Джин Соул

Крылья Золотой птицы. Гоцюй

© Соул Д., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

⁂

Я звал тебя по имени.

На все четыре стороны

Без роду и без племени

Летели крики-вороны.

Я звал тебя по имени,

Срывая сердце возгласом

Летели крики-всполохи,

Дождём скрывая скорбь мою,

Я звал тебя по имени,

И отзывалось шёпотом:

«Зови меня,

Люби меня,

Пока я не вернусь к тебе».

1. Кем пугают непослушных детей

Поняв, что расшалившихся детей не унять, учитель взял деревянный брусок и постучал по столу. Некогда на бруске был написан чэнъюй, но теперь от него остались лишь две или три неразборчивые лигатуры, остальное стёрлось – так часто им пользовались во время занятий.

Ученики сейчас же расселись по своим местам и притихли. Они все были похожи друг на друга – маленькие, востроносые, желтоглазые, – настоящий цыплячий выводок.

– Что ждёт непослушных детей? – прикрикнул учитель.

– Острый клюв, – нестройным хором отозвался класс.

– Что ждёт послушных детей?

– Пуховый бок.

Учитель одобрительно кивнул.

Некоторое время в классе слышалось лишь шуршание кистей по бумаге: ученики переписывали с доски новые слова. Учитель прошёлся между рядами, поглядел на результаты их стараний и резюмировал:

– Как курица лапой.

Ученики горделиво приосанились, услышав это. В птичьей школе горы Певчих Птиц это считалось похвалой.

– Учитель, учитель, – заканючил пухлый мальчишка с заднего ряда, – расскажите историю!

Учитель уже вернулся на своё место и теперь поглаживал бороду, обдумывая просьбу ученика.

– Если разучите чэнъюи о Трёхногом, – сказал он.

После этих слов в классе воцарилась тишина, которой позавидовало бы даже кладбище.

– О Трё-ёхногом? – пролепетал пухлый мальчишка, бледнея.

Учитель довольно хмыкнул и велел:

– Начинай ты, остальные продолжат.

– Че-ернее ночи е-его крылья, – кое-как выговорил пухлый мальчишка, и его лицо стало совершенно серым.

Ученики, кто посмелее – громко, кто трусливее – заикаясь, строка за строкой зачитывали чэнъюи о Трёхногом из «Поучения цыплятам».

– Когти его – острые иглы.

– Лапы его упираются в Небо.

– Клюв его нацелен на Землю.

– Подумал о нём – схоронись.

– Увидел его – не спастись.

Учитель одобрительно кивал. Они хорошо выучили урок.

– Историю! Историю! – стали просить ученики, видя, что настроение учителя переменилось.

Учитель благодушно спросил:

– О ком рассказать?

Он знал много историй о птицах горы Певчих Птиц, и к концу каждого занятия непременно рассказывал одну или две. Ученикам полагалось их знать, ведь это была история народа Юйминь, к которому принадлежали и они.

Пухлый мальчишка хотел попросить учителя рассказать о воробье и богомоле, но его опередила веснушчатая девочка:

– А почему у цзинь-у[1] три лапы?

Вновь провисло тягостное молчание.

– Пеструшка, ты что, спятила – такое спрашивать? – захныкал пухлый мальчишка. – Теперь Трёхногий прилетит и заклюёт нас насмерть!

Та, кого назвали Пеструшкой, нисколько не испугалась:

– Как будто существуют птицы с тремя лапами! У всех птиц по две. Или одна, если птица хромая. А три – это две лапы и костыль!

Кто-то из учеников нерешительно шепнул:

– А я слышал, что третья нога бывает только у мужчин…

Учитель поспешно прервал его, громко стукнув деревянным бруском по столу:

– Ты ещё маленький о таком знать! Где и от кого ты это слышал?

– Нигде, – сейчас же пошёл на попятную ученик.

– А где живут цзинь-у? – не унималась веснушчатая ученица. – Правда, что у них чёрное оперение? Правда, что они едят трупы?

Класс страшно разволновался, учитель долго стучал бруском по столу, потом осторожно, но с долей подобострастия сказал:

– Цзинь Цинь, младшим ученикам не полагается такое знать.

– О чём это им не полагается знать? – раздался у дверей зычный голос.

– Глава Цзинь, – сейчас же поклонился учитель, ибо в класс заглянул высокий мужчина с тронутыми сединой висками и жёлтыми фазаньими глазами, точно такими же, как и у веснушчатой ученицы, – ваша дочь спросила о цзинь-у.

– Ну, так и расскажи, пусть знают, что за бесчестные птицы живут на горе Яшань, – велел глава Цзинь. – Тьфу-тьфу, чтобы никогда не встретить!

Учитель откашлялся и сказал:

– Цзинь-у чёрные оперением, глаза у них кроваво-красные, они убивают и съедают певчих птиц, если те попадутся им на глаза.

– А ещё они воры и крадут у нас чжилань[2], – добавил глава Цзинь с ноткой гнева в голосе.

– А третья лапа? – нерешительно спросил кто-то из учеников.

– Хе, – оживился глава Цзинь, – а третья лапа между ног растёт и…

– Глава Цзинь! – возмутился учитель. – Как можно говорить такое детям!

Глава Цзинь нисколько не смутился.

– Вот, я же прав был… – послышался шёпот кого-то из учеников.

– Встретить цзинь-у – значит встретить свою смерть, – повысил голос учитель, – запомните это хорошенько. Чему я вас учил?

– «Подумал о нём – схоронись, увидел его – не спастись», – нестройно зачитали ученики.

– Нельзя даже думать о цзинь-у, – продолжал сгущать краски учитель.

– Это как о белой обезьяне нельзя думать, – со знанием дела сказала веснушчатая ученица. – А кто-нибудь из вас видел здесь белую обезьяну? Как мысли могут кого-то призвать, если не говорить об этом вслух?

– Цзинь Цинь, не смущай цыплят! – рассердился учитель.

– Будет, будет, – миролюбиво сказал глава Цзинь и незаметно подмигнул дочери.

Учитель вздохнул и распустил класс.

– Так у Трёхногого на самом деле три ноги? – спросила Цзинь Цинь у отца, когда он за руку повёл её из школы домой. – Или он просто с костылём ходит?

– А-Цинь, – строго сказал глава Цзинь, – не говори больше об этом. Накличешь беду.

Цзинь Цинь умолкла.

Но разве можно перестать думать о белой обезьяне, если уж её упомянули?

2. Ритуальные деньги из золочёной бумаги

Серебряные ножнички в изящных белоснежных пальцах с хрустом взрезали сложенную вчетверо золочёную бумагу. Свет из окна наискось падал в комнату, рассыпался бликами по столу, заваленному уже готовыми узорными кружками и обрезками бумаги. Тёмные волосы женщины, сдерживаемые лишь одной яшмовой шпилькой, струились по плечам, сливаясь с чёрным облачением. У женщины был нездоровый вид, два лепестка губ казались кровавыми на совершенно белом лице.

Дверь в комнату неслышно приоткрылась, в щели появился жёлтый любопытный глаз. Пламя в масляной настольной лампе заколыхалось от сквозняка. Женщина обернулась к двери и позвала:

– А-Цинь?

Жёлтый любопытный глаз сейчас же скрылся за дверью, послышалась какая-то возня, и через прежнюю щель в комнату просочилась девочка с веснушчатым лицом. Любопытство из её глаз никуда не делось, но она явно подражала кому-то из старших, мелкими лотосовыми шажками семеня от двери к столу. Хватило её, правда, ненадолго, и она бросилась к раскрывшей объятья женщине с радостным возгласом:

– Матушка!

Женщина пригладила её волосы и сказала с укором:

– А-Цинь, почему ты такая растрёпанная? Негоже девушке выглядеть так неряшливо.

«Девушке» было десять лет отроду, и её мало заботила собственная внешность. Её жёлтые глаза феникса жадно исследовали комнату, в которой она не так часто бывала: входить к матери ей позволялось лишь в дни убывающей луны и то ненадолго. У госпожи Цзинь, как говорили, было слабое здоровье, тревожить её лишний раз запрещалось, она жила затворницей.

– Что ты делаешь, матушка? – спросила А-Цинь, двумя пальцами беря со стола золочёный узорный кружок и разглядывая его.

– Вырезаю ритуальные деньги, – ответила госпожа Цзинь, приглаживая дочери волосы. Упрямые пряди на макушке вихрились и не желали лежать ровно. Чтобы с ними справиться, пришлось туго стянуть их лентой.

– Ритуальные деньги? Как много… – А-Цинь запустила руки в бумагу, поворошила узорные кружки. – А для чего они?

– Когда я умру, – ответила госпожа Цзинь, – ты сожжёшь их для меня. Мне уже недолго осталось.

А-Цинь примолкла, размышляя о словах матери. Смерть была нечастым гостем на горе Певчих Птиц. В птичьей школе им об этом не рассказывали. Похороны А-Цинь видела лишь однажды, ей тогда было неполных шесть лет. Покойник, выставленный на солнце, рассыпался в золотую пыль, и его развеяло ветром. Брошенные в жертвенник ритуальные деньги чадили, от дыма слезились глаза. Вот, пожалуй, и всё, что она помнила.

– И что будет тогда? – спросила А-Цинь, шмыгнув носом.

– Тогда я стану свободной, – с загадочной улыбкой отозвалась госпожа Цзинь, набивая бумажными деньгами рукава дочери, и сменила тему: – Чему вас сегодня учили в птичьей школе?

– А! – сейчас же оживилась А-Цинь. – Мы разучивали «Поучение цыплятам», а потом учитель на меня рассердился.

– Почему?

– Потому что я спросила о Трёхногом.

– Вот как, – только и сказала госпожа Цзинь. Ни страха, ни осуждения поступка дочери в её голосе не было. Это девочку приободрило.

– Он на самом деле такой страшный? – прошептала А-Цинь.

– Это было так давно, никто не знает, и именно поэтому он так страшен, – сказала госпожа Цзинь. – Он настолько страшен, насколько позволяют твои мысли.

А-Цзинь задумалась, а потом объявила:

– Тогда он нисколько не страшный. Как можно бояться собственной выдумки?

Это была очень глубокая мысль для десятилетнего ребёнка.

– Не думаю, что тебе стоит говорить об этом кому-то ещё, – качнула головой госпожа Цзинь. – Тебя накажут.

А-Цинь с пренебрежительным видом надула и сдула щёки. Учитель наказывать её побаивался, всё-таки единственная дочь главы клана Певчих птиц. Смелости его хватало лишь на то, чтобы поставить её в угол до конца урока за непослушание, тогда как остальным цыплятам за то же самое прилетало деревянной линейкой по пальцам или по гузке.

– А ещё учитель сказал, что если думать о цзинь-у, то он явится и съест тебя, – добавила А-Цинь. – Но откуда цзинь-у знать, что о нём думают? Вот я всю дорогу думала – и не явился ведь. Цыплят просто пугают им, чтобы не шалили, так?

– Хм… – едва заметно улыбнулась госпожа Цзинь, размышляя, что на это ответить. – Ты знаешь, кого называют цзинь-у?

– Воров, которые крадут у нас чжилань? – сейчас же ответила А-Цинь.

– Кто тебе сказал? – удивилась госпожа Цзинь.

– Отец. Он сказал, что они бесчестные птицы и воры, – принялась пересказывать А-Цинь услышанное на уроке. – И что они цыплят живьём глотают.

– Не следует слепо верить всему, что говорят в птичьей школе, – строго сказала госпожа Цзинь. – Цзинь-у – хищные птицы, цзинь-я – певчие птицы, они живут на разных горах и никогда не слетаются. Цзинь-у ловят обычных птиц, а не цзинь-я. Все мы принадлежим к племени Юйминь.

Такого на уроках в птичьей школе точно не услышишь. А-Цинь широко раскрытыми глазами глядела на мать и старалась не пропустить ни слова.

– Матушка так много знает, – выдохнула А-Цинь восхищённо. – Расскажи ещё!

– Если ты пообещаешь, что никому об этом не скажешь, – поставила условие госпожа Цзинь.

– Даже отцу?

– Особенно отцу.

– Типун на язык получу, если сболтну, – пообещала А-Цинь, размышляя, что могла означать эта оговорка «особенно отцу».

3. Народ Юйминь

Госпожа Цзинь усадила дочь рядом с собой и начала:

– Все птицы, какие только есть на свете, происходят от общих предков – Цзинь-У и Цзинь-Я. Когда птицы-божества поссорились, их изгнали в мир смертных. Все цзинь-у, хищные птицы, – потомки золотого ворона Цзинь-У. Все цзинь-я, певчие птицы, – потомки золотой вороны Цзинь-Я.

– Ворона – и певчие птицы? – с сомнением спросила А-Цинь. Она слышала, как каркают вороны. Пением это можно было назвать с большой натяжкой.

– Так говорят. Вражда певчих и хищных птиц – это наследие вражды предков. Цзинь-У после ссоры вычернил себе перья, чтобы не походить на Цзинь-Я, а у него было золотое оперение, недаром его называли солнечным вороном. Цзинь-Я тоже вычернила себе перья, но так неумело, что краска сошла местами, поэтому у ворон, как ты знаешь, серые перья.

– А из-за чего произошла ссора? – подумав, спросила А-Цинь.

– Цзинь-Я завидовала золотому оперению Цзинь-У.

– Так ведь у них обоих было золотое оперение? – не поняла А-Цинь.

– Цзинь-Я казалось, что у Цзинь-У перья красивее.

– Глупость какая…

Госпожа Цзинь кивнула:

– Зависть толкает птиц на страшные вещи. Чувство зависти птицы унаследовали от Цзинь-Я.

Она погладила дочь по голове и добавила:

– Всё это было так давно, но народ Юйминь до сих пор враждует.

А-Цинь молчала некоторое время, обдумывая услышанное, потом спросила:

– Но если Цзинь-Я и Цзинь-У враждовали, зачем было селиться на соседних горах?

– Кто знает, – покачала головой госпожа Цзинь. – Это всего лишь легенды. Но иногда они воплощаются в жизнь.

– Как это?

– В птицах пробуждается древняя кровь.

Госпожа Цзинь повела плечами, выпуская крылья. Она никогда не делала этого в присутствии дочери, потому А-Цинь уставилась на них широко раскрытыми глазами. У госпожи Цзинь были большие чёрные крылья. Чёрные как уголь.

– Но… – неуверенно начала А-Цинь. Она знала, что её мать из рода жаворонков. Но эти крылья нисколько не походили на жаворонковые.

– Я родилась чёрной вороной, – сказала госпожа Цзинь.

– Но ведь чёрные вороны… хищные птицы? – пролепетала А-Цинь. – Как могла хищная птица родиться у пары певчих?

– Древняя кровь пробудилась. Никто не знает, почему так происходит.

А-Цинь, оправившись от первого потрясения, заметила, что крылья матери лежат как-то неестественно.

– Матушка, – спросила она, – что с твоими крыльями? Ты как будто не можешь их расправить.

Госпожа Цзинь бледно улыбнулась:

– Твой отец сломал мне крылья, чтобы я не смогла улететь.

– Что?!

– Видишь ли, – продолжала госпожа Цзинь, – в этом мире женщины ничего не решают. Меня отдали твоему отцу, но я не хотела становиться его женой, потому пыталась сбежать. Я любила другого, но кто позволил бы мне выбирать? Клан фазанов правит горой Певчих Птиц, их власть абсолютна. Если глава клана захотел какую-то женщину, кто осмелится ему возразить?

Для А-Цинь это оказалось слишком большим потрясением. Она расплакалась.

– Ну что ты, что ты? – ласково утешала её мать.

– Но ведь это несправедливо, – выговорила А-Цинь, глотая слёзы. – Ты несчастна, матушка?

– Хм… У меня есть ты, как я могу быть несчастна? – Госпожа Цзинь вытерла ей слёзы. – Когда я уйду, сожги для меня ритуальные деньги. Говорят, их дым может призвать душу умершего обратно в мир живых. Тогда я незримо останусь с тобой…

– Но почему… почему отец выбрал именно тебя? Разве не было других птиц? Тех, у кого было свободное сердце? – размазывая слёзы по лицу, спрашивала А-Цинь. – Зачем было делать тебя несчастной?

– Потому что я родилась чёрной вороной.

– Я не понимаю, матушка…

– Легенды гласят, что от союза цзинь-у и цзинь-я родится птица с золотым оперением, птица с древней кровью. Тогда бы клан фазанов только упрочил свою власть.

А-Цинь непонимающе покачала головой, и тогда госпожа Цзинь сказала:

– У тебя веснушки. Их называют поцелуем Солнца. А значит, ты могла родиться золотой птицей. На церемонии Отверзания крыл… Впрочем, об этом тебе ещё рано знать, ты ещё цыплёнок.

Слишком много для одного маленького цыплёнка.

4. Странная смерть

– Госпожа Цзинь умерла!

Лекарь пребывал в растерянности и даже не пытался этого скрыть. Судя по состоянию тела, случилось это ещё накануне вечером, в двенадцатую стражу[3], но тело её не распалось в золотистую пыль при первых лучах солнца, а лежало нетронутым на постели. Женщина казалась спящей, несмотря на мертвенную бледность и налившиеся кровью губы – она и при жизни так выглядела. Лекарь несколько раз проверил пульс, поднёс к губам зеркальце – вне всяких сомнений, покойница, а не спящая.

– Но все певчие птицы умирают на рассвете, – растерянно сказал старейшина Цунь, которого призвали в комнату покойницы прежде остальных, поскольку смерть была странная и необъяснимая, как ни крути. – К тому же окно открыто, тело давно должно было стать пылью. Её отравили?

– Нет признаков отравления, – покачал головой лекарь, – и я не слышал, чтобы какое-нибудь снадобье способно было… на такое.

– Этого просто не может быть! – беспомощно воскликнул старейшина Цунь.

Но это было. Труп лежал на кровати, освещённый солнцем, и, казалось, улыбался мёртвыми губами, будто радовался, что подбросил напоследок неразрешимую загадку. В пыль он обращаться, как и полагалось всем порядочным покойникам, не спешил.

– Что происходит? – спросил глава Цзинь, входя. – Госпоже Цзинь опять нездоровится?

Лекарь и старейшина переглянулись, и лекарь неохотно ответил:

– Госпожа Цзинь умерла.

– Это какая-то шутка? – грозно сверкнул глазами глава Цзинь. – Разве она не спит?

– Глава Цзинь, – сказал старейшина Цунь, понизив голос, – вне всяких сомнений, она мертва, но мы не знаем, почему её тело… всё ещё здесь.

– Я не могу этого объяснить, – тем же тоном прибавил лекарь, – но она мертва.

Глава Цзинь отмёл их в сторону, довольно грубо схватил покойницу за руку, чтобы проверить пульс, но пальцы ощутили холод, и он отдёрнул руку. Лицо его стало ошеломлённым на мгновение, но тут же побагровело гневом.

– Она и после смерти будет доставлять мне проблемы?! – прорычал он.

Лекарь и старейшина притворились, что их здесь нет.

Отношения у четы Цзинь не сложились с самого начала или даже раньше, все на горе Певчих Птиц это знали: невеста попыталась сбежать ещё до свадьбы, но глава Цзинь схватил её и сломал крылья, чтобы она не смогла улететь, а затем велел запереть её и ходил к ней, пока она не забеременела. Когда она родила ему дочь – наследницу! – глава Цзинь отнял у неё ребёнка и отдал кормилице, а про жену забыл и никогда более не входил к ней, и она жила птицей в клетке. А вот теперь умерла.

– Быть может, в том виновата древняя кровь, – осторожно сказал старейшина Цунь. – Мы не знаем, как умирали древние птицы.

– Это она назло мне сделала!

Лекарь и старейшина вновь переглянулись и сочувственно покивали друг другу. Переубедить главу Цзинь они бы не смогли, потому не стали даже пытаться.

– Матушка? – раздался в дверях дрожащий голос.

– Кто её впустил? – всполошился лекарь, но А-Цинь уже вбежала в покои матери и ринулась к кровати.

А-Цинь как-то сразу поняла, что мать мертва. Прежде чем они опомнились, она вытащила из рукава припрятанные ритуальные деньги и бросила их в жаровню. Золочёная бумага вспыхнула и превратилась в пепел за два вздоха.

– Что ты делаешь! – в гневе схватил дочь за руку глава Цзинь.

– Сжигаю ритуальные деньги, как просила матушка… Мне больно, отец! – захныкала А-Цинь.

– Это не ритуальные деньги! – Глава Цзинь обшарил её одежду и забрал то, что девочка ещё не успела сжечь. – Из золочёной бумаги вырезают лишь магические талисманы. Где ты их взяла?

– Матушка… матушка их вырезала и отдала мне… – продолжала хлюпать носом А-Цинь. – Сказала их сжечь, когда она умрёт.

– Эта женщина!!! – прорычал глава Цзинь.

Лекарь и старейшина вдруг охнули. Глава Цзинь обернулся к ним и вытаращил вместе с ними глаза на покойницу. Труп овеяло дымком, и он рассыпался пылью, как и полагалось у порядочных покойников. Вот только пыль была серой, как пепел, а не золотистой, и не осталась лежать на кровати смирной кучкой, дожидаясь, пока её соберут в погребальную урну и развеют на солнце, а взвилась в воздух, сложившись на мгновение в неясный женский силуэт и тотчас же рассеявшись в ничто.

– Матушка! – А-Цинь всплеснула руками, пытаясь ухватить ускользающий призрак, но в её руках осталось лишь два маленьких пёрышка-пушинки. Девочка незаметно их припрятала, пока не отобрали.

Но взрослым было не до неё сейчас.

– Так что нам объявить птицам? – спросил старейшина Цунь, когда молчание затянулось. – И как быть с похоронами?

– Объяви, что госпожа Цзинь скончалась, и похороны уже были проведены втайне, – отрывисто сказал глава Цзинь. – Она жила и умерла затворницей, как того и пожелала.

– Слушаюсь, – кисло сказал старейшина Цунь.

– Но… – начал было лекарь, у которого осталось ещё много вопросов.

– Это смерть древней крови, – отрезал глава Цзинь. – Так и должно быть. Разве не так написано в текстах наследия Цзинь-Я, старейшина Цунь?

В древних текстах ничего подобного написано не было, и старейшина Цунь прекрасно об этом знал, но кто бы осмелился возразить главе Цзиню? Поэтому старик покорно подтвердил:

– Да, глава Цзинь, именно так и написано. Я запамятовал.

Глава Цзинь усмехнулся неприятной усмешкой и повернулся к дочери:

– А ты… Забудь обо всём, что видела и слышала, и не смей никому рассказывать!

– О чём рассказывать? – невинно осведомилась А-Цинь после некоторого молчания.

– Как… о том, что здесь произошло.

– А что здесь произошло? – тем же тоном продолжала А-Цинь. – Я уже забыла.

Глава Цзинь поглядел на неё вприщур, но девочка выдержала взгляд, и он так и не понял, говорила она правду или только притворялась. Впрочем, всем было известно, что у цыплят память короткая – они забывали буквально всё и сразу, потому занятия в птичьей школе каждый день повторялись одни и те же.

– И у тебя ведь больше не осталось талисманов? – уточнил глава Цзинь.

– Каких талисманов? – удивлённо переспросила А-Цинь.

– Ладно, ступай, – велел глава Цзинь с облегчением, – тебе пора в птичью школу.

А-Цинь кивнула и ушла.

Оставшиеся талисманы, всего-то несколько штук, она сожжёт втайне, когда придёт время ложиться спать – будет поджигать каждый над масляной лампой, дуть на обожжённые пальцы и неслышно плакать об утрате.

5. Свадьба во время траура

Старейшина Цунь едва сдерживал гнев. Шепотки и пересуды полагалось пресекать, но он первым бы присоединился к шептунам и шептуньям, не будь старейшиной горы Певчих Птиц.

Согласно традициям певчих птиц, траур полагалось соблюдать шесть лет, но не прошло и трёх лет со дня смерти госпожи Цзинь, а глава Цзинь объявил о своей свадьбе, да и траур он толком не соблюдал.

– Презрел традиции… – шептались птицы, но возразить главе Цзиню никто не осмелился.

Невесту он себе выбрал из клана диких кур, некую барышню Цзи. Поговаривали, что глава Цзинь захаживал к ней ещё до смерти госпожи Цзинь.

Птицы Цзи были самым многочисленным кланом, но остальные относились к ним с пренебрежением: неблагородные птицы! Впрочем, предприимчивая семья Цзи занималась торговлей и нажила немалые богатства. Как злословили шептуны и шептуньи, торговали они всем, чем только можно, в том числе и собственными цыплятами. Если захотелось купить себе раба или наложницу, то обращаться следовало именно в клан Цзи.

Сам старейшина Цунь принадлежал к клану цапель, древнейшему роду на горе Певчих Птиц, и ему казалось зазорным кланяться какой-то блудливой курице, когда она получит официальный статус. Курица высоко взлетела, да всё равно курицей осталась! Клан Цзинь правил горой Певчих Птиц и вёл свой род от легендарной Цзинь-Я. Как можно было взять в благородную семью всего лишь курицу?!

Старейшина Цунь повздыхал-повздыхал, но пришлось покориться и объявить о скорой свадьбе. Ему же поручили сообщить об этом А-Цинь, которая строго соблюдала траур по матери, и привести её знакомиться с будущей мачехой.

– Барышня Цзинь, – позвал он, – глава Цзинь велел вам прийти познакомиться с вашей новой матерью.

А-Цинь возмущённо сверкнула на него глазами, старейшина Цунь ответил ей сочувственным взглядом. Наследнице Цзинь скоро должно было исполниться тринадцать, но веснушек на её лице, казалось, только прибавилось. Это считалось некрасивым, но А-Цинь пока мало заботилась о собственной внешности.

– Траур ещё не закончился! Как мог отец объявить о свадьбе?

Старейшина Цунь вздохнул:

– Слово главы Цзиня – закон на горе Певчих Птиц. Барышня Цзинь, вы должны снять креп и пойти знакомиться с вашей новой матерью.

А-Цинь снимать траур отказалась наотрез и предстала перед отцом и барышней Цзи в белой одежде и креповой головной повязке. Глава Цзинь побагровел от гнева, он не привык, чтобы его приказы игнорировали.

– Я же велел снять траур, – прикрикнул он на дочь.

– Шесть лет ещё не прошло, – твёрдо сказала девочка. – Я буду оплакивать матушку ещё три года.

И она с вызовом посмотрела на свою будущую мачеху. Но барышня Цзи неожиданно улыбнулась и встала на её сторону. Она сказала, что А-Цинь может продолжать соблюдать траур, и даже разрешила ей не присутствовать на свадьбе, если та сочтёт это неуместным.

– И матушкой ты меня тоже можешь не называть, – добавила барышня Цзи. – Называй меня сестрицей Цзи.

А-Цинь поглядела на неё и сказала:

– Тётушка Цзи, спасибо за дозволение.

Улыбка барышни Цзи застыла на мгновение, но она тут же скрыла недовольство и засмеялась:

– А-Цзи такой непосредственный цыплёнок! Я пришлю тебе белила для веснушек. Ты совсем не следишь за своим лицом. Пятна на скулах – это так некрасиво!

А-Цинь с лёгким недоумением ответила:

– Это поцелуй Солнца. Матушка говорила…

– Ты девушка, – прервала её барышня Цзи. – Ты должна беречь лицо. Если не будешь отбеливать кожу, так и останешься дурнушкой. Это отразится на твоей цене.

– На чём? – не поняла А-Цинь.

– Положение женщины в обществе определяется её лицом, – назидательно сказала барышня Цзи. – Ты наследница клана и должна соответствовать… Я пришлю тебе белила.

– Ты такая заботливая, – похвалил её глава Цзинь.

Барышня Цзи затрепетала ресницами и сказала, что это её долг как мачехи, нет, новой матери, заботиться о дочери супруга как о собственном цыплёнке и воспитать девочку достойной своего положения.

– Будешь называть её матушкой, – велел глава Цзинь дочери, довольный словами барышни Цзи. – Видишь, как она о тебе заботится?

– Да, отец, – неохотно сказала А-Цинь.

Через неделю сыграли свадьбу, и барышня Цзи стала госпожой Цзи. Называться новой госпожой Цзинь она отказалась, боясь, что птицы будут злословить и сравнивать её с покойницей. С падчерицей она была добра, никогда не забывала напоминать ей о том, что положение наследницы ко многому обязывает и присылать белила и румяна.

А-Цинь не собиралась избавляться от веснушек – ведь они так нравились её родной матери, – но смирилась с мыслью, что ей внушали: она дурнушка, потому должна прилагать втрое больше усилий, чтобы соответствовать положению и стать достойной наследницей.

6. Мачеха

В мире мужчин женщинам отводилась незавидная роль. Барышня Цзи очень хорошо это понимала, поскольку принадлежала к боковой ветви клана Цзи, а стало быть, о высоком положении в птичьем обществе не стоило и мечтать. С её лицом – хорошеньким, но не писаной красоты – она могла стать первой женой какого-нибудь незавидного мужчины из клана диких кур или войти наложницей в одну из птичьих семей невысокого ранга. Будь она из главной семьи…

Но барышня Цзи была птицей предприимчивой, не из тех кур, что от себя гребут. Она твёрдо решила удачно выйти замуж – и не за кого-нибудь, а за главу клана фазанов. Женское чутьё подсказывало ей, что им легко управлять, если вынуть в подходящий момент пару уловок из рукава. Он был вдвое старше барышни Цзи и женат, но все знали, что брак этот несчастливый, а у супруги слабое здоровье и долго она не протянет. Как просто утешить вдовца, который и не думает горевать!

Правда у главы Цзиня была ещё и дочь, которую он объявил наследницей, но девочка была некрасива, всё лицо в веснушках, и барышня Цзи полагала, что иметь при себе такую падчерицу даже выгодно: их все будут сравнивать, и в чью пользу будет это сравнение? Глава Цзинь дочь любит, она будет ей хорошей мачехой и тем самым ещё больше завоюет его благосклонность.

Решив так для себя, барышня Цзи отвергла всех женихов, которых ей предлагали в клане Цзи, и прутик за прутиком стала выкладывать будущее гнездо.

Случайные встречи было легко разыграть, если знать расписание дел вечно занятого главы горы Певчих Птиц. Барышня Цзи подкупила нескольких мелких сошек и заполучила вожделенный список. Для уставшего от рутины главы Цзиня хорошенькое личико барышни Цзи было как бальзам на душу, и скоро он сам стал искать с ней встречи. Барышня Цзи умело разыграла недотрогу: курица из побочной семьи не смеет даже думать о благородном фазане! Запретный плод сладок, и глава Цзинь стал добиваться её с ещё большим усердием, обещая золотые горы и место наложницы. Барышня Цзи «неохотно» сдалась.

Смерть госпожи Цзинь застала всех врасплох. Барышня Цзи поверить не могла своей удаче, она не ожидала, что мечты исполнятся так скоро. Правда есть ещё шестилетний траур, который требуется переждать, но что-то подсказывало ей, что глава Цзинь ждать не будет. Так и вышло.

Глава Цзинь продолжал ходить к барышне Цзи, даже когда его поместье затянули белым крепом. Он привык к наслаждениям, которыми одаривала его барышня Цзи, и не готов был отказаться от них. Барышня Цзи умело подводила его к мысли, что траур можно и нужно прервать. Она могла бы напомнить ему, что брак его был несчастливым, а стало быть, и трёх лет траура много, но барышня Цзи была женщиной умной, что бы про неё ни говорили. Вместо этого она сетовала, что его дочь рано осталась без матери, бедная сиротка. Материнскую любовь не заменить отцовской, она-то знает, потому что сама рано осталась без матери. Глава Цзинь был растроган и предложил ей стать для А-Цинь новой матерью. Барышня Цзи поломалась для блезира, но согласие дала.

Объявление о свадьбе главы клана фазанов всполошило всю птичью гору. Мало того, что до окончания траура оставалось три года, так ещё и невеста была из клана диких кур!

– Спятил он, что ли? – зашептались птицы. – Такой мезальянс – феникс и курица!..

В поместье Цзинь барышня Цзи вошла с высоко поднятой головой. Статус первой жены не то же, что статус первой наложницы. Теперь до неё и жаворонку крылом не достать.

Встреча с падчерицей для барышни Цзи прошла не так, как она ожидала. Девочка оказалась смышлёной и острой на язык и любить мачеху желанием не горела. Но барышня Цзи следовала прежнему методу – по прутику, по веточке натаскивается гнездо – и вскоре добилась того, чтобы девочка называла её «матушкой» и во всём её слушалась. Всего-то и нужно было похваливать покойную мать время от времени. Простодушная девочка уверилась, что мачеха желает ей добра, и стала во всём её слушаться. А барышне Цзи того и надо было.

Теперь, когда у неё была поддержка фазаньего клана, кто бы осмелился глядеть на неё свысока?

7. Храм Крыльев

Четырнадцатый день рождения считался у птиц вхождением во взрослую жизнь. Все цыплята ждали его с нетерпением.

Ночь накануне нужно было провести в храме Крыльев – цыплятам входить туда было строжайше запрещено, и тем любопытнее им было, что сокрыто внутри. В храме не было окон, чтобы в них заглянуть, а на дверях был тяжёлый засов, который детские ручонки не могли отодвинуть. Цыплятам только и оставалось, что бродить вокруг и гадать, что за секреты взрослые от них так старательно прячут.

– Ты должна переодеться в это.

А-Цинь с некоторой опаской разглядывала принесённые мачехой одеяния из грубой ткани и соломенный плащ. Они были новёхонькие, но очень небрежно штопаные.

– Ты сама их сшила, матушка? – спросила А-Цинь.

Госпожа Цзи объяснила, что одежду для введения в храм Крыльев цыплятам шьют матери, а поскольку она заменила А-Цинь мать, то и одежду для неё сшила она, вот только шить она не умела. Поглядев на перебинтованные пальцы, которые мачеха исколола иголкой, А-Цинь сдержанно похвалила шитьё. Её больше занимало, почему одежда для самого важного дня в жизни птицы должна выглядеть так убого.

– Спросишь об этом у своего отца, – сказала мачеха. – Он отведёт тебя в храм.

А-Цинь переоделась, и госпожа Цзи вывела её из дома, глава Цзинь уже ждал их. Он поглядел на дочь и одобрительно кивнул. По его словам, цыплят переодевали в самую неприглядную одежду, чтобы злые духи не прицепились к ним в храме и не испортили грядущий день: увидев цыплят-замарашек, они сочтут их недостойными и останутся в храме.

– В храме есть злые духи? – широко раскрыла глаза А-Цинь.

– Незримо присутствуют, – неопределённо ответил глава Цзинь. – Некоторые могут их слышать. Но слушать, что они нашёптывают, нельзя.

– Тогда зачем вообще оставаться на ночь в храме, если там живут злые духи? – воскликнула А-Цинь. Ей стало немного страшно.

– Цыплята без этого не станут взрослыми. Идём.

Засов с дверей храма Крыльев уже был загодя снят, и глава Цзинь завёл дочь внутрь.

В храме царил полумрак. Когда глаза А-Цинь привыкли к нему, она завертела головой с некоторым разочарованием. Кроме алтаря у дальней стены и ряда курильниц со слабо струящимся благовонным дымком здесь, казалось, вообще ничего не было. Но к запаху благовоний примешивался ещё какой-то… очень странный. Крылья носа А-Цинь дёрнулись, захотелось чихнуть, но она сдержалась, решив, что в храме чихать неприлично.

Что-то шуршало по углам, А-Цинь подумала о злых духах и невольно попятилась, но отец взял её за плечи и подтолкнул вперёд. В то же мгновение храм залило светом – вошедшие загодя слуги зажгли одновременно все лампы.

Глаза А-Цинь широко раскрылись, когда она разглядела, что развешано над алтарём, и невольно дёрнулась, но отец схватил её за плечи и велел:

– Не отворачивайся. Смотри.

Она почти с ужасом смотрела на бесчисленные ряды… птичьих крыльев, нанизанных на верёвки. Плоть давно высохла, но перья сохранились, они издавали тот шуршащий звук, что слышала А-Цинь, войдя в храм. Многие из крыльев были чёрными, совсем как у её матери.

– Что это? – сдавленно выговорила А-Цинь.

– Это крылья цзинь-у, – сказал глава Цзинь, силой заставляя дочь подойти ближе к алтарю. – Крылья воров. Чжилань, что мы выращиваем на склонах гор, как приманка для них. Ни один цзинь-у не сможет устоять против искушения и пролететь мимо.

– Но… – выдавила А-Цинь. То, что она услышала, было чудовищно, вот только… среди чёрных крыльев хищных птиц она заметила и другие, они явно принадлежали певчим птицам.

– А это крылья преступников, – сказал глава Цзинь, указывая на них. – Преступникам отрубают крылья. Ты знаешь, что случается с птицами, которым отрубили крылья?

А-Цинь невольно вспомнила сломанные крылья своей матери, но вынуждена была спросить:

– Что?

– В теле заключена телесная душа, в сердце – демоническая, а в крыльях – бессмертная птичья. Лишившись крыльев, птица лишается своей сущности. Она уже никогда не сможет летать. Повтори.

– Лишившись крыльев, птица лишается своей сущности, – едва слышно повторила А-Цинь.

– Ты останешься здесь на всю ночь, – сказал глава Цзинь. – Спать запрещено. Ты должна встать у алтаря на колени и повторять то, что я тебе сказал, пока эти слова не станут с тобой единым целым. Это то, что птицы должны помнить каждую секунду своей жизни. Начинай. – И глава Цзинь ушёл из храма, двери за ним заперли.

– Лишившись крыльев, птица лишается своей сущности, – сдавленно сказала А-Цинь. – Она уже никогда не сможет летать. Лишившись крыльев…

Она механически повторяла то, что сказал ей отец, но мысли её занимало вовсе не то, что «птицы должны помнить каждую секунду своей жизни».

Чёрные крылья казались ей очень красивыми. Вот бы у неё были такие…

Древняя кровь медленно пробуждалась.

8. Голос древней крови

Нанизанные на верёвку крылья колыхало сквозняком, перья, задевая друг о друга, шелестели. Монотонное повторение мантры навевало дремоту, А-Цинь несколько раз сбивалась и начинала заново. Спать запрещено: злые духи могут подкрасться во сне. При мысли об этом она вздрагивала, незаметно щипала себя за руку и продолжала бормотать: «Лишившись крыльев…»

Но, должно быть, она всё-таки задремала, поскольку начала слышать чей-то голос.

– Боишься? – спросил кто-то.

А-Цинь отчего-то это не показалось странным, хотя она знала, что в храме никого, кроме неё, нет. Кроме неё и злых духов.

Свет ламп затрепетал, тени распластались по стенам храма бесформенными пятнами. Крылья в связке, казалось, зашевелились – точно ожили.

– Ты злой дух? – спросила А-Цинь.

– А может, я древняя кровь, что пробудилась внутри тебя?

– Кровь не разговаривает, – снисходительно возразила А-Цинь. – А если бы и разговаривала, то голос я слышала бы в своей голове, а не снаружи.

– Голоса в голове – очень дурной знак, – заметил кто-то.

– Тогда хорошо, что ты не в моей голове, – согласилась А-Цинь.

Кто-то умолк ненадолго, словно задумавшись о словах девочки, потом согласился:

– Действительно.

– А откуда тебе известно о древней крови? – спохватилась А-Цинь. Она вспомнила, что госпожа Цзинь говорила ей в тот день.

– Взрослые птицы знают об этом. Цыплята остаются в храме, чтобы повзрослеть.

А-Цинь сосредоточенно наморщила лоб. Тогда это не злой дух. Вероятно, кто-то из взрослых спрятался в храме, чтобы поучать её. Вот только она не могла припомнить, кому принадлежит этот голос. Она встала с колен и быстро обежала храм, заглядывая в самые тёмные уголки.

– Что ты делаешь? – удивился кто-то.

– Где ты спрятался? – прямо спросила А-Цинь.

– Нигде… и везде, – рассмеялся кто-то. – Какой интересный цыплёнок. Уже не боишься?

– Нельзя бояться того, чего нет, – рассудительно сказала А-Цинь.

– Думаешь, злых духов нет?

– Думаю, злые духи, даже если они есть, не стали бы разговаривать со мной, а сразу же съели бы, – подумав, ответила А-Цинь.

– Действительно, – опять согласился кто-то.

– Ты из старейшин храма?

– Я не птица, если ты об этом. Здесь никого нет, кроме тебя. То, что ты меня слышишь, значит, что в тебе пробуждается древняя кровь.

– У тебя есть имя? – подумав, спросила А-Цинь.

Холод пронизал её тело, когда она услышала в ответ:

– Цзинь-У. Что ты так перепугалась? Я всего лишь отголосок памяти крови.

– Цзинь-У? – едва слышно повторила А-Цинь. – Но почему Цзинь-У говорит с певчей птицей?

– Все птицы произошли от общих предков. Для Цзинь-У всё равно, певчая ты птица или хищная. Если он пожелает говорить с тобой, то он будет говорить с тобой.

– И что Цзинь-У желает мне рассказать? – выгнула бровь А-Цинь. Немного странно было слышать, что он говорит о себе, как о постороннем.

– Если ты способна меня слышать, то, должно быть, линия твоей крови происходит от Цзинь-У и Цзинь-Я.

– Что? – опешила А-Цинь.

– У этой глупой вороны был птенец от Золотого Ворона. Ты, должно быть, его дальний потомок. В тебе есть капля его крови.

– Цзинь-Я и Цзинь-У… – выдавила А-Цинь. – Они… они, что?!

– Эта глупая ворона перепила уксуса, – усмехнулся кто-то. – Видишь ли, иногда любовь перерождается уродливым чудовищем… Но ты ещё птенец, рано тебе об этом знать.

А-Цинь потрясённо уставилась на связку крыльев. Теперь ей казалось, что голос исходит оттуда. Нет, это не старейшины. Они никогда не сказали бы ничего подобного. Они не смеют даже подумать об имени Трёхногого. Крылья качнулись, точно кто-то тронул их рукой.

– Бедные дети, – вздохнул кто-то.

– Зачем… зачем цзинь-у чжилань? – выпалила А-Цинь. – Зачем они приходят воровать его?

– Не знаю, – казалось, удивился кто-то. – Что такого в чжилань?

Чжилань считалась волшебной травой, но А-Цинь не знала, так ли это. В её глазах чжилань выглядела как разновидность дикого лотоса.

– И какие тайные знания ты мне передашь? – помолчав, спросила А-Цинь.

– Тайные знания? – со смехом переспросил кто-то. – Глупый цыплёнок…

– Глупый цыплёнок! Просыпайся!

Кто-то хорошенько встряхнул А-Цинь за плечо. Она разлепила заспанные глаза и увидела над собой гневное лицо отца.

– Тебе же велено было не спать!

«Так это был сон?» – разочарованно подумала А-Цинь.

– Я и сама не заметила, как заснула, – сказала она виновато. – Прости, отец.

– Что тебе снилось? – с нетерпением спросил глава Цзинь.

А-Цинь интуитивно чувствовала, что отцу лучше не знать, как она болтала во сне с самим Цзинь-У, даже если это был просто сон.

– Ничего. Я даже не поняла, что заснула, – ещё более виновато ответила она.

Глава Цзинь разочарованно прищёлкнул языком и велел слугам отвести девочку домой и подготовить её к церемонии Отверзания Крыл.

9. Законы мира птиц

Вода была ледяной. Две служанки старательно поливали А-Цинь, одетую лишь в тонкий халат.

– А вода обязательно должна быть такой холодной? – дрожа всем телом, спросила девочка.

Мачеха, безразлично наблюдавшая за этим, сказала:

– Обязательно. Нужно смыть с себя ночь. Злые духи могли незаметно прицепиться к тебе. Вода очистит тебя перед церемонией.

– Но я не видела никаких злых духов, – возразила А-Цинь, стуча зубами.

Когда вода в бочке закончилась, мачеха отослала служанок, полагая, что с остальным девочка справится сама.

– Возьми полотенце и вытрись, – велела она.

Кусок грубой ткани вряд ли был достоин называться полотенцем, но А-Цинь схватила его и до красноты растёрлась, зубы её продолжали стучать. Утра на горе Певчих Птиц всегда были холодными.

– И ты ничего не видела в храме? – небрежно спросила мачеха.

– Не видела, – мотнула головой А-Цинь.

– И не слышала?

– Только сквозняки.

– Но ты заснула.

Обвиняющим тон мачехи не был, но А-Цинь всё равно нацепила на лицо выражение раскаяния:

– Случайно.

– И тебе ничего не снилось? – спросила госпожа Цзи, поигрывая чётками.

– Ничего.

– Пф, я так и знала, – скривила губы мачеха. – Старики болтают, что избранным цыплятам снятся пророческие сны, но до сих пор ни одному из тех, что ночевали в храме, ничего не приснилось.

«Или все помалкивают», – подумала А-Цинь, вспомнив нанизанные на верёвку крылья.

– И тебе тоже, матушка? – вслух спросила она.

Губы госпожи Цзи опять покривились.

– Это было так давно, что я уже и позабыла, – сказала она, но тем не менее уточнила: – Я бодрствовала всю ночь, а эти отвратительные крылья шуршали над головой.

– Так они уже давно там висят? – не удержалась от вопроса А-Цинь. – Кто их там развешал?

– Хм… Очень давно, – сказала мачеха. – Казалось, они всегда там были.

– А зачем воры крадут чжилань?

– Кто тебе сказал? – сощурилась мачеха.

– Отец. Что у них чжилань не растёт, раз они пытаются выкрасть нашу?

Ответа на этот вопрос госпожа Цзи не знала, да и никогда над этим не задумывалась. Но ответить что-то нужно было.

– Они делают это нам назло, – сказала она, придав голосу важности. – Две горы враждуют с незапамятных времён. А почему ты спрашиваешь об этом?

– Любопытно.

– Любопытная пташка попадётся в силки, – строго сказала мачеха. – Не спрашивай больше. Отцу твоему эти разговоры не понравятся.

– Откуда он узнает? – удивилась А-Цинь.

Разумеется, мачеха собиралась рассказать главе Цзиню об этом разговоре. Именно он и велел ей расспрашивать: быть может, матушке девочка расскажет больше? Но ничего полезного она не услышала, а значит, и рассказывать не о чем.

– Я ему не расскажу, а ты, матушка? – спросила А-Цинь, пристально глядя на мачеху.

Та улыбнулась:

– Конечно же, нет. Это просто женские разговоры, мужчинам знать о них незачем… Но довольно, переодевайся.

Для девочки было приготовлено всего лишь одинарное одеяние из простой ткани и плащ с капюшоном. А-Цинь с сомнением спросила:

– Только это? Не тройное?

«Избалованная девчонка», – подумала госпожа Цзи, но вслух сказала:

– Один слой ткани легче прорвать.

Глаза А-Цинь округлились, и она не сразу смогла выдавить:

– На этой церемонии… мне отрубят крылья?!

– Какие глупости! – опешила мачеха. – С чего ты взяла?

– Но ведь… отверзание крыл… оно так жутко называется… – пролепетала девочка, обхватив плечи руками.

Госпожа Цзи рассмеялась, не скрывая удовольствия:

– Глупый цыплёнок! Ты просто покажешь свои крылья всей горе. Это будет единственный раз, когда ты это сделаешь перед всеми. Потом показывать крылья ты сможешь только своему мужу.

– Какому мужу? – опешила А-Цинь.

– Которого будущей весной выберет для тебя отец. Что за взгляд?

– Почему я не могу показывать крылья кому-то ещё?

– Потому что в этом мире женщинам не позволено летать, – сказала госпожа Цзи. – Крылья женщины – сокровище мужчины, который ей обладает.

– Но… сами-то они и летают, и хвастаются крыльями друг перед другом…

– Так полагается.

– Но это несправедливо! – воскликнула А-Цинь. – Что же, я и сама на свои крылья глядеть не должна?

– Когда ты одна, гляди сколько хочешь. Только удостоверься, чтобы никто не выследил и не донёс мужу. Крылья показывать ты должна, только когда твой муж тебе прикажет. Если женщина покажет крылья чужому мужчине, она опозорит себя. Это законы птиц. Тебя обучат им перед свадьбой.

– И кого выберет мне отец? – со страхом спросила А-Цинь.

Госпожа Цзи доверительно сказала:

– Не волнуйся, плохого мужа он тебе не выберет. Я об этом позабочусь.

– Но… я сама хочу выбрать себе мужа!

Мачеха засмеялась:

– Глупый цыплёнок, в этом мире женщины не выбирают себе мужей.

А-Цинь прикусила губу. Чем больше она узнавала о мире птиц, тем меньше он ей нравился.

10. Отверзание Крыл

– Пора, – сказала госпожа Цзи.

Пришли двое старых слуг, чтобы отвести А-Цинь на церемонию. Сморщенными сухими руками они крепко держали девочку под локти, точно стерегли, чтобы цыплёнок не сбежал по дороге. Госпожа Цзи шла следом, спрятав руки в рукавах. Обычно цыплят на церемонию Отверзания Крыл сопровождали матери и утешали их, если те пугались по дороге. А пугаться было чего.

Вдоль дороги, по которой вели цыплёнка на церемонию, стояли старейшины горы в стилизованных масках птиц и неразборчиво бормотали какие-то мантры. Казалось, вот-вот оцарапают длинными острыми клювами, когда девочка будет проходить между ними. Будь А-Цинь повыше, так бы и произошло, но для цыплёнка её роста пройти этот птичий строй было легко. Но сердце её всё равно замирало, когда она шла, а мачеха ничего не сказала для ободрения.

Праздничная площадь, куда отвели девочку, была украшена флагами и заполнена птицами – не протолкнуться! Кажется, все жители горы собрались здесь. А-Цинь было не до того, чтобы их разглядывать, но некоторые лица она точно видела впервые. В центре площади была воздвигнута округлая сцена, похожая на ступенчатое яйцо. Там А-Цинь ждал отец. То есть она предположила, что это её отец. Лицо его тоже закрывала птичья маска, но цыплята всегда узнают своих родителей, так уж они устроены.

Её заставили взойти на сцену-яйцо и передали отцу. Глава Цзинь крепко сжал её плечо и громко сказал:

– Сегодня день Отверзания Крыл у Цзинь Цинь, наследницы фазаньего клана горы Певчих Птиц.

А-Цинь невольно поёжилась. Не так уж часто её называли полным именем.

– Поглядим, что у неё за крылья, – сказала госпожа Цзи себе под нос, но всё же недостаточно тихо, чтобы её не услышали стоявшие рядом. – Уж не жаворонка ли?

Те, кто расслышал, сразу же начали шептаться. Они знали о ситуации с покойной супругой главы Цзиня. И если бы у цыплёнка оказались жаворонковые крылья, какой бы это был скандал! Госпожа Цзи внутренне усмехнулась. Столь благоприятное развитие событий лишь упрочило бы её положение: нахлобученная на голову зелёная шапка радости главе Цзиню не доставит, тем более в присутствии всех птиц.

– Ты должна выпустить крылья, – сказал глава Цзинь.

– Как? – спросила А-Цинь. В школе цыплят этому не учили.

– Разве твоя мать не рассказала тебе, как это делается? – нахмурился глава Цзинь.

– Ох, я забыла, так разволновалась, – всплеснула руками мачеха. – Это первый цыплёнок, которого я сопровождаю на церемонию.

Птицы опять зашептались. Она же не специально «забыла» об этом, чтобы выставить падчерицу в неприглядном свете? Даже самый умный цыплёнок вряд ли сможет выпустить крылья с первого раза. Уж не хотела ли она сорвать церемонию? Но глава Цзинь даже мысли не допускал, что это может быть саботажем со стороны госпожи Цзи.

– Забыла и забыла, – сказал он, велев птицам примолкнуть. – А-Цинь умный цыплёнок, сама справится.

А-Цинь скривила лицо. Даже умному цыплёнку нужны подсказки, но глава Цзинь, похоже, не собирался их давать. Птицы опять зашептались. Уж не собирается ли глава Цзинь сам саботировать церемонию? Или он и госпожа Цзи сговорились сделать это вместе? Так любимый этот цыплёнок или нелюбимый?

Чтобы выпустить крылья, вероятно, нужно было высвободить духовную энергию и обладать живым воображением при этом, чтобы представить себе, как появляются спрятанные крылья. А-Цинь фантазией обижена не была, но понятия не имела, как воплотить мысли в реальность. Она напрягла память, вспоминая, как матушка показала ей свои чёрные крылья. Как она это сделала? Просто повела плечами – и крылья появились.

А-Цинь нерешительно передёрнула плечами – раз, другой. Между лопатками зачесалось, когда она это делала, но девочка не решилась попросить отца почесать ей спину – не на глазах у стольких птиц! Зуд был неприятен, у неё даже заслезились глаза.

– Бедный цыплёнок сейчас расплачется, – прошептал кто-то в толпе.

Расплачется? Ещё чего! Со дня смерти матери А-Цинь никогда не показывала слёз другим птицам. Она довольно свирепо сверкнула фазаньими глазами в ту сторону, откуда доносились шепотки, и те сразу умолкли.

В голове мелькнула тревожная мысль. Тот сон о древней крови явно приснился ей неспроста. А если её крылья окажутся чёрными, как у Цзинь-У, что тогда? Украсят ли и её крылья ту верёвку в храме?

Именно в этот момент мачеха решила проявить заботу и сказала:

– Не бойся, А-Цинь. У тебя получится.

– Я не хочу, чтобы мне крылья отрезали! – выпалила А-Цинь.

Наступило всеобщее молчание, даже старейшины подавились мантрами.

– Что-что? – потрясённо переспросил глава Цзинь. – Кто сказал тебе такую глупость?

– Но ведь это церемония отрезания крыл, – жалобно сказала А-Цинь.

– От-вер-за-ни-я! Глупый цыплёнок, ты неправильно расслышала!

Разумеется, А-Цинь расслышала правильно, но притворившись можно было потянуть время, пока она не сообразит, как выпустить крылья. И пусть птицы смеются, считая её глупым цыплёнком. И пока отец сердито выговаривает мачехе, что та ничего не объяснила толком падчерице, пройдёт ещё немного времени. Лицо госпожи Цзи покрылось пятнами.

– Я ничего подобного ей не говорила, – возмущённо сказала она. – Она, должно быть, надумала это, когда была в храме и увидела те отрезанные крылья.

Свалив, таким образом, вину на самого главу Цзиня, госпожа Цзи несколько успокоилась. А главе Цзиню пришлось терпеливо объяснять дочери, что та неправильно поняла суть церемонии. Птицы хихикали и перешёптывались.

Эти отсрочки – одна за другой – позволили А-Цинь собраться с мыслями. Но она так и не поняла, как выпускать крылья. Они сами собой появились за её спиной – когда она перестала думать о том, чтобы их выпустить.

Толпа ахнула, глава Цзинь потрясённо замер, глаза госпожи Цзи стали совершенно зелёными от зависти.

Крылья за спиной А-Цинь не были ни чёрными вороньими, ни серыми жаворонковыми, ни даже цветными фазаньими.

Они сияли золотом, отражая солнце.

11. Золотокрылая

Ослеплённые на мгновение сиянием золота, птицы притихли, а потом загалдели все разом:

– Золото? Это золотая птица? Это реинкарнация Цзинь-Я! Цзинь-Я переродилась! Как в легенде!

Среди птичьего наследия была и легенда о перерождении Цзинь-Я. Птицы верили, что однажды Цзинь-Я вернётся в этот мир, отверзая золотые крылья, и тогда начнётся славная Эра певчих птиц. Церемония отверзания крыл призвана была отыскать новую Цзинь-Я, но за тысячи лет существования Жёлтой горы и населявших её кланов Золотокрылая не появлялась.

Была у этой легенды и другая версия, будто бы новая Цзинь-Я принесёт птицам не благо, а бедствия. Старики поговаривали, что некое пророчество, точного содержания которого уже не помнил, якобы гласило о том, что возрождение Цзинь-Я – дурной знак. Будто бы её рождение знаменует кончину горы Певчих птиц. Но все предпочитали считать это слухами, которые хищные птицы распустили намеренно, чтобы опорочить Златокрылую.

Глава Цзинь возрадовался:

– Моя наследница – золотая птица! Кто ещё мог родиться в гнезде феникса?

Не стоит называть себя фениксом, когда ты всего лишь фазан, но кто бы сказал о том вслух?

Госпожа Цзи стиснула пальцами собственный локоть, ногти вонзились в кожу до крови. Её падчерица – золотая птица? Это что, шутка какая-то? Госпожа Цзи не отрывала взгляда от золотых крыльев. У диких куриц крылья были никчёмные, не созданные для полёта, но у этого цыплёнка крылья развитые, словно она в любой момент могла взмахнуть ими и взлететь. Госпожа Цзи почувствовала досаду и зависть. Но лицо её не изменилось, оставаясь по-прежнему доброжелательным.

– Поздравляю, глава Цзинь, – первой сказала она с малым поклоном.

Птицы опомнились от первого потрясения и тоже начали поздравлять главу клана фазанов. Глава Цзинь напыжился, выкатил грудь колесом и воскликнул:

– Моя дочь – перерождённая Цзинь-Я! Кто ещё достоин наследовать гору Певчих Птиц, как не Златокрылая?

Все птицы принялись поддакивать ему, одна только старая кукушка неодобрительно трясла седой головой. Кукушки, как известно, обладают даром прорицания и могут предсказывать дурные вести особенно хорошо.

– Что это ты, тётушка Кукушка, головой качаешь? – заметив это, спросил кто-то из стоявших рядом.

– Дурное предзнаменование, – сказала тётушка Кукушка. – Золотокрылые появляются не к добру. Гора падёт!

Услышавшие это, закатили глаза. Тётушка Кукушка всегда предвещала какие-то неудачи, а «Гора падёт!» было её излюбленной фразой, которую она повторяла изо дня в день. Но ни одно из её пророчеств доселе не сбылось, потому птицы считали старуху помешанной и снисходительно игнорировали.

Глава Цзинь тоже расслышал это и нахмурился, но госпожа Цзи сейчас же вмешалась:

– Что ты такое говоришь, тётушка Кукушка!

– Глупым курицам лучше помолчать, – отрезала старуха.

Лицо госпожи Цзи покрылось пятнами, но не спорить же с сумасшедшей? Поэтому она натянула улыбку и сказала:

– Тётушка Кукушка перегрелась на солнце. Кто-нибудь, отведите её в тенёк и налейте чаю.

– Гора падёт! – визгливо перебила её старуха. – Мне было видение, что золотые крылья всех нас погубят! Спасайтесь! Покиньте гору, пока не поздно!

– Эк припекло, – зашептались птицы.

Слуги подхватили старуху под локти, но она упиралась и продолжала выкрикивать:

– Гора падёт! Гора падёт!

Когда её наконец утащили, а птицы успокоились, церемонию продолжили. Глава Цзинь велел дочери расправить крылья, чтобы все их увидели. Для цыплёнка, у которого, как говорится, ещё пух не сошёл, они были невероятно развиты, совсем как у взрослой птицы, все это подметили.

– Цзинь-Я! – скандировали птицы. – Новая Цзинь-Я!

После церемонии и по такому случаю устроили настоящий пир. Глава Цзинь ходил и хвастался каждой встречной птице. Госпожа Цзи ходила следом за ним и следила, чтобы он не пил слишком много. Птицы наперебой поздравляли их с такой выдающейся дочерью. Глава Цзинь хохотал и хлопал их по плечам, госпожа Цзи кисло улыбалась в ответ, всё ещё снедаемая завистью.

А-Цинь, в одно мгновение превратившись из Пеструшки в Златокрылую, не подозревала, как изменится её жизнь из-за этого.

12. Тайна древней крови

А-Цинь отправили домой до начала пира: цыплятам присутствовать на взрослых сборах не позволяли, – но прежде её обучили прятать крылья, а один из старейшин вручил ей свиток, чтобы она затвердила священные тексты «Взросления птицы». Они во многом напоминали «Поучение цыплятам», но в них были добавлены главы о послушании жён мужьям.

Никто, кроме мужа, не должен видеть крыльев женщины. Женщина, что покажет крылья чужому мужчине, опозорит свой род. Женщина не должна хлопать крыльями, летают только мужчины. Женщина должна во всём слушаться мужа, которого ей выберет старший родственник. Женщина не может сама выбирать мужчину. Женщина не может повторно вступить в брак, если её мужчина умрёт. За непослушание женщин должно наказывать…

А-Цинь мрачно закинула свиток под кровать и старательно отряхнула ладони.

– Столько запретов, что за всю жизнь не запомнишь, – проворчала она.

Пока взрослые пировали, она была предоставлена сама себе и воспользовалась этим, чтобы выпустить крылья. Во время церемонии солнце слепило глаза, и она ничего толком не разглядела, кроме золотого сияния над собственными плечами. Непонятно, было её оперение на самом деле золотым или только имело цвет золота. Перья на ощупь казались обычными перьями, но от них слышался лёгкий звенящий звук, когда она до них дотрагивалась. А может, это просто в ушах звенело? Выдернуть пёрышко, чтобы разглядеть, А-Цинь не решалась: даже цыплята знали, что выдёргивать перья нельзя, они сами должны выпадать во время линьки. Она похлопала крыльями, поглядела на пол, но ни пёрышка не вывалилось. Видно, так быстро линька не наступает.

– Ах, какие же крылья!

А-Цинь испуганно развернулась – это незаметно вошла госпожа Цзи, – и попыталась сложить крылья, чтобы их спрятать.

– Глупый цыплёнок, что ты так разволновалась? – засмеялась мачеха.

– Но ведь нельзя никому показывать свои крылья, – пробормотала А-Цинь.

– Мы обе женщины, что такого? – возразила госпожа Цзи. – Повернись и дай на тебя посмотреть.

А-Цинь успокоилась немного, но всё-таки спросила:

– Ты ведь не расскажешь отцу?

Мачеха уверила её, что ничего подобного не сделает, и тогда девочка повернулась к ней спиной. Глаза госпожа Цзи недобро вспыхнули. Крылья были завораживающе красивы, золотой отблеск пробегал по оперению мягкими искрами. Ах, если бы у неё были такие…

– Какие же красивые у тебя крылья, – совладав с завистью, сказала госпожа Цзи и разрешила А-Цинь их спрятать.

– Я на самом деле новая Цзинь-Я? – неуверенно спросила девочка, справившись.

– Хм… – отозвалась мачеха. – Никто точно не знает, дар это или проклятие. Но ты родилась с редкими крыльями.

– А то, что говорила тётушка Кукушка…

Госпожа Цзи пренебрежительно фыркнула:

– Полоумная старуха. Что она понимает? Гора стоит прочно, она не может пасть. Не обращай внимания на то, что говорят другие. Ты должна слушаться меня и твоего отца, ясно?

– Да, матушка, – послушно кивнула А-Цинь.

После того дня А-Цинь почти каждый день тайком выпускала крылья и хлопала ими. В них чувствовалось особое напряжение, когда она это делала. Это была жажда полёта. Но в маленькой комнате негде было развернуться, и А-Цинь подумала: «А если полностью превратиться в птицу?»

Цыплят ещё не учили превращению, но она была сообразительной и скоро догадалась, как это сделать. Она поглядела на себя в зеркало. Птица, в которую она превратилась, была вся из золота, даже лапы и клюв золотые. Птица была большая, но её размер позволял взмахнуть крыльями и полететь. Но А-Цинь не рассчитала и ударилась головой о балдахинную балку, и летать ей сразу расхотелось. А-Цинь превратилась обратно в девочку и схватилась за разбитый лоб. На пол закапала кровь.

– Ай-ай-ай! – захныкала А-Цинь от боли.

Кровь повела себя странно – вспыхнула рубином и скатилась в несколько горошин, затвердевая. А-Цинь нерешительно тронула их пальцем. Они не рассыпались от её прикосновения. Они походили на пилюли.

– Сяоцзе! – воскликнула нянька. – Что с твоим лбом!

А-Цинь вздрогнула и обернулась. Она и не заметила, как та вошла.

– Ударилась, бабушка Воробьиха, – поспешно сказала девочка, поднимаясь на ноги и крепко сжимая пилюли в кулаке.

Но у старой воробьихи было острое зрение, она заметила, что девочка что-то прячет, и велела показать. А-Цинь пришлось разжать ладонь. Нянька потрясённо уставилась на рубиновые пилюли:

– Твоя кровь превратилась в это?

– Да, как ты поняла? – удивилась девочка.

– Сяоцзе, никому об этом не рассказывай, – строго велела нянька. Она была стара и суеверна.

– Почему?

– Птицы могут счесть это дурным знаком.

А-Цинь пообещала, что никому не расскажет, и подставила лоб, чтобы старая воробьиха обработала рану. Поворчав на неуклюжесть девочки, нянька ушла.

«Нужно их спрятать», – подумала А-Цинь, разглядывая рубиновые пилюли. Она было решила пойти в сад и закопать их в землю, но потом ей пришло в голову: «А что, если их съесть? Это же моя собственная кровь».

Так она и сделала – проглотила пилюли одну за другой. Птицы глотали зерно, любой цыплёнок это умел. Ничего не произошло, и А-Цинь легла спать.

Утром нянька пришла, чтобы разбудить её в школу, но, взглянув на девочку, воскликнула:

– Сяоцзе, твой лоб!

Судя по возгласу, у А-Цинь должны были за ночь рога на лбу вырасти, не меньше. Девочка обеспокоенно кинулась к зеркалу, но на лбу ничего не было. Ни синяка, ни ссадины.

А-Цинь, поразмыслив, решила, что её кровь волшебная и может исцелять раны. Об этом явно не стоило говорить вслух.

– Зажило за ночь, – небрежно сказала она няньке, потерев лоб, но про себя решила, что нужно будет проверить, на самом ли деле кровь целебная.

Отделавшись от няньки, девочка превратилась в птицу. Биться головой об стену она не стала – больно всё-таки! – но вместо этого клюнула себя в грудь. Брызнула кровь, скатилась горошиной.

А-Цинь с самым серьёзным видом прикусила кончик пальца и принялась экспериментировать. Как оказалось, ничего не происходит, если приложить рубиновую пилюлю к ране, но стоило её проглотить – и ранка скоро затянулась, оставив едва заметный шрам. А-Цинь потрясённо уставилась на палец и прошептала:

– У меня волшебная кровь. Я на самом деле новая Цзинь-Я…

Вот только в легендах о Цзинь-Я ничего не говорилось о волшебной крови.

13. Помолвка

А-Цинь шёл пятнадцатый год. Даже стараниями мачехи веснушек у неё на лице не убавилось: отбеливающие крема, которые посылала госпожа Цзи, девочка потихоньку выкидывала. Быть может, если она останется некрасивой, отец не выдаст её замуж?

Но «хоть рябая, хоть косая, женщина горы Певчих Птиц должна получить себе мужа», так гласили законы певчих птиц. Конечно же, глава Цзинь ни за что не согласился бы отдать свою дочь в наложницы, как делали отцы других некрасивых девочек.

– Красоты у неё нет, – сказал он госпоже Цзи, которая осторожно ему на это намекнула, – зато есть положение. Она наследница клана фазанов и горы Певчих Птиц. Любой почтёт за честь стать её мужем и войти в семью Цзинь!

– Конечно, – согласилась госпожа Цзи, – но не следует выбирать слишком придирчиво, тогда разница между ними будет очевидна. Лучше выбрать жениха попроще.

Весной на горе Певчих Птиц заговорили о помолвке наследницы Цзинь. Глава Цзинь устраивал праздник, на котором выберет дочери жениха, пригласили всех выдающихся холостяков подходящего возраста. Но злые языки поговаривали, что глава Цзинь уже кого-то выбрал и это будет день не выбора жениха, но его объявления.

Тем не менее, желающих породниться с кланом Цзинь было много, и не все считали А-Цинь некрасивой девочкой. У неё было миловидное личико, и веснушки его не портили, что бы ни говорила мачеха.

Птицы перешёптывались, гадая, кого выберет – или уже выбрал – глава Цзинь.

– Вряд ли это будет кто-то из влиятельных кланов, – со знанием дела сказал воробей. – Говорят, что мужа дочери возьмут в семью.

– Но она золотая птица, – возразил ему зяблик, – негоже выдавать такую за сына непритязательного клана. Фениксу под стать Жар-птица.

– Какие фениксы и жар-птицы, – усмехнулся кулик, – они всего лишь фазаны. Золотое оперение ещё ничего не значит, даже у павлинов под хвостом, хе-хе… Ну, вы и сами знаете.

Птицы сдержанно захихикали.

А у женщин были свои разговоры.

– Она добрая девчушка, – сказала трясогузка, – лучше бы ей попался хороший муж.

– Она наследница клана Цзинь, кто посмеет её обижать? – возразила варакушка.

– Мачеху её это не останавливает, – усмехнулась трясогузка.

– А разве они не в добрых отношениях? – удивились те, кто стоял рядом.

– В добрых, в добрых, то-то у неё глаза каждый раз зеленеют, стоит увидеть падчерицу.

– С чего ей завидовать?

– А с чего бы не завидовать? Она курица, забравшаяся в гнездо фазанов…

Услышав, что они сплетничают, мужчины на них прикрикнули, и женщины умолкли, но продолжали красноречиво переглядываться.

Чета Цзинь между тем вывела А-Цинь к гостям. Хоть девочка по-прежнему не снимала траура, одежда была ей к лицу. Веснушки на лице выглядели особенно трогательно, тем более что девочка явно не горела желанием становиться чьей-то невестой и выглядела угрюмо.

– Сегодня я выберу жениха для моей дочери, – громко сказал глава Цзинь.

Расхваливать дочь, как было принято на помолвках, он не стал, тем самым подчеркнув разницу в положении между кланом Цзинь и всеми остальными. Птицам это не слишком понравилось, но они вынуждены были смолчать.

– Это будет… – Глава Цзинь сделал паузу, чтобы придать значимости своим словам, и сказал: Третий сын клана бойцовых петухов.

Ответом было потрясённое молчание. Третий сын клана бойцовых петухов был высоким, широкоплечим, с большими руками – как и все бойцовые петухи. Внешность у него была непримечательная, взгляд не на чем остановить. Он с глуповатой улыбкой вышагнул вперёд и поклонился будущему тестю.

А-Цинь он не понравился, лицо её застыло. Нет, в его внешности не было ничего уродливого, да и характер, судя по всему, у него был хороший, но всё же мысль, что с этим человеком ей придётся прожить целую жизнь, девочку ужаснула.

– Поприветствуй будущего мужа, – подтолкнула её довольная госпожа Цзи. Конечно же, выбор был сделан не без её участия. Клан бойцовых петухов приходился ей дальней роднёй.

А-Цинь, как марионетка, поклонилась. Третий сын клана бойцовых петухов ответил тем же.

– Какая прекрасная пара! – сказала госпожа Цзи громко.

Птицы так не считали.

– Жаль малышку, – пробормотала горихвостка. – Известно же, что у бойцовых петухов крутой нрав и большие гаремы.

Глава Цзинь поднял кубок вина:

– За новую пару!

– За новую пару! – пришлось откликнуться птицам.

Кроме родственников госпожи Цзи, помолвкой были недовольны почти все, особенно те, кто сам имел виды на это место – зятя главы горы Певчих Птиц.

А-Цинь тоже должна была выпить глоточек вина, но когда все отвернулись, чтобы посмотреть, как третий сын клана бойцовых петухов опрокидывает в себя целый кубок, она выплюнула вино и вытерла рот.

Праздник длился всю ночь.

14. Узел в сердце госпожи Цзи

На пятнадцатый год настало время для А-Цинь отращивать чёлку и делать причёску. Она пошла в мать, и волосы у неё были блестящие и чёрные.

Принято было, чтобы дочери наследовали украшения матерей, но все вещи покойной госпожи Цзинь куда-то пропали. А-Цинь подумала, что отец мог распорядиться выбросить их, но не решилась расспрашивать. Сохранилась одна только шпилька, которую припрятала, а может, и стащила в своё время старая нянька. Теперь же она отдала шпильку девочке, чтобы та могла заколоть причёску, и нашептала заодно, что, должно быть, вещи покойной госпожи Цзинь припрятала в свой сундук мачеха.

– Нехорошо на неё наговаривать, – неодобрительно сказала А-Цинь.

Она не видела, чтобы мачеха когда-нибудь надевала вещи, похожие на те, что носила обычно родная мать.

Но она рада была получить хотя бы одну памятку о матери и шпилькой очень дорожила. Шпилька была простенькая, деревянная, потемневшая от времени, но причёску держала хорошо.

Госпожа Цзи между тем размышляла о собственном положении в клане фазанов. Ребёнка у неё до сих пор не было, и дочь главы Цзиня по-прежнему оставалась единственной наследницей. Но не шатким ли становилось положение госпожи Цзи в таком случае? Глава Цзинь вполне мог прельститься какой-нибудь молоденькой птичкой, чтобы родить себе сына. Все мужчины мечтают о сыновьях, а дочери – пролитая вода. К госпоже Цзи он уже явно начал охладевать, но всё ещё хвалил её за то, что она была хорошей мачехой для его дочери.

Госпожа Цзи хорошей мачехой не была, она лишь притворялась таковой. Зависть к падчерице укоренилась в её сердце.

А-Цинь – золотая птица, и её положение в клане было особенным. Даже не будь она наследницей, её всё равно ценили бы больше, чем самую распрекрасную жену главы клана. Птицы на неё заглядывались. А что в ней было хорошего? Веснушки, которые она заупрямилась свести? Сама госпожа Цзи была белолица, но отчего же заглядывались не на неё?

Но госпожа Цзи понимала, что влияния в клане можно добиться, лишь имея воздействие на падчерицу, и хорошо скрывала собственные чувства. Перед мужем она девочку похваливала, но сетовала, что та «не уродилась красавицей».

– Накрасится, – отмахнулся глава Цзинь.

Эти слова госпожу Цзи задели. Он явно усмехался, говоря это, и поглядывал на её набеленное и нарумяненное лицо. Уж не хотел ли он намекнуть, что и она не красавица? Госпожу Цзи словно обожгло изнутри, и узел в её сердце затянулся ещё крепче.

– Однако же нехорошо, если птицы будут всякое болтать, – скрыв эмоции, сказала она.

– Всякое? – нахмурился глава Цзинь.

Госпожа Цзи опустила глаза, терзая в пальцах платочек, и сказала:

– Будто бы наследница недостойна. Нельзя, чтобы к ней относились пренебрежительно. Они должны увидеть, что достоинств у неё больше, чем недостатков, и место наследницы она занимает заслуженно.

Разумеется, ничего подобного птицы не говорили, всё это было выдумкой госпожи Цзи. Но глава Цзинь не стал разбираться, правда ли это, и принялся ругаться и грозить болтунам расправой. Госпожа Цзи ловко умилостивила его гнев и сказала:

– Не извольте беспокоиться, я этим займусь.

Сложно сказать, чего ей хотелось больше – обрести полное влияние над наследницей клана и тем самым обеспечить себе безопасность или добиться того, чтобы положение самой наследницы стало шатким. Если бы птицы действительно усомнились в ней…

Госпожа Цзи и сама не знала, чего хочет, но решила, что её любой результат устроит.

– И что ты думаешь делать? – спросил глава Цзинь.

Госпожа Цзи, собравшись с мыслями, изложила ему свой план.

– Как бы ни решили, что ты плохая мачеха, – усмехнулся глава Цзинь.

– Ах, – патетично сказала госпожа Цзи, – меня это нисколько не заботит. Ради А-Цинь я готова пойти на что угодно.

– Повезло моей дочери с мачехой, – засмеялся глава Цзинь.

Госпожа Цзи сладенько улыбнулась в ответ.

– А что там этот третий петушиный сын? – вдруг спросил глава Цзинь. – Не пора ли взять его в семью?

Госпожа Цзи прикусила губу изнутри. Если поженить их прямо сейчас и у молодых всё сладится, А-Цинь может родить на следующий же год. А если родится мальчик, то право наследования клана перейдёт к нему. Госпожа Цзи не готова была становиться бабкой. К тому же она всё ещё надеялась понести, и лучше бы это случилось прежде, чем у главы Цзиня появятся внуки.

– Не стоит торопиться со свадьбой, – сказала она вслух с озабоченным видом. – Тогда птицы решат, что мы полагаемся на зятя, чтобы получить настоящего наследника клана, и положение А-Цинь лишь ухудшится. Вот когда о ней заговорят, тогда можно и украсить гору алым шёлком.

– Дельно говоришь, – поразмыслив, кивнул глава Цзинь. – Но как бы этот третий петушиный сын не загулял. Что, падок он на женщин?

Госпожа Цзи захихикала:

– Он хорош лишь в петушиных боях, до женщин ему нет дела. Бойцовые петухи наседок топчут редко.

15. Наследница получает новый дом

На другой день госпожа Цзи велела позвать к себе А-Цинь.

– Матушка, – вежливо приветствовала её А-Цинь.

Госпожа Цзи сидела в плетёном кресле и обмахивалась веером. Увидев падчерицу, она принялась вздыхать. А-Цинь уже привыкла к подобному обращению и терпеливо ждала, когда мачеха, обронив несколько слов сожаления насчёт её невзрачной внешности, перейдёт к тому, для чего её позвала.

– А-Цинь, – сказала госпожа Цзи, навздыхавшись, – пора поговорить о твоём положении в клане. Ты являешься единственной наследницей клана фазанов и горы Певчих Птиц.

Новостью это для А-Цинь не было. Она лишь кивнула, не понимая, для чего мачеха завела этот разговор.

– Мы-то знаем, что ты достойна этого, но вот другие… – с притворным вздохом покачала головой госпожа Цзи. – Ты замечала, что на тебя смотрят? Они сомневаются, что ты заслуживаешь этого. Говорят, что недостойно полагаться на собственное происхождение.

Разумеется, А-Цинь замечала, что на неё смотрят, но никогда не думала о причинах этих взглядов. Лицо её омрачилось. Госпожа Цзи, заметив это, удовлетворённо улыбнулась.

На самом деле птицы ничего подобного не говорили и не думали. А-Цинь всем нравилась, потому и притягивала взгляды. К тому же они знали, что она золотая птица и будущая хозяйка горы, и многие хотели бы заручиться её поддержкой в будущем. Птицы видели, что девочка умна, и не сомневались, что после замужества приберёт к рукам не только туповатого мужа, но и весь клан.

О яде, который госпожа Цзи годами вливала падчерице в уши, чтобы принизить её мнение о себе, птицы и не подозревали.

– Красивая птица расположит других, распустив перья, – сказала госпожа Цзи, – но тебе, бедная курочка, придётся постараться, чтобы заслужить всеобщее уважение. Ты должна поступками доказать, что достойна быть наследницей клана фазанов.

– Доказать поступками? – повторила А-Цинь задумчиво.

– Быть старательной, скромной, терпеливой, не желать ничего сверх меры, – сказала мачеха.

Это была выдержка из «Поучения добродетельным жёнам», и госпожа Цзи решила ею воспользоваться в собственных целях.

– Идём со мной, – велела госпожа Цзи и отвела девочку на задворки поместья, где стоял невзрачный домик, годный скорее для прислуги, чем для будущей наследницы. Он был ещё крепкий, но запущенный: внутри было пыльно и все затянуто паутиной.

– Будешь жить здесь, чтобы показать, что ты непритязательна к роскоши, – сказала госпожа Цзи. – Приберёшься здесь, потом приходи ко мне, я скажу тебе, что делать дальше.

И она ушла, довольно улыбаясь. Она знала, что пальцы А-Цинь никогда не знали воды. Разве ей по силам такая грубая работа? Но глава Цзинь уже предупреждён, её жалобы он выслушивать не станет, а вот отчуждение непременно должно возникнуть.

А-Цинь растерянно поглядела на запустение, царящее в её новом доме. Пауков она не боялась, но не знала, с чего начать, чтобы привести дом в порядок. Она никогда не обращала внимания на то, как служанки моют пол или сметают пыль со стен и потолка.

Поразмыслив, она решила для начала вымести из дома сор и пыль: если сразу начать мыть пол, останутся грязные разводы. Она подвязала рукава, разыскала метлу и принялась за работу. Пыль поднялась клубами, девочка расчихалась, но не останавливалась, пока пол не был выметен. В доме явно стало чище.

Чтобы вымыть пол, ей пришлось разыскать деревянную бадью и принести воды из колодца. Бадья была тяжёлая, вода расплёскивалась. А-Цинь совершенно упыхалась, пока принесла её к дому, но решимости у неё не убавилось. Она нашла какую-то ветошь в доме и использовала её как половую тряпку. Воду пришлось менять несколько раз, прежде чем пол в доме стал относительно чистым.

Всё это заняло у неё несколько часов.

Госпожа Цзи между тем сидела и ждала, когда падчерица прибежит жаловаться на непосильную работу. Но время шло, а девочка не возвращалась.

– Неужели она попросту сбежала? – пробормотала госпожа Цзи. Это было бы ей на руку.

Она пошла проверить А-Цинь и с изумлением обнаружила, что та, утомившись, задремала прямо на свежевымытом полу. Вымыт он был, конечно, не до блеска, но явно хорошо для девочки, которая никогда прежде не прикасалась к воде. Будь это госпожа Цзи, она бы и рукавов не замочила!

Недовольная, госпожа Цзи ткнула падчерицу носком сапога в бок, чтобы разбудить. А-Цинь проснулась сразу же, от холодной воды руки у неё покраснели, и она спрятала их за спину.

– Откуда ты знаешь, как мыть пол? – спросила госпожа Цзи.

А-Цинь ненадолго задумалась. Вопрос показался ей странным. Как будто мачеха ожидала, что она не справится. Нет, это ей только показалось, нечего надумывать.

– Я не знаю, – ответила А-Цинь, – просто взяла и вымыла. Разве этому нужно нарочно учиться?

«Сяоцзе такое уметь не должна», – едва не сорвалось с губ у госпожи Цзи, но она вовремя прикусила язык.

– Раз ты это умеешь, – вслух сказала она, – то и порядок в этом доме будешь поддерживать сама. Слуг тебе я отряжать не стану. Птицы должны увидеть, что ты можешь справляться сама.

– Да, матушка, – послушно сказала А-Цинь.

Госпожа Цзи была несколько разочарована её послушанием.

16. «Уроки» для наследницы

Хоть всё и складывалось не так, как ожидала госпожа Цзи, её это не поколебало. Она распорядилась перенести пожитки А-Цинь в новое жилище. Вещей у девочки было немного, всего-то один небольшой сундук. Мачеха раскрыла его, небрежно перетряхнула вещи – не завалялось ли там что-нибудь ценное – и сказала:

– Эта одежда слишком нарядная. Наследница должна одеваться скромно. Я принесу тебе новую одежду, более подходящую.

И с этими словами она заперла сундук, а ключ унесла с собой. А-Цинь не слишком расстроилась. Она давно уже не носила той одежды, поскольку держала траур по матери, она наверняка стала ей мала. За последний год девочка подросла, превращаясь в девушку. Но А-Цинь беспокоило, какую одежду для неё подберёт мачеха. Она не хотела снимать траур.

Госпожа Цзи вернулась с двумя комплектами одежды. Невзрачная, из грубой ткани, она скорее походила на одежду для служанки.

– Такая больше не износится, – сказала госпожа Цзи. – Чтобы птицы не думали, что ты транжира. Если запачкается или порвётся, стирать и заштопывать будешь сама. Переодевайся.

А-Цинь, вопреки её ожиданиям, не стала спорить, попросила только разрешения оставить нарукавную траурную повязку. Госпожа Цзи кивнула, с неудовольствием подметив, что даже такая грубая одежда её не портит. Контраст между грубой тканью и изящными чертами лица лишь подчёркивал её происхождение: только слепой на оба глаза спутал бы драгоценную яшму с камнем-обманкой.

– Ты не должна бездельничать, – сказала госпожа Цзи, когда А-Цинь переоделась. – Я задам тебе «уроки», которые ты должна будешь ежедневно выполнять. Наследница должна быть работящей.

Новый распорядок должен был стать для А-Цинь обременительным. Мачеха велела ей вставать в пятую стражу и ложиться не раньше третьей.

– Как раз хватит, чтобы управиться со всеми делами, – сказала госпожа Цзи.

«Уроки», которые она задала падчерице, заключались в следующем.

Проснувшись, А-Цинь должна была идти на кухню помогать кухарям кашеварить. На горе Певчих Птиц ели исключительно растительную пищу, но если фрукты обычно подавали сырыми, то овощи полагалось варить или жарить.

Старые слуги, из тех, что прислуживали ещё покойной госпоже Цзинь, узнав, что единственную наследницу клана фазанов мачеха отрядила работать на кухню, поспешили сообщить об этом главе Цзиню. Но тот лишь благодушно посмеялся над ними, и они поняли, что делается это с его позволения.

– Как можно так обращаться с собственной дочерью? – шептались слуги, но возразить, конечно же, никто не посмел.

А-Цинь старательно исполняла то, что её заставляли делать на кухне, и не жаловалась, но с непривычки слишком много краснела лицом и потела – в кухне всегда стоял пар и было трудно дышать. Кухари не слишком загружали её работой, им было совестно, покрикивать же на неё они не могли, всё-таки будущая хозяйка. На кухне А-Цинь в основном мыла или чистила овощи, причём один из поварят всегда приглядывал, чтобы она ненароком не порезалась. К котлам с кипятком они её не подпускали.

Когда госпожа Цзи заглядывала на кухню, чтобы проверить, как справляется падчерица и не ропщет ли на такую несправедливость, кухари наводили суету, чтобы создавалось впечатление, что девочка завалена работой.

После работы на кухне А-Цинь должна была возвращаться в дом и учить «Поучение хорошим жёнам». Мачеха приходила и проверяла, сколько девочка затвердила за день и как хорошо. Если та ошибалась где-нибудь, ей велено было вставать на колени у порога и повторять строфу, в которой она допустила ошибку, и не останавливаться, пока не сочтёт до ста. Колени после такого наказания очень болели, но, по счастью, ошибалась А-Цинь редко.

– Ты, должно быть, думаешь, что я несправедливо строга с тобой, – с притворным вздохом говорила госпожа Цзи, – но я ради тебя же стараюсь ожесточить моё сердце.

– Я понимаю, матушка.

«Ничем эту девчонку не пронять», – недовольно подумала госпожа Цзи и велела девочке помимо уже заданного каждый день вышивать по платку.

Вышивкой А-Цинь никогда прежде не занималась, поначалу все пальцы её были исколоты и кровоточили, и она перепортила немало платков, но усердие принесло свои плоды, и у неё начало получаться. Правда, она задавалась вопросом, так ли уж важно для наследницы уметь вышивать, но мачеха строго сказала ей, что рукоделие обязательно для хорошей жены, которой она на будущий год станет. А-Цинь краем мысли подумала, что никогда не видела мачеху за шитьём или вышивкой, но вслух ничего говорить не стала.

Госпожа Цзи, видя, что А-Цинь это не проняло, с удовольствием попрекнула девочку в очередной раз веснушками и сказала:

– Бинтовать ноги тебе уже поздно, лотосовый крючок для тебя недостижимая мечта, так хоть следи за фигурой и не разъедайся. С этого дня будешь есть раз в день, и только пропаренное зерно. Умеренность в еде – добродетель.

А-Цинь вообще-то не считала лотосовый крючок мечтой. Видя, как подобно уткам ковыляют на искалеченных ногах женщины, она испытывала к ним сочувствие. Она крепко стояла на ногах и любила носить сапоги, а не башмаки. Это единственный раз, когда она возразила мачехе – не захотела носить женские башмаки.

Что же до еды, то в ней А-Цинь была неприхотлива. Зерно так зерно. И даже когда мачеха велела ей не пить чай, а довольствоваться простой водой, она ничего не возразила.

Эта безропотность госпожу Цзи только сильнее разозлила.

«Что бы я ей ни говорила сделать, она это исполняет, причём с досадной точностью, – подумала госпожа Цзи. – Но не могу же я заставить её рубить дрова или выполнять другую тяжёлую работу по дому? Птицы и так косо на меня поглядывают. И кто успел им растрезвонить, что я держу падчерицу в чёрном теле?»

Разумеется, к тому руку приложили старые слуги, страшно недовольные, что с их сяоцзе обращаются как с прислугой. Они втайне даже пытались подсобить А-Цинь в работе, но она самым решительным образом отказалась.

– Матушка задала мне «уроки», я должна сама их выполнять, – твёрдо сказала А-Цинь.

«Да разве ты не понимаешь, что она попросту над тобой измывается?» – мысленно кричали старые слуги, но вслух того сказать не посмели.

Кто они такие, чтобы столь явно в господские дела вмешиваться?

17. За семенами чжилань

Тяготы новой жизни, казалось, нисколько не отразились на А-Цинь. За последние несколько месяцев она подросла на цунь, несколько осунулась, теряя детскую пухлость и приобретая изящество зарождающегося девичества, а в жёлтых фазаньих глазах проявились золотые проблески. Теперь она носила мяньшу – отчасти по настоянию мачехи, чтобы скрыть веснушки, отчасти из-за укоренившейся в её душе неуверенности: если лицо некрасиво, то не лучше ли его скрыть?

Госпожа Цзи становилась недовольнее с каждым днём. Что бы она ни велела, А-Цинь исполняла с дочерним послушанием. Насколько же глубоко терпение этой девчонки? Госпожа Цзи даже осторожно попыталась подвести её к мысли, что с ней обходятся несправедливо, но А-Цинь, глядя на неё ясными глазами с искренним недоумением, возразила:

– Но мне не на что жаловаться, матушка.

– А ведь птицы по-прежнему глядят на тебя косо, – с досадой сказала мачеха.

Лицо девочки несколько омрачилось.

– Что ж, – сказала она после раздумья, – можно насыпать птице зерна, но клевать его не заставишь.

Госпожа Цзи спрятала руки в рукавах и пощипала себя пальцами за локти, чтобы вызвать слёзы. Когда глаза её покраснели и увлажнились, она сказала:

– Глупая курочка, ты не понимаешь. Если они не примут тебя, как ты сможешь унаследовать гору?

А-Цинь подумала вдруг, что наследовать гору ей не очень-то и хочется. Было во всём этом что-то сомнительное, но она никак не могла выхватить из сумбура мыслей верную нить суждений.

– Поэтому, – сказала госпожа Цзи, промокнув глаза рукавом, – мы поступим так. Ты ведь знаешь, как трудно вырастить чжилань?

А-Цинь медленно кивнула.

Чжилань высаживали на водяные поля, как рис. Соцветием эта трава напоминала дикий лотос, но листья у неё были тонкие и узкие, как у пырея, а корневища сплетались в пучок вокруг небольшого клубня. Выращивали чжилань из семян, которые очень долго прорастали, если прорастали вообще.

Чжилань считалась волшебной травой, но говорили об этом всегда только в общих чертах – мол, волшебная трава, потому-то эти сволочи цзинь-у и пытаются её украсть. Но никто никогда не рассказывал, какими именно волшебными свойствами чжилань обладает. В учебниках для цыплят о том не было ни слова, а на вопросы о траве взрослые загадочно вращали глазами и говорили, что это секретные знания, доступные только старейшим шаманам горы, и пушистым цыплятам не полагается того знать. А-Цинь подозревала, что они и сами ничего не знают, и трава-то вовсе не волшебная.

– Ты собственными руками вырастишь чжилань, – задала мачеха новый «урок», – тогда птицам ничего не останется, как принять тебя.

А-Цинь поглядела на неё с лёгким ужасом:

– Я? Сама?

– Да, – довольно подтвердила госпожа Цзи, – поэтому мы сейчас пойдём к шаману и возьмём у него мешочек семян чжилань.

А-Цинь перепугалась по-настоящему. Шаман – большой слепой голубь, глаза которому, как говорили, выклевали хищные птицы, когда пытались разорить амбар с семенами, – жил особняком и наводил ужас на цыплят своим горловым пением. Если другие голуби ворковали только в период токования, то шаман заводил свою песню каждодневно, и гортанное «урр» разносилось далеко по горе.

Видя, что А-Цинь колеблется, но не зная причины, госпожа Цзи взяла девочку за руку и потащила за собой к шатру, где жил шаман.

– Чего надо? – не слишком дружелюбно спросил шаман. Ему не нравилось, когда его пение прерывали внезапные визитёры.

Госпожа Цзи без лишних церемоний вытолкнула А-Цинь вперёд и сказала:

– Это дитя собирается вырастить чжилань. Ей нужны семена.

Шаман повернул на звук лицо с бельмами вместо глаз. А-Цинь затряслась от страха.

– Вырастить чжилань? – хохотнул шаман. – Ребёнку? Пустая трата семян!

– Проси его, – прошипела мачеха, ущипнув девочку за спину.

А-Цинь невольно всхлипнула, но пришлось просить:

– Уважаемый старший, мне нужно совсем немного семян.

Шаман насторожился при звуках её голоса:

– Уж не наследница ли фазанов пожаловала?

– Это она и есть, – с досадой сказала госпожа Цзи. Что этот шаман себе позволяет? Будто её голоса он не узнал!

Но с этого момента шаман обращался уже только к А-Цинь:

– Сяоцзе знает, насколько трудно вырастить чжилань?

– Я хочу попробовать, – робко ответила А-Цинь, стараясь не смотреть на него. Как жутко выглядели эти бельма! Ей было немного стыдно: следовало бы посочувствовать его увечью, но она ничего не могла с собой поделать.

– Из дюжины семян, быть может, лишь одно прорастает, – сказал шаман, – а то и ни одного. Каждое семечко чжилань на вес золота. Если на горе Певчих Птиц не останется чжилань, нас ждут великие бедствия. Ты ведь знаешь, что чжилань – волшебная трава?

– Да…

Госпожа Цзи подумала, что шаман отправит их восвояси, и хотела уж было пригрозить ему, чтобы он поделился семенами, но тот порылся в складках одежды и швырнул к ногам девочки небольшой, с ладонь или чуть меньше, шёлковый мешочек, расшитый пиктограммами. А-Цинь подняла мешочек, развязала его и заглянула внутрь. Он был набит округлыми, похожими на горох семенами, только цветом они были не жёлтые или зелёные, а беловатые и покрытые жёсткой скорлупой.

– Благодари его, – опять зашипела госпожа Цзи.

А-Цинь припрятала мешочек и очень вежливо поблагодарила шамана за семена чжилань. Тот усмехнулся с непонятным выражением лица и обронил:

– Воистину будет чудо из чудес, если золотой цыплёнок вырастит чжилань. Эй, женщина! Подбери для неё хорошее поле.

То, как бесцеремонно и безо всякого уважения он обратился, госпожу Цзи взбесило, но она стиснула зубы и проглотила обиду. Она ещё поквитается с ним, когда обретёт реальную власть!

18. Невозделанное поле

Поле, которое подобрала для А-Цинь мачеха, находилось на западном склоне. Эта часть горы была заброшена, птицы сюда забредали редко.

– И никто не будет тебе мешать, – с натянутой улыбкой на лице расхваливала собственный выбор госпожа Цзи.

Она лично вызвалась отвести туда падчерицу, но уже сожалела, что не отправила её со слугами. Дорога на западный склон давно не мостилась, в женских башмаках идти по ней было сущим наказанием. А-Цинь же шагала свободно в своих неизменных сапогах, но на душе ей было нелегко, потому что виды действовали удручающе.

Западный склон был сильно запущен. Прежде он принадлежал клану ворон, но теперь от большого и некогда процветающего клана осталась лишь горстка побочных семей, которые растворились среди других птиц. Постройки, оставшись без хозяев, разрушились, их оплетённые плющевыми сорняками остовы уныло кособочились тут и там, расколовшиеся краеугольные камни поросли мхом.

Госпожа Цзи приостановилась у колодца, пихнула ногой стоявшее возле ведро:

– Колодец не пересох, здесь можно брать воду.

А-Цинь осторожно заглянула в колодец. Он действительно был полон, в тускловатом водяном зеркале отражался клочок неба и её собственное лицо.

Неподалёку от колодца стоял покосившийся деревянный сарай без двух стен и дверей. Соломенная крыша потемнела и свисала с одной стороны клочьями, с другой обнажились деревянные рёбра перекрытия.

– А здесь можно пережидать дождь, – сказала госпожа Цзи. – Однако на ночь лучше возвращайся домой. В высокой траве могут водиться змеи.

Сорняки действительно буйствовали вокруг, и скрываться в них могли не только змеи, но, должно быть, и тигры. А-Цинь подумала: «Как хорошо, что у меня высокие сапоги!»

– А это поле для чжилань, – сказала госпожа Цзи, когда они прошли ещё немного.

А-Цинь потрясённо уставилась на то, что мачеха назвала «полем для чжилань». По форме это был давно высохший пруд. На глинистом дне, покрытом глубокими трещинами, ещё сохранились остовы каких-то рыб и высохшие мочалки водорослей.

– Но разве чжилань не растут на водных полях, как рис? – неуверенно спросила А-Цинь.

– Да.

– Но… это поле для чжилань пересохло…

Госпожа Цзи спрятала руки в рукавах:

– Ты наполнишь его водой из колодца. Я же показывала тебе, где брать воду, уже забыла?

– Я? – ужаснулась девочка. – Но… сколько же времени это займёт?

– Ты должна управиться с этим за год. Будущей весной ты выходишь замуж.

А-Цинь почувствовала лёгкое головокружение. Этот «урок» невозможно выполнить! Наполнить водой этот большой пруд, не говоря уже о том, чтобы вырастить чжилань, которая, как уже было сказано, плохо всходит или не всходит вообще!

– Если будешь усердно трудиться, всё получится, – беспечно сказала госпожа Цзи. – Иди за мной. Я должна показать тебе ещё кое-что.

«Ещё что-то?» – холодея, подумала А-Цинь.

Они обошли пруд по кругу. На другой стороне росло высокое дерево с гладкими ветвями. Под ним, чуть присыпанная песком, лежала шёлковая верёвка, завязанная петлёй. Внутри были разбросаны семена гороха.

– Что это? – не поняла девочка.

– Ловушка для вредных духов, – сказала госпожа Цзи. – Не угоди в неё. Петля стягивается намертво.

– Ловушка… для кого? – выдохнула А-Цинь.

Госпожа Цзи со смешком сказала:

– Эти вредные воры даже после смерти бродят вокруг полей с чжилань. Они примут горох за чжилань, потому что их семена похожи, и попадутся в ловушку, из которой им уже не выбраться.

Она поглядела на застывшее лицо падчерицы и засмеялась ещё громче:

– Глупая курочка, это всего лишь поверье. Призраков не существует. Я показала тебе эту ловушку, чтобы ты в неё не угодила ненароком. Увечная невеста дешевле ценится.

А-Цинь всё ещё неотрывно смотрела на ловушку. Вероятно, шёлковую петлю и горошины просто трепало ветром, потому на земле остались какие-то неясные следы, но живое воображение сразу же придало им вид отпечатков птичьих лап. На песке виднелись непарные отпечатки, будто у птицы, наследившей тут, было… три лапы. А-Цинь вздрогнула и обхватила плечи руками, чувствуя озноб во всём теле. Вероятно, также от ветра.

– Что ты так перепугалась? – продолжала смеяться госпожа Цзи. – Фазанья кожа в гусиную превратилась всего лишь из-за какой-то выдумки?

– А если сюда явятся цзинь-у? – прерывающимся шёпотом спросила девочка.

– Что им здесь делать? Западный склон годы давно заброшен, их шпионы наверняка уже донесли об этом. Да и за последние годы воров видели лишь пару раз и то мельком, так они удирали от наших стражей полей.

– А этому полю не полагается страж? – сейчас же вскинулась девочка. Оставаться один на один с вредным духом, даже если он не существует, или с цзинь-у было очень страшно.

– А разве это водное поле? Это лишь высохший пруд. Вот когда превратишь его в поле для чжилань, тогда и поговорим.

Сказав это, госпожа Цзи отправилась обратно, оставив падчерицу одну с её страхами и невесёлыми мыслями.

– Ну, – пробормотала девочка, бодрясь, – матушка расстаралась и отыскала это ничейное поле ради моего же блага. Если я выращу здесь чжилань, птицы перестанут пренебрежительно ко мне относиться и не будут больше сомневаться, что я недостойная наследница.

Но она вспомнила тут же и о змеях, и что воду придётся носить ведром из колодца, и что всхожесть семян чжилань оставляет желать лучшего, и что времени у неё всего год, а потом придётся выходить замуж за выбранного отцом жениха-петуха, и её охватило уныние.

Однако же деваться ей было некуда, пришлось выполнять и этот «урок».

19. Опустошая колодец, наполняя поле

Плечи А-Цинь поникли. По сравнению с другими полями, это заброшенное поле было не таким уж и большим, но ей предстояло восстанавливать его в одиночку, что было непосильной задачей для пятнадцатилетней девочки. Но, как говорится, раньше начнёшь, раньше закончишь, а не попытаешься, так и не узнаешь, получится или нет. И А-Цинь со вздохом пошла к колодцу.

Ведро было тяжёлым и оттягивало руки, вода выплёскивалась. Когда А-Цинь вернулась к полю, воды осталось всего с полведра. Она вылила ведро в поле, но вода тотчас же впиталась, не оставив и мокрого следа – дни стояли жаркие. А-Цинь ненадолго замерла, представив себе, сколько вёдер ей придётся перетаскать, прежде чем поле наполнится. Разве только молиться о дожде?

А-Цинь поглядела на свои ладони. Сбитая неудобной ручкой ведра кожа покраснела и сморщилась, двигать пальцами и уж тем более сжать руку в кулак было больно. А ведь это было всего одно ведро… Она изуродует себе руки, когда полностью выполнит «урок» мачехи. «Увечная жена дёшево ценится», так было написано в «Поучении хорошим жёнам». Её отчего-то эта мысль приободрила, но руки всё равно было жалко. Она решила закончить на сегодня.

Мачеха заперла сундук с одеждой А-Цинь на замок, поэтому она могла пользоваться лишь тем, что нашлось бы в её новом доме. Она перерыла всё вверх дном и отыскала кусок какой-то дерюги, достаточно прочной, чтобы сшить из неё верхонки.

Шить А-Цинь никто не учил, игла была тонкой и острой, а дерюга – грубой, и девочка исколола все пальцы, прежде чем сшила защиту для рук. Уже потом, когда она навострилась шить, заплаты на прорехах её одежды выглядели вполне прилично, но сейчас был первый опыт, и верхонки вышли просто чудовищными! Но они хотя бы не сваливались с рук, и ведро теперь не натирало ладони.

А-Цинь трудилась весь следующий день, но на дне поля даже грязи не осталось, всё впитывалось. Поясницу разломило, плечи налились тяжестью, руки девочка вообще с трудом могла поднимать, а ноги ныли – походи-ка туда-сюда с полным ведром воды!

По счастью на другой день пошёл дождь, и А-Цинь облегчённо выдохнула. Но радость её продлилась недолго: от мачехи прислали записку, чтобы она не отлынивала и работала даже в дождливую погоду. А-Цинь отыскала в доме старый соломенный плащ, набросила его на плечи и отправилась на поле.

Дождь лил весь день, и дно поля покрылось грязью. Земля вокруг была скользкой, А-Цинь всё время оступалась, но две дюжины вёдер воды донесла и вылила.

А на другой день вышло солнце и высушило грязь, от вчерашних усилий не осталось и следа. А-Цинь застонала.

День за днём она носила воду из колодца и выливала его в поле. Потом снова зарядили дожди, и поле до половины наполнилось грязью. А-Цинь всё подливала и подливала в него воду, пока… колодец не иссяк. В последнем ведре воды было на самом донышке. Должно было пройти какое-то время, чтобы колодец наполнился вновь.

О том, что случится с полем, когда дожди закончатся, А-Цинь предпочитала не думать.

То ли ей просто повезло, то ли звёзды так сошлись, но дожди шли ещё неделю, и поле для чжилань заполнилось до краёв. Грязная жижа была вязкой, но не пересыхала даже под палящим солнцем, которое вернулось на небо на восьмой день.

А между тем и вода в колодец вернулась, и А-Цинь продолжала ведро за ведром вычерпывать его, пока колодец вновь не иссяк и вновь не наполнился. Так продолжалось долгое время. А-Цинь загибала пальцы, высчитывая, и выходило, что она уже четвёртый месяц возится с полем.

– И как определить, что поле готово? – пробормотала А-Цинь, осторожно пробуя пальцем грязную жижу. Чпок! И её палец засосало внутрь. Она выдернула его и обтёрла о подол.

Чтобы развеять сомнения, она пошла взглянуть на рисовые поля. Они выглядели похоже, но вода в них отстоялась и была прозрачной. Птицы, работающие в поле, подошли к ней, и она спросила, отчего так. Ей сказали, что на дне рисовых полей есть белые камни, которые разжижают грязь. Кто-то даже не поленился вытащить со дна один из камней и показать ей. А-Цинь не раз видела такие, ими была вымощена дорога от колодца к полю.

Камни были плотно утрамбованы в землю, выворотить их не удавалось. А-Цинь разыскала тяжёлое било и с его помощью откалывала от камней небольшие кусочки. Она не знала, будет ли от них та же польза, что от целых камней, но всё равно разбрасывала их по полю, а потом следила, как они медленно, с пузырями, погружаются в вязкую жижу.

Были тому причиной белые камни или нет, но вода в поле действительно постепенно начала светлеть. Грязь оседала на дно в виде ила. В этой мутной воде ничего нельзя было разглядеть, но А-Цинь всё равно считала это своей маленькой победой.

Она справилась у знающих птиц, те сказали, что благоприятный день для посева чжилань наступит через неделю. Дожидаясь его, А-Цинь по-прежнему носила вёдрами воду из колодца и выливала их в поле.

Мачеха ни разу не пришла к ней, потому не видела, как изменилась А-Цинь за это время. Она стала крепче физически, ноги уже не болели, когда она сновала туда-сюда от колодца к полю в своих неизменных сапогах, да и в плечах уже не хрустело, когда она поднимала руки, чтобы размять суставы.

Тяготы закаляют тело и дух. А-Цинь была бесконечно довольна собой и с нетерпением ждала благоприятного дня.

Кто ж знал, что именно в этот день…

20. Каркающий нарушитель

От птиц А-Цинь узнала, что на дне поля нужно прогрести бороздки, а уж потом высевать семена. Делалось это для удобства и с практической целью: когда чжилань взойдёт, её легче будет пропалывать. Сорняки, растущие в воде, не упустят случая затянуть нежные всходы. Птицы научили её, как отличать чжилань от плевел и боронить поле. Инструментом они её тоже снабдили. Это была старенькая мотыжка с тупоносым железным концом, покрытым ржавым лишаем. Длиной она была в полтора фэня[4]. Чтобы пользоваться ею, придётся или согнуться в три погибели, или изгваздаться в грязи, ползая на коленях. Но птицы сказали, что именно такими мотыжками и делают грядки, и всячески её напутствовали.

В благоприятный день А-Цинь встала засветло, наскоро умылась и, захватив с собой сомнительный трофей, отправилась на своё поле.

Солнце ещё только-только просыпалось и вяло шевелило первыми лучами над вершиной горы Певчих Птиц. А-Цинь, сощурившись, оглядела горизонт и подумала, что благоприятный день не такой уж и благоприятный: на небе ни облачка, придётся весь день провести на солнцепёке. Но, говорят, высеивать чжилань нужно именно в солнечные дни, иначе семена не взойдут.

На полпути ей послышалось, что со стороны поля доносится какой-то скрипящий звук, словно кто-то когтил камень. А-Цинь замерла на мгновение, кровь отхлынула от лица, когда ей припомнились россказни о призраках. Нет, глупости, призраки не явятся среди бела дня… Или явятся? А-Цинь покрепче сжала в руке мотыжку и медленно и напряжённо двинулась вперёд.

Чем ближе к полю она подходила, тем явственнее становился шум, в котором теперь помимо скрипа различалось хлопанье крыльев и хриплое карканье. От сердца отлегло, когда она поняла, что это просто какая-то птица попалась в ловушку, позарившись на горох.

Подойдя ближе, А-Цинь увидела, что под деревом с гладкими ветвями прыгает и хлопает крыльями большая чёрная птица с янтарными глазами. Шёлковая петля туго затянулась на её лапе. Ни снять, ни расклевать её птица не могла и потому в ярости кружила на привязи, громко каркая. На призрака эта птица не походила, у неё была тень и вполне чёткие очертания, и А-Цинь сразу перестала бояться. Сердце её наполнилось праведным гневом.

– Попался, воришка! – грозно сказала А-Цинь.

Птица, которую этот окрик явно застал врасплох – она так бесновалась, что ничего вокруг не видела, – вздрогнула и дёрнула головой, разворачивая к А-Цинь блестящий янтарный глаз и застывая в нелепой позе – стоя на одной лапе и подёргивая той, что попалась в петлю, в воздухе. Казалось, птица хотела сохранить достоинство перед неожиданно объявившимся зрителем, потому медленно сложила крылья и встала на обе лапы. Клюв она тоже закрыла и перестала каркать, а голова её надменно вздёрнулась вверх.

А-Цинь на странное поведение птицы внимания не обратила. Она, продолжая гореть праведным гневом, ткнула в сторону птицы пальцем и обличающе сказала:

– Противная ворона, поделом тебе!

То, что праведный гнев тут же вспыхнул на лице чёрной птицы, не заметить было невозможно. Клюв птицы широко раскрылся, но из него вырвалось не прежнее хриплое карканье, а чистая, звонкая речь:

– Ворона?! Да как ты посмела обозвать этого молодого господина вороной?!

И на глазах потрясённой А-Цинь чёрная птица превратилась… в юношу. Он был весь в чёрном: чёрное цзяньсю, чёрные штаны, чёрные высокие сапоги, чёрная лента в волосах. На этом контрасте кожа казалась ослепительно белой.

Потрясение было слишком велико. А-Цинь взвизгнула и запустила в него мотыжкой. Бац! просвистев в воздухе, как метательный снаряд, мотыжка угодила юноше прямо в лоб, и он хлопнулся навзничь с глухим и не менее потрясённым: «Ай!» – и не шевелился.

А-Цинь приложила руку к груди, хватая пересохшими губами воздух. Она так перепугалась этому неожиданному превращению, что у неё сердце зашлось. Оборотень, который явился на поле, чтобы воровать семена… это цзинь-у?! Она круглыми глазами уставилась на поверженного нарушителя. Тот признаков жизни не подавал, и в её голову закралась мысль: «Не зашибла ли я его ненароком?»

– Эй… – робко позвала она, не решаясь приблизиться, – ты там живой?

Юноша резко сел, держась обеими руками за покрасневший лоб, его янтарные глаза заволокло слезами, губы, подрагивая раскрылись… А-Цинь показалось, что он сейчас на неё каркнет, но он, заикаясь, выпалил:

– Ка-ка-как ты посмела в меня ки-ки-кинуть этой… этой…

Он пошарил рукой возле себя, схватил мотыжку и ошеломлённо на неё уставился. Похоже, он не знал, как эта вещь называется, потому и запнулся.

– Ты вор, – обличила его А-Цинь, – и получил заслуженно…

– Да к-к-кто в своём уме станет горох воровать?! – вспылил юноша.

– В ловушку-то ты попался, – напомнила А-Цинь. – Ты в неё за горохом полез. Что, принял горох за чжилань?

Нарушитель сидел на привязи, и девушка несколько осмелела. Ей почему-то казалось, что он не станет кидаться в неё мотыжкой в ответ. Он явно старался сохранить достоинство.

– Это просто любопытство, – отрезал юноша и подкинул инструмент на ладони.

А-Цинь сейчас же насторожилась. А если она ошиблась и он всё-таки запустит в неё мотыжкой? Успеет ли она увернуться?

– Эй, – храбрясь, сказала она, – а ну верни мне сейчас же мотыжку, она не твоя.

– Конечно, не моя, я такой дрянью не пользуюсь, – презрительно сказал юноша и небрежно перекинул мотыжку девушке.

А-Цинь её поймала и выставила перед собой, как оружие. Конечно, вряд ли бы ей удалось застать его врасплох, как в первый раз, но она подумала, что это хотя бы заставит с ней считаться. Юноша сощурил янтарные глаза и презрительно фыркнул. Это его нисколько не впечатлило.

– Эй, ты, – сказал он повелительно, – немедленно освободи этого молодого господина, чернавка[5].

А-Цинь от такой наглости дара речи лишилась. Чернавка?! Да её в жизни никто так не обзывал!

21. Так у кого же из них с глазами не всё в порядке?

– Как ты меня назвал?! – взвилась А-Цинь и разразилась бранью. От птиц, работающих на полях, она много чего успела наслушаться, и словарный запас девушки значительно пополнился.

Юноша широко раскрыл глаза. Кажется, поток брани его впечатлил.

– Ну, знаешь, – почти с восхищением сказал он, – девушке, чернавка она или нет, так выражаться не пристало.

– Я не чернавка!!! Ослеп, что ли! Не можешь отличить девушку из благородной семьи от служанки!

Юноша скептически оглядел её, будто подсчитывая заплаты на одежде, и непередаваемым тоном протянул:

– Девушку из благородной семьи… С глазами у которой тоже явно не всё в порядке, если не может отличить благородного ворона от мерзкой вороны.

– Какая разница? – выпалила А-Цинь.

– К-к-какая разница? – задохнулся юноша. – Да как можно воронов сравнивать с воронами?! Это смертельное оскорбление! За такое на нашей горе забивают палками!

– Какая разница, какая ты птица? Ты вор! – ткнула в него пальцем А-Цинь. – Что, увидел неохраняемое поле чжилань и решил его разорить?

Юноша скользнул взглядом по полю и насмешливо сказал:

– Нужно быть слепым, чтобы принять эту грязную лужу за поле для чжилань. У меня с глазами всё в порядке.

А-Цинь побледнела от гнева:

– Грязная лужа?! Да как ты смеешь называть моё поле грязной лужей?! Я не для того его делала, чтобы всякие тут его хаяли!

– Твоё поле? – недоверчиво спросил юноша. – Что, на горе Певчих Птиц даже чернавки владеют полями чжилань?

А-Цинь, не удержавшись, запулила в него мотыжкой. На этот раз юноша успел увернуться, и мотыжка улетела куда-то за дерево.

– Сам ты чернавка! – от всего сердца обозвала его А-Цинь. – И родители твои чернавки! И все твои предки!

– Ещё потомков помяни, – с усмешкой предложил юноша. – Нет, ну правда, кто тебя выучил ругаться?.. Ха-ха, скажет тоже – девушка из благородной семьи…

А-Цинь никогда особенно не кичилась своим положением, но сейчас просто не смогла стерпеть подобного пренебрежительного отношения. Какой-то воришка с чужой горы… очень красивый воришка с чужой горы…

– К твоему сведению, – сказала она, чётко разделяя слова, – перед тобой наследница этой горы, и одного моего слова достаточно, чтобы тебя палками забили!

– Что, певчие птицы настолько бедствуют, что даже их наследники ходят в обносках? – насмешливо спросил юноша, одаряя её ещё одним презрительным взглядом. – Хочешь, чтобы этот молодой господин одарил тебя золотом?

Он небрежно швырнул ей под ноги несколько золотых слитков.

– Не твоё воронье дело, что на нашей горе происходит, – грубо сказала А-Цинь, пнув золото обратно ему. – Сдалось мне твоё золото…

– Я не ворона!!! – рявкнул юноша и, окончательно растеряв полный достоинства вид, выругался, не менее залихватски, чем А-Цинь прежде. – У тебя не только с глазами проблема, но и с головой? Сколько раз повторять, что я ворон, а не ворона?!

А-Цинь мысленно повторила его ругательство. Такого она ещё не слышала. У этого воришки с чужой горы… Воришки с чужой горы? Который… называет себя вороном?.. Глаза её широко раскрылись.

– Ты-ты-ты… – заикаясь, сказала она, – на самом деле… цзинь-у?!

– Хм? – выгнул красивую бровь юноша. – Цзинь-у?.. Разумеется, цзинь-у. Кто же ещё?..

А-Цинь сглотнула. Перед глазами выплыла сцена, которую она видела в храме – развешанные на верёвке крылья с чёрными перьями.

– Тебя… тебе крылья оторвут, – выдохнула она.

– Ха-а? – протянул юноша. – Посмотрел бы я на того, кто посмеет до этого молодого господина хоть пальцем дотронуться!

– Нет, ты не понимаешь… За воровство чжилань на горе Певчих Птиц отрывают крылья. Тебе нужно отсюда поскорее улетать.

– Улететь? – Юноша с иронией указал обеими ладонями на перетянутую петлёй ногу. – Если принесёшь ту ржавую штуковину, я могу попытаться отрубить себе ногу.

А-Цинь осторожно обошла его и стала искать мотыжку в траве за деревом.

– Эй-эй, – беспокойно воскликнул юноша, наблюдая за ней, – я же пошутил! У тебя точно с головой не всё в порядке!

– Это у тебя с головой не всё в порядке и у всей твоей родни! – ругнулась А-Цинь и с торжеством извлекла мотыжку на птичий свет.

– Эй, не подходи ко мне!!!

– А как, по-твоему, я разломаю эту ловушку? Голыми руками? – теперь уже пришла очередь А-Цинь иронизировать. – Я очень сомневаюсь в умственных способностях… «этого молодого господина», – ядовито докончила она, пародируя его.

– Ты… освободишь меня? – после напряжённого молчания уточнил юноша.

– А ты предпочтёшь, чтобы стражи полей тебе крылья оторвали?

А-Цинь примерилась и рубанула мотыжкой по шёлковой верёвке. Та оказалась на удивление крепкой, ни ниточки не оборвалось. Юноша зашипел, сжимая лодыжку: от удара петля стянулась ещё сильнее.

– Она что, зачарованная? – сквозь зубы спросил он. – Или эта ржавая штука слишком тупая, чтобы её разрубить?

А-Цинь оценивающе поглядела на мотыжку в своих руках. Туповата, конечно, но ничего другого у неё нет. Если она вернётся домой за ножом, воришку с чужой горы может кто-нибудь обнаружить, пока её нет, и тогда его точно схватят и отрубят ему крылья.

– Ладно, – со вздохом сказала она, – раз не разрубить, попробую её целиком выкопать.

Она принялась за работу и разрыла землю вокруг ловушки, чтобы обнаружить, что шёлковая верёвка намертво привязана к врытому в землю железному столбу. Вытащить его из земли ей было не по силам. Он уходил глубоко в землю, может, до самого основания горы. Она издала разочарованный вздох. Юноша тоже поглядел в яму и, кажется решился на что-то.

– Посторонись-ка, – велел он.

Он развернул руку ладонью вверх, на ней расцвело тёмное пламя.

– Это что? – отпрянула в испуге девушка.

– Духовное пламя. Что, птицы на вашей горе так не умеют?

А-Цинь задумчиво покачала головой. Она никогда не видела ничего подобного. Юноша пренебрежительно фыркнул и зашвырнул тёмным пламенем в железный столб. Шёлковая верёвка вспыхнула – чёрным огнём! – и начала медленно оплавляться от жара.

– Попробуй теперь по ней рубануть, – велел юноша.

– А я не обожгусь? – неуверенно спросила А-Цинь.

– Нет, пока я не захочу тебя обжечь, – со значением сказал он.

Когда верёвка была разрублена, петля на ноге юноша ослабла сама собой. Он вскочил, сбросил её и пинком отправил куда подальше. А-Цинь выставила перед собой мотыжку. Кто знает, что сделает этот воришка с чужой горы!

– И не жди, что я тебя поблагодарю, – сквозь зубы сказал юноша.

– Сдалась мне твоя благодарность! – вспыхнула А-Цинь. – Убирайся с моего поля! И даже не думай вернуться сюда снова!

– И в мыслях не было, – огрызнулся он.

Он с разбегу превратился в чёрную птицу – ворона, а не ворону – и, тяжело взмахивая крыльями, улетел прочь.

А-Цинь осталась разгребать последствия этой встречи, вернее, загребать: нужно было зарыть столб обратно и установить ловушку на прежнее место.

Вдруг явятся и другие цзинь-у?

22. Посторонние мысли

День был испорчен. Пока А-Цинь восстанавливала ловушку, благоприятный час прошёл, а высаживать чжилань в неурочный час – уж лучше сразу выбросить семена, всё равно не взойдут. К тому же она ещё не пробороздила поле.

Брошенное воришкой-вороном золото А-Цинь подобрала, но присваивать не собиралась. К золоту она была совершенно равнодушна: она сама золотая птица, золото не имеет над ней власти. Подумав, она разложила золотые слитки в ловушке. Шёлковая петля была присыпана землёй на славу, со стороны могло показаться, что золото просто кто-то обронил.

«Этот… красивый воришка, конечно, не вернётся, – подумала А-Цинь, – но если явится ещё кто-то, нужно быть начеку».

Припрятав мотыжку возле края поля – под охапкой сорванной травы, – А-Цинь отправилась домой, размышляя о сегодняшней неожиданной встрече.

Странно, почему она никак не могла выкинуть из головы этого воришку в чёрном? Она не разглядела его толком, потому что была слишком рассержена, однако же, в мыслях его образ представлялся ей довольно чётко. Как можно запомнить кого-то, даже не глядя на него? И почему она решила, что этот воришка красивый? Потому что на горе Певчих Птиц не было никого, похожего на него?

А-Цинь было немножко совестно, что она отпустила вора. Если бы старшие птицы об этом узнали, непременно наказали бы её. Но одновременно она чувствовала, что поступила хорошо – спасла его. Её мать – родная мать – наверняка бы одобрила этот поступок.

– Видишь ли, – пробормотала А-Цинь, неизвестно к кому обращаясь, – у него и крылья красивые. И они нужны ему, чтобы летать. А в храме они бы пылились на верёвке вместе с остальными. А куда бы он делся, бескрылый?

Тут ей пришёл в голову вопрос, которым она никогда не задавалась: если в храме развешаны крылья воров, то куда делось всё остальное? Что случается с птицами, которым оборвали крылья? Спросить она, разумеется, ни у кого не могла, а собственные предположения были настолько ужасны, что она решительно выкинула их из головы.

Дома её поджидала нянька. Она приходила изредка проверить девочку, хоть ей это и было запрещено. Обстановка дома подействовала на неё удручающе, и нянька сидела на пороге, тяжело вздыхая и думая: «Вот если бы покойная госпожа была жива, с сяоцзе никто бы не посмел так обращаться. Что себе позволяет эта общипанная курица?»

Вид А-Цинь – в запыленной, заштопанной одежде – расстроил старую няньку ещё больше.

– Бабушка Воробьиха! – обрадовалась А-Цинь.

Нянька засуетилась вокруг, привычно охлопывая её одежду от пыли – как всегда делала, когда маленькая А-Цинь пачкалась.

– Что же она с тобой сделала! – проворчала нянька.

А-Цинь поняла, что речь идёт о мачехе, и возразила:

– Матушка делает это для моей же пользы. Чтобы птицы прониклись ко мне уважением. Когда я выполню все «уроки», птицы будут считать меня достойной наследницей.

– Какой же ты наивный цыплёнок… – покачала головой нянька.

Поняв, что А-Цинь вряд ли поверит в злой умысел, старая Воробьиха оставила эти мысли и принялась расспрашивать, как девочке живётся на новом месте. А-Цинь не жаловалась и даже с воодушевлением рассказывала об «уроках», которые задавала ей госпожа Цзи.

– Скоро посею чжилань, – с гордостью добавила А-Цинь, умолчав о причине, по которой сегодняшний «урок» оказался не выполненным.

Она любила старую няньку, но не была уверена, что стоит рассказывать ей о воришке-вороне. Старая Воробьиха была хоть и не болтлива, но суеверна и непременно сочтёт эту встречу дурным предзнаменованием. А о подобном всегда докладывают кому-то из старейшин или самому главе Цзиню. Нет, лучше никому не говорить о том, что она встретилась с цзинь-у.

Некстати явилась госпожа Цзи. Няньку она окинула кислым взглядом и спросила строго:

– Что ты здесь делаешь? Запрещено помогать наследнице в испытаниях.

Старухе очень многое хотелось бы высказать госпоже Цзи, но она не посмела и, понурившись, пробурчала извинения. Госпожа Цзи велела ей убираться и не приходить в другой раз, если не хочет заработать палок. Старая Воробьиха кинула на неё взгляд исподлобья и ушла, ворча себе под нос проклятия на голову вредной курице и её потомкам до десятого колена.

– Матушка, не брани её, – сказала А-Цинь умоляюще. – Бабушка Воробьиха просто соскучилась по мне, вот и пришла. Она мне не помогала.

Мачеха окинула падчерицу быстрым, но цепким взглядом и осталась довольна. А-Цинь хоть уже и сняла мяньшу, но ещё не успела умыться, и лицо её было запылено.

– А-Цинь, – ласково сказала мачеха, протягивая ей платок, – утрись и дай мне тебя обнять. Я была занята, и мы так долго не виделись, что я по тебе соскучилась.

Девочка непременно должна была оценить заботу о ней. Так и вышло.

– Я прежде умоюсь, – всполошилась А-Цинь. – Я не хочу пачкать одежду матушки.

Госпожа Цзи согласно кивнула и не без удовольствия наблюдала, как А-Цинь сражается с колодезной верёвкой, чтобы вытянуть ведро воды для умывания. А-Цинь умылась, вытерла лицо платком и только после этого осторожно обняла мачеху. Та похлопала её кончиками пальцев по голове, брезгуя прикасаться ко всему остальному.

– Матушка, сегодня я себя плохо вела, – со вздохом сказала А-Цинь. – Я не справилась.

– Не справилась с сегодняшним «уроком»? – удивилась госпожа Цзи.

– Я… потеряла мотыжку и потому не смогла разборонить поле, – с запинкой сказала А-Цинь. – Я искала-искала её, но так и не нашла, только время потеряла, а благоприятный час прошёл. Завтра придётся начинать всё заново. Если не отыщу мотыжку, придётся делать бороздки какой-нибудь палкой или прямо руками.

Госпожа Цзи поиграла с этой мыслью немного, но какой бы привлекательной она ни была, пришлось от неё отказаться: как бы она объяснила главе Цзиню, если бы его дочь поранила руки? Потому она сказала с притворной заботой:

– Ну что ты! Я пришлю кого-нибудь, пусть принесут тебе новую мотыжку. Не вздумай боронить руками, ещё поранишься!

А-Цинь вспыхнула радостью и робко попросила:

– А можно, чтобы мотыжка была не ржавая и хорошо заточенная?

– Конечно, глупый цыплёнок, – засмеялась мачеха, но делать этого не собиралась.

Позже – по её приказу – слуги принесут несколько ржавых мотыг, слишком тяжёлых, чтобы ими могла пользоваться девушка, но госпожа Цзи разохается и скажет, что их принесли по ошибке, а А-Цинь будет слишком добра и жалостлива: если бы она стала жаловаться, слуг бы наказали палками.

– Я лучше поищу старую мотыжку, – сказала А-Цинь, когда мачеха с видимой неохотой согласилась не наказывать слуг слишком строго за их нерадивость.

– Славный цыплёнок, – похвалила её мачеха и отправилась восвояси, не забыв подлить яду в уши А-Цинь: – Не забывай носить мяньшу, иначе лицо обветрится и станет ещё некрасивее.

– Да, матушка, – поклонилась ей вслед А-Цинь.

Но госпожа Цзи просчиталась, думая, что девочка исполнится невесёлых мыслей. Голова её была занята встречей с воришкой, потому А-Цинь не особенно расстроилась. Она уже привыкла думать, что некрасива. Какая разница, обветренное у неё лицо или нет?

Ложась спать, она думала: «Жалко, что я его больше не увижу. Он красивый».

Идя на другой утро к своему полю, она знала, что его там не будет…

23. Любопытный, но хитроумный ворон

Но он был там.

Большая чёрная птица кувыркалась на ветке дерева с таким видом, точно увлекательнее этого занятия на свете не было. Она опрокидывалась клювом вперёд, а потом, взмахивая крыльями, возвращалась в исходное положение. Ветка была гладкая и скользкая, но чёрная птица ловко перебирала лапами, нисколько не боясь, что сорвётся и угодит в ловушку, которая находилась как раз под деревом. А уж не попался ли он именно поэтому в прошлый раз?

Когда А-Цинь подошла к полю, чёрная птица висела на ветке вниз головой, совсем как летучая мышь, и даже виду не подала, что заметила А-Цинь. Поразмыслив, девушка решила поступить так же. Дел у неё было невпроворот, некогда отвлекаться. Краем глаза она заметила, что золото по-прежнему лежит на земле. Видно, воришка усвоил урок, а других до него здесь не было.

А-Цинь вытащила мотыжку из травы, уже подвялившейся на солнце. Чёрная птица, увидев это, явно напряглась и постаралась сделать своё присутствие менее заметным, плотно прижав крылья к бокам. Ей нисколько не хотелось встретиться с мотыжкой снова, это был болезненный и травмирующий во всех смыслах опыт. Когти едва слышно заскрипели, впиваясь в ветку.

А-Цинь ничего этого не заметила. Она поглядела на поле, раздумывая, не добавить ли в него воды, чтобы разжижить грязь, ставшую вязкой на солнце. Пожалуй, пару вёдер принести стоило, а уж потом начать боронить. Чёрной птице, она надеялась, к тому времени наскучит кувыркаться на ветке и она улетит восвояси. Она кивнула собственным мыслям и пошла за водой. Чёрная птица сейчас же перестала притворяться страшно занятой и посмотрела ей вслед. Во взгляде её, казалось, промелькнуло разочарование. Разве эти акробатические трюки не заслуживали хотя бы толику внимания?

Но он и не подумала улетать.

Когда А-Цинь вернулась к полю с первым ведром, чёрная птица по-прежнему лениво кувыркалась на ветке. Перья у неё были взъерошены, и А-Цинь подумала невольно, что птица, пока её не было, успела сорваться и только чудом ухватилась за ветку, оттого у неё такой встрёпанный вид. Но выяснять, так ли это, А-Цинь не стала, она вылила ведро в поле и пошла за следующим.

Когда А-Цинь принесла второе ведро, чёрная птица следила за ней с нескрываемым интересом, даже клюв раскрыла, точно собиралась прокаркать какой-то вопрос, но в последний момент передумала и со щелчком захлопнула клюв.

Когда А-Цинь вернулась с третьим ведром и проделала то же самое, что и с двумя предыдущими, чёрная птица не выдержала. Она кувыркнулась на ветке, превратилась в прежнего юношу, который теперь висел книзу головой, зацепившись за ветку согнутыми в коленях ногами.

– Что ты делаешь? – потрясённо спросил он.

– Ты что, слепой и не видишь, что я делаю? – отозвалась А-Цинь и отправилась за следующим ведром.

– Зачем лить чистую воду в эту грязную лужу? – уточнил вопрос юноша, когда А-Цинь вернулась.

– Это не лужа, а поле для чжилань, и не твоё дело, зачем я это делаю.

В другой раз он бы непременно оскорбился этими словами, но сейчас его терзало любопытство, потому он стерпел и продолжил допытываться:

– Что с тебя, убудет, если скажешь? Я же не секреты вашей горы выспрашиваю.

А-Цинь подумала: «Так умничал накануне, а теперь что, не хватает умишка самому догадаться, зачем? Наверное, если висеть вниз головой, то кровь к мозгу приливает и делает птицу глупее, чем она есть».

Юноша скрестил руки на груди и, хмурясь, наблюдал, как А-Цинь несёт и выливает очередное ведро.

– Ты разве не устала таскать такие тяжёлые вёдра? – спросил он.

– Взял бы да помог, если это тебя так заботит, – огрызнулась А-Цинь.

– Зачем этому молодому господину заниматься бессмысленной работой? – с пренебрежением сказал он.

– А разве не ты хотел узнать, для чего я это делаю? – поддела его А-Цинь.

– Пф, – отозвался он, слегка раскачиваясь на ветке.

А-Цинь представила, что будет, если ветка обломится под тяжестью его тела и «этот молодой господин» рухнет вниз, прямо в ловушку. Уж тогда точно растеряет свой напыщенный вид!

Но она не ожидала, что когда вернётся к полю с очередным ведром, юноша спрыгнет с ветки, выхватит у неё ведро и с размаху выплеснет воду в поле.

Брызги воды и грязи полетели во все стороны.

– Кто так делает! – рассердилась А-Цинь, пытаясь забрать у него пустое ведро.

Но юноша держал его высоко, ни дотянуться, ни допрыгнуть. Видимо, он решил над ней поиздеваться, раз она ему не ответила. А-Цинь запыхалась и сдалась. У колодца было ещё одно ведро. А он пусть забирает себе это, раз ему оно так приглянулось.

Но она не ожидала, что юноша пойдёт за ней следом.

– Куда это ты намылился? – опешила она.

– Помогу тебе принести воды, – спокойно ответил он, крутя ведро на пальце. – Тогда скажешь?

А-Цинь решила воспользоваться случаем и уточнила:

– Десять вёдер.

Он кивнул, превратился в ворона и улетел в сторону колодца, крепко держа ведро в лапах. А-Цинь остановилась и хлопнула себя по лбу. Как он думает носить воду в птичьем облике? Ведро тяжёлое, оно вывалится у него из когтей, а если и не вывалится, то вода выплеснется по дороге. Что толку от такой «помощи»?

Но она не ожидала, что… ворон быстро вернётся, без видимых усилий неся в лапах полное ведро воды, и пролетая так плавно, что ни капли не пролилось. У поля он превратился в юношу и прежним способом выплеснул воду в поле.

– Осторожно выливать надо! – возмутилась А-Цинь. – Так на дне ямы появятся!

– И что с того? – беспечно пожал плечами юноша и, превратившись в ворона, улетел с пустым ведром к колодцу.

– А то, – сказала А-Цинь, когда он вернулся, и небрежно похлопала по ладони мотыжкой.

Мотыжка явно заставила его осторожничать, и воду в этот раз он вылил очень аккуратно, буквально по капле. Ему нисколько не хотелось вновь получить по лбу.

– Так-то лучше, – довольно сказала А-Цинь. – И кстати… учитывая мою долю… ты должен принести ещё восемнадцать вёдер.

Судя по взгляду юноши, мысленно он помянул всех её предков до десятого колена и весьма нелестными словами. Но мотыжка всё ещё была в руках А-Цинь, и это удержало его от неосторожных замечаний вслух.

– Как скажешь, – наконец выдавил он и полетел за водой.

«Ну и кто теперь из нас слуга?» – подумала А-Цинь. Злопамятной она не была, но как же приятно было осознавать, что потрудиться в этот раз придётся кому-то другому, а не ей!

24. «Познакомились»

Опустошив последнее ведро, юноша небрежно швырнул его на землю и похрустел шейным суставом, крепко прижимая к нему сбоку ладонь. Судя по его виду, он ждал, что А-Цинь рассыплется в благодарностях. Но девушка только подобрала ведро и поставила его, как полагается. Она не терпела непорядка.

– Этот молодой господин чуть шею не свернул, таская воду, – буркнул юноша. – Для чего?

А-Цинь помнила, что обещала сказать ему, но не была уверена, что стоит раскрывать секреты выращивания чжилань воришке.

– Разумеется, чтобы поле не пересохло, – сказала она, присаживаясь у края поля и проверяя грязь пальцем.

Юноша наблюдал за ней с нескрываемым потрясением:

– Как можно совать палец в грязь? Ты же всё-таки девушка.

Эта оговорка А-Цинь нисколько не понравилась, слишком уничижительно прозвучало. Видимо, он не поверил, что перед ним птичка из благородной семьи, и по-прежнему считал её служанкой. Она встала, небрежно тряхнула пальцами, очень постаравшись, чтобы грязь отлетела в сторону воришки. Тот издал восклицание и поспешно отступил.

– Слушай, ты… – грубовато начала А-Цинь, решив поставить этого заносчивого воришку на место.

Но он гневно прервал её:

– Как ты смеешь тыкать этому молодому господину?

– Ты не представился, откуда мне знать, как тебя называть? – возразила А-Цинь.

– Много чести! – напыжился он. – Не собираюсь я называться кому попало.

– И не надо, – равнодушно отозвалась А-Цинь. – Какое мне дело до какого-то воришки?

Это его явно покоробило. Будто он ждал, что его будут упрашивать.

– Мне работать некогда будет, если я стану у всякой вороны имена выспрашивать, – сказала А-Цинь.

– Ворон! – яростно перебил её юноша. – Ворон, а не ворона! У тебя что, память, как у канарейки? Я ворон! Не ворона!

«Надо же, как пробрало», – невольно удивилась А-Цинь. Он и в прошлый раз вспылил, когда она назвала его вороной.

– Отойди-ка ты, господин Ворон, в сторонку и не мешай работать, – сказала она вслух. – У меня из-за тебя ещё один день пропадёт, если будешь мешаться под ногами.

– Мешаться? – возмутился юноша. – Я ей воды натаскал, а она ещё мне выговаривает?

– Я на твой вопрос ответила, – возразила А-Цинь спокойно, – какой ещё благодарности ты ждёшь?

– Грубиянка!

– От грубияна слышу.

То, что она за словом в карман не лезла, видно, потрясло его ещё больше.

– Ты прямо как сорока, – сказал юноша с усмешкой, – остра на язык.

А-Цинь никогда не видела сорок, только слышала, что они бесперебойно стрекочут. Болтушкой она себя не считала и нахмурилась его словам.

– Я тебе комплимент сделал, – пояснил юноша, заметив её взгляд. – Не думал, что певчие птицы так умеют. Они же глупые.

– А хищные, я смотрю, умнее некуда, – язвительно заметила А-Цинь, намекая на то, что он накануне попался в примитивную ловушку.

Юноша покривился, но ничего на это не сказал. Отчасти, чтобы не уронить себя, отчасти, признавая её правоту. Он напустил на себя снисходительный и, как ему думалось, величественный вид и сказал, точно делая ей одолжение:

– Хорошо, я скажу тебе, как меня зовут. Но ты первая.

– Что я первая? – не поняла А-Цинь.

– Называешь мне своё имя.

– А мне-то с какой стати это делать? – удивилась А-Цинь. – Мне всё равно, как ты меня называешь. Хоть никак не называй.

– Но я всё-таки хотел бы узнать имя девы Никак, – ловко поддел он.

Поняв, что упражняться в словесной перепалке незваный гость может бесконечно, а значит, она впустую потратит время и опять не справится с «уроком», А-Цинь назвалась:

– Цзинь Цинь.

– Как-как? – с ухмылочкой переспросил он. – Цзынь Цзынь?

– О, – протянула А-Цинь, умело скрывая раздражение, – так мало того, что ты слепой, раз не разглядел ловушку, так ты ещё и глухой, что с первого раза не слышишь, что тебе говорят?

Лицо юноши залила краска негодования, он раскрыл рот, чтобы возразить что-нибудь, но так ничего и не сказал, видно, тоже понимая, что жонглировать колкостями она может бесконечно.

– Я и с первого раза расслышал, – сухо сказал он, – но имя у тебя какое-то дурацкое, нехорошо звучит. Я буду называть тебя Сяоцинь.

– Кто тебе позволял фамильярничать? – задохнулась от гнева А-Цинь.

– Этот молодой господин выше тебя по статусу и старше по возрасту, – важно ответил юноша. – Потому я имею полное право называть тебя, как мне угодно. Что плохого в «Сяоцинь»? Всё лучше, чем это «цзынь-цзынь».

– Поглядим ещё, какое у тебя самого имя, – вспыхнула А-Цинь.

– У Минчжу, – веско обронил юноша.

Надо признаться, имя его звучало красиво, но А-Цинь, рассерженная на него за это издевательское «цзынь-цзынь», ни за что бы этого не признала.

– Значит, ты у нас Баобей[6]? – ядовито процедила А-Цинь.

Юноша как-то странно на неё поглядел, но она ожидала очередную отповедь, а дождалась лишь неподдельного удивления в его голосе, когда он спросил:

– Как ты узнала моё домашнее прозвище?

25. Что скрывается под мяньшой и за что получают по рукам

А-Цинь не удержалась от смеха, услышав это.

– Что смешного? – нахмурился У Минчжу.

«Так важничает, а на самом деле – ребёнок, которого дома кличут Золотцем», – подумала А-Цинь.

– Как будто у тебя нет прозвища, – буркнул он, поддев носком сапога землю у поля и швырнув её в воду.

– У каждой птицы, думается мне, есть, – согласилась А-Цинь. Губы её всё ещё подрагивали смехом. А «Золотце»-то оказалось обидчивое…

– И у тебя оно всё из себя такое выдающееся, да? – ядовито предположил он.

– Обыкновенное, – чуть пожала плечами А-Цинь, размышляя, как бы поскорее от него отделаться, чтобы заняться, наконец, «уроком». Если она ему скажет, он улетит?

Он рассеянным взглядом поглядел на поле и обронил:

– И я так и не понял, для чего было лить туда воду. Оно всё равно пересохнет, если не будет дождя. А дождя в ближайшие дни не будет.

– А что, вороны умеют погоду предсказывать? – невольно заинтересовалась А-Цинь.

– Достаточно на небо поглядеть, чтобы это понять, – с ноткой высокомерия отозвался юноша.

А-Цинь не удержалась и поглядела на небо. Обычно певчим птицам погоду предсказывала шаманка Ласточка, но она уже ушла на покой, а преемницу покуда не выбрали, потому погоду на горе Певчих Птиц понимали смутно. На небе гуляли облака, они могли предвещать дождь. Почему этот ворон был так уверен, что дождя не будет?

– А ты что, ещё и шаман? – с подозрением спросила А-Цинь.

– А? – изумился он. – Разве нужно быть шаманом, чтобы понимать такие простые вещи?..

– Но для чего водяному полю вода ты не понимаешь, – уела она его.

– Я не понимаю, для чего так усложнять себе жизнь, – отрезал он. – К полю же можно подвести воду от того же колодца или ближайшего ручья.

У Минчжу подобрал веточку и небрежно начертил на земле схему ирригационной системы, какие были на горе Хищных Птиц. Вороны подглядели их у людей, потому он не считал, что это следует держать втайне от глупой певчей птички… которая всё равно не поймёт, как это сделать, куда ей!

А-Цинь и не собиралась этим утруждаться. Мачеха задала ей «урок», и она должна была его выполнить. Но она из любопытства спросила:

– Значит, вам не нужно носить воду, чтобы поливать ваши поля для чжилань?

У Минчжу посмотрел на неё сквозным взглядом и сказал:

– На нашей горе чжилань не растёт.

«Поэтому они постоянно пытаются украсть чжилань у нас», – сообразила А-Цинь, но не посочувствовала ему: воровство есть воровство, это нехорошо.

– Ну, – внезапно сменил он тему, – и как твоё прозвище?

– Пеструшка, – машинально ответила она, всё ещё погружённая в собственные мысли, и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Незачем было ему говорить, теперь начнёт насмехаться над нею.

– Пеструшка? – наморщил лоб У Минчжу. – Почему? Из-за цвета твоего оперения?

А-Цинь не собиралась объяснять.

Он задумчиво поглядел на неё, наклонив голову набок, как птица, которая вот-вот задремлет, только сна в нём было ни в одном глазу. Потом он согнул колени и поглядел на неё снизу вверх с тем же выражением лица.

– Что? – А-Цинь даже на шаг отступила, ей как-то не слишком понравился этот взгляд.

– Почему ты закрываешь лицо? – спросил У Минчжу.

– А твоё какое дело?

– Женщины на нашей горе мяньшу не носят, – задумчиво рассуждал он. – У тебя что, уродливое лицо?

– Да, уродливое, – подтвердила она, чтобы от него отвязаться.

И тут же хлопнула его по руке, потому что У Минчжу потянулся к её лицу с явным намерением сорвать с него мяньшу.

– Что это ты делаешь?! – возмутилась А-Цинь.

У Минчжу с оскорблённым видом – «да как ты посмела покуситься на этого молодого господина» – потёр руку и сказал:

– Хочу посмотреть, насколько оно уродливое.

– А что, у этого молодого господина настолько специфические вкусы? – Она не удержалась, чтобы не съязвить.

– Я пострадал, – сказал он, держа на весу руку, по которой она ударила, с таким видом, точно заработал не всего лишь увесистый шлепок, а как минимум трещину в кости, – ты мне должна.

– Я тебя заслуженно ударила, – возразила А-Цинь. – Не драматизируй, у тебя даже синяка не останется. Ты же мужчина.

– А по-твоему, мужчинам не должно быть больно, когда их бьют? – возмутился У Минчжу.

– Так Баобей неженка? – фыркнула А-Цинь.

Он пропустил насмешку мимо ушей, покачал головой и сказал со вздохом:

– Это ты слишком грубая.

Видя, что её не пробрало, У Минчжу принялся вздыхать ещё выразительнее. Ещё бы он глаза при этом не закатывал с ясно читаемым на лице: «Да покажи ты уже лицо, и покончим с этим, сколько мне ещё притворяться уязвлённым?»

А-Цинь нахмурилась и уточнила:

– Если покажу лицо, отстанешь?

– Будем в расчёте, – важно подтвердил он.

А-Цинь пожала плечами и приподняла мяньшу. У Минчжу уставился на неё со странным выражением лица. А-Цинь подождала немного и опустила мяньшу обратно. Юноша по-прежнему как-то странно на неё глядел, но ничего не говорил.

– Что? – наконец не выдержала она.

– Веснушки? – потрясённо уточнил У Минчжу. – Ты считаешь своё лицо уродливым только из-за веснушек?

А-Цинь приподняла и опустила плечи:

– Так они уродливые и есть.

– Они милые, – категорично объявил У Минчжу.

«Они милые. Милые…» – эхом отдалось у неё в ушах.

А-Цинь почувствовала, что краснеет. Никто никогда ей этого не говорил.

26. Две бесстыжие птицы

Скрывая смущение за грубостью, А-Цинь отвернулась:

– Раз выспросил всё, что хотел, так улетай.

– Отделаться от меня хочешь? – фыркнул У Минчжу и не только не улетел, но и демонстративно уселся на землю по ту сторону поля с видом надсмотрщика.

А-Цинь решила не терять на него времени: упустит благоприятный час, опять всё заново начинать придётся. Она стащила с себя сапоги, закатала штаны и подвернула подол одежды. Со стороны воришки плеснуло смешком:

– Ты настолько бесстыжая, что показываешь мне лодыжки?

А-Цинь глянула на него вскользь, но никак не ответила на провокацию. У Минчжу был явно разочарован:

– Или ты даже не понимаешь, что делаешь?

– А что я делаю?

– Ты же девушка. Нельзя голые ноги мужчинам показывать.

– Тебя никто и не просил смотреть, – возразила А-Цинь и шагнула в поле. Грязь под ногами чавкнула.

Потрясение во взгляде юноша не смог бы скрыть, даже если бы захотел. Он широко раскрытыми глазами смотрел, как А-Цинь пробирается к краю поля и мотыжкой проделывает в грязи на дне бороздки. Те спешили затянуться, но она не сдавалась. У Минчжу издал какой-то невнятный звук, потом протянул:

– Кажется, я понял…

– Что ты там понял? – пропыхтела А-Цинь.

– За что тебя наказали? – не без сочувствия в голосе спросил У Минчжу.

– Что-о?!

– Тебя ведь за что-то наказали, – продолжал настаивать он, – вот и заставили выполнять бессмысленную работу.

– Это не наказание, а мой «урок», – сердито возразила А-Цинь, сражаясь с грязью. Мотыжка намертво завязла в очередной бороздке.

– Это издевательство, а не «урок».

– Не помогаешь, так не мешай! – совсем уж сердито огрызнулась А-Цинь. Она наконец выдернула мотыжку, её обдало грязью, и девушка порадовалась, что лицо закрыто мяньшой. Но на одежду всё равно попало, и А-Цинь с неудовольствием подумала, что придётся стирать её.

У Минчжу встал и принялся медленно стягивать сапог, упираясь носком в пятку. А-Цинь невольно уставилась на него.

– Что, – усмехнулся он, – ты ведь не думала, что у меня птичьи лапы или что-нибудь в этом роде?

Так и было, но А-Цинь бы нипочём в этом не призналась. Она была несколько разочарована, что у него обычные ноги.

– Нет, – небрежно сказала она, – я думала, у цзинь-у три ноги.

У Минчжу вздрогнул и выронил сапог. Лицо его стремительно покраснело, и он воскликнул:

– Т-ты совсем бесстыжая, такое говорить?

– А что я такого сказала? – не поняла А-Цинь.

Он с недоверием поглядел на неё, увидел искреннее недоумение и со вздохом сказал:

– Никогда не говори такое вслух. Э-это… очень неприличная шутка. Её не полагается произносить…

– Девушкам? – фыркнула А-Цинь.

– Вообще никому. Благовоспитанная птица о таком даже думать не станет, не то что вслух произносить.

«Но сам-то ты об этом знаешь», – мысленно поддела его А-Цинь.

У Минчжу понял её взгляд, лицо его стало ещё краснее.

– Я всё-таки мужчина, – с укором сказал он.

– А мужчинам можно показывать женщинам голые ноги? – не удержалась А-Цинь.

– А где ты здесь видишь женщин? – не остался он в долгу.

У Минчжу к этому времени уже снял сапоги и закатал штаны до колен.

– И для чего ты заголился?

– Помогу тебе… если объяснишь, что ты делаешь, – ответил он, решительно, но с непередаваемым выражением лица шагая в грязь.

– Я не стану жульничать. «Урок» задали мне, – торжественно сказала А-Цинь, – мне его и выполнять.

– Ты никогда его не выполнишь без моей помощи, – предрёк У Минчжу. – Смотри, бороздки уже затянуло грязью.

– Это потому что ты меня отвлёк!

– Ну да, вали всё на меня, – равнодушно согласился У Минчжу. – Для чего нужны эти бороздки, Сяоцинь?

Он так внезапно назвал её по имени, что А-Цинь опешила на долю секунды. Вот так просто взять и назвать её по имени… Но слух приятно потешило это сказанное низким голосом «Сяоцинь». По плечам побежали мурашки.

У Минчжу истолковал её заминку по-своему:

– Или ты даже сама не знаешь, для чего?

А-Цинь опомнилась и буркнула:

– Конечно, знаю. Это бороздки для семян. Разбороню поле и посею чжилань.

У Минчжу так на неё глянул, что она вдруг ощутила себя ущербной.

– Ты… – протянул он, не договорил, мотнул головой и спросил: – А сразу бросать семена в бороздки, пока те грязью не затянуло, ума не хватило понять?

А-Цинь застыла на мгновение. Она хоть и была благодарна ему за подсказку, но не хотела, чтобы последнее слово оставалось за ним. Она глянула на него вприщур и хмыкнула:

– Ишь, какой умный… Дерзай.

– Что? – не понял он.

А-Цинь сунула ему в руки грязную мотыжку:

– Ты боронишь, я сею.

– А разве это не жульничество? – поддел он её.

– Компромисс, – важно возразила А-Цинь. Она ведь должна посеять семена чжилань, она их и посеет. Если считать этого цзниь-у ещё одним инструментом, как мотыжку, то нельзя называть его использование жульничеством.

– И почему мне кажется, что ты сейчас подумала что-то оскорбительное? – пробормотал У Минчжу.

«Потому что тебе не кажется», – сказал ему внутренний голос.

27. «А не заморить ли нам червячка?»

Мотыжкой У Минчжу работать отказался.

– Руки этого молодого господина, – спесиво сказал он, – не ведают ни заноз, ни мозолей.

Он лукавил, как подумалось А-Цинь. Руки у него были красивые, с длинными пальцами, но потёртости на коже явно указывали на то, что он часто пользовался оружием. А-Цинь видела такие у старших птиц-стражей. У Минчжу, хоть у него при себе и не было никакого оружия, вероятно, умел управляться и с мечом, и с луком, да и к физическом труду был приучен. Вспомнить, как он без видимых усилий носил воду от колодца к полю… Скорее всего, старая ржавая мотыжка оскорбляла его вкус, потому он не хотел брать её в руки. Но и представить, как он голыми руками в грязи возится, А-Цинь тоже не могла.

Заметив её многозначительный взгляд, У Минчжу снисходительно использовал духовную силу, чтобы провести в грязи бороздку. Это, надо признать, А-Цинь впечатлило, и она какое-то время бессмысленно пялилась на дно поля, ожидая, что углубление затянется, но этого не произошло.

– Эй, – нетерпеливо окликнул её У Минчжу, – долго мне ещё так держать? Когда начнёшь сеять?

А-Цинь вытащила из-за пазухи мешочек с семенами чжилань, взяла несколько горошин и разбросала их вдоль бороздки.

– Вот, значит, как семена чжилань выглядят, – обронил невзначай У Минчжу, и бороздка в грязи затянулась.

А-Цинь прижала к себе мешочек:

– Они все пересчитаны! Не вздумай украсть!

– За кого ты меня принимаешь? – закатил глаза юноша.

А-Цинь поглядела на него пристальнее, чем следовало. Он выдохнул и сложил пальцы для клятвы:

– Это просто любопытство. Не собирался я воровать чжилань.

– Тебя громом поразит, если солжёшь, – торжественно предупредила А-Цинь.

– Громом? – переспросил он и отчего-то рассмеялся.

А-Цинь молча указала на поле. У Минчжу прищёлкнул языком и проделал в грязи ещё одну бороздку…

Семян в мешочке не хватило, чтобы засадить всё поле, но А-Цинь всё равно осталась довольна: «урок» выполнен, чжилань посажена, теперь остаётся дождаться всходов и ухаживать за полем.

– Хорошо потрудились, – заметил У Минчжу.

Он выбрался из воды и с сожалением поглядел на испачканные ноги. Грязь налипла коркой.

– Грязь для кожи полезна, – утешила его А-Цинь.

– Правда? – скептически выгнул он бровь и прищёлкнул пальцами. Грязь отшелушилась с его ног и рассыпалась пылью.

Девушка невольно вздрогнула.

У Минчжу покосился на неё и прищёлкнул пальцами снова.

– Не благодари, – небрежно сказал он и неспешно натянул сапоги.

– И не собиралась, – фыркнула А-Цинь, но её немало впечатлили способности этого воришки. Она вообще ничего не почувствовала, грязь просто исчезла.

Но на самом деле он заслуживал благодарности: он принёс воды и помог засеять поле. Как говорили старые птицы: «Язык не отвалится, если спасибо скажешь».

– Я разделю с тобой еду, – с тихим торжеством сказала А-Цинь.

У Минчжу высоко вскинул бровь, но он действительно проголодался, потому насмешничать не стал и сказал почти так же торжественно, как и она:

– Этот молодой господин, так и быть, согласен.

Они сели в тенёчке под деревом, по другую сторону от ловушки, и А-Цинь развязала припрятанный до того узелок. Глаза У Минчжу широко раскрылись, когда он увидел содержимое. Там были распаренные зёрна и корешки болотных трав.

– Что это? – непередаваемым тоном спросил он.

– Мой обед, – сказала А-Цинь.

– Это гарнир? – неуверенно предположил он. – А где всё остальное?

По её взгляду он понял, что ничего другого у неё нет, и потрясённо воскликнул:

– Ты ешь зёрна?!

– Мы же птицы, – пожала плечами А-Цинь, – а птицы едят зёрна.

– Зачем же так буквально…

– Это вкусно. Попробуй.

У Минчжу двумя пальцами взял один из корешков и с выражением нескрываемого отвращения на лице зажевал.

– А что едят хищные птицы? – полюбопытствовала А-Цинь.

У Минчжу с трудом проглотил разжёванное и, видимо, желая отыграться, выудил из земли длинного червяка и сделал вид, что собирается его проглотить. А-Цинь с нескрываемым отвращением ждала, когда он это сделает, но юноша засмеялся и бросил червяка обратно:

– Да ладно, ты ведь не подумала, что я его съем?

– Откуда мне знать, что ты ешь… – сердито проворчала А-Цинь, поняв, что он её разыграл.

– В следующий раз принесу тебе что-нибудь, – небрежно пообещал он, вскакивая на ноги и превращаясь в ворона, чтобы улететь.

«А будет и следующий раз?» – подумала А-Цинь, и её несколько озадачили собственные мысли.

Это совершенно точно была радость.

28. «Этот молодой господин слов на ветер не бросает»

«Я, должно быть, на солнце перегрелась», – подумала А-Цинь.

Весь оставшийся день щёки у неё были пунцовые, лицо то и дело вспыхивало румянцем. По счастью, в этот день мачеха не приходила, и А-Цинь не пришлось объясняться.

Поскольку «урок» был выполнен, а день ещё не закончился, она воспользовалась свободным временем, чтобы пойти поглядеть на другие поля чжилань и расспросить птиц, что делать теперь, когда семена высеяны. Она беспокоилась немного, что поле пересохнет на солнце и семена пропадут.

– Не пересохнет, – успокоили её. – Чжилань – волшебная трава.

«То-то У Минчжу удивится, когда об этом узнает», – подумала А-Цинь и растерялась. Почему первая же мысль была о нём?

Точно на солнце перегрелась.

«А он, может, просто так сказал и не прилетит больше», – оборвала она себя. Зачем ему прилетать? Он увидел, как сеют чжилань, любопытство удовлетворено, разве нет?

– О! – воскликнула А-Цинь поражённо. – Он прилетит ночью, чтобы украсть чжилань?!

Думая, что разгадала его «коварные планы», А-Цинь решила пойти ночевать на поле и сторожить всю ночь, не смыкая глаз, а если воришка явится, то проучить его. Она не слишком верила, что им двигал лишь интерес: даже у любопытства есть предел.

Она затаилась возле поля, но изначальный план её провалился: она заснула! Должно быть, утомилась за день.

Разбудил её лёгкий пинок по лодыжке. А-Цинь встрепенулась, пробормотав:

– Я не сплю…

– Тебе так не терпелось со мной встретиться, что ты меня всю ночь прождала? – насмешливо спросил У Минчжу.

Уже было утро. Она всё проспала! Досада накатила, и её лицо скривилось.

– Я поле сторожила, – резко сказала она, вскакивая.

Ноги после сна в неудобной позе затекли, А-Цинь покачнулась и непременно свалилась бы прямо в поле, если бы У Минчжу не удержал её за плечи. А-Цинь стало неловко от этой позы, и она оттолкнула его от себя. Он усмехнулся, демонстративно отступил на шаг и поинтересовался:

– И зачем сторожить пустое поле?

– Чтобы ты чжилань не украл…

Лицо юноши вспыхнуло, он воскликнул:

– Я же поклялся! Так-то ты обо мне думаешь?

– Я вообще о тебе не думаю, – буркнула А-Цинь.

Другой бы на его месте обиделся и улетел, но У Минчжу, кажется, ничем было не пронять. Он пару раз вздохнул, придавая значимости своим словам, и повторил:

– Так-то ты обо мне думаешь…

А-Цинь нахмурилась:

– Зачем ты вообще опять прилетел?

– Я же обещал, – с ещё большей обидой напомнил он. – Если я что-то обещаю, то из перьев вон вылезу, но сделаю. Этот молодой господин слов на ветер не бросает.

– Гм, – только и сказала А-Цинь. Она всю ночь просидела на поле, потому предстала перед ним в неприглядном виде. Нужно было вернуться домой, умыться и поесть, но разве можно оставить его на поле чжилань одного? Слова словами, но вдруг он всё-таки вор?

Размышляя, она машинально обошла вокруг поля и тут заметила, что У Минчжу следует за ней.

– Что это ты за мной идёшь? – забеспокоилась она.

– Ты голодная? – просто спросил он. – Я принёс еды. Но я не привык есть на ходу. Может, сядем под деревом?

– Принёс еды? – переспросила А-Цинь и тут вспомнила, что накануне он действительно пообещал угостить её, но она позабыла об этом за мыслями о возможном воровстве.

У Минчжу запросто сел на землю, вытащил из-за пазухи свёрток и развернул его. Там было две паровых булочки, ещё дымящихся. А-Цинь потянула носом и сочла запах странным.

– Это еда ворон… ов? – докончила она поспешно, заметив его гневный взгляд.

– В людском посёлке купил, – небрежно отозвался У Минчжу, разламывая булочку и протягивая А-Цинь одну половину.

А-Цинь уставилась на булочку потрясённым взглядом. Начинка была мясная.

– Певчие птицы не едят мясо! – отшатнулась она, и ей даже думать не хотелось, чьё мясо было использовано для начинки.

– Разве все птицы не клюют червяков? – насмешливо осведомился он, но отложил мясную булочку и протянул ей другую, не разламывая. – Эта с зеленью.

А-Цинь осторожно взяла угощение, приподняла мяньшу и откусила самый краешек. А вдруг он обманывает и подсунул ей мясную, просто чтобы над ней посмеяться? У Минчжу, словно не замечая её взгляда, преспокойно поедал мясную булочку, умудряясь так ловко откусывать от неё, что даже не испачкал лицо. И так же ловко сдёрнул с лица А-Цинь мяньшу, когда она в очередной раз приподняла её, чтобы откусить от своей булочки.

– Что ты делаешь! – возмутилась А-Цинь.

У Минчжу скомкал мяньшу и спрятал её за пазуху:

– Не закрывай лицо, когда ешь. Это неприглядно выглядит.

– Так и не смотри.

– А может, я хочу на тебя смотреть? – коварно возразил он.

Лицо А-Цинь начало стремительно краснеть, и не было мяньши, чтобы скрыть смущение.

– Вкусно? – как ни в чём не бывало поинтересовался У Минчжу. – Уж всяко лучше распаренного зерна.

А-Цинь задумчиво кусала булочку. Начинка была сочная и ароматная. Непривычный вкус. На горе Певчих Птиц такое не готовили. Она откусила ещё, но тут припомнила, что он сказал, и едва не выронила булочку:

– Что?! Ты сказал, что купил её в людском посёлке?!

У Минчжу поперхнулся, закашлялся:

– И что с того? У вас существует какой-то запрет и на это?

– Люди существуют на самом деле?! – перебила его А-Цинь. – Ты видел настоящих людей?! Какие они?!

– Хм… – озадачился У Минчжу. – Как мы. Только в птиц превращаться не умеют. Что ты так разволновалась?

А-Цинь едва могла сдерживать волнение. Она всегда считала людей выдумкой старших птиц, которой пугали цыплят: «Не будешь слушаться, придут люди, поймают, посадят в клетку…» – но страх всегда незримо присутствовал в каждом цыплёнке: а вдруг правда?

– И ты их не боишься? – спросила она, широко раскрытыми глазами глядя на У Минчжу.

– Кого? Людей? – выгнул бровь У Минчжу и засмеялся. – Конечно же, этот молодой господин не боится людей. Это им нужно меня бояться.

Он и не представлял, как вырос в её глазах после этого ответа.

29. Любопытный ворон

Когда А-Цинь доела булочку, У Минчжу, бросив на неё быстрый взгляд, вынул из рукава платок и потянулся к её рту. А-Цинь отпрянула:

– Ты что делаешь?!

– Запачкалась, – сказал он, пытаясь поймать её подбородок пальцами. За что получил хорошую плюху по руке.

А-Цинь выхватила у него платок, сердито вытерла себе рот и буркнула:

– Мог просто сказать.

– Так интереснее, – возразил У Минчжу, потирая руку. – Зачем сразу бить-то…

– Мужчины не должны касаться женщин, – отрезала А-Цинь, разглядывая платок. – Я его постираю и верну тебе.

– Можешь оставить себе, – лениво сказал У Минчжу.

Платок был очень хорош. В нижнем углу был вышит цветок, немного напоминающий цветущую чжилань.

– Что это за цветок? – спросила А-Цинь.

– А? Ты никогда лотоса не видела? – удивился У Минчжу.

– Лотос, значит… – пробормотала А-Цинь.

А в верхнем углу платка была вышита чёрная птица. Но прежде чем А-Цинь успела раскрыть рот и что-нибудь спросить, У Минчжу сам сказал, несколько сердито:

– Ворон. Это ворон. Не вздумай сказать, что это ворона!

– Почему ты так остро на это реагируешь? – не удержалась от вопроса А-Цинь, аккуратно сворачивая платок и пряча его. Раз уж он разрешил не возвращать…

Настроение у У Минчжу отчего-то улучшилось, когда он это увидел. Но в голосе ещё чувствовался отзвук недовольства, когда он сказал:

– Тебе бы понравилось, если бы тебя курицей назвали, будь ты канарейкой?

– Я не канарейка, – возразила А-Цинь. – И что плохого в курицах?

– Предположим, – закатил глаза У Минчжу. – В любом случае, нельзя ворона вороной называть, ясно?

– Ясно, – кивнула А-Цинь, – но воро́ны тоже разные бывают. Чёрные воро́ны очень красивые.

– Скажешь, что во́роны не красивые? – весь подобрался он.

– Нет-нет, – поспешно сказала А-Цинь, – я совсем не это имела в виду. Во́роны тоже очень-очень красивые.

У Минчжу сразу успокоился, на его лице мелькнула быстрая, несколько самодовольная улыбка, будто он принял эти слова на свой счёт. А-Цинь ничего такого не имела в виду, но действительно считала, что чёрное оперение красивое. У её родной матери ведь тоже были чёрные крылья.

У Минчжу упёрся локтями в землю, принимая расслабленную позу, и велел:

– Рассказывай.

– О чём? – не поняла А-Цинь.

– О твоём наказании.

А-Цинь закатила глаза:

– Это не наказание, а «урок».

– Тогда о твоём «уроке», – не спорил он.

А-Цинь некоторое время размышляла, стоит ли рассказывать неизвестно кому о столь важном испытании, но потом всё же решила рассказать. Если он узнает, какие замечательные певчие птицы и как крепки их традиции, то не станет больше воровать у них чжилань. Он, конечно, и так не воровал, но ведь мог бы, не попадись в ловушку.

У Минчжу поначалу слушал её с небрежным видом, но постепенно лицо его начало темнеть, будто он выслушал не содержание «урока», а нечто оскорбительное.

– Что опять не так? – изумилась А-Цинь, заметив выражение его лица.

– Эта твоя мачеха – настоящая мегера! – резко сказал он и сплюнул.

– Неправда, матушка делает это ради моего же блага, – возразила А-Цинь.

– Ради твоего же блага? Глупая, да она же открыто над тобой издевается! У тебя что, куриные мозги, если ты даже этого понять не можешь?

А-Цинь собиралась на это обидеться, но он не дал ей времени, угрюмо буркнув:

– Дальше рассказывай.

А-Цинь пришлось рассказывать дальше. Лицо его всё ещё было тёмным и немного уродливым от этого. А-Цинь не понимала, отчего он так рассердился. Наконец одно слово заставило его встрепенуться.

– Жених? – переспросил он, покривив рот. – У тебя есть жених? Кто он?

– Он из клана бойцовых петухов.

У Минчжу расхохотался:

– Что? Петух? Да они же все дураки!

А-Цинь, конечно, тоже думала, что её жених не шибко умный, но ей не понравилось, что У Минчжу над ним насмехается.

– Не всем же быть такими умными, как ты, – ядовито возразила она.

У Минчжу сразу поджал губы:

– И долго ты мне ещё эту проклятую ловушку припоминать будешь?

А-Цинь сделала вид, что ничего подобного в виду не имела и просто похвалила его. У Минчжу бросил на неё такой взгляд, что она безошибочно поняла: он ей это непременно припомнит как-нибудь. Но сейчас юноша только поглядел на неё вприщур и спросил:

– Лицо закрывать тебе тоже мачеха велела?

– Мяньша! – спохватилась А-Цинь. – Ты мне её так и не отдал!

– И не собираюсь, – спокойно сказал У Минчжу.

– Зачем она тебе? – удивилась А-Цинь.

– Не зачем. Просто не отдам и всё, – лениво ответил У Минчжу, разваливаясь обратно в небрежную позу.

У А-Цинь дома была другая, потому она не слишком переживала об утрате. Но какой же он всё-таки странный… Он прикрыл глаза, будто подрёмывая, но губы его продолжали кривиться. Он явно всё ещё прокручивал в мыслях рассказ А-Цинь об «уроке», а может, накручивал себя.

А-Цинь воспользовалась случаем, чтобы разглядеть его лицо. Смотреть на кого-то в упор считалось неприличным, но раз он закрыл глаза и не видит, что на него смотрят, то, наверное, нет ничего страшного в том, что она на него посмотрит немножко?

У него были длинные ресницы и необыкновенно чистая кожа – ни пятнышка! А-Цинь, лицо которой было покрыто зёрнышками веснушек, даже немного позавидовала ему: вот бы ей такое красивое лицо!..

– Тебе не кажется, – вдруг сказал он, не открывая глаз, – что смотреть на мужчину в упор не слишком прилично для женщины?

А-Цинь густо покраснела. Подглядывал он, что ли, из-под ресниц или просто почувствовал её взгляд?

– Да кому надо на тебя смотреть? – преувеличенно возмущённо сказала она.

Он усмехнулся и пробормотал:

– Ну, смотри, смотри… Смотри не влюбись.

Если бы он видел выражение её лица – и если бы его видела сама А-Цинь, – то понял бы, что предупреждение несколько запоздало.

30. Платок с вышивкой

Он не сказал, что прилетит снова, но А-Цинь отчего-то хотелось верить, что так и будет. Ей нравилось с ним говорить, хоть он и нелестно отзывался о мачехе.

– Ну, его винить нельзя, – сказала А-Цинь сама себе, – он ведь цзинь-у. Мы из разных миров.

Она нахмурилась. Ей отчего-то не понравилось, как это прозвучало – «мы из разных миров», – и она, помолчав, добавила:

– Мы с ним птицы.

Повторив это несколько раз, она приободрилась и достала платок, чтобы отстирать его. По-хорошему, следовало бы его после этого вернуть, но раз У Минчжу сказал оставить платок себе, то А-Цинь с чистой совестью уже считала его своим. Все её вещи были заперты мачехой в сундуках, платок был единственным, что радовало взгляд в этот момент жизни.

А-Цинь разбиралась в вышивке и могла сказать, что вышивальщица – настоящая рукодельница. Интересно, кто вышил этот платок для У Минчжу? Или все мужчины цзинь-у носят при себе расшитые платки?

Выстирав и высушив платок, А-Цинь озадачилась, куда его спрятать. Нехорошо будет, если кто-нибудь его найдёт. С первого же взгляда ясно, что это чужой платок. Если начнут доискиваться, то разузнают, что цзинь-у пробрался на гору Певчих Птиц, и непременно его изловят. А-Цинь тоже накажут, но её наказание будет уж точно легче, чем его: если его поймают, ему грозит неминуемая смерть. Нет-нет-нет, замотала она головой в ужасе, нельзя, чтобы кто-нибудь нашёл этот платок! И она решила всегда носить его при себе.

У Минчжу прилетел и на другой день. Увидев, что А-Цинь опять пришла в мяньше, он рассердился:

– Я ведь сказал тебе не закрывать лицо!

– Ты мне не указ, – важно сказала А-Цинь.

Бровь его дёрнулась, но вместо того, чтобы спорить, У Минчжу сказал веско:

– Если не снимешь, не покажу, что принёс тебе.

А-Цинь испытующе уставилась на него. Он стоял, держа руки за спиной, и явно что-то прятал. Любопытство и чувство приличия схлестнулись в яростной схватке, и надо ли говорить, кто потерпел сокрушительное поражение? А-Цинь вздохнула и сняла мяньшу, но тут же припрятала её, чтобы надеть обратно, когда У Минчжу улетит. Если бы не сделала этого, он бы опять её отобрал. У Минчжу неодобрительно качнул головой, конечно же, всё поняв, но решил, что для начала и это неплохо.

– Вот, – сказал он, протягивая ей на вытянутой руке глиняную миску с плавающим в ней цветком. – Это лотос.

А-Цинь удивилась не столько лотосу, сколько тому, как он умудрился принести миску, не расплескав при этом воду. Глиняная миска скользкая. Неужели у цзинь-у настолько ловкие и цепкие когти?

– Воистину устрашает… – пробормотала А-Цинь невольно и поёжилась.

У Минчжу был потрясён её реакцией.

– У-устрашает?! – воскликнул он. – Цветок лотоса устрашает?!

– А… нет… это я так… – страшно смутилась А-Цинь. – Лотос… Он красивый. Ты его с твоей горы принёс?

У Минчжу впихнул миску с лотосом ей в руки:

– Нет. Внизу есть лотосовый пруд. Много. Люди их любят. Любоваться. Есть. Бывают разные. Этот белый. Есть ещё розовые, и красные, и… Хм. Разве ты не должна поблагодарить меня за подарок?

– Спасибо, – послушно сказала А-Цинь, разглядывая цветок.

– Спасибо и всё? – недовольно уточнил он.

– Спасибо и что? – рассеянно отозвалась она.

– Разве ты не должна подарить мне что-нибудь взамен? – терпеливо намекнул У Минчжу.

А-Цинь призадумалась. По логике вещей, следовало бы, но…

– Но у меня ничего нет, – с искренним огорчением покачала она головой.

– Вышей для меня платок, – потребовал он тут же.

– Платок? Но… – смутилась А-Цинь. – Это неподобающий подарок.

– Почему? – удивился он.

– Платки женщины вышивают для мужчин…

– Ты не женщина, или я не мужчина? – высоко выгнул бровь У Минчжу.

– Женщины для своих мужчин, – сказала А-Цинь со значением.

Он издал пренебрежительный звук и обронил:

– Ерунда. Ты мой платок забрала. Было бы справедливо получить от тебя другой платок.

Прозвучало так, словно А-Цинь отобрала у него платок, а не он сам велел оставить его себе. А-Цинь это страшно возмутило. Но она не могла не согласиться, что дать другой платок взамен было бы справедливо.

– Хорошо, – согласилась она, – я вышью для тебя платок.

– А ты разве умеешь вышивать? – спросил он, прикрывая небрежностью радость в голосе.

А-Цинь даже обиделась:

– Все женщины умеют вышивать.

Это вернуло её к вопросу, над которым она уже размышляла ранее.

– А этот твой платок… – нерешительно начала она. – Кто его вышил?

– Мои сёстры, – сказал У Минчжу. – Одна вышила лотос, другая – ворона.

– Но тогда это был их подарок тебе. Разве можно его передаривать? – с неодобрением спросила А-Цинь. Но ей было немножко радостно, что платок вышивали для него сёстры, а не… кто-то ещё.

– Это мой платок, что хочу с ним, то и делаю, – небрежно сказал У Минчжу.

«Тогда он и мой кому-нибудь передарит», – подумалось А-Цинь, и лицо у неё на мгновение стало угрюмым.

У Минчжу как будто догадался о её мыслях:

– Но твой – это другое дело.

– Почему? – удивилась А-Цинь.

– Потому, – твёрдо сказал он. – И ещё… Если хочешь что-то спросить, не ходи вокруг да около, спрашивай прямо.

– Что? – не поняла А-Цинь.

– У меня нет невесты.

– Какое мне дело до того, есть у тебя невеста или нет? – вспыхнула она.

– Но ты ведь это хотела спросить, разве нет?

– Ещё чего! Мне было любопытно, кто вышил для тебя платок.

– Это одно и то же, – ухмыльнулся он.

– Вообще не одно и то же! Эй, хватит смеяться! Я разве сказала что-то смешное? – вспылила А-Цинь.

– Ты забавная, – сказал он, прикрыв рот кулаком. – Не такая, как другие девушки.

– А другие – какие? – невольно уточнила А-Цинь. Ей отчего-то казалось, что сравнение будет не в её пользу.

– Они докучают, – поморщившись, ответил У Минчжу, – не дают проходу…

– В невесты тебе метят, – догадалась А-Цинь.

Он, продолжая морщиться, кивнул:

– Не люблю докучливых женщин. За руки хватают…

– Стыда у них нет, – неодобрительно сказала А-Цинь. В «Поучении хорошим жёнам» было написано, что неприлично хватать мужчину за руку, даже если это твой собственный муж, что уж говорить о чужих мужчинах.

Настроение У Минчжу разом улучшилось. Он засмеялся и согласился:

– Верно, они бесстыдницы. И ни у кого не хватило бы духу запустить в наследника горы Хищных Птиц мотыгой.

А-Цинь густо покраснела. Это не тот поступок, которым стоило бы гордиться и о котором хотелось бы вспоминать.

– Ещё одна причина, чтобы ты мне платок вышила, – назидательно сказал У Минчжу. – В качестве извинений.

– Сказала же, что вышью, – пробурчала А-Цинь, – что ты опять повторяешь…

– Певчие птички глупые и с короткой памятью, – посмеиваясь, ответил У Минчжу.

«Я не только не забуду, но ещё и припомню», – мрачно подумала А-Цинь.

Но раз уж она обещала, то нужно сдержать слово. К тому же ей всё равно надо выполнять «урок». Одним вышитым платком больше, одним меньше…

Она и не подозревала, какое значение У Минчжу придавал этому платку…

31. Певчая птичка лакомится цветочным печеньем

Ей ещё нужно было выполнять и другие «уроки». Мачеха говорила, что всё это станет частью её приданого, но на самом деле припрятывала всё в собственный сундук. Когда А-Цинь закончила работу, уже смеркалось, осталась всего пара часов до сна.

А-Цинь зажгла свечу, выбрала подходящий кусок шёлка и стала размышлять, что ей вышить для цзинь-у, а главное, когда ей всё это вышивать.

Можно было, конечно, взять вышивку с собой к пруду, но ей не хотелось вышивать на глазах У Минчжу. Он наверняка будет над ней насмехаться. Она уже неплохо выучилась вышивать, но всё ещё колола пальцы иглой и путала нитки. Нет, ей нисколько не хочется показывать ему, какая она неумеха. Остаётся только это время – перед сном. Певчие птицы всегда ложились спать в установленный час, сумерничать было не принято, но если бы её застукали, она могла бы оправдаться тем, что ещё не закончила «урок», потому и жжёт свечи.

Она поглядела на плавающий в миске лотос, потыкала его пальцем, размышляя о вышивке. Ворон был к ней добр, отдал собственный платок… очень красивый, надо заметить. А-Цинь вытащила его и полюбовалась немного. Его сёстры, если он только сказал правду, были искусными вышивальщицами: стежок к стежку, ни одной спутанной ниточки на изнанке. Она подумала угрюмо, что её платок выйдет хуже, так стоит ли вообще начинать?

– Нет, – пробормотала она со вздохом, – я уже пообещала, а данное слово надо держать.

В итоге А-Цинь решила повторить композицию вышивки платка У Минчжу, но вместо лотоса вышить чжилань, а вместо ворона – золотую птицу. Она подобрала нитки и принялась за работу, и вышивала, пока свеча не догорела. Глаза у А-Цинь покраснели, а пальцы были все исколоты, но вышить она успела только один побег чжилань и заснула, уронив голову на стол.

Просыпались певчие птицы тоже рано, но утром у А-Цинь были другие заботы, потому вышивкой она заниматься не могла.

Когда она пришла к своему полю, ворон опять кувыркался на ветке, но, увидев её, перестал, соскочил с дерева и превратился в У Минчжу, буквально на цунь избежав встречи с верёвочной петлёй ловушки.

– Если опять попадёшься, я тебя вызволять не стану, – предупредила А-Цинь.

– И не надо, – отозвался У Минчжу, – теперь я знаю, как из неё освободиться.

А-Цинь подумала, что он, должно быть, угодил в ловушку снова, пока её не было – сегодня или в один из прошлых дней, – но успешно выбрался сам, отсюда и такой самодовольный тон.

У Минчжу испытующе поглядел на неё.

– Я ещё не закончила вышивку, – призналась А-Цинь, – поэтому ничего тебе не принесла.

– Я и не ждал, что ты принесёшь. – Он небрежно мотнул головой.

Но он ждал.

– Я не бездельница, у меня не так много времени, – важно сказала А-Цинь и добавила, заметив, как изменилось его лицо: – И прекрати наговаривать на мою матушку. Ничего не хочу слушать.

– Какая же ты всё-таки дурочка, – закатил он глаза, но поднимать тему не стал.

А-Цинь проверила поле, выдернула пару проросших водных сорняков. Землю вокруг поля тоже нужно было пропалывать, чем она и занялась. У Минчжу развалился в тенёчке, закинув ногу на ногу, и даже не думал ей помогать. Она и не ждала помощи, но мысль о том, что мужчины тунеядцы, у неё всё-таки мелькнула. Если бы она попросила его помочь, он наверняка бы ответил так: «Этот молодой господин не собирается портить себе пальцы».

– Это тоже твой «урок»? – лениво спросил У Минчжу.

– Это здравый смысл, – возразила А-Цинь. – Сорняки поле затянут, если их не выполоть, тогда чжилань не взойдёт.

– Выжечь их для тебя? – вдруг предложил он.

– Нет! – поспешно отказалась А-Цинь. – Ещё пожара наделаешь.

– Этот молодой господин умеет обращаться с собственной духовной силой, – обиделся У Минчжу.

– Всё равно нет. Как я объясню выжженную землю другим птицам?

– Молния, – ухмыльнулся он.

На небе не было ни облачка. Конечно, только молнией среди ясного неба и можно объяснить пал.

– Нет, – категорично сказала она.

– Ну, как хочешь… – пожал он плечами и вернулся к прежнему ленивому созерцанию корпящей над сорняками «дурочки».

Когда с сорняками было покончено, А-Цинь села под дерево, чтобы отдохнуть в тенёчке. У Минчжу небрежно перебросил ей небольшую бамбуковую коробку:

– Это тебе.

– Что там? – с подозрением спросила она.

– Открой и узнаешь.

А-Цинь осторожно открыла коробку, ожидая чего угодно. А вдруг он туда сверчков наловил? В таких бамбуковых коробках, только размером поменьше, мальчишки на горе Певчих Птиц держали боевых сверчков. Она их не боялась, но ей бы не хотелось, чтобы они выскочили ей в лицо.

Изнутри повеяло сладковатым цветочным ароматом, и А-Цинь уставилась на… печенье в форме цветка. Их было четыре штуки, все разные – цветок персика, яблони, вишни и сливы. Цветом они тоже различались.

– Это осамантусовое печенье, – сказал У Минчжу, с неподдельным интересом наблюдая за её реакцией. – Я подумал, тебе должно понравиться. Оно сладкое. Все девушки любят сладости. А ты?

А-Цинь тоже любила, но в последние годы попробовать сладости ей удавалось редко. Осамантусового же печенья она вообще никогда не видела и сообразила, что цзинь-у, вероятно, раздобыл это лакомство у людей.

– А ты? – вернула она вопрос.

– Не слишком люблю сладкое, разве только с чаем, – неохотно признался он. – Меня в детстве им обкормили, теперь на дух его не переношу.

– Обкормили? – переспросила А-Цинь, округляя глаза.

– Ага, – со смехом сказал он. – Матушка хотела мне угодить и… перестаралась.

А-Цинь попыталась представить себе У Минчжу в детстве. Воображение нарисовало ей пухлощёкого ребёнка, заваленного печеньем. Она не удержалась от смеха.

– Тебе идёт, – сказал он вдруг.

– Что идёт? – не поняла А-Цинь.

– Улыбка. Когда ты улыбаешься, то становишься как солнце.

А-Цинь не до конца поняла, что он имел в виду, но уши у неё покраснели: комплимент всё-таки.

– Ты попробуй хоть, – кивнул он на печенье.

А-Цинь взяла печенье в форме яблоневого цветка и осторожно откусила краешек. Печенье оказалось не слишком сладким, но вкусным. Она доела его, но к остальным не притронулась – закрыла коробку и припрятала её в рукав. У Минчжу удивлённо приподнял брови и, сообразив, что она решила проявить умеренность и оставить печенье «на чёрный день», сказал:

– Если хочешь есть – ешь. Я тебе ещё принесу.

– Ты меня только в долги вгоняешь, – сварливо отозвалась А-Цинь. – Я ещё за прошлый раз не рассчиталась. Что ты за это печенье потребуешь?

– Ничего, – удивлённо возразил У Минчжу. – Разве нельзя подарить что-то просто так, без умысла?

– Обычно без умысла не бывает.

– Этот молодой господин не из тех, кого следует считать «обычным», – важно объявил он.

«Это уж точно», – подумала А-Цинь.

Он явно был из тех, кто со странностями, если не сказать больше – с причудами.

32. Что такое чжилань?

А-Цинь припрятала иголку с ниткой и расправила платок на столе. Наконец-то она закончила вышивку! Работать приходилось урывками, но результатом она осталась довольна. Сложно сказать, вышивала она действительно Цзинь-Я, как и намеревалась вначале, или саму себя в облике птицы, но жёлтых ниток она не пожалела. Ворон на вышивке платка У Минчжу, кстати, по её мнению, походил на него самого.

Она вытащила остатки печенья – оно уже успело зачерстветь – и тихонько грызла его, разглядывая и сравнивая оба платка. Может, вышивка вышла и не такой искусной и на изнанке было больше напутанных ниток, но это точно был лучший платок из всех ею вышитых «уроков». Вот если бы она использовала не просто жёлтые нитки, а золотые, тогда вышивка смотрелась бы лучше. Но А-Цинь не решилась: если бы они закончились, ей пришлось бы отчитываться, на что она их пустила, а это грозило разоблачением вообще всего. Её смелости хватило лишь на то, чтобы отрезать короткую ниточку от золотого мотка и вышить глаз Цзинь-Я.

Ворон все эти дни исправно таскался на гору Певчих Птиц, ни одного не пропустил.

А-Цинь поглядела на него – он валялся под деревом, плетя из травинок какую-то замысловатую косичку – и спросила:

– Ты каждый день сюда прилетаешь. Тебе что, нечем заняться?

У Минчжу поднял глаза и без зазрения совести подтвердил с широченной улыбкой:

– Абсолютно нечем.

– Так этот молодой господин бездельник? – уточнила она с лёгким неодобрением в голосе.

У Минчжу сейчас же сел прямо, но тон его оставался шутливым, когда он говорил:

– А чем мне заняться? На моей горе никто не сомневается в моих способностях. Мне не нужно никому ничего доказывать. И злобной мачехи, которая портила бы мне жизнь, у меня нет.

А-Цинь вытащила платок и бросила его. Поначалу она хотела торжественно отдать подарок, как и полагается, но эти слова её рассердили. Она ведь предупреждала его, чтобы он не злословил о госпоже Цзи, но ворон опять не удержался от шпильки. Платок подхватило ветерком, и он спланировал прямо на лицо У Минчжу. Юноша вздрогнул и глухо спросил:

– Зачем ты так сделала? Платком лицо накрывают только мертвецам. Это дурной знак.

– Это твой платок, – сказала А-Цинь сердито. – Забирай и улетай. И не прилетай больше.

– Ещё чего, – отозвался он, двумя пальцами снимая платок со своего лица. – О, так это мой подарок?

Он тут же забыл о «дурных знаках» и, вытянув руки, разглядывал вышивку на платке.

– Это лотос? – уточнил он, по-птичьи наклоняя голову на бок.

– Это чжилань.

– О, вот, значит, как она выглядит… Чжилань – это просто ещё один вид лотоса, – резюмировал он.

– Где ты видел лотосы, у которых вместо круглых листьев острые, как у рогоза? – буркнула А-Цинь, всё ещё сердясь. – И цветок нисколько не похож на кувшинку. Я что, настолько плохо вышиваю, что ты не видишь разницы?

– Мне сложно судить, – осторожно возразил У Минчжу, – я никогда не видел чжилань. Но раз ты так говоришь… Чжилань – волшебная трава?

– Да.

– А что в ней волшебного?

Такого вопроса А-Цинь не ожидала и, признаться, не знала ответа на него. На горе Певчих Птиц всегда говорили, что чжилань – волшебная трава, это принималось на веру и никогда не оспаривалось даже любопытными цыплятами. Все певчие птицы знали, что она волшебная, и точка.

По взгляду У Минчжу понял, что она не знает, и пробормотал:

– Ясно. Значит, это просто символ.

– Символ чего? – не поняла А-Цинь.

– Ну, откуда мне знать… А это Цзинь-У? – перевёл он разговор.

– Это Цзинь-Я, – строго возразила А-Цинь. – Стала бы я вышивать Трёхногого… Это на твоём платке был Цзинь-У.

– Да просто ворон. Он же чёрными нитками вышит, а не золотом?.. К тому же птица на твоей вышивке…

– Это Цзинь-Я, – повторила А-Цинь ещё строже.

– Как скажешь, – сейчас же согласился он, но явно остался при своём мнении.

По лицу сложно было понять, доволен он ответным подарком или нет. Бровь его выгнулась, когда он взглянул на изнанку платка.

– Ни слова! – свирепо предупредила А-Цинь.

У Минчжу поспешно захлопнул рот, губы его подрагивали улыбкой, он еле сдерживался, чтобы не засмеяться.

– Это односторонний платок, – ещё свирепее уточнила А-Цинь.

– Как скажешь, – выдавил он. – Но то, что сзади, похоже на совиный комок.

– На что? – подозрительно переспросила она.

– Ни на что, – быстро сказал он.

А-Цинь не знала тонкостей совиной жизни, но совы, позавтракав, отрыгивали перья съеденных птиц. Изнанка платка – со спутанными нитками и немыслимыми перекрёстными стежками – очень походила на такой «комок».

– Нутром чую, что ты меня только что оскорбил, – вприщур глядя на него, сказала А-Цинь.

– Я бы не посмел, – засмеялся У Минчжу, разворачивая платок лицевой стороной. – Мне нравится. Я буду его беречь.

– И почему это прозвучало, словно: «Лучше бы никому на него не смотреть»? – проворчала А-Цинь.

У Минчжу спокойно кивнул:

– Я никому его не покажу. Это не то, чем следует хвастаться.

А-Цинь оскорблено фыркнула, но У Минчжу имел в виду вовсе не то, что постыдился бы показывать этот платок кому-то. Залогом не принято хвастаться. Его хранят и в нужный момент достают, чтобы подтвердить обоюдность чувств. До этого момента ещё далеко, но он не сомневался, что такой наступит. Это был очень настойчивый ворон.

33. Переполох на празднике в честь старейшины Тетерева

– Не прилетай завтра, – хмурясь, сказала А-Цинь.

У Минчжу был страшно недоволен:

– Это ещё почему?

– Завтра я не смогу прийти сюда, – терпеливо объясняла А-Цинь. – У старейшины Тетерева юбилей, ему исполняется сто лет. Мне позволено пойти на праздник.

– Позволено, – повторил он непередаваемым тоном.

А-Цинь пристально смотрела на него, пока он неохотно не согласился, и тогда она вздохнула с облегчением.

– Тетерев ваш, должно быть, глухой, – насмешливо предположил У Минчжу.

А-Цинь кивнула. Все тетерева глухие, если не на оба уха, так на одно уж точно, особенно когда токуют.

Тетерев был старейшей птицей на горе Певчих Птиц, и все птицы должны были собраться, чтобы его чествовать, потому мачеха неохотно отперла сундук и выбрала для падчерицы праздничный наряд – самый бледный и простенький из всего, что хранилось внутри, но хотя бы новый, и отменила «уроки» на этот день. Заметив тень неудовольствия на её лице, А-Цинь сказала поспешно:

– Не беспокойся, матушка, я вернусь к «урокам» сразу же после торжественного чествования юбиляра.

Госпожа Цзи ущипнула девушку за щёку:

– Незачем торопиться обратно. На празднике можешь поговорить со своим женихом.

Лицо А-Цинь застыло на мгновение. О чём с ним говорить? Она его толком и не знала. Но послушно сказала:

– Да, матушка.

И мяньшу, конечно же, мачеха тоже заставила её надеть.

Если бы спрашивали А-Цинь, то она предпочла бы наносить воды ещё на целое поле, чем провести этот праздник в обществе Третьего сына клана бойцовых петухов. Он глядел на неё свысока, а когда она спросила, как его зовут, потому что называть его всё время Третьим сыном клана бойцовых петухов было странно, раз уж они помолвлены, то он ответил пренебрежительно:

– Женщины должны обращаться к мужчинам по статусному титулу. Только моя матушка может называть меня по имени.

Разговаривать с ним после этого А-Цинь сразу расхотелось. Она невольно подумала о У Минчжу. Тот легко назвал ей своё имя и даже подтвердил домашнее прозвище. Он наверняка не возражал бы, если бы она назвала его запросто – Минчжу. Уши девушки немного покраснели. Хватит ли у неё смелости, чтобы произнести это вслух? Интересно, какое лицо у него будет, если он это услышит? Сам-то он запросто называет её Сяоцинь и нисколько не смущается. Можно ли их тогда считать друзьями?

Старейшину Тетерева привезли на праздник в деревянном кресле, и все птицы стали его поздравлять. Старик подслеповато щурился и хихикал невпопад. А-Цинь подумала, что у него уже развилось старческое слабоумие: никто из птиц не прожил так долго. Но праздником все остались довольны: было много угощений, пригласили музыкантов, жаворонков и малиновок, было шумно и весело.

В праздничной суете А-Цинь не сразу заметила, что у всего этого есть сторонний наблюдатель, а когда заметила, то похолодела: на коньке крыши сидела большая чёрная птица и с любопытством разглядывала празднующих.

«Вот же дурак! – мысленно закричала она. – Зачем ты прилетел?!»

Она мысленно скрестила пальцы, надеясь, что никто его не заметит, и молясь, чтобы скорее начало вечереть: в закатных тенях легче спрятаться, тем более птице с тёмным оперением.

Но в этот момент какая-то клуша бросила случайный взгляд вверх и завопила в диком ужасе:

– Трёхногий! Трёхногий!

Поднялась паника. Старейшина Цзинь махнул рукой:

– Поймайте его!

Стражи-журавли сейчас же взмыли в воздух. Ворон стрелой полетел прочь, но путь ему отрезали стражи-цапли. А-Цинь побледнела и закусила щёку изнутри, чтобы не закричать его имя. Если они поймают его, то убьют! Ворон легко извернулся и тюкнул ближайшего к нему журавля клювом в голову. Журавль жалобно вскрикнул, беспорядочно замахал крыльями и рухнул вниз. Другие стражи набросились на ворона, карканье и протяжные крики журавлей наполнили воздух. А-Цинь не удержалась и закрыла лицо ладонями. Это было слишком страшно.

– Упустили! – яростно закричал где-то сбоку глава Цзинь.

А-Цинь, вся дрожа, отвела руки от лица и посмотрела в небо. Довольно потрёпанные стражи спускались, ворон оказался отличным бойцом.

– Он не мог улететь далеко, – сказал глава Цзинь, – ему тоже досталось. Соберите лучших поисковиков и прочешите гору от вершины до основания.

Мачеха заметила, что на А-Цинь лица нет, и усмехнулась:

– Что ты так перепугалась, глупая курочка?

А-Цинь вздрогнула, мысли лихорадочно бились в голове, как птичка в клетке. Нельзя ничем себя выдать.

– Я… я… Но ведь это был Трёхногий! – жалобно пролепетала она.

– Глупости! – оборвал её отец. – Какой ещё Трехногий? Обычная ворона залетела. Нечего бояться.

Как бы оскорбился У Минчжу, услышав это!

А-Цинь крепко сжала кулаки, ногти впились в ладони.

– Но тётушка Клуша сказала… – пробормотал кто-то в толпе.

– Много понимает эта старая курица! – яростно воскликнул глава Цзинь. – Это ворона, ясно?

Госпожа Цзи между тем хорошенько ткнула племянника в бок и прошипела:

– Утешь её. Разве ты не видишь, что твоя невеста испугана?

Третий сын клана бойцовых петухов надул грудь и сказал:

– Нечего бояться. Я же тут. Если она вернётся, я на неё налечу и побью.

«Да ты даже летать не умеешь», – презрительно подумала А-Цинь. Бойцовые петухи максимум подлетать могли, куда им до цзинь-у!

Госпожа Цзи была страшно недовольна, что мальчишка оказался настолько тупым, что даже токовать не умеет. Она натянула улыбку и сказала:

– Верно, А-Цинь, бояться нечего, у тебя есть защитник.

А-Цинь ответила такой же натянутой улыбкой. Верно. Защитник у неё был. Но точно не Третий сын клана бойцовых петухов.

Вернулись посланные вдогонку за нарушителем птицы. Сердце А-Цинь обмерло.

– Не нашли. Как сквозь землю провалился, – доложили искатели.

– Как такое возможно? – рассердился глава Цзинь. – Вы хорошо искали?

Они только развели руками. Они действительно обшарили всю гору, но не нашли нарушителя.

– Улетел, должно быть, – решили они. – Или его ждали подельники. Они наверняка явились, чтобы украсть чжилань!

– Усильте охрану полей, – велел глава Цзинь, хмурясь. – И ещё раз обыщите гору. Как он мог улететь, если был подбит?

О поле, которое возделывала А-Цинь, никто даже и не вспомнил.

34. Этот молодой господин очень беспечно относится к ранам

Праздник был испорчен, птицам велели расходиться. Старейшину Тетерева увезли, стражи отправились исполнять приказ главы Цзиня. А-Цинь собралась домой.

– Жених тебя проводит, – распорядилась госпожа Цзи, хорошенько толкнув племянника в бок.

Тот наконец сообразил распушить перья, и А-Цинь всю дорогу пришлось выслушивать его похвальбу – какой он сильный, какой красивый, как ей повезло, что его выбрали для неё в мужья… А-Цинь слушала лишь краем уха, мысли её были в беспорядке.

Куда мог пропасть цзинь-у? Если его действительно подбили, он мог упасть где-то раненым. А если он упал в колодец? Она не знала, умеют ли вороны плавать, но если он был ранен, то непременно утонет! Сердце её болезненно сжалось, она опять сильно побледнела.

Третий сын клана бойцовых петухов принял это за страх перед Трёхногим и насмешливо сказал:

– Какая ты трусиха! Да попадись мне этот Трёхногий…

– И что бы ты сделал? – яростно накинулась на него А-Цинь, не сдержавшись. Как же он ей надоел!

– Э… – опешил он, не ожидая от неё такой реакции.

– Отсюда я и сама дойду, – отрезала А-Цинь, – не надо меня дальше провожать!

– Не больно-то и хотелось, – буркнул он и повернул назад.

А-Цинь дождалась, пока он скроется из виду, и бросилась к колодцу. Замирая от страха, она посмотрела вниз. Никого. Она выдохнула и приложила ладонь к груди. Но это не уняло беспокойства, и она потратила ещё немало времени, обшаривая окрестности возле своего поля, но не нашла даже выпавшего пёрышка. Должно быть, он на самом деле смог оторваться от преследователей и улететь с горы.

«Если он вернётся, ну я ему и задам перцу!» – подумала А-Цинь сердито. Говорила же ему не показываться на горе в день праздника! Так нет же, обязательно нужно было сделать ей наперекор!

«Только бы вернулся…» – с внезапной тоской подумала она.

А-Цинь вздохнула и побрела домой.

Она взялась за дверную ручку, но дверь вдруг распахнулась, изнутри высунулась рука, ухватила девушку за плечо и втянула внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась. А-Цинь вскрикнула, сопротивляясь, но к её рту тотчас же прижалась ладонь, и каркающий голос сказал:

– Тихо! Это я.

А-Цинь вырвалась и уставилась на У Минчжу. Одежда его была потрёпана и местами порвана, на лице красовалось несколько царапин, но вид у него был довольный. А-Цинь сама не знала, чего ей хочется больше, обнять его или побить. Она не могла не радоваться, что он выжил, но как же она была на него сердита!

– Ты! – крикнула она, толкнув его в грудь.

У Минчжу болезненно вскрикнул и накрыл плечо рукой.

– Ты… ты ранен? – встревожилась А-Цинь и тут заметила, что его одежда слева пропиталась кровью.

– А, сущие пустяки, – небрежно сказал он, но улыбнулся совсем неискренне при этом.

– Нужно обработать рану. Снимай! – Забывая о приличиях, А-Цинь вцепилась ему в рукав.

– Эй-эй, – с нарочитым страхом воскликнул У Минчжу, закрываясь от неё руками крест-накрест, – не домогайся меня!

А-Цинь готова была взорваться от злости и изругала его последними словами. Глаза его округлились.

– Ладно, я виноват, – смутился он и отвёл взгляд. – Но не пристало девушке такие слова знать и использовать…

– Я тебя ещё и побью, – пригрозила А-Цинь. – Снимай!

Он очень неохотно снял верхнее цзяньсю. Нижнюю рубашку он только спустил с плеча, и А-Цинь увидела его рану. Это был глубокий порез, сочащийся кровью.

– Девушки обычно в обморок падают при виде крови, – заметил У Минчжу, следя за её реакцией.

А-Цинь между тем разыскала лекарство и бинты и сухо сказала:

– Не вертись. Больнее будет.

Он послушно сидел тихо и лишь морщился, пока А-Цинь обрабатывала рану. Мысли А-Цинь опять куда-то умчались. Ситуация на самом деле была очень неловкая. Полураздетый мужчина в её доме, а она на него смотрит, пусть и по делу: как можно обработать рану, не глядя на неё? Но как не смотреть куда-то ещё, пока обрабатываешь? А-Цинь хотелось ослепнуть. Чтобы скрыть неловкость, она опять спустила на него травяных лошадок:

– Зачем ты прилетел? Я же предупреждала, чтобы ты не совался на гору во время праздника!

– Из любопытства, – сказал он, блуждая глазами по комнате. – Хотелось посмотреть на столетнего тетерева.

– Посмотрел? – А-Цинь нарочито грубо затянула повязку на его плече.

У Минчжу зашипел от боли, но всё ещё храбро возразил:

– Ерунда! Шрамы только украшают мужчину.

– А глупость – нет, – категорично сказала А-Цинь.

– Это ты о своём петухе? – небрежно осведомился он. – Эй, почему ты не отдаёшь мне одежду?!

– Сиди тихо и мешай, – резко отозвалась она.

У Минчжу поджал губы и вприщур смотрел, как А-Цинь достаёт нитку с иголкой и медленно заштопывает его верхнее цзяньсю.

– О, – протянул он каким-то странным тоном, – ты зашиваешь мою одежду…

А-Цинь нахмурилась:

– Если не нравится, можешь зашить сам. Если умеешь.

– Я не говорил, что не нравится, – поспешно возразил У Минчжу. – Я умею, но… моя рана, – с притворной жалобной улыбкой возразил он.

– А кто только что говорил, что твоя рана – ерунда? – поддела его А-Цинь.

У Минчжу невинно похлопал ресницами:

– Это вообще говоря.

– Но ты ведь можешь летать? – нахмурилась А-Цинь. – Ты ведь не останешься здесь?

Лицо его неожиданно вспыхнуло смущением.

– Это было бы неприлично, – сказал он. – Я улечу, когда стемнеет.

– А вороны хорошо видят в темноте? – удивилась А-Цинь. – Я думала, они не летают ночью.

– Жить захочешь, будешь даже кверху лапами летать, – философски ответил У Минчжу.

– А ты и так умеешь? – ещё больше удивилась она.

– Я много чего умею, – похвалился он и опять поморщился, непроизвольно коснувшись плеча. – И почему у цапель такие острые клювы?.. Но им тоже досталось! – добавил он с гордостью.

А-Цинь согласно кивнула:

– Ты прямо-таки бойцовый ворон. Один против восьми стражей – очень впечатляет.

– Правда? – оживился У Минчжу. – Тебя это впечатлило?

А-Цинь неловко кашлянула, а потом опять разозлилась, потому что он сказал:

– Тогда в следующий раз я схлестнусь сразу с дюжиной.

– В следующий раз? – обескураженным тоном повторила А-Цинь.

У Минчжу спохватился, что сказал лишнее, и поспешно поднял руки:

– Нет-нет, это я так…

– Знаешь, что бывает с бойцовыми петухами, которые слишком заносятся? – спросила А-Цинь, бросив в него цзяньсю.

– Хм? – выгнул на это бровь У Минчжу.

– Им выщипывают перья из хвостов.

– А какое отношение это имеет к воронам? – удивился он, одеваясь.

– Думаешь, у меня не хватит сил или сноровки вырвать у тебя перья из хвоста?

Минчжу потрясённо на неё уставился.

– Что? – не выдержала она, невольно смутившись от его взгляда.

– Если тебе нужно моё перо, просто попроси, – сказал он. – Я сам для тебя выдерну. Только не из хвоста. Самые красивые из крыльев.

– Я… не нужны мне твои перья! – вспыхнула А-Цинь. – Ты достаточно отдохнул? Тогда улетай!

– Но ты ведь первая об этом заговорила, – жалобно протянул У Минчжу. – Я просто объяснил, откуда лучше вырывать перья. Если хочешь сделать это сама…

– Не хочу! – совершенно рассердилась А-Цинь и вытолкала его из дома. – Улетай!

– Но…

Дверь перед его носом с треском захлопнулась. У Минчжу постоял немного на крыльце, точно ждал, что девушка сменит гнев на милость и впустит его, но дверь больше не открылась. Ничего не оставалось, как улететь. А-Цинь в щёлку глядела, как он парит в воздухе, и испытывала небольшое чувство вины за то, что так с ним обошлась. Но он сам виноват, как мог он заговорить о вырванных перьях?

Пёрышки вырывали и дарили самым близким, самым особенным птицам. Как он мог так над ней подшутить, сказав, что готов вырвать для неё даже перо из крыла?

Вот только она не знала, что У Минчжу вовсе не шутил, когда говорил это.

35. Ворон терзается ревностью

На горе Певчих Птиц ещё несколько дней было неспокойно. Патрули ходили по склонам, выискивая следы нарушителя. Заглянули и на поле А-Цинь. Они ничего не знали об «испытании», потому полагали, что возня с чжилань – всего лишь прихоть молодой наследницы. А-Цинь ходила за ними по пятам, пока они обшаривали окрестности, и страшно боялась, что они что-нибудь найдут. У Минчжу мог потерять пёрышко, в самом деле, а его перья приметные, птиц с таким оперением среди певчих нет. Но они ничего не нашли.

А-Цинь выдохнула с облегчением, но тут услышала какой-то шорох на дереве. Она подняла голову и… заметила среди листвы блестящий чёрный глаз, который с любопытством поглядывал вниз, на патрульных. Она похолодела. Он, видно, в этот день прилетел раньше обычного и спрятался, увидев незнакомцев у поля, а теперь терзался любопытством. Если патрульные его заметят…

Но их, по счастью, заинтересовала ловушка, расставленная под деревом, и вверх они не смотрели. Они, правда, удивились такому расположению и посоветовали установить ловушку ближе к полю, а то и вовсе у самого края – как делают на других полях чжилань.

– А вдруг я сама в неё попадусь? – серьёзно возразила А-Цинь, незаметно погрозив кулаком дереву. – Да тут ещё и воровать нечего.

Поле действительно выглядело пустым, только несколько сорняков колыхалось в воде.

Когда патрульные ушли, А-Цинь развернулась к дереву, чтобы разобраться с У Минчжу. Лицо её, видимо, ничего хорошего не обещало, потому ворон трусовато слетел с дерева, чтобы пуститься наутёк – до лучших времён. Но А-Цинь подпрыгнула и ухватила его за хвост. Ворон потрясенно каркнул и хлопнулся на землю, превратившись в У Минчжу. Вышло, что она держит его за нижний край цзяньсю.

– Кто тебя научил птиц за хвост дёргать! – обиженно воскликнул он.

– А если бы тебя заметили, тупица? – свирепо вопросила А-Цинь, очень жалея, что теперь это всего лишь край одеяния, а не хвост. Цыплята, когда ссорились, всегда щипали друг друга за подхвостье.

У Минчжу ловко вывернулся, обеими ладонями пригладил подол цзяньсю. Обида на его лице сменилась сияющей улыбкой.

– Так ты обо мне волновалась?

– Да кому надо о тебе волноваться! – вспыхнула А-Цинь. Она бы ни за что не призналась в этом.

Но он был страшно доволен и без этого. Впрочем, подшутить над ней не забыл:

– Дёргать сильнее нужно было. Просто так перья не посыплются.

– Перья? – недоумённо переспросила А-Цинь.

– Ты же хотела незаметно подобрать те, что выпадут, верно? – Он заходил вокруг неё, как голубь на току. – Ты просто стесняешься попросить…

– Ничего подобного! – яростно отрезала А-Цинь.

– Только не говори, что у тебя уже есть пёрышко твоего петуха, – вдруг помрачнел он.

Пёрышка Третьего сына клана бойцовых петухов у А-Цинь, разумеется, не было. Она вообще не поняла, зачем он и его приплёл.

– А при чём тут мой петух? – рассеянно переспросила А-Цинь.

– Я-то лучше, – совершенно серьёзно сказал У Минчжу. – У меня перья красивее, я не голошу спозаранку, как полоумный… Ведь лучше же, а?

– Ты такой же глупый, – безжалостно сказала А-Цинь.

– Уверен, у него не хватило бы ума выбраться из ловушки, если бы он в неё попался! – с напором продолжал У Минчжу.

– А у тебя не хватило в неё не попасться, – парировала А-Цинь. – Почему ты вообще себя с ним сравниваешь?

– Считаешь, что перья красивее у него? – мрачнее прежнего предположил У Минчжу. – Ладно, в другой раз подкараулю его и выщиплю все перья из хвоста!

– А, – осенило А-Цинь, – так тебе хочется раздобыть перья бойцового петуха?

– Ничего подобного! – вспыхнул он. – Ты… Ты совсем глупая?! Сдались мне петушиные перья! И не говори больше об этом тупом петухе!

«Сам же первый начал», – совершенно изумилась А-Цинь.

Ворон умудрился хлебнуть уксуса из дождевой лужи, как говорится, но она этого не поняла.

У Минчжу отдышался от вспышки гнева, с важным видом заложил руки за спину, продолжая расхаживать перед А-Цинь и расхваливать себя:

– И этот молодой господин происходит из древнего благородного клана воронов. Мы потомки Цзинь-У. Наша гора золотая от подножия до вершины, в ней спрятаны бесчисленные сокровища.

«А ты уверен, что стоит рассказывать подобное птице из враждебного клана?» – подумала А-Цинь. Будь она коварнее, могла бы выспросить у него, где расположены сокровищницы, и воспользоваться этим в своих целях. Он всегда подчёркивает, что вороны – мудрые птицы, так что стало с его так называемой мудростью? Выбалтывать секреты горы неизвестно кому… Хвастун!

– А чем может похвастаться этот петух? – созвучно её мыслям спросил У Минчжу и приосанился. – Он даже не красивый.

– Вообще-то считается, что мужчина и не должен быть красивым, – осторожно возразила А-Цинь. – В мужчинах ценится доблесть, а не красота.

– Это ты так считаешь? – с подозрением уточнил он.

– Хм… Так написано в «Поучении хорошим жёнам», – смутилась А-Цинь.

– Ясно. Так они пытаются примирить женщин с их незавидными женихами, – презрительно сказал У Минчжу. – Не страхолюдина, мол, а доблестный воин, хе-хе, и надо этим гордиться.

А-Цинь попыталась оправдать древнее культурное наследие певчих птиц, коим и являлись «Поучения»:

– Шрамы украшают мужчину.

– У меня тоже есть, – сейчас же сказал У Минчжу, потыкав себе пальцем в плечо. – И ещё будет. Если захочешь.

«Кто вообще о тебе говорил? – поразилась А-Цинь. – И при чём здесь моё мнение?»

– А ты всегда в чёрном ходишь? – вслух спросила она, чтобы преломить разговор.

– Да, – оживился У Минчжу, – чёрное красивее и стройнит. К тому же я ворон, моё оперение тоже чёрное. Не могу же я петухом вырядиться, раз я ворон?

А-Цинь мысленно закатила глаза. Неужели теперь все их разговоры будут сводиться к петухам и перьям?

– Мне идёт, верно? – вприщур глядя на неё, спросил юноша.

А теперь он на комплимент напрашивается?

– Странно было бы тебя представить в чём-то другом, – уклончиво ответила А-Цинь.

Но кто ж знал, что он любое слово может повернуть в свою пользу!

– Так ты обо мне думаешь, – просиял У Минчжу.

– С чего ты…

Он засмеялся, не слушая, что-то впихнул ей в руки и улетел – так быстро, словно за ним гнались стрижи.

А-Цинь раскрыла ладони и потрясённо охнула.

Это было маленькое вихрастое чёрное пёрышко.

36. Растревоживший душу сон

А-Цинь ошеломлённо крикнула ему вслед: «Эй!», но чёрная точка в небе уже исчезла. Пёрышко обжигало руки, и первой мыслью А-Цинь было его выбросить. Это ведь неопровержимая улика, что он был здесь. Всё остальное можно как-то объяснить, даже чужой платок, но это… Она поспешно спрятала его в рукав и воровато огляделась.

– Сколько мороки с этим глупым вороном! – сердито пробормотала А-Цинь.

Настроение у неё испортилось, она поглядела на поле и решила, что ничего с ним не сделается, если она вернётся домой, вместо того чтобы сидеть здесь до сумерек. У Минчжу уже вряд ли вернётся, а любой другой воришка непременно попадётся в ловушку или попросту не додумается, что это поле чжилань. Не полезет же он в грязь, чтобы это проверить?

Мысли у А-Цинь в голове бродили странные, и она никак не могла уловить нужную. Поступки и слова У Минчжу логике не поддавались, он говорил странно и вёл себя странно. Неужели все вороны такие… чудные? Как он себя расхваливал, со стыда сгореть можно! Так даже павлины не делают, а уж те-то любят перед другими птицами выпендриваться и постоянно поглядывать на себя в зеркало. У Минчжу наверняка тоже этим грешит. Может, у него в роду не только вороны были, но и павлины. И пёрышко это он ей всучил только потому, что слишком много возомнил о себе, верно?

Она была неопытна, потому не понимала, что всё это попросту ухаживания.

Было ещё одно, что смущало её.

Дома А-Цинь вытащила припрятанное под половицей пёрышко – то самое, что выпало из крыльев её покойной матери, – и положила его на стол рядом с вихрастым пёрышком У Минчжу. Они выглядели очень похоже, но цвет принадлежавшего ворону был глубже.

Матушка говорила, что в ней пробудилась кровь чёрной вороны, потому у неё было чёрное оперение, а это означало, что А-Цинь, родившуюся золотой птицей, можно считать прямым потомком Цзинь-Я. А-Цинь не слишком хорошо понимала логику наследования, но это отчего-то делало её самой важной птицей на горе Певчих Птиц. Чёрные вороны отличаются от серых, так не делает ли это их дальними родственниками воронов, которые считают себя прямыми предками Цзинь-У? Если она об этом у У Минчжу спросит, он наверняка рассердится.

А-Цинь крепко зажмурилась и помотала головой. И почему все её мысли, даже смутные, всегда сводятся к этому воришке?!

Хорошенько разглядев оба пера и так ничего не решив, А-Цинь припрятала их в тайник и легла спать. Певчие птицы ложились и поднимались рано, и обычно она засыпала сразу, но в этот раз, растревоженная мыслями, долго ворочалась с боку на бок и никак не могла улечься удобно. Когда же она заснула, ей приснился странный сон.

Будто она очутилась где-то, где всё вокруг казалось размытым, как рисунки на земле после дождя. Сколько ни приглядывайся – не разглядишь. В туманной дымке вокруг маячили какие-то тёмные тени, и А-Цинь отчего-то подумала, что это призраки тех птиц, чьи крылья были отрублены и развешаны в храме. Стоило на них посмотреть – и они таяли, будто пристальный взгляд их плавил. А-Цинь сложила ладони и пробормотала какие-то извинения… кому и за что? Она и сама не знала.

В этом тумане вилась тонкая чёрная ниточка, словно приглашая следовать за собой. А-Цинь подцепила её пальцем – нить рассыпалась на множество пылинок, и туман вокруг неё будто разъело. А-Цинь, подумав, протиснулась в образовавшуюся прореху и тут же прикрыла глаза ладонью. Очень ярко! Золотое сияние, похожее на солнечное, исходило от вращающегося прямо в воздухе золотого пёрышка. А-Цинь ухватила воздух пальцами, но до пёрышка невозможно было дотянуться. Оно растаяло миражом, золотое сияние пропало, и А-Цинь оказалась в кромешной тьме, в которой всполохами звёзд появлялись и исчезали какие-то блестящие белые сферы, похожие на бельма слепых птиц. Это было очень страшно. А-Цинь опять зажмурилась.

«Золотые крылья погубят гору Певчих Птиц!» – несколько раз отозвалось у неё в голове голосом кликуши-Кукушки. А-Цинь задрожала и присела на корточки, закрывая голову руками.

– А-Цинь, – ласково позвал её кто-то.

А-Цинь нерешительно приоткрыла глаза и увидела невдалеке родную мать, манящую к себе. Выглядела она точно так же, какой А-Цинь её запомнила, вот только тени она не отбрасывала, а в глазах не было зрачков. Но А-Цинь всё равно бросилась в её объятья и захлебнулась рыданиями:

– Матушка! Матушка! Я так по тебе соскучилась!

Если бы она не смогла её обнять, сердце точно разорвалось бы от горя. Но духи сна, вероятно, над ней сжалились. Объятия казались реальными, А-Цинь могла чувствовать ускользающее тепло и запах матери, память воссоздала их с устрашающей точностью.

– А-Цинь, бедная моя А-Цинь, что же с тобой сделали? – проговорила госпожа Цзинь, гладя дочь по голове.

А-Цинь непонимающе поглядела на мать. Лицо той было печальным и влажным от слёз.

– Матушка? – позвала она нерешительно.

– Ты ведь сохранила моё пёрышко? – спросила вдруг госпожа Цзинь.

А-Цинь кивнула, не понимая, отчего матушка вдруг заговорила об этом. Ей столько хотелось рассказать! И об У Минчжу тоже…

– Береги его и всегда носи при себе, – наказала госпожа Цзинь. – Оно может спасти тебя. Но только один раз. В нём заключена частичка моей души.

– Спасти? От чего? – растерянно спросила А-Цинь. – Матушка, ты говоришь загадками.

– А-Цинь, бедная моя А-Цинь, что же с тобой сделали! – безжизненно повторила госпожа Цзинь.

– Матушка?.. Матушка!!!

Госпожа Цзинь начала рассеиваться прямо у неё на глазах. А-Цинь попыталась обхватить её руками, но в них остались только клочья тумана. А-Цинь зарыдала и… проснулась, вся в слезах.

Она больше не смогла заснуть и проплакала всю ночь. Сон её растревожил. Наутро глаза у неё были красные, как у птицы-альбиноса, и нос распух. В столь неприглядном виде не стоило никому показываться на глаза.

На поле она отправилась, самым решительным образом подвязав мяньшу так, что закрыто было вообще всё лицо – ото лба до подбородка, – и с твёрдым намерением оставаться с закрытым лицом несмотря ни на что.

Под этим «ни на что» подразумевался один бесцеремонный ворон, разумеется.

37. Воронье танхулу

Ворон в этот раз припозднился. А-Цинь успела прополоть половину поля, когда чёрная птица камнем упала с небес, превращаясь в юношу в чёрном. Волосы, затянутые в высокий хвост, взметнулись чёрной лентой за его спиной и мягко упали обратно, когда он легко опустился в прыжке на землю.

– Я принёс тебе… – начал он, но потрясённо умолк, поскольку А-Цинь с закрытым до бровей лицом была тем ещё зрелищем.

Чуть сузив глаза, У Минчжу наблюдал за ней. А-Цинь большей частью шарила руками в воде наугад, и если бы чжилань уже проросла, то неизвестно сколько всходов стало бы жертвой этой прополки вслепую. Но, по счастью, в воде были сплошные сорняки, так что А-Цинь с ними не церемонилась.

– Да-а… – каким-то странным тоном протянул У Минчжу, но дальше развивать эту мысль не стал, просто тихонько дожидался, борясь с желанием вытащить её оттуда за шиворот, когда А-Цинь закончит и выберется из воды.

А-Цинь с видом «хорошо потрудилась» наконец выбрела из поля и зашаркала сапогами по сухому, чтобы очистить подошвы от налипшей грязи. Она выпалывала края поля, где было неглубоко, потому вода не налилась в сапоги.

– Что. Это. Такое.

А-Цинь обернулась на голос и невольно подалась назад, поскольку палец У Минчжу едва не упёрся ей в лицо. Но уклониться полностью не удалось. Юноша, не церемонясь, ухватил её за волосы на затылке, чтобы удержать в непосредственной близости от себя, и принялся тянуть с лица мяньшу. А-Цинь намертво вцепилась в неё, не желая снимать, но силы были неравны: куда слабой пичужке до ворона в расцвете сил и наглости?

– Ты! – яростно воскликнула А-Цинь. – Совсем бесцеремонный!

Лицо У Минчжу потемнело, как грозовая туча, когда он увидел её красные глаза и распухший нос. Пальцы на её затылке сжались крепче.

– Кто тебя обидел? – жёстко спросил он, и его взгляд заледенел. – Твоя мачеха? Из-за неё ты плакала?

– Никто меня не обижал, – кое-как вырвалась из его рук А-Цинь. А вот мяньша пала в неравной схватке, надорвавшись.

– Тогда почему ты плакала?

– Я… мне приснилась матушка… родная… – сказала А-Цинь, закусив губу. – Я просто по ней соскучилась.

У Минчжу застыл на мгновение, потом решительно шагнул вперёд, и А-Цинь оказалась в его объятьях. Нос едва не сплющился о его грудь, так крепко он притиснул её к себе. Это было настолько неприлично и неподобающе… Ничего подобного А-Цинь в голову не пришло. Этот поступок отчего-то показался ей вполне естественным. Она осторожно потянула носом. От У Минчжу сладко пахло, точно он извалялся в цветах, прежде чем прилететь к ней.

– Ты ещё с кем-то обнимался? – выпалила она неожиданно для самой себя. А почему иначе от мужчины может пахнуть цветами?

Руки У Минчжу слегка напряглись, но ответил он категорично:

– Нет. Ни с кем. Кроме тебя… и матушки.

А-Цинь попыталась себе это представить. Такой взрослый, а обнимается с матерью? Впрочем, если его дома до сих пор называют Баобеем… Она тихонько фыркнула, но настроение у неё значительно улучшилось, тем самым озадачив девушку. Отчего так?

– Тогда чем от тебя пахнет? Ты надушился? – строго спросила А-Цинь, очень-очень стараясь отстраниться, но тщетно. Он так её и не выпустил.

– Стой смирно, – дрогнувшим голосом велел он и положил ладонь А-Цинь на затылок, не давая поднять голову и взглянуть на него.

А-Цинь всё-таки успела заметить красноту его ушей и сообразила, что У Минчжу попросту смущён собственным поступком и пытается сохранить лицо. Это её развеселило. Так этот беспардонный ворон, оказывается, на самом деле скромник, а всё прочее – напускное?

Наконец он справился со смущением и решительно отстранил её.

– Ничем я не надушился, это танхулу, – сказал он, вытащив из-за пазухи палочку засахаренных ягод. – Я подумал, тебе понравится, вот и принёс.

Он впихнул сладости ей в руки и отступил на шаг, казалось, не зная, куда девать руки. Наконец, он спрятал их за спину.

А-Цинь долго разглядывала танхулу, прежде чем осторожно откусить немного засахаренной ягоды. Вкус ей не слишком понравился, но она вежливо съела одну полностью, а остальное с деловитым видом припрятала, как сделала и с печеньем. Но У Минчжу сразу её раскусил.

– Тебе не понравилось, – утвердительно сказал он.

– Гм… они странные на вкус. Что это за ягоды?

– Воронья локва.

– Так это сладости с горы Хищных Птиц? – округлила глаза А-Цинь.

У Минчжу кивнул, а она попыталась представить себе, как выглядит эта самая воронья локва, если у неё плоды такого вкуса.

38. Героический, но придурковатый ворон

Когда А-Цинь решила вернуться к прополке, У Минчжу остановил её:

– Я сам.

А-Цинь нисколько не возражала, чтобы кто-то другой потрудился вместо неё, и с интересом ждала, когда он разуется и полезет в воду, чтобы хорошенько разглядеть его ноги. А вдруг он забылся и у него всё ещё птичьи лапы? Но У Минчжу поступил проще: взмахом руки вырвал все сорняки потоком духовной силы и бросил на А-Цинь торжествующий взгляд, точно напрашиваясь на похвалу. А-Цинь не стала скупиться и похлопала ему. Это было впечатляюще в самом деле, но от шпильки она всё же не удержалась:

– А если бы среди них были ростки чжилань?

– А они там были? – встревожился У Минчжу.

– Чжилань ещё не взошла, – успокоила его А-Цинь. – Но нельзя так бездумно рвать всё подряд.

Он красноречиво закатил глаза. Кто бы, мол, говорил, сама-то вообще на ощупь полола. А-Цинь смущённо кашлянула, и на этом тема была закрыта.

– Как они вообще выглядят, – спросил У Минчжу после паузы, – ростки чжилань?

А-Цинь с подозрительным прищуром поглядела на него, он вспыхнул и сказал:

– Не собираюсь я их воровать!

А-Цинь веточкой нарисовала на земле росток чжилань – каким он ей представлялся. На самом деле она сама не знала, как выглядят всходы. На других полях чжилань уже колосилась.

– Как ни погляди, сорняк сорняком, – заключил У Минчжу, глядя на рисунок. – Или ты просто рисовать не умеешь.

А-Цинь в сердцах швырнула в него палочкой, но он легко уклонился и засмеялся:

– Да ладно, я пошутил. Ты же красиво мне платок вышила.

А-Цинь нисколько не хотелось вспоминать, чего ей стоило вышить этот треклятый платок и с каким лицом У Минчжу разглядывал его изнанку.

– Ты ведь его не таскаешь с собой? – с подозрением спросила она.

– Конечно же, таскаю, – несколько удивлённо отозвался он и похлопал себя по груди. – Это моё сокровище. Я же говорил, что никому его не покажу.

А-Цинь широко раскрыла глаза на такое заявление, но потом подумала, что он просто не хочет опозориться: если кто-то увидит этот платок, особенно с изнанки, то решит, что вышила его какая-то косорукая птица, и засмеёт У Минчжу. Но всё-таки… даже в шутку называть это «сокровищем»… Она поджала губы.

– А ты разве мой не носишь при себе? – разочарованно уточнил он.

– Ещё чего, – вздёрнула нос А-Цинь, но ни за что бы не призналась, что припрятала его с не меньшим старанием, как какую-нибудь драгоценность, в тайник под половицей.

– Пойдём в тенёчке посидим, – предложил У Минчжу, из-под руки взглянув на небо.

А-Цинь нисколько не возражала против того, чтобы побездельничать немного, раз уж «уроки» на сегодня были выполнены чужими стараниями. Но не успела она присесть на землю, как тут же вскочила и почти завизжала:

– Змея!

У Минчжу с удивлением и одновременно удовольствием посмотрел на А-Цинь, которая сейчас же спряталась за его спину, да ещё и вцепилась в одежду:

– Ты змей боишься?

– А ты нет?

У Минчжу поискал глазами змею, быстро наклонился и схватил её, ловко прижимая палец к нижней челюсти гадины и не давая ей раскрыть пасть. Змея могла только беспомощно извиваться вокруг руки.

– Вороны – отличные змееловы, – между делом заметил У Минчжу. – Здесь водятся змеи? Много?

– И-иногда… заползают… Она ядовитая?

У Минчжу некоторое время разглядывал змею, будто размышляя, стоит ли дать змее себя укусить, чтобы проверить, так ли это, но потом решительно свернул змее голову и сказал:

– Уже нет.

После чего набрал веточек, сложил из них костерок, нанизал змеиное тело на прутик и повесил над огнём.

– Что ты делаешь? – поразилась А-Цинь.

– Жарю змею, – просто ответил он.

Когда змея подрумянилась, У Минчжу преспокойно откусил от неё и протянул прутик А-Цинь:

– Будешь?

А-Цинь отчаянно помотала головой.

– Змеи вкусные, – оправдывающимся тоном сказал он, но настаивать не стал и доел змею сам.

– Вы… вы там, поди, ещё и птиц едите? – дрожащим голоском спросила А-Цинь.

У Минчжу с лёгким недоумением посмотрел на неё:

– А что?

Он не отрицал!

– Как можно!

У Минчжу вприщур поглядел на неё, понял, что она имеет в виду, и лениво сказал в ответ:

– Так ведь это обычные птицы. Они не умеют превращаться.

– Цзинь-у чудовища! – выпалила А-Цинь.

– Оу, – спокойно отозвался он, – ты только сейчас это поняла?

– Ты… ты…

– Но цзинь-я ничуть не лучше, – усмехнулся У Минчжу, глядя ей прямо в глаза. – Цзинь-у, по крайней мере, не отрывают крылья себе подобным.

А-Цинь поняла, что ворону как-то удалось пробраться в храм и подглядеть. Лицо её сразу стало унылым. В самом деле, какое она имела право так говорить о цзинь-у?

– Цзинь-я тоже чудовища, – согласилась она понуро.

Он засмеялся.

– Что смешного? – не поняла А-Цинь.

– Ничего. Просто подумал, что раз мы оба чудища, то у нас гораздо больше общего, чем мы думали, – объяснил он уже серьёзно.

«А мы разве думали?» – удивилась А-Цинь.

Но кто знает, что было в голове у этого ворона? Он опять засмеялся, превратился в чёрную птицу и стал упоённо кувыркаться на ветке.

«Нет у меня ничего общего с этой придурковатой птицей», – решительно подумала А-Цинь.

Но наблюдать за ним было весело.

39. Светлячковый фонарь

Ворон исхитрялся прилетать едва ли не каждый день. А-Цинь уже привыкла, что он слоняется поблизости, или кувыркается на облюбованной ветке, или даже снисходит до того, чтобы помочь ей выполоть сорняки. Но кое-что её смущало: он никогда не забывал принести ей гостинцы, в основном, сладости или игрушки, к примеру, бамбуковую вертушку-стрекозу. Но ей-то нечем было одарить его в ответ!

У Минчжу ничего и не требовал, но А-Цинь казалось несправедливым, что он ничего не получает взамен. А то, что она пыталась ему всучить, скажем, зёрен из своего обеда, решительно отвергалось. Не считая платка, он ничего не взял.

«Быть может, – решила А-Цинь, – нужно проявить фантазию, чтобы заинтересовать этого привередливого ворона?»

Разумеется, собственное пёрышко дарить ему в ответ А-Цинь не собиралась. Своё-то он не подарил, а всучил, уверив себя, что ей до одури хочется его получить. Мало ли, что он там себе надумал, это очень неподобающий поступок.

О вышивании ещё одного платка для него и речи быть не могло! Конечно, он сдержанно похвалил её работу, но А-Цинь прекрасно понимала, что это простая вежливость. Она ведь в самом деле напортачила с изнанкой. Да и снова исколоть пальцы ей нисколько не хотелось. С «уроками» на заданную тему она выучилась справляться без особых для себя потерь: когда десятки раз делаешь одно и то же, поневоле научишься. Но для платка в подарок нужно было проявить фантазию и импровизировать, отсюда и спутанные нитки на изнаночной стороне. Да и куда ему столько платков?

А-Цинь была рассеянной весь день и «уроки» выполнила абы как, лишь бы со счётом сошлось. Но проверять их в этот раз было некому, госпожа Цзи, говорят, занемогла и не выходила из собственных покоев вот уже несколько дней. Птицы перешёптывались и сплетничали, самой горячей сплетней было: «Госпожа Цзи готовится снести яйцо». Надёжные источники в лице служанок это опровергли, но слухи продолжали плодиться.

А-Цинь подумала машинально, что если бы у матушки с отцом появился общий цыплёнок, то, быть может, наследником назначили бы его и ей не пришлось бы проходить «испытание наследницы». Но эта мысль ей не понравилась, ведь тогда она бы никогда больше не увиделась с У Минчжу. Её бы сразу выдали замуж и отослали в клан боевых петухов. Она невольно поёжилась, когда подумала об этом.

Её жених-то никогда ничего не дарил ей, он сюда и носу не казал. Да он бы и не додумался без чужой подсказки! У Минчжу действительно по всем статьям его лучше. А-Цинь слегка покраснела при мысли об этом. Это были его собственные слова, а она с ними запоздало согласилась. Как неловко!

Она вспомнила, как он улетал от неё в сумерках, и загорелась:

– Я знаю, что ему подарить!

Дождавшись ночи, А-Цинь вышла из дому, чтобы набрать светляков. Если посадить их в бамбуковую коробочку, то можно использовать её как фонарик. Птицы так и делали – привязывали коробочки к поясам, чтобы освещать себе дорогу.

– Это тебе, – сказала А-Цинь, на ладони протягивая ему бамбуковую коробочку.

У Минчжу по-птичьи наклонил голову, разглядывая подарок. Внутри что-то скреблось, он это слышал, потому и не торопился забирать.

– Я не ем жуков, – наконец сказал он.

– Это не еда, – сердито возразила А-Цинь.

У Минчжу издал задумчивое мычание, потом как-то сразу оживился и воскликнул:

– Там боевые сверчки?

– Что? – переспросила А-Цинь.

Поняв по её реакции, что ошибся, У Минчжу сник и объяснил:

– Вороны часто устраивают бои сверчков ради развлечения. Я подумал, что на горе Певчих Птиц могут водиться какие-нибудь редкие виды сверчков…

– Обычные у нас сверчки. И как вообще можно заставлять бедных сверчков драться? – возмутилась А-Цинь.

– Никто их не заставляет, они сами в драку лезут, стоит им встретиться один на один, – возразил У Минчжу, – нужно только устроить им такую встречу.

– Это одно и то же!

– И вовсе не одно и то же.

– В общем… – А-Цинь решительно впихнула ему в руки бамбуковую коробочку. – Там не боевые сверчки. Там светляки.

У Минчжу высоко выгнул бровь:

– А на горе Певчих Птиц устраивают бои светляков?!

– Нет! Это светлячковый фонарь.

Теперь уже настала очередь У Минчжу спрашивать:

– Что?

А-Цинь терпеливо объяснила, для чего птицам такие фонарики. У Минчжу отчего-то развеселился. Она укоризненно на него поглядела.

– Нет-нет, не подумай ничего такого, – замахал он руками, но смеяться не перестал. – Отличная штука, особенно если держать её в когтях, когда летишь. Можно напугать других птиц.

– Напугать? – растерялась А-Цинь.

– Ага. Вороны же чёрные, в темноте не видно, а зелёный свет в коробке похож на призрака, – радостно принялся объяснять он. – Вот будет потеха!..

А-Цинь уже сто раз успела пожалеть, что подарила ему светлячковый фонарь, но не отбирать же? Тем более что он сразу пресёк все её попытки, высоко подняв подарок над головой.

– Раз подарила, так не забирай, – укорил он. – Мне нравится.

– Я его тебе не для того дарила, чтобы ты им птиц пугал, а чтобы не сбился с пути в темноте!

– Одно другому не мешает, – возразил он.

«Во́роны исключительно пакостные птицы», – подумала А-Цинь.

Как бы она удивилась, узнав, что У Минчжу был полностью с ней согласен.

40. Сколько лет этому молодому господину?

А-Цинь слушала, широко раскрыв глаза. Она не думала, что У Минчжу действительно отправится пугать птиц светлячковым фонарём, но он так и сделал! А сейчас, покатываясь со смеху, рассказывал ей во всех подробностях, какое веселье устроил на горе Хищных Птиц.

Он дождался самого тёмного часа ночи, превратился в ворона и, держа коробочку со светлячками в когтях, облетел всю гору. Ночной патруль, по его словам, особенно был впечатлён, но и сёстры-сороки оценили его шутку по достоинству: они с весёлым визгом разбежались кто куда.

А-Цинь сильно сомневалась, что другим птицам было весело, как он уверял. Скорее всего, они перепугались до смерти.

– Но ведь ты им рассказал, что это была всего лишь шутка? – беспокойно уточнила А-Цинь. Она чувствовала себя отчасти виноватой.

– Разумеется, нет, – широко улыбнулся У Минчжу, и его глаза наполнились тягучим янтарём. – Тогда всё веселье насмарку, если они узнают.

– Ты собираешься… опять…

– Ну конечно! Они по всей горе рыскали наутро в поисках призраков. Нельзя же их разочаровывать? – пожал он плечами и опять заливисто засмеялся.

«Как цыплёнок», – подумала А-Цинь и вприщур поглядела на него.

– Что? – сразу взъерошился он.

– А сколько тебе лет? – спросила А-Цинь.

– Се… Этот молодой господин старше тебя, – авторитетно сказал У Минчжу.

– А не похоже, – протянула А-Цинь. Он ведь собирался сказать «семнадцать»?

– Почему это не похоже?

– Только цыплята так озорничают. Взрослые птицы никогда не стали бы…

– Пф! – отозвался он. – Ничего подобного! Разыгрывать других очень даже в духе ворон и воронов. Цзинь-У и Цзинь-Я всегда озорничали.

«Вряд ли историю с солнцами можно считать всего лишь озорством», – подумала А-Цинь. Но её больше удивило, что он упомянул Цзинь-Я без явной ненависти в голосе. Певчие птицы всегда презирали и боялись Цзинь-У. А что хищные?

– А… – неуверенно начала А-Цинь. – У хищных птиц есть легенда и о Цзинь-Я?

У Минчжу непонимающе уставился на неё:

– В смысле? Все мы из народа Юйминь. Конечно же, у нас общие легенды.

Он почти повторил слова покойной госпожи Цзинь. А-Цинь ощутила лёгкую грусть, подумав о ней.

– Где Цзинь-У, там и Цзинь-Я, как совок с метлой, – продолжал между тем У Минчжу. – Разве ты не знаешь, что они были супругами?

А-Цинь широко раскрыла глаза. Она смутно помнила тот разговор в полусне. Тот Голос тоже сказал, что Цзинь-Я была супругой Цзинь-У и поссорились они вовсе не из зависти, а из-за ревности. Но легенды певчих птиц об этом даже не упоминали.

– Цзинь-Я позавидовала золотому оперению Цзинь-У, – сказала А-Цинь. – Разве не так всё было?

– Глупость какая, – удивился У Минчжу. – У них обоих были золотые перья. Потому у них и были такие имена.

«А ведь действительно…» – осенило А-Цинь.

– Тогда… Цзинь-Я приревновала Цзинь-У? – неуверенно спросила она, припоминая рассказ Голоса.

– О, так ты знаешь наши легенды? – оживился У Минчжу.

– Нет… Я… Мне… – запнулась А-Цинь, но он ждал, так что пришлось отвечать: – Мне это приснилось.

Лицо У Минчжу стало серьёзным.

– Так ты слышала Голос Крови? – спросил он. – Ты тоже прямой потомок Золотой Пары?

А-Цинь промолчала. Она не была уверена, что стоит ему рассказывать, что её на горе Певчих Птиц считают возрождённой Цзинь-Я. К тому же госпожа Цзи сказала, что не всему можно верить. Она просто… очень редкий вид фазана, в котором пробудилась древняя кровь.

– Значит, и ты… – не очень понятно проговорил он.

– Что?

– Во мне пробудилась древняя кровь, я тоже слышу её голос, – тише обычного сказал У Минчжу.

– И что он тебе говорит? – тоже шёпотом спросила А-Цинь.

– Ничего хорошего, – как-то разом поскучнел он. – Всё пытается что-то накаркать, но ничего из этого ещё не сбылось. И не сбудется. Глупости какие!

А-Цинь не совсем поняла, о чём он говорит, но предположила, что Голос предсказывал У Минчжу какие-то неприятности.

– Не всему стоит верить, – важно объявила А-Цинь, чтобы его утешить. – Вот, скажем, на нашей горе живёт одна кукушка, так она вечно всем несчастья накуко… вывает… Кто-то её пророчицей считает, но если бы она на самом деле прорицала, так сбывалось бы, верно же?

– И что она там накуковала? – с интересом спросил У Минчжу, забывая о своих невесёлых мыслях.

– Ну… что золотые крылья погубят нашу гору, – с лёгким чувством вины в голосе сказала А-Цинь. Конечно, она не поверила словам Кукушки. Она слишком незначительная персона, чтобы влиять на целую гору. Но упоминать об этом всё равно было неловко.

У Минчжу ухмыльнулся:

– Это она о Цзинь-У? Да не стану я трогать вашу гору, не переживай.

– Ну у тебя и самомнение! – потрясённо выдохнула А-Цинь.

– Я потомок древней крови, – нахально объявил юноша, – так почему бы мне не считать себя воплощением Цзинь-У?

– Но крылья-то у тебя чёрные, а не золотые, – заметила А-Цинь.

– Как знать, как знать, – загадочно отозвался он.

41. «Кхарр!»

Наконец-то в гости к певчим птицам заглянул дождь. Поначалу лишь моросило, но потом хлынуло ливнем и облепило гору нашлёпками луж. А-Цинь дождю порадовалась: не придётся носить на поле воду, его и без того зальёт.

«Он, конечно, по такому дождю не прилетит», – подумала А-Цинь огорчённо.

Птицы не любили мочить оперение и предпочитали пережидать дождь. С мокрыми перьями немного налетаешь!

А-Цинь села у окошка с вышиванием, вполглаза поглядывая на залитую лужами дорогу. Они всё ширились и множились, скоро так зальёт, что вода ручьями хлынет во все стороны.

«Да кто бы стал летать по такому дождю…» – покачала головой А-Цинь.

Никто. Кроме вздорного ворона.

Нет, зачем ему в дождь лететь? В такую погоду хорошо сидеть у огня и чистить пёрышки. Разве не догадается, что в такую погоду на поле чжилань делать нечего?

«С него станется», – тут же возразила А-Цинь сама себе. Ведь он был совершенно непредсказуемой птицей.

А-Цинь отложила вышивку и некоторое время предавалась мысленному спору с самой собой. Ну, пойдёт она на поле, а ворона там не окажется, и что тогда? Только почём зря вымокнет. А если он всё-таки прилетел и ждёт её? Тогда он уже успел насквозь промокнуть. Она очень сомневалась, что он прилетел под зонтом – такое даже не представишь, чтобы птица и под зонтом! Ладно, если ещё просто промокнет, а если и простудится к тому же? Вот тогда совсем нехорошо будет. Нет, нужно пойти и прогнать его. Если он, конечно, там. А если его там нет, то она окажется просто глупой птицей, вымокшей попусту.

А-Цинь надела соломенную накидку, тяжёлую и колючую, и разыскала старый бамбуковый зонт, треснутый вдоль купола, но если развернуть его боком, то мочить будет всего лишь одно плечо, а поскольку на ней соломенная накидка, то не сильно-то она и промокнет. В сапоги, конечно, воды по дороге нальётся, но ноги у неё не сахарные, не растают.

Шла она медленно, чтобы не поскользнуться, и уже сто раз успела пожалеть, что вышла под дождь. Налилось не только в сапоги, но и за шиворот, соломенная накидка не спасала.

«Раз уж вышла, – мрачно подумала А-Цинь, – так дойду и взгляну».

Сложно сказать, чего ей хотелось больше – чтобы его там не оказалось, или…

Ну конечно же, нахохленный и промокший до костей ворон мрачно сидел на ветке дерева, втянув голову в плечи.

А-Цинь подошла к дереву и сказала укоризненно:

– Птицы в дождь не летают.

У Минчжу превратился в человека, спрыгнул на землю и бесцеремонно сунул голову к ней под зонт. Вид у него был жалкий.

– Я бы не прилетел, а ты бы меня дожидалась, – хрипло сказал он.

– Я и не собиралась сегодня на поле идти, – возразила А-Цинь, отставляя зонт в сторону, чтобы и У Минчжу отодвинулся. Слишком уж близко он к ней стоял.

– Но ведь пришла же, – невозмутимо сказал У Минчжу.

– Чтобы тебя прогнать, если ты окажешься настолько глупым, что прилетишь, – категорично сказала А-Цинь.

– Зачем меня прогонять, раз уж я прилетел? – потрясённо спросил У Минчжу. – Разве тогда не получится, что я всю эту дорогу зря проделал?

– Будет тебе уроком, – важно сказала А-Цинь, – чтобы сначала думал, а потом делал.

– Как жестоко, – закатил он глаза.

А-Цинь жалобное выражение его лица нисколько не растрогало. Чем больше затекало ей за шиворот, тем меньше сострадания к чужим жалобам в ней оставалось.

– Лети домой, – велела она строго, – и в другой раз не прилетай по непогоде.

У Минчжу и не подумал улетать. Он влез под зонт ещё больше и заявил:

– Меня дождём собьёт, если полечу сейчас.

– С чего это? – удивилась А-Цинь.

– С того, что я промок от пера до пуха.

Он явно напрашивался в гости, чтобы обсушиться, но А-Цинь не смягчилась.

– Вот прилетишь домой и высушишь перья, – неумолимо сказала она.

– Жестокосердная Сяоцинь… – патетично сказал У Минчжу.

– Кыш! Улетай! – толкнула его А-Цинь.

У Минчжу страшно оскорбился этим «кыш»:

– Я не какой-нибудь пуганый воробей. Я…

– Чем дольше ты тут остаёшься, тем больше мокнешь, – рассердилась А-Цинь. – А если простудишься?

– Так ты обо мне заботишься, – тут же просиял он.

Но А-Цинь сурово добавила:

– Где я буду прятать труп?

У Минчжу был потрясён до глубины души:

– Т-труп… Чей?

– Твой, конечно. Если помрёшь от простуды.

– Вороны не настолько слабы, чтобы помереть от обычной простуды! – возмутился У Минчжу. – Промокнуть под дождём – ха! Да кто бы разболелся от такой ерунды?

– У тебя нос уже красный, – заметила А-Цинь. – Первый признак простуды.

У Минчжу сейчас же потёр нос и объявил:

– Просто натёр.

– Да-да, я так и подумала, – насмешливо кивнула она.

– И вообще я… кхарр!

Это странное «кхарр» вырвалось само собой. А-Цинь удивлённо вскинула брови, а У Минчжу сейчас же зажал рот обеими ладонями.

– Это ты каркнул сейчас или кашлянул? – уточнила А-Цинь.

– Конечно же я… кхарр!..

– Вот, я же говорила, что простудишься, – укорила его А-Цинь.

У Минчжу ещё пытался сопротивляться, но А-Цинь его прогнала:

– И не возвращайся, пока не вылечишься!

Он неохотно улетел, всем своим видом выражая печаль и оскорблённое подобным обращением достоинство.

В следующий раз он прилетел только через шесть дней – простуда уложила в постель, – но, конечно же, в том не признался.

– Занят был, – небрежно обронил он.

А-Цинь бы даже поверила, если бы не его истёртый простудным насморком нос.

– Этот молодой господин такой занятой, – вслух сказала она, притворившись, что верит.

– Конечно, – просто сказал он, – ведь я наследник горы Хищных Птиц.

42. Наследник горы Хищных Птиц

Увидев, как изумлённо раскрылись глаза А-Цинь, У Минчжу нахмурился:

– Ты же не думала, что я какой-нибудь простолюдин?

Он уже обмолвился как-то, да и весь вид его указывал на то, что он из благородной семьи, но А-Цинь не придавала этому особого значения.

– Я думала, ты пошутил.

– С такими вещами не шутят, – суховато отозвался У Минчжу. – Если бы кто-то притворился мною, его бы казнили. Я единственный наследник горы Хищных Птиц.

А-Цинь вспомнила кое-что:

– А как же твои сёстры?

– Они мне не родные по крови. Они дочери новой жены моего отца… то есть моей матери, – отчего-то запнулся он.

– О, так и у тебя тоже мачеха есть? – удивилась А-Цинь.

– Я считаю её матерью, – возразил он. – И в отличие от твоей… она хорошая мать. Она меня балует.

А-Цинь не хотела с ним спорить, но от многозначительного взгляда не удержалась. Вряд ли мужчине стоило хвалиться, что его балуют в семье. Это так по-детски!

– И чем же был занят избалованный наследник всё это время? – вслух спросила она, возвращаясь к изначальной теме разговора – простуде У Минчжу.

– Я не избалованный, – обиделся он. – Но… иногда проще согласиться, чем спорить. Я не хочу огорчать матушку. Она ранимая.

Его сыновняя забота была неподдельной, мачеху он любил.

– Вот и я не хочу, – сказала А-Цинь. – Моя матушка тоже обо мне заботится. По-своему.

У Минчжу закатил глаза, но последовал собственному совету: иногда проще согласиться, чем спорить.

А-Цинь о многом хотелось его расспросить. На самом деле её не слишком удивил его настоящий статус, вот только ни характер, ни поведение этого ворона нисколько не соответствовали занимаемому им положению. Разве наследник клана может вести себя так безрассудно или осквернять себя воровством? Он, конечно, уверял, что не собирался красть чжилань, а прилетает, потому что они подружились, но кто знает, каковы были его изначальные замыслы?

– На вашей горе, значит, правит клан воронов? – спросила А-Цинь.

У Минчжу кивнул.

– Но разве нет хищных птиц сильнее?

Он усмехнулся:

– Никого нет сильнее воронов.

– Значит, ваш клан завоевал гору?

– Вороны мудры, нам не нужно опускаться до подобного, – снисходительно возразил У Минчжу. – Птицы добровольно нам подчиняются. Мой отец – мудрый правитель. А во мне пробудилась древняя кровь. Мне никто не может возразить.

А-Цинь не слишком понравилось, как это прозвучало.

– То есть ты безнаказанно можешь бесчинствовать? – уточнила она.

У Минчжу обиделся ещё больше:

– Такая я, по-твоему, птица? Я бы не стал никого притеснять. Сын должен быть достоин своего отца. Я не могу его подвести.

Это были очень правильные слова, если не вспоминать, как он носился по всей горе со светлячковым фонарём, пугая птиц, или что подался на чужую гору и угодил в ловушку… Безответственно с его стороны.

– А общих цыплят у твоих отца с мачехой нет? – подумав, спросила А-Цинь.

– Нет, – покачал головой У Минчжу, – но даже если и появятся, то я всё равно унаследую гору Хищных Птиц. Потому что я воплощение Цзинь-У.

– И чем обычно занимается «воплощение Цзинь-У»? – с искренним любопытством поинтересовалась А-Цинь. Он говорил то о том, что страшно занят, то о том, что ему совершенно нечем заняться. И чему верить?

У Минчжу слегка покраснел, поскольку безошибочно понял намёк. Но, по его словам, наследнику клана действительно было чем заняться. Он обучался у мастера меча, и тренировки были изнурительны. Помимо этого он должен был изучать законы горы и древние летописи, чтобы однажды стать хранителем древнего наследия, каким являлся, как старейшина и глава клана, его отец.

– То есть сейчас ты самым бессовестным образом прогуливаешь? – уточнила А-Цинь.

У Минчжу замялся, но всё-таки сказал:

– Не прогуливаю. То, что я сюда прилетаю, тоже очень важное занятие.

– О, правда, что ли? – протянула А-Цинь недоверчиво.

– Мы оба наследники, это… обмен опытом, – вывернулся он.

– И какой ценный опыт ты получил от общения со мной? – удивилась А-Цинь.

Он отчего-то покраснел, но ответил в обычной шутливой манере:

– Он настолько ценен, что о нём вслух не говорят.

А-Цинь только фыркнула в ответ. Обмен опытом, скажет тоже…

– Мы оба наследники, – повторил У Минчжу, и в его голосе прозвучала какая-то… торжественность?

– И что? – не поняла А-Цинь.

– Статус у нас одинаковый, – продолжил он с ещё большим воодушевлением.

– Ты это к чему? – насторожилась А-Цинь.

Но У Минчжу больше ничего не сказал, только растянул губы в широкой улыбке. А-Цинь даже поёжилась. Такие внезапные перемены в настроении не предвещали ничего хорошего.

43. Вороны и фазаны

– С какой стати мне рассказывать об этом врагу? – выпалила А-Цинь, когда У Минчжу вдруг поинтересовался, какой клан правит на горе Певчих Птиц.

У Минчжу так укоризненно на неё посмотрел, что она невольно смутилась, поняв, что перегнула палку.

– Птице из враждебного клана, – исправилась она, но прозвучало ничуть не лучше первого варианта.

– Разве это какая-то тайна? – кисло спросил У Минчжу, настроение которого явно ухудшилось. – И разве мы уже не оставили эти предрассудки позади?

А-Цинь не знала точно, поскольку до этого с птицами из «враждебного клана» разговор был короткий: крылья обрубили и на верёвке развесили. Но здравый смысл подсказывал, что лишнего говорить чужаку не стоит. Кто знает, как он воспользуется полученной информацией? В злом умысле она бы его не стала подозревать, но вдруг он сболтнёт об этом кому-то на своей горе случайно и это приведёт к каким-то серьёзным последствиям?

Видя, что А-Цинь прикусила язык и ничего не собирается рассказывать, а на последнюю фразу вообще ничего не ответила, У Минчжу заложил руки за спину и принялся разгуливать туда-сюда под деревом, рассуждая вслух:

– Править другими могут только сильные и умные птицы. Это явно не клан твоего петуха. Вероятнее всего, это клан цапель. Они ловкие, у них мощных крылья и острые клювы. Конечно, куда им до воронов, – тут же оговорился он с усмешкой, – меня-то они поймать не сумели.

– Это не цапли, – возразила А-Цинь.

– О, не угадал? – нисколько не огорчившись, приподнял брови У Минчжу. – Хм, дай подумать… Ту глухую тетерю чествовали с размахом. Он…

– Почтенный житель горы. Старость уважаема. Клан должен быть не только сильным, но и многочисленным, чтобы обладать властью, – не удержалась А-Цинь. – А тетерева одиночки, клана тетеревов вообще нет.

У Минчжу внезапно засмеялся, тронул волосы пальцами и предположил:

– Это ведь не может быть клан воробьёв? Их-то уж точно много.

– Нет.

У Минчжу цокнул языком, досадуя, что А-Цинь всё ещё упорствует и отмалчивается, и продолжил гадать:

– Тогда кукушки? Журавли? Ласточки? Соловьи? Стрижи?

Когда счёт перевалил за два десятка (он что, ходячая, вернее, летающая энциклопедия? Даже она сама столько птиц не знает, хотя живёт среди них с самого рождения), А-Цинь замахала руками и воскликнула:

– Хватит уже! Долго ты ещё будешь…

– Пока не угадаю, – объявил У Минчжу и быстро, прежде чем она успела его прервать, протараторил ещё с дюжину названий, так и не добравшись до верного ответа.

– Фазаны, – сдалась А-Цинь. – Клан фазанов. Доволен?

– Фазаны? – переспросил У Минчжу потрясённо. – Клан фазанов правит горой Певчих Птиц?

А-Цинь сейчас же встрепенулась. Голос его отозвался ноткой разочарования, будто он ожидал услышать что-то другое. И чем ему фазаны не угодили?

– Всего лишь фазаны, – покривил губы У Минчжу. – Так откуда в них такая жестокость?

А-Цинь поняла, про что он говорит, и отвела взгляд. Это была очень неприглядная сторона горы Певчих Птиц, но эту «традицию» поддерживали веками. Вероятно, на горе прежде правил какой-то другой клан – синицы, быть может, потому что эти маленькие птички всегда отличались необыкновенной жестокостью, – а последующие кланы лишь унаследовали или переняли их обычаи. Строго говоря, синиц вообще не стоило причислять к певчим птицам, но раз они жили на горе Певчих Птиц, то таковыми их и считали.

– Мне эта традиция тоже не нравится, – хмуро сказала А-Цинь, – но кто бы послушал цыплёнка?

У Минчжу мотнул головой, отгоняя безрадостные мысли, и вприщур поглядел на неё.

– Что? – смутилась она.

– А ты, значит, наследница клана фазанов?

– Да, – с вызовом сказала А-Цинь. – Тебя что-то не устраивает?

– Понятно тогда, почему тебя обручили с петухом.

– И почему же?

– Фазаны – те же курицы, только летающие.

Такого варварского определения собственного клана А-Цинь ещё не слышала. Конечно, те и эти являлись дальней роднёй, но обозвать фазана всего лишь курицей…

– Ну ты и нахал, – потрясённо выдохнула она.

– Называла же ты меня вороной?

И А-Цинь поняла, что он всего лишь припомнил и отыгрался за прошлые обиды. Так вороны ещё и злопамятны?

– Общаться с курицей наверняка ниже достоинства этого молодого господина, – язвительно сказала А-Цинь ему в пику, – поэтому улетай и не возвращайся, раз уж ты выведал наши тайны.

– Ничего подобного! – вспыхнул У Минчжу.

А-Цинь раздумывала, к каким её словам относится это «ничего подобного». Не выведал тайны? Он ведь уже много чего узнал о горе Певчих Птиц: и как выглядит и растёт чжилань, и какие птицы числятся в стражах, и какой клан правит горой… Его разведка явно уже увенчалась успехом, так почему он продолжает прилетать и выспрашивать? Что ещё он хочет узнать?

«Сомневаюсь, что у певчих птиц есть какие-то страшные тайны», – подумала А-Цинь.

Не считая храма с оторванными у чужаков крыльями.

– Я тебя курицей не считаю, – поспешно сказал У Минчжу, видя, что молчание затянулось.

А-Цинь невольно фыркнула.

– Ты фазанёнок, значит, – добавил он, засмеявшись, – поэтому у тебя веснушки?

– У фазанят нет веснушек, – возразила А-Цинь.

– О, ты единственный в своём роде фазанёнок с веснушками? – протянул У Минчжу.

А-Цинь нисколько не нравилось, что он всё время упоминает её веснушки. Она их – стараниями мачехи – терпеть не могла!

– Я не фазанёнок, – сказала А-Цинь.

У Минчжу опешил:

– Что? Но разве твой отец не глава клана фазанов?

– Да, но я не фазанёнок.

– О, – понимающе понизил он голос, – так твоя матушка…

– Нет! – сердито прервала его А-Цинь. О том, что покойная госпожа Цзинь «нагуляла» цыплёнка, слухи на горе Певчих Птиц ходили. Не так-то легко пресечь слухи, если птицы начинают щебетать.

– Но как тогда ты можешь не быть фазанёнком, если рождена от фазана? – удивился У Минчжу.

– Я ведь говорила, что во мне пробудилась древняя кровь, – пробормотала А-Цинь, подозревая, что пожалеет о своих словах, тем более что говорить об этом запрещалось, но ей хотелось поставить этого зарвавшегося ворона на место.

– Говорила, и что? – не понял он.

– А то, что древняя кровь пробуждается по-разному, – назидательно сказала А-Цинь, подняв палец. – Моя матушка тоже была пробуждённой кровью. Она из клана жаворонков, но родилась с чёрным, как у чёрной вороны, оперением.

– Как у ворона, – машинально поправил У Минчжу, всё ещё не понимая, к чему она ведёт. – Воро́ны серые.

– Есть и полностью чёрные, – возразила А-Цинь, – но воро́ны всегда живут особняком. Они же не певчие птицы.

– И не хищные, – сейчас же сказал У Минчжу. – Они изгои. Им нигде не место.

А-Цинь выгнула бровь, но ничего не успела ни это сказать, потому что У Минчжу воскликнул:

– Хочешь сказать, что ты уродилась в мать – вороной?

– А если так? – испытующе сощурилась А-Цинь.

У Минчжу явно смутился от такой перспективы. Он что-то забормотал себе под нос, как будто пытаясь себя в чём-то убедить, потом сказал громко и со значением:

– Без разницы. Во-первых, ещё неизвестно, пробудилась ли в твоей матери кровь именно вороны. Я лично чёрных ворон никогда не видел. А во́роны чёрные. Так что ты прекрасно можешь оказаться воронёнком.

– А есть ещё и во-вторых? – засмеялась его логике А-Цинь.

– А во-вторых, вороной ты быть никак не можешь. Воро́ны не бывают веснушчатыми. И фазаны, как ты сказала, тоже не бывают.

– А во́роны? У воронов бывают веснушки? – со смехом спросила А-Цинь.

У Минчжу осёкся и пробормотал:

– И у воронов не бывает. Но если не ворона, не фазан и не ворон… и с веснушками… Чья же кровь в тебе пробудилась?

А-Цинь уперла руки в бока и сказала, важничая:

– Можешь хоть до ночи гадать, всё равно не угадаешь. Так-то!

44. Как выведать секрет, если птичка держит клюв на замке

– Ты должен поклясться, что никому об этом не расскажешь, – потребовала А-Цинь, когда поняла, что У Минчжу и не думает сдаваться: он ходил следом за ней и выклянчивал ответ, суля златые горы взамен.

– Кому мне рассказывать? – кажется, удивился он.

– Ну, не знаю, не знаю, – протянула А-Цинь.

Лицо У Минчжу стало серьёзным.

– Я не стал бы выдавать чужие секреты, даже если бы знал их. Я не такая птица, – сказал он с лёгкой обидой. – Никто не знает даже, куда я летаю. Вороны хорошо хранят тайны.

Это А-Цинь удивило. Она полагала, что он не удержится и похвастается своими похождениями кому-нибудь из приятелей или сёстрам. Мужчины на горе Певчих Птиц всегда хвастались своими победами и никогда не говорили о поражениях.

– Ты никому не сказал? – с искренним удивлением переспросила А-Цинь.

У Минчжу несколько смутился, из чего она сделала вывод, что он всё-таки кому-то о чём-то обмолвился, но всей правды не сказал. Интересно, что он рассказал и о чём умолчал?

– Матушка очень проницательна и сама догадалась, – смущённо сказал У Минчжу.

– О… – потрясённо протянула А-Цинь. Какой умной должна быть его мачеха, чтобы догадаться, что пасынок полетел на чужую гору воровать чжилань и выведывать чужие секреты?

– Но она на нашей стороне и никому не расскажет, – добавил У Минчжу и едва заметно улыбнулся.

Эта фраза А-Цинь озадачила.

«На нашей стороне? – подумала она. – Нет никакой нашей стороны».

– Ты даже ей рассказывать не должен, – строго сказала А-Цинь. – Об этом даже певчим птицам лишний раз болтать запрещено.

– Ого, – приподнял брови У Минчжу, – всё так серьёзно?

А-Цинь и сама не понимала, почему так. Старейшины запретили птицам говорить вслух о «новом воплощении Цзинь-Я», якобы чтобы не спугнуть удачу. Бабушка Воробьиха запретила рассказывать другим, что её кровь обладает волшебными свойствами, якобы чтобы уберечь её. Госпожа Цзи запретила превращаться якобы потому, что это наследие слишком ценное, чтобы им разбрасываться.

– Сколько запретов, – усмехнулся У Минчжу.

– Просто… я необычная птица, – сказала А-Цинь, всё ещё сомневаясь.

– У тебя что, две головы и пять крыльев? – ещё выше выгнул бровь У Минчжу.

– Нет, – опешила А-Цинь. – Где ты видел таких птиц?

– Или, быть может, ты лысая птица без перьев?

– Нет! – возмущённо воскликнула А-Цинь. – Лысеют только хворые птицы! У меня все перья на месте!

– Хм, – сделал вид, что озадачился У Минчжу, – тогда я не вижу ни единой причины скрывать, какая ты птица. Хотя, как по мне, даже если бы у тебя не было перьев…

– У Минчжу!!!

У Минчжу засмеялся и пробормотал:

– Всё-таки назвала меня по имени…

А-Цинь сердито захлопнула рот. Сам он легко обращался к ней по имени, точно они были знакомы со времён зелёной сливы. На его же имени А-Цинь всегда спотыкалась и предпочитала либо «ты», либо обезличенное «этот молодой господин». Имя – это что-то сокровенное, нельзя его так бездумно произносить. Только очень близкие птицы могут называть друг друга по имени. А они знакомы без году неделя. Но этот нахальный ворон с первой же минуты попрал все правила приличия и раскаркался, что будет называть её Сяоцинь, потому что, видите ли, её полное имя ему не понравилось. Клюв у него сломается, что ли, выговорить Цзинь Цинь, не исковеркав его в какое-нибудь Цзынь-Цзынь или Дзинь-Дзинь?

Думая об этом, она переменилась в лице, а У Минчжу отчего-то решил, что она сердится, и сказал примирительно:

– Я только хотел сказать, что ты и без перьев мне нравилась бы.

– У этого молодого господина очень странные вкусы, – насмешливо сказала А-Цинь, не заметив некоей торжественной искренности в его голосе.

У Минчжу неодобрительно поджал губы, но не отступился:

– Так расскажешь или нет?

А-Цинь всё ещё колебалась.

– Тогда поклянись, что сохранишь это в тайне, – медленно сказала она. – Чем обычно вороны клянутся?

У Минчжу какое-то время молча смотрел на неё со странным выражением лица, потом поднял два пальца к небу и проговорил:

– Клянусь своими крыльями, что никому не раскрою этот секрет, каким бы он ни был.

Это была очень серьёзная клятва. На горе Певчих Птиц тоже клялись крыльями, когда приносили нерушимую клятву. Ведь для птицы крылья – сама её жизнь. Что птица без крыльев?

– Этого достаточно? – спросил У Минчжу, опуская руку. – Я не знаю, чем ещё поклясться. Крылья для меня… для любой птицы…

– Запомни, ты поклялся, – тихо и торжественно сказала А-Цинь, – ты никому не должен говорить о том, что услышишь.

У Минчжу кивнул и выжидающе на неё уставился.

А-Цинь выдохнула и сказала, понизив голос до шёпота:

– Всё дело в том, что я… золотая птица.

У Минчжу широко распахнул глаза.

Этот секрет действительно стоил целой золотой горы.

45. Так этот ворон всё-таки чего-то боится

От его взгляда А-Цинь стало не по себе, и она невольно поёжилась. Зрачки У Минчжу расширились, сузились, снова расширились.

– Золотая птица? – отчего-то охрипнув, переспросил он.

А-Цинь кивнула.

– Правда?

– А зачем мне тебя обманывать?

– Верно, незачем… – пробормотал У Минчжу, обхватив пальцами висок, словно его мучила головная боль. С глазами его опять стало что-то странное: в них разлился на мгновение какой-то тягучий янтарь.

А-Цинь невольно попятилась. На это мгновение его лицо стало чужим, даже отчуждённым, будто проступила другая личина, тщательно скрываемая до сих пор. Так ли хорошо она знала У Минчжу? Существовал ли вообще тот У Минчжу, которого она, как ей казалось, знала?

Лицо У Минчжу стало прежним, он постучал ладонью по затылку, точно пытался вытряхнуть из него лишние мысли, и с некоторым беспокойством заговорил:

– Но ведь легко и ошибиться. Это могла быть просто жёлтая птица, верно? Иволги жёлтые, и канарейки тоже…

– Я не жёлтая птица, – нахмурилась А-Цинь. – Я не так поняла, или тебе отчего-то не хочется, чтобы я была золотой птицей?

Так, может, он не чжилань прилетал воровать? А если ему было приказано разыскать и… убить новое воплощение Цзинь-Я, и сдружился он с А-Цинь, только чтобы выведать у неё, в ком из певчих птиц пробудилась древняя кровь? Что, если всё это… вообще всё это было лишь притворством? Лицо А-Цинь застыло, когда в голове ураганом пронеслись все эти мысли, а внутри стало так холодно, точно душу сковало льдом. Если всё это ложь…

У Минчжу мог догадаться, о чём она думает. Он накрыл губы пальцами, зрачки сузились до маковых зёрнышек, и он с усилием сказал:

– Нет… я… Это страх.

– Страх? – удивилась А-Цинь. – Страх золотой птицы?

Он выдавил из себя вымученную улыбку:

– Этим я себя уронил в твоих глазах, верно?

А-Цинь засомневалась. Этот ворон уверял, что ничего не боится. Он голыми руками поймал змею, он не побоялся в одиночку прилететь на чужую гору и даже схватиться со стражами, цаплями и журавлями, превосходящими его как количеством, так и силой. И он же говорит, что боится золотую птицу?

– Ты это всерьёз? – недоверчиво спросила А-Цинь.

Она подумала вдруг, что, быть может, воронят на горе Хищных Птиц пугали Цзинь-Я точно так же, как цыплят на горе Певчих Птиц пугали Цзинь-У, Трёхногим. Она тоже поначалу испугалась, увидев перед собой настоящего цзинь-у. Ну ещё бы, то еще потрясение – увидеть перед собой то, чем тебя с детства пугают, даже если ты не особенно-то и верил в это!

– Цзинь-у боятся цзинь-я? – сочувственно спросила А-Цинь. – Ничего такого, наших цыплят тоже вами пугают. Я… не такая страшная. Надеюсь. Ты вот не страшный. Нисколько.

У Минчжу вприщур поглядел на неё, лицо его начало оживать, по крайней мере, глаза стали обычными.

– Не такой страх, – возразил он. – Я… Видишь ли, мне предсказали, что…

Он замолчал и нахмурился, точно раздумывая, стоит ли говорить ей об этом.

– Что предсказали? – с любопытством подтолкнула его А-Цинь.

– Накаркали, что меня убьёт птица с золотым оперением, – неохотно признался У Минчжу.

А-Цинь вытаращила на него глаза. Он криво улыбнулся и пожал плечами.

– Да посмотри на меня, – опомнилась от потрясения А-Цинь, – разве я могу кого-то убить?

Он в самом деле посмотрел, и в его глазах что-то промелькнуло.

– Ну не знаю, не знаю, – протянул он, – тебе ведь это почти удалось… в первую нашу встречу.

А-Цинь густо покраснела:

– И долго ты меня этой злосчастной мотыжкой попрекать будешь?!

У Минчжу засмеялся, но ответил очень серьёзно:

– Я не верю, что это ты.

– Что я золотая птица?

– Что ты предсказанная мне убийца.

Воцарилось неловкое молчание.

– Очень малодушно с моей стороны, – смущённо пробормотал У Минчжу, – но твои слова застали меня врасплох.

– Но я ведь уже говорила, что во мне пробудилась древняя кровь?

– Древняя кровь может по-разному пробуждаться. Это могут быть какие-то внешние черты или способности.

«А у меня всё и сразу», – подумала А-Цинь, а вслух сказала:

– Я вообще в предсказания не верю. Мне вон накаркали, что я нашу гору погублю. Как я могу погубить целую гору?

У Минчжу явно повеселел:

– Интересно, сколько бы тебе мотыжек для этого понадобилось?

– У Минчжу!!!

– Ха-ха-ха! Погоди! Не надо! А если попадёшь?

Некоторое время А-Цинь гонялась за ним вокруг поля чжилань, подбирая и кидая ему в спину мелкие камешки, но ни разу не попала, потому что ворон оказался увёртливым.

– Всё, всё! – поднял он руки, когда она загнала его к дереву. – Обещаю, что больше не буду!

– Будешь, – уверенно возразила А-Цинь.

Но он торжественно пообещал, что больше и словом о мотыжке не обмолвится.

А-Цинь словно в раздумье подкинула камешек на ладони.

– Ты же попадёшь с такого расстояния! – жалобно воскликнул он и закрыл лицо локтем. – Только не по лицу! Этот молодой господин дорожит своим лицом!

– А кто говорил, что шрамы украшают мужчину? – поддела его А-Цинь.

У Минчжу слегка вздрогнул, потом отвёл руку от лица и крепко зажмурился:

– Ладно. Кидай.

– Я же пошутила, – выронила камешек А-Цинь. – Ну ты и…

У Минчжу, видя, что буря миновала, встал прямо, расправил одежду и небрежно обронил:

– Я же говорил, всё, что захочешь, шрамы – так шрамы. Но, конечно, желательно всё же не по лицу… Удовольствия мало каждый день на такое смотреть, тебе приестся. Другое дело, на нетронутое лицо…

А-Цинь демонстративно закрыла уши руками. У Минчжу со вздохом отвёл её руки и сказал уже без тени улыбки:

– Ладно, давай поговорим серьёзно. Это не то, с чем я стал бы шутить.

– О чём? – насторожилась А-Цинь. Слишком уж внезапной была смена его настроения.

– Покажи мне, – скорее попросил, чем велел он.

– Что показать? – не поняла А-Цинь.

– Покажи мне, кто ты на самом деле.

46. Обращение в птицу

У Минчжу терпеливо ждал, пока она что-то решит. А-Цинь глубоко погрузилась в собственные мысли, он мог бы перед ней на руках сплясать – она бы и не заметила.

Госпожа Цзи строго запретила ей кому-то показываться, однако на саму мачеху этот запрет не распространялся.

Но У Минчжу даже не просто «кто-то», он птица из чужого клана. Он – цзинь-у. Нет, если верить его словам, даже так: он – Цзинь-У. Превратиться перед ним немыслимо.

Цзинь-у воруют цыплят, каждая птица это с малолетства знает, и она «Поучение цыплятам» тоже наизусть затвердила. Превратится она полностью, а он возьмёт и… схватит её, посадит в мешок и похитит? И что тогда?

– У тебя есть мешок? – мрачно вопросила А-Цинь.

– Мешок? – растерялся У Минчжу. – Какой мешок?

А-Цинь пристально-пристально на него поглядела, У Минчжу, кажется, не только растерялся ещё больше, но и расстроился. Ага! Потому что она разоблачила его коварные замыслы?!

Но У Минчжу спросил:

– Тебе для превращения нужен мешок? Как странно… У меня нет. Но я могу принести. Я быстро обернусь, ты и крылом махнуть не успеешь.

– Мне не нужен мешок, – перебила его А-Цинь.

– Тогда зачем спрашиваешь, есть ли он у меня? – поразился У Минчжу.

А-Цинь только отмахнулась и ещё глубже погрузилась в раздумья.

Не похоже, чтобы он обманывал. А без мешка похитить птицу не так-то просто: не голыми же руками её ловить? Он так печётся о красоте собственного лица, что не возжелает ни крыльями по нему получить, ни быть оцарапанным птичьими когтями, это уж точно. Вероятно, можно смело превращаться в золотую птицу.

Вот только А-Цинь не была уверена, что у неё получится. Практики маловато: она всего пару раз обращалась птицей, и это всегда занимало очень много времени. Она не до конца понимала, как именно высвобождается эта личина. Требовалось сосредоточиться и… В его присутствии, под его пристальным взглядом разве сосредоточишься?

– Я… не уверена, что у меня получится полностью обратиться, – неохотно призналась А-Цинь.

– Ну так обратись не полностью, – предложил он, непонимающе пожав плечами.

А-Цинь немного поиграла с мыслью, какое стало бы выражение лица у У Минчжу, если бы он увидел перед собой птицу с руками вместо лап или с обычным носом вместо клюва.

А если она не сможет обратно превратиться? Нет, лучше уж делать то, что хорошо получается. Госпожа Цзи просила иногда, чтобы А-Цинь показывала ей крылья, и она уже в этом поднаторела, получается с первого раза. Но мачеха не смотрит на неё так пристально, как этот ворон.

– А тебе не кажется, что смотреть на кого-то в упор кр-р-райне неприлично? – спросила А-Цинь, подбоченившись.

– В такой позе стоять тоже, особенно для девушки, – моментально парировал У Минчжу. – Я смотрю на тебя, потому что мне нравится на тебя смотреть.

Ушам А-Цинь стало горячо. Он всегда лишь парой слов повергал её в смущение.

– Смотри не влюбись, – ляпнула она, припоминая, как он однажды «осадил» её этим.

У Минчжу как-то странно на неё поглядел, и это смутило А-Цинь ещё больше.

– Я… начинаю волноваться, когда ты так смотришь, – пробормотала она и поняла, что этими словами только глубже себя закапывает.

– Это хорошо, – ожидаемо согласился У Минчжу.

– Чтобы превратиться, сосредоточиться надо! Вот что я имела в виду! – поспешно воскликнула А-Цинь.

– Тогда просто не обращай на меня внимания. Притворись, что меня здесь нет. Раньше ты меня успешно игнорировала. Или я притворюсь.

– Что меня здесь нет? – скептически выгнула бровь А-Цинь.

– Что здесь нет меня, – мотнул он головой.

– У тебя слишком много присутствия для этого, – покачала головой А-Цинь.

– Я постараюсь его скрыть, – пообещал У Минчжу, но на деле ничего не изменилось: как пялился на неё в упор, так и продолжал пялиться, только старательно притворяясь, что ничего подобного не делает.

И это отвлекало ещё больше.

– Хватит! Просто стой, как стоял раньше! – взмолилась А-Цинь.

У Минчжу пожал плечами с таким видом, точно хотел сказать: «А я о чём? Это с самого начала было обречено на провал».

А-Цинь вздохнула и ненадолго накрыла глаза ладонью. Этот невозможный ворон…

– Ладно, – решилась она, – одних крыльев будет достаточно?

– Даже более чем, – подтвердил он.

– Только смотреть. Руками не трогать, – предупредила А-Цинь, глазами указав на мотыжку, затаившуюся в траве возле её ног.

У Минчжу демонстративно убрал руки за спину и предложил:

– Можешь даже меня связать. Если хочешь.

У А-Цинь мелькнула мысль, что это идея неплохая, но… было в ней что-то неправильное. К тому же…

– У меня нет верёвки, – сказала А-Цинь. – Но ты ведь хвалился, что всегда держишь слово? Так что ловлю тебя на слове.

– Я не хвалился, – совершенно серьёзным тоном исправил он, – я констатировал факты. Если я что-то обещаю, то…

– Из перьев вон вылезешь, но сделаешь. Я помню.

У Минчжу удовлетворённо кивнул. А-Цинь не совсем поняла, чем он так доволен, но раздумывать над этим не стала. У него, бывает, появляются какие-то странные выражения на лице, но понять, о чём он в этот момент думает, – невозможно, потому что обычно после он говорит или делает что-то странное. Что за логика у этого ворона – ей и вовек не понять.

– Тогда я превращаюсь, – сообщила А-Цинь дежурным тоном и добавила: – Не полностью.

У Минчжу опять кивнул:

– Я весь внимание.

Ждать ему пришлось ещё долго. Как сложно сделать то, чего от тебя так неприкрыто ждут!

47. Золотые крылья

А-Цинь покашляла и в который раз сказала:

– Я превращаюсь.

От досады она успела раскраснеться и рассердиться. У Минчжу был невозмутим как скала, но во взгляде его уже проглядывало не любопытство ожидания, а скорее сочувствие.

– Ничего, если не получится, – утешающим тоном сказал он. – Для такого цыплёнка, как ты, это, быть может, ещё сложно…

– Я не цыплёнок! – ещё больше рассердилась А-Цинь и на него, и на себя. – И не какая-то неумеха!

– А вот этого я не говорил, – возразил У Минчжу.

А-Цинь сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Теперь из перьев придётся вылезти, но превратиться – это уже дело принципа, чтобы он не считал её неумехой. Он ведь так и считает, просто скрыл это за сочувственным взглядом.

– Мне просто с мыслями нужно собраться, – буркнула А-Цинь, обхватывая плечи руками.

– Ты уже говорила, – кивнул У Минчжу, всем своим видом показывая, что будет ждать сколько потребуется.

Воронята, к примеру, очень нервничали, когда вспархивали впервые, но слётков никто никогда не торопил – все просто терпеливо ждали, пока они расправят крылья и перепорхнут с ветки на ветку. Речь сейчас, конечно, шла не о первом полёте, да и не о воронёнке. У Минчжу не знал, умеют ли фазаны летать в полном смысле этого слова. Подлетают, скорее всего, но крылья у них должны быть хорошо развиты… Да ведь речь и не о фазанах, если А-Цинь не обманывает. Нет, не должна, она слишком горячилась, доказывая обратное. Но даже если и так, даже если она всего лишь канарейка, ему бы хотелось взглянуть на её крылья.

Ведь это очень важный для птиц ритуал.

Вот только А-Цинь об этом позабыла начисто.

Крылья наконец проявились, А-Цинь скрыла вздох облегчения – не хотелось позориться больше того, что уже пришлось! – и осторожно расправила их, пёрышко за пёрышком.

Глаза У Минчжу широко раскрылись.

Крылья у неё были не жёлтые, а действительно золотые. Солнечные блики играли на перьях, слепя глаза. В воздухе стоял лёгкий звенящий звук; когда А-Цинь расправляла крылья, перья позванивали – едва слышно, как стеклянные колокольчики. И это был не цыплячий пушок, а настоящие взрослые перья. Первая линька у неё, должно быть, уже прошла, так что она нисколько не лукавила, называя себя «взрослой птицей».

– Они действительно золотые, – кое-как выговорил У Минчжу, сделав к ней шаг.

А-Цинь отпрянула и предупредила:

– Трогать нельзя.

У Минчжу и не собирался этого делать. Заложив руки назад, чтобы А-Цинь было спокойнее, он обошёл её вокруг, разглядывая золотые крылья. Это были сильные, хорошо сформировавшиеся крылья, на которых легко улететь хоть до края Небес. Пожалуй, слишком мощные для хрупкой девушки, но крылья являлись воплощением внутренней или духовной силы, а А-Цинь была птицей сильной, потому диссонанса это не вызывало. У Минчжу не мог ими не залюбоваться, глаза его стали блестящими, как отсветы далёких звёзд.

Столь пристальное внимание отзывалось покалыванием в лопатках. А-Цинь казалось, что она физически ощущает его взгляд. Она сложила крылья за спиной и буркнула:

– Не насмотрелся ещё?

– Никогда, – отозвался У Минчжу странным глухим тоном.

– Никогда что? – не поняла А-Цинь.

Взгляд его прояснился, по радужке прошла золотая рябь, и он ответил уже в обычной слегка насмешливой манере:

– Не насмотрюсь.

А-Цинь покраснела:

– Скажет тоже… Эй!

У Минчжу засмеялся и ещё раз обошёл вокруг неё. Вид сложенных крыльев ему тоже нравился. Грациозные, явно принадлежащие птице благородного происхождения, ни к пёрышку не придраться, ни к пушинке. Вороньи или вороновы – не разобрать, поскольку перья у этих двух птиц похожи.

Но и Цзинь-У, и Цзинь-Я принадлежали к древнему виду птиц, быть может, они вообще были одного вида, а на ворон и воронов их разделили позднейшие предания? Если так, это многое объяснило бы: ворон никогда не стал бы супругом вороны, но если оба они были, скажем, цзинь-и – золотыми птицами, то многие неувязки в легендах обосновывались. Они ведь совершенно точно были парой.

– Цзинь-и, – задумчиво проговорил У Минчжу, тронув подбородок пальцами.

– А? – подозрительно переспросила А-Цинь, решив, что он опять собирается дразнить её.

У Минчжу совершенно серьёзно поведал ей свои измышления. А-Цинь не совсем поняла, как это относится к ней и её необычным крыльям, но согласилась, что его рассуждения кажутся последовательными, хоть и идут вразрез с теми легендами, что рассказывают на горе Певчих Птиц.

– Вот только никто их подтвердить не может, – заметила А-Цинь.

– Как и опровергнуть, – возразил У Минчжу. – Но это многое объяснило бы. Пусть наши легенды в этом разнятся, но и вы, и мы считаем, что произошли от Цзинь-У или Цзинь-Я. Не будь они парой, откуда взяться их общим потомкам?

– Так-то да, – вынуждена была согласиться А-Цинь. – Яйцо само бы не появилось.

По легенде, предок певчих птиц вылупился из золотого яйца, снесённого Цзинь-Я. Легенд хищных птиц А-Цинь не знала, но полагала, что подобная и у них имеется, и сомнительно было бы думать, чтобы ворон Цзинь-У сам снёс яйцо. Она с сомнением глянула на У Минчжу. Если она ему это скажет, он рассердится?

У Минчжу всё ещё был поглощён созерцанием золотых крыльев, на этот раз – зайдя сбоку, точно хотел запомнить, как они со всех ракурсов выглядят. А-Цинь не удержалась и хихикнула:

– Ты что, пытаешься сосчитать, сколько перьев на моих крыльях?

– А это идея, – отозвался он с улыбкой, – но оставим это для другого раза.

– Как будто я снова стану это делать, – проворчала А-Цинь, подёргивая плечами. Крылья опять легко зазвенели.

– Такими крыльями нужно любоваться в солнечный полдень, – возразил он.

– А разве сегодня не солнечный? – удивлённо глянула на небо А-Цинь.

– Солнечный, но уже далеко за полдень, – выгнул бровь У Минчжу. – Я бы хотел взглянуть на них в полдень, когда солнце стоит высоко и светит в полную силу. Ты ведь покажешь мне их ещё раз?

А-Цинь было даже чуточку лестно, что он настолько очарован её золотыми крыльями. Она горделиво кивнула, соглашаясь, но… торжество во взгляде вдруг разом растаяло, сменившись паникой.

Только сейчас она осознала, какую ошибку совершила!

48. «Просто нужно поменять жениха»

Восхищение У Минчжу сменилось тревогой. А-Цинь вдруг уткнулась лицом в ладони и скорчилась в нелепой позе, как пытающийся свернуться панголин – птицы так не делают. У Минчжу растерянно наклонился к ней, спрашивая с тревогой:

– Что с тобой? Тебе нехорошо?

А-Цинь едва слышно что-то причитала, но он не мог разобрать слов.

– У тебя живот болит? – сделал ещё одну попытку У Минчжу.

А-Цинь вскинула голову, глядя на него сердитыми и одновременно блестящими от слёз глазами, и выпалила:

– Это всё из-за тебя!

– Из-за меня? – потрясённо повторил У Минчжу.

Он явно попытался справиться с нахлынувшими мыслями и – не преуспел.

– Но я сегодня не приносил тебе никаких лакомств, – беспомощно сказал он, – живот у тебя разболелся не из-за меня.

– Кто тебе вообще сказал, что у меня живот болит! – вспыхнула А-Цинь, но вспышку эту слизнуло прежней безысходностью во взгляде, и она опять спрятала лицо в ладонях.

– Ну… у девушек ведь болят иногда животы… – ещё беспомощнее пробормотал У Минчжу, явно вспоминая сводных сестёр. – И они тогда беспричинно сердятся, хоть ты полслова им скажи.

А-Цинь было не до его глупостей. Она мысленно и вполголоса костерила себя последними словами. Как она могла об этом забыть, когда птицам денно и нощно об этом твердили!

Никогда не показывай крылья чужому мужчине. Вообще никому не показывай. Потому что это привилегия мужа – смотреть на крылья жены.

Показывать крылья дозволено лишь мужчинам. А если их показывает женщина, то это распутство.

Нет, в её случае это даже не распутство, а святотатство – потому что не просто какому-то мужчине, кроме своего жениха, показала, а чужаку показала, цзинь-у! Сложно даже представить, какое наказание её ждёт за это!

– Если я в чём-то виноват, – вновь попытался У Минчжу, – скажи. Как я пойму, в чём был неправ, если ты ничего не говоришь?

– Это я виновата, – мрачно сказала А-Цинь. – А ты был прав, я глупая птица.

– И вовсе ты не глупая, я просто тебя дразнил, – поспешно возразил У Минчжу.

– Нет, глупая. Я не должна была показывать тебе крылья.

– Я никому не расскажу…

– Не в этом дело. Не имеет значения, расскажешь или нет, – ещё мрачнее ответила А-Цинь. – Я совершила преступление, и мне придётся за это ответить.

– Какое преступление? – опешил он.

– Показала тебе крылья.

– Но если об этом никто не узнает…

– Но я-то буду знать.

У Минчжу совсем растерялся и неуверенно спросил:

– Так-таки преступление?

– Да, – с лицом мертвеца подтвердила А-Цинь, – женщина не должна показывать крылья мужчине. Только своему мужу. Или жениху. А ты не мой жених.

– Это легко исправить, – сорвалось с губ У Минчжу.

А-Цинь гневно на него воззрилась. Рассмеялся?

– Это легко исправить, – повторил У Минчжу уже без смеха. – Просто нужно поменять.

– Кого? – не поняла А-Цинь.

– Жениха, – не моргнув глазом, ответил он. – Я-то всяко лучше этого ощипанного петуха.

А-Цинь непонимающе на него уставилась. У Минчжу вздохнул. Как же сложно с этой птичкой, точно глупая!

– Тогда будем действовать решительно, – пробормотал он, – словами ничего не добьёшься.

– Что ты там бормочешь?

У Минчжу выпустил крылья, расправляя их, как для взлёта. Две чёрные тени заслонили небо. А-Цинь потрясённо на них уставилась. До этого момента она видела их лишь мельком – когда У Минчжу превращался в ворона. У Минчжу шагнул к ней и сложил крылья так, чтобы накрыть их обоих почти непроницаемым для света куполом.

– Они… – выдохнула А-Цинь.

Изнутри перья отсвечивали золотом, и пусть это было приглушённое сияние, но такое ни с чем не перепутаешь. В У Минчжу совершенно точно тоже пробудилась древняя кровь и вызолотила изнанку крыльев. Древняя кровь пробуждается по-разному, как он и говорил.

А-Цинь нерешительно ткнула пальцем наугад. Чёрные перья слегка встопорщились. Звона она не услышала, вероятно, золото в оперении У Минчжу проявилось иначе, чем в её собственном. На ощупь они были как обычные перья – как туго натянутый на пяльцы шёлк.

Тут ей показалось, что У Минчжу хихикнул. А-Цинь подняла голову и увидела, что он во весь рот ухмыляется.

– Что? – невольно поёжилась она.

– Ты трогала мои крылья, – с тихим торжеством провозгласил он.

– Просто любопытно стало, – смутилась А-Цинь.

– Тогда возьми ответственность.

– А?

У Минчжу попытался сделать не то серьёзное, не то оскорблённое лицо, но вкупе с продирающейся через это выражение ухмылкой лицо его выглядело странно – точно у него самого были колики.

– Ты трогала мои крылья, – повторил он. – Мои крылья никому нельзя трогать. А знаешь, что это значит?

– Что?

– А то, что теперь ты должна на мне жениться, – объявил У Минчжу. И, несмотря на ухмылку на лице, он нисколько не шутил, когда говорил это.

49. «Теперь ты должна на мне жениться»

А-Цинь дар речи потеряла, когда это услышала.

– Что-что-что… – Она даже заикаться начала.

– Ты должна на мне жениться, – повторил У Минчжу, состроив-таки убийственно серьёзное лицо. – Возьми на себя ответственность за то, что сделала.

– А что я сделала-то?

– Крылья мои трогала. Только вторая половина может трогать крылья цзинь-у. Поэтому ты должна на мне жениться.

– Глупости какие! – поразилась А-Цинь. – Я не могу на тебе жениться, я же женщина.

У Минчжу нисколько не смутился, точно ждал от неё именно такого ответа:

– Тогда я женюсь на тебе, и проблема решена.

– Какая проблема?

– Наша общая проблема с твоим женихом.

А-Цинь уставилась на него не моргая. У Минчжу закатил глаза, но объяснил:

– Тебе можно показывать крылья только жениху. Мне можно давать трогать крылья только невесте. Но если мы станем женихом и невестой, то никакого противоречия в этом нет, чтобы я смотрел, а ты трогала, верно?

– Что это за логика… – опешила А-Цинь.

– Я-то куда лучше твоего петуха, – настаивал У Минчжу. – Золотой птице не по статусу с какими-то петухами женихаться. Смотри. Мы оба наследники своих кланов, в нас обоих пробудилась древняя кровь. У нас много общего. Больше, чем ты представляешь. Так что – да, лучше жениха, чем я, тебе не найти. Ну и мне невесты тоже.

– Что ты несёшь? – потрясённо спросила А-Цинь. – При чём тут… Как вообще…

– Крылья трогала? Трогала, – неумолимо сказал У Минчжу. – Так женись. Так заведено на горе Хищных Птиц. Смотреть сколько угодно можно, а трогать – только с недвусмысленными намерениями. Это домогательство.

– Откуда мне было знать… – задохнулась А-Цинь.

– К тому же, – напористо оборвал её он, – ты забрала себе моё пёрышко.

– Ты мне его сам всучил! – возмутилась А-Цинь.

– И залогами обменялись. Платками, я имею в виду. Мы уже помолвлены. Осталось только поцеловаться, чтобы…

– Не буду я с тобой целоваться! – вспыхнула А-Цинь.

– Я не настаиваю, – несколько сбавил напор У Минчжу. – Это уже дело десятое. После свадьбы нацелуемся. Но! – Он поднял палец. – Это совершенно точно самая настоящая – по всем правилам! – помолвка.

– Я уже помолвлена… – А-Цинь чувствовала, что у неё уже голова кружится от этого невозможного ворона.

– Ха! Может, у тебя есть его пёрышко? Или для него ты платок вышивала? Или он видел твои крылья? Или ты его крылья трогала? Нет? Тогда какой из него жених? Да он даже летать не умеет!

«Что происходит? – слабо думала А-Цинь. – Как всё так обернулось?»

А всё потому, что она бездумно выпустила крылья.

– Погоди! – попятилась от него она. – Я не… не могу… я же…

У Минчжу прищурился и припечатал главный аргумент:

– Или я тебе не нравлюсь?

А-Цинь захлопнула рот. Этого она не могла бы сказать. Ведь нравился же. Быть может, она сама не понимала ещё, до какой степени и в каком плане, но нравился.

– И не вздумай мне отказать, – предупредил У Минчжу.

– А не то что? – сейчас же вскинулась А-Цинь.

– Ничего. Отказы не принимаются, – спокойно ответил У Минчжу. – Никакой другой ответ, кроме согласия, я не услышу, хоть ты его сто раз мне в ухо прокричи.

– Ты нахальная птица! – вспыхнула А-Цинь.

– Ой ли? – вприщур глянул на неё У Минчжу. – А кто руки на чужие крылья распустил?

А-Цинь хотелось со стыда сквозь землю провалиться. Она опять спрятала лицо в ладонях.

– Я не нахальный, я настойчивый и целеустремлённый, и если что-то решил, то из перьев вон вылезу, но этого добьюсь, – продолжал расхваливать себя У Минчжу.

– Ты цзинь-у, – кисло возразила А-Цинь.

– И что?

– А я цзинь-я.

– И что?

– А то.

– Ха, ерунда. Мы оба цзинь-и. И ты трогала мои крылья.

А-Цинь закатила глаза. У мотыжки, кажется, появился конкурент.

– Ты хоть представляешь себе… – начала она и поджала губы.

«Ты хоть представляешь себе, что с нами сделают, если об этом узнают?» – проглотила она вопрос.

Об этом думать было слишком страшно.

Но она-то знала, на что способны певчие птицы, если дело касается скреп.

50. Милой птичке недостаёт уверенности в себе

Легче всего изгнать из головы мысль, которая тебя страшит, подумав о чём-то менее пугающем.

А-Цинь всё ещё не до конца верила в происходящее. Этот заносчивый, но бесспорно красивейший на свете ворон – хотя воронов она до него и не видела, не с кем сравнивать – вдруг вздумал набиваться к ней в женихи. Говорит, что петух ей не пара, но разве сама она пара ворону? Да он её, должно быть, просто разыгрывает. А-Цинь почувствовала себя увереннее, подумав так: она привыкла считать себя недостойной того, сего и этого. Вот и его она тоже недостойна. Нужно всего лишь растолковать ему, и всё снова станет… каким?

Первым делом А-Цинь спрятала крылья. У Минчжу с явным сожалением спросил:

– Обязательно было их прятать?

– Да, – категорично сказала А-Цинь, – и ты тоже спрячь.

– Зачем?

– Вдруг ещё ненароком дотронусь…

– О, теперь это уже не имеет никакого значения, – легко засмеялся У Минчжу. – Ты моя невеста, можешь трогать, если хочешь.

– Не могу. Я не твоя невеста, – как можно твёрже возразила А-Цинь. – И не могу ею быть.

– Ну, – пробормотал У Минчжу едва слышно, – хотя бы не «не хочу», и то уже радует…

– Что? – не расслышала А-Цинь.

– Объясни, – велел он, демонстративно складывая крылья за спиной, но не убирая их. – Назови хотя бы одну причину. И она должна быть достаточно веской. Поскольку лично я, а этот молодой господин на ум никогда не жаловался, не могу назвать ни одной.

– Да сотни причин есть!

– Так уж и сотни? – вздёрнул он бровь.

– Ну, десятки, – несколько смутилась А-Цинь.

– Десятки?

– Ты же одну потребовал назвать, вот одной и хватит, – рассердилась она.

Он сделал приглашающий жест.

Чтобы расставить всё по местам, нужно быть жестокой к себе, но А-Цинь никогда не считала это жестокостью. Ей уже столько раз это говорили, что она безоговорочно верила.

– На что я тебе такая? – прямо спросила она.

– Какая? – не понял У Минчжу.

А-Цинь провела ладонью вокруг лица, подразумевая всё и сразу. У Минчжу её жеста не понял и захлопал глазами, точно пытался избавиться от невидимой соринки.

– Ты же такой красивый и весь из себя выдающийся…

Бровь У Минчжу поползла вверх.

– Это комплимент или сарказм? – уточнил он.

А-Цинь покраснела.

– Значит, комплимент, – понял он. – И?

– Ты себе кого угодно можешь найти, – попыталась развить мысль дальше А-Цинь.

– Но я не хочу кого угодно. Я хочу тебя, – возразил У Минчжу таким естественным тоном, что А-Цинь едва дара речи не лишилась.

– Я тебе не подхожу! – выпалила она, прижимая ладони к пылающим щекам. – Что у тебя с глазами, если ты не видишь?

– Всё в порядке у меня с глазами. И что я должен увидеть? – продолжал недоумевать У Минчжу.

– Я невзрачная птичка. Пеструшка! Я даже лицо не отбеливаю… Да его сколько ни отбеливай… Что? – вскинулась она, заметив, что он усмехается.

– Одной маленькой птичке недостаёт уверенности в себе, – сказал У Минчжу. – Ты кому угодно веришь, так почему не веришь мне? Я ведь уже говорил тебе, что ты милая.

– Не говорил, – упёрлась А-Цинь.

– Ну как это не говорил? Говорил и не раз…

– Ты сказал, что веснушки милые!

– А разве это не одно и то же? Ведь они на твоём лице.

– Нет!

– Ты милая. Так понятнее?

– Нет!

– Что опять не так?

– Ты просто меня разыгрываешь!

У Минчжу закатил глаза, но решил не спорить, а просто шагнул вперёд и шатром расправил крылья, укрывая и себя, и А-Цинь. Некоторые певчие птицы, он слышал, успокаиваются, когда на них набрасывают покрывало. Его крылья чёрные и создают полумрак. А-Цинь непременно должна успокоиться под ними.

А-Цинь действительно примолкла.

– Серьёзно, – без смеха сказал У Минчжу, – какое мне дело до того, что говорят другие? И тебе до этого дела не должно быть. Разве я хоть раз тебя обманул? И теперь не обманываю. Ты милая. А все, кто говорят иначе, тебе просто завидуют.

– Матушка мне завидует? – удивилась А-Цинь. – Да что ты! Она такая красавица!

– Курица она ощипанная, – презрительно сказал У Минчжу. – Так и знал, что дело в ней! Не слушай ты её больше.

– Но она моя матушка, я должна её слушаться.

– Разве ты не говорила, что женщина должна слушаться мужчину? – полусерьёзно подколол он её. – Я твой жених. Ты меня должна слушаться, а не… каких-то безмозглых куриц.

– Ты не мой жених, – опомнилась А-Цинь и попыталась выбраться из шатра его крыльев.

– А ты так и не нашла слов, чтобы убедить меня в обратном, – парировал он. – Ты милая, ясно? Так что это не аргумент. Тебе придётся придумать что-то посерьёзнее.

– Тут и придумывать не надо, – проворчала А-Цинь, убеждаясь, что его ничем не пронять, а ещё что из-под его крыльев никак не выбраться. Он ловко выгибал крылья, преграждая ей дорогу.

– У Минчжу! – рассердилась она.

Он и ухом не повёл.

51. «Цзинхэ и Вэйхэ всего лишь вода»

– Выпусти меня, – потребовала А-Цинь.

– Если назовёшь достаточно вескую причину, – напомнил У Минчжу.

– Неприлично мужчине и женщине так близко стоять!

– Причину, почему мы женихом и невестой быть не можем, – развеселился он её ответу. – И мы сколько угодно можем так близко стоять… или даже ещё ближе… потому что ты моя невеста, а я твой жених.

А-Цинь очень хотелось треснуть ему за такое нахальство, но для этого нужно было замахнуться, но она не решилась: заденет крылья, он опять начнёт, как заведённая марионетка, твердить, чтобы она взяла ответственность. В разубеждении его это точно не поможет!

– Что бы ты ни говорил, но ты цзинь-у, а я цзинь-я, – хмуро сказала А-Цинь. – Мы слишком разные. Как Цзинхэ и Вэйхэ[7].

У Минчжу фыркнул:

– Как Цзинхэ и Вэйхэ?

– Одна река впадает в другую, но воды их не смешиваются, – объяснила А-Цинь.

– Ты неверно трактуешь этот чэнъюй, – учительским тоном возразил он. – Цзинхэ и Вэйхэ всего лишь вода. Обе эти реки состоят из воды. Какая разница, мутная она или чистая? Вода и есть вода.

– Тебя бы коленями на стиральную доску поставили, если бы ты в классе так ответил, – потрясённо выдохнула А-Цинь.

У Минчжу сверкнул зубами в усмешке:

– Коленями на стиральную доску меня только жена поставить сможет. Что, кончились у тебя аргументы?

– Но цзинь-у и цзинь-я…

– Все мы народ Юйминь. У нас есть перья, у нас есть крылья, у нас есть клюв и пара лап… И даже не думай сказать про третью!.. А главное, мы оба цзинь-и. Никто другой нам в пару не годится, только мы есть друг у друга. Ясно?

А-Цинь поморщилась. Если уж и так его не переубедить, придётся сказать то, о чём она предпочитала не думать.

– Ты хоть представляешь, что с нами сделают, если мы хотя бы заикнёмся об этом? – сурово спросила она.

– Так не скажем никому, – передёрнул он плечами.

– Я помолвлена с другим, если ты забыл, – важно напомнила А-Цинь. – Как разорвать помолвку, если никому не говорить?

– А ты готова разорвать помолвку ради меня? – сейчас же оживился он.

– И почему ты всё превратно истолковываешь… – закатила глаза А-Цинь. – Ты ведь ни слова из того, что я говорю, не понял?

– Сяоцинь, – мягко позвал У Минчжу.

Его голос будто бархатисто обвил её. А-Цинь невольно поёжилась.

– Но ведь я же лучше твоего петуха, – почти с укором сказал он. – Зачем ты за него цепляешься? Ты ведь меня любишь, а не его…

– Кто тебе сказал? – ахнула А-Цинь, непроизвольно краснея.

У Минчжу поиграл бровями:

– Да ни за что не поверю! Я же его видел. Посмешище, а не жених! Тебя в очередной раз хотели унизить – этой помолвкой.

– Опять ты плохо о моих родителях говоришь, – укоризненно сказала А-Цинь.

У Минчжу поджал губы, но позиций не сдал:

– Но это правда. Это то же самое, что кинуть драгоценную жемчужину в кучу навоза. Стать клушей этого… этого…

– Ты уже столько раз его обзывал, что у тебя слова закончились? – с интересом спросила А-Цинь, но между её бровей залегла едва заметная морщинка. Он ведь косвенно и её обозвал – клушей. Она ею ещё не стала, но она знала, кто такие клуши.

Они только и делают, что яйца несут. Бесперебойно! Когда бы их ни встретили, женщины клана бойцовых петухов всегда на сносях. Потому их клан такой многочисленный. Про качество говорить не приходится. Представив себя окружённой выводком цыплят, каждый из которых похож на Третьего сына клана бойцовых петухов, она невольно содрогнулась.

Но выводок воронят ей представился живо и красочно, и она опять покраснела до ушей, поймав себя на мысли об этом.

У Минчжу наконец подобрал подходящее слово:

– Этого фанфарона.

– Но его выбрал мне отец, – поджала губы А-Цинь. – И даже если бы я хотела…

– А ты хочешь? – сейчас же накинулся на неё У Минчжу.

А-Цинь смутилась ещё сильнее:

– А кто меня спрашивает?

– Я спрашиваю, – серьёзно сказал он. – И если ты честно мне ответишь, то я… Что, если есть способ разорвать помолвку, даже никому о ней не сказав?

Глаза А-Цинь широко раскрылись, и в них невольно блеснул интерес. У Минчжу, конечно же, это заметил и закусил губу, не позволяя рту расплыться в довольной улыбке.

– Ты бы хотела, – прямо спросил он, – чтобы я стал твоим женихом, а ты моей невестой?

У А-Цинь не было ни единой причины не хотеть. Но разве она сказала бы о том вслух?

У Минчжу её ответ и не требовался. Он и так знал всё на свете, как и любой мало-мальски мудрый ворон.

– Крылатая помолвка, вот что нам нужно, – сказал он с тихим торжеством в голосе.

52. Крылатая помолвка

– Крылатая помолвка? – насупилась А-Цинь. – Никогда не слышала.

У Минчжу кивнул, словно такого ответа от неё и ожидал:

– Я в этом и не сомневался. К вам женихов привязывают, как камень к утопленнику. Разве вам расскажут о крылатой помолвке?

– Говоришь так, словно на вашей горе женщины сами выбирают себе женихов, – уязвлённым тоном фыркнула А-Цинь.

– И женихов, и невест, – спокойно подтвердил У Минчжу. – С выбранной птицей ведь всю жизнь до смерти жить. Кто, как не ты сам, должен решать с кем?

– А как же родительский выбор? Договорные браки? Нипочём не поверю, что у вас таких нет!

– Есть, – кивнул У Минчжу. – Но у наших женщин есть выбор. Они могут сказать «нет».

А-Цинь зябко повела плечами. Вдруг припомнился тот, последний разговор с родной матерью, и ей стало неуютно даже дышать воздухом горы Певчих Птиц. У Минчжу заметил перемену в её настроении и встревожился:

– Что такое?

– Если я стану твоей невестой… Допустим, – сейчас же исправилась А-Цинь, заметив, как вспыхнули его глаза.

– Допустим, – как-то подозрительно легко согласился он.

Следующий вопрос потряс его до глубины души.

– Ты ведь не сломаешь мне крылья, если я захочу от тебя улететь?

У Минчжу так долго на неё глядел в полном безмолвии, что А-Цинь в который раз успела смутиться.

– Ты не захочешь, – проронил он наконец.

– То есть… – взъерошилась она.

– И я никогда бы не сделал ничего подобного, – прервал он её, хмуря брови. – Как такое только тебе в голову пришло?

Ей бы хотелось ему верить, да она и поверила. Но А-Цинь всё ещё считала, что должна отговорить его от столь безрассудного поступка. Она ведь была послушным цыплёнком.

– Но так решили родители, – возразила она. – Родителей нужно слушаться. И мы на моей горе, а не на твоей, так что… здесь другие порядки.

– Потому я упомянул о крылатой помолвке, – согласно кивнул У Минчжу. – Вот скажи, какое обещание важнее – данное родителям или данное предкам?

– Чьим предкам? – не поняла А-Цинь.

– Птичьим. Цзинь-У или Цзинь-Я.

А-Цинь призадумалась. Такие обещания считались нерушимыми, как и клятвы собственными крыльями. Птицы верили, что предки всё слышат и всё знают, потому их невозможно обмануть.

– Данное предкам, – наконец сказала она. – Но при чём здесь крылатая помолвка? Что вообще такое крылатая помолвка?

– Крылатая помолвка – это обещание птичьим предкам, что мы будем верны друг другу и никогда не разлучимся. Говорят, если они услышат наши клятвы, то даруют нам красную нить. Ты слышала о красной связующей нити?

А-Цинь неуверенно кивнула, и У Минчжу сказал ей, что предназначенные друг другу птицы связаны судьбой, то есть красной нитью, но она невидима, и если предки решат, что их клятвы искренни, то сделают связующую нить видимой. Это казалось неправдоподобным. А-Цинь не чувствовала, что к её пальцу что-то привязано. Несколько смущало и то, что нить должна появиться только у предназначенных друг другу птиц. А если это не про них? Если судьбы их связаны с какими-то другими птицами? И как определить степень искренности клятв? А-Цинь уверена только в том, что замуж за Третьего сына клана бойцовых петухов ей выходить не хочется.

– Достаточно и этого, – успокоил её У Минчжу, но добавил с явной надеждой: – Но тебе же хоть чуточку хочется выйти за меня, да? Хоть вот столечко, – свёл он вместе большой и указательный пальцы.

А-Цинь подумала машинально, что пальцы стоило бы развести и пошире, но вслух, конечно же, ничего не сказала.

– Если согласна, то выпусти крылья и дай мне руки, – велел У Минчжу, протягивая ей обе руки ладонями вверх.

А-Цинь придирчиво их разглядывала какое-то время, У Минчжу даже пробормотал:

– Да чистые у меня руки…

Держаться за руки тоже считалось крайне неприличным. Не цыплята же, взрослые птицы, к тому же разного пола… Но А-Цинь всё-таки – очень, очень осторожно! – накрыла его ладони своими. У Минчжу моментально сплёлся с ней пальцами и напомнил:

– Крылья.

А-Цинь поглядела на его крылья. Он расправил их и слегка согнул, показывая, как нужно сделать. Если она это повторит, то сплетутся они не только пальцами, но и маховыми перьями – так близко они друг к другу стоят.

– То есть нужно крыльями соприкоснуться? – всё же уточнила она на всякий случай.

– На то она и крылатая помолвка, – утвердительно кивнул У Минчжу. – Я подожду, можешь не спешить.

А-Цинь покраснела. Но крылья ей удалось выпустить с первого же раза, чему она поразилась до глубины души.

Неужто так хочется стать его невестой?!

53. Красная связующая нить

У Минчжу её смущения не заметил – или сделал вид, что не заметил, – и легонько дотронулся до её крыльев своими. Крылья А-Цинь затрепетали, и она смутилась ещё больше, чувствуя, как все перья, до самой последней пушинки, резонируют с прокатившейся по телу дрожью. Кажется, даже раздался еле уловимый звон… нетерпения? Она подняла лицо и поглядела на У Минчжу. Интересно, он тоже это чувствует?

– Вот видишь, – сказал он созвучно её мыслям, – это древняя кровь в нас обоих говорит. И после этого ты ещё будешь говорить, что мы не предназначены друг другу?

– Красная нить, – напомнила она ему сердито. – Вот когда её увижу, тогда и поверю.

– Ты сама это сказала.

А-Цинь напряжённо уставилась на их руки, сплетённые пальцами. Она и не замечала прежде, какие большие у него ладони. Такими и солнце можно закрыть. Она придирчиво осмотрела каждый палец, но не нашла и тени красной нити. Собственные пальцы тоже не порадовали.

– Как вообще что-то может появиться из ничего? – морща лоб, спросила А-Цинь.

– Всё появляется из ничего, – возразил У Минчжу глубокомысленно.

А-Цинь могла бы поспорить. Но У Минчжу уже прикрыл глаза и неясно, себе под нос начал напевать что-то на незнакомом А-Цинь языке. Его длинные ресницы трепетали, из-под них выскальзывали жёлтые сверкающие искорки, короткими вспышками озаряя царящий под сенью крыл полумрак. Она расслышала имя Цзинь-У и поняла, что У Минчжу произносит древние клятвы.

– Да я их ни за что не повторю, – проворчала А-Цинь. – На каком это языке?

У Минчжу оборвал песню и, не открывая глаз, проронил:

– Просто скажи, что соглашаешься со мной.

– Ага, откуда мне знать, что ты там наплёл предкам? – нахохлилась А-Цинь. – Вдруг это что-то вопиющее?

– Я же не выпь, чтобы вопить, – скаламбурил он, но А-Цинь его шутки не оценила и попыталась высвободить руки.

У Минчжу только крепче сжал пальцы и открыл глаза. В них опять было что-то тягучее, древнее, затягивающее в самую глубину… А-Цинь сглотнула.

– Я никогда не лгал тебе, – твёрдо сказал У Минчжу, – и не солгу. Клятва предкам произносится на языке Юйминь. Странно, что ты его не знаешь. Чему только учат цыплят на вашей горе?.. Я рассказал предкам о нас, попросил у них разорвать твою помолвку и даровать своё благословение на нашу. Я поклялся, что никогда не нарушу древней клятвы и даже не взгляну на других птиц, и что лучше умру, чем откажусь от тебя. Такая это была клятва. В общих словах.

А-Цинь, краснея ушами, проворчала:

– Но красная нить так и не появилась, значит, предки тебя не услышали?

– Так и ты ещё свою клятву не принесла, – возразил У Минчжу. – Произнеси это вслух, и навязанная тебе помолвка будет разорвана, а наша заключена.

«Будто ты мне не навязался», – подумала А-Цинь, с самым серьёзным видом обдумывая услышанное. Кажется, она заставила У Минчжу понервничать этим затянувшимся молчанием. Его сапоги заскрипели, так глубоко он впечатал их в землю.

– А что будет, если нарушишь клятву? – спросила А-Цинь.

– Сгнию заживо изнутри, – спокойно ответил У Минчжу. – Перья выпадут, крылья отсохнут, типун на языке появится. Непременно случится что-нибудь страшное – что представляется тебе самым страшным, то и случится. Предки читают наши души, как раскрытые книги. Они всё знают, даже наши самые потаённые мысли. И наши страхи в том числе.

А-Цинь передёрнуло, когда она представила это себе.

– Я знаю одного ястреба, который нарушил клятву предкам, – продолжал У Минчжу, – так он ходит с двумя бельмами вместо глаз, потому что всегда гордился своим острым зрением. Поделом!

А-Цинь невольно призадумалась. Чем гордится и чего страшится У Минчжу? А она сама? У Минчжу будто догадался, о чём она думает, и сказал с лёгким смешком:

– Вороны славятся мудростью. Нарушь я клятву, лишился бы ума и памяти.

А-Цинь скептически выгнула бровь. Мудрый ворон не попался бы в столь примитивную ловушку, как верёвочная петля. К тому же, она считала, мудрость приходит с годами, а У Минчжу сам только-только из цыплячьего пуха вылинял в перья, хоть и строит из себя взрослую птицу.

– Поклясться готов, что знаю, о чём ты подумала, – пробормотал У Минчжу.

– А мне и клясться-то нечем, – разочарованно сказала А-Цинь. – Ничего выдающегося во мне нет.

– Просто скажи уже, что соглашаешься с моими словами, – перебил он её нетерпеливо, потому что ему явно не нравилось, куда сворачивает этот разговор. – Любое согласие подойдёт.

– А можно просто кивнуть? – осведомилась А-Цинь.

– Нет. Предки должны тебя услышать. Вдруг они нас не видят? Кто их знает, какими они стали на Той Стороне…

А-Цинь прочистила горло, но всё равно смогла издать лишь какой-то задушенный писк и очень надеялась, что предки поймут, что это согласие, а не, скажем, икота. У Минчжу ведь это понял?

– Ну и где же… – начала А-Цинь и потрясённо умолкла.

Медленно, точно вырисовываемая невидимой кистью, на их пальцах проявлялась красная нить, завязанная в три оборота причудливым узлом.

– Я же говорил, – торжествующе воскликнул У Минчжу. – Предки нас услышали! Ты больше не невеста того петуха! Ты моя невеста!

А-Цинь осторожно поковыряла красную нить ногтем. Она была реальной – шёлковая нитка, очень прочная, такими расшивают праздничные покровы. Если верить У Минчжу, видеть её могут только они сами, но если приложить усилия, то можно показать эту красную нить другим. А-Цинь вприщур поглядела на него, ничуть не сомневаясь, что У Минчжу будет расхаживать по своей горе и хвастаться каждому встречному-поперечному.

– Так мы теперь жених и невеста? – спросила она вслух, размышляя, почему шатёр из крыльев всё ещё над их головами. Разве они уже не выполнили ритуал?

– Почти, – сказал У Минчжу. – Мы должны ещё кое-что сделать напоследок.

54. «А где же яйцо?»

А-Цинь так и не поняла, что они упустили. Вроде бы всё сделали: и за руки взялись, и крыльями соприкоснулись, и клятву принесли, и даже красную нить на пальцы в результате получили. Разве осталось ещё что-то несделанным?

На её помолвке с Третьим сыном и такого не было, просто собрали всех птиц и сказали им, мол, вот жених и невеста, празднуйте. Их с У Минчжу «помолвка» даже кажется более настоящей, чем та, прошлая, разве что засвидетельствовать её некому. Кроме предков, разумеется.

– Да мы вроде бы всё сделали уже, – проговорила А-Цинь задумчиво. – Что-то ещё на помолвке делают? Съесть нужно что-нибудь или выпить?

– Это на свадьбе, – возразил У Минчжу. – Съесть одного червяка на двоих…

– Что?! – потрясённо воскликнула А-Цинь. – Червяка?! Настоящего живого червяка?!

– Нет, – успокоил её У Минчжу, – не настоящего. Из клейкого теста. Но выглядит как настоящий…

А-Цинь потребовалось время, чтобы успокоиться. Если бы ей сказали, что нужно съесть настоящего живого червяка… Да ну её тогда, эту свадьбу!..

– Тогда что? – с растущим подозрением спросила А-Цинь. Кто их знает, этих воронов, что у них на уме?

У Минчжу, поразмыслив, пробормотал:

– Крылья, думаю, уже можно спрятать…

Он осторожно сложил крылья за спиной, и они рассеялись черноватой дымкой. А-Цинь тоже спрятала крылья. У Минчжу проводил их лёгким вздохом. Вот же странный ворон, сам же сказал их спрятать… И покраснел ещё отчего-то.

– Ты… – начала А-Цинь.

Но в этот момент У Минчжу наклонился и… поцеловал её прямо в губы. А-Цинь остолбенела. От его губ струился едва заметный сандаловый аромат, как от воскуренных благовоний. У птиц-мужчин на горе Певчих Птиц была привычка – жевать деревянные палочки или веточки. За У Минчжу она этого не замечала, но он мог просто не делать этого при ней…

Пуф! Мысли полопались воздушными пузырями. А-Цинь оттолкнула его. У Минчжу не устоял на ногах и плюхнулся на землю.

– Эй! – потрясённо воскликнул он.

Но А-Цинь его уже не слушала. Она закрыла лицо руками и умчалась прочь так быстро, что её и стрижи не догнали бы. Дома она нырнула под одеяло и свернулась там клубком, дрожа всем телом.

Как он мог так с ней поступить! Она ведь знала, что получается от поцелуев! Цыплята получаются! Как она объяснит другим птицам, что снесла яйцо?! Глупый, глупый ворон!!!

А-Цинь пролежала так весь вечер и незаметно для себя заснула. Сны ей не снились, но утром она подскочила, встрёпанная, припомнила, что случилось накануне, и рванула с себя одеяло, ожидая, что под ним окажется снесённое ночью яйцо. Она плохо себе представляла, как это происходит, но точно знала, что яйцо должно было появиться!

Но его не было. А-Цинь обшарила всю постель и даже под кровать заглянула – вдруг укатилось?

– Фух, пронесло, – выдохнула она.

А-Цинь тронула губы пальцами. Казалось, они ещё хранили сандаловый аромат поцелуя. Она опомнилась, краснея до ушей, помотала головой и потопала к полю чжилань, исполненная решимости устроить У Минчжу взбучку, чтобы в другой раз неповадно было…

У Минчжу выглядел неважно – каким-то всклокоченным и потрепанным, он сидел на ветке дерева в обличье ворона, на его спину и крылья насыпалась древесная пыль.

– Ты что, не улетал? – опешила А-Цинь.

– Я что-то не так сделал? – хрипло спросил У Минчжу, спрыгивая с ветки и обращаясь.

А-Цинь свирепо задышала носом:

– Ты ещё спрашиваешь?!

У Минчжу широко раскрыл глаза, когда она изругала его последними словами за то, что он сделал.

– Что-что я сделал? – переспросил он потрясённо.

А когда А-Цинь, кипя от негодования, принялась объяснять ему, он вдруг так расхохотался, что не устоял на ногах и повалился навзничь, хватаясь за бок.

– Тебе смешно? – вспыхнула А-Цинь.

– Ты… ха-ха-ха, какой ты ещё цыплёнок! – заливался хохотом У Минчжу, буквально катаясь по земле. – Яйцо? Ты всерьёз думала, что наутро яйцо снесёшь? Ха-ха-ха!

Оскорблённая в лучших чувствах А-Цинь хорошенько его пнула под колено:

– Дурак! Ты хуже вороны! Я с тобой серьёзно говорю, а ты… Хватит уже хохотать!

У Минчжу уже стонал от смеха и вытирал проступившие на глазах слёзы пальцами:

– Не могу больше смеяться… Не появляются цыплята от поцелуев. Кто тебе такую глупость сказал?

А-Цинь недоверчиво на него уставилась.

– И яйца птицы Юйминь тоже не несут. Это метафора такая – «жена яйцо снесла».

– Тогда что прячется у клуш в животах? – недоверчиво спросила А-Цинь.

– Цыплята.

– А как они там оказываются, если не от поцелуев? – с ещё большим подозрением спросила она.

У Минчжу кашлянул, его щёки заалели.

– О таком только после свадьбы говорят.

– То есть ты и сам не знаешь, – заключила А-Цинь.

– Я-то знаю, – обиделся он. – Но тебе пока рано… Это же надо было додуматься… Яйцо!.. Ха-ха…

А-Цинь с самым серьёзным видом пнула его ещё раз:

– В любом случае… если ты ещё раз посмеешь…

У Минчжу сверкнул глазами и… посмел.

55. Бесстыдный воришка

А-Цинь обомлела от такой наглости:

– Ты… ах ты… да что… да я тебя…

Но бесстыдный воришка был ловок и легко избежал возмездия за столь вопиющее нахальство. Так беззастенчиво, даже не краснея, воровать поцелуи… Ни стыда ни совести!

– О, а что я такого сделал? – с неподдельным изумлением спросил У Минчжу.

– Ты… ты… – А-Цинь даже заикаться начала, но кое-как выговорила смущающее слово: – По-по-поцеловал…

– Ты моя невеста, почему бы мне тебя не поцеловать? Я ведь объяснил уже, что всё это суеверия, от поцелуев цыплят не бывает.

– Но это не даёт тебе права… ах ты… да ты…

У Минчжу ухмыльнулся. А-Цинь была вся красная. Если он птичьего языка не понимает, нужно проучить его, чтобы знал!

– Ах ты… – гневно начала она, пытаясь вспомнить, как на горе называют таких бесцеремонных мужчин. – Ты… вор цветочный!

– Ты сама-то хоть поняла, что сказала? – хлопнул себя по лбу ладонью У Минчжу.

А-Цинь не была уверена, что вспомнила верно.

– Красный абрикос? – неуверенно исправилась она.

У Минчжу закатил глаза:

– Из насильника в изменники, даже не знаю, что хуже. Глупая птичка, не умеешь чирикать – не раскрывай клюв.

– Я не глупая, – возмутилась А-Цинь. – Я просто забыла! Бумажный тигр?

– Кошка трёхногая, – парировал У Минчжу. – И всего-то из-за какого-то поцелуя… Ай!..

Не стоило забывать, что А-Цинь скора на расправу. У Минчжу легко уклонился от следующего удара, вдруг подхватил её на руки – как ребёнка – и усадил к себе на плечо. А-Цинь вцепилась ему в волосы, боясь свалиться, потому что держал он её, казалось, очень небрежно.

– Не испорти мои прекрасные волосы! – жеманно воскликнул У Минчжу.

– Ну у тебя и самомнение… – поразилась А-Цинь.

Хотя, надо признаться, волосы у него были красивые и приятные на ощупь – как струящийся шёлк. А-Цинь подёргала сильнее, чем следовало:

– Что это ты выдумал?

– Подумал, что так ты меня бить не сможешь, – честно ответил У Минчжу.

– Наивный…

– Это я уже сам понял… Ай, больно же! Не дёргай так!

А-Цинь чуточку ослабила хватку:

– Я свалиться боюсь.

– Я же тебя держу, куда ты свалишься?

– Держит он… Эй! За что это ты меня держишь?! – потрясённо спросила А-Цинь, изловчившись и ударив его по руке, которая нарушила все правила приличия, расплющившись о её бедро.

У Минчжу сказал, что ничего такого в виду не имел, просто так держать удобнее. Как знать, был ли он искренен. Но пальцы его не двигались с уже захваченного места. Может, и не лгал.

– Спусти меня на землю, – потребовала А-Цинь, которой не слишком нравилось чувствовать себя курицей на насесте. Его плечо, конечно, не хлипкая жёрдочка, но падать будет высоко и непременно больно.

– Если поцелуешь, – выдвинул он требование с таким видом, точно был парламентёром, посланным вражеским войском.

– Что?!

– Я тебя уже несколько раз целовал, – с лёгкой обидой в голосе ответил он, – а ты меня ещё ни разу. Невеста тоже должна жениха целовать, знаешь ли.

Лицо А-Цинь опять стало красным. Если подумать, это был бы справедливый расклад. Но как будто у неё на это хватит смелости!

– Я не настолько бесстыдна, – важно объявила А-Цинь и ещё раз дёрнула его за волосы.

– Ай!.. Ты так мне все волосы повыдергаешь… И ничего бесстыдного в этом нет. Жених с невестой всегда целуются.

– Я с Третьим сыном не целовалась, – заметила А-Цинь.

Воцарилось какое-то слишком долгое молчание. А-Цинь с тревогой заглянула У Минчжу в лицо. Она что-то не так сказала или с ним что-то не так? Может, она слишком сильно его за волосы дёрнула и он сознание потерял? Если только теряют сознание стоя… Но она увидела только, как по его лицу расплывается широченная довольная ухмылка. Так и хотелось её ладонью прихлопнуть! Но А-Цинь боялась потерять равновесие и свалиться с его плеча, потому удержалась от столь заманчивого искуса.

– Так это был твой первый поцелуй? – пробормотал он, с трудом скрывая ликование в голосе.

– Да за кого ты меня принимаешь? – возмутилась А-Цинь. – По-твоему, певчие птицы такие же распущенные, как ты?

– Я приличный ворон, – с оскорбленным видом прервал её У Минчжу. – И я никого до тебя…

Он осёкся, и его лицо стремительно начало краснеть. У А-Цинь хватило ума понять, что до неё У Минчжу ни с кем не целовался. Но для мужчины в том признаться было неловко. Мужчины обычно хвастались своими любовными победами, а кто похвастаться не мог, тот врал напропалую. Это бы сильно уронило мужчину в глазах других – признание в своей неопытности. Но У Минчжу никогда не стал бы таким хвастаться. И врать бы не стал. А-Цинь знала, что он не такой, и это ей в нём нравилось.

Но от шпильки она всё-таки не удержалась:

– А строил из себя всезнайку.

– По сравнению с тобой… – многозначительно начал У Минчжу. – Ай! Ты мне так все волосы на макушке выщиплешь! Хочешь, чтобы у тебя был лысый муж?

А-Цинь несколько смутилась и незаметно стряхнула с пальцев несколько волосков, выдернутых, разумеется, совершенно случайно. Пожалуй, стоило пойти на уступку…

– Если спустишь меня, тогда… п-п-по… поцелую тебя, – заикаясь, пообещала она.

Глаза У Минчжу вспыхнули. Он очень осторожно поставил А-Цинь на землю. А-Цинь выдохнула с облегчением.

– Ты пообещала, – напомнил У Минчжу, расставляя руки в стороны, точно опасался, что она пустится в бега, так и не выполнив обещание.

А-Цинь с самым серьёзным видом клюнула его в щёку – куда дотянулась – и так быстро улепетнула, что У Минчжу и глазом моргнуть не успел. Но вид у него стал глупый и счастливый, это А-Цинь заметить успела.

56. Очень полезная ветка

Завёрнутая в одеяло А-Цинь походила на нахохленную наседку. Вопрос ей предстояло решить первостепенной важности: идти к пруду или нет? Этот невозможный ворон становился всё напористее и нахальнее с каждым днём. Вот что он устроил вчера, а? От мысли об этом веснушки А-Цинь проступили ярче, и она натянула на себя одеяло так, что только один нос торчал.

Конечно, вопрос спорный – считать ли его поведение предосудительным, ведь они теперь помолвлены. Но… на горе Певчих Птиц будущие супруги всегда вели себя церемонно и отстранённо, по крайней мере, в присутствии других птиц. Быть может, потому, что свадьба не была их собственным выбором?

Во всех «Поучениях» велено безоговорочно слушаться родителей, особенно если дело касается выбора будущего партнёра. Даже если он потом сломает тебе крылья, чтобы ты не смогла от него улететь, как это сделал отец с её матерью.

А-Цинь со вздохом откинула одеяло. К пруду идти придётся в любом случае: нужно проверить, не взошла ли чжилань. К тому же… целоваться с У Минчжу не так уж и противно.

– И о чём я только думаю! – потрясённо выдохнула А-Цинь.

Птица никогда не должна забывать о приличиях. А если забыла, то ей нужно о них напомнить.

Подумав немного, А-Цинь наведалась в орешник и выломала тонкую гибкую ветку. Обрывая с неё листики, она неспешно пошла к пруду, размышляя, что и как должна сказать У Минчжу, чтобы поставить его на место и не обидеть при этом.

– Нужно быть сдержаннее, – назидательным тоном пробормотала она. – Называл меня цыплёнком, а сам ведёт себя ничуть не лучше.

У Минчжу, конечно же, уже поджидал её у пруда. Чтобы скрасить ожидание, он обрывал листья с какого-то несчастного куста, которому не посчастливилось попасться ему под руку, и бросал их в пруд.

– Ты их сам оттуда вылавливать будешь! – гневно сказала А-Цинь. Она немало сил тратила, чтобы вычищать из пруда разный сор. А оказывается, его не ветер приносит, а один пакостный ворон набрасывает!

– О, ты приш… а? – озадачился У Минчжу, заметив ветку в её руке.

А-Цинь приосанилась, но прежде чем успела что-то сказать, он воскликнул:

– Ты собираешься строить гнездо?

– Что? – опешила она. – С чего ты взял?

– Я могу наломать тебе прутиков, если захочешь, – предложил он, делая вперёд широкий шаг.

– Сплошные глупости, как всегда, – проворчала А-Цинь, выставляя вперёд ветку. – Это не для гнезда. Это для тебя.

У Минчжу уставился на ветку, которая уткнулась ему в грудь:

– И зачем она мне?

– Не тебе, а для тебя, – важно исправила А-Цинь. – Держись от меня на расстоянии этой ветки.

– О… – озадачился У Минчжу. – И чем я это заслужил?

– И он ещё спрашивает!

– Если не спрошу, так не узнаю…

– Это чтобы ты мне не мешал…

– Я тебе мешаю?!

А-Цинь закатила глаза и несильно потыкала ему в грудь веткой. У Минчжу нарочито громко ойкнул, будто это причинило ему страшную боль, но А-Цинь на это не купилась и сказала назидательно:

– Мне нужно проверить чжилань. А ты… хватит притворяться смертельно раненым! – возмутилась она, когда увидела, что У Минчжу театрально схватился за грудь и даже накренился в сторону, изображая надвигающийся обморок. – Лезь в пруд и вытащи весь тот мусор, что успел накидать! Ты только мне работы добавляешь.

У Минчжу, видя, что её не проняло, вздохнул, пальцем отодвинул ветку от своей груди:

– Меня хотя бы ждёт награда?

– Радуйся, что тебя хотя бы не ждёт наказание. Превратить мой замечательный пруд в свалку!

Судя по выражению лица У Минчжу, он вовсе не считал этот пруд замечательным и не признавал своей вины – «подумаешь, всего пару листиков кинул», – но спорить не стал и полез в пруд, даже не сняв сапоги.

– И не перетопчи мне чжилань! – поспешно крикнула вслед А-Цинь.

– Она всё равно не взошла, – принялся ворчать У Минчжу. – Ты уверена, что семена не были пустышками? Сколько уже дней прошло, а всходов нет. Ни одного росточка! Через сколько дней семена должны были взойти?

– Ну, – неуверенно сказала она, – семенам требуется время, чтобы разбухнуть и прорасти. Если дни будут солнечными, вода прогреется и семена прорастут быстрее.

– С такой погодой чжилань уже колоситься должна, – возразил У Минчжу. – Точно тебе говорю, испорченные были семена. Тебе задали невыполнимый урок.

– Пропустил, – указала А-Цинь веткой на плавающий в воде листик. Какая полезная всё-таки эта ветка!

У Минчжу издал прямо-таки душераздирающий вздох, но листок выловил и бросил к остальным.

– И раз уж ты всё равно там, – продолжала А-Цинь, воодушевлённо помахивая веткой, – то проверь семена. Сам увидишь, что они просто спят ещё, а не испортились.

– И как я должен их проверять? – выгнул бровь У Минчжу.

– Вытащи одно и погляди.

– Тебе совсем меня не жалко? – патетически воздел глаза к небу У Минчжу. – Рыться в иле моими прекрасными руками?

– Грязь для кожи даже полезна, – припомнила А-Цинь и опять, как полководец, помахала палочкой, указывая направление. – Вон оттуда, с краю. Я там несколько лишних семян прикопала.

– Удивляюсь, как ты меня ещё не прикопала, – съязвил У Минчжу.

– Сама себе удивляюсь, – согласно кивнула А-Цинь.

У Минчжу, поворчав ещё немного, всё-таки сунул руку в воду и с нескрываемой брезгливостью пошарил пальцами в иле.

– Фу, склизко… – поморщился он, вытаскивая руку, и тут же закатил глаза, увидев, что стало с его пальцами и ногтями.

– Ну? – подтолкнула его А-Цинь.

У Минчжу разжал пальцы. На его ладони лежало семечко чжилань. Оно не набухло и не проросло, вопреки ожиданиям А-Цинь. У Минчжу со значением подкинул его на ладони:

– И дальше что?

– Наверное, им требуется больше времени… Что ты делаешь?!

У Минчжу преспокойно разломал семечко надвое и показал А-Цинь, что было внутри – совершенно чёрная, сморщенная сердцевина.

– Оно так и должно выглядеть? – уточнил он.

Ещё бы А-Цинь знала…

57. Мнительный ворон повсюду видит заговоры

– По моему скромному мнению, – сказал У Минчжу, расковыривая чёрное ядрышко ногтем, – оно порченое. Смотри, труха сплошная. В нём не из чего пробиваться ростку. Неудивительно, что чжилань не взошла.

– Тебе… тебе просто такое попалось! – с запинкой сказала А-Цинь. – Среди семян попадаются «пустышки». Вот когда дынные семечки щёлкаешь, бывает же, что в некоторых ничего нет, одна скорлупа?

– Но чжилань – волшебная трава.

– В волшебную траву ещё вырасти надо, – проворчала она.

– Уверен, остальные такие же, – сказал У Минчжу и опять сунул руку в ил, на этот раз – не с краю, а уже дальше в пруд.

– Эй! – всполошилась А-Цинь. – Что ты выдумал? Ты мне все посевы так испортишь!

– Посевы… – усмехнулся он.

У Минчжу вылез из воды, крепко сжимая другое семечко чжилань в кулаке, и поцокал языком, разглядывая грязь на своих сапогах.

– А ведь это были почти новые сапоги, – со вздохом сказал он.

– А кто тебя просил в обуви лезть? – парировала А-Цинь.

У Минчжу не нашёл, что на это ответить, потому предпочёл вернуться к прежней теме. Он раскрыл ладонь:

– Вот. Проверь сама. Я маховыми перьями поклясться готов, что оно изнутри будет точно такое же, как и предыдущее.

– Случайности никто не отменял, – буркнула А-Цинь, не спеша брать семечко с его руки.

– Это не случайность. Наверняка твоя мачеха подсунула тебе негодные семена, – уверенно сказал У Минчжу.

– То же да потому же! – закатила глаза А-Цинь. – Эти семена мне не матушка дала, а шаман.

– Да он в сговоре с твоей мачехой!

– Неправда! Он сразу предупредил, что из семян прорастут, быть может, только несколько или даже одно.

– А я о чём? – просиял У Минчжу. – Он тебе с самого начала сказал, что семена негодные!

– Чжилань всегда капризно всходит, потому она такая редкая. Ещё и ваши воруют, – с осуждением добавила она.

У Минчжу поджал губы, лоб его прорезала морщина.

– На нашей горе чжилань нет, – проговорил он, чётко разделяя слова, – потому что ваши у нас её украли. А теперь представляются жертвами. Вся история горы Певчих Птиц – сплошной обман… И тебя обманули. Уверен, они все прогорклые.

– Ты, оказывается, такой мнительный, – фыркнула А-Цинь, – тебе повсюду заговоры чудятся.

– Тогда разломи семечко и сама убедись, – с вызовом сказал У Минчжу, протягивая семечко на раскрытой ладони.

А-Цинь двумя пальчиками взяла семечко.

– Это всё равно ничего не доказывает, – угрюмо возразила она, когда и в нём ядрышко оказалось чёрным и сморщенным.

– И если это тебя не убедит, то я выловлю из пруда все остальные и…

– Эй! – вскинулась А-Цинь. – Вредитель!

– Я спаситель, – гордо возразил он.

– Кого ты там спасаешь? – прыснула смехом А-Цинь.

– Буду спасать тебя, – серьёзно ответил он. – От заблуждений.

Словесная перепалка ни к чему не привела, каждый остался при своём мнении. Осознав это, они перестали спорить и с одинаковым усердием выполоскали руки в пруду. У Минчжу, не переставая, ворчал и сетовал, что под его прекрасными ногтями грязь, что придётся их вместе с пальцами отрезать, потому что не пристало благородному молодому господину ходить с такими руками… А-Цинь очень хотелось столкнуть его в пруд, но тогда бы он стал ныть ещё и об испорченной одежде. О сапогах ведь он тоже скорбел, как о невосполнимой утрате.

– Это всего лишь сапоги, – с презрением сказала А-Цинь.

– Эти сапоги стоят дороже, чем вся ваша гора, – кичливо отозвался У Минчжу.

– А по мне так обычные сапоги… Грязные сапоги, – не удержавшись, уточнила она и засмеялась.

У Минчжу с прежним скорбным видом сунул носок сапога в пруд, чтобы удостовериться, что грязь так не сойдёт.

– Если не удастся отчистить грязь, – уныло сказал он, – придётся их выкинуть.

– Мои соболезнования, – бессердечно сказала А-Цинь. Стала бы она расстраиваться по таким пустякам!

Её сапоги были немногим лучше, но она всё равно их носила. Целые – и ладно.

Они ещё сослужат ей добрую службу в долгих скитаниях…

58. Уксусный кувшин прохудился. Часть 1

Госпожа Цзи в последнее время была не в духе. Она упрочила своё положение в клане, глава Цзинь был у неё на ладони, но что-то от неё ускользало, и она никак не могла понять что. Она никогда не бывала довольна тем, что у неё уже есть. Какая-то заноза внутри покалывала и не давала спокойно жить.

«Что же это?» – размышляла она.

На горе Певчих Птиц её особенно-то и не любили, но ей это и не было нужно. Что толку от всеобщей любви? Власть – вот что возносит птицу без крыльев. Была ли у неё власть? Да, отчасти: глава Цзинь слушался её во всём и её волю выдавал за свою. Она получала всё, стоило только пожелать, но… Так всё-таки что же не давало ей покоя?

Госпожа Цзи, поразмыслив, решила, что это падчерица. Из-за неё она не могла жить спокойно. Угроза её будущему. Она сделала всё, чтобы устранить эту угрозу. Но какие бы усилия она ни прилагала, чтобы очернить и опорочить наследницу клана фазанов, девушка никогда не пыталась оспорить мачехину волю и покорно исполняла всё, что та велела. А-Цинь и в голову не приходило, что это не забота, а козни завистливой птицы, и что невзрачной птичкой она считает себя исключительно её стараниями.

Так почему же это всё-таки падчерица?

Госпожа Цзи заметила, что в последнее время А-Цинь стала какой-то рассеянной и будто пропускала мимо ушей то, что ей говорят. Она даже уже не вздыхала, когда мачеха в очередной раз внушала ей, что она некрасивая. Окончательно потеряла веру в себя? Но тогда откуда этот румянец на лице? Она как будто даже посвежела и похорошела, несмотря на суровую жизнь и тяжёлую работу. Мачеха уже и не знала, чем её уязвить.

– Что, чжилань ещё не взошла? – с досадой спросила она.

– Нет, – огорчилась А-Цинь.

– Значит, плохо стараешься, – сразу же повеселела госпожа Цзи. – Если бы искренне хотела её вырастить, она бы давно уже колосилась. Это же волшебная трава.

– С семенами может быть что-то не так…

Госпожа Цзи нахмурилась. Разумеется, с семенами было что-то не так. Она распорядилась, чтобы для поля падчерицы отобрали самые негодные из тех жалких запасов, что ещё оставались. Но откуда А-Цинь это знать? Она же не может быть настолько проницательна, эта простушка-пеструшка, чтобы догадаться о подоплёке всего этого?

– Почему ты так думаешь? – строго спросила госпожа Цзи.

– Я разломила одно семечко, чтобы посмотреть, – с заминкой ответила А-Цинь, – внутри оно было совсем чёрное.

Лицо госпожи Цзи стало уродливым. Разве эта девчонка сама до такого додумалась бы? Ей наверняка помогает кто-то из птиц!

– Они так и должны выглядеть, – уверенным тоном сказала госпожа Цзи. Сама она никогда в жизни семян изнутри не видела, но ей и не нужно было. Кто бы усомнился в её словах?

А-Цинь это убедило, и она явно повеселела:

– Значит, они все такие?

– Да, – подтвердила госпожа Цзи и скрестила пальцы за спиной, очень надеясь, что падчерице не придёт в голову спросить об этом у кого-нибудь ещё или, чего доброго, расковырять остальные семена, чтобы это проверить. – Они только дольше прорастать будут, если их потревожить, так что… не трогай их лишний раз. Просто ухаживай за полем и дожидайся всходов.

– Да, матушка, – послушно сказала А-Цинь.

– И где твоя мяньша? – напустилась на ней госпожа Цзи. – Я же говорила тебе носить её, не снимая.

А-Цинь растерянно провела рукой по лицу, как будто только заметив, что мяньши на ней нет:

– Я… забыла.

– Забыла? – притворно ахнула мачеха. – Какое небрежение!

Мысленно она вновь нахмурилась. Казалось, А-Цинь мало волновало то, что её отчитали. Она даже плечами не поникла, когда мачеха наставляла её, что «такое невзрачное лицо нужно прятать». Неужели она уже настолько сломлена, что даже это её больше не задевает? Раньше она лишь притворялась, что эти слова её не ранят, но в ней чувствовался внутренний излом. Что изменилось?

«Нужно это выяснить, и чем скорее, тем лучше», – подумала госпожа Цзи.

И она решила тем же вечером проследить за падчерицей. Утром было слишком рано, а днём – жарко и хлопотно. Вечером же, скрытой сумерками, легко следить за ничего не подозревающей глупой птичкой. И если она что-то скрывает, то госпожа Цзи мигом её разоблачит!

В сумерках сложно было разглядеть что-то кроме силуэтов, но госпожа Цзи с её острым зрением заметила, что у пруда А-Цинь не одна. С ней был какой-то мужчина. Голоса она его не узнавала. Кто это мог быть? Уж точно не глава Цзинь и не Третий сын. Иногда доносился весёлый смех. Смеётся? Она, госпожа Цзи, сделала всё возможное и невозможное, чтобы сделать жизнь падчерицы невыносимой, а у той ещё остались силы смеяться?

Кто бы это ни был с ней, он ей помогает! Это благодаря ему А-Цинь до сих пор не сдалась. И с равнодушным видом она выслушивает яд, что вливает в уши мачеха, не потому, что смирилась со своей жалкой долей, а потому, что её это больше действительно не волнует – кому-то удалось уверить её в обратном!

Госпожа Цзи заскрипела зубами. Она во что бы то ни стало должна узнать, кто этот мужчина! Если это кто-то из слуг, она с него три шкуры спустит!

Вот они распрощались. Что это за звук? Поцелуй? Госпожа Цзи вытаращила глаза и тут же хищно их прищурила. Нет, это совершенно точно не Третий сын – он слишком глуп, чтобы до этого додуматься.

– Так у маленькой птички есть большой секрет, – сказала госпожа Цзи сквозь зубы. – Лучше и не придумать!

Она сунула руки в рукава и вышла на тропинку, дожидаясь, когда падчерица будет возвращаться домой.

– Матушка? – споткнулась и попятилась А-Цинь.

И по её потерянному лицу госпожа Цзи поняла, что всё угадала.

– Иди за мной, – сурово велела мачеха.

Глаза А-Цинь выцвели и потускнели, как осеннее небо в пасмурный день.

Попались.

Пропали.

59. Уксусный кувшин прохудился. Часть 2

На деревянных ногах А-Цинь пошла следом за госпожой Цзи в своё убогое жилище. Она не представляла, что делать дальше.

Мачеха видела их с У Минчжу. Их тайна раскрыта. Нужно предупредить У Минчжу. Но как? Превратиться в птицу и улететь за ним А-Цинь не могла, прежде она никогда этого не делала и сомневалась, что получится с первого раза и без тренировки. Она и крылья-то вон сколько училась выпускать!

Но если не предупредить его, У Минчжу прилетит, ничего не подозревая, и попадётся в ловушку. Мачеха наверняка расскажет обо всём отцу, а зная его ненависть к хищным птицам…

Душа А-Цинь заледенела. Перед глазами закачались развешанные на верёвке в храме крылья. Если его поймают, ему вырвут крылья! О том, куда девалось всё остальное, А-Цинь не знала, но полагала, что без крыльев птица погибает. О нет! Он не может погибнуть!

О себе она и не думала.

«Но матушка всегда была добра ко мне, – подумала А-Цинь в панике, – если её упросить, она никому не расскажет. А я уговорю У Минчжу не прилетать больше…»

Сердце при этой мысли так горячо обожгло, что она едва не вскрикнула. Может быть, в это мгновение она поняла, что У Минчжу значит для неё больше, чем она думала…

Прежде чем А-Цинь успела это осознать, она уже бухнулась на колени перед мачехой и взмолилась:

– Матушка, я виновата! Не говори отцу!

Госпожа Цзи приподняла брови:

– Я ещё ничего не сказала, а ты уже просишь об этом? Насколько же ты провинилась?

Но вид потерянной падчерицы ей даже понравился. Паника в её глазах была неподдельной.

– Кто был тот мужчина? – строго спросила мачеха. – Сомневаюсь, что это Третий сын. Голос мне показался незнакомым.

А-Цинь прикусила губу. Разумеется, она не могла обвинить кого-то из птиц, но и правду говорить было нельзя. Если они узнают, что к ней прилетал наследник чужой горы… Лучше обойтись полуправдой.

– Матушка, он… не с нашей горы, – пролепетала А-Цинь, нервно сжимая пальцы.

– Он… чужак?!

Потрясение мачехи было настолько сильно, что она отшатнулась.

– Он… случайно залетел на гору.

– Он прилетел украсть чжилань!

– Нет, матушка! – воскликнула А-Цинь. Сама она не до конца верила У Минчжу, но всеми силами старалась убедить мачеху, что чужак безвреден.

– Тогда что он забыл на нашей горе?

– Заблудился и… угодил в ловушку, потому что проголодался и позарился на рассыпанное по земле зерно. Я освободила его, и он в благодарность… помогал мне с посевами. Он ни одного семечка не украл, я следила! – поспешно прибавила А-Цинь.

Госпожа Цзи странным взглядом смотрела на неё, не говоря ни слова. Эта глупая пеструшка сама выкопала себе яму, а теперь всеми силами старается в ней зарыться.

– Вы делали что-нибудь предосудительное? – ещё строже спросила мачеха.

А-Цинь залилась краской:

– Нет!

– Но вы целовались, я сама видела.

А-Цинь закрыла лицо руками.

– Ты обручена с Третьим сыном и всё равно ведёшь себя так распутно, – выговорила ей мачеха. – Ты забыла, что сказано в «Поучении хорошим жёнам»?

А-Цинь что-то пробормотала.

– Говори громче, – велела госпожа Цзи. – Что ты там бормочешь?

А-Цинь отвела руки от совершенно красного лица и выкрикнула:

– Я не хочу замуж за Третьего сына! Я его не люблю!

Госпожа Цзи опешила. Неужто чужак настолько на неё повлиял, что теперь она осмеливается возражать? Впрочем, это было только ей на руку. Она изобразила на лице сочувствие и сказала:

– Отец выбрал его для тебя, как ты можешь ему возразить? Он глава клана и горы Певчих Птиц.

Притворное сочувствие в голосе А-Цинь приняла за настоящее, и в сердце её всколыхнулась надежда.

– Матушка, – взмолилась она, – помоги мне! Я не могу выйти за Третьего сына, я люблю другого!

– Женщина не может выбирать, разве ты забыла? Любовь или нелюбовь никакого значения не имеют, – возразила мачеха. – К тому же это чужак.

– Матушка…

– Он пришёл выведать наши секреты. Ты ведь ничего ему не рассказывала? Ни о горе, ни о себе? Или… – Госпожа Цзи сделала многозначительную паузу.

А-Цинь решительно помотала головой, отрицая всё и сразу, и схватила мачеху за руки:

– Матушка, помоги мне. Мы… мы уже принесли клятву крыльям, я не могу выйти замуж за Третьего сына!

Госпожа Цзи выгнула бровь. Насколько глупа эта девчонка? О крылатой помолвке на горе Певчих Птиц знали, но никому бы и в голову не пришло такое делать. Госпожа Цзи не верила в силу клятв. Детские игры!

– Крылатая помолвка? – уточнила она с ничего не выражающим лицом. – Ты пошла против воли своего отца, чтобы обручиться с чужаком?

Мысленно она усмехнулась. У неё уже начал складываться план, как обернуть это в свою пользу. Она сделала усилие, чтобы выражение лица соответствовало сочувственному тону:

– Ты настолько его любишь?.. Ты готова предать свою гору ради него?

А-Цинь отчаянно помотала головой. Ни о каком предательстве и речи не шло.

– Мы просто хотим быть вместе, – едва слышно сказала она.

Госпожа Цзи ещё какое-то время притворялась рассерженной, пыталась отговорить падчерицу от необдуманных поступков, уговаривала смириться с участью всех женщин и следовать воле отца, грозила наказанием… Она прекрасно знала, что этим лишь укрепит А-Цинь в своём решении, того она и добивалась.

Мачеха вздохнула с притворным разочарованием в голосе:

– Ну хорошо, раз ты такая упрямая… Я поговорю с твоим отцом и попрошу его разорвать твою помолвку с Третьим сыном.

– Спасибо, матушка! – не дослушав, А-Цинь бросилась к ней на шею.

Мачеха, сдерживая отвращение, похлопала её по спине:

– Не радуйся слишком рано. Законы певчих птиц строги, а твой отец слишком упрям. Если уж не удастся отменить помолвку, так попрошу её отсрочить, а там что-нибудь придумаем. Но никто не должен узнать о чужаке! Ты ведь понимаешь, что будет, если о нём узнают?

А-Цинь, всхлипывая, соглашалась со всем, что мачеха ей говорила. Какая же она хорошая! Нужно непременно рассказать об этом У Минчжу, чтобы не наговаривал на неё зря.

У Минчжу выслушал А-Цинь с плохо скрываемой тревогой:

– Твоя мачеха узнала? Это плохо.

– Она на нашей стороне, – возразила А-Цинь.

У Минчжу продолжал хмуриться:

– Я ей не верю. Она всячески тебя изводила, а теперь горит желанием тебе помочь?

– Ой, опять ты за старое, – закатила глаза А-Цинь.

Видя, что А-Цинь не переубедить, У Минчжу сдался.

– И? – спросил он, помолчав. – Что дальше?

А-Цинь сосредоточенно хмурила брови:

– Матушка поможет отменить мою помолвку с Третьим сыном. Отец её послушается, он её любит.

– Дальше?

А-Цинь запнулась. Действительно, а что дальше? Отец отменит эту помолвку и устроит другую. У Минчжу – чужак. Она не может привести его к отцу и сказать: «Это мой жених». А без этого она так и будет считаться невестой на выданье.

– Что-нибудь придумаем, – слабо сказала А-Цинь.

У Минчжу уже давно всё придумал, потому нисколько не волновался из-за неопределённости в её голосе, но тревога насчёт вмешательства мачехи его не покидала. Вслух он этого не сказал, не то бы А-Цинь опять на него напустилась с упрёками. К тому же им и без этого было чем заняться.

Госпожа Цзи наблюдала за ними издали. Теперь, в свете дня, она хорошо могла разглядеть мужчину, который прилетал к её падчерице. Лицо её ничего не выражало, но душу переполнял кипящий уксус. Как могут быть мужчины настолько красивы? И он достанется её падчерице, этой невзрачной глупой птичке? Губы её растянулись в холодной улыбке, она развернулась и ушла.

Позже, когда глава Цзинь пришёл к ней, госпожа Цзи подольстилась к нему и сказала:

– Думаю, стоит ускорить свадьбу нашей А-Цинь. То-то она обрадуется!

60. Силки

У Минчжу несколько растерялся, услышав «новости».

– А тебе не кажется, что это как-то… – Он не сразу смог подобрать подходящее слово и запнулся. – Вдруг? Почему вдруг? Почему не раньше, не позже, а именно сейчас?

А-Цинь потянула носом во всхлипе:

– Когда матушка сказала отцу, он, конечно же, рассердился, потому и ускорил день свадьбы. У женщин в голове не должно быть глупостей, так сказано в «Поучении…».

– Твоя мачеха… – протянул У Минчжу, сузив глаза.

А-Цинь покачала головой:

– Матушка пыталась нам помочь, правда пыталась…

Госпожа Цзи выглядела заплаканной, когда на другой день встретилась с падчерицей.

– Матушка? – охолодела А-Цинь.

– Ничего не вышло, – со вздохом покаялась мачеха. – Твой отец на меня рассердился. От глупостей в голове нужно избавляться, так он сказал, потому и перенёс свадьбу. Она будет через три дня.

– Что же нам делать? – прошептала А-Цинь, до хруста сплетая пальцы.

Госпожа Цзи поморщилась от этого звука:

– Ничего не поделаешь. Придётся тебе смириться, или…

Она намеренно так многозначительно умолкла. А-Цинь не могла не попасться в расставленные силки.

– Или? – подхватила она с возрастающей надеждой.

Мачеха сделала таинственный вид, приложила палец к губам и велела А-Цинь проверить все окна и двери – не подслушивает ли кто. Пока девушка металась от окна к окну, госпожа Цзи наблюдала за ней с жестокой улыбкой – мечется птичка, не замечая, что петля стягивается всё крепче!

– Расскажу тебе одну историю, – понижая голос, сказала госпожа Цзи.

Это было задолго до рождения А-Цинь, потому она не смогла бы это проверить, даже если бы захотела, а слова мачехи могли звучать достаточно убедительно, чтобы ей и вовсе не захотелось проверять.

Одна легкомысленная птичка накануне свадьбы пошла на западный склон горы, чтобы набрать цветов, и не вернулась. Заблудилась и не смогла выбраться. Её искали, но не нашли и следов, потому сочли мёртвой. А поскольку посмертные браки на горе не в чести, то свадьбу отменили. Вернувшись домой спустя какое-то время, птичка наслаждалась обретённой свободой. Потом, говорят, она хотела выйти замуж, да никто не захотел её брать: вернуться с западного склона – всё равно что с того света.

– Западный склон? – повторила А-Цинь медленно. – А что там, на западном склоне?

– Лес, бурелом, бочаги, – пожала госпожа Цзи плечами. – Птицы туда не заходят больше из-за суеверий. Но ты ведь не суеверная птичка?

Птицы вообще не любили западное направление, поскольку «запад» был созвучен с несчастливым «четыре» и словом «смерть». А-Цинь не считала себя слишком уж суеверной, особенно теперь, когда повстречалась с цзинь-у и поднаторела в ругательствах.

– Можно «заблудиться» там на какое-то время, – едва слышно прошептала А-Цинь, – и вернуться, когда гнев отца поутихнет…

Удостоверившись, что мысль эта прочно засела в голове падчерицы, госпожа Цзи подкинула ей пару дельных советов. Они и вправду были такими: любая здравомыслящая птица согласилась бы, что «заблудиться» лучше всего накануне свадьбы, когда царит предпраздничная суета. Столько дел, столько забот! Ведь это свадьба не простой птички, а единственной дочери и наследницы клана фазанов. Нужно украсить гору алым шёлком, настряпать свадебных угощений и приготовить храм к священной церемонии. Им будет не до невесты, которая «вдруг» решит набрать цветов и сплести венок для жениха.

В обязательные ритуалы это не входило, но, по негласным правилам, если невеста была рада родительскому выбору, то на свадьбе первым делом должна была одарить жениха венком или бусами из ягод – на что хватит фантазии.

А когда её хватятся, будет поздно. Удачный час пройдёт, пропажу сочтут дурным предзнаменованием и бросятся на поиски, но, конечно же, не преуспеют, потому что «заблудится» она со знанием дела и со всем усердием, на какое только способна.

Госпожа Цзи взяла слово, что А-Цинь даже своему чужаку не проболтается о том, что мачеха ей помогала. А-Цинь понятливо кивнула: если отец прознает, что госпожа Цзи помогала, то гнев его падёт и на неё.

– Я никому не скажу, матушка, – пообещала А-Цинь.

– Вот и умница, – довольно кивнула мачеха и, расщедрившись, отдала ей ключ от сундука, где были припрятаны вещи и украшения А-Цинь, а заодно присоветовала запастись едой. Вряд ли в лесу отыщется что-то съестное.

– Вот и пригодятся тебе твои «уроки», – с назиданием сказала госпожа Цзи. – Была бы ты избалованной птичкой, разве смогла бы прожить нужное время на одном только зерне да крошках?

А-Цинь кивнула. Как ей повезло с мачехой!

– Мы могли бы сбежать и спрятаться на западном склоне горы, – сказала А-Цинь. – Тогда свадьбу отменят. А потом вернёмся и повинимся.

У Минчжу нахмурился. У него были несколько другие планы, но предложение А-Цинь столь удачно в них вписывалось, что он невольно задался вопросом: а хватило бы у неё ума самой до этого додуматься?

– Ты сама это придумала? – уточнил он.

А-Цинь помнила о предупреждении мачехи, потому сказала:

– Нет. Я вспомнила, что такое уже случалось на горе. Почему бы не воспользоваться чужим опытом?

– Хм… – неопределённо отозвался У Минчжу.

А-Цинь добавила ещё, что уже собрала в узел кое-какие вещи и снедь и припрятала у пруда. Отсюда до западного склона крылом подать.

– А ты уверена… – начал У Минчжу, но, заметив взгляд А-Цинь, оборвал себя и начал заново: – А если тебя запрут до дня свадьбы?

– Не запрут. То есть они будут думать, что я заперта. Но матушка не придёт проверять.

– То есть твоя мачеха знает, – припечатал У Минчжу.

– Нет, она просто думает, что я хочу с тобой попрощаться, – солгала А-Цинь.

У Минчжу болезненно поморщился. Что-то не складывалось, но он никак не мог ухватить это и вытянуть наружу.

– И про западный склон ты при ней не упоминала? – сделал он последнюю попытку.

– Нет, – сказала А-Цинь.

Красная нить на пальце затянулась туже, как петля на птичьей лапе, но она этого не почувствовала.

61. Магический пояс горы Певчих Птиц

Большая чёрная птица казалась встревоженной. Она, надрывно хлопая крыльями, плюхнулась на ветку и принялась чистить перья блестящим клювом. На А-Цинь она и не взглянула.

– Что-то случилось? – насторожилась А-Цинь.

Чёрная птица продолжала начищать перья, отрывисто щёлкая клювом.

– Ты что, обиделся на что-то? – предположила А-Цинь, вытягивая руку, но чёрная птица щёлкнула клювом в её сторону, и она отдёрнула ладонь. – Ну, знаешь, это уже слишком!

– С кем ты разговариваешь? – раздался за её спиной знакомый голос.

А-Цинь резко обернулась. Сзади стоял У Минчжу, по-птичьи наклонив голову набок.

– Как ты здесь оказался? – поразилась А-Цинь. – Ты ведь только что на ветке сидел.

Она полуобернулась к дереву, чтобы ткнуть в него пальцем… Большая чёрная птица продолжала чиститься на ветке.

– Ой, – сказала А-Цинь, втягивая голову в плечи и оборачиваясь к У Минчжу.

Лицо того ничего хорошего не выражало.

– Это ворона! – оскорблённым тоном воскликнул он. – Как можно было перепутать? Меня! С какой-то вороной!

Он разозлился и швырнул в ни в чём не повинную птицу комком земли. Ворона заметалась, раскаркалась и тяжело взлетела. У Минчжу проводил её уничтожающим взглядом, в котором читалось желание погнаться вслед и выщипать ей все перья из хвоста.

– Что с твоими глазами? – напустился он уже на А-Цинь. – Ты не можешь своего жениха от какой-то вороны отличить?

– Я думала, что-то случилось, некогда разбираться было, – пробормотала пристыженная А-Цинь.

– Приличный ворон никогда не станет чистить перья у всех на виду, – назидательно сказал У Минчжу. – И что могло случиться? Я уже этот склон горы как свои две лапы знаю.

А-Цинь пришлось постараться, чтобы его умилостивить. Наконец он вздохнул и сказал:

– Ладно, потом с тобой разберусь… Ничего не изменилось?

А-Цинь покачала головой. Птицы готовились к свадьбе, а её даже не заперли. Позабыли, должно быть, за предсвадебными хлопотами, а может, сочли, что послушная птичка не додумается сбежать. Она ведь всегда слушалась отца.

– Планы изменились, – сказал У Минчжу, выслушав её. – Что, если нам не прятаться на западном склоне, а улететь?

А-Цинь непонимающе на него уставилась:

– Куда? На другой склон?

– Не на другой склон, а вообще.

А-Цинь похлопала глазами, а потом сообразила, что он имеет в виду, и ужаснулась:

– Куда?! На гору Хищных Птиц?! Да меня ж там заклюют!

– Никто там никого не клюёт, – обиделся У Минчжу. – Мы птицы цивилизованные… Единственная проблема, что если мы на крыльях полетим, то ты не долетишь. У тебя выносливости не хватит. Ты ведь не умеешь летать, так?

А-Цинь неопределённо повела плечами.

В «Поучении хорошим жёнам» было сказано, что женщины летать не могут, только мужчинам это позволено. Поэтому крылья у женщин-птиц слабые, на них только и можно, что вспархивать и подлетать, как делают курицы.

А-Цинь была золотой птицей, и крылья у неё были развиты хорошо, но летать она не умела. Кто бы ей позволил учиться?

– Значит, нам придётся воспользоваться магическим поясом горы, чтобы сбежать, – сказал У Минчжу.

– Чем? – переспросила А-Цинь.

– Чему вас только учат! – закатил глаза У Минчжу, но принялся терпеливо объяснять, что это такое.

Духовные горы, коими являются и гора Певчих Птиц, и гора Хищных Птиц, обычно рождаются парами и резонируют друг с другом. Каждая из гор окружена магическими кругами, нанизанными на гору, как кольца на палец. Каждое из колец является порталом. То есть, грубо говоря, нырнув в кольцо, можно перенестись как в пространстве, так и во времени, поэтому нужно знать, куда какое кольцо ведёт, чтобы не сгинуть неизвестно где.

А-Цинь невольно поёжилась:

– И ты знаешь, куда какое ведёт?

– Конечно, – приосанился У Минчжу, – я же ворон.

Он прутиком нарисовал на земле гору и потыкал в неё:

– На западном склоне кольца нестабильны, потому что там изобилует энергия Инь, но оттуда проще всего сбежать. Птицы плохо воспринимают энергию Инь и сбиваются с пути. Ты ведь слышала о пропавших стаях перелётных птиц? К тому же на западном склоне запутанный ландшафт.

– Ты уже туда слетал? – догадалась А-Цинь.

– А то! – горделиво сказал У Минчжу. – Вороны – птицы предусмотрительные. Заночуем на западном склоне, а утром, как только рассветёт, улетим.

– Почему на рассвете? – не поняла А-Цинь.

Щека У Минчжу дёрнулась, но он ответил ровным голосом:

– Потому что птицы плохо видят в сумерках, а сбегать среди бела дня – самоубийство. К тому времени, как солнце встанет высоко, энергия Инь полностью поглотит наши следы. Они нас не найдут. Даже не заподозрят, что мы там были.

– Но… – попыталась возразить что-то А-Цинь.

У Минчжу протянул ей руку ладонью вверх:

– Ты со мной?

62. Западный склон

А-Цинь и опомниться не успела, как, увлекаемая сильной рукой У Минчжу, уже тащилась следом, волоча за собой узел с пожитками. Магией он, что ли, воспользовался, чтобы её увести? Если только вороны вообще умеют колдовать.

А самое главное, когда это и почему планы поменялись со «спрятаться и выждать» на «улететь»? Он ведь толком ей ничего не объяснил, только поставил перед фактом и утащил за собой, ничего не слушая, и её «а как же» бессовестным образом проигнорировал. Она только и успела, что подхватить припрятанный узел.

Мотыжку, разумеется, он ей взять не позволил, памятуя о шишке на лбу, хоть А-Цинь и уверяла, что такой полезный инструмент где угодно пригодится, главное, чтобы всегда под рукой был.

У Минчжу покосился на А-Цинь, избавил её от узла и повесил его себе на плечо. Руки её он так и не отпустил, А-Цинь пришлось приноравливаться к его шагу и едва ли не бежать рядом с ним, пока он этого не заметил и не сбавил шаг. А-Цинь успела запыхаться, потому взглянула на него так, что он в очередной раз неприкрыто порадовался, что мотыжку не взяли.

На западный склон птицы вообще избегали ходить, считая его несчастливым, потому тропы здесь были нехоженые, заросшие колючей травой. Ветрами нанесло семян деревьев, и зелёные головы молодняка торчали из ералаша сухих веток и листьев, обещая однажды превратить западный склон в непроходимую чащу. Особенно рьяно разросся бамбук, его и теперь уже приходилось обходить, потому что рос он плотной стеной, как вражеский строй наступления. Протиснуться между стеблями и в птичьем обличье вряд ли получилось бы. А он ещё и шелестел заунывно. А-Цинь невольно поёжилась.

Западный склон щерился каскадами каменных площадок, одна другой круче. У Минчжу обронил вскользь, что туман, клубящийся под ними, скрывает уже упомянутые им порталы, и что по ним легко промахнуться.

– А что будет, если промахнёшься? – напряглась А-Цинь, потому что он многозначительно замолчал, будто дразня её любопытство.

– Упадёшь с горы и разобьёшься, конечно же, – беспечно отозвался У Минчжу. – Лететь долгонько. Выше наших гор не сыскать… Я не промахнусь, – добавил он, заметив, как переменилась в лице А-Цинь.

– То есть ты сейчас просто передо мной выделываешься, – уточнила А-Цинь.

– Есть немного, – кивнул У Минчжу и засмеялся в ответ на её сердитый взгляд.

– Женщине и мужчине неприлично за руки держаться.

– Только не нам.

– Это ещё почему?

– Жениху с невестой можно. Мы же не чужие друг другу.

А-Цинь какое-то время размышляла над его словами.

Быть может, на горе Хищных Птиц так принято – ходить, держась за руки, но на горе Певчих Птиц разве что малых цыплят, которые ещё учились ходить, водили за руку взрослые птицы.

– Я не цыплёнок, – уточнила А-Цинь на всякий случай.

У Минчжу выгнул бровь, но предпочёл промолчать.

– Я уже оперилась, – настаивала на своём А-Цинь, упираясь и не идя дальше.

– Да понял я, понял… – засмеялся он.

– Что ты понял? – с подозрением спросила А-Цинь.

– Я же видел твои крылья. У цыплят таких не бывает.

Хотя… по-настоящему взрослая птица вряд ли стала бы так настаивать на том, что она уже не цыплёнок. Скорее уж слёток, чем взрослая птица. Но А-Цинь напустила на себя важный вид и сказала солидным тоном:

– То-то же.

У Минчжу опять засмеялся.

Они взбирались всё выше. У Минчжу обронил, что у самой вершины порталы «отзывчивее».

– Как это? – не поняла А-Цинь.

У Минчжу хорошенько подумал, чтобы подобрать понятное объяснение:

– Через такие не промахнёшься. Приведут туда, куда душа лежит.

– А-а… – неопределённо протянула А-Цинь.

– А то, думаешь, как я к тебе добирался? – сверкнул он зубами в усмешке.

А-Цинь, сообразив, о чём он говорит, покраснела и дёрнула рукой, но У Минчжу держал ещё крепче прежнего.

Хищные птицы – они такие: если уж поймали, то из когтей не выпустят.

63. Шатёр корней

Облюбованный У Минчжу для ночёвки каскад оказался едва ли не у самой вершины. Туман водопадом спускался откуда-то и необъяснимым образом делился на сотни облачных струй, спиралью огибавших воздух у края каскада и образовывавших воронки, похожие на столпы ураганов. Вот только ветра не было, что уж совсем удивительно: обычно на склонах гор ветрогоны.

– Это что, порталы? – с опаской поглядывая вниз, спросила А-Цинь.

– Порталы скрыты в пустотах.

А-Цинь нахмурилась. У Минчжу хвастался, что он, как ворон, способен видеть порталы и знает, какой именно им нужен, поскольку именно им он и пользовался, чтобы прилетать на гору Певчих Птиц. Но А-Цинь всё равно чувствовала какой-то подвох.

Если эти порталы существовали здесь изначально, почему певчие птицы никогда ими не пользовались? Западный склон с незапамятных времён объявлен запретной землёй. Из-за суеверий ли? Или кто-то из предков обнаружил эти порталы, счёл их опасными и потому запечатал западный склон? И почему именно западный?.. Ни на один из вопросов А-Цинь ответа не знала, а У Минчжу не счёл нужным рассказывать больше, чем уже было известно.

Он кивнул на два дерева, вывороченных из земли. Корни их, сплетённые вместе, образовывали природный шатёр, всего-то и нужно было, что накинуть сверху какое-нибудь полотнище и закрепить концы, чтобы не сдуло ветром. Что У Минчжу и сделал.

На поясе у него был небольшой расшитый золотом мешочек, он сунул в него руку и извлёк оттуда, как фокусник, холстину. Её хватило, чтобы накрыть оба корневища – такой большой она была. И она никак не могла поместиться в этот маленький мешочек!

– Что это за колдовство? – со страхом спросила А-Цинь, попятившись от него.

– А? – недоумённо отозвался У Минчжу. – Колдовство? Это ты про цянькунь, что ли?

А-Цинь никогда ничего подобного не видела. У Минчжу, заметив её страх, успокоил А-Цинь и рассказал, как устроен цянькунь. Внутри сумки было магическое пространство, способное вместить в себя «хоть гору». У каждого приличного ворона, по его словам, был такой цянькунь.

– Никогда ведь не знаешь, что может понадобиться, – пожал плечами У Минчжу, – но не заплечный же короб с собой таскать?

Он развязал цянькунь и показал А-Цинь содержимое. А-Цинь уныло посмотрела на свой узел. И почему у певчих птиц таких нет?

У Минчжу между тем «обживал» природный шатёр: закрепил изнутри фонарь со светлячками, накидал подушек, устраивая ночлег… Внутри было относительно просторно, но высокому У Минчжу приходилось пригибать голову, чтобы не цепляться волосами за торчавшие сверху корни. А-Цинь с её ростом едва могла дотянуться до импровизированного потолка кончиками пальцев.

Разводить в шатре огонь У Минчжу не стал по соображениям безопасности: и пожар ненароком устроить можно – корни вспыхнут как лучины, – и себя выдашь, так как костёр заметно издалека. А чтобы не замёрзнуть ночью, У Минчжу вытащил из цянькуня целый ворох покрывал и одеял.

– Гнездиться ты тут, что ли, собрался? – хохотнула А-Цинь.

– Я на голых камнях спать не привык, знаешь ли, – с лёгкой обидой сказал У Минчжу. – Этот молодой господин…

А-Цинь только фыркнула. Сама она балованной не была и уже успела позабыть, как спала прежде на пуховой постели. Действительно, «уроки» ей пригодились. У Минчжу будто догадался, о чём она думает, и нахмурился.

– Изнеженные девушки должны спать на мягких постелях, – сказал он.

– Это ты о ком? – отозвалась А-Цинь небрежно.

У Минчжу неодобрительно покачал головой и протянул ей шёлковую подушку, перефразировав:

– У моей невесты должно быть всё самое лучшее. На горе Хищных Птиц у тебя будет постель до потолка – из ста перин!

А-Цинь фыркнула и залилась смехом:

– Да с такой ненароком сверзишься и шею сломаешь, кому такая нужна? Нет, как на неё взбираться? Подлетать? Лестницу приставлять?

У Минчжу нисколько не понравилось, что она высмеяла его, но, поразмыслив, он всё-таки признал, что сто перин, пожалуй, многовато, так что лучше обойтись полусотней. А А-Цинь, услышав это, решила, что на досуге ей стоит донести до него хотя бы толику здравого смысла.

– Если голодна, у меня и еда в цянькуне есть, – перевёл разговор У Минчжу.

А-Цинь покачала головой, но он всё-таки соблазнил её цветочным печеньем – таким, какое она любила. А-Цинь выбрала себе подушку, уселась на неё и тихонько грызла печенье, подставляя ладонь, чтобы не ронять крошки. У Минчжу сел чуть поодаль и держал наготове бамбуковую флягу с водой.

– А ты? – спохватилась А-Цинь. Не слишком-то вежливо было съесть всё одной.

– Я не голоден, – после паузы ответил У Минчжу.

Его терзал совсем другой голод.

64. Гнездо

Сумерки сгущались, наваливались тенями на импровизированный шатёр. У Минчжу велел А-Цинь поспать, чтобы набраться сил перед завтрашним перелётом, и, говоря это, скользнул по сплетению корней на потолке мимолётным взглядом, будто избегая на неё смотреть или втайне надеясь, что она его ослушается – такое у А-Цинь создалось впечатление.

В любом случае спать она не собиралась. Мысли и сомнения по-прежнему теснились в её голове, кто бы смог заснуть? Она стряхнула с пальцев крошки печенья и начала:

– Ты уверен, что нужно именно улетать, а не…

– Да, – категорично сказал У Минчжу.

А-Цинь, подумав немного, продолжила:

– Но ведь нас там не ждут.

– Нет, – так же, как и в прошлый раз, ответил У Минчжу, но сейчас же смягчил тон, добавив: – Они будут рады тебе.

– Но ведь ты им обо мне не рассказывал.

– Нет.

– Они не знают меня, так как ты можешь быть уверен…

У Минчжу, заметив нотку самоуничижения в её голосе, вздохнул. Но она сама подвела разговор к тому, что он задумал, так что в этот раз ее слова только порадовали.

– Тогда стоит добавить уверенности, – не слишком понятно предложил он, – чтобы им нечего было возразить.

А-Цинь непонимающе посмотрела на него.

– Нам стоит… – Он споткнулся, подбирая нужные слова, всё-таки говорить с ней об этом прямо было неловко. – Лучше, если бы мы прилетели уже мужем и женой. Тогда никто ничего не смог бы возразить. Клятвы птиц нерушимы.

– Это ты о брачной церемонии? – уточнила А-Цинь.

Она знала, что птичьи свадьбы заключают в себе множество ритуалов. К примеру, три поклона: первый – Цзинь-Я, а если это будет происходить на горе Хищных Птиц, то, вероятнее всего, Цзинь-У, которые должны благословить этот союз; второй – родителям, если таковые имеются, а если нет, то старейшим птицам на горе; третий – друг другу. Отрезание волос. Перепрыгивание через угли. Связывание свадебной ленты. Обмен чарками вина. Принесение клятв в храме. И цветочный венок ещё не забыть…

Всё это было упомянуто в «Поучении птицам», но А-Цинь смутно помнила, что в каком порядке идёт, потому что заглядывала она в этот раздел украдкой, ещё в цыплячьей школе, что, конечно же, строжайше было запрещено. Но и так ясно, что церемония долгая и запутанная, провести её правильно могли лишь знающие птицы.

– Почему бы нам не стать мужем и женой прямо сейчас? – прямо сказал У Минчжу. – Достаточно сплетения крыл, а всё остальное завершим уже дома.

А-Цинь потрясённо уставилась на него, он даже почувствовал себя неловко от этого взгляда. Сплетение крыл! Это когда жениха с невестой запирают на всю ночь в свадебных покоях, а они там… гнездуются?..

– Это… это гнездо? – растерянно показала А-Цинь пальцем на сплетение корней над их головами.

– А… гм… хм… – не менее растерянно отозвался У Минчжу. – Что?

– Мы должны – крыло к крылу – гнездо построить, так?

У Минчжу некоторое время молча смотрел на неё с нечитаемым выражением лица, потом с размаху накрыл лицо ладонью, из-под пальцев послышался сдавленный смех.

– Эй?! – сейчас же оскорбилась А-Цинь. – Да что ты смеёшься-то?! Вот я тебя!..

У Минчжу легко перехватил её руку, дёрнул А-Цинь к себе, чёрные крылья развернулись и накрыли их обоих.

– Крылья, – негромко сказал он, – выпусти их.

Золотое оперение, оказывается, слегка светилось в темноте. Изнанка вороновых крыльев отсвечивала золотом ярче обычного. Но налюбоваться этим необычным зрелищем не пришлось. У Минчжу быстро и решительно поцеловал А-Цинь и склонил её на подушки…

К этому она оказалась не готова. Она себе не так это представляла. Вообще не представляла! Да какое ж это сплетение крыл? Это сплетение тел… бесстыдное!

Но медовая сладость заставила позабыть о стыде.

Опомнившись, А-Цинь замерла в его объятьях, лицо у неё полыхало. У Минчжу как-то умудрился её ещё и крыльями обнять, и она всем телом чувствовала горячую, мощную пульсацию крови в его венах и громкий, словно фейерверками взрывающийся стук его сердца. А может, это было её собственное сердце.

– Мы теперь муж и жена, – едва слышно прошептал он.

А-Цинь тупо уставилась в его обнажённую грудь. От его кожи пахло травой и сандалом, она чувствовала исходящее от неё тепло, вливающееся в её собственное тело.

– Это… это же бесстыдно – лежать вот так! – выпалила А-Цинь с пунцовыми щеками.

– Мы не только лежали, – промурлыкал У Минчжу вполголоса. Руки его притиснули А-Цинь ещё ближе, тепло сменилось жаром.

– И… и двигаться… так тоже бесстыдно!

– Нисколько, – возразил У Минчжу, – мы ведь муж и жена. Между супругами стыда нет.

– И что же, мы теперь всегда так… так будем… – задохнулась А-Цинь.

У Минчжу легко пресёк её слабую попытку отстраниться и с бесконечным удовлетворением в голосе подтвердил:

– Всегда. Каждую ночь. Или даже чаще.

Руки его опять пустились в бесстыдное путешествие по её телу, разгоняя кровь по венам горячими всплесками. А-Цинь пискнула что-то невразумительное, в голове стало пусто на мгновение. Это длилось дольше и воспринималось ярче, чем в первый раз. Сладость опять разлилась по телу, она вся затрепетала. Такие крепкие объятья, такие глубокие поцелуи… Это завораживало.

В голове прояснилось ещё нескоро.

– А… а как же цыплята? – промямлила А-Цинь, вспомнив кое-что из «Поучения…».

– Какие цыплята? – удивился У Минчжу.

– Ну… если это гнездо и… после этого… цыплята же получаются? – со всё растущим беспокойством спросила она.

– Нет, – усмехнулся он, – не с первого же раза.

– Так уже и не первый… ой!..

– И не последний, – прошептал У Минчжу, блеснув глазами.

Вороны, как она узнала, были весьма озабоченными птицами. Они тешились всю ночь и затихли лишь незадолго перед рассветом.

65. Глупая птичка прозрела

«Если уж не померла со стыда прямо на месте, то, наверное, как-то переживу», – было первой мыслью А-Цинь, когда она проснулась. Крылья пропали сами собой, она не помнила, чтобы их прятала, но она всё ещё находилась в кольце горячих рук У Минчжу. И они оба уже были полностью одеты, и если одежда тоже не наползла сама собой, то, вероятно, это У Минчжу одел её, пока она спала, и оделся сам, и проделал это так аккуратно и тихо, что она не проснулась.

В предрассветном сумраке слабо светились глаза У Минчжу – бледными желтоватыми искрами, как и у всякой хищной птицы. Значит, он проснулся раньше, что только подтверждало её мысли.

А-Цинь всегда думала, что чутко спит. Выходит, ошибалась.

Она спросила бы его обо всём этом, но… его ладонь довольно грубо накрыла её рот, и У Минчжу едва слышно, считай, одними губами велел:

– Тихо!

А-Цинь была потрясена до глубины души. Как он переменился! Это потому, что они стали мужем и женой? А теперь он крылья ей сломает, чтобы она не смогла от него улететь? Выходит, все его слова были лишь приманкой для глупой птички?

Видимо, мысли эти отразились на её лице и У Минчжу смог заметить это даже в полутьме. В его глазах блеснуло явным укором – таким-то ты меня считаешь? – и он всё так же тихо продолжил:

– Там кто-то есть. Я пойду взгляну, а ты – ни звука. Ясно?

А-Цинь округлила глаза, попыталась убрать его ладонь со своих губ, но У Минчжу не отпускал и выразительно на неё смотрел, пока она не кивнула, подтверждая, что поняла.

А-Цинь было очень стыдно. Опять она о нём плохо подумала… Но извиниться не успела – У Минчжу молча погрозил ей пальцем и выскользнул из шатра.

«Там кто-то есть», – сказал он. Кто это мог быть? А-Цинь закусила губу, чтобы не вскрикнуть. От этой мысли стало очень неуютно на душе. Конечно, никто никогда не слышал, чтобы на горе Певчих Птиц водились какие-то опасные звери крупнее мышей, но куда-то ведь пропадают птицы иногда, причём бесследно? А что, если гора стала охотничьими угодьями какого-то хищника? По коже расползся предательский холодок. Наверное, никогда ещё в жизни она так не боялась…

Снаружи не доносилось ни звука. А потом тишина вдруг взорвалась каким-то глухим перестуком, скрежетом, треском – там явно что-то происходило. А-Цинь прижала обе ладони ко рту и зажмурилась. Но так было ещё страшнее – шум обрушивался на обострённый слух, заставляя панически тяжело дышать и ускоряя пульс.

Если У Минчжу снаружи сражается с каким-то зверем… Он ворон, хищная птица. Но как бы ни были остры его когти и крепок клюв, разве сравнятся они с когтями и клыками хищника?

Да, он велел ей сидеть тихо и не высовываться, но если снаружи хищный зверь, то скрываться бесполезно: когда он разделается с вороном, примется за шатёр и всё равно до неё доберётся. Так стоит ли покорно ждать конца? А-Цинь точно нельзя было назвать трусишкой, и разве жена не должна сопровождать мужа и в жизни, и в смерти? Эх, жаль он не разрешил ей взять с собой мотыжку…

А-Цинь собрала волю в кулак и выглянула. Что-то – или кто-то – тут же схватило её за волосы на загривке и поволокло из шатра. Она взвизгнула, замахала руками, пытаясь сбросить с себя эту лапу… Но это была рука. Её отца.

Глава Цзинь грубо швырнул дочь на землю, глаза его искрились холодом. А-Цинь заметила стражей-журавлей и стражей-цапель – оба отряда в полном сборе и вооружении, впрочем, порядком потрёпанные. Но разве у ворона был шанс? Конечно же, они схватили У Минчжу.

Его крылья были туго стянуты за спиной, трое стражей-журавлей скрестили копья вокруг его шеи: шевельнёшься – лезвие разрежет плоть с трёх сторон, а если перья копий сомкнутся – голова полетит с плеч. Горло У Минчжу и так было окровавлено – то ли царапина, полученная во время сражения со стражами, то ли он всё-таки попытался вырваться из смертельного захвата.

А-Цинь вскрикнула и метнулась было ползком, к нему, но глава Цзинь опять поймал её за волосы и поверг обратно на землю, она едва не разбила нос о камень. У Минчжу хрипло каркнул что-то, кровь полилась сильнее.

В голове А-Цинь воцарился хаос, всё закружилось. Как, как они могли хватиться её так скоро? Как, как они могли их найти? Именно здесь, на западном склоне, куда ни одна певчая птица и клюва не кажет, именно в этот день и час собрались все сторожевые отряды горы Певчих Птиц, да ещё и привёл их глава Цзинь – собственной персоной!

На самом деле подсознательно она уже знала ответ, но до последнего старалась не верить…

Стало светлее, солнечные лучи один за другим выбирались из-за горизонта, освещая западный склон. А-Цинь смогла ясно разглядеть собравшихся птиц… и госпожу Цзи среди них.

Первой мыслью было: какое облегчение, матушка тоже здесь, она непременно вступится за них. Второй: отец как-то разоблачил всех их, и матушка вынуждена была указать ему, куда сбежала непокорная дочь.

А потом А-Цинь увидела, что мачеха улыбается, и было в этой улыбке, снаружи такой сочувственной и тёплой, что-то глубоко потаённое, тёмное, почти змеиное, а глаза были мёртвые, равнодушные, словно на пустое место смотрела…

И вот тогда-то А-Цинь поняла, что У Минчжу был прав всегда и во всём. Это мачеха была виновницей всех её злосчастий!

Глупая птичка прозрела.

Все вопросы отпали сами собой, в голове остался только один – за что?

66. «Не за чужой невестой, а за своей женой»

У Минчжу держался с достоинством, несмотря на незавидное положение.

Он не склонил головы, стоял, чуть вскинув подбородок. Стражи-журавли давили на его плечи копьями, пытаясь заставить его согнуться и рухнуть на колени, как и должно вести себя преступнику, коим его сочли.

Он пытался разорвать путы, стягивающие его крылья, до хруста напрягал суставы, но тонкая леска лишь глубже врезалась в перья, сминая, ломая, превращая их в крошево. Не прекрати он сопротивляться, она взрезала бы и плоть, дойдя до самых костей. У Минчжу замер, осознав это.

Глава Цзинь, держась от него на безопасном расстоянии, с презрением разглядывал ворона, пытаясь определить клан, к которому принадлежал чужак.

Оперение его было угольно-чёрным, как и одежда, глаза отливали желтизной сквозь черноту. В самой его сущности было что-то чуждое певчим птицам, заставлявшее отрицать и ненавидеть его.

– Ворона? – покривил рот глава Цзинь. – Воришка из клана ворон?

Лицо У Минчжу побагровело гневом. Он отрывисто выплюнул:

– Я ворон! Ты слеп или настолько глуп, что не видишь разницы?

– Как ты смеешь! – крикнул один из стражей-цапель. – Это глава Цзинь, никто не смеет разговаривать с ним непочтительно!

У Минчжу вскинул подбородок ещё выше, глаза его стали холодными, и он сказал ледяным тоном:

– Как смеешь ты повышать на меня голос? Ты знаешь, кто этот молодой господин перед тобой? Я наследник клана воронов, младший господин У, будущий хозяин горы Хищных Птиц. Ты не то что рот раскрывать в моём присутствии, ты даже воздухом одним со мной дышать не смеешь!

Вспышка духовной силы раскатилась вокруг, стражи покачнулись. Не будь этой лески, одного взмаха крыльев бы хватило, чтобы разметать их всех. Кровь по шее У Минчжу заструилась обильнее.

Глава Цзинь, услышав эти слова, переменился в лице, оно стало желчным и тёмным. Сын хозяина горы Хищных Птиц, его злейшего врага! Не имело никакого значения, что они никогда не встречались, самой природой им было заповедано быть врагами.

– Кто ты, – процедил глава Цзинь, – или какой твой статус, ровным счётом ничего не значит. Ты вор, а значит, преступник.

– Вор? – усмехнулся У Минчжу. – И что же я украл?

– Ты явился на нашу гору воровать чжилань, как и многие до тебя, – сказал глава Цзинь, указывая на него крючковатым пальцем. – Ты знаешь, что по нашим законам делают с ворами чжилань?

– Сдалась мне ваша трава…

Стражи зашептались, заволновались. Назвать священную чжилань травой! Он собственными руками забил первый гвоздь в крышку своего гроба.

– Ты вор чжилань, – повторил глава Цзинь и, скрежеща зубами, припечатал: – И вор цветов. Мало было тебе чжилань, так решил ещё украсть и чужую невесту!

– Да! – поддакнул затесавшийся среди стражей Третий сын. – Чужую невесту!

У Минчжу метнул на него такой взгляд, что Третий сын попятился и спрятался за стражем-журавлём.

– Чужую невесту? – повторил У Минчжу насмешливо. – Зачем мне воровать чужих невест? Я пришёл забрать ту, что принадлежит мне по праву, – мою жену.

– Жену? – побагровел лицом глава Цзинь. – То, что ты сорвал цветок, не делает тебя его владельцем, это делает тебя вором!

– Мы принесли клятву на языке Юйминь, поклялись крыльями перед предками, мы муж и жена, – чётко сказал У Минчжу. – Что ваше слово против клятвы Крыльев?

– Клятва Крыльев на языке Юйминь? – переспросил глава Цзинь насмешливо. – Что за детские игры! Как будто кому-то известен древний язык Юйминь. Он давно мёртв, как и клятвы, на нём приносимые.

– Моя жена новая Цзинь Я, а я новый Цзинь У, – сказал У Минчжу и повторил то же самое на языке Юйминь. – Мы принесли клятвы, мы сплели крылья, мы муж и жена отныне и навеки.

– Кто станет слушать вора? – сказал глава Цзинь с пренебрежением. – Я её отец, и мне решать, за кого её отдавать.

– Клятва предками превыше родительской воли.

– Чьим предкам? Ты чужак. Твои законы нам не писаны. Я здесь закон. Моё слово превыше всего, – сказал глава Цзинь, приосанившись.

– Да, да, так и есть, – поддакнула ему госпожа Цзи.

У Минчжу сузил глаза и прошипел:

– Ты! Это всё ты!

Госпожа Цзи спряталась за плечом супруга, притворяясь, что от испуга ей стало дурно. Глава Цзинь помрачнел ещё сильнее и рявкнул:

– Демон! Как ты посмел сглазить мою жену? Не бойся, – тут же успокоил он госпожу Цзи, – ему не вырваться, он тебе ничего не сделает.

– Убей его, – прошептала госпожа Цзи ему на ухо, – пока он не наслал на нас проклятье. Шаман говорил, хищные птицы, а особенно вороны, это могут.

Глава Цзинь совсем почернел лицом и поднял руку, чтобы приказать стражам-журавлям казнить чужака.

– Отец! – взмолилась А-Цинь, вырвавшись из оцепенения, и ухватилась за его ногу. – Он мой муж! Пощади его!

Глава Цзинь разгневанно отпихнул её, А-Цинь упала ничком, раня ладони об острые камни, тут же поднялась и снова уцепилась за отца, умоляя не разлучать их. Госпожа Цзи буквально источала яд всем своим видом, настолько досадно и завидно ей было. Ах, как хорош этот чужак! Ах, как сладостно будет знать, что он не достанется её падчерице!

– Развратная девчонка! – выбранила её вслух госпожа Цзи. – Ты променяла родной клан на чужака! Как знать, – коварно добавила она, – какие секреты ты успела ему разболтать!

Она успешно подлила яда в уши супруга. Глава Цзинь, клокоча гневом, возопил:

– Вот как? Ты предала певчих птиц! Поддалась чужаку, выдала ему наши секреты, указала ему наши слабости, чтобы он воспользовался ими!

– Я ничего…

– Молчать, скверная девчонка! Ты такая же, как и твоя мать! Нужно было сломать тебе крылья и запереть до дня свадьбы!

Сердце А-Цинь обмерло.

– Никто не посмеет сломать крылья моей жене! – прорычал У Минчжу, скрежет лески по его крыльям стал прямо-таки зловещим, брызнула кровь.

Стражи-журавли с трудом удерживали его, перья копий едва не взрезали ему шею, но он, взъярившись, будто не чувствовал боли.

– Ах, как это мило! – сказала госпожа Цзи, накрыв рот пальцами, но скрывала она не умиление, а лютую, зиждившуюся на зависти злобу.

67. Казнь влюблённых

Глава Цзинь покосился на неё:

– Хм?

– Может, стоит дать им шанс? – притворно ласково предложила госпожа Цзи. Дать им слабую надежду, а потом растоптать. Ах, какое наслаждение будет на это смотреть!

– Пф, – сказал глава Цзинь, – женщина! Что с тебя взять! Помахали перед глазами кисеей – ты и размякла! Не ты ли говорила мне не щадить их?

Госпожа Цзи натянуто улыбнулась:

– Я лишь сказала наказать их по всей строгости. Но я не говорила разлучать их. Раз уж они… муж и жена, – припечатала она ядовито.

В глазах А-Цинь вспыхнул робкий огонёк надежды. У Минчжу лишь усмехнулся.

– Я их выслушаю, – помолчав, сказал глава Цзинь, – и только. Эй, вор, тебе есть что сказать?

– Я не вор, – сухо возразил У Минчжу. – Я уже сказал, я пришёл за своей женой. Я отдал ей моё сердце.

– Вот как? – приподнял брови глава Цзинь и… кажется, смягчился.

Он поглядел на коленопреклоненную дочь, потом взглянул на У Минчжу. В глазах госпожи Цзи промелькнуло беспокойство.

Глава Цзинь подошёл к У Минчжу. Они были практически одного роста, А-Цинь было видно лишь немного, только половина лица У Минчжу и его плечо.

– Говоришь, отдал ей сердце? – спросил глава Цзинь.

У Минчжу вздрогнул, из угла его губ заструилась кровь, зрачки неестественно расширились и поблёкли.

– Да ты лжец, – сказал глава Цзинь, разворачиваясь. – Говоришь, отдал ей сердце. Так вот же оно.

На его ладони лежало, истекая багряными каплями крови, слабо пульсирующее сердце. У Минчжу, в груди которого зияла кровавая дыра, покачнулся и рухнул навзничь. Брызги крови веером взвились и осыпались на землю.

А-Цинь показалось на мгновение, что ей обрушили на затылок что-то тяжёлое. Рот её раскрылся безмолвным криком – голос пропал начисто. Глаза обожгло, заволокло влагой. И боль в груди – такая, словно это у неё вырвали сердце, словно на своё сердце она смотрела сейчас застывшим взглядом, словно это она умирала в этот самый миг.

Глава Цзинь небрежно бросил сердце, уже замершее, в подставленную одним из стражей-цапель шкатулку, и усмехнулся:

– Говорят, в сердце ворона заключена демоническая душа. Без неё ему не возродиться. Отнесите шкатулку в подгорный тайник и заприте. А труп сбросьте с горы. Пусть разобьётся о камни, а кости изгложут дикие звери.

– Нет!!! Минчжу!!!

Цзинь вновь ухватил дочь за волосы и приподнял, заставляя смотреть, как стражи-журавли подхватили тело У Минчжу за руки и за ноги и сбросили вниз. По щекам А-Цинь катились крупные слёзы, она бессмысленно тянулась руками вперёд, словно пыталась ухватить ускользающую тень У Минчжу. Если бы ей удалось вырваться, пусть и ценой собственного скальпа, она бросилась бы следом за ним.

– А с тобой я ещё не закончил, – сказал глава Цзинь, грубо швырнув дочь на землю.

– Минчжу! – провыла А-Цинь, чертя ногтями царапины на камнях. Ногти ломались, вырывались с корнем, но она словно не чувствовала боли – та, другая, разрывала её сердце острыми когтями, что ей до каких-то ногтей!

– Надо бы поступить с тобой так же…

– Муж мой, было бы слишком жестоко лишать её жизни, всё-таки она твоя единственная дочь, – промурлыкала госпожа Цзи. – Дай ей шанс.

Стражи восхитились её добросердечностью – для того этот спектакль и разыгрывался.

– Хм, – сказал глава Цзинь, – эти женщины… Ладно, так и быть. Я сохраню ей жизнь. Если ей повезёт, она выживет. Если нет, значит, такова её судьба. Бессмертная душа певчей птицы в её крыльях. – И с этими словами он ухватил дочь за крылья, растянул их и отрубил – одно за другим – услужливо поданным Третьим сыном тесаком.

А-Цинь закричала и помутившимся взглядом смотрела, как глава Цзинь передаёт её крылья стражам, чтобы, видимо, они унесли и спрятали в подгорный тайник и их. Золото крыльев несколько потускнело, но они всё ещё были прекрасны. Стражи держали их с благоговением и одновременно ужасом, ведь с отрубленных концов струилась кровь.

– А тебя, – сказал глава Цзинь, схватив дочь за волосы и волоча её к другому краю, – я сброшу на противоположной стороне. Если выживешь, станешь обычной смертной и будешь доживать свой век, прозябая среди жалких людишек. Если нет, разобьёшься насмерть. Всё зависит от твоего везения. Но, кажется, свою удачу ты уже исчерпала.

– Ах, как мудр и снисходителен глава Цзинь! – восхищённо воскликнула госпожа Цзи. – Пусть решит Судьба, жить ей или умереть.

«Какая разница, – подумала она, проводив алчным взглядом уносивших золотые крылья стражей, – выживет девчонка или умрёт, у неё ведь больше нет ни крыльев, ни мужа… Ах, как он был хорош! Ах, какая жалость…»

Глава Цзинь сбросил дочь с горы и отвернулся, даже не взглянув ей вслед. С глаз долой – из сердца вон!

А-Цинь падала вниз, следом за ней вился шлейф крови. Внутри зияла пустота, равнодушие заполняло освободившееся в венах место. Разобьётся она или выживет – какая уже разница? У Минчжу мёртв, зачем ей теперь жить? Лучше бы ей разбиться о камни. У Минчжу не переродится, поскольку его лишили демонической души, они оба сгинут навеки. Всё лучше, чем жить одной в незнакомом мире, без крыльев – без души!

Её обволокло чёрным туманом, ласково подхватило и замедлило падение. А-Цинь слабо трепыхнулась, но чёрный туман не отпускал. Он сгустился в женский силуэт с нечёткими чертами лица.

– Матушка? – пробормотала А-Цинь, думая, что ей от боли и страха привиделась покойная мать. А может, она предвестник её собственной скорой смерти?

Женский силуэт подхватил её и понёс, ловко избегая острых уступов скал, проник через одно из колец-порталов и мягко опустил на покрытую длинными сухими листьями землю. Шуршал бамбук, неясными тенями накрывал небо, а вместе с ним и лицо А-Цинь. Женский силуэт истаял, в воздухе покружилось и упало на землю рядом с полубесчувственной девушкой крохотное пёрышко-пушинка и, вспыхнув золотыми искрами, рассыпалось в ничто.

Остаточная искра души её матери, заключённая в пёрышко, истратила всю свою силу, чтобы спасти дочь, и развеялась навеки.

Куда затерялось другое – кто знает.

68. Аптекарь Сян из бамбукового леса

Сколь долго длилось бесчувствие – кто знает? В ушах А-Цинь шуршало отзвуками голосов, обрывочные фразы складывались в мантры, в сознании прочно укладывались знания, ей не принадлежащие. Всё верно, это говорила с ней древняя кровь. Даже без крыльев она всё ещё оставалась Золотой птицей. О многом из того, что открылось, А-Цинь прежде и помыслить не могла. Вероятно, для этого требовалось побывать на грани жизни и смерти.

Сквозь морок и повторяющиеся вспышки боли, А-Цинь расслышала вдалеке мужской голос, вернее, отголоски какой-то незатейливой песенки. Она пошевелилась, пытаясь оглядеться и понять, где находится. Сплошной бамбук, по тысяче коленец каждый, смыкался высоко вверху, скрадывая солнечный свет. А-Цинь верно предположила, что упала в мир людей. Тот, кто пел вдалеке, медленно приближался к месту, где лежала А-Цинь. Она смутно помнила, что У Минчжу рассказывал о людях: мужчины опасны, их стоит стеречься. Она была слишком слаба, чтобы уползти, потому воспользовалась новообретёнными знаниями, чтобы превратиться в мальчишку. Силы покинули её окончательно, и она уткнулась лицом в сухой листвяной наст.

Вскоре среди зарослей бамбука появился сухонький старик с большим плетёным коробом за спиной. Несмотря на громоздкую ношу, он ловко протискивался между бамбуковыми стеблями. Одет он был в потрёпанный, но чистенький белый халат, а на голове красовалась четырёхугольная шапка со смятыми краями. Так одевались аптекари.

Звали старика, как впоследствии выяснила А-Цинь, аптекарь Сян, и он жил в этом бамбуковом лесу вот уже не одно десятилетие.

– Ойя-ойя, – воскликнул аптекарь Сян, обрывая песню.

Он собирал травы на дальнем склоне реки и нисколько не ожидал на обратной дороге наткнуться на окровавленного мальчишку. Старик сбросил короб, присел возле раненого на корточки, поцокал языком, разглядывая две страшные раны, зияющие вдоль лопаток – чем его так приложили, тесаком, что ли?

– Малец, ты живой? – спросил старик, встряхнув мальчишку за плечо.

А-Цинь издала слабый звук.

– Живой, это хорошо, – обрадовался аптекарь Сян. – Ты погодь, не помирай пока.

Он поглядел на свой короб, потом на мальчишку, опять поцокал языком – и то, и то сразу не унести, жаль оставлять собранные травы, ну да ничего, он за ними позже вернётся, перво-наперво нужно о мальчишке позаботиться, пока тот кровью не истёк. Он пошарил рукой за пазухой, вытащил мешочек и присыпал раны на спине А-Цинь каким-то порошком. Кровь сразу запеклась.

– Ничего, ничего, – приговаривал аптекарь Сян, расслышав болезненный стон А-Цинь, – хорошо, если больно. Значит, живой, не помер. Радоваться надо, понятно? А я уж тебя подлатаю, не сомневайся.

Старик, кряхтя, взвалил А-Цинь на спину и понёс домой. Жил он в старой хижине посреди бамбукового леса. Стояла она там с незапамятных времён и была заброшена, покуда старик не набрёл на неё и не поселился там, а когда обжился, то хижина обросла вокруг огородом и аптекарскими грядками. Дело своё старик знал, потому денежки у него водились, но в город переселяться он не хотел: странное место этот город Мяньчжао, все в масках ходят.

Принеся раненого домой, аптекарь Сян принялся его лечить…

А-Цинь очнулась после долгого забытия и обнаружила, что лежит ничком на плетёной лежанке – голая, едва прикрытая какой-то тряпичкой. По счастью, её маскировка сохранилась даже в беспамятстве. Но она всё равно залилась краской стыда.

– Эй-эй-эй, – предупреждающе воскликнул аптекарь Сян, когда она попыталась сесть или перевернуться, – лежи, не шелохнись. Швы разойдутся.

Стягивающая кожу боль напомнила А-Цинь об увечье, и она замерла. Крылья… их больше нет.

– Звать-то тебя как, горемыка? – ласково спросил аптекарь Сян, осторожно похлопав её сухой ладонью по плечу.

– Цинь.

– Сяоцинь, стало быть? Как же тебя угораздило, а? Разбойники, небось?

А-Цинь только неопределённо мычала, и аптекарь Сян сам выдумал её историю, полагаясь на мычание как на подтверждение: мальчишка с семьёй шёл откуда-то в город, да по пути напали разбойники и всех перебили, а мальчишке удалось отползти и посчастливилось выжить. Такое нередко случалось.

– Ничего, ничего, – прежней скороговоркой утешал старик, – я тебя выхожу. Аптекарь Сян своё дело знает. А там видно будет. Может, приёмышем моим станешь. Родни-то у тебя, небось, нет, а? Лежи, главное, не шелохнись. Зря я, что ли, тебя штопал? Заживёт до свадьбы-то, аптекарь Сян своё дело знает…

Глаза А-Цинь налились тяжестью, она провалилась в сон, убаюканная болью и приговорками старика.

У неё не было ни малейшей причины жить, но она почему-то выжила. Причину ей ещё предстояло найти – или выдумать.

69. В бамбуковом лесу. Часть первая

Старик, вероятно, радовался, что у него появилась компания, потому беспрестанно болтал, не особенно заботясь о том, слушают его или нет. Постепенно из обрывков его болтовни А-Цинь удалось сложить связную историю его жизни.

Аптекарь Сян родом был из Первой столицы – Чанъаня. Он жил там не бедствуя, аптекарское дело – прибыльное. Когда жена умерла, в столице его более ничего не держало: ни детей, ни другой родни. Он продал дом и с плетёной корзиной за спиной отправился в путешествие. Чёткого маршрута или цели у него не было, он шёл и шёл вперёд, иногда один, иногда со встреченными на дороге путниками, даже прошёл часть пути с караваном.

Сверялся он с картой, но она оказалась неточной, потому аптекарю Сяну пришлось дорисовывать её самому, когда на пути встречалось то, чего на карте не было: реки, горы, какие-то посёлки… Рисовал он скверно, надо признаться, детские каракули и то лучше, но старик не унывал: главное, что он сам понимал, кому показывать-то?

А-Цинь он карту показал, чтобы она могла легче представлять, какую долгую дорогу он прошёл, прежде чем осесть в этом бамбуковом лесу. Аптекарь Сян тыкал сухим пальцем в место на карте и рассказывал, где оно и какие диковины он там видел. А-Цинь не знала, говорил он правду или привирал, но если верить ему, то на каждом шагу подстерегали или опасности, или приключения.

Когда он упомянул о горах-близнецах, А-Цинь насторожилась. По словам старика, горы эти «росли» у озера, но никто никогда их не видел, зато легенды и слухи о них ходили от края до края Поднебесной. А-Цинь подумала, что это Птичьи горы, по описанию всё сходилось: и две горы, и озеро, и туман вокруг, – но она совершенно точно знала, что никакие это не окаменевшие великаны, а просто горы. И кто только такую чушь выдумал?

Но так у А-Цинь появилась цель: когда выздоровеет, отправится к Птичьим горам за своими крыльями. Вновь став полноценной птицей, она, вероятно, сумеет отыскать в этом мире У Минчжу. Она обнаружила, что красная нить всё ещё на её пальце, а значит, он переродился и однажды они встретятся. Во всяком случае, ей хотелось в это верить. А-Цинь потом потихоньку припрятала карту под лежанку – будет ей отличным подспорьем в дороге.

Но для начала стоило лучше узнать мир, в котором она оказалась, и его обитателей. Люди, как она поняла, были похожи на птиц, только обрастать перьями и летать не умели.

Аптекарь Сян собирал травы в лесу, кое-какие выращивал сам. Высушив их, часть он продавал в городе Мяньчжао, часть пускал на лекарства и снадобья, которые также продавал впоследствии. Он объяснял А-Цинь, насколько важно в этом мире иметь деньги, и выучил её считать, когда понял, что она разбирается в этом не лучше трёхногой кошки.

Читать и писать А-Цинь тоже не умела. Вернее, она умела, но на птичьем языке. Аптекарь Сян принялся учить её грамоте. Многие люди не умели ни читать, ни писать, так что он ничего не заподозрил. А-Цинь всегда была цыплёнком сообразительным, к тому же это были жизненно необходимые знания, потому она всё схватывала на лету – как ласточка.

Вот удивительно, что говорили они на одном языке, а писали по-разному.

Аптекарю Сяну явно хотелось сделать из своего приёмыша преемника, поэтому он взялся учить её и как различать травы, и как правильно засушивать их, и как делать порошки и пилюли… А-Цинь полагала, что и эти знания в пути ей пригодятся, потому училась усердно. Всё равно она пока не могла отсюда уйти: она с трудом могла вставать и ходить по хижине, раны заживали неохотно, а силы возвращались и того медленнее.

Она всё ещё могла превращаться в птицу – она проверила, когда аптекаря Сяна не было дома, – но пилюли из крови не могли вылечить её собственные раны, да и видеть себя бескрылым уродом А-Цинь не хотелось, потому она больше так не делала.

Аптекарь Сян много чего ей порассказал.

Город Мяньчжао, куда он ходил продавать лекарства, А-Цинь не понравился. Там чествовали лучника И, который застрелил Солнце. А ведь каждый цыплёнок на горе Певчих Птиц знал, что это был дом Цзинь-Я. К тому же люди в Мяньчжао всегда носили маски, как будто им было что скрывать. Аптекарь Сян тоже их за это недолюбливал.

– А может, он там, под маской, рыло свиное прячет? – свистящим шёпотом предположил старик. – Кто их знает, демонов-то.

Люди верили в демонов. Они вообще много во что верили.

А-Цинь очень смутно представляла себе, кто такие боги и почему им нужно поклоняться. Птицы поклонялись птичьим предкам. Из объяснений аптекаря Сяна она поняла, что боги – тоже чьи-то предки. Но для чего поклоняться чужим, а не своим? Аптекарь Сян внятного ответа не дал, должно быть – и сам не вполне понимал.

О народе Юйминь, когда она осторожно у него об этом спросила, он слышал: «Птичьи люди – так этих демонов называют».

«Тогда и я тоже демон?» – подумала А-Цинь.

Может, для людей вообще все демоны, кто не люди.

70. В бамбуковом лесу. Часть вторая

А-Цинь поймала себя на мысли, что привязалась к этому старику.

«Вот уйду я, – думала она, глядя, как он хлопочет по хижине, – а он совсем один останется. Он бескорыстно добр ко мне, нужно отплатить ему сыновней почтительностью».

Аптекарь Сян говорил, что собирается на будущий год перебраться в заречный посёлок. А-Цинь решила для себя, что уйдёт после переезда старика: к тому времени она совсем поправится, а он будет среди других людей, и о нём будет кому позаботиться. Она знала, что люди, как и птицы, с годами дряхлеют и становятся немощными.

Но готовиться она начала уже сейчас: срисовала карту Чжунхуа и припрятала, а утрами, когда аптекарь Сян ещё спал, изучала её, чтобы затвердить каждый участок её будущего маршрута. Потеряется или испортится от дождя, и что тогда? А на память А-Цинь никогда не жаловалась.

Маршрут она выстроила вдоль реки Чанцзян. Если идти по излучинам и не отходить далеко, то однажды придёшь в Первую столицу – Чанъань. Люди, как она выяснила, ещё ориентировались по звёздам, но сама А-Цинь звёзды понимала плохо, а аптекарь Сян показал ей лишь несколько, какие сам знал – ту, что всегда стоит на одном месте, и те, что похожи на черпак. Старик пытался втолковать ей, как идти по звёздам и не плутать, но он был аптекарем, а не астрономом, потому лучше знал, как не заблудиться в лесу – мох в помощь.

Ещё, оказывается, чтобы странствовать по Чжунхуа, людям нужны были документы. Аптекарь Сян откуда-то раздобыл пропуск для А-Цинь, но на её вопросы лишь усмехался. А-Цинь, поразмыслив, решила, что он его или украл у кого-то, или подделал. Но выглядел пропускной документ точно так же, как и собственный пропуск аптекаря Сяна – солидно. Приёмыша он вписал под своей фамилией, объяснив:

– Каждому нужно место в жизни. Детей у меня не было, родни не осталось, будешь моим внуком.

Сян Цинь – такое теперь было у неё имя.

А-Цинь уже оправилась от ран, способна была помогать старику с аптечной грядкой. Многих трав она не знала, а аптекарь Сян, работая, обычно использовал лишь общие фразы: «подай вон то или это», или: «прополи вон те», – потому выдумывала названия сама. Ей это помогало лучше запомнить, какая трава идёт в какое лекарство. Потому она и сама спрашивала так: «А вон то куда кладут? А вот это для чего?» – так было проще.

Она уже считала себя экспертом – разбиралась не хуже самого аптекаря Сяна!

Поскольку старик отдал приёмышу свою кровать, сам он спал в плетёном кресле у окна. А-Цинь хотела с ним поменяться, когда выздоровела, но он отказался: старческие кости, сказал он, где угодно поместятся, а молодым, чтобы расти, нужно лежать удобно. А-Цинь сомневалась, что вырастет: это смертное тело было обманкой, а её настоящее уже выросло. Певчие птицы вообще были невысокими. Не считая журавлей, конечно.

Как-то утром, ещё до часа прыгуна-зайца, А-Цинь проснулась, чтобы собрать с травы росу. Аптекарь Сян говорил, что самые лучшие лекарства настаивают на росе, и скрупулёзно собирал каждую каплю, какую только мог найти в окрестных зарослях.

А-Цинь бросила на старика взгляд – он ещё спал в кресле – и пошла собирать росу.

Когда она вернулась, он ещё спал.

Она приготовила еду – он по-прежнему спал. Она поела – он всё ещё не проснулся. Она растёрла высушенные травы в порошок – он до сих пор даже не пошевелился.

«Заспался», – решила А-Цинь и пошла его будить, не то проспит всё на свете.

Аптекарь Сян сидел в кресле с открытыми глазами, уронив руки вдоль тела. Вид у него был задумчивый, во всяком случае, взгляд он вперил куда-то в окно.

– Так вы проснулись уже, – удивилась А-Цинь.

Старик ничего не ответил ни на этот, ни на другие вопросы. А-Цинь нахмурилась, когда поняла, что не слышит его дыхания. Она осторожно потрогала его за руку – пальцы ощутили холод – и тогда поняла, что старик, кажется, отошёл.

А-Цинь страшно расстроилась, но постаралась придать ему величавую позу: закрыла ему глаза, сложила руки на животе и накрыла покрывалом до пояса.

И она стала ждать, когда его тело рассыплется в пыль – как происходило с птицами.

Но аптекарь Сян отчего-то так и сидел в кресле, только высыхал с каждым днём, пока не превратился в мумию.

А-Цинь ничего не знала о человеческой смерти, потому даже засомневалась: а умер ли он? Может, это какой-то особенный сон, про который она ничего не знает? Но в аптекарских книгах написано было однозначно: нет дыхания, нет сердцебиения – человек мёртв.

«Как же так? – подумала А-Цинь беспокойно. – Почему его тело всё ещё целое? Или его душа просто отлетела и вернётся через какое-то время?»

Беспокойство её только усиливалось с каждым днём. Если аптекарь Сян действительно мёртв, то ей нужно уходить: чем быстрее она отправится в путь, тем скорее вернёт себе крылья. А вдруг его душа вернётся и он оживёт? Тогда получится, что она его бросила. Нехорошо и непочтительно.

Потом А-Цинь вспомнила, что в городе Мяньчжао у аптекаря Сян был знакомый лекарь, которому он продавал снадобья, и решила сходить к тому – посоветоваться, что делать дальше. Лекарь уж наверняка сможет определить точно, мёртв аптекарь Сян или нет.

Она решительно покивала себе, припрятала пропуск за пазуху и повязала на лицо мяньшу. В городе Мяньчжао все носят маски, но она не местная, ей незачем, да у неё и нет маски.

Аптекарь Сян ей рассказывал, что странствующие лекари закрывают лица вуалью, или платком, или тем, что найдётся, а на её удивлённый вопрос для чего, ответил:

– Чтобы загадочнее выглядеть. Чем таинственнее врач, тем, должно быть, чудодейственнее его лекарства. Все это знают.

А-Цинь тогда подумала иначе: «Тем подозрительнее и врач, и лекарство».

Но сейчас она решила, что мяньша ей необходима. Она привыкла закрывать лицо, когда была птицей, да и на этом теле веснушки у неё остались, как она ни старалась от них избавиться. Ничем эту пестроту не вытравить!

И, не мешкая более, А-Цинь отправилась в город Мяньчжао.

Но не дошла.

71. «Чего не искал – найдёшь, коли бесцельно бредёшь»

Так далеко в лес А-Цинь никогда ещё не заходила.

Дикий бамбук рос буйно и выглядел одинаково, среди него легко заблудиться. А-Цинь руководствовалась чутьём, благодаря которому птицы всегда знают, куда лететь, и, конечно же, заплутала. То ли в мире людей чутьё сбоило, то ли так сказалась утрата крыльев, но А-Цинь бродила по бамбуковому лесу кругами и никак не могла выйти к реке. Люди бы сказали, что духи леса ей препятствуют.

Вообще в этом бамбуковом лесу было жутковато находиться. Казалось, даже перелётные птицы облетают его стороной. Одни вороны, неприхотливые и бесцеремонные, гомонили где-то вдалеке. Насекомых, как и змей, было много, но они таились, дожидаясь ночи. Зверей, насколько знала А-Цинь, в бамбуковом лесу не водилось, если только не забредёт какой-нибудь шатун.

Для людей этот бамбуковый лес был запретным местом, потому аптекарь Сян в нём и поселился, не боясь, что его кто-то потревожит. Люди считали, что здесь обитают не то духи, не то призраки, не то и вовсе демоны. Шелест бамбука они принимали за потусторонние голоса. Но А-Цинь знала, что это всего лишь шуршит бамбук. Неразумно бояться того, чего нет или, по крайней мере, чего не видишь своими глазами.

Запоздало А-Цинь припомнила, что ориентироваться надо по бамбуковым коленцам. На них имелись насечки – не рукотворные, природные. Почему бамбук растрескивался таким причудливым образом – строго в направлении реки – даже аптекарь Сян не знал. Суеверные люди сказали бы, что так духи леса и реки разграничивают территорию.

Как бы то ни было, этот природный ориентир помог бы А-Цинь быстро выбраться из бамбукового леса, заметь она его раньше. Она мысленно обругала свою забывчивость.

Шелест бамбука стих на мгновение. А-Цинь подёргала себя за кончик уха, ей показалось, что она оглохла, так тихо стало вокруг. Ничего удивительного в этом не было, бамбук иногда «замирал» в редкие моменты безветрия.

Вжух! что-то просвистело в этой тишине, прежде чем бамбук всколыхнулся и зашуршал снова.

А-Цинь остановилась как вкопанная. Этот звук был ей знаком. Так звучит спущенная с туго натянутой тетивы стрела. А значит, где-то в этом лесу были люди. А-Цинь нахмурилась и прислушалась, но бамбук уже шелестел вовсю, ничего другого не расслышишь.

Кто это мог быть? Аптекарь Сян не упоминал, что в лесу есть стрельбища. Какой-нибудь охотник? Кто бы ещё стал стрелять из лука в лесу? Но в кого здесь стрелять? Разве только по воронам. Люди вообще сюда не ходят, это мёртвый лес. Не человек? Тогда кто? Какой-нибудь демон? Вот же глупости, кроме неё самой тут вообще никого нет. Но кто бы это ни был, лучше свернуть и обойти его. Так она и собиралась сделать, но ветерок хлёстко бросил ей в лицо пригоршню запахов, среди которых был и тот, что не перепутаешь ни с чем другим – пряная терпкость ещё не свернувшейся крови. А-Цинь замерла.

Пахло кровью, а значит, стрела угодила в цель – кем бы та ни была.

Мысли её сразу сменили направление. Аптекарь Сян не слишком удивился, найдя её раненой в лесу, и безоговорочно поверил, что раны нанесли разбойники. Значит, это могли быть именно они. И они кого-то ранили – или даже убили – буквально в двадцати-тридцати чжанах от того места, где сейчас стояла, замерев, А-Цинь. Обонянию она своему доверяла, потому могла почти уверенно определить расстояние и направление источника крови. Тем более что крови было много, она это чувствовала.

Врождённая птичья осторожность велела ей держаться подальше, но любопытство так и тянуло пойти и посмотреть. А-Цинь мысленно заспорила сама с собой. Аптекарь Сян её спас, так, быть может, и она кого-то спасёт, если пойдёт на запах крови. Разбойники – если это были разбойники – наверняка уже оттуда убрались: не будут же они стеречь мертвеца? А если тот, кого они ранили, ещё жив, то у неё будет веский повод зазвать лекаря в бамбуковый лес. Как говорится, двух птиц одной стрелой… Неуместная шутка, учитывая обстоятельства.

А-Цинь умела ходить неслышно и оставаться незаметной. С каждым шагом запах крови становился гуще, перебивая остальные, и ей это не нравилось. Было в нём что-то… не то.

Она расслышала чей-то голос, вернее, лишь отзвуки чьего-то голоса, но слов было не разобрать. Чей-то удаляющийся силуэт она краем глаза тоже различила и предусмотрительно подождала, пока тот полностью скроется из виду, прежде чем прокрасться к тому, что оставил после себя этот разбойник – или кто он там был.

А оставил он после себя труп, как ей показалось сначала.

На земле в луже крови лежал навзничь человек в чёрном, из его груди торчала стрела, изломанный лук валялся поодаль, как и расколотая – растоптанная! – маска змеи. Значит, человек этот был из Мяньчжао. Убийца его, вероятно, тоже. И вряд ли он был разбойником: тот бы забрал лук и стащил с мертвеца сапоги, разбойники забирают всё мало-мальски ценное, они не стали бы ломать столь ценное и необходимое им оружие.

Мертвецов А-Цинь не боялась, но какое-то время к телу не приближалась – ждала, не рассыплется ли труп в пыль. Но этот мертвец вёл себя столь же странно, как и аптекарь Сян. А-Цинь заподозрила, что люди умирают иначе, не как птицы.

А потом А-Цинь заметила, что пальцы трупа слегка подрагивают в предсмертных конвульсиях, и сразу оживилась: так этот человек ещё жив! А если он не мёртв, то его ещё можно спасти. Аптекарь Сян говорил: «Если человека что-то сразу на месте не прикончило, то его ещё можно вылечить».

А-Цинь ринулась к не-мертвецу, но… ноги у неё отяжелели, и она рухнула на колени, едва увидела его лицо. У него было такое же лицо… не совсем такое… скорее, каким она его помнила…

– У Минчжу? – одними губами выдохнула А-Цинь.

Вряд ли этот человек был им. Он не мог быть им. Она бессмысленно уставилась на его подрагивающие пальцы. Красная нить, точно такая же, как и у неё, проявилась ненадолго и пропала, словно подавая знак, что она не ошиблась.

– Что… что… что… – затараторила она, теряя способность логически мыслить.

Это У Минчжу, она его только что нашла и вот-вот опять потеряет? Да как так-то?!

А-Цинь со всей силы хлопнула себя ладонями по лицу. Она его спасёт, чего бы это ей ни стоило, она ведь ученик аптекаря, она читала, как лечить такие раны, нужно всего лишь взять себя в руки и вспомнить, как это делается.

Стрелу вытаскивать нельзя – он кровью истечёт, пока она дотащит его до города… Нет, в город нельзя: вдруг там поджидает убийца? Лучше оттащить его в хижину аптекаря Сяна, там и лекарства есть, и безопасно… А что это за пятна? Почему у него такой нездоровый цвет лица? От кровопотери? Нет, он просто побледнел бы, а это… Яд? Да, она слышала, что наконечники стрел смазывают ядом… Противоядие! А-Цинь вытащила пилюлю, сделанную из собственной крови, и впихнула её в губы раненого. Даже если он не сможет её проглотить, пилюля сама растворится в слюне… Вот так, цвет лица стал лучше, подействовало. Приоткрыл глаза, или ей только почудилось? Нет, всё-таки закрыты… И как ей дотащить его до хижины? Какой он тяжёлый…

А-Цинь казалось, что целая вечность прошла, прежде чем она смогла дотащить раненого к своей хижине. Она запыхалась и взмокла, но тащила, волоком и на себе.

Нашла. Она его нашла ещё прежде, чем начала искать. Не удача ли это?

Оказалось, что нет.

72. Тот, да не тот

А-Цинь свалила свою «находку» на плетёную лежанку, которая служила ей постелью, и упёрлась руками в колени, чтобы отдышаться. Это смертное тело оказалось таким слабым! Не то чтобы она была особенно сильна, когда была ещё птицей, но выносливостью уж точно могла похвастаться.

Она сдула с лица выпавшие из причёски пряди, потом и вовсе забрала их под аптекарскую шапку. Ей ничто не должно мешать, пока она будет лечить раненого.

Поразмыслив немного, А-Цинь передвинула старую ширму, чтобы отделить лежанку от остальной части хижины. Развешанные на ней пучки засушенных трав опасно закачались. А-Цинь погрозила им пальцем, сгребла в кучу со стола необходимые лекарские инструменты и свиток, где было написано о подобных ранах. Она впервые собиралась кого-то лечить, потому страшно волновалась. Тем более что это был её У Минчжу – она не могла его потерять, только не снова!

Прежде чем вытаскивать стрелу, нужно было снять с раненого одежду и очистить кожу вокруг раны, чтобы оценить, насколько глубоко вошла стрела и не проткнула ли она его тело насквозь. Если бы проткнула, было бы легче: тогда наконечник можно отпилить, и древко легко вытащится. Но когда А-Цинь его тащила, она не видела, чтобы его одежда сзади была продрана или окровавлена. Значит, стрела застряла, и чтобы вытащить её, придётся попотеть.

Поскольку верхняя одежда его уже была продрана спереди стрелой, а сзади корнями и ветками – она волокла его, не разбирая дороги, каждая секунда была на вес золота, – да к тому же испорчена кровью, которую не так-то просто отстирать, то А-Цинь попросту разрезала её, чтобы потом сжечь. Нижняя рубаха ещё могла пригодиться, потому А-Цинь отложила её, чтобы позже выстирать и заштопать.

Мокрой тряпкой она осторожно стирала кровавые пятна с его груди, пока не осталось всего одно пятнышко – темноватое, похожее на лепесток дикой сливы, в паре цуней от торчащей из груди стрелы, как раз в том месте, откуда У Минчжу вырвали сердце. А-Цинь попыталась оттереть это пятнышко, но оно оказалось не грязью, а родимым пятном.

Взгляд А-Цинь опять стал пустым на мгновение. Откуда взялось это родимое пятно? У него не было такого, она точно помнила. И этих родинок тоже не было – ни на шее, ни на ключице…

– Это… не он? – хрипло прошептала А-Цинь.

Чтобы разгадать эту загадку, много времени не потребовалось, древняя кровь подсказала ответ: У Минчжу переродился, хоть его и лишили части души, вырвав сердце, а поскольку он упал в мир людей, то и переродился человеком. Внешне он почти идентичен себе прежнему, но отличия, разумеется, есть: у него не настолько острые черты лица, и все эти родинки, и родимое пятнышко.

Вот только… почему он уже взрослый? Быть может, чуть моложе выглядит, чем был У Минчжу. На решение этой задачки потребовалось чуть больше времени. А-Цинь плохо знала, как устроены горы-близнецы – только то, что рассказывал ей У Минчжу. И если верить тому, что она помнила, то она могла упасть в мир людей не только через пространственное, но и через временно́е кольцо. Она посчитала это удачей.

Все эти мысли не мешали ей одновременно заниматься его раной.

А-Цинь набралась решимости и сил и выдернула стрелу, тело раненого содрогнулось, из раны хлынула тёмная кровь. Цвет её А-Цинь не понравился, она нахмурилась и затолкала ему в рот ещё несколько пилюль.

Когда цвет стал ярче, таким, какой, по её мнению, имеет кровь человека, А-Цинь остановила кровотечение, присыпав рану порошком, и взялась за нитку с иголкой, очень стараясь при этом не изуродовать его тело слишком грубыми стежками. Она ведь не слишком хорошо шила. Шрама не избежать, но А-Цинь все силы приложила, чтобы сделать его меньше и незаметнее.

Покончив с этим, она наложила на рану повязку и с самым серьёзным видом пощупала у раненого пульс, а после тщательно осмотрела каждый его палец. Подушечки и ногтевые лунки были чёрными, когда она притащила его из леса, но теперь порозовели, значит, её кровь успешно справлялась с ядом. Пульс тоже выровнялся, так что А-Цинь с уверенностью могла сказать, что он больше не умирает.

Следующие четыре дня – до того, как раненый впервые открыл глаза, – она сидела подле него, кормила его пилюлями и размышляла, что будет делать, когда он очнётся и впоследствии.

Нужно вернуть ему демоническую душу, чтобы он стал прежним – стал Вороном. Он вернёт себе сердце, а она – крылья, и они оба станут такими, как прежде. Да, так и нужно поступить. Она никогда не бывала в тайнике певчих птиц, но она разыщет его, чего бы это ей ни стоило…

А-Цинь с нетерпением ждала, когда он откроет глаза.

Но открыл глаза не У Минчжу, а тот, кем он был теперь, – Чэнь Ло.

73. «Не золото и яшма, а жалкая подделка»

Этот Чэнь Ло ничего общего не имел с тем У Минчжу, которого помнила А-Цинь, несмотря на схожесть во внешности и характере.

«Этот молодой господин», как он себя то и дело называл, чтобы добавить себе важности, был избалован, прихотлив и совершенно никчёмен в бытовых вопросах.

Лишённый демонической души, он ничего не помнил ни о прежней жизни, ни об А-Цинь. И красную нить, туго окольцовывающую его палец, он тоже не видел.

У него были странные привычки, взращенные его новой личностью. Первые дни после пробуждения он то и дело хватался за лицо, панически пытаясь его чем-то прикрыть – ладонью, краем покрывала, – суеверия воспитания в нём глубоко укоренились. А-Цинь невольно усмехнулась: они будто местами поменялись. Прежний У Минчжу все силы приложил, чтобы заставить А-Цинь снять мяньшу, которой она закрывала лицо, а теперь сама А-Цинь убеждала его позабыть о маске, которую он, как и все жители Мяньчжао, носил не снимая с самого детства.

Этот Чэнь Ло был остёр на язык, даже ехиден временами, но А-Цинь ему не спускала ни полсловечка. Это походило немного на их прежние пикировки. Но У Минчжу всегда старался сделать так, чтобы последнее слово оставалось за ним, а этот Чэнь Ло со снисходительностью, какую проявляют взрослые к детям, позволял А-Цинь одержать верх в споре, даже если при этом ему приходилось так закатывать глаза, что он становился похожим на белоглазого волка.

Этот Чэнь Ло и был белоглазым волком! Все его мысли занимали женщины. Это А-Цинь страшно злило. Конечно, память у него этим перерождением отшибло, но можно же было вести себя сдержаннее? А у него явно вызывало недоумение, отчего она сердилась, когда он упоминал цинлоу и «мёртвых пташек» – так в Мяньчжао называли продажных женщин, какая ирония.

Иногда всё же в нём проскальзывала ненадолго бледная тень прежнего У Минчжу. Этот Чэнь Ло говорил то, что прежде говорил У Минчжу, или делал какой-то жест, характерный для У Минчжу, а не для Чэнь Ло, и А-Цинь вздрагивала и застывала в напряжённом ожидании. Но искра быстро гасла, он так ничего и не вспоминал, даже несмотря на наводящие вопросы.

А-Цинь всё ещё – слабо! – надеялась, что пилюли из крови золотой птицы помогут пробудить в нём древнюю кровь. Она была уверена, что в этом Чэнь Ло есть частица какой-то из душ У Минчжу, иначе он не выглядел бы так и не вёл бы себя так временами. Просто этой частице души никак не пробиться через смертное перерождение, а значит, ей нужно помочь, подтолкнуть её на верный путь… И А-Цинь скармливала Чэнь Ло вдвое больше пилюль, чем того требовало его ранение.

Но древняя кровь вытянула на птичий свет не то, на что А-Цинь так надеялась. Чэнь Ло отчего-то стало хуже: у него кровь шла ртом и носом, словно А-Цинь и не выводила из него яд, словно он всё ещё был отравлен. Он и был отравлен – её кровью.

Кровь золотой птицы, из которой были изготовлены пилюли, действительно пробудила частицу первородной души, дремлющую в смертном теле Чэнь Ло, а вместе с ней и память о той клятве, что У Минчжу принёс когда-то. Он крыльями своими поклялся – непреложная клятва! – быть верным А-Цинь, но этот Чэнь Ло изначально был неверен: у него были другие женщины, он не хранил непорочность, он думал о других женщинах. И эта клятва, как и было предначертано за её нарушение, теперь медленно убивала его за измену: кровь золотой птицы, которая должна была его излечить, стала для него, клятвопреступника, ядом.

Если память не вернётся к нему в ближайшее время или если он не прекратит думать о неподобающих вещах, то умрёт, прежде чем они дойдут до Птичьих гор – Разлучённых гор, как называют их люди. А-Цинь всеми силами пыталась его в этом убедить. Но этот Чэнь Ло сказал ей с явным недоумением: «Я ведь мужчина. Как я могу об этом не думать?» – для него было в порядке вещей фантазировать о женщинах. Это бесстыдство выводило А-Цинь из себя, она сдерживалась, как могла, чтобы не поколотить его за это. Когда У Минчжу всё вспомнит, он наверняка со стыда сгорит, что переродился таким похотливым псом!

Но ей хотя бы удалось убедить его отправиться в путешествие за противоядием, которое якобы скрывалось в тайнике у Разлучённых гор. Зная его слабину – этот молодой господин любил роскошествовать и сорить деньгами, – А-Цинь прельстила его упоминанием о сокровищах, которыми якобы был набит тайник, и яростно торговалась с ним за долю этих сокровищ, чтобы он поверил, что они существуют на самом деле. Золотое пёрышко, которое она ему показала, окончательно убедило его, и они отправились в путь.

Каким же изнурительным было это путешествие! Казалось, всё на свете пытается помешать им достигнуть цели. А-Цинь и не представляла, сколько трудностей они повстречают на своём пути. Их похищали разбойники, их пытались сожрать какие-то демонические жуки, их преследовали призраки и ожившие покойники, которые опять-таки пытались их сожрать. Они как будто притягивали к себе неприятности!

В этом путешествии Чэнь Ло разгадал тайну А-Цинь.

Сначала он узнал, что она только притворяется мужчиной – подглядел за ней, когда она купалась в озере. Но отношение его к ней нисколько не изменилось. Женщину он в ней не видел и влюбляться не спешил, по-прежнему обращаясь с ней как с ребёнком.

А потом он подглядел, как она превращается в золотую птицу, но это его опять-таки не смутило и ни о чём ему не напомнило. Он какое-то время держался с ней настороженно, хоть и не чурался, и даже спросил, не задумала ли она завести его в ловушку и съесть – как и поступают демоны с облапошенными людьми.

Но к тайнику с ней он всё-таки шёл. Он хотел жить. Выжить и отомстить своему брату-близнецу за предательство. Вернуться и вернуть себе свою жизнь. А-Цинь понимала: когда владелец вновь обретёт своё сердце, его прежние помыслы будут забыты. Но это двигало его вперёд, заставляя бороться с «отравлением» внутренними жизненными силами. И он хотя бы на время забывал о своих женщинах!

Каждый шаг приближал их к предначертанному Судьбой. А-Цинь чувствовала странное воодушевление, смешанное с холодящей душу тревогой. А может, это было лишь предвкушение после долгого ожидания.

Оказалось – предчувствие.

74. Возвращённое сердце

Каким бы изнурительным ни было это долгое путешествие, А-Цинь не жаловалась. Чем ближе они подходили к Разлучённым горам, тем более взволнованным становилось её сердце. Даже этот Чэнь Ло, усмехаясь, заметил, что она как воробей подпрыгивает на каждом шагу. Он думал, что это предвкушение лёгкой наживы двигает А-Цинь, да и сам не прочь был разжиться за чужой счёт. Ну и пусть думает, так легче было его направлять. Он почти не задавал вопросов.

Тайник ещё предстояло разыскать. А-Цинь никогда в нём не бывала – женщинам не положено покидать гору, – но подслушала как-то разговор стражей-индюков, наставляющих новобранца, потому знала в общих словах, какие ловушки установлены вокруг и как их избежать. Правда, с тех пор на горе Певчих Птиц прошло неизвестно сколько времени, но вряд ли что-то поменялось: птицы не любили перемен.

Она не ошиблась. Но, войдя внутрь, А-Цинь остановилась как вкопанная, сердце упало в пропасть, пожравшую её изнутри, когда она увидела, что тайник пуст.

Нефритовая шкатулка, в которую отец велел запечатать сердце У Минчжу, стояла на каменном постаменте в центре этой рукотворной пещеры. Свет, льющийся из затянутого слюдой потолка, и тени образовывали вокруг постамента мандалу со сложным узором – охранную печать. А-Цинь знала, для чего она: чтобы сердце не обратилось пылью, как случается с останками всех птиц.

Это было очень жестокое заклятье: без сердца, в котором заключена демоническая душа[8], птица не сможет возродиться. Впрочем, на самом деле это возможно, как выяснилось на примере Чэнь Ло, вот только это существо возрождается уже не птицей.

А-Цинь с трепетом открыла шкатулку, но тут же выдохнула с облегчением:

– На месте.

Сердце было завёрнуто в шёлковый отрез, пропитанный благовониями – для пущей сохранности. А-Цинь развернула шёлк. Сердце высохло и почернело. Сколько же времени оно здесь пролежало? Но А-Цинь не сомневалась, что демоническая душа всё ещё внутри, она чувствовала, как расходятся от сердца энергетические волны, напоминающие пульсацию.

Лицо А-Цинь утратило всякое выражение, пока она баюкала сердце в своих ладонях.

Тому, о чём она мечтала, не суждено сбыться. Её крылья пропали, а без крыльев – на что она У Минчжу?

В птицу она может превращаться лишь ненадолго, когда делает пилюли из собственной крови. Крылья выпустить в человеческом обличье не может, от них осталось лишь два уродливых шрама вдоль лопаток.

Когда он получит сердце обратно, а вместе с ним и все свои воспоминания, он её попросту не узнает: она и прежде-то была невзрачной, а теперь, в этой смертной оболочке, и вовсе лишь бледная тень прошлой себя.

На что она ему такая?

А-Цинь скрипнула зубами, приняв решение: вернёт ему сердце, убедится, что он в порядке, а там… Ей будет легко затеряться в мире людей, она почти лишена духовной силы, её не отследить. Скоротает свой век как-нибудь. А в другой жизни…

А что изменится в другой жизни? Нет крыльев – нет птицы.

Этот Чэнь Ло, казалось, заметил, что с А-Цинь творится что-то неладное, но его собственная судьба занимала его больше. Он исполнился подозрений и уточнил:

– Это и есть противоядие? Из чего оно сделано? Почему оно напоминает чьё-то высушенное сердце?

А-Цинь опомнилась, взяла себя в руки и на ладонях протянула ему сердце:

– Это оно и есть. Ты должен его принять – и вылечишься.

Он попятился от неё:

– Съесть его? Да ведь это… Это же чьё-то чёртово сердце!

«Твоё собственное», – подумала А-Цинь и быстро прижала высушенное сердце к его груди.

Между частями души явно установилась связь – тело буквально всосало сердце в себя с хлюпающим звуком. Чэнь Ло, ошеломлённый, схватился за одежду на груди и… упал, как подкошенный, глаза его закатились.

А-Цинь ловко подхватила его, уложила головой к себе на колени, опустила ладонь ему на грудь слева. Она чувствовала, как сердца сливаются воедино, и разрозненная пульсация превращается в чёткий ритм биения сердца – уже не человеческий, а птичий.

– Теперь всё будет в порядке, – прошептала она. – С тобой уж точно.

Этот Чэнь Ло – был ли он всё ещё Чэнь Ло? – лежал неподвижно, всё ещё бледный, как мертвец. Глазные яблоки под плотно сомкнутыми веками быстро двигались, как будто он видел сон.

Он и видел – сон, сотканный из воспоминаний.

75. Этот ворон в который раз познаёт бесцеремонность женщин

Рассветные лучи едва тронули края облаков, а они уже были на ногах, мало того – причёсаны, накрашены и полны решимости устроить свою судьбу. Ну, или хотя бы попытаться. В который раз.

Две юные, круглолицые девы, хорошенькие, но бесцеремонные до невозможности, шикая друг на друга и подбирая подолы чёрных с белым одеяний, толкаясь локтями и многозначительно перемигиваясь, крались к заветным покоям, где на узком ложе из драгоценных пород дерева, подложив руку под голову, спал он – их Судьба. Ну, или, во всяком случае, так они считали.

И шептались:

– Баобей спит?

– Конечно, спит. Кто бы проснулся в такую рань?

– Мы же проснулись.

– Мы – другое дело.

– В этот раз уж точно!..

– Тихо ты! Ещё разбудишь. Как в прошлый раз.

– Это ты была виновата в прошлый раз.

– Ах, я? А кто споткнулся и перевернул кувшин для умывания?

– А кто наступил мне на подол, заторопившись на пороге?

Энергичная возня, локти скрестились как мечи, защищая рёбра. Девушки с вызовом посмотрели друг на друга, и каждая вздёрнула нос повыше, считая себя лучше и достойнее, что немаловажно, другой. Но они были на одно лицо, не различишь – сёстры-близнецы, как-никак. Но их Судьба как-то их различал. И скажете после этого, что он не их Судьба?

В дверной проём они протиснулись вместе, по-прежнему толкаясь локтями и при этом стараясь не шуметь, не пыхтеть, не шуршать подолами, в общем – не разбудить их Судьбу.

Тот, кого они полагали своей «судьбой», крепко спал, положив руку под голову. Тёмные волосы юноши свились вокруг замысловатыми кольцами, кожа буквально светилась изнутри, как драгоценный нефрит, длинные ресницы едва заметно трепетали, тяжёлые чёрные крылья были слегка приподняты и изогнуты, прикрывая его лицо от шаловливых рассветных лучей и бесцеремонных взглядов. Небрежно завязанная нижняя рубаха и возмутительно – восхитительно? – узкие штаны, обтягивающие длинные красивые ноги юноши были из тончайшего шёлка. У кого бы при взгляде на такое кровь носом не пошла?

– Не шмыгай носом.

– Я захлебнусь тогда.

– Платок тебе на что?

– Баобей проснётся.

– Да не сморкаться, а вытереть кровь! Что за глупая сорока!

– Сама такая!

– Тихо ты! Разбудишь!

Юноша продолжал спать, вернее, притворяться спящим. Разумеется, он проснулся, едва только сёстры подошли к двери – он их почуял. А даже если бы и не почуял, он взял за правило просыпаться раньше них, поскольку набеги на его покои они совершали с завидным постоянством – едва ли не каждый день. Вот же бесцеремонные женщины!

Как тогда – как всегда! – так и сейчас, целью их были его крылья. Сёстры потянулись к ним, шлёпая друг друга по рукам, чтобы выдернуть пёрышко первой и не позволить другой сделать это раньше. Но юноша открыл тёмные глаза и сел, холодно спрашивая:

– Сестрицы-сороки, что это вы задумали?

Девушки сейчас же отпрянули, спрятали руки за спину и фальшивыми голосами заговорили:

– Минчжу-гэ, мы пришли пожелать тебе доброго утра.

– Минчжу-гэ, ты уже проснулся?

– Минчжу-гэ, доброе утро!

Юноша спустил ноги с кровати, пальцы осторожно исследовали холодный пол, прежде чем босые ступни полностью опустились на него. Он встал, поддёрнул штаны и сказал, хмуря брови:

– Я буду умываться.

Видя, что сёстры-сороки не понимают или делают вид, что не понимают, он указал пальцем на дверь. Он не собирался делать это в их присутствии. Сёстры, подавляя тяжёлые, разочарованные вздохи, потащились к двери. Шуршание за дверью намекало, что далеко они не ушли – собирались подглядывать.

– Я всё расскажу матушке, – пригрозил юноша достаточно громко, чтобы они услышали.

Он подождал, прислушиваясь, и усмехнулся. На этот раз ушли и весьма торопливо. Он снял рубаху и стал умываться. Но не успел он приложить полотенце к лицу, как дверь вновь отворилась, и приторно-сладкий голос сказал:

– Баобей, ты проснулся?

Юноша закатил глаза и чуть сдвинул полотенце, чтобы прикрыть обнажённую грудь.

В комнату вторглась красивая женщина средних лет, её тяжёлые волосы были уложены замысловатой причёской, лицо набелено и нарумянено. И эта, подумал юноша, встала с утра пораньше, чтобы донимать его всякими глупостями. Тем не менее, он довольно-таки вежливо спросил:

– Матушка-сорока, что вам?

– Зашла пожелать тебе доброго утра, – лучезарно улыбнулась женщина.

– Я буду переодеваться, – сказал юноша.

Видя, что она не понимает или делает вид, что не понимает, он указал пальцем на дверь. Он не собирался делать это в её присутствии. Женщина, подавив тяжёлый, разочарованный вздох, скрылась за дверью. Шуршание.

– Я всё расскажу отцу, – пригрозил юноша и опять подождал, прислушиваясь.

Конечно же, эта угроза не могла не сработать. Женщина ушла и весьма торопливо.

Юноша неодобрительно покачал головой и стал переодеваться.

И так каждое утро!

Что за бесцеремонные эти женщины!

76. Наследник горы Хищных Птиц

Его звали У Минчжу. Он был наследником горы Хищных Птиц. Хоть он и называл её почтительно матушкой, она была его мачехой, а близнецы были его сводными сёстрами. Все трое в нём души не чаяли, однако же, положа руку на сердце, любовь они проявляли донельзя… причудливо.

Ладно ещё сестры-сороки, дурёхи, вечно у них какие-то странные фантазии в голове на его счёт, но матушке-сороке-то, солидной женщине – замужней женщине! – не пристало подглядывать – заглядываться на пасынка. Они же родственники, как-никак.

И куда смотрит отец? Неужели не видит, как они обхаживают его сына? Не видит или намеренно закрывает глаза на эти маленькие – ничего себе, «маленькие»! – вольности?

У Минчжу плеснул водой на лицо, поглядел на мокрые ладони, взгляд его стал пустым на долю секунды.

Если подумать, отец его тоже хорош…

У Минчжу раннее детство помнил плохо. Рос он, должно быть, счастливым ребёнком, раз у него не сохранилось о том воспоминаний. Помнятся ведь ясно лишь какие-то переломные моменты в жизни, не всегда приятные.

Память его сохранила лишь один фрагмент детских воспоминаний, но У Минчжу до сих пор не знал, как к нему относиться.

Ему тогда было четыре года, едва оперившийся воронёнок. Матери он своей не помнил, она умерла вскоре после его рождения, воспитывали его мамки-няньки, он рос не то чтобы избалованным ребёнком, но балованным уж точно. Баобей – таково было его детское прозвище.

Отец нёс его куда-то за шиворот, У Минчжу висел неподвижно, как кукла. Рядом бежали няньки и причитали:

– Но ему же всего четыре года! Он даже не слёток! Он мал ещё!

– Я, У Дунань, это в шесть лет сделал, – возразил отец с ноткой то ли гордости, то ли бахвальства в голосе, – а он мой сын, значит, он должен быть лучше меня.

Он отнёс его на высокий, в три чжана высотой, помост, встал на краю, по-прежнему держа сына за шиворот. Внизу толпились хищные птицы, видно, заранее созванные. У Минчжу слегка покачивался в руке, пока отец что-то говорил птицам. Он плохо помнил, о чём шла речь – что-то о его крыльях.

А потом он просто взял и швырнул его с помоста – не с размаху, но весьма решительно. У Минчжу, кувыркаясь, полетел вниз. Перепугался он, должно быть, знатно, но не помнил, чтобы плакал. Он тогда выпустил крылья – впервые в жизни, до земли оставалось немного, подлететь не смог, потому шлёпнулся кувырком оземь и разбил себе нос. Но встать он не успел – отец слетел с помоста, поднял его под мышки и высоко поднял сына над головой. Что он теперь, об землю его швырнуть собирался?

– Я так и знал! – воскликнул отец, тряся сыном, как куклой. – В нём пробудилась древняя кровь!

Крылья у ребёнка были ещё коротенькие, цыплячий пух ещё не весь сошёл, но те перья, что уже выросли, были не иссиня-чёрными, как у всех воронов, а с золотым отливом по внутренней стороне. Считалось, что такие бывают лишь у прямых потомков Цзинь-У – Золотого Ворона, от которого, по легендам, происходили не только вороны, но и вообще все хищные птицы.

Весьма сомнительное утверждение, если мыслить здраво, но когда птицы были здравомыслящими?

Что это было? Слепая уверенность или попытка убийства? У Минчжу до сих пор не знал, как относиться к этому поступку отца. Нет, отец его любил, в этом У Минчжу не сомневался. Он его единственный сын и наследник клана воронов…

А если бы крылья не раскрылись, что тогда?

Нет, лучше об этом не думать.

У Минчжу провёл мокрыми ладонями по волосам, собрал их в хвост – обычная его причёска – и стал неспешно одеваться. Как и все вороны, он любил носить чёрное, но, согласно его статусу на горе Хищных Птиц, одежда его – он предпочитал удобное цзяньсю мешковатому ханьфу – была расшита золотыми и серебряными нитями.

Оружия он не носил. Ему ничто не угрожало здесь. Не считая чрезмерного любвеобилия мачехи и сводных сестёр.

У Минчжу вздохнул. А ведь день ещё только начался…

Он вышел и, конечно же, увидел поджидавших его невдалеке женщин. У Сицюэ, его мачеха, и две его сестры – Си-гунян и Цюэ-гунян – так и лучились доброжелательством, и в их искренности он нисколько не сомневался. Они его любили. Но он предпочёл бы, чтобы его любили вдвое меньше.

– Матушка-сорока, – вежливо, но с укором в голосе сказал У Минчжу, – я же просил сестриц вести себя прилично. Негоже незамужним девушкам прокрадываться в спальню к мужчине, пусть он и их брат.

Обвинить в том же мачеху он не посмел – из сыновней почтительности, но понадеялся – и совершенно зря, – что намёк она поймёт.

– Не уследила, – виновато улыбнулась У Сицюэ.

У Минчжу нисколько тому не удивился. Каждое утро повторялось одно и то же!

– Матушка-сорока, – сказал он, подставляя ей локоть, чтобы она взялась за него, – следите за ними получше. А что, если в следующий раз они проберутся в спальню к кому-то другому?

– Никогда! – враз воскликнули сёстры-сороки.

Бровь У Минчжу дёрнулась. Он прекрасно понял, что под этим «никогда» подразумевалось. Вовсе не то, что они перестанут совершать набеги на его покои. А то, что они никогда и не посмотрят на другого мужчину.

– Как тебе спалось? – ласково спросила У Сицюэ, цепляясь за его локоть и не без торжества поглядывая на дочерей. Тем-то ни разу не посчастливилось взять брата под руку, он за этим строго следил.

– Хорошо, – с улыбкой отозвался У Минчжу.

Но улыбка его была натянутой. Он лгал. Ему никогда не спалось хорошо. И дело было вовсе не в каждодневных вторжениях сестёр-сорок в его спальню. Он даже был рад, что приходится пробуждаться раньше, чтобы предотвращать их домогательства.

Ему снились кошмары – едва ли не каждую ночь. И, к сожалению, он слишком хорошо их помнил, чтобы забывать по пробуждении.

77. Кошмары

Странные сны преследовали его, сколько он себя помнил. Они навещали его подсознание, пожалуй, каждую ночь, в редкую ему ничего не снилось. Но они не всегда были кошмарными. Страх поселился в них, когда из мальчика он превратился в юношу. Он стал достаточно взрослым, чтобы выискивать во снах скрытые и всегда тревожные смыслы.

Сны всегда начинались одинаково. Они показывали ему ту давно врезавшуюся в память сцену – отец швыряет его с помоста вниз. Быть может, глубоко засевшие в нём детские страхи так проросли, кто знает? Вот только крылья у него не прорезались в этом сне, и падал он глубоко в темноту, разверзающуюся вокруг него, как пасть чудовищного неведомого зверя. Рот у него открывался, значит, он беззвучно кричал – в этих снах звуков поначалу не было. А потом он падал на землю, но не разбивался – и проснуться не мог.

В темноте вороны видели преотлично, потому темнота на дне этой пропасти представлялась ему лишь сумраком, в котором его собственные руки, на которые он смотрел, выглядели несколько размыто, словно он видел не физическое тело, а его ауру. Быть может, в эти сны погружалась лишь его душа, оставляя бренное тело далеко позади – страдать от сонного паралича.

Вдалеке стояла неясная и такая же расплывчатая тень с двумя едва заметными точками вместо глаз. Подойти к ней или окликнуть он не мог. Он был недвижим и безгласен. Он чувствовал на себе этот взгляд – тяжёлый, изучающий, бесстрастный.

А потом он просыпался, словно его за шиворот выдёргивали из этого сна, и долго не мог прийти в себя. Иногда сон казался ему реальнее того, что он видел вокруг себя после пробуждения. Ему требовалось время, чтобы осознать, что он проснулся и всё это не продолжение сна. Сердце колотилось и долго не успокаивалось.

Если подумать, то что такого страшного было в этом сне? Тень ведь не причиняла ему вреда – просто стояла, воззрившись на него. Он сам надумывал себе страхи.

Но с каждым сном эта тень на цунь приближалась к нему – становилась всё ближе и ближе, пока однажды он не начал слышать едва заметный шум в ушах. Как будто она пыталась ему что-то сказать, увы, бормотание её было слишком невнятно. Но она явно говорила на языке Юйминь, который он хорошо знал – всех хищных птиц учили говорить на нём ещё с цыплячьей школы.

Пару лет назад тень оказалась от него на расстоянии вытянутой руки и более не приближалась. Он смог разглядеть её, несмотря на царящий вокруг сумрак.

Тень была высокая, несколько ссутуленная, по очертаниям – закутанная в плащ из чёрных перьев, глаза у неё были птичьи – желтоватые. Голос у тени был хриплый, каркающий, но даже на столь близком расстоянии различить в бормотании можно было лишь отдельные, не имеющие смысла слоги. Как будто она пробовала на вкус разные слова и выплёвывала те, что ей не понравились.

Она явно пыталась ему что-то сказать или заговорить с ним. Если бы у него самого во сне был голос, он мог бы спросить, кто она такая и что ей от него нужно. Но он по-прежнему был безголосым.

Он только и мог, что стоять и вглядываться в жёлтые птичьи глаза, которые с каждым днём становились всё ярче. Тень явно становилась сильнее, питаясь его страхами.

Она сожрёт его однажды?

Пару месяцев назад он впервые за все эти годы смог издавать звуки и выстроить из них вопрос, прокаркав:

– Кто ты?

Тень сверкнула на него жёлтыми глазами и крикнула:

– Твоя Смерть! – и за её плечами распростёрлись два огромных золотых крыла.

Он решил, что ему снится Цзинь-У, раз уж в нём самом, как говорили, пробудилась древняя кровь. Если Золотой Ворон был его предком, то, вероятно, это было предупреждение для потомка. Жаль только, он не уточнял, какая опасность ему грозила.

Тень Цзинь-У не всегда отвечала одинаково на его вопрос. Иногда она каркала:

– Гибель от золотых крыльев.

У него самого крылья тоже отливали золотом, а на горе Хищных Птиц совершенно точно не было второго потомка древней крови. Он сам себя погубить должен?

Иногда тень Цзинь-У хрипло хохотала в ответ на его вопрос. Иногда отвечала загадкой:

– Скор-ро узнаешь.

Если это на самом деле была тень Цзинь-У, то, вероятно, при жизни Золотой Ворон был безумен. Мудрые вороны так себя не ведут.

Выбора у него не было – как будто кто-то может выбрать собственные сны!

А прошлой ночью тень Цзинь-У оказалась совсем рядом с ним и протянула к нему руку. Казалось, он почувствовал боль во сне, когда птичьи когти вонзились в его плечо. Два жёлтых огня сверкали прямо напротив его собственных глаз, ослепляя.

– Уже скор-ро, – прокаркала тень, – скор-рее, чем ты думаешь.

В его ушах и после пробуждения стоял отзвук этого хриплого карканья.

Но У Минчжу проснулся, и ночные тревоги сгладились утренними заботами – сёстры-сороки в очередной раз прокрались в его спальню, нужно было ловить их с поличным и взывать к совести.

Обычное утро после ставшего уже привычным кошмара.

78. Противоречивые вороны

Клан воронов был немногочислен, но это не мешало ему испокон веков править горой Хищных Птиц. Вороны считались мудрыми птицами, потому остальные безоговорочно и даже охотно вверяли себя их опеке. Вороны не притесняли других птиц, рассуждали здраво и судили справедливо, к ним всегда можно было обратиться за помощью. Из недостатков можно было вспомнить, пожалуй, лишь упрямство и склонность к авантюрам.

У Минчжу был сыном своего отца, потому во многом на него походил, а поскольку он был наследником и будущим главой горы, то птицы относились к нему с должным уважением и если не кланялись, то всегда вежливо окликали.

Вот и сейчас, когда он сопровождал мачеху на ежедневную семейную трапезу, встреченные птицы заговаривали с ними, желая им доброго утра, справляясь о здоровье семейства У и всё в том же духе. Приходилось замедлять шаг и как-то отвечать: небрежение считалось невежливым.

Вороны и сороки считались родственными видами, потому ко второму браку главы У птицы относились благожелательно. Клан сорок процветал, из них выходили отличные разведчики. Правда, сороки были болтливы, так что и сплетники из них были хоть куда, но это уже несущественные мелочи: пользы от них было всё равно больше, чем вреда.

У Дунань и У Сицюэ были вдовыми птицами, цыплята их были приблизительно одного возраста, потому они быстро сошлись. Общих детей у них не было, потому они всецело отдавались воспитанию его сына и её дочерей – и всех страшно избаловали.

Строгими родителями они не были, потому сестрицы-сороки этим пользовались и едва ли не во всеуслышание объявили, что собираются добиваться У Минчжу, вызвав у родителей добродушный смех и умилённые взгляды, а у брата – головную боль. Всерьёз их слова никто не воспринял: «добиваются» ведь мужчины женщин, а не наоборот. Хищные птицы были широких взглядов, их женщины обладали свободой, в отличие от женщин певчих птиц. Они, к примеру, могли отказываться от договорного брака и выбирать себе партнёров по гнездованию, но правила приличия всё-таки соблюдались: не могли женщины открыто преследовать мужчин.

Да, не могли. Пока сестрицы-сороки не создали прецедент.

Близкородственные браки на горе Певчих Птиц не заключали, но ведь в их венах нет ни капли общей крови, они родственники лишь по фамилии, так почему бы им не стать птицами высокого полёта?

У Сицюэ заняла выжидательную позицию – не одобряла, но и не запрещала дочерям «добиваться» – домогаться! – брата. У Дунань только похохатывал и предлагал разыграть «жениха» в кости: их же двое, а У Минчжу один. Но сёстры объявили, что делиться сам птичий бог велел, а две жены лучше одной, потому жребий они бросать не собираются, обе за него выйдут замуж, а в спальне служить ему будут по очереди.

И пока они делили подхвостье непойманного ворона, тот лишь закатывал глаза и проявлял чудеса изобретательности, чтобы не стать вороном окольцованным. Женщины в известном плане его вообще не интересовали, он считал, что слишком молод для женитьбы, а утехи со случайными птицами претили ему. Вороны были однолюбы, и он предпочёл бы выбрать себе одну жену, разумеется, по обоюдному согласию – обоюдному, слышали, сестрицы-сороки? – и исключительно по любви.

В трапезной выяснилось, что завтрак отложен: У Дунань ещё не вернулся с ночной охоты, а было принято, чтобы семья трапезничала вместе.

– Интересно, что он на этот раз притащит, – пробормотал У Минчжу, услышав это.

У Дунань, заядлый охотник, редко возвращался без добычи. Охотиться он предпочитал на птиц. Вороны и вообще хищные птицы не видели противоречия в том, что одни птицы ели других птиц. При условии, что съедаются обычные птицы. Сами-то они были демонической породы.

Нет, ничего плохого в охоте не было. Но У Минчжу решительно не мог понять, для чего к завтраку непременно нужно было подавать добытую отцом дичь. Дикое мясо было жёсткое, никакой сочности. У Минчжу предпочитал домашнюю птицу, откормленную отборным зерном: хищные птицы выращивали кур и уток в птичниках, недостатка в еде не было. А У Дунань, видно, ел пойманную дичь из принципа. А может, чтобы похвастаться своей охотничьей ловкостью.

– Заждались? – бодро крикнул У Дунань ещё с порога.

Мачеха с пасынком переглянулись и оба закатили глаза. Глава клана воронов стоял и держал в обеих руках по букету, иначе и не скажешь, птичьих тушек. По счастью, сегодня это были перепела. Он перебросил добычу слугам и велел их немедленно зажарить, а сам, небрежно выполоскав руки в бочке, накинул на плечи поданный слугой плащ из чёрных перьев и занял место за столом.

У Дунань был красивым мужчиной, У Минчжу многое от него унаследовал: те же брови вразлёт, тот же прямой нос, те же острые скулы. Ни бороды, ни усов он не носил, потому выглядел моложе своих лет и казался скорее старшим братом, чем отцом. Вороны вообще долгожители, потому в его чёрных волосах даже проседи не было, а на лице красовалась всего лишь одна морщина – вертикальная, между бровей, образовавшаяся из-за привычки хмуриться. Но все знали, что суровость эта напускная: он чаще смеялся, чем сердился.

Возражать главе клана было непринято, потому, закатывай глаза или не закатывай, а пришлось выслушать всю историю охоты на перепелов от начала и до конца. Сёстры-сороки искренне восхищались его ловкостью, ведь он даже оружия не использовал, наловил дюжину перепёлок буквально голыми руками. У Минчжу, правда, подозревал, что одними руками дело не обошлось, наверняка ведь отец заранее расставил ловушки, но мешать триумфальному – завиральному! – выступлению отца не стал. В конце концов, перепела намного лучше, скажем, диких гусей: они хотя бы маленькие, а значит, быстро прожарятся и мясо станет мягким, не придётся вгрызаться в них, как собака в кость.

– А чем все вы занимались утром? – осведомился У Дунань. Как будто и так не знал ответ!

Сестрицы-сороки со вздохом посетовали, что У Минчжу и в этот раз оказался ловчее их: не то что пёрышка, ни пушинки из его крыльев добыть не удалось.

– Ну ничего, – доброжелательно сказал У Дунань, – в другой раз получится, ха-ха.

– Отец, – закатил глаза У Минчжу, – не поощряй их. Они мне и так покоя не дают.

– Ты же мужчина, терпи, – возразил отец. – И не закатывай глаза, ты же не белоглазый волк. Это всё девичьи шалости. Другой был бы польщён таким вниманием.

– Но не каждое же утро, – попытался возразить У Минчжу.

– Но и хотя бы не по десять раз на день, – парировал У Дунань. – Во времена моей молодости…

У Минчжу сейчас же закатил глаза. Истории о «временах молодости» за этим столом звучали не реже, чем похвальбы охотой. Конечно, это были интересные истории, но не когда выслушиваешь их каждое утро вот уже десять с лишним лет! Должно быть, и дольше, просто У Минчжу был тогда мал и не помнил.

В молодости У Дунань был популярен у женщин.

– И как ты можешь хвастаться этим в присутствии матушки? – спросил У Минчжу, когда его глаза вернулись на место.

У Сицюэ, казалось, это скорее забавляло, чем сердило, но У Минчжу полагал, что невежливо упоминать о прошлых женщинах перед нынешней.

– Баобей такой заботливый, – сладко сказала У Сицюэ. – Ах, как же повезёт его жене!

– Или жёнам, – поспешно добавили сестрицы-сороки.

Но У Минчжу был категоричен:

– Жена у меня будет только одна и только та, которую я выберу сам. А если бы снова будете…

– Будут, – согласился У Дунань.

– То я выщиплю все перья с собственных крыльев, чтобы они вообще никому не достались, – пригрозил У Минчжу.

Женщины раскрыли рты и округлили глаза на такое заявление, видно, попытались представить себе это.

– До первой же линьки, – заметил отец.

– Но хотя бы какая-то передышка, – проворчал У Минчжу.

У Дунань расхохотался и похлопал ошеломлённого сына по плечу:

– Как будто это их остановит!..

– А… куда ты денешь выщипанные перья? – осторожно осведомилась Цюэ-гунян, переглянувшись с сестрой.

Если подумать, так даже проще: выкрасть пёрышко ведь намного легче, чем выдернуть!

У Минчжу закатил глаза и накрыл лицо ладонью, признавая поражение.

79. Самая настоящая птичья банда

У Минчжу воспринимал семейные обеды как повинность. Их приходилось посещать по правилам этикета, поддерживать беседу и при этом делать вид, что не замечаешь взглядов сестёр-сорок, от которых кусок вставал в горле, настолько призывными и двусмысленными они были. Кто бы стал винить его в том, что он старался поскорее завершить трапезу и откланяться, сославшись на срочные дела. Провожали его из-за стола всё те же вопиющие сестрины взгляды, иногда сопровождаемые сдержанными и полными разочарования вздохами мачехи.

Срочных дел у него, разумеется, никаких не было – сплошные неизбывные повинности, которые он, как наследник клана, принужден был нести. Его с самого детства муштровали нанятые отцом учителя: он учил законы хищных птиц и соответствующий его будущему положению главы клана этикет, учился стрелять из лука и обращаться с мечом, заучивал наизусть сотни обрядов и ритуалов, коим следовали хищные птицы с незапамятных времён. После уроков он должен был поприветствовать старейшин – всех поочерёдно и согласно существующей иерархии! – и за допущенные ошибки его наказывали, заставляя переписывать или проговаривать вслух верную последовательность титулов и рангов. В общем, не жизнь, а скука смертная!

Когда удавалось вырваться из цепких рук «надсмотрщиков», У Минчжу сбегал на юго-восточный склон горы, где поджидали его приятели – юноши из побочных ветвей клана воронов, все его в какой-то степени родственники и благородные повесы, по мнению взрослых птиц, прожигающие жизнь впустую. Они считали себя стаей, хотя за глаза их называли «самой настоящей птичьей бандой», а У Минчжу был у них заводилой.

Молодых воронов на самом-то деле можно было обвинить лишь в том, что они устраивают пирушки, где вино льётся если уж не рекой, то ручьём, и волочатся за юбками. Но У Минчжу редко в этом участвовал: вино он не слишком любил и был равнодушен и к девушкам, и к юношам. Его весна ещё не пришла. Он лишь удостаивал приятелей своим присутствием и снисходительно потакал их проказам.

Да какая из них банда? Они и не хулиганили, просто пытались развеять одолевающую их скуку. Подумаешь, подхватили одну старуху и посадили на высокую ветку. Так она сама и жаловалась, что стала тяжела на подъём и уже не может взлететь. Вот и помогли старушке. Она благодарить их должна была, а не вопить на всю гору, что «хулиганы проклятые» непочтительны к старшим.

Отцы их тогда наказали по всей строгости: кого заперли, кого на колени поставили, а кому и палкой по спине прошлись.

У Минчжу никогда не били и даже толком не ругали – мачеха не позволила бы и пальцем тронуть «её Баобея»! Потому он удостоился лишь укоризненного взгляда отца и запрета «якшаться с этими бездельниками», но домашний арест долго не продлился. У Минчжу был хороший актёр: отец дождался от него не раскаяния, пусть и притворного, а птичьей хандры, так искусно исполненной, что даже актёры птичьей труппы на его фоне казались бездарностями. И разумеется, мачеха вступилась за «её Баобея», так что У Дунаню пришлось снять запрет. И всё вернулось на круги своя.

– Да мне отцовские побои что семечки! – небрежно приврал Третий кузен, делая вид, что спина нисколько не болит после заслуженной порки.

– Мужчины боли не боятся, – поддакнул Четвёртый кузен, и на него все посмотрели с неодобрением. Ему повезло отделаться домашним арестом, какое он имеет право так говорить?

Они поглядели на У Минчжу, ожидая, что он что-нибудь скажет, но У Минчжу был задумчив – им всё ещё владел ночной кошмар, – потому он издал лишь пространное «гм», которое можно было истолковать как угодно, и они, конечно же, истолковали его в свою пользу.

– Всё как говорит Минчжу-гэ, – закивал Пятый кузен, – с нами несправедливо обошлись!

– Когда это я такое говорил? – несказанно удивился У Минчжу, отвлекшись от мыслей.

– В следующий раз на самую верхушку её подсадим! – запальчиво пообещал Третий кузен, украдкой потирая спину. – Правильно, Минчжу-гэ, так и сделаем!

– Эй! – возмутился У Минчжу, который ничего подобного не предлагал.

Но вороны уже раскаркались, не остановишь, до ночи перекаркиваться будут! У Минчжу тяжело вздохнул и сунул мизинец в ухо, чтобы вытряхнуть оттуда их карканье.

– Вы меня в могилу сведёте, – пожаловался он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Во-во, – тут же поддакнул Седьмой кузен, – так мой папаша мне и сказал. Ага, загонишь его, как же, да он всех нас ещё переживёт! Вы только послушайте, что он удумал – ещё одну наложницу взять решил!

– Вторую? – спросил У Минчжу, смутно припоминая, что отец вроде бы упоминал об этом за столом. Он, как и отец, не одобрял полигамии. Но порицание не означает прямого запрета.

– Как же, – фыркнул Седьмой кузен, – пятую! Даже я с трудом управляюсь с двумя, а этот похотливый старик… Тьфу!

Остальные сочувственно покивали.

– Тут с одной бы управиться, – кисло посетовал Шестой кузен. Он, единственный среди всей стаи, уже имел жену – родители настояли, полагая, что так он скорее остепенится. Ну и совершенно зря.

– Минчжу-гэ, – со значением подмигнув остальным, сказал Второй кузен, – а на какой из сестёр-сорок ты женишься? Какая тебе больше нравится?

– Сдурели, что ли? – рассердился У Минчжу. – Ни на какой. Они ж мои сёстры.

– Даже на кузинах жениться разрешено, – возразил Второй кузен. – А эти тебе вовсе не родные.

– Я к ним отношусь как к сёстрам, – категорично сказал У Минчжу, – и хватит об этом. Ни на ком я не женюсь, мне никто не нравится.

– А что, ждёшь птичью фею? – захихикал Пятый кузен.

«Птичью смерть», – мрачно подумал У Минчжу, но вслух сказал:

– А может, и птичью фею, что с того? Кто годится в пару этому молодому господину, если не птичья фея, а?

Вороны с досадой признали, что он прав. У Минчжу уродился писаным красавцем, даже самые красивые девушки выглядели бледно и невзрачно на его фоне.

– И вообще, – сказал вдруг У Минчжу, сам не зная, откуда пришла эта мысль, – моя пара не обязательно должна быть красивой. Красота не главное, ясно?

– А что главное?

– Она должна сиять, ясно? Сиять, как золото, – сказал У Минчжу, не задумываясь. На память пришли те жёлтые глаза из кошмарного сна. Не принадлежи они птичьей смерти, их можно было считать красивыми. Как они сияли в полумраке! Если бы он встретил женщину с такими глазами…

Воцарилось недоумённое молчание. Вороны переглянулись, и Второй кузен неуверенно предположил:

– Э-э, должна сиять? Как райская птица?

– Я не о перьях.

– А о чём тогда?

– Ни о чём, вы всё равно не поймёте.

– Уж куда нам до этого молодого господина, – усмехнулся Седьмой кузен.

– Если бы она сияла, как золото, – пробормотал У Минчжу, и взгляд его затуманился, – то кто бы стал бояться смерти?

80. Испытание смелости

Когда все темы разговоров были исчерпаны, вороны принялись спорить, чем заняться дальше. Поскольку У Минчжу удостоил их своим присутствием, поход по благоуханным рукавам пришлось если уж не отменить, так отсрочить, а вино припрятать до лучших времён. У Минчжу сказал, что ему не хочется возвращаться домой так скоро, а потому им стоит проявить изобретательность и развеять его очевидную скуку.

– Испытание смелости? – предложил Пятый кузен, когда все другие варианты были отвергнуты придирчивым наследником: то ему не так, другое ему не так…

– О! – оживились остальные кузены. – А давненько мы не испытывали нашу храбрость…

Испытание смелости было очень популярно среди воронов. Но даже птичья изобретательность имеет свой предел, а дважды проходить одно и то же испытание – скучно. Исключая задание пролететь с закрытыми глазами через лес, до конца с ним даже У Минчжу не справился: несмотря на птичьи инстинкты и духовные силы, вороны всё равно рано или поздно врезались в какое-нибудь из вынырнувших навстречу деревьев. Синяков и шишек они набили порядком!

– Только не лесом! – закатил глаза У Минчжу.

– Не-не-не, не лесом, – подхватили остальные кузены.

– Вы думаете о том же, что и я? – выгнул бровь У Минчжу.

И все едва ли не хором сказали:

– Порталы.

Юго-восточный склон горы Хищных Птиц славился не только тем, что стал пристанищем «птичьей банды», но и воздушными завихрениями самой причудливой формы, спиралью уходившими в высоту и терявшимися в окружающем горные склоны тумане. Располагались их россыпи каскадами: чем выше, тем их меньше, а на вершине – куда ходить или летать было строжайше запрещено – было всего один или два.

Вороны уже успели хорошо изучить нижние порталы, каждый из них вёл в какое-то определённое место на горе Хищных Птиц, и ими часто пользовались ленивые птицы, которые не хотели утруждаться полётом, чтобы куда-то попасть. Существовала даже карта Нижнего Яруса – так назывались эти каскады.

Но среди порталов был один – с произвольной конечной точкой. Если шагнёшь в него, никогда не знаешь, где окажешься. Это мог быть храм, или трапезная, или какое-то место на противоположном склоне горы, или даже чужая спальня. Четвёртому кузену как-то не повезло появиться в тот самый момент, когда старейшина баловался с одной из своих наложниц. Нужно ли говорить, что четвёртый кузен сначала едва не ослеп от вида таких «прелестей», а потом ещё и получил знатную выволочку?

Так где же испытывать смелость, если не на Нижнем Ярусе?

Средний Ярус, где порталов было меньше, считался более опасным – из-за того, что порталы вели куда-то во внешний мир, и случалось, что попавшие в них птицы не возвращались – терялись или погибали, кто знает? Ни один из кузенов так и не рискнул. За исключением У Минчжу, конечно же. Но он им об этом не рассказывал.

Он исследовал уже три портала Среднего Яруса, все вели за пределы горы Хищных Птиц. Один – высоко в небо, непонятно, кто стал бы его использовать. Разве только орлы, чтобы поймать воздушный поток и парить в воздухе. Второй – прямо в водопад, так что У Минчжу промок до последней пушинки. А третий – в человеческий посёлок, расположенный у изножья горы Хищных Птиц. И именно этим открытием У Минчжу не собирался делиться с остальными.

Хищные птицы знали о людях, но избегали общения с ними. Гора хорошо хранила свои секреты, и люди даже не догадывались не только о том, что на ней живут потомки народа Юйминь, но и вообще о существовании самой горы. У Минчжу, притворившись человеком – всего-то и нужно, что спрятать крылья, – наслушался немало баек о горах-близнецах, которых никто не видел. Самой нелепой была легенда об окаменевших и ставших горами великанах. Что за чушь! У Минчжу усмехался, слушая это.

Но ему нравилась человеческая еда, щедро приправленная специями, многие из которых хищным птицам были незнакомы. А ещё их сладости. Люди умели печь восхитительное цветочное печенье, которое буквально таяло во рту.

Если бы кузены об этом узнали и кому-то разболтали, дошло бы и до ушей старейшин, и тогда им наверняка запретили бы даже подходить к юго-восточному склону. Нет, это открытие определённо стоило сохранить втайне от остальных!

Предоставив кузенам возможность развлекаться на Нижнем Ярусе, У Минчжу сказал, что отправится вверх по склону – размять ноги. Он собирался наведаться к людям за очередным деликатесом. Но ноги отчего-то сами понесли его выше – к Верхнему Ярусу. Быть может, он просто задумался и пропустил момент, когда нужно остановиться, потому что когда он очнулся, то стоял уже на самой вершине горы, а перед глазами его был единственный расположенный здесь вихрь, слабо поблескивающий молниевыми искрами. Куда он мог вести?

Узнать это можно было одним-единственным способом. У Минчжу превратился в ворона и шмыгнул в портал.

Увиденное он поначалу принял за противоположный склон собственной горы и был страшно разочарован. И зачем тогда было запрещать им пользоваться, если вёл он всего лишь…

Вовсе не на противоположный склон.

У Минчжу заметил странные каскадные поля на горном склоне – ничего подобного на горе Хищных Птиц не было – и тени незнакомых птиц далеко в воздухе. Он поспешил вернуться обратно – незачем испытывать судьбу.

Поразмыслив над происшествием, У Минчжу понял: вершинный портал вёл на гору Певчих Птиц!

81. Так что же такое «чжилань»?

Упоминая соседнюю гору, хищные птицы всегда плевались в её сторону. То есть предполагалось, что сторона была именно та – соседнюю гору никто никогда не видел, как не была видна со стороны их собственная гора. Но это не мешало обеим горам враждовать.

Во всех бедах винили кого? Правильно, певчих птиц.

У Минчжу сильно сомневался, что те способны, скажем, наслать засуху на посевы или вызвать колики в кишках шамана. Хищные же птицы не могли ничего подобного, так откуда у всего лишь певчих птиц такие способности?

– Нужно же на кого-то сваливать вину за собственные неудачи? – философски сказал отец, когда У Минчжу – ещё в детстве – у него об этом спросил. – Но не обманывайся. Они убивают хищных птиц, если те попадаются им на глаза. Певчие птицы опасны. Никогда не ищи с ними встречи.

У Минчжу тогда потрясённо поглядел на клетку с канарейкой, а отец засмеялся и возразил на это:

– Нет, глупый цыплёнок, я говорю не про обычных птиц, а о народе Юйминь.

После того, как У Минчжу случайно обнаружил портал на горе Певчих Птиц, мысли его пребывали в смятении.

Он пытался вспомнить, чьи тени видел в том небе. У них были широкие крылья. Журавли? Цапли? Но разве они не хищные птицы? Их клан – Длинноногих, так они себя называли – жил на горе Хищных Птиц с незапамятных времён, и они никогда не упоминали ни о близкой, ни о дальней родне с вражеской горы. Хотя… быть может, это не то, о чём стоит упоминать, если хочешь сохранить своё положение в иерархии? Как и вороны, журавли и цапли считались элитой хищных птиц.

А странные каскадные поля – для чего они? Глаза У Минчжу вспыхнули: неужели чжилань?

Волшебная трава чжилань была камнем преткновения двух народов с незапамятных времён. На горе Хищных Птиц чжилань не росла, её в глаза никто не видел, но все твердили, что подлые певчие птицы украли чжилань у хищных птиц.

И вот что странно – никто не знал, как чжилань выглядит.

У Минчжу нарочно поспрашивал у стариков, которые якобы ещё жили в те времена, когда чжилань колосилась на склонах горы Хищных Птиц. Ответы были крайне противоречивы. Кто-то говорил, что чжилань похожа на злаковую траву, у неё есть колосья. Кто-то говорил, что чжилань по виду как дикий лотос. Кто-то говорил, что чжилань выглядит точь-в-точь как камыш, только метёлка попышнее будет. А кто-то говорил, что чжилань невидимая.

– И как её тогда украли, если она невидимая? – вполне обоснованно удивился У Минчжу.

– А вот так и украли, – со значением протянул старик.

«Сомневаюсь, что она вообще существует», – решил тогда У Минчжу.

Но его отец, когда он упомянул об этом, рассердился и сказал, чтобы У Минчжу не забивал себе голову всякими глупостями. Конечно же, сказал он, чжилань существует. Незачем знать, как она выглядит, чтобы знать, что она существует. Так-то.

– И что, на самом деле волшебная трава? – скептически выгнул бровь У Минчжу.

– Конечно!

– И что она делает?

На это его У Дунань не слишком уверенно сказал, что трава чжилань обладает некими волшебными свойствами, но так и не ответил, какими именно.

В общем, её никто не видел, никто не знает, ни как она выглядит, ни для чего она нужна, но вместе с тем эта невозможная трава считается волшебной и национальным сокровищем горы Хищных Птиц, и ах как жаль, что её похитили.

«Больше похоже на какую-то аферу», – решил У Минчжу.

Но эти странные каскадные поля на склоне чужой горы заставили его усомниться в этом.

– А если на тех полях растёт чжилань? – пробормотал У Минчжу.

Хотя, конечно же, на тех полях мог расти всего лишь рис – его тоже высаживают в воду.

Но это мог быть и чжилань. Одно из описаний подходило: выглядит как дикий лотос, а лотосы растут как раз в воде. Вот только лотосы не трава.

А если это чжилань, то, выходит, его действительно украли у хищных птиц и пользуются его благами… «некими», как выразился его отец. Что это могло быть?

– Может, перья от него лучше растут, – пробормотал У Минчжу себе под нос, – или плодовитость… тьфу, думать о таком ещё!

Он попытался осторожно выяснить у шамана, что тот об этом думает, но шаман ничего нового ему не сказал: опять сплошные «будто бы, «наверное» и «должно быть».

– Получается, я сейчас самая мудрая из всех птиц на горе, – фыркнул У Минчжу, – потому что знаю, где растёт украденный чжилань. При условии, что это чжилань.

Пару дней У Минчжу расхаживал по горе со спесивым видом, ничего никому не объясняя, конечно же, но все решили, что он наконец-то осознал своё положение наследника клана и тем возгордился.

Но У Минчжу скоро надоело играть в «самую мудрую птицу горы». Мысли его занимало совсем другое.

– А что, – осторожно сказал он сам себе, – если чжилань получится вернуть? Вот бы они всполошились, если бы я притащил чжилань обратно…

Да, над этим стоило хорошенько подумать.

Это походило на занятную головоломку: пойти неизвестно куда и принести неизвестно что. Настоящий вызов для ворона!

«Это может быть опасно», – подумал У Минчжу.

Но когда во́роны чего-то боялись?

Уж этот ворон точно не боялся.

82. Этот предусмотрительный ворон отправляется на разведку

Осмотрительность – вот чем следует руководствоваться, если замышляешь что-то столь грандиозное, как обратное похищение чжилань.

Обоюдная ненависть хищных и певчих птиц, оправданная или нет, мешала У Минчжу обратиться с расспросами к отцу или за советом к кому-то из старейшин, а сомнительность задуманного не позволяла пойти к его приятелям-кузенам. Он был предоставлен самому себе.

У Минчжу прокручивал в голове то, что знал о певчих птицах из пространных рассуждений старших птиц. В отличие от хищных птиц, которые охотились поодиночке и исключительно, чтобы добыть пропитание, певчие птицы нападали всем скопом и убивали ради забавы. Он не знал, так ли это, но…

Хищные птицы иногда пропадали.

Но не всегда бесследно.

Один сокол вернулся с патруля раненым, левое крыло – сплошное месиво из перьев и костей. На него напала стая певчих птиц, как он сказал. Он никогда уже не смог бы летать, изувеченное крыло пришлось отрезать. Он вкопал в землю меч остриём вверх и бросился на него грудью. Спасти его не удалось, и он умер.

У Минчжу помнил молчаливое одобрение в глазах хищных птиц, когда его хоронили. Этого он не понимал и спросил у отца:

– Почему он выбрал смерть? Его раны затянулись бы.

У Дунань положил руку на плечо сына и крепко сжал его:

– Береги крылья. Если ты когда-нибудь их лишишься – умрёшь. Он выбрал смерть, потому что перестал быть птицей.

– Потому что не смог больше летать?

– И поэтому тоже.

– Но ведь есть нелетающие птицы. И птицы, у которых изувечены лапы. И слепые птицы. И птицы со сломанными крыльями. Они живут себе преспокойно и доживают до глубокой старости.

– Но крылья-то у них есть, – возразил отец. – Сломать крыло и лишиться крыла – не одно и то же. Быть увечным телом и быть увечной птичьей сущностью – не одно и то же.

Развивать эту тему дальше отец отказался, и У Минчжу пришлось довольствоваться сказанным.

У Минчжу не мог действовать опрометчиво, прежде следовало хорошенько разведать обстановку.

Несколько дней он потратил на исследование. Некоторые порталы смещались при использовании, и он хотел быть уверен, что найдёт портал на том же месте, когда придётся удирать от разъярённых воровством реликвии певчих птиц. Конечно, он собирался провернуть это дельце втихую, но ему нужен был план на случай, если что-то пойдёт не так.

Портал, как он выяснил, оставался стабилен, даже если в него врывались с разлёту.

Он превратился в ворона, скрыл своё присутствие и отправился на разведку. Ещё столько всего нужно было узнать о Той Стороне!

Каскадные поля – что бы на них ни росло – хорошо охранялись. Их никогда не оставляли без присмотра. У Минчжу потратил несколько недель, наблюдая за полями поочерёдно. Ни единого шанса прокрасться туда незамеченным. На поле всегда кто-то оставался, и этот кто-то всегда был вооружён. Будь это мечник, У Минчжу рискнул бы: он достаточно проворен в птичьем облике. Но это всегда был лучник, а У Минчжу не был уверен, что он летает быстрее стрелы, и проверять это ему, разумеется, не хотелось.

Опасаться следовало и патрулей. У Минчжу спрятался в кроне одного из деревьев и наблюдал, как несколько журавлей и цапель облетают каскадные поля, гортанно перекликаясь со стражей.

– Предатели, – пробормотал У Минчжу, провожая их неодобрительным взглядом.

Патруль совершал облёт горы каждые четыре-пять часов. У Минчжу составил карту их маршрута – странного вида петля, огибающая склон с каскадными полями.

Чуть дальше по склону находились заброшенные по виду поля. У Минчжу возлагал на них большие надежды. Он знал, что даже давно пересохшие пруды хранят в остаточном иле корневища некогда наполнявших их растений. Если повезёт, он сможет раскопать там что-нибудь стоящее – луковицу чжилань, к примеру. Если только чжилань размножается луковицами… и если только это вообще чжилань.

Нужно лишь отыскать наименее запущенное поле…

А вот интересно, почему их вообще бросили? При должной обработке даже захудалый клочок земли можно превратить в житницу. С водными полями ещё проще: не уродился рис – запусти и разводи в воде рыбу.

Одно заброшенное поле показалось ему наиболее многообещающим. Оно ещё не до конца пересохло, грязная жижа поблескивала на солнце и пузырилась. Корни или луковицы растений в такой грязи могли сохраниться живыми, и если хорошенько в ней покопаться…

У Минчжу с сожалением взглянул на свои красивые руки. Даже думать не хотелось, во что они превратятся, если он будет на ощупь искать луковицы в этой грязной жиже.

– Подвиги требуют жертв, верно? – кисло сказал он сам себе, уже нося траур по своим ногтям.

Нисколько не утешительная мысль.

83. Перемудрив, попадёшься в ловушку. Часть 1

У Минчжу потратил драгоценное время на разведку, потому вернулся домой. Если бы его хватились раньше времени, всю гору подняли бы на крыло.

«Завтра встану засветло», – решил он. Но чтобы не проспать благоприятный час пробуждения, нужно было лечь спать пораньше. А спать ему не хотелось – из-за кошмаров.

Неизвестно, сжалилась ли над ним тень Цзинь-У, но в эту ночь острые птичьи когти не терзали плечо У Минчжу. Тень лишь стояла подле него и покачивала головой – то ли неодобрительно, то ли сочувственно. У Минчжу даже во сне подумал, что тени известны его завтрашние замыслы.

– А что такого? – сказал он. – Если украсть у вора, воровством это считаться не может. Я всего лишь верну украденное. Если оно только существует.

– Существует, – отозвалась тень Цзинь-У. – Но тебе его не украсть. Это у тебя украдут.

У Минчжу вытаращил глаза. Тень впервые вступила с ним в диалог. Да и он прежде никогда не обращался к ней, не считая криков паники или боли, рвущихся из горла, когда когтистая лапа ложилась на плечо.

– Что это у меня украдут? – осторожно спросил он.

Тень Цзинь-У каркнула, будто засмеялась, и уточнила:

– А если и не украдут, сам отдашь. Отдашь и не заметишь!

– Что отдам? – с нарастающим беспокойством спросил У Минчжу.

– А это как посмотреть, – ещё непонятнее отозвалась тень Цзинь-У.

У Минчжу проснулся с часто бьющимся сердцем, приложил ладонь к груди и выдохнул. Кошмарным этот сон не был, но он отчего-то всё равно разволновался, прокручивая в голове сказанное тенью.

– Значит, не буду ничего с собой брать, чтобы меня не обокрали, – пробормотал он. – Да кто вообще осмелится обокрасть этого молодого ворона?!

Он неодобрительно покачал головой, бросил взгляд в полуоткрытое окно. Проснулся он вовремя, как раз успеет умыться и ускользнуть, прежде чем сестрицы-сороки совершат набег на его спальню с обычными глупостями.

Но кто же знал, что именно сегодня сестры-сороки решат встать пораньше? Мысль была здравая: чем раньше он встанет, тем больше шансов, что «любовный интерес» проспит подольше. Они не знали, что он чувствует их приближение и просыпается ещё до того, как их туфельки переступают порог. Кто бы мог застать врасплох чуткого ворона, ха?

Сёстры-сороки, шушукаясь, прокрались в спальню У Минчжу и застыли с удивлёнными и одновременно разочарованными лицами: постель брата была пуста!

– Гэгэ уже ушёл? – накуксилась Си-гунян.

– Нужно было встать ни свет ни заря, – упрекнула сестру Цюэ-гунян. – Кто просил тебя мешкать?

– Должна же я была набелиться и нарумяниться? – попыталась оправдаться та.

– Ты уж определись, румяной тебе быть или белолицей. Только зря столько краски на себя изводишь!

– Ой, да кто бы говорил! – не осталась в долгу Си-гунян.

У Минчжу, который стоял в тени у двери, не удержался от смешка. Что за глупые сороки! Сёстры вздрогнули и замерли, не решаясь обернуться.

– Он ведь не стоит позади нас? – пробормотала Цюэ-гунян с застывшей улыбкой.

– Бу! – сказал У Минчжу.

Сестрицы-сороки всплеснули рукавами и с визгом опрометью бросились из спальни. У Минчжу довольно ухмыльнулся: хоть раз последнее слово осталось за ним.

У Минчжу переоделся, проверил, не завалялось ли в рукавах что-нибудь ценное, подкинул на руке цянькунь, раздумывая, не оставить ли его дома. Но кто сможет выкрасть цянькунь, когда он всегда носит его за пазухой? Каким ловким должен быть вор, чтобы просунуть руку ему под одежду, да так, чтобы он ничего не заметил? Не родился ещё такой вор, чтобы облапошить этого молодого ворона! С этими мыслями У Минчжу засунул цянькунь обратно и для надёжности похлопал по груди ладонью. А больше ничего ценного при нём не было. Он даже волосы не шпилькой закалывал, а лентой связывал.

– Нечего воровать, – довольно резюмировал У Минчжу.

Удивив отца и мачеху той небрежностью и скоростью, с которой расправлялся с завтраком, он поспешил уйти, сославшись на «неотложные дела». Родители переглянулись и негласно решили, что «неотложные дела» – это опять какие-то проделки птичьей банды.

– Кто-то опять придёт жаловаться, – обречённо вздохнул У Дунань, а У Сицюэ приготовилась отпирать сундуки, чтобы выплатить пострадавшей стороне компенсацию.

Обычный день на горе Хищных Птиц, что уж там…

У Минчжу, однако, не собирался бездельничать с кузенами. Он отделался от них, сказав, что хочет самостоятельно исследовать противоположный склон горы.

– Да там же ничего интересного нет! – разом поскучнели кузены.

Никакого желания сопровождать его они не изъявили, а ему только того и надо было.

– Бывают дни, – важно сказал он, – когда мужчине хочется побыть одному и чтобы его никто не тревожил.

У Минчжу подразумевал созерцательную прогулку в одиночестве или даже медитацию. Но кузены поняли по-своему и захихикали, переглядываясь.

– Платков захвати побольше, – посоветовал Второй кузен. – Свидание – та ещё пачкотня!

– К-какое ещё свидание? – опешил У Минчжу. Что ещё они выдумали?

– С левой рукой, – не моргнув глазом ответил Второй кузен. – А иначе для чего ещё захочется побыть одному и чтобы его никто не тревожил? Могу поделиться сборником весенних картин, очень вдохновляющие.

У Минчжу некоторое время тупо смотрел на него, потом во взгляде его промелькнуло понимание, и он жутко покраснел – даже на шее появились красные пятна. Кузены расхохотались.

– Идиоты! – рявкнул он на них. – Да кому… Да как вы…

– А чего тут стесняться? – недоумевал Второй кузен. – А, если тебе нужен сборник южных картин, у меня и такой есть.

– Не! Нужен! Мне! Никакой! Сборник! – пролаял буквально У Минчжу в ответ.

Но чем больше он на них сердился, тем громче кузены хохотали. Он с досадой махнул рукой и пошёл прочь.

Как же легко было смутить этого молодого ворона!..

84. Перемудрив, попадёшься в ловушку. Часть 2

Заброшенное поле, которое он заприметил в прошлый раз, казалось, выглядело иначе. Что-то изменилось. У Минчжу, всё ещё в обличье ворона, покружил над ним, приглядываясь и прислушиваясь к собственной интуиции.

Воды в нём явно было больше, чем прежде, и оно уже не казалось всего лишь грязной лужей, а больше походило на пруд, чем на водное поле. Быть может, не такое уж оно и заброшенное, скорее – запущенное.

По другую сторону поля он увидел высокое дерево и устроился на одной из ветвей, похлопав крыльями для приличия, как и полагалось ворону. Кора была гладкая, когти соскальзывали, и он подумал, что на такой ветке, должно быть, хорошо кувыркаться. Что он и проделал несколько раз.

Зависнув ненадолго вниз головой, как летучая мышь, он заметил, что земля под деревом присыпана песком, словно там что-то – или, ха-ха, кого-то! – прикопали. А по песку был разбросан горох.

Ворон прищурился. Прикормка для птиц? Или какая-то западня?

Он слетел с ветки и обошёл странное место кругом, вытягивая шею и вертя головой.

– Ага, – протянул он с некоторым разочарованием, – всё-таки ловушка.

Он заметил присыпанную песком шёлковую верёвку, очень тонкую, как нить, завязанную петлёй. Кто-то поставил под деревом птичью ловушку.

Ворон повертел головой. Птицами тут и не пахло, на кого собрался охотиться хозяин этой ловушки? Или кто-то заметил его и расставил здесь силки, надеясь, что он попадётся в них? Ворон насмешливо каркнул. Он не настолько глуп, чтобы попасться в такую примитивную ловушку! И – горох? Серьёзно? Как же нужно оголодать, чтобы на него польститься?

У Минчжу отыскал какую-то веточку, зажал её клювом и потыкал в ловушку, полагая, что скрытый механизм запустится и затянет петлю. Но ничего не произошло. Ворон выронил палочку из клюва с разочарованным «кар».

Он наклонил голову набок по-птичьи, подогнул когти на лапе и потыкал в шёлковую петлю. Нитка лежала неподвижно. Он опять подобрал палочку и стал разбрасывать горох в разные стороны.

– Ну, запускайся, – прокаркал он с досадой.

Но ничего не произошло, даже когда он переворошил весь песок.

Скрытого механизма нет? Так это не ловушка, а обманка? Но для чего? Отпугнуть незваных гостей?

Ворон обошёл ловушку-не-ловушку кругом, развернулся, обошёл ещё раз, но уже в другом направлении, остановился и опять потыкал в шёлковую петлю, стараясь зацепить её при этом когтем. Если он сдвинет её с места, наверняка произойдёт какая-то реакция. Ну хоть что-то!

Но шёлковая петля лежала недвижимо.

– Пф, – пренебрежительно сказал У Минчжу, – они забыли её завести, что ли? Что должна сделать птица, чтобы в неё попасться?

Ворон издевательски каркнул и начал изгаляться над ловушкой, как мог: тыкал в неё клювом, загребал в неё песок, бросался веточками и найденными у дерева камешками, даже развернулся к ней задом и помахал над нею хвостовыми перьями – самый оскорбительный и неприличный жест, какой только был известен птицам.

Но ничего не происходило.

– Обманка, – пришёл он к окончательному выводу.

Он разочарованно пощёлкал клювом, размышляя, как бы испортить эту «ловушку», чтобы проучить незадачливого птицелова. Будет знать, как вводить в заблуждение порядочных птиц!

Первой мыслью было расклевать шёлковую верёвку, но она оказалась на удивление прочной. Он ударил по ней клювом пару раз, но не то что не расклевал – не поцарапал даже!

– Эге, – озадачился он, – из чего же она сделана? С виду шёлковая, а прочнее проволоки!

Ворон подогнул под себя лапу, как цапля, и постоял так какое-то время, размышляя. Были бы у него с собой ножницы, он бы разрезал шёлковую петлю. Но кто станет носить с собой ножницы? Он ведь не женщина, на что ему ножницы? У него есть щипчики для ногтей, но ими-то эту верёвку точно не взять, не стоит и пробовать.

В петле ещё оставалось несколько горошин. Ворон подумал, что неплохо было бы их подменить какой-нибудь пакостью. Скажем, дохлой лягушкой или ещё чем. Если поискать вокруг, непременно что-нибудь сыщется. Вот неизвестный птицелов «обрадуется»!

Ворон залился каркающим смехом и сунул лапу в шёлковую петлю, чтобы сгрести когтями оставшийся горох и забросить его куда подальше.

Шух! и петля стянулась вокруг лапы, он и каркнуть не успел!

– Кар-р-р-р! – издал он ошеломлённый вопль мгновение спустя.

Петля затянулась туго, он попытался растянуть её клювом, чтобы высвободить лапу, но она, как живая, только стягивалась ещё туже. Он подпрыгнул, хлопая крыльями, в надежде, что верёвка оборвётся, если натянется, но она оказалась до ужаса крепкой и не рвалась, а только растягивалась.

Ворон в ярости закружил на привязи, понося ловушку последними словами, пока не охрип.

И ничего не замечал, пока невдалеке не раздалось торжествующее:

– Попался, воришка!

Окрик застал его врасплох. Ворон замер в нелепой позе – подёргивая застрявшей в петле лапой, клюв его захлопнулся. Даже в таком жалком положении стоило сохранять достоинство. Он медленно сложил крылья, встал обеими лапами за землю и надменно вскинул голову, чтобы одарить того, кто так бесцеремонно его окрикнул, уничижительным взглядом, но…

Жёлтые, сияющие, совсем как в его снах, да, определённо, точно такие же глаза, он бы не перепутал, он столько раз их видел, что не мог ошибиться.

85. Этот ворон – в который раз – просчитался

Кошмарный или нет, сон всегда оставался сном, а потому восприятие его всегда оставалось размыто пробуждением. Проснувшись, он помнил лишь обобщение собственных мыслей и ощущений: слова тени – пугали, глаза – завораживали. И как же странно было увидеть реальное воплощение своего сна.

Конечно же, всё это было лишь совпадением. У Минчжу никогда не признался бы – не хотел признаваться! – что сны оказались вещими. Ну как она может быть его Смертью, эта пигалица в затрапезной одежде? Нет и нет.

Но детали он рассмотрит позднее, а пока видел только сияющие жёлтые глаза, пригвоздившие его к земле крепче шёлковой ловушки. Они на самом деле сияли!

Вороны всегда обладали живым и богатым воображением, и за те несколько мгновений, на которые их глаза встретились, он уже успел не только составить план дальнейших действий – первым пунктом в котором было впечатлить незнакомку, да так, чтобы она его навсегда запомнила, – но и представить себе их будущую жизнь, которую можно было бы описать коротким, но ёмким «и жили они долго и счастливо». И вот как раз когда он нафантазировал уже целый выводок их будущих цыплят, пушистых и желтоглазых, фантазии его разбились о жестокую реальность.

Незнакомка сказала со злорадством:

– И поделом тебе, противная ворона!

Ворона! Во-ро-на. Обозвать ворона вороной считалось смертельным оскорблением. Поначалу У Минчжу даже полслова вымолвить не мог, только раскрывал и закрывал клюв, задыхаясь от праведного гнева, потом выпалил:

– Да как ты смеешь обзывать этого молодого господина вороной?!

Поскольку возможности птичьего облика были ограничены, он решительно превратился в самого себя…

То, что он поступил опрометчиво, У Минчжу понял сразу.

Не стоит недооценивать – и тем более пугать – девушку, вооружённую чем-то, что можно использовать как метательный снаряд. А она явно испугалась из-за этого внезапного превращения. Наверное, думала, что в ловушку попалась обычная птица…

Её визг резанул по ушам, но У Минчжу ничего не успел ни сказать, ни сделать – запуленная незнакомкой мотыжка прилетела ему точнёхонько в лоб, и он хлопнулся навзничь, не удержавшись от болезненного крика.

Видно, незнакомка перепугалась ещё больше, поскольку окликнула его дрожащим голоском:

– Я тебя не зашибла? Ты там живой?

У Минчжу резко сел, держась за лоб обеими руками, и одарил её гневным взглядом, но глаза его непроизвольно заволокло слезами. Всё-таки получить в лоб больно, как ни храбрись.

– Да как ты посмела! – заикаясь, выговорил он и ошеломлённо уставился на подобранную мотыжку. – Такой рухлядью кидаться!

– Поделом вору, – сказала незнакомка обвинительным тоном.

– Я ещё с ума не сошёл – горох воровать, – оскорбился У Минчжу.

– Но в ловушку-то попался, – возразила она насмешливо. – Что, горох с чжилань перепутал?

– Просто из любопытства, – отрезал У Минчжу и со значением подкинул мотыжку на ладони.

Этот жест незнакомку явно насторожил, она даже попятилась немного и, явно храбрясь, потребовала:

– А ну верни, она не твоя.

– Ещё бы, – презрительно фыркнул У Минчжу и небрежно перебросил ей мотыжку, – сдалась мне такая рухлядь.

Незнакомка покрепче перехватила мотыжку и даже выставила её вперёд, как оружие. У Минчжу поглядел на неё вприщур. Не сидел бы он на привязи, показал бы ей, как в незнакомых воронов швыряться чем попало…

– Эй, – велел он, – немедленно освободи этого молодого господина, чернавка.

Теперь уже настала очередь незнакомки на него таращиться. Но ошеломление его словами долго не продлилось. Она разразилась потоком такой брани, что У Минчжу был потрясён до глубины души. Он никогда не слышал, чтобы девушки так ругались. Представить себе, скажем, чтобы сестрицы-сороки такие слова и выражения использовали, ему бы и в голову не пришло. Но из уст незнакомки эта брань звучала так органично, что даже не хотелось её прерывать – слушал бы и слушал. Быть может, потому, что ему нравилось, как звучит её голос? Но он всё-таки решил высказаться по этому поводу:

– Девушке так выражаться не пристало. Даже если ты чернавка…

– Ты что, слепой? – грубо прервала она его. – Не можешь отличить девушку из благородной семьи от служанки?!

У Минчжу скептически оглядел её одежду – ношеную, заплатка на заплатке – и протянул:

– Девушка из благородной семьи, говоришь? Ну-ну…

– Что ещё за «ну-ну»?!

– Даже благородного ворона от мерзкой вороны отличить не можешь.

– А какая разница?

– Какая разница?! – задохнулся от гнева У Минчжу.

И некоторое время они перебрасывались взаимными оскорблениями. Пока она не вышла из себя и опять не запулила в него мотыжкой. На этот раз У Минчжу увернулся.

Незнакомку явно задел его пренебрежительный тон, потому она сказала с напором:

– Я наследница горы Певчих Птиц.

Будто хотела его на место поставить. У Минчжу нисколько ей не поверил и даже подкинул ей золотишка. А она опять его вороной обозвала. Тут уже он не стерпел и тоже разразился потоком брани. То, что он не ругался, не значит, что он этого не умел, просто должен был соответствовать своему положению, потому и сдерживался в чужом присутствии. Но она не с его горы, так зачем сдерживаться?

Глаза её вдруг широко раскрылись. Неужто и её эта ругань впечатлила? Но нет, дело было в другом.

– Так ты… цзинь-у? – дрогнувшим голосом спросила она. – Настоящий цзинь-у?

У Минчжу медленно растянул губы в улыбке:

– Наконец-то дошло. Кем ещё, если не цзинь-у, может быть этот молодой господин?

86. Отеческие наставления. Часть 1

Он полагал, что это её впечатлило. Настоящий цзинь-у собственной персоной, хе-хе, кого угодно впечатлит, а? Но она, кажется, ещё больше перепугалась отчего-то. У Минчжу нахмурился. Ему не хотелось, чтобы она его боялась. Может, на этой горе детей воронами пугают? Она сдавленно проговорила:

– Тебе крылья оторвут.

У Минчжу выгнул брови так высоко, что они едва с лица не выпрыгнули:

– Мне? Ха-ха…

– Ворам отрывают крылья, – перебила она его. – Тебе нужно улетать отсюда поскорее!

А теперь она о нём заботиться начала? У Минчжу наклонил голову набок. Странная она… но это ему даже понравилось – беспокоится о нём, значит, он не безразличен ей. Правда, до сих пор вором его называет, но с этим он разберётся позже. Сидеть на привязи опасно, она права. Он припомнил журавлиный патруль: если они на него накинутся всем скопом, не только крылья пострадают, они его заклюют.

– И как же я улечу, если… – многозначительно кивнул он на перетянутую петлёй ногу и пошутил: – Хотя… можно ногу отрубить… той ржавой рухлядью… Эй! Ты что делаешь? – тут же воскликнул он, когда девушка послушно подобрала мотыжку и двинулась к нему. – Я же пошутил! У тебя с чувством юмора плохо или с головой не всё в порядке?.. Не подходи ко мне!!!

– Это у тебя с головой не всё в порядке. И у всей твоей родни. Как, по-твоему, мне тебя освобождать из этой ловушки? У меня сил не хватит – голыми руками эту петлю разорвать. Но её можно перерубить. Наверное.

У Минчжу некоторое время молча смотрел на неё, потом неуверенно спросил:

– Ты… освободишь меня?

Она кивнула и, примерившись, рубанула мотыжкой по верёвке. У Минчжу вскрикнул.

– Эй, не драматизируй, – фыркнула незнакомка, – не по ноге же я тебе попала.

– Петля… стянулась, – сквозь зубы сказал он. – Ловушка зачарована? Или лезвие тупое?

Девушка поглядела на мотыжку и неуверенно покачала головой. То ли не знала ответа, то ли пришла к выводу, что эта рухлядь бесполезна. Она встала на колени и принялась разрывать землю вокруг ловушки руками. У Минчжу, разумеется, и пальцем не шевельнул: ногти загрязнятся. Но чем глубже становилась яма, тем больше он мрачнел: шёлковая верёвка была прикреплена каким-то замысловатым образом к врытому глубоко в землю железному столбу. Ни развязать верёвку, ни выдернуть столб из земли у незнакомки не получилось. Она только запыхалась и уронила руки с разочарованным вздохом. У Минчжу поглядел в яму, оценивая шансы, и велел:

– Посторонись, чтобы не задело.

– Не задело чем? – не поняла она.

У Минчжу создал на ладони духовное пламя и с неудовольствием заметил, что этим только больше перепугал девушку. Видно, птицы на этой горе духовными силами не обладали. А может, её испугал цвет пламени. Ну а каким может быть духовное пламя чистокровного ворона? Разумеется, чёрным, как и его оперение. У Минчжу примерился и швырнул пламя в яму. Он полагал, что верёвка сгорит, но та оказалась жаропрочной и лишь оплавилась.

– Рубани теперь, – велел он.

Девушка за несколько взмахов разрубила-таки верёвку, и петля ослабла. У Минчжу сейчас же вскочил на ноги и пинком отшвырнул от себя верёвку с таким видом, точно это была ядовитая змея. Девушка выставила мотыжку и попятилась от него.

– И не жди, что я тебя поблагодарю, – угрюмо сказал У Минчжу. Это его задело. Что он, прокажённый, чтобы так от него шарахаться?

– Сдалась мне твоя благодарность! Улетай отсюда и не возвращайся!

– Делать мне больше нечего, – огрызнулся он и, превратившись в ворона, улетел.

Он незамеченным скользнул в портал и вернулся на гору Хищных Птиц. Слишком много впечатлений для одного дня, он устало закрылся в своих покоях и повалился на кровать.

«А имя-то у неё не спросил», – с запоздалым сожалением вспомнил он и повздыхал немного, коря себя за это. Она наверняка сочла его грубияном.

Его позвали на вечернюю трапезу, он неохотно присоединился к родителям и сёстрам. Аппетита у него не было, и нога болела – щиколотка у него опухла, он даже немного прихрамывал.

– Что с твоей ногой? – спросил У Дунань.

– Подвернул, – уклончиво ответил У Минчжу, – когда с кузенами в догонялки играли.

– В догонялки? – потрясённо переспросила У Сицюэ. – С кузенами?

Супруги переглянулись с явной тревогой. «Догонялки» были частью брачных игр. Что они выдумали, эти мальчишки?

– Тебе приглянулся кто-то из кузенов? – осторожно спросил У Дунань.

У Минчжу поглядел на него круглыми глазами. У Дунань беспокойно поёрзал. Он ошибся, или сын потрясён так, потому что отец предположил верно? Оба варианта были так себе.

– Баобей, – позвала У Сицюэ сладким голосом, – ничего страшного, если тебе кто-то понравился, но нельзя играть с ним в «догонялки». Это игра между супругами.

Когда У Минчжу понял, в чём его подозревают, он закатил глаза и воскликнул:

– Да не в те догонялки! Как в детстве – вперегонки. Как вы вообще могли такое обо мне подумать?!

– Ну, справедливости ради, – страшно смутившись, сказал отец, – на девушек ты даже и не глядишь, так что…

– Не на кого глядеть, – отрезал У Минчжу и невольно вернулся мыслями к незнакомке с чужой горы. Взгляд его затуманился.

Родители опять переглянулись, У Сицюэ послала супругу многозначительный пинок под столом, который тот верно истолковал. Их сын кем-то заинтересовался. Такой отрешённый взгляд бывает у влюблённых.

– Минчжу, – сказал У Дунань, вставая, – иди за мной.

– Куда? – насторожился У Минчжу. Семейную трапезу прерывать не полагалось.

– В мой кабинет. Нам предстоит серьёзный разговор, – сказал У Дунань.

У Минчжу это нисколько не понравилось, но пришлось проявить сыновнее послушание и пойти следом.

«Ничего хорошего не жди от таких разговоров», – подумал он машинально.

Так и оказалось.

87. Отеческие наставления. Часть 2

У Дунань привёл сына в свой кабинет, велел сесть, сам уселся в кресло напротив и сложил руки на груди в величественной позе. У Минчжу сидел так, точно из деревянного сиденья под ним торчали острые гвозди. Видя, что сын нервничает, У Дунань только утвердился в своих предположениях. Сын вырос и стал интересоваться взрослыми делами. И лучше бы эти «взрослые дела» текли в правильном направлении – к женитьбе на какой-нибудь смазливой птичке, а не к развлечениям на южной стороне. Прямого запрета на то не было, но его сын – прямой наследник Цзинь-У и однажды станет главой клана и вообще всей горы, так что репутация у него должна быть безупречная.

– Ты уже вырос, – сказал У Дунань торжественно, – пора нам с тобой поговорить, как мужчина с мужчиной.

– О чём? – осторожно осведомился У Минчжу.

– О том самом.

У Минчжу выгнул бровь. Под этими словами что угодно могло скрываться.

У Дунань прокашлялся и добавил:

– О том, что происходит между мужчиной и женщиной… и о том, как появляются цыплята.

У Минчжу вытаращился на него, как на птицу о двух головах. С отеческими наставлениями У Дунань явно запоздал. У Минчжу и так прекрасно всё это знал – из книжек и от тех кузенов, что уже были женаты. Он никогда ничем подобным не занимался, но был уверен, что не опозорится, когда придёт время, и всё сделает, как надо. Кое-какие потребности он, как и многие холостые мужчины, удовлетворял самостоятельно, но озабоченным вороном не был. В общем, он знал всё, что нужно было знать молодому господину его лет, но отец отчего-то решил, что начинать «отцовские наставления» нужно с самых азов.

Лицо У Минчжу застыло. Отец долго и обстоятельно рассказывал, чем отличаются мужчины от женщин, после перешёл к потребностям мужчин. Подробные объяснения он сопровождал красноречивыми и недвусмысленными жестами, используя вместо наглядного пособия собственную руку. Надо признать, кое о чём У Минчжу слышал впервые, а кое-что уже проделывал в тихие утренние часы, но из чужих уст это звучало настолько неприлично, что уши у него покраснели. У Дунань это заметил и воодушевился ещё больше.

– А теперь о браке, – сказал он, потирая руки.

– О чём? – нахмурился У Минчжу. Уж не собирался ли отец женить его на одной из сестёр-сорок, а то и на обоих?

Но У Дунань завёл долгий и обстоятельный разговор о том, чем мужчина и женщина занимаются, задвинув полог над кроватью. Как мужчина искушённый, он многое мог передать сыну, вот только У Минчжу не ожидал получить такое «наследство», да ещё прямым текстом. У Дунань в выражениях не стеснялся, объяснял доходчиво, что, куда и как.

«Что он несёт?» – потрясённо подумал У Минчжу. Нет, конечно, отцы должны просвещать сыновей, чтобы те не опозорились в свой первый раз, но не пересказывать же весь сборник весенних картин! О многом из того, что он услышал, даже думать стыдно было, не то что запоминать для последующего использования!

А У Дунань истолковал его молчание по-своему: сын не перебивает его, потому что старается всё запомнить хорошенько, потрясённый тем, насколько его отец мудр и искушён в разговорах по-мужски. Он прочистил горло и перешёл к тому, как женщины должны удовлетворять своих мужчин, когда речь идёт не просто о продолжении рода, а о неких удовольствиях.

Лицо У Минчжу опять превратилось в невыразительную маску. Да он ни за что не позволит с собой такие вещи делать! Как вообще можно… Щёки его уже полыхали так, что об них обжечься можно было.

– Хватит! – воскликнул он, зажимая уши руками.

– Все женщины и мужчины такое делать обучены самой природой, – возразил У Дунань, – и нечего тут смущаться. Но если спросишь меня, то мне больше всего нравится, когда…

Если уж У Минчжу краснел и бледнел, слушая отцовские наставления, то что говорить о сестрицах-сороках? Они, разумеется, подслушивали за дверью. И лучше бы они этого не делали!

– Что-то меня тошнить начало, – пробормотала Си-гунян. – Неужели нам придётся заниматься… всем этим… когда мы выйдем замуж за гэгэ?

– Неужели гэгэ будет всё это делать с нами, когда мы за него выйдем? – эхом откликнулась Цюэ-гунян. – Но… это же так мерзко! Да как можно такое… туда… и сюда…

– Ты себе можешь представить, чтобы гэгэ кого-то из нас так…

– Или мы гэгэ так… Птичьи предки, какая гадость!

Мать с ними ещё на «взрослые темы» не разговаривала. О супружестве они имели смутное представление: знали, что муж и жена целуются и спят под одним одеялом, а потом у них появляются цыплята. Книжку с «женскими премудростями» матери выдавали дочерям перед свадьбой, незамужним девушкам незачем было знать такие подробности. А то, что они подслушали, им вообще знать не полагалось – это были мужские разговоры.

У Дунань между тем пошутил о «третьей ноге ворона», и У Минчжу скривился. Эту шутку он неоднократно слышал от кузенов.

– Это пошло, – неодобрительно сказал У Минчжу. – Отец, как можно о таком вслух говорить?

– Мы оба мужчины, чего тут стесняться? – возразил У Дунань. – Когда женишься, тебе всё это ой как пригодится, поверь мне.

– Говоришь как старый развратник.

– Есть немного, – ухмыльнулся У Дунань. – Мы с твоей матушкой, знаешь ли…

– Слышать ничего не желаю! – поспешно воскликнул У Минчжу. – Хоть от этих подробностей меня избавь! Я морально не готов это выслушивать…

У Дунань рассмеялся, но тут же стал серьёзным и спросил:

– Ну так что, Минчжу, есть у тебя на примете девушка, а?

У Минчжу замялся. О незнакомке с чужой горы говорить явно не стоило. Не сейчас, когда он даже имени её не знает. Но он совершенно точно был уверен, что это она – та самая.

– А если и есть… – пробормотал он, – а если… у нас разный статус?

У Дунань сощурился и решил, что его сын положил глаз на кого-то из служанок или, быть может, на девушку из незначительного клана.

– Пока это женщина, – глубокомысленно сказал он, – я приму любой твой выбор.

88. Он не за тем вернулся!

Незнакомка не выходила у него из головы весь оставшийся день, и спать он ложился с мыслями о ней, а утром – впервые за долгое время – проснулся выспавшимся. Снилось ли ему вообще хоть что-то в эту ночь, или кошмары отступили, потому что он был слишком занят мыслями о незнакомке, чтобы воспринимать ещё хоть что-то? Он ухмыльнулся. Ему в любом случае нравилось это чувство – расслабленное, безмятежное, чуть невнятное, но определённо согревающее душу.

У Минчжу заложил руки под голову, смерил долгим взглядом потолок, будто выискивая там ответы на свои вопросы.

Она назвалась наследницей горы, но по виду походила скорее на служанку – шитая-перешитая одежда, простая деревянная шпилька в волосах. А с другой стороны, зачем служанке закрывать лицо мяньшой, как благородной? Быть может, из обедневших аристократов, которые не желают признавать поражения и даже будучи слугами пытаются держаться сообразно утраченному положению? Имеет ли вообще значение, служанка она или нет? У Минчжу подумал и ответил сам себе: «Не имеет». С такими глазами, как у неё…

Может ли она быть его Смертью? Вряд ли. А даже если и так, он уже выучился увёртываться от её мотыжки. Он ухмыльнулся, подумав об этом. И о том, как она бранилась на него.

Интересно, встретит ли он её снова?

Он потихоньку встал, оделся и ускользнул с горы.

У пруда никого не было. Он уселся на ветку и, примерившись, кувыркнулся, клювом вперёд, повис ненадолго вниз головой, как летучая мышь, потом взмахнул крыльями и сел, как все птицы сидят на ветках, а потом опять перевернулся, продолжая думать о своём, потому не заметил, как незнакомка – или уже можно считать её знакомой? – пришла. Он встретился с ней взглядом и вздрогнул, едва не разжав лапы – он как раз висел книзу головой. Вот было бы позорище, если бы он свалился у неё на глазах и вновь угодил в ловушку!

Девушка смерила его долгим взглядом, но ему показалось, что на долю секунды в её глазах появился какой-то проблеск. Она была рада, что он вернулся, хоть и уверял, что лапы его на этой горе больше не будет? У Минчжу горделиво приосанился, насколько позволял облик ворона, и стал ждать, когда она с ним заговорит. Она непременно должна заговорить с ним первой, хотя бы и для того, чтобы его выбранить. Но она… Он невольно съёжился, увидев, как девушка вытаскивает из травы ту ржавую мотыжку. А если опять в него швырнёт? С такого расстояния она легко его собьёт с ветки, как спелую грушу!

Нет, минутку, она что, его игнорирует? Она уже разглядывала пруд со странным выражением лица, будто до кувыркающейся чёрной птицы ей не было никакого дела. У Минчжу даже слегка оскорбился: разве не заслуживают внимания те акробатические кульбиты, что он проделывал на ветке? Думаете, легко вот так кувыркаться? Эй, хотя бы взглядом его удостой! Но девушка уже куда-то ушла. Он взъерошился и долбанул клювом по ветке, раздосадованный. Может, если он притворится, что падает с ветки, это привлечёт её внимание?

Девушка вернулась с полным ведром воды. Уж не собиралась ли она облить его водой, чтобы прогнать? У Минчжу весь подобрался, готовый, в случае чего, дать стрекача – мокнуть в птичьем облике он не любил, – но она вылила воду в пруд и опять ушла, чтобы… вернуться с ещё одним полным ведром и опять-таки вылить в пруд. Зачем она это делает? Бессмыслица какая-то… Он превратился в себя, повис вниз головой, зацепившись согнутыми в коленях ногами за ветку и скрестив руки на груди, и спросил изумлённо:

– Ты что делаешь?

– Ты слепой? – отозвалась она и вновь ушла. За очередным ведром воды.

– Зачем ты льёшь чистую воду в грязную лужу? – спросил он, когда она вернулась.

– Это не грязная лужа, а поле для чжилань. И не твоё дело, зачем я лью туда чистую воду, – отчеканила она.

У Минчжу было слишком любопытно, чтобы обидеться на очевидную грубость. Но он нахмурился, считая принесённые вёдра и гадая, насколько тяжело ей – с такими тонкими ручонками! – всё это даётся.

– Не устала ещё?

– Взял бы да помог, – огрызнулась она.

– И зачем мне это? – пренебрежительно фыркнул он.

Она не стала дожидаться помощи и ушла, а когда вернулась, У Минчжу спрыгнул с ветки и выхватил у неё ведро.

– Так уж и быть, помогу, – с нарочитой небрежностью сказал он и выплеснул воду в пруд. Грязные брызги разлетелись во все стороны и только чудом не попали на них.

Девушка рассердилась и попыталась отнять у него пустое ведро, но У Минчжу держал его высоко и забавлялся тем, как она рассерженно прыгает вокруг него и не может допрыгнуть, с такой-то разницей в росте. Она запыхалась, прекратила попытки вернуть ведро и пошла прочь. У Минчжу, конечно же, поспешил следом за ней.

– Помогу тебе воды принести, – объявил он, покрутив ведро на пальце. – Тогда скажешь?

– Десять вёдер наноси.

– А ты не стесняешься…

– Тебя никто не заставляет.

У Минчжу только ухмыльнулся, превратился в ворона и полетел к колодцу, крепко держа ведро в лапах. На её лице читалось неподдельное удивление, когда он вернулся, неся полное ведро воды прежним способом. Ага, теперь-то она не отведёт от него глаз! Этот молодой ворон тебя ещё удивит! Он подлетел к пруду, превратился в себя и выплеснул воду в поле – плюх!

– Осторожнее! – возмутилась она.

– Не то что? – нахально спросил У Минчжу.

Девушка вместо ответа показала ему мотыжку. У Минчжу пренебрежительно фыркнул на такую слабую угрозу, но следующее ведро выливал аккуратно, ни капли не разбрызгал. Лоб у него всё ещё побаливал, так-то.

Он насчитал уже десять вёдер и собирался потребовать ответа, как девушка сказала:

– Ещё восемь осталось.

– Что?! – возмутился У Минчжу. – О десяти же договаривались!

– В поле каждый день по двадцать вёдер воды выливать нужно, – сказала она таким тоном, точно это всё объясняло.

– Как скажешь, – сквозь зубы сказал он и полетел за водой.

Зачем он вообще это делает? Не для этого он сюда прилетел! Как у неё нахальства хватает им помыкать?

89. «Золотце» и веснушки

– Могла бы и спасибо сказать, – буркнул У Минчжу. Он послушно наносил нужное количество воды, а она ему и полслова не сказала.

– Так ты за спасибо работал или за ответ? – поддела она его.

У Минчжу заскрежетал зубами, но стерпел. Он таскал и таскал воду и так упарился, что совсем позабыл, ради чего всё затевалось. Видимо, она что-то почувствовала в его взгляде, потому что неохотно ответила:

– Чтобы поле не пересохло.

У Минчжу сузил глаза, наблюдая, как она проверяет пальцем – прямо пальцем! – не пересохла ли грязь. Сколько грязи набилось ей под ноготки… Его даже при одной мысли об этом передёрнуло.

– Ты же девушка, – укорил он её.

Она на это тряхнула пальцами, и он поспешно отступил, чтобы брызги грязи на него не попали. Он ведь лучшую одежду надел сегодня, чтобы произвести на неё должное впечатление. Как он будет выглядеть, если запачкается?

– Слушай, ты… – грубовато начала девушка.

– А что это ты мне тыкаешь? – возмутился У Минчжу. – Знаешь, кто я?

– Откуда мне знать, если ты не представился? – уела она его.

– Я кому попало своё имя не называю, – важно объявил он, ожидая, что она начнёт упрашивать его назваться.

Но она только равнодушно пожала плечами:

– Что мне до имени какой-то вороны?

– Ворона! Не вороны! – яростно крикнул У Минчжу, лицо его вспыхнуло гневным румянцем.

Девушка явно удивилась столь бурной реакции, но вслух сказала только:

– Не мешай мне работать.

– Я ей воды натаскал, а она мне ещё и выговаривает! – возмутился он.

– Ну так ты ответ на свой вопрос получил, чего ещё тебе надо?

– Вот грубиянка.

– Сам такой.

В словесной пикировке они были на равных, и У Минчжу это бесконечно нравилось. Она была не такая, как другие девушки. Её нисколько не волновало, что он про неё подумает. Она не пыталась ему понравиться. Она была собой – кем бы она ни была.

– Ты прямо как сорока, – усмехнулся он и тут же оговорился, заметив неодобрение в её взгляде: – Это комплимент. Я всегда думал, что певчие птицы глупые.

– Зато у хищных ума палата, – язвительно сказала девушка.

У Минчжу слегка поморщился и сделал вид, что слова эти его нисколько не задели. Он будет выше этого! И пора уже должное впечатление на неё произвести. Он приосанился и сказал:

– Я скажу тебе, как меня зовут, если ты скажешь, как зовут тебя. Должен же я как-то тебя называть?

– Мне всё равно, – отозвалась она, – хоть никак не называй.

– И как же зовут деву Никак? – ловко поддел он её.

Она всё-таки назвалась:

– Цзинь Цинь.

Он не удержался от ухмылки:

– Как-как? Цзынь Цзынь?

– А ты не только слепой, но ещё и глухой? – протянула она.

– Нехорошо оно звучит, – суховато отозвался У Минчжу. – Буду называть тебя Сяоцинь.

– С какой стати такая фамильярность? – гневно спросила Цзинь Цинь.

– Я тебя старше и статусом выше. Могу как угодно тебя называть. И «Сяоцинь» всяко лучше звучит, чем «цзынь-цзынь».

– У самого, поди, не лучше! – вспыхнула она.

– Я У Минчжу, – с достоинством представился он.

– Баобей, значит? – ядовито уточнила она.

У Минчжу приподнял брови:

– Как ты узнала моё домашнее прозвище?

Она засмеялась:

– «Золотцем», значит, кличут?

– Как будто у тебя нет домашнего прозвища, – недовольно буркнул он. – У всех птиц есть.

– У всех, – согласилась она и усмехнулась: – Надо же, какое обидчивое… «золотце».

У Минчжу сделал вид, что не расслышал. К тому же он всё ещё не понимал, для чего нужно было лить воду на пересохшее поле. Без дождя оно не наполнится, а дождя в ближайшие дни не будет. Зачем вообще себе жизнь усложнять и носить воду вёдрами от колодца, когда можно подвести её к полю? Ирригационная система на раз-два делается, даже глупая певчая птичка должна это понимать.

– А как вы чжилань поливаете? – не без интереса спросила Цзинь Цинь.

– На нашей горе чжилань не растёт… Но об этом неинтересно говорить. Как твоё прозвище?

Она вскинула брови, явно удивлённая тем, как быстро он меняет темы для разговора, но ответила:

– Пеструшка.

У Минчжу несколько растерялся. Пеструшка? Какое-то банальное и нисколько не милое прозвище. Почему такое? Из-за оперения? О, к слову, интересно было бы узнать, что она за птица. В певчих птицах он разбирался плохо, мог назвать бы всего нескольких: воробьи, канарейки, жаворонки, зяблики… Они все пёстрые, ну, кроме канарейки.

– И почему у тебя такое прозвище?

Она явно не хотела отвечать.

У Минчжу разглядывал её какое-то время задумчивым взглядом, потом задал другой вопрос:

– И почему ты закрываешь лицо?

– Тебе-то что? – Цзинь Цинь попятилась от него.

– Твоё прозвище как-то с этим связано? – предположил он. – У тебя уродливое лицо?

– Ну, уродливое, и что с того? Эй, что это ты делаешь?!

У Минчжу поморщился, получив от неё по руке. А ведь он всего лишь хотел поднять край её мяньши… Он потёр руку и, держа её на весу, точно сломанную, сказал с укором:

– Я пострадал.

– Ты это заслужил, – возразила Цзинь Цинь. – И ты же мужчина, что ты куксишься?

– Как будто мужчины боль не чувствуют, когда их бьют…

– «Бьют»? Да у тебя даже синяка не останется!

– Ещё как останется!

– Так Баобей неженка? – фыркнула она.

– Это ты слишком грубая, – со вздохом возразил он.

Намёков она не понимала, так что ему пришлось закатить глаза и вздыхать на все лады, пока она не спросила раздражённо:

– Тогда отстанешь?

– Тогда отстану, – подтвердил он, и не думая выполнять это обещание.

Цзинь Цинь приподняла мяньшу и некоторое время держала её так, чтобы он мог хорошенько разглядеть её «уродливое лицо». У Минчжу непонимающе уставился на то, что открылось его взгляду. Да какое же оно уродливое? У неё было такое хорошенькое личико, что сердце пропустило удар.

– Уродливое? – вслух спросил он. – Что в твоём лице уродливого?

– Да веснушки же! – с явным отвращением в голосе воскликнула она.

– Что? – потрясённо переспросил У Минчжу. – Веснушки? Ты считаешь своё лицо уродливым… из-за веснушек?

– Они уродливые и есть, – угрюмо отозвалась она и опустила мяньшу.

– И вовсе они не уродливые, – категорично сказал У Минчжу. – Они милые.

«И краснеешь ты тоже очень мило», – подумал он.

Он бы мог влюбиться в неё прямо сейчас. Если бы уже не влюбился, разумеется.

90. Бесстыдно и бессмысленно

– Ты всё ещё здесь?

У Минчжу вприщур поглядел на неё. Уши у Цзинь Цинь были красные. Значит, всего лишь смущается и пытается скрыть это за грубостью. Он фыркнул и нарочито медленно опустился на землю, всем своим видом демонстрируя, что от него так легко не избавиться. Она недовольно на него взглянула, но потом отвлеклась – сначала разглядывала небо, точно пыталась что-то отыскать там (У Минчжу тоже запрокинул голову – а вдруг там журавлиный патруль?), потом уставилась на поле…

А вот дальше пришла очередь У Минчжу смущаться, потому что девушка сняла сапоги, закатала штаны до колен и подвернула подол одежды. Зрачки У Минчжу стали птичьими на мгновение. Верх бесстыдства – показывать голые ноги! Он скрыл собственное смущение за смешком:

– А я и не знал, что ты настолько бесстыжая.

Цзинь Цинь только вскользь на него глянула, но ничего не сказала.

– Зачем ты оголила лодыжки? – сердито добавил он. – Девушки не должны голые ноги мужчинам показывать.

– Кто тебе показывает? – огрызнулась она.

У Минчжу невольно напрягся, когда она подобрала мотыжку, но Цзинь Цинь и взглядом его не удостоила, вместо этого решительно полезла в грязь, хлюпая и чавкая при каждом шаге. У Минчжу был потрясён до глубины души. Вот так просто взять и плюхнуться в грязь? Ну и свинушка, ей же потом ни за что не отмыться! Морщась, но не отводя взгляда от исчезающей в грязи белизны её ног, он наблюдал, как она мотыжит грязь. Это не имело смысла: грязевые бороздки тут же затягивались.

– Тебя за что-то наказали? – не удержался он от сочувственного вздоха.

Девушка ответила не сразу, она сражалась с намертво увязшей в грязи мотыжкой:

– Это мой «урок»… Да чтоб тебя! – ругнулась она тут же, потому что мотыжка вильнула в её руках и обдала грязью.

У Минчжу приподнял брови. Он знал, что девушкам задают «уроки». Делалось это для их же блага – чтобы усмирить буйный нрав или подготовить к взрослой жизни. Но, насколько он знал, их обычно засаживали за вышивание или шитьё. Сестрицы-сороки ему беспрестанно жаловались, что искололи все пальцы. Впрочем, это мало помогало. Набегов на его спальню они не прекращали. Но называть «уроком» то, что он видел сейчас…

– Это не «урок», – хмуро сказал он. – Это сплошное издевательство.

– Не помогаешь, так не мешай! – огрызнулась Цзинь Цинь.

У Минчжу поглядел ещё немного, в сердце ёкнуло, когда она чуть не свалилась в грязь, поскользнувшись.

«Я туда не полезу. Ни за что. Только не я», – подумал он с неудовольствием, но уже начал стягивать с себя сапоги, упираясь носком в пятку. Цзинь Цинь уставилась на него. Смущаться тут было нечего, мужчины ходили босиком, но взгляд этот был уж слишком пристальный… и, пожалуй, отдавал разочарованием.

– Думала, у меня птичьи лапы? – фыркнул он.

Он сказал это просто так, но, кажется, угадал. Тем не менее, Цзинь Цинь отозвалась небрежно:

– Нет. Разве у цзинь-у не три ноги?

У Минчжу выронил сапог и залился краской:

– Как тебе не стыдно такое говорить?!

– А что я такого сказала? – удивилась она.

Он не сразу нашёлся, что ответить. Эту шутку – про трёхногого ворона – он частенько слышал от кузенов, и все грубовато хохотали при этом. Но нисколько не смешно было услышать это из уст девушки, которая понятия не имела, о чём говорит или насколько неприлично звучат её слова, тем более адресованные мужчине. Он откашлялся и сказал:

– Такое нельзя произносить вслух. Ты же девушка. Это очень – очень! – неприличная шутка. Благовоспитанная птица о таком знать не должна.

– Но сам-то знаешь, – поддела она его. Любопытство на её лице только проступило сильнее, но он не собирался объяснять ей эту скабрезную шутку – ни за что!

– Я всё-таки мужчина, – сказал он, поджав губы.

– А мужчинам всё можно, что ли? – возмутилась она. – Голые ноги, скажем, женщинам показывать?

– А где ты здесь женщин видишь? – отозвался он с нарочитым удивлением и скрыл улыбку, услышав, как она сердито запыхтела.

Он закатал штаны до колен и какое-то время стоял, занеся ногу над грязью, но не решаясь в неё вступить. Как низко пал этот молодой господин!..

– Что это ты делаешь? – неподдельно удивилась Цзинь Цинь.

У Минчжу с содроганием слушал, как чавкает грязь под ногами, пока брёл к ней. Ступни увязали в грязи, он с отвращением морщился всякий раз, как нащупывал пальцами ног что-то склизкое.

– Если объяснишь, что делать, я тебе помогу, – сказал он, страдальчески закатив глаза. Нога опять попала во что-то невообразимое, он с трудом её высвободил.

– «Урок» мне задали, не тебе, – возразила она.

– Без меня ты не справишься… что бы ты ни делала. Смотри, всё уже грязью затянуло.

– Это потому что ты меня отвлёк!

– Ну да, ну да… Сяоцинь, так что же ты всё-таки делаешь?

Она замерла на мгновение. У Минчжу подметил эту странную реакцию, но решил всё выяснить позже. Сейчас он сам терзался любопытством.

– Или ты сама не знаешь, что это за… «урок»?

Цзинь Цинь явно рассердилась, услышав этот вопрос:

– Это бороздки для семян чжилань. Вот разбороню поле и высею чжилань… Что это ты так на меня смотришь?

У Минчжу только покачал головой. Ну что тут скажешь?

– А нет, чтобы сразу семена в бороздки кидать, пока их грязью не затянуло? – поиграв бровями, поинтересовался он.

Судя по её лицу, ей это и в голову не приходило. Но сдаваться она была не намерена. Прежде чем У Минчжу успел опомниться, она уже пихнула ему в руки мотыжку. Он ужаснулся: сколько же грязи останется на его одежде! А руки-то, руки!

– Ты боронишь, я сею, – хмуро сказала она, вытирая руки о собственный подол. – Сам предложил, теперь не отвертишься.

– И не думал, – почти честно ответил У Минчжу.

91. Чем обедает ворон его статуса

У Минчжу редко испытывал сожаление, но сейчас, глядя на запачканные грязью руки, дико жалел, что не захватил с собой перчатки.

– Руки этого молодого господина для такой работы не предназначены, – кисло сказал он, зашвырнув мотыжку подальше.

– Ты что, пальцами грести бороздки будешь? – кажется, ужаснулась Цзинь Цинь.

– И как такое тебе только в голову пришло… – фыркнул У Минчжу, встряхивая руками, чтобы избавиться от грязи. – Руки этого молодого господина…

– Да, да, я уже поняла, – закатила она глаза.

У Минчжу решил, что самое время произвести на неё должное впечатление. Похоже, она его ни во что не ставит. Он сделал пальцами небрежный жест – использовал духовную силу, – и в грязи появилась незатягивающаяся бороздка. Цзинь Цинь уставилась на неё круглыми глазами. У Минчжу подтолкнул её:

– Сей давай.

Она очнулась, недоверчиво покачала головой и вытащила из-за пазухи мешочек с семенами.

– Это чжилань? – уточнил У Минчжу с некоторым разочарованием. Он-то думал, что семена волшебной травы должны как-то по-особенному выглядеть, даром что волшебные, но они походили на обычный горох, только крупнее.

– Не вздумай украсть! – воскликнула она, прижимая мешочек к груди.

– За кого ты меня принимаешь? – закатил он глаза. – Я и не собирался их воровать. Просто любопытно. Никогда семян чжилань не видел. Готов поклясться, если нужно, что не вру.

– Тебя громом за враньё поразит, – предупредила его Цзинь Цинь.

– Громом? – засмеялся У Минчжу и всё-таки поднял руку, складывая пальцы. Он прекрасно знал, что громом убить нельзя. Он был образованным вороном.

Вдвоём они быстро справились: он делал бороздки, она бросала в них семена.

– Хорошо потрудились, – заметил У Минчжу и опять страдальчески закатил глаза, когда увидел, во что превратились его ноги. Грязь застыла на них коркой.

– Для кожи грязь даже полезна, – сказала Цзинь Цинь, явно решив, что он нуждается в утешении.

– Да правда, что ли? – фыркнул У Минчжу и прищёлкнул пальцами. Грязь отшелушилась с его ног, точно её и не было. Насладившись её изумлением, он щёлкнул пальцами снова и обронил:

– Не благодари.

Судя по её лицу, ответить девушка собиралась какой-то колкостью, но отчего-то передумала и произнесла торжественно:

– Я разделю с тобой еду.

У Минчжу выгнул красивую бровь, но решил, что отвечать на искренность насмешкой не стоит, к тому же он успел проголодаться, так что предложение это было своевременное.

– Так и быть, – сказал он вслух, – соглашусь.

Они уселись под дерево, и У Минчжу, не скрывая любопытства, наблюдал, как она развязывает узелок с едой. Сложно сказать, что он ожидал увидеть, но уж точно не зёрнышки и корешки. А именно они и были в её узелке! Он не удержался от вопроса:

– Что это? Гарнир? А где всё остальное?

– Это и есть «всё остальное».

– Вот это ты ешь? – непередаваемым тоном уточнил он.

– Ну, я же птица, а птицы едят зерно… Это вкусно, попробуй. Что ты кривишься?

У Минчжу взял один из корешков двумя пальцами и, не скрывая отвращения, откусил от самого краешка. Ему не понравилось. Эти коренья вообще вкуса не имели. Зерно он даже пробовать не стал, наверняка ничуть не лучше.

Цзинь Цинь принялась за еду, поглядывая на него не без удивления:

– Не нравится? А что обычно едят хищные птицы?

У Минчжу незаметно выплюнул разжёванный корешок и решил подшутить над девушкой. Он поискал глазами вокруг, выудил из земли длинного червяка и сделал вид, что собирается его съесть. Цзинь Цинь потрясённо ждала, когда он это сделает, у неё даже зёрнышки изо рта посыпались. У Минчжу засмеялся и выбросил червяка.

– Ты же не подумала, что я его съем?.. Я тебе в следующий раз принесу что-нибудь, – весело пообещал У Минчжу, вскакивая на ноги. – То, что едят вороны. Тебе понравится.

– Это вряд ли, – мрачно отозвалась Цзинь Цинь. – И не прилетай больше!

У Минчжу, разумеется, пропустил это мимо ушей. Она только притворялась рассерженной. Он ясно заметил проблеск робкой радости в её глазах. Это его несказанно воодушевило.

Он бы ей целую гору в ладонях принёс, если бы она попросила.

92. Немного правды и паровые булочки

Никогда ещё У Минчжу не вставал в такую рань! Но ему нужно было поторопиться, если он хотел всё успеть.

Вчера он пообещал Цзинь Цинь, что принесёт ей еды воронов, но, поразмыслив, решил, что еда людей певчей птичке – а, точно, не забыть спросить у неё, что она за птица! – подойдёт больше. Он сразу же подумал о паровых булочках, которые пробовал в людском посёлке – ароматных, брызжущих бульоном, когда их надкусываешь. Начинка была разная, сам У Минчжу предпочитал мясные, но те, что с зеленью, наверняка понравились бы Цзинь Цинь.

Он сонно покачивался, умываясь, одевался скорее по привычке, чем осознавая это, но предутренняя свежесть заставила его содрогнуться всем телом и проснуться окончательно.

Своим столь ранним появлением он, несомненно, удивил торговку булочками, та лишь начинала выкладывать товар на прилавок.

– Спешите порадовать зазнобушку? – весело спросила торговка, укладывая выбранные им булочки в пакет.

У Минчжу непонимающе посмотрел на неё. Просторечье – не считая ругательств, разумеется – он знал плохо, потому торговке пришлось объяснять, что значит это слово. Он выслушал и слегка смутился, но поправил её со всей важностью:

– Это моя будущая жена. Только она ещё об этом не знает.

Торговка со смехом пожелала ему удачи. У Минчжу в удачу не верил, он верил в себя. И в паровые булочки.

До горы Певчих Птиц он добрался ещё до рассвета. И каково же было его удивление, когда возле поля он увидел спящую – в клубок свернулась, как котёнок, – Цзинь Цинь. Он полюбовался ей немного, потом заметил, что одежда её была влажной от росы, и решил разбудить девушку, не то простудится ещё, на голой земле спать. Он легонько ткнул её носком сапога. Она сейчас же встрепенулась и подскочила, сонно и смешно озираясь.

– Так не терпелось со мной встретиться, что всю ночь прождала? – усмехнулся У Минчжу. Втайне надеясь, что это так.

Увы. Поле она сторожила, чтобы он не украл чжилань. У Минчжу был и обижен, и разочарован, когда выговорил ей:

– Так-то ты обо мне думаешь?

– Я вообще о тебе не думаю, – отрезала она.

У Минчжу слегка приободрился. Думала. Если бы не думала, не взялась бы всю ночь сторожить от него поле. Другой вопрос, конечно, что думает она о нём плохо, но для начала сойдёт и так. Птица гнездо по веточке строит, так говорят.

Он пошёл следом за ней, а когда она огрызнулась, то напомнил:

– Я обещал принести тебе еды воронов. Ты ведь голодная, так?

Вряд ли она могла что-то на это возразить. И кажется, она немного смягчилась, будто ей стало стыдно, что дурно о нём подумала. У Минчжу вытащил и развернул свёрток с булочками. Цзинь Цинь повела носом, но по лицу её нельзя было сказать, понравился ей запах или нет. У Минчжу разломил одну булочку и протянул ей половинку. Она отшатнулась, увидев мясную начинку. Что ж, чего-то подобного он и ожидал, памятуя о зерне и кореньях в её собственном завтраке.

– Эта с зеленью, – сказал он, отдавая ей другую булочку.

И он стал смотреть, как она ест. Это было даже забавно, потому что она каждый раз приподнимала краешек мяньши, чтобы откусить немного булочки, и смешно шамкала, когда горячая начинка обжигала рот. Но он предпочёл бы видеть её лицо полностью, потому изловчился и стащил с её лица мяньшу.

– Может, мне нравится на тебя смотреть? – с усмешкой сказал он на её возмущённый взгляд и, хорошо скрывая эмоции, наслаждался вспыхнувшим на её лице румянцем.

Чтобы развлечь её, а главное, отвлечь от гнева на свою персону, он рассказывал ей о посёлке людей, в котором купил булочки. Это её, кажется, впечатлило. Не подвели булочки, как он и рассчитывал!

Когда Цзинь Цинь доела булочку, умудрившись восхитительно испачкаться при этом, он вынул из рукава платок и потянулся к её рту. Она отпрянула и ударила его по руке. Он даже не поморщился, но укорил её:

– У тебя лицо грязное. Я хотел помочь вытереть.

– Сама справлюсь, – буркнула она, выхватив у него платок.

– А ударила почему?

– Потому что мужчины не должны женщин касаться. Это неприлично.

Его платок девушка разглядывала с интересом. На нём была вышивка клана воронов – собственно ворон на цветке лотоса. У Минчжу, заметив это, сказал, что платок она может оставить себе, а потом они немного поспорили о во́ронах и воро́нах, и он выудил из неё признание, что во́роны красивые. Он тут же принял эти слова на свой счёт, именно для этого всё и затевалось.

Выспросить о её наказании, которое она упрямо называла «уроком», было сложнее, но У Минчжу мог быть настойчивым, когда хотел, а сейчас был именно тот случай, потому ему удалось разговорить Цзинь Цинь. Вот только то, что он услышал, ему не понравилось.

Источником всех неприятностей, случавшихся с этой глупой птичкой, была её мачеха. Что ж, что-то такое он и ожидал услышать. Но она была настолько глупа… нет, скорее доверчива… что искренне верила, будто мачеха делает это для её же блага. Она не считала это издевательствами и горячо вступилась за мегеру, когда У Минчжу попытался втолковать ей, как дела обстоят на самом деле.

Лицо его потемнело и стало неприглядным, когда он узнал, что у Цзинь Цинь – опять-таки стараниями мачехи – и жених имеется. Мысленно он за долю секунды превратил его в птичье чучело. Впрочем, нет, он и для чучела не годился: кто станет делать чучело из какого-то жалкого петуха? Петух только на бульон годится!

– Отличный выбор, – саркастически сказал он. – Постаралась твоя «матушка». Лицо мяньшой закрывать тоже она тебе велела?

Цзинь Цинь не ответила ему прямо, но он по её взгляду и так всё понял. Мяньшу, как бы она ни требовала, отдавать он не собирался, а потому притворился, что задремал после еды, развалившись в ленивой, небрежной позе.

Он кожей почувствовал её взгляд, слегка, чтобы она не заметила, приоткрыл глаза и сквозь опущенные ресницы поглядел на неё. Что было в её взгляде? Любопытство? Губы её слегка кривились. Кто знает, о чём она думала при этом? Но ушки-то покраснели! У Минчжу едва не расплылся в довольной ухмылке. Не открывая глаз, он пробормотал:

– В упор смотреть на мужчину? А как же приличия?

– Да кому надо на тебя смотреть! – возмутилась она.

Он усмехнулся и прибавил:

– Ну, смотри, смотри… Смотри не влюбись только.

Сердце его пропустило удар, когда он заметил, как она покраснела. Быть может, она уже… Он не дал себе закончить эту мысль. По веточке, верно?

93. Обмен подарками?

«Женщины любят, когда им что-то дарят, – любил поговаривать отец. – Женщин нужно баловать, чтобы добиться их благосклонности».

А поскольку у У Минчжу были серьёзные намерения, он решил воспользоваться советом отца. Речь ведь шла не о простой благосклонности. Он собирался сделать её своей женой. Но чтобы она на это согласилась, придётся постараться. Они с разных гор, она жутко неуверенная в себе птичка, да ещё и жених этот… Куча препятствий на пути к желаемому «и жили они долго и счастливо»!

Но У Минчжу был вороном целеустремлённым. Если он что-то задумал, то непременно добивался этого. Он уже отдал ей свой платок, но она, наверное, не поняла того значения, что он вкладывал в этот подарок. Платок отдавали в залог любви.

Раз она никогда не видела лотосов – иначе бы не разглядывала вышивку на его платке с таким удивлённым лицом, – он принёс ей лотос. У Минчжу выбрал самый красивый цветок и доставил его в глиняной миске с водой. Но отдавать он его не спешил, потребовал, чтобы она больше не носила при нём мяньшу. Цветок ей явно хотелось получить, поэтому она послушалась. Он знал, конечно, что она наденет эту ужасную тряпку на лицо, когда он улетит, но это всё же лучше, чем ничего.

– Разве ты не должна подарить мне что-нибудь взамен? – намекнул У Минчжу, с трудом вытянув из неё слова благодарности за столь красивый подарок.

– У меня ничего нет, – покачала она головой.

«Кто бы сомневался, – подумал он тогда. – Эта злобная мегера всё отобрала у неё. Держит падчерицу в чёрном теле».

– Вышей для меня платок, – потребовал он.

– Но это неподобающий подарок, – смутилась она. – Платки женщины для мужчин вышивают. Разве ты не знаешь?

Конечно же, он знал! Именно потому и потребовал. Но вслух о том говорить, разумеется, не стоит. Он лишь выгнул бровь в притворном удивлении и уточнил:

– Разве я не мужчина, а ты не женщина?

Эти слова её ещё больше смутили, и она выпалила:

– Женщины для своих мужчин!

– Ерунда, – небрежно отмахнулся он. – Ты забрала мой платок. Взамен принесёшь другой. Что в этом неприличного?

Она призадумалась, потом неуверенно кивнула. У Минчжу возликовал внутри, но вслух лишь поинтересовался, умеет ли она вышивать. Конечно же, она умела. Все женщины умеют вышивать. Но потом она опять призадумалась и задала вопрос, которому У Минчжу несказанно обрадовался. Вопрос, который определённо значил, что она не просто о нём думает, а что ей при этом не всё равно.

– А кто для тебя твой платок вышил? – спросила она.

У Минчжу объяснил, что это подарок сестёр. Она явно порадовалась этому ответу, но укорила его, что нельзя передаривать подарки. Он прекрасно понял, что стояло за этим укором.

– Твой платок – другое дело. Не стану я его передаривать. И ещё… Раз тебе так интересно, то невесты у меня нет.

– Да какое мне до этого дело? – вспыхнула она.

Но он знал, что попал в точку, и ухмыльнулся. А чтобы проверить собственные догадки, рассказал, как некоторые девушки – не уточнив при этом, что речь идёт о сёстрах, – докучают ему, чтобы добиться внимания. И конечно же, это ей не понравилось. Она неодобрительно покачала головой и сказала, что они в таком случае бесстыдницы.

– Но ты другая, – заметил он. – Они пытаются мне угодить, но ни у одной из них не хватило бы духу меня обругать или… запустить в меня чем-нибудь тяжёлым.

Она густо покраснела.

– Вот потому и вышьешь мне платок, – заключил У Минчжу. – В качестве извинений.

– Да вышью, вышью, сказала же, что вышью… – пробормотала она смущённо.

Но на другой день она пришла с пустыми руками. Сказала, что не успела закончить вышивку, потому что она не бездельница и у неё много «уроков». У Минчжу хотелось полететь и свернуть шею её «матушке». Какая же она глупая, что не видит злого умысла во всём, что ей поручает мачеха! Но Цзинь Цинь и слушать ничего не хотела. У Минчжу оставалось только закатить глаза и смотреть, как она пропалывает поле от сорняков. Помогать он ей не собирался – пальцы испортит! – но предложил, если она захочет, выжечь сорняки духовной силой. И нисколько не удивился, когда она отказалась.

Впрочем, за усердный труд он наградил её коробочкой с цветочным печеньем, которое загодя раздобыл, чтобы побаловать её. Девушкам должны нравиться сладости. Он угадал с подарком, она ела печенье с явным удовольствием. Сам он сладкое не любил, потому развлекал её, рассказывая какие-то забавные случаи из собственного детства. Она засмеялась.

– А тебе идёт, – сглотнув подступивший к горлу ком, сказал У Минчжу. – Когда ты улыбаешься, ты… как солнце.

Он с трудом мог описать нахлынувшие на него чувства. Никаких слов не хватило бы, чтобы объяснить, что творилось у него в душе и на сердце, когда она улыбалась.

Через несколько дней она отдала ему вышитый платок. Швырнула в лицо, когда он пропустил крепкое словечко насчёт её мачехи, и велела не прилетать больше, раз он не уважает «матушку». У Минчжу вздрогнул, когда платок накрыл лицо, сразу же припомнились кошмары. Он преодолел себя и свои страхи, снял платок со своего лица и на вытянутых руках стал его разглядывать.

Это действительно был вышитый платок, вот только вышивка… Он затруднялся сказать, что на нём было вышито.

– Это что? Лотос? – уточнил он.

– Чжилань.

– О… так вот как она выглядит?.. Значит, всё-таки какой-то вид лотоса, – пробормотал У Минчжу.

Он развернул платок, чтобы взглянуть на изнанку, и бровь его поползла вверх. Сколько же там было спутанных и оборванных ниток!

– Ни слова! – свирепо предупредила Цзинь Цинь, заметив, что он вот-вот рассмеётся. – Это. Односторонний. Платок.

– Как скажешь, – покорно согласился У Минчжу. – Мне нравится. Правда. Я буду его беречь. Никому не покажу. Это не то, чем следует хвастаться.

Цзинь Цинь сердито запыхтела, приняв это за оскорбление.

Но У Минчжу имел в виду совсем другое. Залогом чувств – не хвастаются. Его хранят, берегут и лелеют, как драгоценность.

Он и есть драгоценность – ведь это первый подарок, который У Минчжу получил от Цзинь Цинь.

94. Этот молодой ворон геройствует

Стоя у портала, У Минчжу кривил губы и постукивал по ним указательным пальцем в задумчивой манере. Лететь или остаться дома, как велела ему – подумать только, что кто-то осмеливается указывать этому молодому ворону! – Цзинь Цинь. Она сказала, что они не встретятся в этот день. Будто бы на горе Певчих Птиц праздник – в честь столетия какого-то тетерева, и она должна там присутствовать, поскольку на торжество соберутся все птицы без исключения. Ей позволили – так она выразилась.

– Чествовать всей стаей какого-то старого тетерю? – хмуро спросил У Минчжу. – Он что, такая важная птица?

– Конечно, важная, – удивлённо отозвалась она. – Он ведь такой старый.

– И мудрый? – не удержался от смешка У Минчжу.

– Ну… – смутилась она тотчас же, – просто старый.

У Минчжу не было дела до какого-то слабоумного старика. Занимало его совсем другое. Цзинь Цинь сказала, что на празднике соберутся все птицы, значит, и её жених тоже там будет. Потому ей и позволили прийти. «Позволили». Какое мерзкое слово! С ней, наследницей целого клана, обращаются как с жалкой служанкой! «Позволили»…

«Поглядел бы я на того жениха», – мрачно подумал У Минчжу, и это решило дело.

Он, таясь, пролетел полгоры до праздничной площади, уселся на коньке одной из крыш, сливаясь с тенями, и внимательно разглядывал происходящее, злясь всё сильнее с каждой минутой.

Тетерев был дряхлым стариком, невпопад хихикающим и пускающим слюни, его возили в деревянном кресле. Понимал ли он вообще, что праздник устроили в его честь?

Цзинь Цинь он заметил сразу, хоть она и казалась бледной тенью себя самой – такое невзрачное платье на ней было. И треклятая мяньша на лице! Рядом с ней стояла разряженная женщина – её мачеха. У Минчжу проникся к ней ещё большей неприязнью. Он прекрасно понимал, кто велел девушке так одеться и почему. Хочет самоутвердиться за счёт безропотной падчерицы. И она же толкнула Цзинь Цинь к какому-то высокому и никчёмному на вид парню. Этот, что ли, её жених? Глаза У Минчжу заледенели, он неотрывно следил за ними. Из-за царящего на празднике шума-гама слышать он их разговор не мог, но, кажется, протекал он не слишком гладко. Жених выглядел заносчиво и глядел на невесту с пренебрежением.

Вот только… почему это у неё покраснели уши? Не мог же он ей понравиться? Ведь не мог же?

У Минчжу, пожалуй, впервые в жизни почувствовал неуверенность в себе и… что это было за чувство? Ему хотелось выклевать этому петуху глаза, чтобы он не смел даже смотреть в сторону Цзинь Цинь. А её… утащить и запереть где-нибудь, чтобы никто, кроме него самого, не мог на неё глядеть, не мог с ней разговаривать… и чтобы краснела она тоже исключительно в его присутствии.

О, так это была ревность…

– Трёхногий! – вдруг завопил кто-то, и У Минчжу с лёгкой паникой увидел, что всеобщее внимание теперь обращено на него. Как его вообще заметили?

Стражи-журавли сейчас же накинулись на него, стражи-цапли попыталась отрезать ему путь к отступлению. У Минчжу в птичьей форме был изворотливым и мог дать фору даже быстрокрылому стрижу, но их было слишком много. Что ж, он хотя бы мог выплеснуть на них свою накопившуюся злость и бросился в драку. Клюв у него был тяжёлый, и он редко промахивался. Метил он в голову, но не чтобы убить или покалечить, а чтобы сбить птицу с полёта. Ему удалось нырнуть в образовавшуюся в обороне прореху. Стражей он потрепал знатно, но и ему досталось: крыло было ранено.

Вгорячах он летел быстро, но с каждым взмахом крыльев сил у него убавлялось, а траектория становилась ломаной. Если он не укроется где-нибудь, стражи его догонят и убьют, в этот раз он не сможет от них отбиться – не с таким крылом.

Не особенно раздумывая, он полетел к заброшенному полю чжилань. Ему хотелось думать, что Цзинь Цинь не выдаст его. Ему нужно время, чтобы собраться с силами. Когда стемнеет, он сможет ускользнуть с горы незамеченным: певчие птицы подслеповаты в сумерках, зато он отлично видит в темноте. Он почти рухнул на пороге её хижины, с трудом превратился в себя и завалился внутрь, левая рука провисла, рукав обагрился кровью.

Он окинул взглядом скудную обстановку и заскрежетал зубами. Но злиться не было сил, к тому же он услышал снаружи торопливые шаги. Он притаился за дверью и быстро втянул девушку внутрь, зажимая ей рот ладонью.

– Не шуми, это я, – хрипло сказал он.

Цзинь Цинь вырвалась и сердито на него воззрилась.

– Я же говорила тебе не прилетать! – крикнула она, толкая его в плечо.

У Минчжу попятился, ухватившись за руку, и не сдержал болезненного вскрика. Её взгляд замер на его плече.

– Ты… ранен?!

У Минчжу не собирался показывать ей свою слабость, а потому ответил небрежно:

– Царапина, не стоящая упоминания… Эй, что ты делаешь?!

– Снимай одежду! – велела она, вцепившись ему в рукав.

– Это домогательство, – заметил У Минчжу, прикрываясь руками.

Она рассердилась и изругала его последними словами. Он несколько смутился и отвёл взгляд, признавая вину. В ней явно было больше беспокойства за него, чем злости. Неохотно он снял верхнее цзяньсю, спустил с плеча нижнюю рубашку, открывая рану. Это было не стеснение, но… он знал, что женщины боятся вида крови, и ему не хотелось пугать её ещё сильнее. Она не испугалась. Какая храбрая птичка…

Он сидел тихо, пока она обрабатывала и перевязывала его рану, старался не морщиться и вообще не глядеть в её сторону. Она стояла слишком близко, он физически чувствовал её тепло и запах. А он полураздет, и она не может не смотреть на него, потому что с закрытыми глазами рану не обработаешь… Если это продлится достаточно долго, он покраснеет. Как глупо он будет выглядеть тогда!

– Говорила же не прилетать, – сердито сказала она и так затянула повязку, что он едва не зашипел от боли.

– Любопытно стало… – выговорил он, хватая ртом воздух.

– И вот результат.

– Да ладно, шрамы мужчину украшают…

– А глупость – нисколько.

– Это ты о своём петухе?.. Эй, отдай! – запротестовал он, когда она отпихнула его руку, которую он протянул за верхним цзяньсю, чтобы одеться.

Цзинь Цинь велела ему сидеть тихо и сосредоточенно принялась штопать прорехи на его одежде. У Минчжу сузил глаза. Её движения были медленными, но обстоятельными – стежок за стежком, стежок за стежком…

– Ты можешь летать? – спросила вдруг она, поднимая глаза от шитья.

– Вороны – птицы летающие, – отозвался он со смехом.

– С раной такой летать! – сердито уточнила она. – Ты ведь не останешься здесь?

У Минчжу невольно покраснел, в голову сразу полезли непрошенные мысли.

– Это было бы неприлично, – буркнул он, отворачиваясь. – Конечно же, я улечу. Как только стемнеет.

Он, скрывая боль, оделся, незаметно погладил ладонью зашитую прореху.

– А разве вороны – ночные птицы? – удивилась Цзинь Цинь.

– Жить захочешь – даже кверху лапами летать выучишься.

– Ты и так умеешь?!

– Ха-ха, я много чего умею! Ты бы видела, как я их…

– Я видела, – поджала губы Цзинь Цинь.

– О, – с лёгким удивлением отозвался он и тут же распушил перья. – Им от меня досталось!

– Прямо-таки бойцовый ворон, – сказала она. То ли насмешливо, то ли с ноткой одобрения.

– В следующий раз я ещё и не так им наваляю…

– В какой-какой раз? – непередаваемым тоном уточнила она.

У Минчжу поднял руки, признавая свою ошибку.

– Ты знаешь, что бывает с забияками-петухами? – строго спросила она.

У Минчжу нисколько не хотел слушать о каких-то петухах, но она не имела в виду своего жениха, а, видимо, собиралась прочесть ему нотацию, ссылаясь на какую-то известную певчим птицам байку.

– Что? – послушно спросил он.

– Им перья выщипывают из хвоста.

– О… Но я-то ворон, а не петух.

– Думаешь, у меня не хватит на это сноровки?

– На что? – не понял он.

– На то, чтобы у тебя перья из хвоста выдрать?

У Минчжу был потрясён до глубины души. Выдрать? Перья? Из его хвоста? Поняла ли она сама, что только что сказала? Но он-то понял!

Как его сердили попытки сестёр-сорок украсть его пёрышко! И какую радость он испытал при мысли, что Цзинь Цинь могла захотеть его перо… Это ошеломило его.

– Ты… – теряя голос, сказал он. – Если тебе нужно моё перышко, я сам для тебя выдерну. Только попроси. Но хвостовые перья для этого не годятся. Самые красивые перья – в крыльях. У воронов уж точно.

Её лицо вспыхнуло. Кажется, и до неё дошло.

– Не нужны мне твои перья! – воскликнула она и вытолкала его из хижины, захлопнув дверь с таким треском, что сор посыпался с крыши.

– Эй! – позвал У Минчжу осторожно.

– Улетай! – глухо раздалось изнутри.

Он постоял немного, подождал, не сменит ли она гнев на милость, но, очевидно, она была слишком смущена, чтобы видеть его сейчас.

Ничего не оставалось, как вернуться на гору Хищных Птиц.

95. Этот молодой ворон распробовал уксус

У Минчжу надеялся, что дома не заметят его рану. Он вернулся тайком, тщательно вытер тело от всех следов крови и пота и переоделся в чистое. Придирчиво оглядев себя, он не увидел ничего, что могло бы его выдать, и отправился на семейную трапезу.

Но У Дунань, ворон матёрый, повидавший немало в жизни, закалённый в драках, сразу же заметил, что он будто избегает лишних движений: слишком прямая спина, слишком напряжены плечи… У Дунань отставил нетронутую чашку и осведомился:

– Что с плечом?

У Минчжу едва не подавился чаем. Он предпочёл бы не отвечать вовсе, но с отцом такой номер не пройдёт. А правду говорить, понятное дело, не стоит: узнай отец, что он летал на чужую гору, его посадят под замок. Поэтому пришлось лгать, надеясь, что слова его звучат убедительно.

– Не рассчитал скорости и врезался в стену, когда тренировался.

Ни для кого не было секретом, что «птичья банда» выделывала в полёте такие кульбиты, что смотреть страшно. Они не уступали в скорости стрижам. Но полёт на таких скоростях был сопряжён с опасностью и неизбежными травмами. Кузены иногда сталкивались в воздухе друг с другом или с теми, кому не посчастливилось им попасться. У Минчжу никогда не рисковал напрасно, но отцу-то откуда об этом знать?

У Дунань нахмурился и выговорил сыну – в который раз, – как важно беречь крылья. У Сицюэ даже всплакнула, а сёстры-сороки загалдели. У Минчжу вынужден был пообещать, что не станет больше так рисковать и воздержится от петляющих полётов.

Под домашний арест отец его всё-таки посадил – на пару дней, для острастки. Этого времени хватило, чтобы рана затянулась. У Минчжу получил-таки шрам, которым «можно гордиться».

И конечно же, улизнул на гору Певчих Птиц, как только представилась возможность.

У Минчжу спрятался в листве от патрульного, который, как назло, не спешил уходить и нарезал круги у заброшенного до недавнего времени поля. Ловушку под деревом он заметил и заинтересовался ею настолько, чтобы начать мучить Цзинь Цинь лишними вопросами и раздавать ненужные советы.

А у ворона на дереве между тем начали затекать лапы, которыми он крепко держался за ветку. Но он не мог ни перелететь на другую, ни даже похлопать крыльями, чтобы снять напряжение в ноющих мышцах – патрульный тогда бы поднял голову на звук и увидел его. Но, видно, он как-то себя всё равно выдал, потому что Цзинь Цинь вдруг подняла голову и встретилась с ним взглядом. Ворон притворился сучком дерева. Ну, постарался во всяком случае.

Выражение лица Цзинь Цинь ничего хорошего не предвещало, она поспешила отделаться от патрульного, чтобы разобраться с вороном. У Минчжу решил не дожидаться и трусовато попытался сбежать, но она подпрыгнула и ухватила его за хвост с сердитым: «А ну стой!» – и он с потрясённым карканьем бухнулся на землю, превращаясь в себя. Держала она его теперь за край цзяньсю.

– Что ж сразу за хвост-то дёргать? – выговорил он ей, высвобождаясь.

– А если бы тебя заметили?!

– Так ты волновалась обо мне? – не сдержал он улыбку.

– Ещё чего! – возмутилась она, но покраснела при этом, так что он уверился – да, волновалась.

Мысль эта его несказанно порадовала. Он буквально светился улыбкой, когда сказал:

– Тогда нужно было сильнее дёргать. Просто так перья не посыплются.

– Какие перья? – опешила она.

– Которые ты хотела подобрать.

– Я хотела?!

– Или… – Он вдруг помрачнел, мысль ошеломила его. – Или у тебя уже есть пёрышко твоего петуха?

Цзинь Цинь поглядела на него с явным недоумением. У Минчжу прочистил горло и, приосанившись, стал нахваливать себя и критиковать её петуха.

– Почему ты вообще сравниваешь себя с ним? – удивилась она.

– Или у него перья красивее? – ещё мрачнее спросил У Минчжу. – Вот подкараулю его и выдерну все перья из его хвоста!

– Так тебе нужны перья бойцового петуха? – неожиданно спросила Цзинь Цинь.

– Что?.. Нет! – яростно воскликнул он. – Ты… Да на кой мне его перья?! И не говори больше о нём!

– Так ты сам же и говоришь. При чём тут я? – потрясённо возразила девушка.

У Минчжу знал при чём. Он с тяжёлым вздохом накрыл лицо ладонью и постоял так какое-то время. Этот молодой ворон опустился до банальной ревности.

– Я лучше него, – устало повторил он. – Я наследник древнего благородного клана, ведущего свою родословную от самого Цзинь-У. В наших сокровищницах столько золота, что можно вызолотить всю гору от подножия до вершины.

– К чему ты клонишь? – с прежним недоумением спросила она.

– К тому, что я лучше твоего петуха. Он ведь даже не красавец.

– Так в мужчинах и не красота ценится, а доблесть, – беспечно сказала она, даже не подозревая, насколько уязвила его этими словами.

– Вот как? У меня тоже есть шрамы. И ещё будут. Это очень доблестно, не считаешь?

Цзинь Цинь явно постаралась сменить тему:

– А ты всегда носишь только чёрное?

– Я же ворон, – пожал он плечами. – К тому же чёрное мне идёт. Правда?

– Ты на комплимент напрашиваешься, что ли?

– Просто хочу узнать твоё мнение.

– Сложно представить тебя в чём-то другом, – неохотно ответила она.

Настроение У Минчжу сейчас же пошло на поправку. «Представить» – не значило ли, что она тоже о нём думает? А петух… петух – это всего лишь досадное недоразумение, и петушиного пёрышка у неё точно нет.

Он закусил губу, торопливо сунул ей в ладонь собственное пёрышко и улетел быстрее стрижа.

Всю дорогу домой он кувыркался в воздухе, забыв, что пообещал отцу так не делать. Крыло немного побаливало, но он не обращал на это внимания. Что ему до каких-то пустяков, когда он счастлив?

Счастлив и влюблён.

96. Два пернатых чудовища

Оказывается, какое увлекательное это занятие – придумывать, чем побаловать свою птичку. Жилось ей несладко – во всех смыслах, и У Минчжу решил, что будет приносить ей разные сладости. В людском посёлке тоже можно было что-то раздобыть. Он положил глаз на танхулу сочного цвета. Конечно, на горе Хищных Птиц тоже делают танхулу, но, как говорится, чужая трава всегда зеленее, а ягоды – слаще. В данном случае – боярышник. И хоть он терпеть не может сладости, нужно будет попробовать обе ягоды и сравнить, так ли это.

– Вам с вороньей локвой? – приветливо отозвался лоточник, заметив его взгляд.

В первый момент У Минчжу едва не взъерошился, но тут же вспомнил, что здесь никто не знает, что он ворон, а стало быть, и сказано это не со злым умыслом, не чтобы задеть его.

– С чем-чем? – переспросил он. – Это же боярышник.

– У нас его вороньей локвой кличут, – охотливо объяснил лоточник. – Вороньё любит его клевать, всей стаей налетают!

– Гм… хм… – отозвался У Минчжу хмуро, но всё же купил одну палочку.

Сравнив это «воронье танхулу» со своим, он решил, что они ничем не отличаются, а значит, он отдаст ей своё.

Когда он прилетел на гору Певчих Птиц, глазам его предстало то ещё зрелище. Лицо Цзинь Цинь было закрыто мяньшой по самые брови! И она, пригнувшись, шарила руками по воде, выискивая… сорняки? Эта прополка принесла бы больше вреда, чем пользы, успей чжилань взойти. Но на поле было ежом покати.

У Минчжу, испытывая собственное терпение, дождался, пока Цзинь Цинь выберется из воды – она его и не заметила, похоже – и спросил строго, ткнув в неё пальцем:

– Это что ещё такое?

Девушка вздрогнула, попятилась, но У Минчжу бесцеремонно ухватил её за волосы на затылке и, как она ни вырывалась, стащил треклятую тряпку с лица. Он тут же скрипнул зубами, пытаясь справиться с приступом гнева. Этот распухший нос, эти красные глаза – она недавно плакала.

– Кто тебя обидел? Твоя мачеха? – отрывисто, едва ли не сквозь зубы спросил он.

– Никто меня не обижал…

– Но ты плакала.

– Это был сон… о покойной матушке…

У Минчжу сообразил, что она выплакивала во сне – или проснувшись – все свои горести, и подумал, что нужно как-то утешить её. Ещё бы он знал, как это сделать… Он неловко, но очень крепко её обнял. Странно, что она не сопротивлялась. Наверное, была измучена своим выплаканным горем. А потом… этот странный звук… Она что, его понюхала?! Он едва не воскликнул с обидой, что он каждый день омовение совершает и меняет одежду.

– Ты что, надушился чем-то? – спросила она с явным подозрением. – Или с кем-то обнимался?

– Нет, – медленно ответил он. – Это танхулу.

Он вытащил палочку засахаренных ягод и отдал ей. Цзинь Цинь с задумчивым видом отгрызла кусочек и только. Ей явно не понравилось. У Минчжу сделал себе мысленную заметку не приносить больше танхулу, и предложил помочь с прополкой. Она кивнула, но выругала его, когда он использовал духовную силу, чтобы избавиться от сорняков.

– А если бы среди них чжилань была? – воскликнула она.

– А она там была? – уточнил У Минчжу, высоко выгибая бровь.

– Нет.

– Ну так и говорить не о чем. Как вообще ростки чжилань выглядят?

Она бросила на него такой испытующий взгляд, что он невольно залился краской. Но она всё-таки подобрала какую-то палочку и накарябала на земле нечто… хм, что же это было? У Минчжу по-птичьи наклонил голову набок, разглядывая рисунок, и уточнил:

– А ты уверена, что умеешь рисовать?

Он засмеялся и легко уклонился, когда палочка полетела в него.

Поскольку день обещал выдаться жарким, У Минчжу предложил посидеть немного в тенёчке. Цзинь Цинь охотно согласилась, но сейчас же вскочила на ноги с испуганным: «Змея!» – и ухватилась за одежду У Минчжу.

– Ты боишься змей? – удивился он, ловко изловив змею и свернув ей голову.

– А ты нет? – запоздало возразила она, не желая даже глядеть на змею.

– Я ворон. Лучше воронов никто на змей не охотится, – добавил он не без гордости.

Он наскоро соорудил костерок и, нанизав змею на палочку, повесил над огнём. Она глядела на него круглыми глазами.

– Что? – не понял он. – Я жарю змею.

– Зачем?!

– Чтобы съесть её, разумеется. Жареные змеи вкусные. Будешь? – Он протянул прутик девушке. Та помотала головой и даже попятилась от него. У Минчжу пожал плечами и доел змею сам.

– Может, ты ещё и птиц ешь? – с дрожью в голосе спросила она.

– А что такого?

– Но… Как можно!

Негодование в её голосе он расслышал и, подумав немного, понял причину.

– Обычных птиц, не из Юйминь, – счёл нужным уточнить он.

– Цзинь-у – настоящие чудовища!

У Минчжу вприщур поглядел на неё – на сжатые кулаки, на покрывшееся пятнами лицо, на отблеск страха в жёлтых глазах – и спокойно согласился:

– Ты только сейчас это поняла? Но цзинь-я ничуть не лучше, не считаешь? Цзинь-у хотя бы не отрывают крылья себе подобным.

Наверное, не стоило этого говорить. На лице её промелькнуло болезненное выражение, и она понуро согласилась:

– Цзинь-я тоже чудовища.

– Мы оба чудовища, – со смехом подтвердил У Минчжу.

– Разве это смешно? – укорила она его.

– Нисколько. Я не поэтому смеюсь.

Он сделал многозначительную паузу, всем своим видом показывая, что ждёт наводящих вопросов, и притворяясь, что не заметил, как она закатывает глаза, это поняв.

– И почему же?

– Мы оба чудовища, так? – повторил он и дождался её неохотного кивка. – А раз так, то у нас гораздо больше общего, чем мы думали?

– А мы думали? – поразилась она.

Он кивнул, превратился в ворона и взлетел на ветку, чтобы исполнить несколько упоённых кувырков. Цзинь Цинь наблюдала за ним со странным выражением лица.

– Ничего общего, – покачала она головой, – вообще ничего общего.

Но У Минчжу заметил лёгкий отсвет улыбки на её лице.

97. Сверчки и светлячки

«Как же мне нравится её улыбка», – подумал тогда У Минчжу и все силы приложил к тому, чтобы Цзинь Цинь улыбалась чаще. Он прилетал едва ли не каждый день и всякий раз приносил ей гостинцы – сладости или игрушки, но кроме радости иногда ловил её озадаченный взгляд.

Когда он в очередной раз прилетел, Цзинь Цинь с решительным видом протянула ему бамбуковую коробочку:

– Это тебе.

У Минчжу не спешил протягивать руку в ответ. Внутри что-то скреблось. Какие-то жуки? Не могла же она насобирать для него жуков, чтобы он их… съел? Он запоздало пожалел, что подшутил над ней тогда, притворившись, что ест червяков.

– Я не ем жуков, – наконец сказал он.

– Это не еда, – рассерженно возразила она.

В коробке продолжало шуршать.

– О, так это боевые сверчки? – оживился У Минчжу.

Она ответила ему недоумённым взглядом. Ему пришлось объяснять, что на горе Хищных Птиц устраивают бои сверчков. Это её возмутило до глубины души, а его немало позабавило – когда она начала выговаривать ему, что нельзя стравливать бедных сверчков развлечения ради. А ради чего тогда, если не ради развлечения?

– Там светлячки, – закрыла тему Цзинь Цинь, пихнув бамбуковую коробочку ему в руки. – Это – светлячковый фонарь.

– Что это? – переспросил У Минчжу, который в первый раз слышал о чём-то подобном.

Цзинь Цинь со вздохом объяснила, для чего используют такие фонарики – чтобы не плутать в темноте. У Минчжу подкинул коробочку на ладони, глаза его вспыхнули озорством.

– Если держать его в когтях, можно пугать других птиц, – хихикнул он. – Вороны чёрные, их в темноте не видно. А светлячки похожи на призраков. Понимаешь?

Цзинь Цинь явно пожалела, что подарила ему светлячковый фонарь, и даже попыталась отнять его. Но У Минчжу поднял подарок высоко над головой и не без удовольствия наблюдал, как она безуспешно прыгает возле него и пыхтит:

– Я тебе его не для того подарила!

– А раз подарила, то забирать нельзя, – парировал он.

И конечно же, он воспользовался светлячковым фонарём – не по назначению! – когда вернулся на гору Хищных Птиц.

Дождавшись, когда стемнеет, он превратился в ворона и, крепко держа фонарик в когтях, облетел всю гору, выбирая те дорожки, которые чаще всего использовали его кузены в ночных вылазках за приключениями на свою гузку. Хотели приключений? Получайте! Они явно оценили его шутку: так улепётывали, что едва не потеряли сапоги! Ночному патрулю представление тоже понравилось, но тут уже улепётывать пришлось самому ворону. А они до самого утра рыскали по горе в поисках призрака. В общем, весёлая вышла ночка.

У Минчжу заливался смехом, когда рассказывал о проделке Цзинь Цинь. Та его шутку явно не оценила и спросила укоризненно:

– Ты что, цыплёнок, чтобы так себя вести? Сколько тебе лет?

У Минчжу с важным видом ответил, что он её старше, вполне себе взрослая птица, все перья на месте, ни клочка пуха.

– Разве взрослые птицы озорничают?

– Ещё как! Цзинь-У и Цзинь-Я всегда озорничали. Помнишь ту историю с десятью солнцами?

– У вас тоже такая есть? – после растерянного молчания спросила она.

– Ну конечно. Мы же народ Юйминь. У нас общее прошлое, а значит, и легенды общие. Цзинь-У и Цзинь-Я – как совок с метлой. Они были супругами. Потому вместе и забавлялись.

– Но разве Цзинь-Я не завидовала золотому оперению Цзинь-У?

– С чего бы ей завидовать, когда у неё самой было золотое оперение? – удивился У Минчжу.

– Тогда это была ревность? – неуверенно спросила она.

У Минчжу поглядел на неё с растущим интересом. Варианты легенд на двух горах всё-таки отличались. Так откуда ей известен тот, что рассказывают хищные птицы? Он спросил об этом и удивился, когда она смутилась столь простому вопросу. А потом призналась:

– Во сне видела.

У Минчжу сразу же стал серьёзным.

– Ты слышала Голос Крови? – хрипло спросил он. – Ты прямой потомок Золотой Пары?

Он невольно приложил ладонь к груди, чтобы унять расходившееся сердце. Воспоминания о кошмарах нахлынули разом, как наводнение, больно вкручивая в виски каркающие отзвуки слов – пророческих слов? – предрекающих ему гибель от крыльев потомка Золотой Птицы.

Он окинул девушку затуманенным взглядом, различил, как напряглись её плечи, и безошибочно понял почему – она понимала, о чём он говорит.

– Значит, и ты… – тихо выговорил он. – Я тоже слышу голос древней крови.

Цзинь Цинь побледнела и отчего-то сжала кулаки. Видимо, и ей ничего хорошего голос крови не нашёптывал.

– И что он тебе говорит? – напряжённым шёпотом спросила она.

У Минчжу усмехнулся:

– Накаркать пытается. Но ничего из этого ещё не сбылось. И не сбудется.

– Не всему же верить, – закивала Цзинь Цинь так отчаянно, словно пыталась не его в том убедить, а саму себя. – Кукушка вон тоже накуковала глупости всякие, но если бы она и вправду могла будущее предсказывать, так оно уже сбылось бы, верно?

У Минчжу выгнул бровь:

– Кукушка? И что она нам накуковала?

– Что золотые крылья погубят гору Певчих Птиц.

У Минчжу поглядел на её отчего-то виноватое личико и решил разрядить обстановку полушутливым:

– Да не стану я трогать вашу гору, не переживай.

– Ну у тебя и самомнение, – протянула девушка, опомнившись. – С чего ты решил, что кукушкино пророчество было о тебе?

У Минчжу приосанился, провёл пальцами по волосам и объявил:

– О ком же, как не обо мне? Я потомок древней крови и воплощение Цзинь-У.

Цзинь Цинь смерила его недоверчивым взглядом:

– Но… крылья-то у тебя чёрные, а не золотые.

У Минчжу с лёгкой улыбкой отозвался:

– Как знать, как знать…

Озадаченное выражение на её лице, когда она это услышала, ему понравилось. Она наверняка будет думать о его словах, а значит, и о нём, когда он улетит.

98. Два упрямца

Начался сезон дождей. Обе горы зазеленели, иссушённая жаждой земля впитывала воду, как губка. Птицы не любили дождь и предпочитали пережидать его, с мокрыми перьями много не налетаешь. А на самый крайний случай есть зонт.

У Минчжу мрачно взирал на стену дождя за окном. С одной стороны, дождь принёс облегчение: стало не так жарко, поля залиты до краёв, а значит, Цзинь Цинь сможет отдохнуть. А с другой стороны, как он сможет прилететь к ней в такую непогоду? Он, как и все птицы, не любил мокнуть. И зонт с собой не возьмёшь: в птичьем облике он не сможет его держать.

Остаётся только надеяться, что Цзинь Цинь тоже где-нибудь пережидает дождь. Если, конечно, мачеха не выдумала для неё какой-нибудь очередной «урок».

Взгляд У Минчжу стал тяжёлым. Как он может оставаться спокойным, не зная, чем занята его глупая птичка?

– Ну, не сахарный, не растаю, – пробормотал он себе под нос.

Растаять он, может, и не растаял, но промок до последней пушинки, пока добрался до места. Цзинь Цинь не было, и он тому лишь порадовался. Он сел на ветку, взъерошился и похлопал крыльями, чтобы обсохнуть. Листва частично защищала его от нескончаемого потока воды. Лететь обратно он не рискнул – не сейчас, когда крылья отяжелели от намокших перьев. Но зато и на патруль в такую непогоду не наткнёшься.

Закутанное в соломенный плащ пу́гало… нет, это была Цзинь Цинь. Она тяжёлой поступью подбрела к дереву, едва волоча по размяклой грязи ноги, треснутый бамбуковый зонт почти не спасал положение. Она была как мокрая курица – насквозь сырая! Под её тяжёлым взглядом ворон втянул голову в плечи и нахохлился.

– Птицы не летают в дождь, – укорила она его.

У Минчжу превратился в себя, юркнул к ней под зонт и шмыгнул покрасневшим носом. Под зонтом места едва хватало на двоих.

– Не хотел, чтобы ты промокла, меня дожидаясь.

– Но ведь я всё равно промокла.

– Не нужно было выходить из дома в такой дождь.

– Должна же я тебя прогнать?

У Минчжу вяло возмутился:

– Эй, зачем меня прогонять, раз уж я всё равно прилетел?

Жалобная гримаса, которую он состроил, нисколько не растрогала девушку.

– Лети домой, – велела она. – Будет тебе уроком.

– Но я же насквозь промок, – ещё жалобнее протянул У Минчжу.

– Значит, тебе уже поздно бояться дождя.

– Как жестоко! – закатил глаза У Минчжу.

– Кыш! – попыталась прогнать его Цзинь Цинь. – Улетай! Пока не простудился.

«Пока не простудился», – добавила она, и тон её явно смягчился. Так она просто за него волнуется, потому и торопится прогнать его? От сердца у него отлегло, он невольно заулыбался.

– Я не простужусь, – беспечно отозвался он. – Я же ворон.

– У тебя нос красный, и голос похрипывает.

– Я же ворон, – повторил он, – и у меня… кхарр!

Она изумлённо на него уставилась. У Минчжу зажал себе рот ладонями и покраснел.

– Вот, уже и кашляешь, – укорила она его.

– Это не… кхарр!.. кашель.

– Ты простудился, – веско сказала она. – Лети домой. И лечись.

Треклятый кашель!

У Минчжу очень неохотно улетел и на другой же день слёг с простудой. Мачеха и сёстры всполошились: на их памяти Баобей никогда не простужался. А теперь он лежал в постели, красноносый, со слезящимися глазами, пылающий жаром, и кашлял так, что стены ходуном ходили.

– И как ты умудрился простудиться? – выговаривала ему У Сицюэ, меняя мокрое полотенце у него на лбу. Сестрицы-сороки стояли наготове с лекарством – горькое, аж язык онемел после первого же глотка!

– Промок под дождём, – каркнул У Минчжу. – Когда… кхарр!.. кхарр!..

– Куда тебя понесло в дождь!

Разумеется, он бы этого не сказал. Он проглотил очередной кашель и отделался небрежным:

– Тренировка.

– Какая беспечность! Подождут твои тренировки, – закатила глаза У Сицюэ.

– Не умру же я от какой-то жалкой простуды, – фыркнул-каркнул У Минчжу.

Сёстры-сороки, не расслышав толком, ударились в слёзы. Неужто их дорогой братец умирает?!

– Цыц! – сказал У Дунань, входя в покои сына. – Чего растрещались, глупые сороки? У него же не руки-ноги переломаны, а всего лишь насморк… и кашель… и жар…

Но У Дунань, перечисляя симптомы, не только не успокоил женщин, но и сам встревожился. Всё-таки единственный сын и наследник, а простуда – штука коварная.

– Лекарей сюда! – велел он суровым тоном.

– Отец… – закатил глаза У Минчжу. – Обо мне матушка с сестрицами позаботятся. Я уже и лекарство выпил…

Но У Дунань был неумолим и нагнал лекарей со всей горы, чтобы те лечили его сына.

– Головой за каждое его пёрышко отвечаете, – пригрозил он им. – А ты, – добавил он, обращаясь к сыну, – чтобы и носу из дома не высовывал в дождь! Под домашний арест тебя, что ли, посадить? Может, тогда ума наберёшься.

У Минчжу оставалось только недовольно каркать-кашлять, но возражать отцу он не посмел. Незачем сердить его лишний раз, тем более что был упомянут домашний арест. Перемогаться с простудой несколько дней – ещё куда ни шло, выздоровеет – и опять вольная птица, лети куда хочешь. А вот если под замок посадят, тут уже и не каркнешь против, придётся сидеть дома, пока отец не смилостивится и не позволит выйти. Ещё и приставит к нему кого-нибудь из птиц, чтобы стерегли. Нет, такого допускать нельзя.

Поэтому он послушно отозвался:

– Слушаюсь.

У Дунань остался доволен сыновней покорностью, и следующие шесть дней У Минчжу пролежал в постели под неусыпной заботой мачехи и обеих сестёр.

Но хотя бы выздоровел.

99. «А ты думала, обычный ворон?»

– Я был занят, потому и не прилетал, – важно сказал У Минчжу. Хорошая мина при плохой игре, она наверняка догадалась, что он был простужен: голос его был сипловат от шестидневного беспрестанного кашля.

– Такой занятой молодой господин, – усмехнулась девушка.

У Минчжу просто кивнул:

– Я же наследник горы Хищных Птиц. Конечно же, я занят.

Недоверие в её взгляде У Минчжу задело.

– А ты думала, я обычный ворон? – суховато спросил он. – Разве я не говорил тебе, что из благородной семьи? Что за оскорбительный взгляд!..

– Я думала, ты пошутил, – миролюбиво ответила Цзинь Цинь.

– С такими вещами не шутят.

– Ну, ты-то тоже мне не поверил, когда я сказала, кто я такая.

– У меня на то были причины. Да кто бы по тебе понял…

Он не хотел, чтобы разговор отклонялся от выбранной темы, потому повторил со значением:

– Я единственный и неповторимый наследник горы Хищных Птиц.

И зачем он добавил это «неповторимый»? Прозвучало так, будто он самовлюблённый павлин. А она ему это «неповторимый» наверняка ещё не раз припомнит, она остра на язык.

Так и вышло.

– И чем же был занят этот единственный и неповторимый ворон? – едва заметно выгнув бровь, осведомилась Цзинь Цинь.

У Минчжу смущённо потёр нос пальцем. А всё-таки из её уст это прозвучало как мёд в уши. Вот если бы он стал для неё именно таким – единственным и неповторимым вороном…

– Но разве ты не говорил, что у тебя есть сёстры? – вспомнила вдруг она.

У Минчжу кивнул и рассказал ей немного о своей семье. Кажется, Цзинь Цинь оживилась, когда он упомянул свою мачеху, и похихикала немного, когда он проговорился, что она его балует. Но он так и не смог убедить её, что мачеха мачехе рознь.

– Моя тоже обо мне заботится, – упрямо повторила Цзинь Цинь. – По-своему.

На эту оговорку У Минчжу закатил глаза, но спорить прекратил. Им и без этого было о чём говорить.

– Так у вас правящий клан – это во́роны? – с искренним интересом спросила она.

У Минчжу помолчал, раздумывая, можно ли обсуждать с ней внутренние дела горы Хищных Птиц. Потом всё-таки решил, что можно. Он её насквозь видел, никакого злого умысла, простое любопытство. Хочет узнать о нём побольше? Хороший признак.

– Во́роны, – подтвердил он.

– Но ведь есть хищные птицы сильнее вас?

– Нет никого сильнее воронов, – усмехнулся он и в ответ на её недоверчивый взгляд объяснил: – Дело не в грубой силе. Вороны правят мудро. Мой отец хороший правитель. А во мне пробудилась кровь Цзинь-У. Никто не может мне возразить.

– То есть тебе древней кровью позволено бесчинствовать?

У Минчжу обиделся:

– Когда это я бесчинствовал?

Она бросила на него красноречивый взгляд. Он несколько смутился, но стоял на своём:

– Я сын своего отца и новое воплощение Цзинь-У. Я должен быть достоин их обоих. Меня обучают, как стать хорошим правителем… и всё такое…

– То есть сейчас ты занятия прогуливаешь, – сделала она вывод.

– Нет, – с заминкой ответил он.

– Так я и поверила…

– Ну, мы же оба наследники, почему бы нам не обменяться опытом? Я уже получил ценный опыт.

– Какой и когда? – засмеялась она. – Когда в ловушку угодил?

У Минчжу невольно покраснел. Конечно же, это было глупо – попасться в такую примитивную ловушку. Но если бы он не попался, то не встретил бы Цзинь Цинь. Он кивнул то ли на её вопрос, то ли собственным мыслям:

– И это тоже. В другой-то раз я уже в неё не попался, верно?

– Достижение, – протянула Цзинь Цинь. – Ещё что-нибудь?

– И теперь я знаю, как разрабатывать поле для чжилань. Если вздумаю когда-нибудь посадить своё собственное, легко с этим справлюсь.

– Так ты же говорил, что на вашей горе чжилань не растёт?

– Не растёт, – подтвердил он. – Но однажды вырастет.

Цзинь Цинь поглядела на него с явным подозрением:

– То есть ты попросту выведываешь чужие секреты.

– Ты ещё скажи, что я воровать чжилань прилетел, – фыркнул У Минчжу. Сколько раз он уже это от неё слышал!

– И?

У Минчжу принялся загибать пальцы на руке:

– Я носил воду из колодца. Мотыжил. Полол сорняки.

– И что же ценного ты для себя извлёк из этого? – засмеялась она.

– Кроме мозолей? – пошутил он в ответ. – Конечно же, это ценный опыт, потому что мне бы и в голову не пришло всем этим заниматься на собственной горе. Кто бы мне позволил?

– О, я и забыла, что ты избалованный молодой ворон…

– Балованный, а не избалованный, – поправил её У Минчжу самым серьёзным тоном. – Будь я избалован, только закатывал бы глаза и воротил нос от работы.

– А то ты этого не делаешь… – фыркнула она.

У Минчжу смутился, но не настолько, чтобы свернуть разговор. Он подводил их – её, как он надеялся – к важной мысли.

– В любом случае, – степенно сказал он, – мы оба наследники своих гор. С этим-то ты спорить не станешь?

– Мы оба наследники своих гор, – согласилась Цзинь Цинь.

У Минчжу растянул губы в улыбке:

– То есть мы не обычные птицы, согласна?

– Ну… если ты так ставишь вопрос… А к чему ты это вообще? – спохватилась она.

У Минчжу, продолжая широко и едва ли не торжественно улыбаться, сказал:

– А к тому, что птицы одного полёта должны держаться вместе.

100. Не то, что он ожидал, но то, чего он боялся

Враги. У Минчжу поджал губы. Он не удивился, что она назвала их так. Птицы обеих гор враждовали с незапамятных времён, и противостояние принимало всё более устрашающие формы: оторванные крылья тому подтверждение. Но слышать это из уст Цзинь Цинь… А ведь он всего лишь спросил, какому птичьему клану принадлежит власть на горе Певчих Птиц. Сам он уже рассказал ей о воронах. Было бы только справедливо, чтобы она рассказала что-то в ответ. Разве это какая-то тайна? Да и кому бы он стал рассказывать?

У Минчжу не собирался сдаваться. Он напряг память, вспоминая, какими бывают певчие птицы, и стал наобум перечислять их, вопросительно поглядывая на Цзинь Цинь после каждого произнесённого слова. Кажется, его осведомлённость произвела на неё впечатление.

– Долго ты ещё будешь… – не выдержала наконец девушка.

– Пока не угадаю с ответом. Тебе не обязательно говорить мне. Я пойму по твоему лицу, – сказал У Минчжу и набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить перечислять певчих птиц. Кажется, он уже пошёл по второму кругу, но какая разница?

– Это клан фазанов.

У Минчжу был неприятно удивлён. Не то чтобы он презирал этот вид птиц, но они явно не стоили упоминания, если речь шла именно о певчих птицах. О них он даже и не вспомнил, ни разу их не назвал, когда угадывал правящий клан. Всего лишь фазаны, так откуда же в них такая жестокость – отрывать крылья другим птицам? Даже хищные птицы так не поступали.

– Фазаны, значит, – повторил он вслух, избавляясь от неприятных мыслей и запирая их глубоко в голове. – Потому тебя с петухом и обручили.

А когда Цзинь Цинь непонимающе на него уставилась, он с лёгким смешком объяснил:

– Фазаны – те же курицы. Только летать умеют.

Она свирепо сказала:

– Ну так улетай и не возвращайся, если тебе что-то не нравится!

– Нравится, – поспешно возразил он. – Ничего против фазанов не имею. У тебя веснушки, потому что ты фазанёнок?

– У фазанят нет веснушек.

– О… так ты единственный фазанёнок с веснушками? – перефразировал У Минчжу.

Ответ Цзинь Цинь поставил его в тупик:

– Я вообще не фазанёнок.

У Минчжу растерялся. Если она наследница клана фазанов, значит, её отец и мать должны быть фазанами. Но если она не фазанёнок, не дочь своего отца, то её мать… «нагуляла» цыплёнка от другой птицы? Перепела, быть может. У них пёстрое оперение, значит, и веснушки могут быть.

– О чём бы ты ни подумал, это оскорбительно! – вспыхнула гневом Цзинь Цинь. – Моя матушка была из клана жаворонков. Но в ней, как и во мне, пробудилась древняя кровь, поэтому у неё было чёрное, воронье оперение.

– Вороново, – машинально поправил он, – и это не объясняет твои веснушки.

– Воронье, – упрямо возразила она. – Как у чёрных ворон.

Угол рта У Минчжу едва заметно дёрнулся. Чёрные вороны, он слышал о них – клан изгоев. Они не причисляли себя ни к певчим, ни к хищным птицам. Они рассеялись по миру людей.

– То есть… ты чёрная ворона, это ты хочешь сказать?

– А если так? – с вызовом спросила Цзинь Цинь.

У Минчжу медленно покачал головой:

– Это не объясняет твои веснушки.

– Дались тебе эти веснушки! – с досадой сказала она.

У Минчжу улыбнулся и попытался прежним способом выведать, в кого же она уродилась. Она неохотно пообещала рассказать, но взяла с него слово, что он никому не расскажет.

– Вороны хорошо хранят чужие тайны.

– Я необычная птица, – сказала она. – Поэтому мне – и другим – запрещено говорить об этом вслух.

– Насколько необычная? – приподнял брови У Минчжу. – У тебя две головы и пять крыльев? Или, быть может, у тебя нет перьев? Если нет, тогда нет смысла это скрывать. К тому же… будь ты даже лысой птицей, ха-ха, я бы всё равно…

– У Минчжу!!! – с яростью оборвала она его.

У Минчжу расплылся в улыбке. Пожалуй, она впервые обратилась к нему по имени. Хороший знак, хоть она, осознав это, рассердилась ещё больше, а может, просто смутилась и попыталась скрыть волнение за маской. Имя – драгоценность.

– Ты бы мне и без перьев нравилась, вот я о чём, – мягко сказал он. – И если ты хочешь, чтобы я поклялся, что не выдам твою тайну, какой бы она ни была, просто скажи, чем мне поклясться, и я это сделаю.

– А чем вороны обычно клянутся? – с едва заметным любопытством в голосе спросила она.

У Минчжу подвернул нижнюю губу, покусывая её.

– Крыльями, – наконец сказал он. – Вороны клянутся собственными крыльями. Такой клятвы достаточно?

Цзинь Цинь сочла, что да, и шёпотом сказала:

– Я золотая птица.

У Минчжу и сам не заметил, как отшатнулся от неё, не справившись с эмоциями. Девушку это явно задело. Но ему было не до её реакции, ему нужно было осознать и принять услышанное. Он ухватился пальцами за висок, всеми силами стараясь не думать о Голосе из кошмаров, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить канонаду сердца в груди. Глаза его из чёрных сделались янтарными, и он хрипло спросил:

– Золотая птица? Ты не обманываешь?

– А зачем мне тебя обманывать? – возразила Цзинь Цинь и тоже от него попятилась. – И что с твоими глазами?

У Минчжу закрыл глаза на мгновение, а когда открыл их – тягучий янтарь из них пропал, сменившись прежней тьмой.

– Точно золотая? – упавшим голосом уточнил он. – Может, жёлтая? Иволга или канарейка? Они жёлтые.

– Ты что-то имеешь против золотых птиц? – насторожилась она.

У Минчжу сделал усилие над собой, чтобы улыбнуться, но голос его выдал:

– А если я скажу, что боюсь? Сильно это уронит меня в твоих глазах?

Цзинь Цинь была потрясена до глубины души:

– Ты боишься золотой птицы? Боишься… меня? Да ты шутишь, должно быть. Разве ты не говорил, что ничего не боишься? Ты в одиночку прилетел на враждебную гору, схлестнулся с целой стаей журавлей и цапель… О, я поняла! У вас цыплят пугают Цзинь-Я? Поэтому? Нас тоже пугали Цзинь-У. И что? Ты вот нисколько не страшный. Я тоже… наверное.

У Минчжу чувствовал, что сердце медленно оттаивает, освобождаясь от оков страха. Эта глупая птичка ведь сама перепугалась, но тем не менее пытается его успокоить. Он справился с собой, наконец, и усмехнулся:

– Не такой страх. Мало ли, чем там нас в детстве пугали… Мне… – запнулся он, – предсказали кое-что. Но я не ожидал, что вот так… столкнусь с тем, что было предсказано…

– И что же тебе предсказали? – с осторожным любопытством спросила она.

– Накаркали, что золотая птица меня убьёт, – с бледной улыбкой ответил У Минчжу.

Цзинь Цинь округлила глаза, рот её приоткрылся, но она не сразу нашлась со словами:

– Да разве я могу кого-то убить?

– Ты пыталась, – полусерьёзно напомнил он, – в нашу первую встречу. Мотыжкой.

Девушка густо покраснела. У Минчжу мотнул головой и почти весело сказал:

– Я не верю, что это ты. Ты не моя убийца. Накаркать что угодно можно. Прости, что напугал.

– Я в предсказания не верю, – после долгого молчания сказала Цзинь Цинь. Похоже, она колебалась, прежде чем что-то рассказать.

– Тебе тоже что-то накаркали? – предположил он.

Она кивнула:

– Что я погублю нашу гору. Где я и где гора? Как я могу погубить целую гору?

– Мотыжек для этого много понадобится, – согласился У Минчжу и засмеялся.

– У Минчжу!!!

Она то ли рассердилась, то ли только притворялась рассерженной, когда стала хватать с земли камешки и кидаться в него. Ни один в цель не попал, но У Минчжу взмолился с притворным страхом:

– Хватит! Обещаю, что больше не буду!

– Будешь, – нисколько не сомневалась она.

В этой перепалке У Минчжу позабыл о своих затаённых страхах. Голос его был полон предвкушения, когда он сказал:

– Покажи мне.

– Что показать? – не поняла она.

– Покажи мне, кто ты на самом деле. Я хочу увидеть золотую птицу.

Он на самом деле хотел. Даже если это будет последним, что он увидит в своей жизни.

101. «И вправду, золотые»

Цзинь Цинь долго не соглашалась открываться ему. У Минчжу уговаривал мягко, но настойчиво. Сердце его билось неровно, один удар – трепещущий от предвкушения, другой – от предчувствия ли? Если она на самом деле золотая птица, та самая золотая птица, предвещенная ему Тенью Цзинь-У…

«Я всё равно хочу увидеть, – вяло подумал он, прикладывая ладонь к груди с левой стороны, – даже если это будет последним, что я увижу в своей жизни. Оно того стоит – всё, что было или ещё будет…»

Её неуверенный голос вырвал его из мыслей:

– Я не уверена, что смогу.

– Почему?

– Я… всего-то несколько раз превращалась, – призналась Цзинь Цинь. – Быть может, и не получится. Или получится не полностью.

– Гм… – задумчиво обронил У Минчжу.

Вариантов неполного обращения было, пожалуй, многовато. Чем неопытнее птичий демон, тем сложнее ему превращаться в птицу и обратно. Осечки неизбежны. Воронёнком он тоже не сразу выучился менять личины и иногда принимал довольно странные обличья: ребёнок на птичьих лапках, птенец с человеческими ушами… Воронята постарше над ним потешались, но беззлобно: каждый цыплёнок через это проходит, кто-то раньше, кто-то позже.

А Цзинь Цинь тоже неопытная птичка, не факт, что у неё получится с первого раза. У Минчжу знал, как важна поддержка, потому прочистил горло и сказал:

– Во что бы ты ни превратилась, ты мне любой понравишься.

Девушка залилась краской и воскликнула сердито:

– И не смотри на меня так!

– Как? – с любопытством спросил У Минчжу.

– Пристально. Это меня отвлекает. Отвернись.

– Ну уж нет. Если отвернусь, так всё пропущу. Просто не обращай на меня внимания.

– Как я могу не обращать, когда ты так пялишься?!

– Ничего не могу с собой поделать, – широко улыбнулся он.

– Да уж постарайся что-нибудь поделать!

У Минчжу тронул переносицу двумя пальцами и постарался – очень постарался! – сделать вид, что не пялится. Не переставая, однако, пялиться. На то и глаза, чтобы смотреть.

– Что за невозможный ворон! – ругнулась Цзинь Цинь. – Если у меня ничего не получится, сам виноват.

– У тебя получится, – сейчас же уверил он её.

Цзинь Цинь прикусила губу, постояла так немного, размышляя о чём-то, потом спросила:

– А крыльев тебе будет достаточно? Думаю, одни крылья смогу. Должна. Это легче сделать, чем полностью обратиться.

У Минчжу был на всё согласен. Крылья так крылья.

– Только смотреть, – предупредила она страшным голосом, – руками не трогать.

У Минчжу сейчас же убрал руки за спину, потом в глазах его вспыхнуло веселье, и он наоборот вытянул руки перед собой и предложил:

– Можешь даже меня связать. Если хочешь.

Она растерялась поначалу, потом фыркнула и несильно ударила его по рукам:

– У меня верёвки нет. И разве ты не говорил, что всегда держишь слово? Из перьев вон вылезешь и всё такое?

У Минчжу заулыбался и завёл руки за спину:

– Всегда держу слово, так и есть. Можешь спокойно превращаться. Этот молодой ворон не из тех, кто распускает руки.

Но Цзинь Цинь ещё нескоро смогла выпустить крылья. Лицо её покраснело от досады, и она свирепо сопела носом. У Минчжу догадался, что превращение не получается. Вероятно, сложно сделать с первого раза то, чего от тебя так неприкрыто ждут. Но притворись он и изобрази на лице равнодушное ожидание, разве это не рассердит её ещё больше? Лучше всего попытаться её утешить. Так он и сделал. Попытался, по крайней мере.

– Если не получится, ничего страшного, – смягчая голос, сказал он. – Для такого цыплёнка, как ты…

– Я не цыплёнок! – вспыхнула она, обхватив плечи руками. – Мне просто нужно сосредоточиться.

У Минчжу ободряюще кивнул. Он знал, что это бывает нелегко. Мысли его скользнули в сторону. Фазаны ведь не летают. Не так, как вороны. Они ведь дальняя родня куриц. Так какие у них крылья? А у золотых фазанов? Нет, минутку, с чего он вообще решил, что это должен быть именно фазан? Золотая птица – воплощение Цзинь-Я, если верить словам Цзинь Цинь. Так не должна ли это быть ворона – золотая ворона?

Характерный шорох возвестил, что попытки Цзинь Цинь увенчались успехом. Глаза У Минчжу широко раскрылись.

«И вправду, золотые», – затаив дыхание, подумал он.

Её крылья были хорошо развиты, она нисколько не преувеличивала, когда говорила, что «уже не цыплёнок». Перышко к пёрышку – и все золотые. Не только цветом, они буквально были из тончайшего золота: солнце рассыпалось на них бликами, ветерок – звенящим отзвуком. Ничего прекраснее У Минчжу в жизни не видел и машинально сделал шаг вперёд. Цзинь Цинь отпрянула от него и предупреждающе выставила руку вперёд:

– Ты обещал!

У Минчжу пришёл в себя, спрятал руки обратно за спину и обошёл вокруг неё, разглядывая золотые крылья с разных ракурсов. С какой стороны ни взгляни – прекрасны! И если он что-то в этом понимает – а он понимал! – то её духовные силы должны быть впечатляющими. Ведь крылья потомков народа Юйминь – их манифестация. Независимо от вида птиц, чем мощнее крылья, тем мощнее внутренняя сила. Она ничего не знает об этом, иначе не удивлялась бы так, увидев тогда его духовный огонь, которым он выжег сорняки. Об этом ещё нужно будет разузнать – есть ли у певчих птиц духовные силы или их принадлежность к Юйминь выражается в чём-то другом. Но всё это подождёт.

Как он может думать о чём-то ещё или даже просто отвести взгляд сейчас?

Цзинь Цинь вдруг сложила крылья за спиной:

– Не насмотрелся ещё?

– Никогда, – моментально отозвался У Минчжу.

– Никогда – что?

– Не насмотрюсь.

Эти слова её смутили ещё больше. У Минчжу засмеялся и, словно в подтверждение своих слов, одарил её крылья долгим взглядом. Понять бы ещё, вороньи они или вороновы. Признавать не хотелось, но перья обоих видов похожи. Но имело ли это значение для него? У Минчжу прислушался к внутренним мыслям и ответил сам себе: «Нет».

С другой стороны, полагаться на древние легенды не стоило: время перевирает истину. Быть может, Цзинь-У и Цзинь-Я и не были вороном и вороной в истинном смысле этого слова. У Минчжу полагал, что обычаи и законы древних времён были строже нынешних, а если так, то птицы разных видов вряд ли смогли бы стать супругами. Но если Цзинь-У и Цзинь-Я принадлежали к одному виду птиц, скажем, к цзинь-и, золотым птицам, или какому-нибудь другому с утраченным ныне названием, то явные противоречия в разных вариантах легенды о Золотом Вороне и Золотой Вороне становились логичными и не требовали каких-то объяснений.

– Цзинь-и, – сказал У Минчжу вслух и на подозрительный взгляд девушки объяснил ей, к каким выводам пришёл, увидев её крылья.

– Наши легенды не гласят, что они были парой, – возразила Цзинь Цинь.

– Не будь они парой, откуда бы взялся народ Юйминь? – в свою очередь возразил У Минчжу. – Оба наших народа считают, что мы произошли от кого-то из них.

– Яйцо само бы не появилось, – согласилась она задумчиво. – У Цзинь-Я ещё, быть может, а вот у Цзинь-У…

У Минчжу фыркнул на столь возмутительное предположение.

– И хватит уже меня разглядывать, – добавила Цзинь Цинь. – Ты что, вздумал перья на мох крыльях пересчитать?

У Минчжу заулыбался:

– В другой раз.

– Не будет другого раза!

– Золотом лучше любоваться в солнечный полдень, – мягко сказал он. – Сейчас уже далеко за полдень, солнце утратило силу. Я хочу увидеть, как полуденное солнце играет на твоих золотых перьях. Думаю, это будет… ошеломляюще. Ты ведь покажешь мне их снова? Пожалуйста.

Цзинь Цинь кивнула, а потом что-то произошло. У Минчжу даже растерялся. Откуда взяться на её лице такой панике? Что он сделал – или сказал – не так?

102. «Теперь ты должна на мне жениться»

Цзинь Цинь обхватила голову руками в безмолвном отчаянии. Растерянность У Минчжу сменилась тревогой.

– Что с тобой, Сяоцинь? – взволнованно спросил он.

– Что же я наделала!

– Показала мне крылья. – машинально ответил он.

– Вот именно! – с надрывом отозвалась она.

– И что с этим не так?

– Всё не так!

– О…

Он помолчал немного, ожидая, что она как-то объяснит это «всё не так», но девушка замкнулась в мрачном молчании.

– Послушай, – осторожно окликнул он её, – если я сделал что-то не так, скажи мне…

– Это я виновата, не ты, – угрюмо возразила Цзинь Цинь.

– Виновата в чём?

– Я не должна была показывать тебе крылья. Я совершила преступление. Мне придётся за это ответить.

Глаза У Минчжу широко раскрылись.

– Преступление? – проговорил он медленно, точно пробуя это слово на вкус. – Какое преступление?

– Я показала тебе крылья.

– Показать крылья – это преступление?

– Да.

– Я никому не расскажу, если ты об этом… Но, птичьи предки, преступление? Почему… Нет, в чём?

Цзинь Цинь нахмурилась:

– Нельзя показывать крылья. Никому, кроме своего мужа или жениха. Кому попало нельзя.

– Я разве кто попало? – с укором спросил У Минчжу.

– Ты не мой жених.

Вот оно! У Минчжу невольно засмеялся, заслужив от неё разгневанный взгляд. Но от сердца у него отлегло. Теперь, когда он понял причину её беспокойства, он легко мог обернуть ситуацию в свою пользу. Хватило бы и пары фраз. Оно и выеденного яйца не стоило, это «преступление».

– Это легко исправить, – заметил он уже серьёзно. – Просто нужно поменять.

Цзинь Цинь ответила ему растерянным взглядом. У Минчжу подождал, выгнул бровь. Неужто не поняла?

– Жениха поменять, – уточнил он и опять выжидающе уставился на неё.

Что, опять никакой реакции? Бровь У Минчжу поползла ещё выше.

«Если слов недостаточно, – подумал он, – придётся доказывать поступками».

Он расправил плечи и выпустил крылья, раскрыл их, точно собирался взлететь. Солнце прокатилось по ним волной радужных искр. Цзинь Цинь явно была потрясена их размахом. Верно, так близко она видела их впервые. У Минчжу подошёл к ней, сложил крылья куполом, накрывая и себя, и её. Солнечный свет померк, но внутри, там, где они стояли, не стало темно. Их освещало приглушённое сияние – изнанка его крыльев слабо, но узнаваемо светилась золотом.

– Так во мне пробудилась древняя кровь, – едва слышно проговорил У Минчжу.

Цзинь Цинь нерешительно ткнула куда-то в перья пальцем. По телу У Минчжу пробежали мурашки, перья встопорщились. Немного щекотно, но больше возбуждающе. Внутренняя сторона крыльев была чуткой, и это был очень интимный жест – трогать кого-то понизу. Он незаметно сглотнул, но не удержался и хихикнул.

– Ты трогала мои крылья, – торжественно провозгласил У Минчжу в ответ на её вопросительный взгляд.

– Не удержалась, – смутилась Цзинь Цинь.

– Тогда возьми ответственность, – потребовал он, пытаясь состроить суровое лицо, но видят птичьи предки, как нелегко было это сделать! Каждая клеточка его тела требовала, чтобы он ухмылялся во весь рот, как глупый птенец, настолько был счастлив.

– Мои крылья никому нельзя трогать, – объявил он, кое-как состроив серьёзную гримасу. – Твои нельзя показывать, а мои трогать. Но ты их потрогала. А это значит… – Он сделал многозначительную паузу и объявил: – Ты теперь должна на мне жениться!

Цзинь Цинь, казалось, дар речи потеряла, когда это услышала.

– Что?!

– Же-ни-ться. Возьми на себя ответственность за то, что ты сделала, – строго повторил он, но глаза его так и поблескивали весельем.

– Что я сделала? – эхом откликнулась она, глаза её по-прежнему были широко раскрыты.

– Крылья мои трогала. Крылья цзинь-у могут трогать только супруги. Поэтому ты должна на мне жениться.

Она опомнилась наконец, мотнула головой:

– Что ты такое говоришь! Я не могу на тебе жениться. Как женщина может жениться на мужчине?

Именно такого ответа У Минчжу и ждал. Он кивнул и согласился:

– Не может. Поэтому я сам на тебе женюсь. И это решит нашу проблему.

– Нашу – что? – не поняла она.

– Нашу проблему с женихом. Не с тем женихом, – принялся объяснять У Минчжу, очень стараясь не закатывать глаза при этом, поскольку Цзинь Цинь опять глядела на него немигающим, непонимающим взглядом. – Показывать твои крылья можно только жениху. Трогать мои крылья можно только невесте. Но мы не жених и невеста. А вот если мы станем женихом и невестой, то кто тогда скажет, что я не могу смотреть, а ты – трогать? – Он прищёлкнул пальцами. – Проблема решена.

– Что с твоей логикой? – потрясённо выдохнула Цзинь Цинь.

– А что с ней не так? Сама посуди, мы с тобой золотые птицы, в большей или меньшей степени, наследники своих кланов, одного статуса. У нас много общего, не находишь? О каком петухе может идти речь? – настаивал У Минчжу, хотя речь о петухе вовсе и не шла. – Разве я не лучше него? Лучше жениха, чем я, тебе не найти. Как и мне невесты.

– Ты… Да при чём тут… Как вообще… Что за ахинею ты несёшь?!

– Крылья трогала? Трогала. Так женись, – категорично сказал У Минчжу. – Смотреть можно, а трогать – это уже домогательство. А раз домогалась – женись. У хищных птиц так принято.

– Откуда мне было знать…

– И пёрышко моё ты забрала, – прервал он её. Нужно было «дожимать», пока она не опомнилась.

– Да ты мне сам его всучил! – возмутилась девушка.

– А залог? Мы залогами обменялись. Платками. Это считай, что помолвку заключить. Осталось поцеловаться только.

– Не буду я с тобой целоваться!!! – вспыхнула она.

– Можно и после свадьбы нацеловаться, – согласился У Минчжу, смягчая тон. – Для помолвки хватит и этого.

– Я уже помолвлена…

У Минчжу пренебрежительно фыркнул:

– С петухом-то? Да какой из него жених? Он даже летать не умеет. И пёрышка его у тебя нет, и платок ты ему не вышивала, и крылья ему не показывала. Ну и, само собой, крылья ты его тоже не трогала. Так кому из нас ты невеста?

Ошеломлённая его напором, Цзинь Цинь попятилась, открыла рот, чтобы сказать что-то или, быть может, возразить. Но У Минчжу был готов использовать главный козырь и использовал его без малейших колебаний.

– Или я тебе не нравлюсь? – припечатал он.

Конечно же, она не могла бы этого сказать. Он ведь знал – чувствовал! – что нравится ей. Просто она слишком наивна и неопытна. Но для того и существуют мудрые и искушённые жизнью – враньё, он немногим опытнее неё! – вороны, чтобы помочь ей разобраться в себе и своих чувствах.

– И не вздумай мне отказать, – поспешил прибавить он. – Всё равно это бесполезно. Ничего, кроме согласия, я не приму.

– Что за нахальная птица! – возмущённо сказала Цзинь Цинь, лицо её буквально полыхало.

– Это я-то? – притворился оскорблённым У Минчжу. – Кто из нас трогал чужие крылья, а?

Она закрыла лицо руками и пробормотала:

– Ты цзинь-у, а я цзинь-я.

– И что?

– А то.

– Глупости, мы оба цзинь-и.

– Да, может, и не существовало никаких цзинь-и!

– Но мы-то есть?.. И ты трогала мои крылья, – добавил он, погрозив ей пальцем.

Цзинь Цинь закатила глаза:

– Сколько раз ты ещё это повторять собрался…

У Минчжу сделал вид, что задумался, и после весело объявил:

– Сколько угодно раз, чтобы ты об этом не позабыла.

– Да такое забудешь…

У Минчжу ухмыльнулся.

103. «На что, если не на всю жизнь?»

У Минчжу вполглаза наблюдал за Цзинь Цинь. Она мысленно спорила сама с собой, судя по тому, как менялось её лицо. Вот только в чью пользу закончится спор? Он уже знал, что ему не предвосхитить её поступки. Слишком непредсказуемая эта маленькая птичка, чего угодно можно от неё ожидать – от ругани до прямой угрозы его физическому благополучию. Наконец она, видимо, приняла какое-то решение. Крылья за её спиной пропали. У Минчжу вздохнул. Ему так нравилось на них смотреть…

– Спрячь свои, – потребовала девушка, а когда он выгнул красивую бровь, добавила: – Ещё задену нечаянно опять…

– О, – улыбнулся У Минчжу, – так ты об этом?.. Ты теперь моя невеста, кому, как не тебе, их трогать?

– Я не твоя невеста, – с угрюмым упрямством повторила она. – Я не могу быть твоей невестой.

У Минчжу слегка нахмурился. Не может или не хочет? Крылья он, конечно же, прятать не стал – нарочито медленно сложил их за спиной.

– И почему же не можешь?

– Потому.

– Это не ответ. Такой я не приму. И если это отказ, то причина должна быть достаточно веской. Но отказ я не приму, я уже говорил, помнишь?

Он тоже мог быть упрямым, да он им и был, и, конечно же, знал, что убедительных причин нет – ни одной! А значит, всё прочее можно считать отговорками и смело игнорировать.

Лицо девушки внезапно ожесточилось, и она отрывисто спросила:

– На что я тебе такая?

У Минчжу не понял вопроса и после растерянной паузы уточнил:

– Какая?

– Ты хочешь, чтобы я это вслух сказала?!

– Ну, обычно так и поступают – переспрашивают, если что-то не поняли.

– И что тут непонятного?!

– Всё, – честно ответил У Минчжу. – И незачем сердиться. Так какая?

Вместо ответа девушка обвела ладонью вокруг собственного лица, которое ещё больше помрачнело при этом.

– И? – осторожно спросил он, ничего другого не дождавшись.

Цзинь Цинь выговорила с явным усилием:

– Ты же такой красивый и весь из себя… выдающийся…

У Минчжу потрясённо на неё уставился, не зная, как на это реагировать. Она комплимент ему хотела сделать или оскорбить? Судя по тому, как она покраснела при этом, всё-таки комплимент. Ушам У Минчжу стало горячо. Нет, он был привычен к комплиментам – на горе Хищных Птиц его расхваливали даже сверчки, как говорится, – но слышать это из её уст оказалось на удивление приятно и… неловко. Этому молодому ворону было неловко?!

– За комплимент спасибо, но это не ответ, – откашлявшись, возразил он. – То, какой я, не ответ на вопрос, какая ты. Объясни так, чтобы я понял.

– Ты себе кого угодно можешь найти.

У Минчжу ни секунды не сомневался с ответом:

– Но я не хочу кого угодно. Я хочу тебя.

Лицо её стало красным, она поспешно прижала ладони к щекам и выпалила:

– Я тебе не пара! Ты слепой, если не видишь!

– Не вижу – чего? – уточнил У Минчжу.

Она разразилась бессвязным словесным потоком. Действительно, ни одно из сказанных ею слов не имело смысла и для У Минчжу, и объективно. Какое ему дело до того, что она не отбеливает лицо? Зачем ей вообще отбеливать лицо? Если не у неё белая кожа, тогда у кого? На самом ли деле это её мнение, или она лишь повторяет с чужих слов? Язык бы тому вырвать, кто назвал её невзрачной птичкой и внушил ей все эти глупости. И У Минчжу догадывался, кто это был!

– Почему ты веришь кому угодно, только не мне? – горько спросил он. – Ты милая, я же говорил.

– Не говорил!

– Говорил. И не раз.

– Ты про веснушки говорил!

– Но это твои веснушки.

– Нет!

– Что нет?

– Ты меня разыгрываешь!

У Минчжу подумал, что ни к чему дальнейший спор не приведёт. Он знал, что певчие птицы – обычные, по крайней мере, – иногда впадают в исступление и верещат, пока на их клетку не накинут покрывало, тогда темнота их успокаивает, и они умолкают. Поэтому он шагнул вперёд, шатром расправил крылья и укрыл их обоих. Удивительно, но это сработало – Цзинь Цинь сейчас же замолчала.

– Какое мне дело до того, что говорят другие? – тихо сказал У Минчжу. – Разве я когда-нибудь тебя обманывал? Тебе завидуют, вот и говорят про тебя всякое.

– Завидуют? Да ведь матушка такая красавица, – изумилась девушка.

– Вот так и знал… Не слушай ты её.

– Но я должна. Она же моя матушка.

– Женщина должна слушаться своего мужчину. Ты сама так сказала. Вот и слушайся. Меня.

– Ты не мой… – Она запнулась.

– Не твой – кто? – скрывая улыбку, вопросил У Минчжу, прекрасно зная, что вслух она этого не произнесёт даже под пытками.

– Не мой жених, – поспешила докончить она.

У Минчжу, посмеиваясь, пресекал все её попытки выбраться из-под его крыльев. У него были ловкие крылья и невероятная скорость реакции.

– Выпусти меня! – пропыхтела Цзинь Цинь, умаявшись.

– Хм?

– Неприлично!

– Ты моя невеста, я твой жених, – ответил он обычной приговоркой, – что неприличного?

– На стиральную доску бы коленями тебя поставить за такие разговоры!

– О, – сейчас же оживился он, – так ты уже видишь меня своим мужем?

– Что?!

– Только жена может мужчину коленями на стиральную доску поставить.

– У Минчжу!!!

– Здесь! – шутливо поднял он руку.

– Я помолвлена с другим, если ты забыл.

– Такое забудешь… Зачем ты цепляешься за своего петуха? Я ведь лучше. Я ворон. И любишь ты меня, а не его.

– Что?!

– Сяоцинь, просто признай это, хватит себя обманывать.

Лицо девушки вспыхнуло, но вместо признания она с безысходностью в голосе повторила:

– На что я тебе?

У Минчжу с укором покачал головой и возразил мягко:

– На что, если не на всю жизнь?

104. «Ничего не поделаешь? Ещё как поделаешь!»

– Жениха мне отец выбрал. Меня никто не спрашивал, – мрачновато сказала Цзинь Цинь. – Ничего не поделаешь. Так принято. Никто и слова против сказать не посмеет…

– А если я скажу тебе, что есть способ разорвать помолвку? Даже говорить ничего не придётся, – искушающим тоном сказал У Минчжу.

Губы его опять разъехались в широкой улыбке, даже лицо заболело. Теперь, когда он убедился, что жениха себе она не сама выбирала, можно было не бояться, что она предпочтёт ему другого. А против родительского слова всегда найдётся слово предков.

– Крылатая помолвка, – объявил он, – вот что нам нужно. Никогда не слышала? Что ж, и почему я не удивлён…

Цзинь Цинь недоверчиво глядела на него. Он вздохнул и принялся объяснять, что на горе Хищных Птиц и юноши, и девушки могут сами выбирать себе пару. Родительская воля не является основополагающей. Существует система договорных браков, но если кого-то что-то не устраивает в выборе партнёра, то всегда можно отказаться. А как иначе? Ведь с выбранной птицей жить до конца жизни. Разве кто-то знает твоё сердце лучше тебя самого?

– Допустим, – мрачно заговорила Цзинь Цинь, – я стану твоей невестой…

– Допустим, – поспешно кивнул У Минчжу, но глаза его сузились. Что за внезапная перемена в настроении? Разве она не должна была обрадоваться, что навязанную помолвку можно разорвать?

Следующий её вопрос выбил весь воздух из его лёгких.

– Ты ведь не сломаешь мне крылья, если я захочу от тебя улететь?

– Как такое тебе только в голову пришло? – воскликнул он, когда опомнился.

Она ответила – как. Отец сломал её родной матери крылья, чтобы привязать её к себе. У Минчжу накрыл рот пальцами и болезненно поморщился. Искалечить любимую – любимую ли? – женщину, только чтобы потешить собственное самолюбие… Да что он за зверь!

– Никогда, – твёрдо сказал У Минчжу. – Я никогда так не поступлю с тобой. И всё сделаю, чтобы ты не захотела от меня улетать. И никто ничего не сможет с этим поделать, потому что крылатая помолвка непреложна.

Видя недоумение на лице девушки, У Минчжу принялся объяснять, что подразумевается под крылатой помолвкой.

Птицы придают особое значение всему, что касается их крыльев. Оно и понятно: в крыльях жизнь птицы, её душа. Клятва крыльями считается нерушимой, поскольку подразумевает обещание, даваемое в незримом присутствии птичьих предков. А кто бы осмелился возразить птичьим предкам? При условии, что они услышали клятву и одобрили её.

– Но ведь никто не может подтвердить, что предки услышали, – заметила Цзинь Цинь, обдумав его слова. – Они же невидимые.

– Если предки услышали, они даруют красную связующую нить. Крылатая помолвка – это обещание хранить верность друг другу и не разлучаться никогда. Предназначенные друг другу связанные красной нитью птицы никогда не расстанутся, а если и расстанутся, то непременно встретятся вновь. Об этом-то ты слышала?

– А с чего ты решил, что мы предназначены друг другу?

У Минчжу поиграл бровями. Он ни на мгновение в этом не сомневался. Да и в её голосе было больше беспокойства, чем недоверия. Но она слишком не уверена в себе, потому и мысли не допускает, что у них может быть так – безоговорочно, не требуя каких-то объяснений или подтверждений. Оно просто есть. И будет. И пусть только посмеет не быть!

– Выпусти крылья и дай мне руки, – велел У Минчжу.

– Но мы же тогда и крыльями соприкоснёмся…

– В том-то и смысл.

Она осторожно вложила пальцы в его ладони. У Минчжу ласково, но крепко сжал их и легонько дотронулся до её крыльев своими. По его телу прокатилась горячая волна, каждое пёрышко, вплоть до последней пушинки, встопорщилось и отозвалось тихим звоном, точно его перья были сделаны из металла. У Минчжу прикрыл глаза, наслаждаясь внутренним теплом, и тихонько пропел древние клятвы на языке Юйминь, он не знал их до этого момента, они сами пришли в голову, нашёптанные голосом древней крови. Глаза его вспыхнули золотом.

– Повторяй за мной, – словно в трансе велел он.

– Я не знаю этого языка. Как я могу повторить? – возразила она.

– Просто скажи, что согласна.

– Откуда мне знать на что? Ты что угодно мог предкам наговорить. Откуда мне знать, что ты меня не обманываешь?

– Я никогда тебе не солгу, – покачал головой У Минчжу. – А у предков я просил благословения и дозволения разорвать навязанную тебе помолвку. Я поклялся, что буду верен тебе до последнего вздоха, и что лучше умру, чем откажусь от тебя.

Она густо покраснела:

– Допустим… Но красная нить-то не появилась, значит, или клятвы были неискренни, либо предки не услышали.

– Так ведь и ты ещё не произнесла свою часть клятвы. Как только ты это скажешь вслух, крылатая помолвка будет заключена.

– А если нарушишь клятву предкам, что тогда?

– Предки всё слышат и всё знают. О наших страхах в том числе. Наказывая, заберут самое ценное для птицы. Я ворон, стало быть, лишусь ума и памяти. Вороны ведь мудрые птицы…

Ему пришлось ещё немного поуговаривать её, но в конце концов Цзинь Цинь пискнула какое-то согласие, и крылатую помолвку можно было считать заключённой.

– Ну и? – недоверчиво начала Цзинь Цинь. – Услышали нас предки или нет?

Вместо ответа У Минчжу кивком указал на их всё ещё сплетённые руки. На их пальцах проявилась тонкая красная нить. Она неярко светилась, накручиваясь, золотые всполохи пробегали по всей длине, и затягивалась всё туже, пока не обвила их пальцы в три оборота и не завязалась на три узла, спаянных золотым всполохом так, что развязать их не вышло бы, разве только разрезать.

– Предки нас услышали, – тихо и торжественно провозгласил У Минчжу. – Мы теперь жених и невеста.

105. Первый поцелуй

Никто не мог назвать У Минчжу трусом. Он считал, что всё ему по плечу – «по крыльям», как говорят вороны. Но ему пришлось собрать всю свою храбрость, чтобы сделать следующий шаг. Ведь этот молодой ворон, какой бы важный вид он на себя ни напускал, каким бы всеведущим ни представлялся, на самом деле никогда ничего подобного не делал. Проще всего было скрыть смущение и неуверенность за развязностью, но он всегда разыгрывал перед Цзинь Цинь совсем другую птицу.

– Разве мы уже не всё сделали? – удивилась девушка, когда он заговорил об этом.

– Да мы ещё даже не начинали…

Она взглянула на него с подозрением, которое сменилось лёгким разочарованием, когда У Минчжу спрятал крылья.

У Минчжу спрятал руки за спину, наклонился вперёд и поцеловал Цзинь Цинь. Поцелуем это можно было назвать с большой натяжкой – так, клюнул в губы. На большее он рассчитывать не мог, прежде нужно было проверить её реакцию. Ну что ж, проверил: она поначалу застыла, как прячущаяся от ястреба куропатка, а потом пихнула его обеими ладонями в грудь с такой силой, что У Минчжу не устоял на ногах и плюхнулся на землю, не удержавшись от болезненного вскрика. Но прежде чем он успел подняться или потребовать объяснений, девушка сбежала – так быстро, точно за ней гналась стая кровожадных сорокопутов. Чрезмерная реакция, да…

Он встал, отряхнул одежду, поморщился, потирая ушибленный копчик, и отстранённо уставился в небо. Чувствовалось в этом бегстве что-то помимо смущения – смятение? Но отчего? Она уже согласилась считать его своим женихом, а себя – его невестой, разве не знает, чем обычно при этом занимаются? Да и какой там поцелуй-то был…

У Минчжу превратился в ворона, но улетать раздумал, взлетел только на ветку дерева и просидел там, нахохлившись и не сомкнув глаз, до самого утра. Быть может, он что-то не так сделал. Быть может, стоило сначала спросить разрешения, а потом уже целовать… Но что, если бы она не согласилась? Принял бы он её отказ или всё равно поцеловал? Да конечно, поцеловал бы! Любая помолвка заканчивается поцелуем. А значит, и нечего об этом переживать. Тогда почему у него сердце не на месте? Какая невеста сбегает от жениха после первого поцелуя? А если он всё-таки что-то не так сделал – по меркам певчих птиц, – и она не придёт больше?

По счастью, Цзинь Цинь всё-таки пришла, но вид у неё был «только посмей тронуть, лишишься перьев на хвосте», и глядела она на «жениха» столь свирепо, что у того сердце упало окончательно.

– Я что-то не так сделал? – слетев к ней, спросил У Минчжу.

– И ты ещё спрашиваешь?! Как будто сам не знаешь!

– Так потому и спрашиваю, что не знаю, – возразил он.

– Я всю ночь из-за этого не спала! – яростно выпалила Цзинь Цинь.

– О, – растерянно отозвался он, – это было настолько волнительно?

– Волнительно?! А если бы я яйцо снесла? Ты, безответственный ворон!!!

Воцарилось молчание. Она переводила дыхание, чтобы, вероятно, изругать его последними словами. А он был настолько потрясён, что поначалу и полслова в ответ вымолвить не мог.

– Что-что я сделал? – переспросил он, широко раскрывая глаза, когда вновь обрёл дар речи.

Она оказалась ещё наивнее, чем он полагал. Когда она принялась сердито объяснять ему, какие страхи преследовали её всю эту бессонную ночь, он не выдержал и рассмеялся – до слёз!

– Что смешного?!

– Какой же ты ещё цыплёнок! – простонал У Минчжу. – Яйцо? Ты не спала всю ночь только потому, что боялась снести во сне яйцо? Ха-ха-ха… Ой! – тут же болезненно вскрикнул он, потому что разгневанная девушка пнула его под колено. – Сяоцинь, да ведь не появляются цыплята от поцелуев, а женщины Юйминь не несут яйца вовсе.

Цзинь Цинь недоверчиво поглядела на него:

– Как так? А от чего же тогда у клуш животы растут?

У Минчжу, краснея ушами, возразил:

– Уж точно не от поцелуев.

Она помолчала немного, размышляя над его словами, и ловко пнула его ещё раз, предупреждая:

– Вот только посмей снова…

У Минчжу, разумеется, посмел – ещё прежде, чем она успела договорить.

– Ты меня поцеловал! – возмутилась девушка.

– Ну так выяснили же, что от поцелуев цыплят не бывает, – беспечно отозвался У Минчжу, на этот раз довольно ловко избежав очередного пинка. Он исполнился воодушевления и украл ещё несколько быстрых поцелуев с её губ.

– Ах ты!!!

– Я, я, – согласился он и, сверкнув глазами, подхватил её на руки, и усадил к себе на плечо. Она была такая лёгкая, он почти не чувствовал её веса.

Она вскрикнула от неожиданности и вцепилась ему в волосы, чтобы не свалиться. Но он никогда бы её не уронил.

– Хочешь лишить меня моих прекрасных волос? – осведомился У Минчжу, морщась. Если в первый раз она дёрнула его за волосы непроизвольно, то в этот раз явно намеренно и сильнее, чем следовало бы. Грифа лысого из него сделать пытается? – Не дёргай так, – попросил он, – это больно.

– Я упаду, если держаться не буду, – возразила она, чуточку ослабив хватку.

– Я тебя держу, не свалишься.

– Поставь меня обратно на землю!

– Поцелуешь – поставлю. Ай… Ну не дёргай, просил ведь…

– Я не настолько бесстыдна.

– Что бесстыдного? Жених с невестой всегда целуются.

– Ещё чего! Я с Третьим сыном никогда не целовалась.

У Минчжу перестал обращать внимание на то, что она продолжает дёргать его за волосы. Губы его растянулись в широкую ухмылку, от уха до уха буквально, и он не смог скрыть ликования в голосе, когда спросил:

– Так это был твой первый поцелуй?

– Не все же такие распущенные, как ты, – огрызнулась Цзинь Цинь.

– Я ворон приличный, – возразил У Минчжу, густо покраснев. – И никого до тебя…

– А строил из себя всезнайку, – фыркнула Цзинь Цинь. – И спусти меня уже!

– Если поцелуешь – спущу, – повторил он.

– Спустишь – поцелую, – выпалила она.

У Минчжу осторожно поставил девушку на землю и выжидающе на неё поглядел:

– Ты обещала. Если сбежишь…

И она, конечно же, сбежала. Но перед этим клюнула его в щёку – куда дотянулась, учитывая их разницу в росте.

У Минчжу превратился в ворона и принялся, как сумасшедший, кувыркаться на ветке. Счастливые во́роны становились необыкновенно глупыми, надо признать, но он ничего не мог с собой поделать. Он был так счастлив, что ему хотелось петь во весь голос!

По счастью, делать он этого не стал. Те ещё певцы из воронов.

106. Его мачеха

У Минчжу выскользнул из дома, сделав вид, что не заметил, каким взглядом его проводила У Сицюэ. Он чувствовал себя неловко в её присутствии после того разговора, вернее, устроенного ею допроса.

Он едва не подавился чаем, когда услышал вопрос мачехи, и хорошо, что за столом были только они двое, и никто этого не слышал.

– И кто она? – словно бы невзначай спросила У Сицюэ.

– Кто она – кто? – рассеянно уточнил У Минчжу. Мыслями он уже был далеко – не здесь и не с ней.

– Женщина, в которую ты влюблён?

Чай встал у него поперёк горла, он отчаянно закашлялся. Мачеха привстала и заботливо постучала ему ладонью по спине.

– О чём ты, матушка? – Вопрос прозвучал бесконечно фальшиво, У Минчжу бы и сам себе не поверил.

– Я всё знаю, – заговорщически понизила голос мачеха.

– Откуда?! – не удержался У Минчжу и тут же понял, что У Сицюэ ничего не знала наверняка, просто наугад забросила наживку, а он и попался.

– О, так я права… От материнского взгляда ничего не укроется, Баобей, – сказала она, принимая тот самый «материнский» вид. – Так кто она?

У Минчжу попытался притвориться, что занят чаем, но У Сицюэ ловко завладела его чашкой и отодвинула её. Она была птицей настойчивой, и если уж задала какой-то вопрос, то непременно добивалась ответа – так или иначе. С У Дунанем в ход шли женские чары, а пасынка, она знала, нужно хорошенько прижать, чтобы разговорить. Загнанный в угол ворон непременно начнёт каркать. Так и вышло.

– Она… не с нашей горы, – неохотно признался У Минчжу.

Реакция её была не такой, как он ожидал. У Сицюэ легонько нахмурилась и спросила:

– Она ведь не из людского рода? Баобей, птицы Юйминь и люди не могут быть вместе. У людей нет крыльев.

У Минчжу опешил:

– Почему… ты говоришь о людях?

Мачеха изогнула красивую бровь в безмолвном ответе. И тут он всё понял!

– Ты знаешь, что я бываю в человеческом посёлке?! – потрясённо воскликнул он.

– Все старшие птицы прекрасно знают об этом вашем… «испытании смелости», – неопределённо покрутила она пальцами перед своим лицом.

– Но откуда?!

– О, Баобей, ты такой наивный, – засмеялась У Сицюэ. – Конечно же, твой отец приглядывает за вашей… «бандой». Если не держать в узде твоих кузенов, они всю гору разнесут по камешку!

Мысли У Минчжу метались, как пойманная птица в сети. Если отец знал о его вылазках в мир людей, то и о самоволках на чужую гору тоже? Он беспокойно взглянул на мачеху, пытаясь прочесть ответ по лицу. Но мачеха глядела на него с безмятежной улыбкой. Ей явно нравилось замешательство, в которое она его привела. У Минчжу взял себя в руки и попытался мыслить логически. Если бы отец действительно знал, куда пропадает то и дело его сын, У Минчжу давно бы сидел под замком. Вероятнее всего, о его похождениях знает только мачеха, да и то лишь поверхностно. Материнское чутьё, как она и сказала. Но может ли он говорить с ней откровенно?

– Ты… – нерешительно начал он. – Матушка, ты не расскажешь отцу?

– Я всецело на твоей стороне, – успокоила она его. – Если это птица, а не человек.

– А если это чужая птица? – осторожно уточнил он.

Ресницы У Сицюэ удивлённо затрепетали.

– Она… моя возлюбленная с горы Певчих Птиц, – признался У Минчжу.

Глаза У Сицюэ широко раскрылись, губы шевельнулись, но она ничего не сказала, давая ему возможность продолжить. У Минчжу с трудом выговаривал слова. Как мог он убедить её, что Цзинь Цинь – та самая, предназначенная ему птица, когда мачеха не видела и не знает её? Разве можно какими-то жалкими словами передать то чувство, что оплело лозами его сердце? Но он всё-таки попытался и был рад, что мачеха хотя бы согласилась его выслушать и не рассказывать отцу.

– Певчая птица, – задумчиво проговорила У Сицюэ, когда У Минчжу умолк, исчерпав себя. – Из рода каких певчих птиц?

– Её мать была жаворонком, отец – фазан, – ответил У Минчжу, а когда она удивлённо вздёрнула брови, добавил: – Она цзинь-и, как и я. И крылья у неё – золотые. Я не отступлюсь от неё, даже если вся гора будет против. Мы крыльями поклялись быть вместе.

– Баобей решительно настроен, – прикрыв губы рукавом, засмеялась У Сицюэ. – Не думаю, что твой отец стал бы возражать, узнай он, что эта девочка – новая Цзинь-Я… Впрочем, решать тебе, говорить ему или нет. Но ты уверен, что не будет проблем… с той стороной?

У Минчжу вздохнул и признался:

– Наверняка будут.

Он всё ей рассказал: и что увёл чужую невесту, и что девушку держит в чёрном теле её собственная мачеха, и насколько жестоки законы певчих птиц… Ему стало легче на душе, когда он выговорился.

– Эта женщина… – гневно фыркнула У Сицюэ. – Баобей, почему бы тебе не увести бедную девочку с той горы?

– Куда увести? – растерялся У Минчжу.

– Домой. Мы примем её как родную. Тем более что она новая Цзинь-Я. Чужачкой она здесь не будет.

– Она упрямая, – вздохнул У Минчжу. – Я даже не могу убедить её в том, что мачеха строит ей козни, а не заботится. Думаешь, она захочет уйти со мной?

– Сделай так, чтобы захотела, а если не захочет, так укради её, – пожала плечами У Сицюэ.

– Как будто я могу так с ней поступить! – взъерошился он. – Я не хочу принуждать её. Уйти со мной она должна по своей воле. Я бы никогда не стал ломать ей крылья, чтобы удержать при себе.

– Что за ужасная мысль! – побледнела У Сицюэ.

– Её отец… поступил так с её матерью. Поэтому у неё довольно странные реакции… на меня и вообще…

– Да что эти певчие птицы о себе возомнили! – рассердилась У Сицюэ. – Крылья неприкосновенны! И они ещё называют себя народом Юйминь? Баобей, говорю тебе: если ты не заберёшь её, я сама пойду и заберу!

У Минчжу не удержался от смешка:

– Матушка, как ты себе это представляешь? Одна женщина против целой горы чужаков?

– Не стоит недооценивать клан сорок, – покачала головой мачеха.

– Я сам. Потихоньку подведу её к этой мысли.

У Сицюэ понимающе кивнула.

С тех пор мачеха притворялась, что не замечает, как он ускользает из дома или поздно возвращается, а то и не возвращается вовсе. Сёстры-сороки если и заметили что-то, то помалкивали. Вернее всего, мать запретила им об этом говорить. А отец был слишком занят, чтобы проверять сына.

107. Мнительность или проницательность?

У Минчжу поглядел на своё отражение в воде. Теперь это поле больше похоже на пруд, чем на грязную лужу, вот только всходов до сих пор нет, сплошные сорняки. Он не слишком хорошо в этом разбирался, не знал, сколько времени требуется семенам, чтобы прорасти и взойти. Но они явно запаздывали. Он мог догадаться, почему так, исходя из того, что уже узнал о жизни Цзинь Цинь. Этот «урок» наверняка из тех, что невозможно выполнить.

Задумавшись, У Минчжу не заметил, как оборвал почти все листья с чахлого кустика неизвестной породы, которому не посчастливилось вырасти возле пруда. Он механически отщипывал их и бросал в воду, отрешённо наблюдая за возникающей при этом рябью. И как Цзинь Цинь пришла, он тоже не заметил. Очнулся он, лишь когда Цзинь Цинь принялась браниться: так вот, мол, кто пакостит в её пруду, а она-то думала, что сор ветер наносит… У Минчжу смущённо перевёл на неё взгляд, чтобы оправдаться – сор в пруд действительно наносило ветром, – но вместо объяснений издал только озадаченное: «О…», – поскольку в руке девушка держала длинную ветку. И он легко мог себе представить, как эта ветка обрушится по его закоркам, каркни он что-нибудь не то. Учитывая её характер-то! Поэтому он сделал всё, чтобы отвлечь её внимание от сора в пруду.

– Это для гнезда? – с напускным интересом спросил он. – Если будешь строить гнездо, я могу наломать тебе веток получше. Эта недостаточно гибкая, не вплетёшь в каркас.

Последнее слово он всё-таки каркнул, а не выговорил.

– Это для тебя, – ворчливо отозвалась девушка и выставила ветку вперёд, как оружие.

– Но я гнёзда строить не умею, – притворившись огорчённым, возразил У Минчжу. – Придётся тебе как-нибудь самой.

– Что за глупости! – фыркнула девушка. – Никакое гнездо я строить не собираюсь.

– Тогда зачем тебе ветка?

– Тебе, а не мне.

– О… и зачем она мне? – послушно исправился У Минчжу, глядя на кончик ветки, которым она уже несколько раз потыкала ему в грудь.

– Держись от меня на расстоянии этой ветки, – велела Цзинь Цинь.

Услышав это, У Минчжу расстроился уже по-настоящему:

– Чем я это заслужил?

– Мне нужно проверить чжилань. А ты не мешайся под ногами. Лучше лезь в пруд и вылови всё, что туда накидал. Листья загниют и заболотят воду, если их не вытащить. И хватит притворяться! – возмущённо воскликнула она, когда У Минчжу притворился, что ветка, которой она повелительно ткнула ему в грудь очередной раз, причинила ему страшную боль.

– Я не притворяюсь, – возразил он со вздохом. – Но я хотя бы получу награду?

– За что? – искренне удивилась девушка.

– За то, что почищу пруд?

– Ты ж его сам и засорил!

У Минчжу опять вздохнул, но пререкаться дальше не стал, спрыгнул в воду прямо в сапогах и побрёл к покачивающимся в воде листикам.

– Не перетопчи чжилань! – крикнула вслед Цзинь Цинь.

– Так ведь всходов нет ещё, – возразил У Минчжу. – Они вообще взойдут? Поди, сгнили давно твои семена.

– Чжилань не может сгнить. Семена набухнут и прорастут, когда вода достаточно прогреется, – сказала она. Но в голосе её промелькнула неуверенность.

– Чжилань уже колоситься должна, если условия таковы… Дни-то стоят солнечные. Тебе семена испорченные дали, невсхожие.

Девушка вместо ответа потыкала палкой в сторону, указывая ему на пропущенный лист. У Минчжу закатил глаза, но послушно выловил из воды и этот, бросив к остальным.

– Вот ты их и проверишь, – сказала она после.

– Что проверю? – не понял У Минчжу.

– Семена. Ты всё равно уже в пруду. Вот и проверишь их. Вытащи одно и погляди. Сам увидишь, что оно не гнилое, а просто ещё спит.

– Что с моими прекрасными руками станет! – патетически закатил глаза У Минчжу.

– Вон там, – не купилась Цзинь Цинь, – с краю, я несколько лишних семян прикопала. Их и достанешь.

– Удивляюсь, как ты ещё меня не прикопала рядом с ними, – пробормотал У Минчжу, бредя к краю пруда.

– Сама себе удивляюсь…

У Минчжу с брезгливым видом сунул руку в воду и пошарил пальцами в иле. Это ему нисколько не понравилось. Он чувствовал, что грязь набивается под ногти и пропитывает поры кожи. Его передёрнуло. Но семечко он всё-таки нашёл и вытащил. Он помнил, как выглядели семена чжилань до посадки. Ничего не изменилось.

– Ну и? – выгнул У Минчжу бровь, разглядывая семечко так и сяк. – Твёрдое. Не сгнило, но и не проклюнулось.

Не обращая внимания на гневный окрик Цзинь Цинь, он разломил семечко надвое и зажал между указательным и большим пальцами маленькое, сморщенное, совершенно чёрное ядрышко. Стоило нажать – и оно рассыпалось в труху, ему даже силы прикладывать не пришлось.

– По моему скромному мнению, – сказал У Минчжу, – из таких семян никогда ничего не взойдёт.

Цзинь Цинь явно растерялась, но попыталась отыскать – очередное! – оправдание:

– «Пустышка». Не все семена дозрелые.

– Уверен, что все…

Он, смирившись с грязью на пальцах, сунул руку чуть подальше в пруд, чтобы вытащить ещё одно семечко. Брань Цзинь Цинь он пропустил мимо ушей и только усмехнулся, когда она крикнула, чтобы он не «травил посевы».

Он вылез из воды и застонал, увидев, во что превратились его сапоги. Впрочем, тут она права, сам виноват – никто не просил его лезть в пруд обутым. Но сапогами он займётся позже. Он протянул семечко на ладони девушке:

– Проверь сама, если мне не веришь.

– Просто случайно попалось, – заупрямилась она.

– Не случайность, а злой умысел, – назидательно сказал У Минчжу. Он всё ещё не терял надежды раскрыть этой птичке глаза на коварные замыслы мегеры-мачехи.

– Эти семена мне шаман дал, – возразила она.

– Значит, они в сговоре.

– Неправда. Шаман меня сразу предупредил, что не все семена прорастут.

– Вот! – с торжеством воскликнул У Минчжу. – А я о чём? Он тебе негодные семена подсунул и даже не постыдился в глаза тебе об этом сказать!

– Чжилань капризная, потому и редкая. Потому вы её и воруете, – с осуждением возразила девушка.

У Минчжу нахмурился:

– На нашей горе нет чжилань, потому что ваши её у нас украли, а теперь врут, что было наоборот. Певчие птицы – патологические лжецы. И тебя обманули. Эти семена все негодные.

– Что за мнительная птица!

– Так докажи мне, что я не прав, – с вызовом сказал он.

Цзинь Цинь взяла семечко с его ладони и разломила. Внутри оказалось точно такое же чёрное, сморщенное ядрышко. Она нахмурилась, но всё равно возразила:

– Это ничего не доказывает.

– Мне что, все остальные семена из пруда вытащить, чтобы ты наконец поняла?..

– Не вздумай!!!

– Да ладно… О, мои бедные ногти!.. Придётся их отрезать вместе с кончиками пальцев, их никогда не отмыть от этой грязи…

Цзинь Цинь фыркнула:

– Ну ты и нытик! Да отмоется грязь, не переживай.

Она демонстративно выполоскала руки в пруду и показала ему ладони. У Минчжу неохотно последовал её примеру, не переставая ворчать.

– Столкнуть бы тебя в пруд, – задумчиво проговорила она.

Он предупреждающе поднял палец:

– Не хватало ещё и одежду испортить. Мне и сапог хватило. О, мои бедные сапоги!..

– Тоже мне, невосполнимая утрата, – бессердечно засмеялась девушка. – Это же всего лишь сапоги.

– Да они стоят дороже, чем вся ваша гора, – оскорбился У Минчжу.

– И? Ты, что ли, не можешь себе позволить другую пару сапог? – насмешливо спросила она.

– Я могу позволить себе хоть дюжину, – кичливо возразил он, – но это-то были мои любимые сапоги! А теперь их выкинуть придётся.

– Мои соболезнования, – только и сказала она.

Никакого сочувствия к чужому горю!

У Минчжу душераздирающе вздохнул.

108. Если бы он вовремя насторожился…

Когда У Минчжу прилетел на другой день – разумеется, уже в новых сапогах, нисколько не хуже его «любимых», – он сразу же заметил, что у Цзинь Цинь заплаканные глаза.

– Кто тебя обидел? – сурово спросил он, хватая её за плечи.

– С чего ты взял? – удивилась она.

– У тебя красные глаза. Ты плакала.

– А что, плачут разве только когда обижают?

– Как правило.

Девушка покачала головой:

– Никто меня не обижал.

У Минчжу вприщур поглядел на неё. Цзинь Цинь, заметив его взгляд, вздохнула и сказала:

– Матушка знает.

Внутри него плеснуло нехорошим холодком – предчувствие чего-то недоброго.

– Нехорошо, – пробормотал он, не скрывая тревоги. – Как она узнала?

– Она нас случайно увидела.

– Случайно? – усмехнулся У Минчжу.

Его воображение нарисовало совсем другую картину. Мачеха наверняка следила за падчерицей с дурными намерениями. Будь у неё добрые, она бы открыто их окликнула или позвала на помощь, опознав в нём чужака – и это было бы правильно, учитывая вражду обеих гор.

– Матушка на нашей стороне, – сказала Цзинь Цинь, сияя. – Она нам поможет.

Его глупая птичка даже не подозревает, что угодила в силки! Знать бы ещё, что задумала эта скверная женщина… С какой стати ей помогать падчерице, когда прежде она всеми способами пыталась её извести? Но его глупая птичка и слушать ничего не желает. У Минчжу потёр переносицу пальцем, болезненно морщась:

– Допустим. Что она тебе наобещала?

– Матушка поможет мне разорвать помолвку с Третьим сыном.

– Как?

– Поговорит с отцом. Она сможет его убедить.

– Допустим. Дальше?

Цзинь Цинь явно смутилась. Он прекрасно понимал почему. Что изменится, если помолвку с тем петухом разорвут? Он ведь не может открыто прийти к ним и объявить, что Цзинь Цинь – его невеста, а значит, отец подыщет другого жениха.

– Мы… мы что-нибудь придумаем, – слабо отозвалась Цзинь Цинь. – Матушка мудрая, все вместе мы обязательно что-нибудь придумаем!

У Минчжу не собирался ни полагаться на мачеху, ни посвящать её в свои планы.

У Сицюэ узнала его тайну и предложила решение. Оно казалось ему правильным, несмотря на возможные риски. Умыкать невесту без родительского благословения не тот поступок, которым следует гордиться. Но не стоит забывать и о том, что предки услышали и дали своё согласие – даровав им красную связующую нить. Это неоспоримый аргумент, даже предрассудки должны перед ним сдаться. Нужно лишь дождаться подходящего момента.

– Всё будет хорошо, – вслух сказал он. Должно быть хорошо! Разве они того не заслужили? Эта маленькая глупышка уж точно.

Но на другой день Цзинь Цинь опять пришла заплаканной.

– Что такое? – нахмурился У Минчжу.

– Свадьбу перенесли, – еле слышно проговорила Цзинь Цинь, шмыгая распухшим от слёз носом. – Она будет через три дня.

У Минчжу растерянно повторил:

– Через три дня? Но почему?

– Отец рассердился. Матушка пыталась его переубедить, но он сказал, что женщины не должны вмешиваться в решения мужчин.

У Минчжу покусал нижнюю губу. Что-то было не так. Что-то не сходилось.

– Твоя мачеха… – процедил он.

Цзинь Цинь помотала головой:

– Матушка пыталась нам помочь. Отец слишком вспыльчив. Он не станет слушать женщину.

– Послушал же он её, когда выбирал тебе жениха, – возразил У Минчжу.

Какими именно словами эта скверная женщина попросила разорвать помолвку падчерицы? Наверняка она намеренно спровоцировала гнев супруга. Была непочтительна или слишком открыто выражала своё мнение – то, чего женщина, по мнению певчих птиц, делать не имеет права. А может, сама и упросила супруга ускорить день свадьбы. Она завидует падчерице, с какой стати ей заботиться о её счастье?

– Мне нужно спрятаться на время. Тогда свадьбу отменят. Какая свадьба без невесты? Лучше всего на западном склоне. Это запретное место. Птицы туда и клюва не кажут. Никто на мне не захочет жениться, если узнают, что я побывала на западном склоне.

– А что не так с этим западным склоном? – машинально спросил У Минчжу.

Уж больно складно она расписала их дальнейшие действия. Эта наивная птичка смогла бы сама до такого додуматься, или ей кто-то «услужил»?

– Ты сама это придумала? – уточнил он, когда она лишь отмахнулась от его расспросов.

– Такое уже случалось на горе. Я вдруг вспомнила.

– Вдруг, – повторил он. Свадьбу перенесли тоже «вдруг». Совпадение? Как бы не так…

– Отсюда до западного склона крылом подать.

– Но разве невест не запирают накануне свадьбы?

– Запирают. Но матушка не станет этого делать, дверь останется отпертой.

– Твоя мачеха знает, – сощурился У Минчжу.

– Нет, она думает, что я приду попрощаться с тобой, – помотала головой Цзинь Цинь.

– А про западный склон знает?

– Нет.

У Минчжу поморщился, сжал переносицу пальцами:

– А если дверь всё-таки окажется запертой?

– Матушка…

– Если? Вдруг?

– Тогда вылезу в окно, – преспокойно отозвалась Цзинь Цинь.

У Минчжу не нашёл в её плане никаких «дыр» и несколько успокоился насчёт их будущего.

А не стоило бы.

109. Терзания этого молодого ворона

Наследник клана был умён, хорош собой, во всём на свете ему не было равных, безупречен, завидный жених… Если бы он взялся перечислять то, что ему приписывают, не управился бы и за день.

Красивое лицо и статную фигуру он унаследовал от родителей. Духовные силы, видимо, достались ему от предков – через пробуждённую древнюю кровь. Знания в него вбили наставники. Он умный, мастерски владеет оружием и магией, легко справится с любой задачей… Но всё это – благодаря кому-то ещё. А что такое он сам?

За одним успехом скрывались десятки неудач. Но кто знал об этом, кроме него самого?

Они думали, что ему всё даётся легко – ведь он исключительно талантлив, от природы одарён умом и силой. Стреляя из лука – попадёт в любую мишень даже с закрытыми глазами. Сражаясь мечом – одолеет даже дюжину превосходящих его противников и ни царапины не получит. А как он летает!

Но кто из них видел, как он тащил разбитое после неудачного падения тело домой? Как подолгу держал кисти рук в ледяной воде, чтобы залечить кровавые мозоли на ладонях? Как застывал деревяшкой на постели, изнурённый бесконечными, однообразными тренировками: тысяча взмахов, тысяча уклонений…

Наследник клана должен быть примером для остальных, он не может выдавать своих слабостей. Никто никогда не должен знать, чего ему стоит быть таким.

Они бы удивились, если бы узнали, что он не считает себя кем-то особенным. Есть на горе птицы и лучше его.

И сейчас он чувствовал себя неуверенно – когда всё так далеко зашло.

Мысли мешали заснуть. У Минчжу бессмысленно глядел в потолок, снова и снова прокручивая в голове разговор с Цзинь Цинь. План хорош, но не без недостатков. Что-то не сходилось.

Если её мачеха действительно вмешалась в ход событий и ускорила свадьбу… Это лишено всякого смысла. Она завидует падчерице, в этом У Минчжу был уверен. Так зачем привязывать Цзинь Цинь к горе Певчих Птиц скорой свадьбой? Не лучше ли помочь ей сбежать и навсегда избавиться от соперницы? Ведь их всегда будут сравнивать, пока они делят гору, и У Минчжу знал, в чью пользу будет это сравнение.

Он не видел её мачехи, да ему и не нужно было её видеть. Нет никого красивее его Цзинь Цинь. А если и были бы – он бы всё равно их не заметил.

У Минчжу скрестил руки на груди, нервно тарабаня пальцами по предплечьям. Если её запрут, и она не сможет к нему выбраться, он отобьёт её силой. Легко не будет, если на него накинутся всем скопом – обычная тактика певчих птиц против хищника, – но у него в рукаве есть парочка трюков, которые могут обеспечить ему небольшую фору.

Выбраться с чужой горы трудно, но он сможет. А вот дальше…

Он заберёт Цзинь Цинь на свою гору. Матушка уже знает, отец возражать не будет, когда увидит золотые крылья будущей снохи. Старейшины, конечно же, поворчат, но шаман встанет на сторону пробужденной пары цзинь-и… Почему же ему так неспокойно на душе?

Да потому, что он не единственный ворон на горе Хищных Птиц.

Эта мысль не давала У Минчжу покоя с того самого дня, как он осознал собственные чувства к Цзинь Цинь.

На горе Хищных Птиц есть и другие вороны, и другие птицы – получше его. У кого-то ярче оперение, у кого-то острее клюв, а кто-то умеет петь. Что, если Цзинь Цинь понравится кто-то другой?

Насколько глубоки её чувства? Настоящие ли они? Да, конечно, и на горе Хищных Птиц говорят, что любовь рождается в супружестве, а всё остальное – лишь преходящая влюблённость. Сам У Минчжу уверен, что Цзинь Цинь – его птица, другой ему не надо, и красная нить тому подтверждение.

Но что, если?..

Он никогда ещё не был так не уверен в себе.

Они в неё сразу же влюбятся, как только увидят. Не могут не влюбиться. Мозг у всех воронов устроен одинаково: увидел блестящую вещь – хватай и неси в гнездо, припрячь, чтобы никто другой не видел, и любуйся. Им даже не нужно знать, какая она на самом деле. Кузены не упустят случая выхватить блестящую диковинку из чужого клюва.

Он так ясно себе представил эту картину, что едва не захлебнулся уксусом. Он сел на постели, крепко сжимая пальцы в кулаках.

Ну уж нет! Цзинь Цинь принадлежит ему – или будет принадлежать.

Это решение стоило ему всего – и её, и его собственной жизни. Но как мог он знать, что всё так обернётся?

110. Планы поменялись

Западный склон горы Певчих Птиц встретил его неприветливо. У Минчжу, разумеется, не привёл бы сюда Цзинь Цинь, предварительно не разведав обстановку, а потому прилетел загодя – и едва не сбился с пути. Что-то не так было с магнитным полем. Если бы он летел чуть быстрее, не справился бы с поворотом и разбился об неожиданно возникший перед ним горный крен. Под ним белели старые птичьи кости. Понятно теперь, куда пропадают случайно залетевшие на гору птицы.

К западному склону вело несколько троп – заброшенных, давно нехоженых, отвоёванных превратившимися в сухостой травами. У Минчжу выбрал наугад одну из них, чтобы вернуться к полю чжилань. Нужно было проверить, можно ли вообще по ней пройти: всё-таки Цзинь Цинь девушка. Всю дорогу его преследовал заунывный шелест скособоченного бамбука, который рос там и сям. И мысли – те, что не давали ему спать всю ночь, посеянные неуверенностью.

Он остановился как вкопанный, не дойдя до поля чжилань. Под деревом стояла Цзинь Цинь и разговаривала с какой-то чёрной птицей. Сердце у У Минчжу упало: неужели его опасения сбылись? По счастью, он подавил растущее внутри кровожадное желание прежде, чем оно его захватило полностью. Вороны жестокие птицы, но далеко не глупые. Из доносящихся до него реплик Цзинь Цинь, он понял, что та приняла самозванца за него! Это его покоробило. Да как можно было перепутать ворону с вороном? А впрочем, она изначально плохо различала оба вида – и в первую их встречу обозвала его вороной на голубом глазу.

– С кем ты разговариваешь? – спросил он, неслышной тенью скользнув девушке за спину.

Она обернулась, потрясённо уставилась на него, потом на сидящую на ветке ворону и ойкнула. У Минчжу легко мог понять, о чём она думает. Не сказать чтобы это его порадовало.

– Перепутать меня с какой-то вороной! – горько сказал он и швырнул в самозванца комком земли. – Не можешь собственного жениха от самозванца отличить? Серьёзно, что с твоими глазами?

– Всё в порядке с моими глазами. Просто испугалась.

– Чего?

– Ты был какой-то потрёпанный… он был, – сейчас же исправилась она. – Я подумала, что-то случилось…

– Что со мной могло случиться… Ладно, забудь. Что нового на этой стороне?

Цзинь Цинь пожала плечами:

– Птицы готовятся к свадьбе.

– Ты сбежала?

– Меня не запирали.

А вот это было неожиданно. Забыли в предсвадебной суете? Как такое возможно? Никто не был бы настолько небрежен, чтобы позабыть о столь древней традиции. Или подумали, что ей и в голову не придёт сбежать? Она ведь такая послушная птичка, всегда слушается отца и мачеху…

– Странно, но это нам даже на руку, – заключил У Минчжу. – Давай не будем прятаться на западном склоне, а улетим?

– Куда? – не поняла она.

– Не «куда», а вообще. Никто и не заметит, как мы улетим, раз все заняты предсвадебными хлопотами. А когда хватятся, будет уже поздно.

– Да меня ж там заклюют! – ужаснулась девушка, сообразив, что он имеет в виду.

– Вот ещё, – на этот раз и вправду обиделся У Минчжу. – На нас наговаривают. Вот только… вряд ли ты долетишь, если лететь птицами. Ты вообще умеешь летать?

По её неуверенному взгляду он понял, что его догадки верны, а её слова лишь подтвердили их:

– Никто не стал бы учить женщину летать. Это запрещено.

– Я мог бы, но времени у нас, к сожалению, нет, – развёл руками У Минчжу. – Поэтому сбежим через магический пояс горы – тем же способом, каким я добираюсь сюда каждый раз.

– Что такое магический пояс горы? – сейчас же спросила Цзинь Цинь, но он уже не удивлялся её незнанию. Женщин на горе Певчих Птиц, похоже, вообще ни во что не ставили.

Вдаваться в подробности он не стал, наскоро, в двух словах объяснил, как устроены духовные горы-близнецы и принцип кольцевых порталов вокруг них.

– Но разве не опасно путешествовать с помощью порталов? – поёжившись, спросила она. – А если перепутаешь и влетишь не в тот? Что тогда?

– Я же ворон, – успокоил её У Минчжу, – я давно запомнил, какой куда ведёт, и не ошибусь даже с закрытыми глазами.

– Давай лучше с открытыми, – возразила она, и он не без труда скрыл смешок.

Прутиком на земле он схематично нарисовал гору и потыкал в искомое место:

– Заночуем здесь, под прикрытием энергии Инь. Улетим на рассвете.

– Почему не сразу же? – не поняла Цзинь Цинь.

У Минчжу отвёл глаза:

– Чтобы энергия Инь поглотила наше присутствие. Она сбивает птичьи ориентиры. К тому же птицы плохо видят в сумерках.

– Разве ты не говорил, что отлично видишь и летаешь в темноте? – с подозрением напомнила Цзинь Цинь.

– Я-то да, а ты?

– Я не пробовала, – смутилась она.

– О чём я и говорю.

Он протянул ей руку:

– Ты со мной? – и, прежде чем она успела ответить, крепко сжал её ладонь и повлёк девушку за собой – прочь от поля чжилань.

– Давай хотя бы мотыжку захватим… – пропыхтела Цзинь Цинь.

– Нет, – категорично сказал У Минчжу. Ещё не хватало!

– Женщине и мужчине неприлично за руки держаться! – Она попыталась высвободиться. – Отпусти!

– Чтобы ты нос себе разбила?

– Я не цыплёнок!

– Я знаю, я видел твои крылья.

– Я уже оперилась!

– Да знаю я, знаю. Не переживай так. Мы же не чужие друг другу? Нам можно за руки держаться. К тому же, никого, кроме нас, здесь нет, а значит, и смущаться нечего.

Цзинь Цинь перестала вырываться, но быстрее от этого у них идти не получалось. Тропа извилисто уходила вверх и так и норовила сделать подножку. У Минчжу предложил понести девушку, но та отказалась наотрез – «я же не цыплёнок» и дальше в том же духе – и упрямо волочилась следом, спотыкаясь на каждом шагу и пропуская крепкие словечки сквозь зубы.

– Обязательно так высоко взбираться? – недовольно пропыхтела она.

– У вершины порталы отзывчивее.

– А?

– Тонко чувствуют желания сквозь них проходящих, – подумав, объяснил он. – Мимо таких не промахнёшься, доставят куда нужно, если очень захотеть.

– Видно, ты «очень захотел», если каждый день как по часам являлся, – съязвила Цзинь Цинь.

– А то, – не смутившись, подтвердил У Минчжу и крепче сжал её руку. – Так же, как и ты.

Девушка покраснела.

111. Ночь спускается – цветок лотоса распускается

– Здесь и заночуем, – сказал У Минчжу, кивком указав на два дерева, вывороченных из земли ветром. Их корни похожи на опрокинутый шатёр, и если накрыть их полотнищем, то внутри можно уютно устроиться на ночь.

Разводить огонь он не рискнул бы, потому удовольствовался светлячковым фонарём, который припрятал в цянькуне вместе с ворохом других вещей: подушками, одеялами, лакомствами и какими-то безделушками. Никогда не знаешь, что пригодится в следующую минуту.

– Гнездиться ты здесь, что ли, собрался? – прыснула смехом Цзинь Цинь.

– Этот молодой господин на голой земле спать не привык, – отозвался У Минчжу. – Девушкам тоже не пристало.

Он усадил Цзинь Цинь на подушки, вручил ей цветочное печенье, сам сел поодаль, отводя взгляд. В этом «шатре» было слишком тесно для них двоих, и даже случайное касание могло воспламенить. Он краем глаза следил за ускользающим солнечным светом – в прореху на холстине. Сгущались сумерки.

– Спи, – велел он, не глядя на неё, – я посторожу.

– Мы обязательно должны улетать? – спросила она неуверенно.

У Минчжу поморщился. Даже после всего, что с ней уже сделали, она не решается оставить гору Певчих Птиц позади?

– Обязательно, – суховато отозвался он.

– Но ты ведь не знаешь наверняка… Они могут и не принять меня.

Цзинь Цинь говорила о его семье. У Минчжу ответил как можно небрежнее, тогда как на самом деле внутри был натянут как тетива:

– Тогда почему бы нам не стать мужем и женой прямо сейчас? После сплетения крыл уже никто ничего не сможет возразить.

– После чего? – вздрогнув всем телом, переспросила она. Глаза её широко раскрылись.

У Минчжу почувствовал себя неуютно под её взглядом. Но после её следующего вопроса он не удержался от смеха. Потому что она спросила:

– Мы прямо здесь будем строить гнездо?

– Что смешного! – обиделась она.

У Минчжу легко уклонился от карающей длани, перехватил её руку, сплёл их пальцы и дёрнул Цзинь Цинь к себе, заключая в объятья. Чёрные крылья ворона, изнутри мерцающие золотыми бликами, развернулись у них над головами, накрывая обоих ещё одним «шатром».

– Выпусти крылья, – велел он.

Её крылья сияли, да, сияли, как и она сама. Он решительно поцеловал её и опрокинул на подушки…

У Минчжу был опьянён происходящим. Расходившееся сердце никак не могло успокоиться, крылья трепетали до последнего пёрышка, кровь горячими волнами плескалась в венах.

– Теперь мы муж и жена, – прошептал он, крепко прижимая Цзинь Цинь к груди.

– Это… бесстыдно! – пискнула она, завозившись.

– Между супругами стыда нет, – возразил он, легко пресекая её слабые попытки высвободиться.

Глубокие поцелуи. Воспламеняющиеся тела. Головокружение. Медовая сладость. Так завораживает… Так сложно остановиться…

– А с цыплятами как быть? – вырвал его из блаженной неги растерянный голос Цзинь Цинь.

– С какими цыплятами? – лениво отозвался он.

– От этого же… ну, вот этого всего… цыплята получаются…

У Минчжу фыркнул:

– Не с первого раза же…

– Так уже и не первый…

– И не последний…

– У Минчжу!!!

Он засмеялся, целуя её, куда дотягивался, и шутливо ойкал, притворяясь, что тумаки, которыми она пыталась его при этом наградить, достигли цели. Но когда он попытался успокоить её, что цыплята не появляются с бухты-барахты, она отчего-то мрачно уставилась на него своими жёлтыми, пронзающими душу глазами. Что-то не так было с этим взглядом.

– Что? – недоумённо спросил он.

– Так уверенно говоришь, – суховато сказала она. – И что дальше?

Лицо У Минчжу вспыхнуло.

Кузены наставляли его, как отвечать в подобной ситуации – когда женщина спрашивает, насколько он опытен. Что-то в духе: «Пальцев на обеих руках не хватит, чтобы сосчитать любовные победы». Если верить кузенам, женщины ценят лишь опытных мужчин. А если виноград зелен, кому захочется его есть?

Но всё это было бы ложью. У Минчжу нечем было похвастаться, да он и не считал, что подобным достойно хвалиться. До Цзинь Цинь женщин у него не было, и он всегда с долей отвращения выслушивал россказни о чужих любовных похождениях. Кузены полагали, что непорочность позорит мужчину, особенно, если это молодой ворон в самом расцвете сил.

«Ну, опозорюсь, так опозорюсь», – подумал он и ответил:

– Ты первая, с кем я сплёл крылья. Откуда мне знать, что бывает дальше?

По тому, как широко раскрылись её глаза, он понял, что она ожидала другого ответа, но и не была разочарована тем, что он дал ей. Напряжённое тело в его объятьях несколько расслабилось, взгляд явно смягчился.

– Не обманываешь? – после паузы спросила она.

– Когда я тебя обманывал? Да и зачем? – удивился он.

– Значит… мы принадлежим только друг другу?

Губы У Минчжу непроизвольно растянулись в улыбке.

– Да, – сказал он, – только друг другу и никому больше. Никому и никогда.

112. Попались

Птицы никогда не засыпают до конца, такова их природа. У воронов даже есть поговорка: «Один глаз спит, другой – недрёманно глядит».

У Минчжу тоже обычно спал некрепко и просыпался от малейшего шороха. Но в этот раз, охваченный сладкой истомой и собственными неясными мыслями, он на мгновение потерял привычную бдительность, и это во многом определило его – их! – дальнейшую судьбу.

Укоры совести были не из тех чувств, что навевают дремоту, однако. Неправильно было поступать так, он это знал. Знал и всё-таки настоял на своём. А ведь она заслуживала большего, чем наспех сооружённое гнездо в какой-то глуши. Это малодушие толкнуло его на столь неблаговидный поступок. И если бы цыплёнок действительно вздумал завестись у неё под сердцем, она была бы опозорена. А он хотел для неё лучшего – роскошной свадьбы, и чтобы она наконец жила с высокоподнятой головой, как его драгоценная единственная жена.

Глаза его открылись, вспыхнули в предрассветном сумраке бледно-жёлтыми искрами. Мозг ещё спал, но птичья бдительность уже слала ему сигнал за сигналом: опасность! Он вздрогнул всем телом и проснулся. Рядом завозилась Цзинь Цинь, вероятно, разбуженная его резким движением.

У Минчжу накрыл ей рот ладонью, прежде чем она успела что-то сказать, и едва слышно велел:

– Тихо! Ни звука!

Потрясение на её лице невозможно было не заметить. У Минчжу отвесил себе мысленную пощёчину. Но у него не было времени извиняться за нечаянную грубость, он сказал одними губами:

– Там кто-то есть. Я пойду взгляну.

Он мог ошибаться, хотел бы ошибиться, но чутьё ворона продолжало бить в набат, и у него не было ни единой причины не верить: он всегда на него полагался – и оно никогда его не подводило.

Он выскользнул из «шатра», наклонил по-птичьи голову, прислушиваясь. Что бы ни шуршало снаружи – затихло, и тем больше чувствовался умысел в этой довлеющей тишине.

Их выдало шуршание крыльев, и когда они поняли, что скрываться дальше бессмысленно, то накинулись на него все разом, журавли и цапли, те самые патрульные, которых он знатно потрепал в прошлую стычку.

Превратиться в ворона и взлететь он не мог – и не успел бы, и не стал бы: ему нужно было защищать «шатёр». Он лишь выпустил крылья, чтобы их взмахом пустить вокруг себя духовную волну. Тех, что были ближе к нему, отбросило, но их было слишком много, как будто все патрульные отряды горы Певчих Птиц собрались здесь и наступали, наступали, наступали…

У Минчжу отбрасывал их снова и снова, а когда силы начали иссякать, выпустил когти. Он был хорош в ближнем бою, но он был один против нескольких дюжин остроклювых журавлей и цапель, да и целью их было не убить его, а измотать и взять живьём.

И оттеснить от «шатра».

Он поздно спохватился. Визг Цзинь Цинь заставил его обернуться, и патрульные тут же воспользовались этим – три копья скрестились вокруг его шеи, острые лезвия впились в кожу до крови, одно неверное движение – и ему перерезало бы ярёмную вену. У Минчжу всё равно вырвался бы, даже если бы это стоило ему жизни, но как это могло помочь Цзинь Цинь?

Её за волосы выволок из «шатра» высокий мужчина в богатом облачении и со страшным выражением лица. Он грубо поверг её наземь.

У Минчжу каркнул и дёрнулся, лезвие глубже вошло в кожу, кровь хлынула струёй, по счастью, не из вены, а из рассечённой кожи, но он не чувствовал боли. Он впился взглядом в главного своего врага – её отца! – мысленно разрывая ему глотку когтями и выклёвывая из него жизнь за то, что тот посмел поднять руку на ту, что принадлежит ему – на его драгоценную невесту… нет, жену!..

Они ничего не делали – ждали. Чего? Восхода солнца, должно быть. Певчие птицы скверно видят в темноте, именно этим и пользуются хищные птицы, чтобы сворачивать им шеи.

В горле У Минчжу заклокотал гнев, когда ещё несколько цапель подкралось сзади и накинуло шёлковые неразрывные путы на его крылья, туго связывая их, чтобы он не смог более ими взмахнуть, сминая и ломая его перья. Они боялись его – он чувствовал. Даже пойманного и спутанного боялись.

Ему тоже было страшно, но он не подал виду. Он должен был сохранять достоинство до конца. Он не какой-то воронишко из захудалого рода, он наследник горы Хищных Птиц и новый Цзинь-У! Но в глазах его металась паника, больше за Цзинь Цинь, чем за себя. Он держал голову так, чтобы постоянно видеть её.

Они почувствовали в нём непокорность и попытались сломить её – давили на плечи древками копий, вынуждая опуститься на колени. Никто бы не смог заставить его покориться. Он стоял не колеблясь, всё ещё пытаясь расправить крылья. Суставы хрустели, перья ломались – не разорвать путы, как ни пытайся…

Ему было бы легче, если бы Цзинь Цинь смотрела на него в ответ. Но взгляд её был устремлён куда-то в сторону, и в нём было столько невысказанной, но хорошо читаемой боли!

Даже не поворачивая головы, У Минчжу мог догадаться, куда она смотрит и что там видит. Вернее – кого. Но он всё-таки повернулся и тоже увидел – красивую, но неприятную взору женщину. Она улыбалась – тепло, сочувственно, как только умеет улыбаться змея попавшейся в её смертельные кольца птичке, а глаза её были пусты и мертвы.

Её мачеха! Виновница всех её несчастий!

У Минчжу опять дёрнулся, мечтая свернуть ей шею, как суповой курице, из горла вырвался хрип, кровь заструилась сильнее.

Её улыбка стала шире, она упивалась происходящим. У Минчжу нисколько не сомневался, что всё вышло по задуманному ею плану.

И Цзинь Цинь тоже поняла это – наконец-то поняла! – потому и было столько боли в её взгляде, и невысказанное: «За что?»

Преданные, пойманные, обречённые, они стояли и ждали восхода солнца – последнего в их птичьей жизни.

113. Смерть

Её отец – глава Цзинь, так к нему обращались патрульные – не подходил близко. Опасался пинка, должно быть. У Минчжу мысленно усмехнулся. А что? Он достал бы, у него длинные ноги. Но эта трусливая птица держится на безопасном расстоянии. И первое же слово – уже оскорбление.

– Воришка из клана ворон?

– Ты ослеп? – гневно оборвал его У Минчжу. – Где ты видишь ворону? Я ворон.

Стражи пришли в ужас, загомонили. Никто, они сказали, не имел права проявлять непочтение к главе их горы. Он должен был держать рот на замке, они сказали, и говорить только тогда, когда ему позволят говорить. Он должен знать своё место, так они сказали.

Губы У Минчжу покривились в хищной улыбке.

– Этот молодой господин перед тобой – наследник клана воронов. Ты не то что заговорить со мной – дышать со мной одним воздухом права не имеешь!

Конечно же, эти слова распалили стражей ещё больше. А отец Цзинь Цинь так потемнел лицом, точно его вот-вот удар хватит. Вот было бы хорошо, избавило бы их от всех проблем разом… Но такие негодяи непостижимо живучи.

– Ты вор, – процедил её отец, – а значит, преступник. Твой статус – ничто перед правосудием певчих птиц.

– Вор? И что же я украл? – со смешком осведомился У Минчжу.

Он и так знал ответ. Цзинь Цинь поначалу попрекала его именно этим – что он явился воровать чжилань. И её отец обвинил его в том же. А когда он пренебрежительно фыркнул в ответ, стражи загомонили ещё громче. Священная трава, они сказали, требует не меньше уважения, чем глава горы.

– Ты вор чжилань и вор цветов – пришёл украсть чужую невесту! – с уродливым лицом обвинил его её отец, а женишок-петух – вот как, и он здесь? – поддакивал каждому его слову.

– Я пришёл не за чужой невестой, а за моей женой, – возразил У Минчжу, усмехнувшись.

Когда её отец понял значение этих слов, то разъярился ещё больше.

– Мы муж и жена, связанные клятвой Крыльев, мы новые Цзинь-Я и Цзинь-И, – объявил У Минчжу. – Никто не вправе нас разлучать.

– Детские игры! – пренебрежительно ответил отец Цзинь Цинь. – Какие ещё клятвы! Я её отец, и мне решать, как распоряжаться судьбой дочери.

– Так ты всё ещё помнишь, что она твоя дочь… – насмешливо протянул У Минчжу. – Но клятва предкам – превыше родительской воли.

– Ты чужак. Я закон на этой горе. Какое мне дело до твоих предков? – спесиво осведомился её отец.

– Так и есть, – поддакнула её мачеха.

У Минчжу обрушил на неё тяжёлый взгляд. Она сейчас же притворилась, что испугалась до дурноты. Притворщица!

– Ты сглазил мою жену, демон! Убейте его!

– Отец! – воскликнула Цзинь Цинь со слезами. – Пощадите его! Он мой муж!

Она цеплялась за отца, а тот раз за разом отталкивал её, ничего не желая слушать, и сыпал обвинениями, которые – У Минчжу был уверен – нашептала ему эта скверная женщина за плечом. Предательница, выдавшая чужаку тайны и слабости певчих птиц. Было бы что выдавать! У Минчжу презрительно сплюнул сукровицу на землю.

– Нужно было сломать тебе крылья – так же, как твоей матери!

Гнев вспыхнул внутри, разгорелся до бушующего пламени. Глаза У Минчжу сверкнули жёлтыми искрами. Он дёрнулся, желая сделать шаг вперёд и защитить его глупую птичку от этого безумного старика. От ярости он даже не чувствовал боли.

– Никто не посмеет сломать крылья моей жене, – прорычал он.

– Ах, как это мило! – проворковала её мачеха. – Может быть, стоит дать им шанс?

У Минчжу не обманулся сладкой улыбочкой на этих лживых губах. Всё её существо было буквально соткано из ненависти и зависти.

– Женщина! – пренебрежительно сказал глава Цзинь. – Не ты ли говорила мне не щадить их?

– Наказать, я говорила, но не разлучать… раз уж они муж и жена, – ядовито припечатала та. – Он её опозорил. Выдать её за другого всё равно уже не получится.

– Я не возьму опозоренную птицу, – сейчас же поддакнул женишок-петух. Ещё бы ему не поддакнуть, когда эта лживая женщина вкрутила ему два пальца в бок.

Вот корень всех зол! Как бы хотел У Минчжу схватить её за горло, сжать пальцы – двух пальцев бы хватило! – чтобы перекрыть воздух, а потом нажать сильнее и услышать, как хрустят её позвонки. Это всё она! Она издевалась над своей падчерицей, потому что ненавидела её и завидовала. Она настроила отца против неё – и всех птиц на горе, по всей видимости, тоже. А они даже не понимают, что превратились в марионеток, которых она исподтишка дёргает.

– Эй, вор, тебе есть что сказать?

– Я не вор, – сухо сказал У Минчжу. – Я пришёл за моей женой. Я отдал ей своё сердце.

Отец Цзинь Цинь всё-таки подошёл ближе – со странным лицом. У Минчжу не понял этого выражения. Другие бы решили, что её отец смягчился благодаря их преданности друг другу. Но не У Минчжу. Он не поверил бы, даже если бы отец Цзинь Цинь сам это сказал. Тот и не сказал.

– Говоришь, отдал ей сердце? – вкрадчиво осведомился он.

У Минчжу хотел ответить, что так и есть, но грудь его обожгло. Короткая вспышка боли. Вкус крови во рту. Гулко отдающиеся в ушах чужие слова – «Да ты лжец! Вот же оно!» – и…

Темнота. Золотые искры. «А ведь тебя предупреждали» каркающим голосом. Тишина. Оглушающая тишина. И ничего больше.

У Минчжу умер.

114. Блуждающая душа находит приют

Душа птичьих демонов не была однородна – как головоломка, собранная из нескольких частей. У воронов, в отличие от певчих птиц, первородная, или птичья, душа находилась не в крыльях, а в сердце. Лишённое этой части души тело сразу же начинало распадаться, а другие две души – рассеиваться. Но у птицы, обладающей большой духовной силой, души были крепче и могли выдержать посмертный шок какое-то время, прежде чем объединиться или обратиться в прах. Недолгое время…

Когда бездыханное тело У Минчжу, лишённое сердца – первородной души, сбросили с горы, две оставшиеся в нём души начали разрушать его, пытаясь выбраться. Трещины покрыли его, как старую эмаль, кусочки отпадали и рассеивались угольно-чёрной пылью. Но закалённое тренировками и культивационными практиками тело было крепко и сдалось не сразу.

Из одежды У Минчжу выпало и летело следом маленькое чёрное пёрышко. Он подобрал его в «шатре», когда помогал Цзинь Цинь одеться, и машинально сунул себе в рукав, посчитав его своим. Но это было одно из пёрышек, оставленных Цзинь Цинь матерью – остаточный след её демонической души.

Оно затрепетало в полёте, превратилось сначала в тёмный дым, а потом обрело силуэт женщины в чёрном одеянии. Призрак попытался обхватить падающее тело руками и удержать от падения. Но от этого внешнего воздействия тело наконец-то сломалось, и души вырвались – и рванули в разные стороны, ошеломлённые внезапной свободой. Женщина в чёрном заметалась из стороны в сторону, но она не могла разделиться – пёрышко было всего одно, – и оставалось выбрать, за какой душой погнаться.

Демоническая душа оказалась шустрой и нырнула в один из порталов быстрее, чем глаз моргнул. Пройдя через пространство и время, она кристаллизовалась и небесным камнем – чёрным, как сама ночь, – упала на землю. Где её подобрал кузнец и выковал из неё чёрный чанцзянь. Переплавленная душа обрела собственное сознание и надолго забыла об истинном хозяине.

Телесная душа была медленнее, и женщине в чёрном удалось её догнать. Но душа, неожиданно ловкая, ускользнула из её туманных рук и пустилась наутёк. Женщина в чёрном погналась следом, и они обе угодили во внезапно открывшийся перед ними портал. Он вёл в мир людей.

Инстинкты подсказывали телесной душе, что ей нужно вселиться в какое-то тело, чтобы спастись – она уже медленно таяла в воздухе. Подгоняемая преследовательницей, душа заметалась и увидела идущих по дороге двух женщин в масках.

– Госпожа Чэнь, – сказала другая женщина, её служанка, – осторожнее, здесь грязно. Не поскользнитесь.

Названная госпожой Чэнь замедлила шаг и взглянула на дорогу перед собой. Недавно прошёл дождь, но лужи уже подсохли, остались лишь маленькие кляксы тут и там. Одна из них – отпечаток птичьей лапы – ещё не пересохла. Госпожа Чэнь подняла ногу, чтобы наступить на след, но служанка поспешно остановила её:

– Госпожа! Госпожа! Нельзя наступать в звериные следы на дороге!

– Почему? – удивилась та, останавливаясь с занесённой над лужицей ногой.

– Есть поверье, что женщина, наступившая в звериный след, забеременеет и родит демона!

Госпожа Чэнь не была суеверной, но эти слова задели её за живое – она была хоть и молода, но бездетна, и это её очень огорчало. Супруг её, градоначальник Чэнь, любил жену, но она, неспособная родить наследника, непременно окажется покинутой, когда другие жёны или наложницы принесут потомство.

– Вот и славно, – сухо сказала она и впечатала ногу в птичий след. – Видно, только на помощь демонов и придётся рассчитывать, чтобы родить наследника семье Чэнь.

Телесная душа сочла её тело подходящим и влетела в неё, женщина в чёрном не успела остановиться и влетела следом, столкнувшись с телесной душой – и сливаясь с ней воедино.

Госпожа Чэнь не знала, что уже носит под сердцем ребёнка. Телесная душа не могла занять место человеческой души, потому прилепилась к зародышу и отпочковалась от него в ещё одного ребёнка – точную копию первого.

Вернувшись домой, госпожа Чэнь почувствовала себя дурно, и призванный лекарь сообщил супругам, что их чаяния сбылись – линия семьи Чэнь не прервётся, у них будет наследник.

В установленный срок госпожа Чэнь родила близнецов, сросшихся тыльной стороной ладони. Лекарь искусно разделил их. У одного из мальчиков на груди было небольшое родимое пятнышко – как раз на том месте, откуда у изначального владельца тела вырвали сердце. Во всём остальном дети были одинаковы.

Телесная душа, как и бессмертная, позабыла о том, кому принадлежала до своего нового воплощения. Женщина в чёрном надолго погрузилась в забытье – ведь сознание младенца хрупко и не выдержало бы её присутствия. Обе они пробудились, когда Чэнь Ло – новое вместилище телесной души У Минчжу – был смертельно ранен собственным братом.

Женщину в чёрном выкинуло из его тела, как что-то постороннее, и она могла лишь со стороны наблюдать за тем, как оно умирает. Телесная душа пробудилась немного позже, когда спасший раненого Чэнь Ло мальчишка-лекарь накормил его загадочными пилюлями. Созданные из крови птичьего демона – золотой птицы, они пробудили в Чэнь Ло не только телесную душу, но и связанное с нею давнее обещание – клятву Крыльев. И пилюли, вместо того чтобы излечить его, медленно отравляли его проклятием клятвопреступника.

Уже потом, когда к У Минчжу вернутся все три души, а вместе с ними и память, ему захочется отделиться от тела Чэнь Ло и собственноручно придушить его – за всё то, что он наделал: не сохранил непорочность, мечтал о других женщинах, когда рядом с ним была она – предназначенная ему, его наречённая!

Но это будет позже, а пока он, уже начавший обретать истинную форму, но ещё не обретший сознания, лежал головой на коленях Цзинь Цинь, и перед его закрытыми глазами мелькали события жизни – обеих жизней, ворона У Минчжу и человека Чэнь Ло.

Когда души сольются, он очнётся и станет самим собой.

И это будет…

Прямо сейчас.

115. Безрадостные мысли

Когда Чэнь Ло упал, Цзинь Цинь сумела перехватить его и уложить головой себе на колени. Он был как мёртвый теперь – ни тёплого отзвука дыхания, ни лёгкого трепета сердца в груди. Чанцзянь, который валялся поодаль, яростно дрожал, но обрести человеческую форму – пока его хозяин был без чувств – не мог, недоставало сил. Цзинь Цинь подтянула его ближе, и чёрные ножны впились юноше в бок. Но как меч ни звал хозяина, тот ни откликался, и влиться в него тонкой струйкой духовной силы – как он уже делал прежде – меч тоже не мог.

Давно отпочковавшаяся душа не могла влиться в физическое тело. Прежнего, точно подогнанного под неё уже не существовало, а этим полновластно владела телесная душа, которая отчего-то предпочла впустить первородную, птичью душу и слиться с ней, а его, бессмертную демоническую душу, отторгла.

Чанцзянь не хотел этого признавать, но он давно уже перестал быть всего лишь частью чьей-то души – в нём пробудилась его собственная.

Цзинь Цинь ничего не знала о терзаниях меча, но и её мысли были безрадостны. Она вглядывалась в бледное, без кровинки лицо Чэнь Ло… или это уже был У Минчжу? Сможет ли он вообще стать У Минчжу? Вернутся ли к нему воспоминания? Почему она вообще решила, что его память должна вернуться вместе с первородной душой? А если и память будет не его, а того, самого первого Ворона – Цзинь-У? Если он откроет глаза и не узнает её? Да и как он сможет её узнать, даже если всё вспомнит? Она застряла в смертном теле, в птицу может превращаться ненадолго, да и то в бескрылого урода.

На что она ему такая – без крыльев?

Она вздохнула, отвела взгляд и слегка вздрогнула, почувствовав коленями пульсацию. Вероятно, сердца слились и теперь пытались восстановить кровоток. Воздух вылетал из бледных губ рваными вздохами, конечности судорожно подрагивали. Верный признак того, что он скоро очнётся!

Кто этот он – Чэнь Ло или У Минчжу?

Цзинь Цинь приложила ладонь к его груди, вслушиваясь. Чёткий, размеренный стук, нисколько не похожий на человеческий, с двойной птичьей дробью в конце – тук, тук-тук, тук, тук-тук…

Значит, всё-таки У Минчжу.

«Нужно прежде убедиться, что он в порядке, – вяло подумала она, не представляя, как это сделать, – что сердце принялось. А уж там…»

Она уже решила, что покинет его, прежде чем он вообще успеет сообразить, кто она такая. Для него она будет лишь тенью, случайной человеческой попутчицей, которая выполнила обещание – дала ему «противоядие» – и исчезла из его жизни, как и было оговорено.

Пожалуй, лучше бы воспоминания к нему не возвращались. Вспомнит, что он ворон, и довольно с него. Он поймёт, что находится у гор-близнецов, и без труда отыщет дорогу домой, на гору Хищных Птиц, поскольку вороны, как он сам не раз хвастался, слишком умны, чтобы заблудиться в двух горах. Там его ждут. Там его встретят с распростёртыми объятьями. Там он позабудет о невзрачной птичке, которую встретил в прошлой жизни на чужой горе… А даже если и нет, то всё равно не сможет её разыскать – Цзинь Цинь сейчас лишена духовных сил, он попросту не почует её среди сотен других смертных душ.

Хоть бы так и было.

Его тело вдруг выгнулось, точно кости ломались изнутри, и воспарило вверх, зависая в воздухе против всех законов природы. Чёрный меч буквально запрыгал по земле, но подняться следом не смог. Тело, ещё напоминавшее Чэнь Ло, дёргалось, корчилось, хрустело суставами, а может, и костями, возвращая себе первоначальный облик, так хорошо знакомый Цзинь Цинь – У Минчжу. Глаза его были закрыты, но она уже могла различить золотые искры, вылетающие из-под дрожащих ресниц. Когда он откроет их, они будут янтарные, завораживающие – глаза ворона.

А потом раздался влажный звук разрываемой плоти, кровь разлетелась фейерверком, и ошарашенная Цзинь Цинь увидела, как за его спиной взметнулось два окровавленных крыла со слипшимися перьями. Кровь не задерживалась на них надолго – превращалась в маленькие кровавые жемчужины, что развеивалась золотой пылью, теряясь в солнечном сиянии, одна за другой, одна за другой, пока через кровавую сеть не проступил настоящий цвет его крыльев – чёрные снаружи, золотые изнутри, крылья нового Цзинь-У…

Он открыл глаза – тёмные, как пучина, в них двумя золотыми точками проступили птичьи зрачки – и устремил невидящий взгляд прямо перед собой.

Он вернулся – на счастье или на беду, кто знает…

116. «Плохая из тебя лгунья»

Сияющие чернотой ночи крылья распростёрлись за его спиной, недвижимые. Как он вообще удерживал себя в воздухе, не взмахивая ими? Обычные птицы могли парить, улавливая потоки воздуха, и вороны, должно быть, тоже так умели, но это всегда было в движении – в полёте. А он просто завис между кристальной завесой потолка и каменным полом пещеры-тайника, точно стоял на невидимой, растянутой между противоположными углами нити. Духовные силы или какие-то скрытые способности, пробуждённые древней кровью?

Взгляд его стал осознаннее ненамного, ладонь скользнула по груди, задерживаясь слева, пальцы шевельнулись, точно проверяя, нет ли под ними той ужасной кровавой дыры, оставшейся от вырванного сердца, и ничего не нашли, разумеется.

Цзинь Цинь подумала: «Самое время сбежать, пока он отвлёкся на осознание себя». И проще всего было пойти обратным путём – она не знала, есть ли из тайника другой выход, а проверять времени не было, да и не стоит обращать его внимание на себя бесцельными блужданиями из угла в угол в поисках спасительной или губительной лазейки.

Она осторожно встала на ноги, очень стараясь не издавать при этом ни звука, но одежда всё равно зашуршала. Его голова дёрнулась, тёмные глаза с золотыми точками зрачков вперились в неё – неосознанно отреагировал на звук, инстинкты хищной птицы. Цзинь Цинь замерла на долю секунды и медленно-медленно попятилась. К хищнику поворачиваться спиной нельзя, это певчим птицам с детства в голову вбивают, и только теперь она поняла почему. Повернуться – всё равно что себе мишень на спине нарисовать.

Но не похоже было, чтобы он нацелился на неё – просто следил за ней невыразительным взглядом. Цзинь Цинь быстро развернулась, чтобы улизнуть в тень к коридору…

Шорох – взмах крыльев – и он уже был прямо перед ней. Цзинь Цинь резко затормозила, чтобы не врезаться в него, крутанулась на пятках и рванула в другую сторону, чтобы обогнуть его по кривой и опять-таки вернуться к выходу из пещеры-тайника. Но он опять опередил её – как будто даже не перелетел, а просто взял и переместился, загораживая дорогу. Цзинь Цинь вильнула в одну сторону, потом в другую, но он неизменно преграждал ей путь. Осознавал ли он вообще, что делает? Лицо его оставалось невыразительным.

Цзинь Цинь сложила перед собой кулаки и пробормотала:

– Господин демон, отпустите меня, пожалуйста! Я больше не потревожу вас своим ничтожным присутствием. И конечно же, никому не расскажу, что вы не человек, а демон. Если бы я только знала это загодя, не вела бы себя с вами столь непочтительно. Молю о прощении, господин демон…

Бормоча это, она незаметно пятилась в сторону выхода.

Брови его медленно приподнялись, сначала одна, потом другая, лицо из невыразительного стало… каким? Растерянным? Удивлённым? Понимал ли он вообще человеческую речь? Но она была не настолько глупа, чтобы заговорить с ним на языке Юйминь. Если уж взялась притворяться человеком…

– Уж простите, что золота в тайнике не оказалось, – продолжала Цзинь Цинь, отбивая поклоны в кулаки, – кто ж знал, что его до нас обчистят? Но откуда бы простой смертной такое предвидеть?

– Простой… смертной… – Голос его был хрипловатым, надтреснутым. Уже не Чэнь Ло, но ещё и не У Минчжу. Голосовые связки, видно, пока не сформировались полностью. А может, таким и был голос первого Цзинь-У?

– Так что, господин демон, не взыщите, – продолжала гнуть свою линию Цзинь Цинь. – Ну, думается, у господина демона и так золотишко водится. У всех демонов есть сокровищницы, так люди говорят. Да и крылья ваши золотом отливают, достаточно пёрышко выдернуть – и живи в достатке хоть сто лет…

– Пёрышко… выдернуть… – проговорил он всё так же хрипло.

Золотые зрачки двинулись, он уставился на свои пальцы. Взгляд его прояснился, но Цзинь Цинь этого уже не видела – неслась к спасительному коридору. Следом донёсся, кажется, смешок. Ничего хорошего это не предвещало, и он, конечно же, опять перелетел, преграждая ей путь. Взгляд его теперь был пристальным и острым.

– Отпустите меня, господин демон! – взмолилась Цзинь Цинь, уткнувшись лбом в кулаки. Прямо на него смотреть она бы не посмела – выдаст себя как-нибудь…

– Ты знаешь, кто я? – спросил он, чётко проговаривая каждое слово.

– Откуда мне знать…

Он, кажется, развеселился:

– Правда?

– Я бы не посмела лгать господину демону. Эта ничтожная смертная никогда бы не осмелилась…

– Что ты несёшь? – потрясённо пробормотал У Минчжу и на мгновение накрыл лицо ладонью.

Цзинь Цинь сейчас же воспользовалась тем, что оказалась вне поля его зрения, и попыталась проскользнуть мимо него в коридор. Но У Минчжу, даже не глядя, ухватил её за запястье и дёрнул обратно, она еле устояла на ногах. Хватка его пальцев была крепкой, но не грубой, однако же вырваться у неё не получилось. Она набрала полную грудь воздуха и затараторила прежнюю чушь – о том, что никому не расскажет о его настоящей личине, если он отпустит её…

Он слушал внимательно и даже сочувственно, но в глазах поблескивали весёлые искры, а углы губ так и норовили приподняться, но он явно заставлял себя держать их вытянутыми в невыразительную ниточку. Когда Цзинь Цинь исчерпала запас убедительных, как она полагала, доводов, почему «господину демону стоит отпустить жалкую смертную», У Минчжу, так и не выпустивший её руки из своей, глубоко вздохнул и сказал:

– Ты всерьёз полагала, что я в это поверю?.. Плохая же из тебя лгунья.

117. Этот молодой ворон не желает сдаваться

У Минчжу был озадачен.

Он смотрел на неё и прекрасно знал, кто она такая. Ему не нужно было гадать, не нужно даже было полагаться на остаточные воспоминания Чэнь Ло, чтобы узнать Цзинь Цинь.

Он не просто её видел – он её чувствовал.

Но даже если бы чутьё и подвело его, оставалась ещё и красная нить, опоясывающая его палец – и точно такая же на её пальце. И она ещё уверяет его, что не имеет представления, кто он?

Да только слепой бы не увидел, что она лжёт. А У Минчжу слепым не был, у воронов, как и у всех хищных птиц, очень хорошее зрение.

Но тем не менее она ему лгала. Но зачем? У Минчжу даже не представлял.

Всё это не имело смысла.

Он мог бы, конечно, предположить на мгновение, что Цзинь Цинь потеряла память и считает себя человеком, потому принимает его за «демона» и так и норовит от него удрать. Но У Минчжу совершенно точно знал, что это не так. Она помнила – всё или многое, – иначе откуда бы ей знать, что её собственная кровь является лекарством? Да и в птицу она превращалась, как бы она могла считать себя «всего лишь простой смертной» после этого?

Своей ложью она лишь глубже себя закапывала.

Так почему она хочет, чтобы он её отпустил? Для чего ей эта свобода?

Разумеется, У Минчжу и мысли не допускал, что Цзинь Цинь его разлюбила. Она, конечно, могла проникнуться чувствами к этому бесполезному мальчишке Чэнь Ло, поскольку они долгое время провели вместе, путешествуя…

Вот же глупости! Он и есть Чэнь Ло. К собственному телу он ещё не ревновал!

О своей смерти У Минчжу помнил смутно. Воспоминания точно обрубило. Смерть была быстрой и внезапной. Но его не оставляло чувство, что в случившемся виноват он сам. Если бы только тогда он не поддался сомнениям, будь он чуть увереннее в себе, ничего бы не случилось.

И в том, что случилось с Цзинь Цинь – что бы с ней ни случилось – тоже виноват он.

Видя, что она до сих пор не поднимает глаз и по-прежнему пытается высвободить руку, У Минчжу разжал пальцы и сказал:

– Я с тобой ещё не закончил. Попытаешься сбежать – поймаю и съем.

Её реакция его насмешила. Чего больше было в её взгляде – потрясения или возмущения? Казалось, она вот-вот сбросит с себя нацепленную маску «простой смертной» и изругает его последними словами, как обычно это делала. Он почти ждал этого. Но нет, она захлопнула уже раскрывшийся рот, а после пролепетала прежним раболепным тоном:

– Не ешьте меня, господин демон! Да во мне и есть-то нечего, одни кости…

– Люблю похрустеть косточками, – возразил он, посмеиваясь, – так что это не аргумент.

– Собака ты, что ли… – начала она и осеклась.

У Минчжу сделал вид, что не слышал. Ладонь его опять легла на грудь, пальцы прошлись по солнечному сплетению. Да, там определённо прежде была зияющая дыра, это он помнил – его телесная душа помнила. У него вырвали сердце.

Беспокойное чувство окутало его душу, он взглянул себе под ноги и увидел чёрные ножны – Чанцзянь.

– О, – пробормотал У Минчжу, поднимая меч и наполовину вытаскивая его из ножен, чтобы взглянуть на чёрное метеоритное лезвие, – ещё один осколок души…

Голос меча он слышал приглушённо, будто кровь в ушах стучала. Связь между ним и этим телом была сильна, но У Минчжу чувствовал, что слиться воедино они уже не могут. Не без потерь – дух меча рассеялся бы, поскольку обретённое им сознание давно отрешилось и перестало быть всего лишь остаточной демонической душой.

– Какая потеря это была бы, – проговорил У Минчжу, отзываясь на собственные мысли и на мысли меча. Он просто закрепил меч на бедре и опять вернул всё внимание Цзинь Цинь.

Пока он был занят размышлениями, она пятилась. Так и не оставила мысли сбежать? Даже несмотря на его предупреждение? Да что такое с этой девчонкой?

Но У Минчжу не собирался сдаваться. Он легко перелетел, чтобы преградить ей путь, и раскинул крылья – угрожающая поза, так хищная птица кажется больше, чем есть на самом деле. Конечно же, всякая порядочная певчая птица, даже такая глупая, должна проникнуться и замереть, завороженная собственным страхом.

Но когда она опять попыталась завести прежнее «Отпустите меня, господин демон», – У Минчжу резко прервал её:

– Хватит!

Если она сама не признается, что всё это лишь притворство, придётся брать дело в свои лапы. И крылья. Он поднял крылья выше, свернул их и накрыл себя с девушкой шатром – как неоднократно делал в прошлом. Посмотрим, сможет ли эта глупая птичка и дальше притворяться!

«Простая смертная» непременно начала бы вырываться, но она-то должна помнить, что значит – прикоснуться к крыльям другого птичьего демона. Потому и притихла, верно?

– Глупая птичка, – усмехнулся У Минчжу, – ты всерьёз думала, что я тебя не узнаю? Да я узнал бы тебя, даже стань ты кучкой глины, забытой Нюйвой. За кого ты меня принимаешь, Сяоцинь? Этот молодой господин… Ох ты… – тут же протянул он, опешив.

Потому что она крепко вцепилась ему в перья и разревелась.

118. Домой

Когда поток слёз иссяк и вместо рыданий послышались сначала всхлипы, а потом ожесточённое шмыганье и посвистывание, У Минчжу достал платок, прижал его к носу Цзинь Цинь и велел ей высморкаться. Нос у неё распух, лицо и глаза покраснели, но так она больше походила на себя прежнюю – сердитую маленькую птичку.

– И? – подтолкнул он, припрятав платок.

– Я его в соплях извозила, – с лёгким отвращением в голосе предупредила она.

– А то я не заметил, – усмехнулся он. – И ты прекрасно знаешь, что я не об этом.

Цзинь Цинь поджала губы, но когда попыталась вновь настоять, что им лучше разойтись своими дорогами, и оговорилась, назвав его Чэнь Ло, У Минчжу нахмурился и сейчас же оборвал её:

– Я не Чэнь Ло. Я У Минчжу.

Конечно, он понимал, что она просто привыкла называть его так, но до чего ж ему не понравилось имя чужого мужчины, сорвавшееся с её губ! Пусть этим мужчиной и был он сам прошлый.

Цзинь Цинь закусила губу и, назвав его уже правильно, повторила прежние слова.

– Ещё не хватало, только не теперь, когда я тебя наконец-то нашёл, – отрезал У Минчжу.

– Ещё кто кого нашёл… – проворчала она.

У Минчжу вприщур поглядел на неё: «Да, обиняками тут не обойтись», – и спросил прямо:

– Что с тобой сделали?

Он уже понял – из её слов и из обрывочных воспоминаний Чэнь Ло, – что Цзинь Цинь надеялась найти в тайнике не только «противоядие», но и собственные крылья. Вот только их здесь не было.

– Крылья… – выговорила она, бледнея лицом и обхватывая плечи руками, – их забрали.

Почему её крылья вообще оказались в тайнике, тогда как они должны быть за её спиной? Он, слегка нахмурившись, отыскал в памяти момент из воспоминаний Чэнь Ло – её хрупкую спину с двумя уродливыми шрамами. «Забрали»? Скорее уж отрубили. В сердце начал прорастать гнев. Кто посмел поступить так с его женой? Впрочем, ответ на этот вопрос он и так знал, не нужно было спрашивать.

– Твой отец, – припечатал он, – и твоя мачеха.

Цзинь Цинь ответила унылым кивком и опять силилась донести до него свои мысли – почему им теперь не быть вместе.

– И что с того, что у тебя больше нет крыльев? – прервал её У Минчжу.

– Как! Да какая ж я птица без крыльев!

– С крыльями или бескрылая, ты была и останешься моей женой, – покачал он головой, – для меня это значения не имеет.

– Для меня имеет!

– Значит, вернём.

Цзинь Цинь ответила ему недоумённым взглядом, он терпеливо объяснил:

– Твои крылья. Если их спрятали – найдём, если украли – вернём.

– Как будто всё так просто… Их же… их… – Она задохнулась, в глазах промелькнули прежние страхи.

У Минчжу скрипнул зубами. Как они посмели сотворить такое с его маленькой птичкой!

– Думаю, способ прирастить их обратно найдётся, – вслух сказал он, справившись с гневом. – Ты ведь не забыла, кто я?

Он хохотнул, увидев, каким взглядом она его одарила, когда услышала этот вопрос, и ответил на него сам:

– Этот молодой господин – наследник горы Хищных Птиц и один из мудрейших воронов на оной. Что-то хочешь сказать?

Цзинь Цинь, вероятно, припомнила что-то из их прошлого, потому что взгляд у неё был сейчас непередаваемый. У Минчжу даже мог предположить, что это было – как он угодил в простейшую ловушку. А может, как кувыркался на ветке дерева. Она и тогда на него смотрела таким же взглядом. К сожалению, здесь не было дерева с подходящей веткой.

У Минчжу оглядел тайник ещё раз, запрокинул голову, разглядывая призму потолка:

– Это место… тайник певчих птиц? И те двое у входа…

– Стражи-цапли.

У Минчжу ответил неопределённым мычанием, в глазах его опасно вспыхнуло древнее золото, и он промурлыкал:

– Стоило бы их допросить… а потом убить.

– Убить? – потрясённо переспросила Цзинь Цинь. Она не помнила за ним такой кровожадности. Или… он никогда не показывал её при ней?

– Они могут нас выдать.

– Да они тебя за призрака приняли, Чэнь… ой, то есть… Ми-минчжу, – с запинкой исправилась она. Отчего-то называть его прежним именем было непросто, оно всегда застревало на кончике языка и так и норовило превратиться в Чэнь Ло.

«Просто не будет», – подумала она созвучно мыслям У Минчжу.

– Но я всё ещё считаю, что мне лучше… нам лучше… мы не можем… – пролепетала она.

– Нет, – однозначно сказал У Минчжу. – Сяоцинь, даже не думай.

Он покривил рот, размышляя. На самом деле ему было всё равно, как она выглядит. Она его Сяоцинь. Как и он – её У Минчжу. А она просто не уверена в себе – как всегда, ничего нового, ему просто придётся снова, в который раз уже, убедить её в том, что она красива, что она и так хороша, что каждая её веснушка, столь ею нелюбимая, драгоценна для него не меньше, чем крылья… которые у неё забрали.

У него на самом-то деле уже сложился довольно чёткий план дальнейших действий, и он ничем хорошим горе Певчих Птиц не грозил. Вороны не только бесконечно умны, но и злопамятны и мстительны. Но это подождёт.

Прежде нужно отсюда убраться.

У Минчжу шагнул ближе, накрыл их шатром крыльев.

– Что? – не поняла она.

Духовными силами он уже мог пользоваться свободно, и небольшой волны хватило, чтобы кристалл потолка разбился и осыпался вниз. Цзинь Цинь взвизгнула и машинально закрылась руками. У Минчжу удостоверился, чтобы ни один осколок её не тронул. У него были крепкие крылья, его даже не задело. Он небрежно тряхнул ими, стеклянная крошка посыпалась на землю.

– Ты… его разбил.

У Минчжу фыркнул, стряхнул невидимую пылинку с плеча:

– Он мне не нравился. Уродливый.

А теперь в нём зияла дыра, достаточно большая, чтобы через неё улететь. И У Минчжу не собирался задерживаться здесь ни минутой дольше.

Он прикинул расстояние, подхватил Цзинь Цинь на руки – она взвизгнула от неожиданности – и взвился в воздух, пролетев в опасной близости от острых стекольных краёв. Поток свежего воздуха ударил в лицо, У Минчжу зажмурился, вдохнул полной грудью. Казалось, это было бесконечно давно – когда он так свободно дышал. И летал.

Она была лёгонькой, но он никогда не носил её так прежде. Непривычно. Не слишком удобно маневрировать. Но полёту не мешает. Особенно крутых петель он делать не стал, чтобы не напугать её ещё больше. Цзинь Цинь и так зажмурилась и крепко вцепилась в его одежду.

– Я тебя не уроню, – счёл нужным успокоить её он.

– Только попробуй! – задушенным писком отозвалась Цзинь Цинь.

У Минчжу хохотнул, перекинул её в руках удобнее и взмыл вверх.

– Куда ты летишь!

Вверх, вверх, до самых облаков.

Туда, где в тумане скрывается россыпь порталов.

Туда, куда и должно.

– Домой, – ответил У Минчжу, – мы летим домой.

Notes

1

Цзинь-у – «золотой ворон», общее название для птиц с горы Яшань (горы Хищных Птиц)

2

Чжилань – общее название волшебных трав.

3

час Петуха, или Ю-цзи, 17–19 вечера

4

фэнь – 33 см.

5

Чернавка – служанка низшего ранга, та, которой достаётся мыть, чистить, убирать, особенно самое грязное, то есть – делать «чёрную работу».

6

Минчжу и Баобей – оба означают «сокровище», но второй вариант можно перевести ещё и как «золотце»

7

Цзинхэ и Вэйхэ – метафора о людях, которые слишком разные, чтобы быть вместе; воды двух рек не смешиваются.

8

У птиц в нашей истории душа состоит из нескольких частей: демоническая (бессмертная), телесная (смертная) и первородная (птичья).

Content

Джин Соул
Крылья Золотой птицы. Гоцюй

1. Кем пугают непослушных детей

2. Ритуальные деньги из золочёной бумаги

3. Народ Юйминь

4. Странная смерть

5. Свадьба во время траура

6. Мачеха

7. Храм Крыльев

8. Голос древней крови

9. Законы мира птиц

10. Отверзание Крыл

11. Золотокрылая

12. Тайна древней крови

13. Помолвка

14. Узел в сердце госпожи Цзи

15. Наследница получает новый дом

16. «Уроки» для наследницы

17. За семенами чжилань

18. Невозделанное поле

19. Опустошая колодец, наполняя поле

20. Каркающий нарушитель

21. Так у кого же из них с глазами не всё в порядке?

22. Посторонние мысли

23. Любопытный, но хитроумный ворон

24. «Познакомились»

25. Что скрывается под мяньшой и за что получают по рукам

26. Две бесстыжие птицы

27. «А не заморить ли нам червячка?»

28. «Этот молодой господин слов на ветер не бросает»

29. Любопытный ворон

30. Платок с вышивкой

31. Певчая птичка лакомится цветочным печеньем

32. Что такое чжилань?

33. Переполох на празднике в честь старейшины Тетерева

34. Этот молодой господин очень беспечно относится к ранам

35. Ворон терзается ревностью

36. Растревоживший душу сон

37. Воронье танхулу

38. Героический, но придурковатый ворон

39. Светлячковый фонарь

40. Сколько лет этому молодому господину?

41. «Кхарр!»

42. Наследник горы Хищных Птиц

43. Вороны и фазаны

44. Как выведать секрет, если птичка держит клюв на замке

45. Так этот ворон всё-таки чего-то боится

46. Обращение в птицу

47. Золотые крылья

48. «Просто нужно поменять жениха»

49. «Теперь ты должна на мне жениться»

50. Милой птичке недостаёт уверенности в себе

51. «Цзинхэ и Вэйхэ всего лишь вода»

52. Крылатая помолвка

53. Красная связующая нить

54. «А где же яйцо?»

55. Бесстыдный воришка

56. Очень полезная ветка

57. Мнительный ворон повсюду видит заговоры

58. Уксусный кувшин прохудился. Часть 1

59. Уксусный кувшин прохудился. Часть 2

60. Силки

61. Магический пояс горы Певчих Птиц

62. Западный склон

63. Шатёр корней

64. Гнездо

65. Глупая птичка прозрела

66. «Не за чужой невестой, а за своей женой»

67. Казнь влюблённых

68. Аптекарь Сян из бамбукового леса

69. В бамбуковом лесу. Часть первая

70. В бамбуковом лесу. Часть вторая

71. «Чего не искал – найдёшь, коли бесцельно бредёшь»

72. Тот, да не тот

73. «Не золото и яшма, а жалкая подделка»

74. Возвращённое сердце

75. Этот ворон в который раз познаёт бесцеремонность женщин

76. Наследник горы Хищных Птиц

77. Кошмары

78. Противоречивые вороны

79. Самая настоящая птичья банда

80. Испытание смелости

81. Так что же такое «чжилань»?

82. Этот предусмотрительный ворон отправляется на разведку

83. Перемудрив, попадёшься в ловушку. Часть 1

84. Перемудрив, попадёшься в ловушку. Часть 2

85. Этот ворон – в который раз – просчитался

86. Отеческие наставления. Часть 1

87. Отеческие наставления. Часть 2

88. Он не за тем вернулся!

89. «Золотце» и веснушки

90. Бесстыдно и бессмысленно

91. Чем обедает ворон его статуса

92. Немного правды и паровые булочки

93. Обмен подарками?

94. Этот молодой ворон геройствует

95. Этот молодой ворон распробовал уксус

96. Два пернатых чудовища

97. Сверчки и светлячки

98. Два упрямца

99. «А ты думала, обычный ворон?»

100. Не то, что он ожидал, но то, чего он боялся

101. «И вправду, золотые»

102. «Теперь ты должна на мне жениться»

103. «На что, если не на всю жизнь?»

104. «Ничего не поделаешь? Ещё как поделаешь!»

105. Первый поцелуй

106. Его мачеха

107. Мнительность или проницательность?

108. Если бы он вовремя насторожился…

109. Терзания этого молодого ворона

110. Планы поменялись

111. Ночь спускается – цветок лотоса распускается

112. Попались

113. Смерть

114. Блуждающая душа находит приют

115. Безрадостные мысли

116. «Плохая из тебя лгунья»

117. Этот молодой ворон не желает сдаваться

118. Домой

Notes