Харри Крюз

Детство: биография места: биография места

Harry Crews

A Childhood: The Biography of a Place

Harper & Row 1978

Харри Крюз

Детство: биография места: биография места

Kongress W press 2024

Предисловие

Я написал эту книгу для моего сына, Байрона Джейсона Крюза

Выживание — само по себе триумф

Дэвид Шелли, в беседе

Часть 1

Глава 1

Мое первое воспоминание отсылает ко временам за десять лет до моего рождения, к месту, где я никогда не был и затрагивает моего папу, которого я никогда не знал.

1925-й год, на болотах Эверглейдса стояла глубокая ночь, когда мой папа разбудил своего лучшего друга Сесила в бараке к югу от плавучей драги, медленно прожевывающей себе путь вдоль флоридского полуострова от Майами у Атлантического океана до Нейплса в Мексиканском заливе, укладывая глину для хайвея, впоследствии известного как Трасса Тамиами. Ночь чернела той тьмой, что бывает только на болотах, и в бараке они не могли видеть ничего, включая друг друга. Ритмичный ход двигателя драги контрастировал с дрожащим голосом моего папы, пока тот объяснял Сесилу, что именно идет не так.

Когда Сесил наконец прервал молчание, он сказал:

— Надеюсь хотя бы прошло хорошо, малой. Чесн.

— Что прошло хорошо?

— Та индианка. Ты словил гонорею.

Но папа уже знал. Он давно не мог думать ни о чем другом, ему стало практически невыносимо пить воду из-за огня, прожигавшего его желудок, словно сама плоть горела каждый раз, как он делал глоток. От заката до рассвета он вспоминал о чики с пальмовой крышей, где его заживо ели болотные комары и где он возлег с плосколицей семинолкой, чьего имени он никогда не знал, хрюкающей как свиноматка и пахнущей как нечто подстреленное в лесу.

Он не хотел ее, но они три года прожили в лесах. Они работали круглые сутки, а когда не работали или спали, то убивали время за выпивкой, драками или отстрелом аллигаторов. И пока желаемое не шло ему в руки, он пытался желать того, что мог бы получить, пусть оно и было жалким, абсолютно жалким — издаваемые ею звуки, ее запах, москиты, роящиеся над их толстыми, как маски, лицами и тяжелые черные мухи, ползавшие по ногам.

— Не все прошло хорошо, — сказал папа.

— Ну, — сказал Сесил, — не думаю, что такое вообще могло пройти хорошо.

Гонорея доставляла большие проблемы во времена до появления пенициллина, и боль усугублялась нежеланием папы идти к врачу или даже говорить о ней кому-то. В конце концов только невыносимые мучения заставили его проговориться.

— Я не знаю, что делать.

— Я знаю, — сказал Сесил. — Мы выберемся из болот и найдем тебе врача.

Сесил ощущал ответственность — не только по причине их дружбы, тянувшейся с детства, но и потому что именно он первым покинул округ Бейкон, уехав работать на прокладке рельсов, после чего помог другу заполучить там работу. Все происходило в лучших традициях «найдешь — пиши». И когда Сесил написал, что в Эверглейдсе появилась стабильная работа с хорошей оплатой, Рэй последовал за ним.

Он попал в прокладочную бригаду и чуть меньше чем за два года проложил себе путь в операторы драги. Ему не было и двадцати. Для мальчишки без образования, что впервые в жизни находился вдали от родной фермы, подобное достижение считалось выдающимся. Но гонорея пустила все под откос.

Сесил ждал, когда он выйдет из кабинета доктора в маленьком городке под названием Аркейдия, что во Флориде. Папа посещал уже третьего врача, и тот разделял мнение прочих двух. Диагноз был окончательным.

— Он сказал, что мне надо сделать это.

— Боже, — сказал Сесил.

— Нет другого выхода.

— Ты так и сделаешь?

— Я не знаю, как иначе. Все, кого я видел, говорят, что надо убрать одно. Наверное, так и сделаю, если нет другого выхода.

— Боже.

На долгом обратном пути к болотам в сесиловском Форде-Т, мчась по мерцающему жару раннего лета, они молчали. Наконец папа кое-что сказал.

— У меня никогда не будет детей, если они уберут его. Вот, что сказали доктора. Все трое сказали одно и то же.

Сесил промолчал.

Произошло ли в действительности то, что я называю воспоминаниями? Говорили ли двое мужчин именно то, что я написал, думали ли они так, как я показал здесь? Я не знаю, и меня это уже не волнует. Знание о папе дошло до меня из историй — историй, рассказанных мамой, братом, уже достаточно взрослым к моменту смерти папы, чтобы помнить его, другими нашими родственниками, и разными мужчинами и женщинами, знавшими его при жизни.

Совершенно очевидно, что он оказался на строительстве Трассы Тамиами когда ему было семнадцать и работал там до двадцати трех. Там он подхватил гонорею и потерял из-за нее тестикулу в маленьком городке под названием Аркейдия. Он вернулся в округ Бейкон с деньгами и золотыми часами с дарственной надписью на крышке: «Рэю Крюзу, строителю-первопроходцу Трассы Тамиами». Сесил тоже получил такие часы, как и несколько других мужчин, работавших на той стройке от начала и до конца. Все это факты, но остальное пришло ко мне из уст большего количества людей, чем я в состоянии запомнить. Я жил с рассказами о папе настолько долго, что они стали такой же истиной, как и все, что когда-либо происходило со мной самим. Они истинны, потому что кажутся мне правдивыми. У меня, естественно, нет альтернативы. Я не смог бы думать иначе.

Жан-Поль Сартр в автобиографии «Слова» писал о склонности мужчин подавлять своих сыновей, рассказывая, как отец зачал его и затем великодушно умер. Я всегда думал об этом, потому что мой папа умер даже до момента моего знакомства с ним — воспоминание о нем стало грандиознее, влияние — сильнее, а присутствие ощутимее, чем когда-либо могло стать, продолжай он жить. Я не уверен, что конкретно это говорит обо мне, но, несомненно, сей факт должен сказать обо мне больше, чем он рассказывает о папе и его смерти. Он также неплохо повествует о людях и месте, откуда я родом. Ничему не суждено умереть в обществе рассказчиков. Все, что есть — и хорошее, и плохое — возводят и передают от одного поколения другому. И все передаваемое раскрашивается и обретает форму за счет тех, кто приносит слова с собой.

Если все именно так, то истинны ли их истории? Я убежден, что да. Какому бы насилию не подвергалось их коллективно-бессознательное письмо, дух его остается нетронутым и истинным. Он — их заметки о себе, их понимание себя. И именно по этой причине я взялся писать эту книгу — мне никогда до конца не было ясно, кто есть я сам.

Я всегда менял личины с легкостью, подобной тому, как другие люди меняют одежду. Даже голос мой, его интонации и ритмы, не кажутся мне моими собственными. Во время работы журналистом, записывая большие интервью с политиками, кинозвездами или водителями грузовиков, мой голос, к третьей или четвертой пленке, неизбежно терял отличия от голоса интервьюируемого человека. Какой-то внутренний подражатель во мне улавливал любые вербальные тики или манеры, чтобы мимикрировать под них. Этот подражатель никогда особенно не радовал меня и чаще беспокоил.

Но кем бы я ни был, мои корни произрастают из округа Бейкон, откуда я уехал в семнадцать, чтобы вступить в морскую пехоту, и куда я больше никогда не возвращался надолго. Я всегда знал, что та часть меня, которая никуда не исчезнет — это место, где я родился и где происходили все важные события моей жизни, когда мне было шесть лет. Поиск этих шести лет неизбежно привел меня к истории о ранней жизни и ранней смерти папы. Соответственно, мне пришлось полагаться не только на свою память, но и на память других для написания биографии детства, неизбежно связанной с биографией места, образом жизни, навсегда сгинувшим с лица земли.

Ветреным мартовским днем 1927-го, прямо перед его двадцатитрехлетием, мой папа вернулся домой вместе со своим другом Сесилом на Форде-Т. Шесть лет они провели в болотах, но никуда не торопились. С бутылкой виски на двоих, стоявшей на дне салона, они потратили около трех недель, чтобы проехать 500 миль к побережью Флориды по первому американскому шоссе — асфальтированной двухполосной дороге, шедшей по берегу океана от Майами до Форт Пирса, Дэйтоны и до Джексонвилля. От Джексонвилля они срезали дорогу к реке Сент-Мэрис, отделяющей Флориду от Джорджии. Воздух потяжелел и наполнился запахом скипидара и сосен, когда они ехали на север через Фолкстон и Уэйкросс, и наконец через Алму — город грязных улиц, хлопковой фабрики, склада, двух продуктовых магазинов, магазина семян и удобрений, и докторского кабинета, у которого, помимо кассового аппарата, имелась пара загонов, чтобы хранить в них выручку, когда оплата поступала курами, козами и свиньями.

Папа вез с собой обувную коробку, набитую его фотографиями с пятью или шестью друзьями. На всех снимках парни держали бутылки виски, пистолеты, ружья, енотов и поводки с аллигаторами, там, в суровом перекопанном море кустов и мангровых болот, по которым они прокладывали Тамиами Трэйл.

Пока я работаю, я держу при себе эти фотографии, теперь пожелтевшие, все еще в картонной коробке — их идеальном хранилище. За более чем четыре дека — ды, каждый год или около того, когда старая коробка изнашивалась, я перекладывал фотографии в новую. Однажды я перенес их в тяжелый кожаный альбом, чтобы они лучше сохранились, так мне тогда казалось. Но спустя неделю я вернул все как было. Альбом не подходил им. Мне не нравилось смотреть как они зажаты в плотных крепких страницах. Тогда я не придал этому значения, но сейчас понимаю — все дело в том, что рваная, ненадежная картонная коробка намного точнее отражала мою хрупкую связь с папой, которого я никогда не знал, но чье присутствие не оставляло меня, преследуя на расстоянии и очень-очень близко, как какая-то смутная, едва различимая тень.

Глядя на те фотографии, мне кажется, что я вижу нечто из того, кем был мой папа и нечто из того, кем стал я сам. Он был выше меня, шесть футов два дюйма, при стабильном весе около ста семидесяти фунтов. Все в нем — как он стоял, каждое его движение — выдавало мужчину неиссякаемой и обильной энергии, мужчину, который верил до мозга костей, что все достойное действия не должно оставаться в забвении. Его ружье всегда наготове; его голова всегда откинута назад, затеняемая бутылкой виски над собой. Ему хватало проблем, хворей и потерь в его короткой жизни, столько несчастий вполне могло бы сломить обычного человека, папа же лишь чаще улыбался, почти маниакальной улыбкой, растягивая рот, полный уже расшатанных пиореей зубов. Эта болезнь лишит его двух верхних передних резцов вскоре после моего рождения.

Они пробирались вдоль побережья Флориды, останавливаясь то здесь, то там, застряв в Джексонвилле почти на неделю, выпивая и шумя так, как это делают молодые трудяги, что после тяжелой работы наконец обзавелись деньгами, не затыкаясь, по новой пересказывая что они сделали и где побывали, и куда они держат путь, и на что они и их семьи надеются, хотя мой отец и влачил за собой уверенность, что у него никогда не будет детей.

— Это не самое худшее, что может случиться, — сказал Сесил. — Ты просто частично кастрирован.

— Не очень-то это смешно, Сесил.

— Я и не думал. Но это все еще не самое худшее.

Они плыли по реке Сент-Мэрис на арендованной лодке, дрейфовали, пили, игнорировали дерганье пробки на концах своих лесок. После шести лет в болотах их не волновало, поймают ли они что-то, рыбы там было едва ли не больше чем москитов.

Папа сказал:

— Если это не худшая вещь, то она ею побудет, пока не случится еще чего-то похуже.

Сесил одарил его неспешной пьяной улыбкой — улыбкой, одновременно полной издевки и любви.

— Хуже всего было бы позволить тому старику и его мальцу сожрать тебя заживо.

— Они должны были сделать это по воле Бога.

— Ох, они все сделали верно. Они уже съели нескольких до того, как начали оценивать насколько ты нежен.

— Наверн. Умирать вроде не так тяжело. Если не задумываться, то люди вообще умирают так направо и налево.

Сесил ответил:

— Одно дело — просто умирать. Лишаться головы — кой-че другое.

Они не были жестокими людьми, но их жизни были полны жестокости. Когда папа впервые оказался в Эверглейдсе, он начал с бригады, которая рыла предварительную полосу отвода и, соответственно, днями жила вне основного лагеря, временами дольше недели. Когда его чуть не убили во время работы в бригаде, Сесил, в свою очередь, едва не убил того человека. Папин бригадир был старым мужчиной, седым, постоянно пахнувшим жевательным табаком, пóтом и виски, и имел в строительной компании дурную славу человека дерганого, будто ужаленный пес. Ему не нужно было иметь с тобой личные счеты, чтобы обидеть, или даже нанести увечье. Он просто любил причинять боль и калечить, и у него имелся сын, в точности повторявший путь своего папаши.

Поскольку моему папе, когда он только попал туда, было семнадцать, вся ярость их своеобразного юмора обрушилась на него с такой силой, что однажды чуть не стоила ему ноги. Все должно было выглядеть как несчастный случай с обрывом кабеля. Если бы это являлось своеобразным обрядом посвящения, то все закончилось бы после одного раза. Однако папа оказался под постоянным давлением голодных до его крови ублюдков.

Вернувшись в лагерь, он нашел Сесила возле фургона-столовой. Когда тот заканчивал есть, папа сказал:

— Я боюсь, Сесил. Старикан и его сынок хотят меня убить.

Сесил все еще уминал свои бобы.

— Они не убьют тебя.

— Мне кажется, именно к этому они и готовятся.

Сесил отставил тарелку и сказал:

— Нет, не готовятся, потому что ты и я сейчас уладим этот вопрос.

Сесил был ростом в шесть футов и семь дюймов и весил где-то между двумястами пятьюдесятью и двумястами семьюдесятью пятью фунтами, в зависимости от времени года.

— Сесил, тот старик сам не знает, насколько он силен.

— Скоро узнает. Ты главное держи пацана подальше от меня. А я займусь стариком.

Они нашли старика и его сына на драге и драка получилась столь же короткой, сколь и жестокой. Они сцепились и спрыгнули с драги в грязь, старик оказался внизу, но успел сомкнуть руки на горле Сесила. Старик убил бы его, не окажись в заднем кармане у Сесила десятидюймовый рым-болт, которым он пробил сопернику череп. Но даже при треснутом черепе понадобилось двое мужчин, чтобы убрать руки старика с горла Сесила.

Старика увезли в больницу в Майами, а его сын, которому папа оставил широкое рассечение на лбу и еще одно по всей длине спины, уехал с ним. Какое-то время о них ничего не слыхали. Однако пару месяцев спустя по болотам прошла молва, что старик и его отродье возвращаются.

— Я и Лютер вернемся закончить дела. Мы разберемся с каждым здоровяком по отдельности и со всеми мелкими скопом.

Сесил ответил им весточкой на разлинованной бумаге. «Если ты с тем пацаном приедете сюда за мной и Рэем, то начинайте сколачивать себе гробы и ждите. Они вам понадобятся еще до возвращения».

Так или иначе старик и его сын не вернулись на болота. Дело было улажено. Естественно, не всех удовлетворило такое разрешение, но вопрос оказался закрыт. Они решили все сами, не прибегая к помощи закона. Это было обычным делом для них и людей их типа.

В округе Джефф-Дейвис, совсем недалеко от места, где я родился и вырос, убили мужа одной женщины и она — на седьмом месяце беременности, — оказалась единственной свидетельницей убийства. Когда шериф попытался выведать у нее имя убийцы, она только указала на свой надутый живот и сказала:

— Он знает, кто это сделал, и когда придет время, он сам все уладит.

Больше она не произнесла ни слова.

В округе Бейкон шериф был человеком, который пытается сохранять порядок, но если ты попадал в беду, то за помощью к нему не шел. Ты либо решал проблему сам, либо обретал в округе известность человека беззащитного. Если случалось последнее — подобный бедняга становился объектом нещадных издевок. Нередко убийства здесь случались не потому, что кто-то совершал проступок, заслуживающий смерти, но просто потому, что кто-то совершал что-то, любой проступок. Сколько людей порешили из-за охотничьих собак и заборов в Южной Джорджии, столько не погибало по любому другому поводу.

Округ Бейкон прослыл как раз таким местом, когда они наконец приехали туда ближе к середине марта 1927 года. Там было очень мало землевладельцев. Большинство занималось фермами на паях или на условиях постоянной аренды. Паи означали, что владелец предоставлял землю, удобрения, семена, мулов, сбрую, плуги, и после сбора урожая забирал себе половину. Постоянная аренда означала, что ты соглашался платить землевладельцу некую сумму денег за использование земли. Он не брал ничего, кроме денег. Будь то паи или постоянная аренда, они все еще оставались арендаторами и выживание являлось ежедневным кризисом, таким же реальным, как рахит в детских костях или черви, растущие в детских желудках, гнездящиеся в их глотках настолько в прямом смысле, что их нужно было вытаскивать руками, а то дети задохнутся.

Сам округ тогда был еще совсем молодым, его основали в 1914 году и назвали в честь сенатора Августа Октавия Бейкона, родившегося в округе Брайан и прожившего большую часть жизни в городе Мейкон. Округ Бейкон плоский, точно карта самого себя, он покрыт соснами, черным дубом, песчаными дюнами, малочисленными лесными ниссами и лавровыми деревьями в низинах возле протекающих тут и там речушек. Округи Джефф-Дейвис и Аплинг находятся к северу от него, Пирс и Кофе — к востоку, самый же большой округ в штате, Уэр, примыкает к его южной границе.

Было в округе Бейкон место, известное на всю Джорджию своими охотничьими собаками и сопутствующей им жестокостью. Оно называлось Скаффлтаун[1], но не потому, что там располагался город или хотя бы развилка с рынком, а потому что все говорили: «У них там постоянно какие-то стычки». Иногда стычки были серьезными; иногда нет.

Примерно за месяц до того, как папа вернулся в округ, Джей Скотт слишком много трепал языком насчет парня по имени Джуниор «Скверный Глаз» Картер. Его звали Скверным Глазом, потому что в юные годы он натягивал проволочное ограждение и скоба, которую он вбивал в столб, отскочила от молотка и вонзилась глубоко в его правый глаз. Он проехал на муле всю дорогу до Алмы, где доктор вытащил скобу, но глаз спасти не удалось. С одним только левым глазом его взгляд стал напряженным, даже сумасшедшим. Ходила молва, что он мог накладывать заклятье этим не моргающим левым глазом.

Между Скверным Глазом и Джеем Скоттом долгое время полыхала вражда на почве свиней. Скверный Глаз рубил дрова для печи, когда Джей проходил мимо. Поленница стояла как раз около забора, выстроенного вдоль общей дороги. Джей остановился и долго смотрел на врага. Однако одним взглядом дело не кончилось.

— Смотри, старикан, вдруг щепка полетит, да не туда, и заберет у тебя второй глаз.

Скверный Глаз продолжал рубить дрова, удары топора стучали слаженно, как тиканье часов. Он даже не поднял взгляда.

— Со щепкой во втором глазу мы станем звать тебя Скверной Рожей.

Руби, жена Скверного Глаза, видела все происходящее с заднего крыльца дома, от умывальни, у которой она стояла. Джей приметил Руби на заднем крыльце и громко, чтобы она слышала, сказал:

— Почему ты не привел сюда свою старуху? Мне сказали, она почаще твоего орудует у вас топором.

Когда Скверный Глаз поднял взгляд, у него на лбу вздулась большая вена.

— Ты стоишь на общей дороге и несешь все чё на язык прыгнет. Но не вздумай и шагу ступить на мою землю. Хотя, небось, у тебя кишка тонка для такого, а?

Джей перешагнул через канаву, поставил одну ногу на проволоку и положил руку на столб забора, готовясь перелезть через него. Но так и не смог. Дальше уже не вышло. Скверный Глаз, вернувшись к своему ритму, вогнал лезвие топора в запястье Джея, вонзив его на глубину двух дюймов в верхушку столба. Руби уверяла, что крик Джея был слышен за пять миль. Уверяла, мол кто-то подумал, что они здесь резали свиней, как это обычно бывало в конце года.

Джей перевязал руку ремнем и потерял сознание в канаве. Когда он очнулся, Скверный Глаз сидел на поленнице с окровавленным обрубком.

— Теперь эта рука принадлежит мне, сукнсын. Я нашел ее на своей земле.

Джей снова потерял сознание. Двоих родственников Скверного Глаза Картера убили в схватке за отрубленную руку. Джей хотел похоронить ее по-христиански. Они так и не отдали руку, но однажды Скверный Глаз пошел рыбачить и не вернулся. Вскоре его труп нашли в реке Литтл-Сатилла. Его синее и сморщенное тело подняло за собой пятьдесят фунтов ржавых предплужников, привязанных к лодыжкам.

Все это было частью округа, откуда вышли мой отец и его близкие, из места, известного как Развилки Харрикейн, не так далеко от Картертауна, который считался даже не городом, а скорее местом в округе, где почти каждого фермера звали Картер. Развилки Харрикейн находились там, где две широких реки сливались в Большое Болото Харрикейн и расходились вдоль округа: одна речка называлась Маленьким Харрикейном, вторая — Большим Харрикейном. Только во взрослом возрасте я осознал, что слово, которое мы все время произносили как «гаррикин» на самом деле оказалось словом «харрикейн».

Итак, папа вернулся домой, где его отец Дэн и мама Лили жили со своей семьей — семьей, которая, как и большинство семей тех лет, была большой. Его братьев и сестер звали Вера, Д. У., Берта, Лирой — калека с рождения, Мелвин, Ора, Паскаль и Одри.

Папин дедушка когда-то держал рабов и владел большими землями, но его семья, как и большинство семей той эпохи и места, столкнулась с тяжелыми временами. Они все еще владели землей, на которой жили, но постоянно сражались с бессрочной ипотекой банка. В том месте можно было отдохнуть, поесть, но когда папа вернулся домой с болот, фермеры заявили, что у них в округе нет денег, даже чтобы положить их на глаза мертвецу.

Папа продолжал заниматься тем же, чем занималось множество молодых мужчин до него, то есть, если не выставлять себя дураком, то как минимум недальновидно спускать ту малость накоплений, которую он заработал во Флориде. Сесил уехал жить в горы Северной Джорджии, а папа купил своей маме пианино, а себе — Форд-Т и белый льняной костюм вместе с белой широкополой шляпой. Я не знаю, как он смог провернуть такое, учитывая машину и пианино, но он, похоже, прикупил себе даже несколько почти одинаковых белых костюмов, судя по количеству фотографий, на которых он приодет. На рассвете своей зрелости он профессионально позировал на фотографиях — всегда с молодой леди, а иногда — так и с несколькими сразу.

Я приподнял крышку обувной коробки и потянулся залезть внутрь. На верхней фотографии папа опирается ногой на подножку своего Форда, рядом молодая дама в шляпке, солнечный свет бьет им в лицо, они улыбаются. Глядя на его лицо, я словно смотрю на свое собственное. Его скулы высокие и плоские, а тяжелая надбровная кость вечно отбрасывает тень на глаза. В том, как он стоит, как рукой обнимает девушку, как вальяжно наклоняет таз, чувствуется радость и уверенность. Кроме этой фотографии есть и другие: он сидит под деревом с другой молодой леди, у нее короткие волосы и маленькая шляпка без полей, почти кепка; папа стоит, прислонившись к переднему крылу Форда, все еще в том безупречном белом льняном костюме, но уже с новой молодой леди; вот папа стоит между двух девушек в воскресных платьях на берегу реки, возможно Маленького Харрикейна.

Нет сомнения, что в то время он, как выражались в округе Бейкон, любил возлечь с сухой скотиной. Девиц, или, как минимум, молодых леди, у которых никогда не было детей, называли сухой скотиной, имея в виду, что коровы не дают молока пока не родят теленка. Неучтивое отношение к женщинам, но видит Бог, сами те времена были неучтивыми.

Еще папа был не прочь приложиться к бутылке, пока большинство мужчин проводили время с семьей. Он пил свой виски, спал с сухой скотиной, оставался в лесу по ночам, рыская, болтая и гогоча с друзьями, и ему хватало тщеславия, чтобы, не сдерживая себя, фиксировать все это на чью-нибудь фотокамеру. Должно быть, то были его лучшие дни, когда он еще не обзавелся женой, детьми или обязательствами, всегда следующими за всем вышеназванным.

Исходя из историй, что я слышал о нем, о его безрассудстве, привычке кутить всю ночь и оставаться в лесу, когда ему, возможно, надо было заниматься чем-то другим, о его пристрастии к виски, я часто задавался вопросом, чувствовал ли папа, что ранняя смерть поджидает его за углом. Он был ужасно больным ребенком, и дедушка Дэн Крюз никогда не думал, что сможет поставить этого своего сына на ноги. Когда папе было три года, у него случилась ревматическая лихорадка из-за которой развилось то, что потом назвали «протекающим сердцем». После того, как он узнал о проблемах с сердцем, — похоже, после лихорадки, — его почки перестали работать как надо, он начал опухать от задержки жидкости в организме и большую часть детства либо сидел в кресле, либо лежал в кровати.

Врачи в Бексли и Блэкшире, и даже в Уэйкроссе — около тридцати пять миль от дома, — не могли помочь ему. Дедушка Дэн в отчаянии запросил в письме таблетки, рекламу которых он увидел в альманахе. Папин брат, дядя Мелвин, сказал мне, что когда они получили лекарства, таблетки оказались размером с четвертак, словно их готовили для лошадей. Дедушка Дэн разок бросил на них взгляд и решил, что не сможет дать их маленькому и больному мальчику. Он положил упаковку на перекладину за дверью и забыл о ней. Но папа, которому было пять лет, уже тогда начал выказывать упрямое своенравие, впоследствии сопровождавшее его всю короткую жизнь. Он начал принимать таблетки, не известив об этом ни единой живой души. Вероятно, то лекарство оказалось божьей милостью, и отеки начали спадать, да так, что через месяц он уже мог выходить в поле и немного работать мотыгой, а спустя еще несколько недель ему существенно полегчало.

Но шум в сердце никуда не делся. Мама говорила, что слышала, как его сердце шипит и стучит мимо ритма, когда клала голову ему на грудь, и это шипение вместе со стуком в итоге и убили его. Они и его предрасположенность вредить себе. Что тогда, что позже, в нем жил какой-то демон, безумие, заставлявшее его работать слишком усердно, не менее усердно куролесить, и упрямиться гораздо сильнее, чем того требовала ситуация.

Возможно, убежденность, что у него никогда не будет детей, ранила его, сводила с ума и заставляла совершать подобные поступки. Возможно, он часто думал об этом и такого рода мысли терзали его. В те времена иметь семью считалось важным, и важным не потому, что детей можно было погнать в поля, чтобы собирать кукурузу, рыхлить хлопок, срезать картофельные листья в сырую погоду, помогать забивать свиней и все в таком духе. Нет, важность семьи заключалась в том, что единственным, что может иметь мужчина и на что он может уверенно полагаться, была большая семья. Все остальное считалось неопределенным. Есть или нет у тебя образование, идея вложить деньги в банк и держать их там, или владеть большим куском незанятой и чистой земли была настолько неосуществимой, что очень мало мужчин позволяло себе размышлять о подобном. Лес в округе не приносил никакой пользы, а низина не отличалась богатством с точки зрения ресурсов. Большая часть почвы была бедной и выщелоченной, а промышленные удобрения угрожали человеческим жизням. Но мужчине не нужна хорошая земля или лиственные леса чтобы делать детей. Все, что ему нужно — яйца и наклон.

В самом этом факте важности семьи лежит то, что я считаю гнилым пятном в центре моей жизни, или, иначе говоря, гнилым пятном в центре того, чем моя жизнь могла быть, если бы обстоятельства сложились иначе. Я происхожу из народа, верившего, что иметь родное место не менее важно, чем биение собственного сердца. Это тот единственный дом, где ты родился, где провел детство, где возмужал. Это место — твой якорь в мире, вместе с памятью о еженощных ужинах с родными за длинным столом, и знание, что оно всегда будет существовать, даже если только в памяти.

Такое место, возможно, имеет значение для многих, но в округе Бейкон — хотя, насколько я знаю, никто не говорил об этом вслух, — люди понимают, что если у тебя нет своего дома, то мало что в жизни будет твоим, истинно твоим в этом мире. Даже когда я достиг зрелости, я оглядывался на свои детские годы и думал, как же прекрасно, наверное, провести первые десять или пятнадцать лет жизни в одном и том же доме — родном доме, — передвигая одну и ту же мебель, видя на родных стенах одни и те же семейные фотографии. И еще прекраснее иметь возможность вернуться в место своего детства и взглянуть на все глазами мужчины, противопоставляя увиденное прошлому — детской памяти о том, как все было раньше.

Но поскольку во времена моего детства мы все время переезжали, не существует места, которое я мог бы назвать родным домом. Весь округ Бейкон — такое место и мне пришлось смириться с этим. Размышляя, откуда я родом, я думаю обо всем округе разом. Я думаю обо всех его жителях, о его обычаях, всей его красоте и всем его уродстве.

Глава 2

Живя в непрерывном движении, ветреном непостоянстве, я на тридцать пять лет потерял из виду родню с папиной стороны. Я не помню ничего существенного о папиных родителях, а дяди и тети до моих взрослых лет и вовсе держались от меня на порядочном расстоянии. В этом не было их, моей, или чьей-либо вины. Просто так вышло.

Я знал немало родственников с маминой стороны. Мой дядя Алтон — ее брат, — больше, чем кто-либо другой заменял мне отца. Сейчас его уже нет в живых, но я всегда буду носить в своем сердце память о нем — такую же яркую, как и остальные мои воспоминания.

Я сидел на ступенях его переднего крыльца, только вернувшись со службы в морской пехоте в 1956-м, мне шел двадцать первый год. Я смотрел как он курит одну за другой скрученные сигареты «Принц Альберт», обходясь одной рукой, и сплевывает на землю между ног. Его отличала такая немногословность, что когда он произносил предложение длиной в десять слов, казалось, будто оно растянулось на целый день.

Вероятно, он был самым близким и надежным другом в жизни моего папы. Я помню, как сидел на ступенях, глядя на дядю в кресле-качалке и беседуя о моем папе. Я говорил, что худшее из случившегося в моей жизни — это его ранняя смерть, факт того, что я абсолютно не знал его и, по всей видимости, буду так или иначе искать его всю оставшуюся жизнь.

— Че ты хочешь знать? — спросил он.

— Я не знаю, что хочу знать, — ответил я. — Что угодно. Все.

— Всего не узнаешь, — сказал он. — Че угодно не ответит на вопросы.

— Я думаю, что ответит, — сказал я. — Что угодно поможет мне разглядеть его лучше, чем я представляю его сейчас. Я буду знать о нем хоть что-то.

На миг дядя посмотрел на меня своими спокойными серыми глазами из под полей черной фетровой шляпы, которую он всегда носил, и сказал:

— Давай прокатимся.

Он пошел к пикапу, припаркованному у дороги в конце двора, и я пошел за ним. Не изменяя себе, он не сказал, куда мы едем, а я не спрашивал. Мне не составляло труда просто ехать с ним по прямым грязным дорогам между стен из черных сосен по пути в Алму. Он жил примерно в трех милях от реки Литтл- Сатилла, отделяющей Бейкон от округа Аплинг, и совсем недалеко от двух ферм, где я жил в детстве. Мы проехали двенадцать миль к мощеной дороге, ведущей в город, но лишь только свернув на нее, дядя остановился у небольшой бакалеи с пепси-колой, рутбиром, жевательным табаком «Рэдман», прибитыми повсюду табличками с рекламой нюхательного табака и двумя газовыми заправками, стоявшими на площадке из красной глины, где также припарковалось несколько пикапов.

Мы спустились по ступеням и вошли. Некоторые мужчины сидели в конце магазина на бочонках из-под гвоздей и стульях с перекладинами или на корточках, по-видимому, не занятые ничем кроме курения, жевания табака и разговоров.

Один из них подошел к прилавку, где мы остановились.

— Как ты, Алтон? — спросил он.

Дядя Алтон ответил:

— Мы в порядке. У тебя как, Джо?

— Нармальн, так скаать. Чем могу помочь?

— Полагаю, ты мож нам дать вот эти два холодных Ко-Колера.

Хозяин вытащил две колы из исцарапанной красной коробки за ним, и дядя Алтон заплатил ему. Он пошел туда, где сидели мужчины. Все они обращались к дяде Алтону коротко и легко, как люди, знающие друг друга всю жизнь.

Они говорили о погоде, в основном о дожде, и о всяких других вещах, которые люди, живущие за счет земли, обсуждают при встрече, с серьезностью, но и со смиренными нотками в голосе, дающим понять, что они общаются только чтобы скоротать время, и у них нет особого контроля над тем, о чем они говорят: о долгоносиках в хлопке, червях в бревнах, государственном распределении табачных полей, о высоких ценах на промышленные удобрения.

Прошло не так уж много времени, когда дядя Алтон сказал, обыденно, словно это было чем-то, внезапно пришедшим ему на ум:

— Это сынок Рэя Крюза. Звать Харри.

Мужчины повернулись и долго смотрели на меня. Мне снова показалось, что для них разговоры о моем папе были чем-то абсолютно естественным, хотя он умер больше двадцати лет назад. Я не понял этого тогда и не понимал или не осознавал еще долгие годы, но дядя Алтон отвез меня на грузовике поговорить с людьми, знавшими папу, только из-за тех моих слов, сказанных ему на крыльце.

Возможно, сами мужчины понимали это или просто папа нравился им настолько, что одного упоминания его имени хватало, чтобы воскресить все известные им истории. Не придавая этому какого-то особого значения, они начали рассказывать о тех днях, когда папа был мальчуганом, о том, как много детей воспитывалось в его семье, о том, какими большими были семьи в те времена; в продолжение пошли разговоры о сестре моей бабушки, тете Белль, которая родила четырнадцать детей, и всем им удалось вырасти, и наконец о временах, когда одного из сыновей тети Белль, Орина Беннетта, застрелил на перегонке человек из правительства.

— Ну, — сказал один из них, — сейчас многие говорят, что муншайнить было легко, но это не так.

— Муншайнить было тяжело. Очень тяжело.

— Большинство мужчин, которых я знал, — сказал дядя Алтон, — муншайнили, потому что не находили другой работы. Они работали на единственном месте, где удавалось прокормиться. Я считаю, что большинство из тех, кто муншайнит даже сейчас, занимаются этим по той же причине.

— Я скажу те койчо другое, — сказал Джо. — Я не знал ни одного человека, который бы муншайнил и щитал, шо эт чет плохое. Они прост жили, и могли жить только так.

Один из них посмотрел на меня и сказал:

— Тем не менее, у твоего папаши дома не особо-то гнали виски. Я не знаю всей подноготной, как Орин дошел до своего конца. Но твой дедушка не потерпел бы, чтобы кто-то из его мелких промышлял вискарем или ошивался в местах, где его гонят. Старина Дэн Крюз такого не терпел. Он выпивал, выпивал сколько надо, я бы даже сказал, но не считал, что гнать вискарь было достойной работой для мужчины.

— Я и гнал слехка и выпивал слехка, а большинство скорее выпет, чем будет гнать.

С естественностью плевка, обвязанная, на три четверти полная бутылка виски появилась передо мной откуда-то из-за стульев. Пробки на ней не было. Мужчина, вытащивший ее, вытер горлышко рукавом джемпера, отхлебнул глоток, и передал сидящему на корточках соседу. Бутылка пошла по рукам. Дядя Алтон, храни его Господь, к виски не притронулся. Уже тогда с его желудком, в итоге загнавшим дядю в могилу, начались проблемы.

Человек, который больше всех болтал с того момента, как мы оказались в бакалее, наконец посмотрел на меня и сказал:

— Тебе придется сильно повозиться, сынок, чтобы влезть в ботинки своего папаши. Он был настоящим мужчиной.

Я ответил:

— Я и не думал влезать в них. Нелегко влезать в то, что и так уже на тебе.

По какой-то причине им понравился мой ответ. Один из них отхлебнул из бутылки, откинулся на своем бочонке и сказал:

— Дай-ка расскажу тебе историю, сынок. Жил один парняга, Флетчим, мы звали его Твик, Твик Флетчим, и ему, должно быть, шел тогда двадцать седьмой год, но даже в таком юном возрасте его знали как производителя лучшего виски в округе. Пацан гнал виски и был коварнее змеи, что может прокусить ботинок.

Он взял паузу, чтобы покачать головой, сокрушаясь, насколько подлым был Твик, и еще воспользовался ею, пару раз отхлебнув из бутылки.

— Меня и твоего папу наняли пахать на Люка Тейта и как-то вечером после того, как выгнали мулов, мы решили сходить к Твику в одно место, где он все еще ошивался. Тогда мы были просто детьми, еще до того, как он уехал работать во Флэрди, нам было не больше шестнадцати, но время от времени мы могли побаловаться выпивкой.

Мы не делали чего-то конкретного, просто срезали через поле, пересекли развилку и прошли к речке Тен-Майл мимо места, где твой отец потом приглядывал за одним из боутрайтовских мальчишек. Когда мы пришли к Твику, его жена, Сара, славная штучка, в девичестве Тернер, приметив, что мы приближаемся, встретила нас у двери и сказала, что Твик вернулся на перегонку, после чего мы с твоим отцом пошли к нему на точку. Твик не держал дома ничего кроме пустых обвязанных бутылок, это делалось просто чтобы отвлечь внимание, на случай, если какой-нить служитель закона будет шнырять поблизости; пока мы шли, пиная пыль, нам явилась идея разыграть Твика. Не помню, кому это взбрело в голову, но скорее твоему папаше, потому что он всегда был готов к разным дурачествам, розыгрышам и всему такому. Я не говорю ниче плохого про него, прост таким уж он был. А может эт я был таким, кто знает. Я и сам охотно промышлял подобным.

Так вот, перегонка Твика стояла прямо у Большого Гаррикинского Болота. Перед перегонным кубом росла самая поганая стена из ежевики и шиповника, которую только можно увидеть в жизни. Зуб даю, там было акров двадцать. А за кубом сплошное вязкое болото. Ежевика спереди и болото, глубиной по пояс и полное щитомордников, за ней, и еле видная дорожка меж деревьев.

Твой папаша обошел лесную дорожку с одной стороны, а я с другой. Нам тогда докучал этот правительственный хер, приехавший сюда из Вирджинии или чегот такого и очень сильно пакостивший всем, пока Ламми наконец не застрелил его, но в те дни он был занозой для Твика и всех остальных, и когда я уже был уверен, что твой папаша добрался до той стороны, я подобрался поближе к перегонке через заросли падуба, сжал свой рот вот так, смотри, и крикнул в рубашку: «оставайтесь на месте!»

Твик размешивал свое варево, но когда я закричал, он бросил половник и дернул вверх головой как пес, учуявший след в лесу. Он сорвался и побежал по дороге в другую сторону, а хвост его рубахи торчал из штанов. Я больше ничего не делал, только еще раз зажал рот и крикнул: «ОН БЕЖИТ В ТУ СТОРОНУ!» И ессесн он бежал прямо к твоему отцу. Тот подождал пока старина Твик будет совсем близко и крикнул: «ОН ТУТ, Я ЕГО ВИЖУ!»

Твик растерялся, поняв, что дорога для него перекрыта с обеих сторон. Он бросил долгий взгляд на Гаррикинское болото и потом не менее долгий на кусты ежевики. Отдаю должное старине Твику, ему не понадобилось больше трех секунд, чтобы принять решение. Он опустил голову и нырнул в колючки.

Мы слышали, как он кричал и вертелся там гдет около пятнадцати минут. Это была самая уморительная вещь, которую я только хотел бы увидеть. И будь мы прокляты, если я или твой папа не сломали себе все ребра сидя там и попивая варево Твика, которое он, скорее всего, прогнал этим утром, слушая крики бедняги, пытавшегося прорваться сквозь ежевику.

Потом мы пошли к нему домой, где Сара сказала: «Не, Твик еще не пришел».

Мы сели на качели у переднего крыльца, чтобы допить ту, взятую из перегонки, маленькую стеклянную баночку с шайном. Ночь была чертовски темной, и мы перешли на кухню, где сидели за столом с керосиновой лампой посередине, ужиная сосисками с сиропом, которыми нас угостила Сара, пока не услыхали, как хтот царапается в дверь.

Сара открыла, и мы увидели Твика, стоящего во дворе, а он нас — нет. С ног до головы он был в порезах, а лицо и шея — в крови и царапинах.

— Сара, — сказал Твик, — положи мне в мешок чего поесть. Чертов законник сел мне на хвост.

Она же ему отвечает:

— Твик, это был не законник. Это просто Рэй и Том, которые…

Остального мы не слышали, до нас донесся только его бычий рев и мы увидели, как Твик ринулся за дробовиком. Че спасло нас так это мелкая дробь для птиц и, наверное, что стояла темень. Он добрался до нас, когда мы выходили через ворота в заборе. Твой папаша не словил и дробинки, а вот я ношу метку по сей день.

Он отстегнул подтяжки и приподнял свою рабочую рубашку. Вся спина была перерыта мелкими фиолетовыми дырочками, будто кто-то поджег ее и потушил огонь ледорубом.

Дядя Алтон и я пробыли там около трех или четырех часов, беседуя, выпивая — по крайней мере, я немного выпил, — и слушая рассказы о моем папе и его окружении.

Я слышал эту историю о муншайне сидя у камина на десятках других ферм. Но впервые я узнал, что папа был там, когда Твика, впервые за два года его промысла, напугали до смерти, но также и первый раз, когда рассказчик приподнял рубашку и показал мне отметины от дроби. Раны и шрамы придают истории неоспоримую достоверность.

Слушая как они говорят, я размышлял, что наделит достоверностью мою собственную историю если мой сын, когда станет мужчиной, пойдет узнавать обо мне из уст и воспоминаний других людей. Кто расскажет ему эти истории? Несколько байкеров, бармены, редакторы, полусумасшедший каратист, пьяницы и писатели. Они разбросаны по всей стране, но если он сможет разыскать их, то в их историях не окажется единого мнения и даже какой-то простой точки соприкосновения. Даже когда я радостно слушал истории о моем папе, почти тошнотворная грусть поселилась во мне от понимания, что я не оставлю после себя такую цельную жизнь. Среди людей, с которыми я проводил свое рабочее время, в основном университетских профессоров, нет ни одного друга вроде того, чьи рассказы о моем папе я слушал тогда на заднем дворе магазина в округе Бейкон. Знакомые, но не друзья. Половину своей жизни я провел в университете, но не принадлежал ему. Серьезно, я никогда и ничему не принадлежал. Кроме места, которое покинул, и то, по необходимости в воспоминаниях. Именно в тот момент, с тем осознанием, я впервые решил, что однажды напишу обо всем, но не в приличных и комфортных метафорах для прозы, которую я сочинял годами. Мой рассказ должен быть обнаженным, без маскирующей дистанции третьего лица. Только использование «Я», прекрасного и пугающего, может привести меня в места, куда мне нужно попасть.

В середине дня мы с дядей Алтоном покинули магазин и поехали в Нью Лейси, маленькую деревню на развилке, где дядя Элси и тетя Герти жили в переполненном детьми доме, пока дядя Элси не скончался. Тетя Герти была сестрой моей мамы, а дядя Элси говорил на непонятном языке.

Мы присели на маленьком крыльце с мужчиной, который, похоже, был стариком еще во времена, когда папа умер. Его глаза были строгими, цвета облаков, а кожа такой морщинистой и складчатой, словно досталась ему от человека в два раза больше него. Его рот был беззубым, темным и безустанно работал над табачной жвачкой, одновременно рассказывая нам о курицах с одним крылом и курицах с одной ногой, слоняющихся по первой ферме, на которой работал мой папа.

— Мулы обашали кусать куриц, — сказал он, отправляя мощный поток табачного сока на землю, видимо, даже не останавливаясь, чтобы поджать свои старые морщинистые губы. — Был у бати твоего мул, он наверн убил его. Помесь лошади с мулом, такой вот, звали его Шэдди.

Старик увял до костей, но его разум блистал юношеской остротой.

— Работал Шэдди на полях, приходил с урожаем. Но грешил он тем, что кусал цыплят, как я и сказал. Цыпленок запрыгивал на кормушку, шоб поклевать кукурусу и Шэдди цап его. Иногда откусит крыло, иногда ногу. Иногда всего шортового цыпленка.

Он начал кашлять и остановился чтобы опрыскать крыльцо черной слюной.

— Рэй же устал шо те цыплята ковыляют по округе без крыла или ноги. И он вылечил Шэдди, ага.

Папа, как сказал старик, убил курицу и повесил ее гнить. Когда она созрела и начала разлагаться, он завязал глаза Шэдди и надел ему узду с удилами, к которым привязал проволокой для сена вонючую курицу. За целый день вся курица сползла от удил на землю. Шэдди больше никого не кусал. Он потерял вкус к курятине.

До конца дня дядя Алтон и я объехали весь округ Бейкон и он практически ни разу никому не сказал:

— Вот сын Рэя Крюза, он никогда не знал своего отца и хочет услышать о нем.

И все же, каким-то образом, ему удавалось выуживать эти истории. В итоге мы вернулись к нему домой чуть затемно и больше ни я, ни он никогда не упоминали об этом дне, но я всегда буду благодарен ему.

Именно благодаря дружбе с дядей Алтоном, папа впервые увидел мою маму, которую звали Миртис. Полагаю, их знакомство было неизбежно, потому что в той же коробке из-под обуви с его фотографиями — фотографиями, где он строит из себя денди с половиной девок округа, — лежит фотография мамы перед тем, как ей исполнилось шестнадцать. В принтованном платье она сидит на гороховой грядке. И даже по выцветшей черно-белой фотографии, гладя, как она очаровательно улыбается из-под белой шляпки, можно сказать, что она была пухленькая, румяная и красивая.

Какой же красивой она была, хотя, видит Бог, в этой семье народилось столько детей, что она могла и затеряться в толпе. Помимо дяди Алтона и мамы, в их семье был Дорси, умерший в четыре года от дифтерии. Еще были тетя Этель, тетя Оливия, Леон, умерший от пневмонии, когда ему было два года, тетя Герти, дядя Фрэнк, дядя Харли, тетя Лотти и тетя Бесси. Бабуля из рода Хэйзелтонов, носившая то же имя, что и бабуля с папиной стороны — Лили, рожала детей на протяжении двадцати лет. Девять из них выросли и завели семьи. На сегодняшний день трое их них еще живы.

Я считаю, что он впервые приметил маму тогда, когда ее отец, дедушка Хэйзелтон, чуть не убил человека тростью. Мой папа приехал к ним по этой самой причине, узнав, что грядут неприятности. Он мог сэкономить на этой поездке, потому что, как оказалось, дедушка очень хорошо и быстро и сам справился с ситуацией.

Дядя Алтон, которому только исполнилось семнадцать, умудрился повздорить из-за поросенка с мужчиной по имени Джиссап.

— Па, — сказал дядя Алтон, — Джиссап сказал, что сегодня придет сюда, прихватив своих друзей.

Дедушка Хэйзелтон не отличался разговорчивостью, возможно, потому что не особо хорошо слышал. Он сказал:

— Он не придет сюда и ниче не сделает.

Но чуть позже они пришли, три взрослых мужика. Они встали во дворе напротив двери и начали звать дядю Алтона, выкрикивая, что принесли с собой кнут и намереваются пометить им дядю.

Дедушка Хэйзелтон сказал:

— Топайте отсюда, мужики. Вы на моей земле и Алтон просто мальчик. Давайте двигайте отсюда.

Папа и дядя Алтон стояли на крыльце с дедушкой, когда он это произнес. Трое мужчин, все пьяные, сказали, что уйдут, когда будут готовы, но сначала им надо разрешить свое дело и они собираются заняться этим прямо сейчас.

Больше никто не произнес ни слова. Дедушка Хэйзелтон спустился с крыльца, неся тяжелую трость из орешника, которую он всегда держал при себе, трость, которую он носил задолго до того, как она наконец ему пригодилась. Он ударил говорившего тростью между глаз, настолько сильно, что его нёбо опустилось в рот.

Оставшиеся двое потащили своего друга с кровоточившим нёбом, пока его душил собственный язык, к повозке, чтобы поехать в город к доктору. Дедушка всю дорогу шел за ними и бил их тростью по головам и плечам.

Потом он стоял на дороге и, трясясь от ярости, говорил им:

— Вернетесь сюда, на вас найдется и картечь.

В то время чья-либо земля считалась неприкосновенной, всегда следовало очень осторожно выбирать слова в разговоре с человеком, на чьей земле ты находился. Он мог безнаказанно выстрелить в тебя, и после позаботиться, чтобы ты был настолько мертв, что не смог бы рассказать, что там произошло в действительности. Шериф приходил, осматривался, выслушивал того, на чьей земле случилось убийство, и возвращался обратно в город. Вот и все.

В суете драки вся семья Хэйзелтонов вышла на крыльцо, и среди них — пока папина кровь бурлила от созерцания экспертного использования стариком его трости, — моя мама в розовом, вся в цвету под тонкой хлопковой домашней одеждой. В тот миг многие жизни приняли новое и бесповоротное направление.

Увидев ее, он не стал тратить время понапрасну. Четырьмя месяцами позже, в ноябре, они поженились. Ей было шестнадцать, ему — двадцать три. Тут же в нем произошла перемена, которая происходила во всех мужчинах с момента, как они выходили из своих пещер. Женившись, он сразу же сменил белый льняной костюм на комбинезон. Он вылез из своего Форда-Т и поставил его на колодки под крышей сарая для хлопка дяди Мэйджора, потому что у него больше не было денег ездить на машине. Ее заменили мул и повозка. Теперь он работал с удвоенной силой. Не единожды мне говорили, что погубило его не сердце, а одержимость работой.

Тем не менее, он, должно быть, славно показал себя в тот ветреный и морозный ноябрьский день 1928 года, когда привез мою маму в миссионерскую баптистскую церковь Тен-Майл и женился на ней, проведя небольшую службу, где присутствовали только кровные родственники. Их жизни связал проповедник Уилл Дэвис, двумя годами ранее крестивший мою маму в устье речки Тен-Майл, которая протекала прямо за той церквушкой. В тот день они приехали на повозке, запряженной мулом, как делало множество других прихожан, и после церемонии бракосочетания провели свою первую брачную ночь в доме дяди Мэйджора Исона. Однажды дядя Мэйджор станет хозяином сарая для скота в Алме и обретет известность как один из лучших торговцев мулами в Джорджии. Первая жена дяди Мэйджора рано умерла, и впоследствии он женился на сестре моей матери, которую звали Олив.

После ночи, проведенной на высокой перине под жестяной крышей дяди Мэйджора и промерзшей снаружи землей, они проснулись следующим утром и, все так же на повозке с мулом, отправились на первую ферму из тех, где им предстояло жить. Папа превратился из молодого денди с белым костюмом и Фордом-Т в женатого мужчину в комбинезоне, арендующего землю у человека по имени Лютер Картер. Они работали на паях, что означало следующее: Лютер Картер поставлял им семена, мулов и удобрения для выращивания урожая и в конце года они оставляли часть собранного себе.

В том маленьком доме издольщика Лютера Картера они жили с дядей Джоном Картером и тетей Орой — папиной сестрой. Дядя Джон Картер не приходился родственником Лютеру Картеру, но они жили в Картертауне, где большинство людей носили эту фамилию. У дома сильно протекала деревянная крыша, стояли деревянные окна и отсутствовали занавески. В нем были две спальни десять на десять и длинный зал, тянущийся вдоль всего дома до кухни. Они поставили перегородку посередине кухни и в итоге у дяди Джона и тети Оры была одна комната для жилья и своя часть кухни. Как и у папы с мамой. Для готовки у мамы была дровяная печь «Хоум комфорт, номер 8» c резервуаром для горячей воды и четырьмя горелками на чугунном столе плиты. Но печь была маленькой, едва ли больше трех футов в ширину и двух в высоту.

Вот какие свадебные подарки они привезли домой: сковорода, железный тазик для мытья, четыре тарелки и столько же ножей, вилок и ложек, железный каркас кровати, дополненный дощечками, матрацами, четырьмя одеялами, четырьмя простынями и подушками. Все остальное смастерил сам папа: маленький кухонный стол, столик чуть побольше, для еды, где скамейки заменяли стулья, комод и гладильную доску, представляющую из себя доску, обернутую постельным покрывалом. Спустя почти год у них появились два утюга — один нагревался на каменной плите очага, а другим в это время гладили белье.

Шестьдесят акров фермы были засеяны, и Лютер Картер дал дяде Джону и папе по мулу. Тридцать акров являлись площадью, с которой может справиться один человек и один мул, но им стоило усердного труда, чтобы сделать это. У них не было коров, свиней или коптильни, и в тот первый год их совместной жизни — как и мы большую часть моего детства, — они жили на шпике, крупе, чае без льда и печенье из муки, воды и сала.

Именно здесь, у Лютера Картера, мама — при участии акушерки, — потеряла своего первенца в середине августа 1929 года, на следующий год после их свадьбы. Ребенок не родился мертвым, но его печень оказалась снаружи тела. Его жизнь длилась считанные минуты, и мама не смотрела на него кроме единственного раза, когда дитя вымыли, одели в хлопковое платье, положили в гроб размером не больше хлебницы и увезли на тележке в баптистскую миссионерскую церковь Тен-Майл, где и похоронили в безымянной могиле. Я не знаю, насколько распространена такая практика и как она появилась, но если случался выкидыш, ребенок рождался мертвым или умирал сразу после рождения из-за какого-либо порока, на его могиле никогда не ставили отметок.

Я попытался представить, какие мысли крутились в голове у папы, когда он потерял ребенка. Он рассказал маме, что случилось в Эверглейдсе и в Аркейдии, и мне думается, что смерть первенца глубоко ранила его. В округе Бейкон в те времена бытовало поверье, которое в какой-то степени существует и по сей день — мол, выкидыш, мертворожденный ребенок или ребенок с дефектом являлись последствиями некой порчи в крови или порочного образа жизни родителей. Я уверен, папа продолжал отчетливо ощущать извращенное удовольствие той ночи с семинолкой, случившейся столько месяцев назад под пальмовой крышей чики.

Возможно, подобные мысли заставляли его работать с таким усердием. Восходя, солнце встречало его в поле, и он оставался в поле, когда оно заходило. Он работал упорней, чем мул, которого он запрягал, делая все, что может сделать мужчина, чтобы выжать что-то из худой почвы, на которой он вкалывал, но в тот первый год урожай не задался. Это значило, что в августе, в конце урожайного сезона, его половина была пуста. Они держались только за счет того, что могли занять из предстоящего урожая и небольшой помощи от своих близких, у которых тоже в том году не задалось с урожаем.

Почти у всех в округе в том году дела шли хуже, чем любой из них мог припомнить за долгие годы. Одной из причин, и возможно, самой главной, был табак. Табак пришел в округ как денежный урожай несколькими годами ранее, и, хотя в итоге он стал благом, долгие годы он приносил только убытки. Это была очень деликатная культура, невероятно зависимая от погоды. Большинство фермеров не имели достаточных знаний для получения хорошего урожая: посев семян в грядки, пересадка из грядок на поля в нужное время, правильное количество удобрений (слишком большое количество сжигало их), пасынкование, защита от вредителей, вершкование, нанизывание на веревки и варка в сараях, чтобы семена стали золотыми и плодоносными, а не темными и бесполезными.

До того, как табак пришел в округ Бейкон, у фермеров имелась самодостаточность, которой им больше никогда не видать. До табака они выращивали все, что нужно и жили вполне прилично. Поскольку они находились слишком далеко на юге, чтобы выращивать пшеницу, им приходилось покупать муку. Но в остальном они могли вырастить практически все, в чем действительно нуждались. Дедушка Хэйзелтон даже выращивал рис на клочке своей земли в низине, где хватало воды, чтобы орошать посевы.

Но табак отнимал слишком много времени и сил. Тревожные мысли, что они перестали выращивать столько урожая, сколько могли бы, не оставляли фермеров. Они полагались на деньги от продажи табака, чтобы покупать то, что не смогли вырастить. Неудачный урожай табака был настоящей катастрофой, затрагивающей не только отдельного фермера, но и экономику всего округа.

Даже если табачный урожай был хорошим, это, за редким исключением, значило только то, что на один короткий момент в конце лета у них появятся деньги. Появятся, пока им не придется отдавать их тем, кто продает удобрения, яд от вредителей, тем, кто помогал собирать урожай и готовить его, а также на сотню других статей, сжирающих средства и снова ввергающих всех в долги. Табачные деньги были иллюзией что тогда, что сейчас, и выращивание этой культуры быстро стало почти магическим обрядом, в котором они продолжали и продолжали участвовать, надеясь, что им удастся сохранить хотя бы немного денег, которые не нужно будет отдавать.

Однако табачный урожай на земле Лютера Картера в том году не задался, как не задался в любом другом месте округа, и папа, как и все прочие, отчаянно нуждался в деньгах. Помимо забот о финансах, дедушка и бабушка Хэйзелтоны упорно давили на папу и маму, чтобы те вернулись домой и жили с ними. Папа противился из-за своей гордости. Даже учитывая, что он работал на паях, он не хотел переезжать и работать на родителей своей жены. Он никогда особо не ладил с дедушкой Хэйзелтоном — человеком, который больше любил раздавать советы, нежели работать.

Большую часть времени дедушка проводил за чтением трех газет по подписке, которые приносил ему почтальон. Его не волновало, что газеты были двухдневной или трехдневной давности; он прочитывал их от первой до последней страницы, не засыпая до ранних утренних часов с керосиновой лампой под боком, все время делая маленькие глотки из стеклянной баночки с муншайном, стоявшей на полке над камином. Он не напивался; ему просто нравилось делать маленькие глотки, пока он не спал.

Он брал длинную паузу только чтобы время от времени поглядывать, кто чем занят. Если он кого-то заставал за делом, то долго и подробно разъяснял, как нужно делать его правильно. Дедушка раздавал советы не заботясь о том, разбирается ли он сам в вопросе. Потом он возвращался к своей газете.

Папа был слишком гордым, упрямым и независимым, чтобы мириться с подобным. Но его жена была младшей девочкой в семье, ей было всего лишь семнадцать лет. Она совсем недавно потеряла ребенка и урожай не задался и поэтому, вопреки всему здравому смыслу, они переехали жить к ее родителям.

И совсем скоро случилась полная и необратимая катастрофа — как ни странно, из-за печений, — когда однажды ночью все они сидели за ужином. Папа поднял взгляд и увидел дедушку Хэйзелтона, улыбающегося ему с того конца стола.

Папа спросил:

— Что-то случилось?

Так как старику было не по рангу ощетиниваться и лаять, он ответил:

— А шо, шот может случиться?

— Над чем ты смеешься?

— Я не смеюсь.

— Я видел.

Старик сказал:

— Нихто не может сказать мне в моем собственном доме, шо я смеюсь.

Папа ответил:

— Ты смеялся. Из-за этих печений.

— Я не смеялся из-за печений, мальчик. Я еще не настолько двинулся умом, даш если хтот так щитает.

— Ты смеялся над тем, сколько я съел. Ты же считал, да?

Папа не славился толстокожестью, и одна из особо чувствительных тем для него касалась еды. Всего за месяц до этой перепалки со стариком он был на церковном пикнике и Фрэнк Портер, парнишка из округа Кофе назвал папу Длинным Голодяем, что для людей того времени являлось оскорблением. Быть Длинным Голодяем значило быть обжорой. Свиньей у корыта. Папа позвал Фрэнка Портера — поскольку они были в церкви и не могли уладить вопрос на месте, — встретиться на следующий день на холме у дубовой рощи, отделяющей Кофе от Бейкона.

Следующим утром на рассвете двое мужчин, папа и оскорбивший его противник, встретились на небольшой стоянке у дубовой рощи на песчаном холме, полном нор сусликов и гнезд гремучих змей. Они привели с собой по нескольку друзей, чтобы те наблюдали за дракой или скорее их друзья настояли на своем присутствии для уверенности, что никто не принесет с собой ножи, топоры или ружья, которые могут повлечь смерть одного противника или обоих сразу.

Они сцепились и дрались до обеда, закончили, пошли домой, поели, подлатали себя, насколько смогли, и вернулись обратно, продолжив драться до заката. Они дрались не все время. По общему решению или по необходимости они брали перерыв. Пока они отдыхали, дрались их друзья. Присутствовавшие там говорили, что это был действительно хороший день. Немного кровавый, но хороший. Спустя годы после драки фермеры обоих округов часто вели отсчет времени с даты той схватки.

— Не прошло и пары месесев, как пересеклись пути Рэя и Фрэнка.

— Моя дочь родилась за три месяца до той драки Фрэнка и Рэя.

И сидя там за столом во время ужина, все еще переживая насчет звания Длинного Голодяя, все еще имея отчетливые следы от драки с Фрэнком Портером на спине, груди и голове, он не мог вынести того, что увидел на дедушкином лице.

Он встал из-за стола и сказал маме:

— Миртис, собирай свои вещи. Мы уходим.

Дедушка спросил:

— И куда вы уходите?

Папа остановился, но только чтобы сказать:

— Я не знаю, куда мы уходим. Есть полно мест, куда я могу пойти. Но чего тебе не понять, старик, так это того, что даже если мне некуда идти, я все равно уйду.

Но ему было куда идти и он верил в это. Дядя Алтон совсем недавно женился на даме по имени Ева Дженкинс и они работали на паях с Джессом Боутрайтом. Приближалось лето, семена были уложены, и это значило, что им осталось пропахать землю в последний раз. Папа усадил маму рядом с собой в тележке и пустился во тьме в долгий неспешный путь по грязи дорог, чтобы сделать дяде Алтону предложение, которое, как он считал глубоко в своем сердце, дядя Алтон не примет. Поскольку он был издольщиком у дедушки, он держал в уме торговлю урожаем.

— Нам нужно поменяться, — сказал он, когда дядя Алтон подошел к двери.

— Поменяться чем? — спросил дядя Алтон.

— Ты берешь мой урожай, а я твой. Ты и Ева уезжаете и живете со своим папой, потому что я больше этого не вынесу. А я и Миртис переезжаем сюда.

Папа рассказал ему о случившемся, и дядя Алтон, зная своего отца, больше не задавал вопросов. Помимо этого, папа был его лучшим другом, а мама — его младшей сестренкой. Он знал, что папа никогда не согласится вернуться после такого ухода посреди ночи. Им нужно было где-то жить. У них не было вариантов.

— Тогда давай поменяемся, — сказал дядя Алтон.

— Я должен отдать те что-то в довесок, — сказал папа. — У тя на десять акров больше, чем у меня.

Дядя Алтон повторил:

— Тогда давай поменяемся.

И они поменялись. Это наделало немало шума в округе. Никто никогда не слышал о подобной сделке. Некоторые долгожители все еще рассказывают о ней — о том, как папа и мама переехали в дом на земле Джесса Боутрайта, а дядя Алтон и тетя Ева отправились жить с дедушкой Хэйзелтоном.

Папа больше никогда не переступал порог дедушкиного дома, пока был жив. Он разрешал маме навещать их и после моего рождения и рождения моего брата разрешал ей брать нас с собой.

После того, как они закончили уборку урожая — достаточно хорошего, чтобы они могли оставить долг позади и даже занять денег на следующий, — они арендовали землю Джесса Боутрайта еще на один год. Но, в соответствии с законами мировой несправедливости, когда мужчина зажат в угол, урожай табака в том году вышел настолько скудным, что папа даже не смог его продать и в итоге просто положил в загон для мулов.

Хлопок в том году продавался по три цента за фунт, четверть говяжьей туши по четыре цента. Шел 1931 год. Остальная часть страны начинала ощущать на себе тяготы Великой депрессии, в то время как она уже годами лютовала в округе Бейкон. Некоторые даже говорят, что она лютовала там всегда.

Но в тот год произошли два хороших события. Девятого июля мама родила на свет здорового ребенка, которого назвали в честь папы Рэем, хотя впоследствии его всегда кликали Хойетом. Другое событие случилось, когда папе каким-то образом удалось купить кобылу. Кобылу, а не мула. Ее звали Дэйзи и она была настолько вредной, что папа оказался единственным человеком в округе, сумевшим нацепить на нее узду и более-менее заставить таскать плуг или телегу. Она была первым тягловым животным, принадлежавшим ему и он гордился ею словно родным сыном.

Даже оставаясь непослушной, Дэйзи могла неплохо тащить телегу и весьма хорошо тащить плуг, если удавалось ее контролировать. Как выяснилось, отец мог ею управлять. Она уважала его, а он — ее. Они знали, чего ожидать друг от друга. Он знал наверняка, что она бы снесла ему голову, выпади ей такой шанс. И Дэйзи знала, что папа забьет ее до полусмерти вальком — железным бруском на плуге или телеге, к которому пристегивают следовые цепи, — если она не станет сотрудничать.

Звучит ужасно — бить кобылу между ушей железным бруском, но это делалось не только из необходимости, но еще и из любви. Фермер не мог обращаться со своими тягловыми животными плохо. Люди в округе Бейкон всегда говорили, мол тот, кто плохо относится к своим мулам, будет плохо относиться и к своей семье. Но папе и Дэйзи важно было прийти к взаимопониманию, пока они могли выполнять работу, подходящую им обоим. И для достижения этого взаимопонимания делалось все необходимое. Без этого взаимопонимания не могло быть уважения, не говоря уже о любви. Чтобы человек и животное могли работать вместе от восхода до заката, день за днем, между ними должна быть любовь. Иначе как каждый из них сможет все это вынести?

Хотя, конечно, для него было непривычно работать с кобылой вместо мула. Кони и кобылы являлись животными для игр. Мулы же были работягами. Мулы покупали ребенку обувь и подавали крупу к столу.

Я ни разу не видел, чтобы кто-то в округе Бейкон запрягал лошадь в плуг, но это не потому, что мулы стоили дешевле лошадей. Они не стоили дешевле. Папа купил Дэйзи за шестьдесят долларов. Хороший молодой мул даже в самые тяжелые дни Депрессии стоил двести долларов. Поэтому причина использования мулов вместо лошадей была не в цене; она заключалась в том, что у лошадей не хватало выносливости тащить плуг, ломая засохшую грязь, глубиной в фут. Кроме того, лошадей не заботило, куда ставить свои копыта. Мулы же ставят свои копыта именно там, где им положено быть. Мул пройдет весь день по прямой, словно выведенной под отвесом, ставя копыта ровно в дюймах от молодой пшеницы; пшеница может быть высотой ниже фута, и он все равно никогда не наступит на нее. Лошади же гуляют где попало. Покуда, так сказать, ты не придешь с ними к взаимопониманию, чем не может похвастаться большинство людей. Но папа сделал из Дэйзи милую рабочую лошадку, и она была готова, хотя и не всегда охотно, делать все, что от нее требовалось. В обувной коробке с фотографиями есть фото, где мой брат четырех лет от роду без седла сидит на Дэйзи. Никто не держит ее за поводок, и она стоит спокойно как леди, ставшая таковой при посредстве твердой, нежной и опасной руки моего папы.

Возможно, из-за неурожая, а может из-за проблем с дедушкой Хэйзелтоном, мама вспоминает дом на участке Джесса Боутрайта как самый худший дом в их жизни. Его построили из надрезанных бревен, но вместо облицовки глиной его отделали досками, а это значило, что ветер мог спокойно разгуливать по дому зимой. В том году мой брат подхватил двустороннюю пневмонию и чуть не умер. У нас не было коптильни, и та малость мяса, которую получалось достать, днем вялилась на солнце, а ночью переносилась в сарай. Какая-то часть из мясных запасов помещалась в банки с рассолом, и чтобы есть оттуда, требовалась подлинная храбрость и определенный уровень отчаяния.

Но удача, как водится, бывает двух видов: хорошая и плохая. И немного хорошей удачи привалило к ним в конце второго года на участке Джесса Боутрайта. Моя бабушка Хэйзелтон дала им 120 акров земли. Все богатство, что имелось в семье Хэйзелтонов на тот момент, проходило через мою бабушку. Дедушка Хэйзелтон после свадьбы принес в дом самую малость и эта малость каким-то образом ускользнула от него, пока он ежедневно читал свои три газеты. Но папа бабушки Хэйзелтон оставил ей огромный кусок земли и они — она и дедушка, — построили дом, в котором жили на средства с продажи части того участка. У них все еще оставалась значительная часть, а поскольку мама была самой младшей в семье, пережила трагедию с первенцем, и, возможно, чтобы помочь папе и маме из-за нужды торговать урожаем с дядей Алтоном, а также их ухода из дома в середине года, бабушка подарила им землю и они сразу же отправились ее обживать.

Но даже хорошая удача редко приходит при полном параде и в их удаче имелись свои червоточины. Для начала, та земля не возделывалась. На ней не было ничего кроме сосен, зарослей сабаля, падуба и собачьего фенхеля. Еще хлеще то, что если и есть для фермера в мире что-то хуже земли, на которой ничего не взрастить, то это отсутствие на ней дома, или вообще любого строения. Папе ничего не оставалось, кроме как построить дом.

И он построил дом. Дядя Рэндал Джордан и один из хороших друзей моего папы, Кэджер Барнс, помогли ему. Папа платил им по четвертаку в день. Ни одно из деревьев на участке не было достаточно большим для их целей и Кэджер, у которого во владении рос целый лесок из высоких сосен, предоставил папе нужное количество деревьев. Они втроем, используя торцовочные пилы, валили деревья и при помощи Дэйзи перетаскивали бревна на нужное место, где резали их на куски, подходящие для распила на доски. Денег на лесопилку не было, поэтому они орудовали клиньями, молотками и топорами вручную.

После постройки дома можно было за милю учуять запах скипидара от его зеленых сосновых досок. Строительство обошлось в 50 долларов. Как только они переехали, мама посадила кедр на переднем дворе. Это был дом, в котором мне предстояло родиться. Дома больше нет, но я стоял под тенью того кедра четыре месяца назад.

В первый год их жизни там, папа вычистил десять акров для посевов. Во второй год он вычистил еще десять. Они с мамой занимались этим вместе, используя топор, пилы, мотыги и Дэйзи. Дэйзи вытаскивала из земли то, что могла. Мама и папа выкапывали то, чего она не тянула. То, что родители не могли выкопать — они сжигали. Было немного людей, очень немного, кто мог позволить себе приобрести динамит, чтобы взрывать пни; все остальные выкапывали и жгли, жгли и выкапывали. Дубовый пень мог стоить человеку недели его жизни.

Всю зиму второго года над ними висел темный дым горящих пней, пока они выдергивали корни и выкапывали сабаль и падуб. Мама становилась все румянее, округлее, и, очевидно, с каждым днем сильнее от своей третьей, и, как окажется, последней беременности. Она не переставала выходить на поле до мая, а 17 июня 1935 года папа сел верхом на Дэйзи и поехал за Эмили Ол, прикатившей за скачущей галопом кобылой на своей повивальной повозке, на которой она разъезжала по фермам всего округа Бейкон.

К концу дня, мисс Эмили, одетая в черную шляпку и черное длинное платье — крой и цвет, которые она считала подходящими своему призванию, — отрезала меня от мамы и перевязала. Она была повитухой высочайшего класса и мой приход в этот мир обошелся без инцидентов.

Я должен воздать должное ремеслу и мастерству леди, которая сделала все зависящее от нее настолько компетентно. Она не только прекрасно обработала мой пупок, но и не причинила мне вреда, за что я всегда был ей благодарен.

Поскольку у них не было другой земли чтобы возделывать ее, пока они занимались подготовкой имеющейся, папа занял тридцать акров у земельного банка — федерального агентства, контролировавшего огромную часть земель, и сдал их в аренду фермерам по доступной им цене, что на деле не несло практически никакой выгоды. В свободное время, когда он не занимался возделыванием своих земель, не занимал у земельного банка, не выкорчевывал пни и не работал над стойлом для Дэйзи, папа нанимался пахать землю другим людям. Мама собирала ему немного печенья, шпика и, допустим, овощей, которые они заготовили предыдущим летом, вместе с толикой холодной крупы, укладывая все это в железное ведро от сиропа. Папа покидал дом до рассвета и возвращался затемно, неся с собой пустое ведро и двадцать пять центов выручки за день.

К моменту моего рождения он построил сарай для мулов и облицованную глиной бревенчатую коптильню. Как только папа обустроил все так, что ферма стала выглядеть хорошо, у него появился шанс продать ее дороже, чем он мог бы получить когда-либо, но в это же время случилась возможность купить по дешевке участок, долгое время интересовавший его. Поэтому он продал свой и купил участок Кэша Картера, площадью чуть больше 200 акров — около 40 из них годились под посев. Он получил участок по хорошей цене, потому что землю оставили стоять под паром на столь долгий срок, что она проросла сорняками. Большая часть заборов была обрушена, здесь не имелось ни загона для мулов, ни коптильни или сарая для табака, а жилой дом выглядел почти таким же жалким, как и дом на участке Джесса Боутрайта. Но тут были 200 акров земли, и папа знал, или думал, что знает, что может сделать из нее приличную ферму, которой по силам прокормить его семью. Не будет легко, не будет быстро, но за пять или десять лет он решит этот вопрос и решит его в лучшем виде.

Глава 3

В начале декабря 1935 года папа посадил нас в повозку, которую влачила Дэйзи. Он положил матрас, каркас кровати, стол, скамейки, печь «Хоум комфорт, номер 8» — все это рядом со мной, шести месяцев от роду, и моим братом, четырех лет, на обернутый в одеяла матрас, сел рядом с мамой на решетчатой перекладине, и пустился в путь длиной в шесть миль, подобных стиральной доске, к участку Кэша Картера.

Кэшу Картеру это место не принадлежало; оно просто носило его имя. Если бы дом стоял по сей день, его бы все так и называли, в его честь. Фермы в округе Бейкон назывались в честь людей, не обязательно их хозяев — просто именами людей, и как только ферму нарекали именем, то она носила его пока существовала — неважно, кто там жил. То была традиция, задавшая направление всему округу. Фермеры, как правило, не особо бороздили округу, но фермеры-земледельцы — арендаторы с периферии, — часто переезжали, намного чаще, чем может представить большинство людей. Они переезжали с одного клочка арендованной земли на другой, от неудачного посева к месту, где надеялись получить урожай получше. Поскольку никто нигде не задерживался, фермам устанавливали стабильное бессрочное имя. Оно наделяло жизни людей твердыми ориентирами.

Когда мы туда приехали, папе нужно было отстроить все заново. Он работал с раннего утра до поздней ночи, в основном, пока они с Дэйзи могли что-то различать. Во время того первого года он построил бревенчатый сарай для табака и много чего для Дэйзи, и осенью следующего года ему удалось самостоятельно построить небольшой домик для арендаторов и поселить туда вдову Эллу Томас вместе с ее тремя сыновьями в возрасте десяти, четырнадцати и шестнадцати лет. Они работали с папой и мамой, рыхлили и пропалывали сорок акров земли, помогали пропитывать бревна скипидаром и укладывать их на новое место. Он платил всей их семье пятьдесят центов в день.

Мне было приятно узнать, что как только папа переехал на участок Кэша Картера, он крепко подружился с худшим человеком округа — Питом Фретчем. Пит ласково звал свою жену «ниггером». Она была щуплой и изнеможенной бледной тварью, ходившей тихо, словно тень, на своих босых ногах. Ее рот, почти беззубый, всегда был грязным от кусочков жевательного табака, застрявших между губой и десной. Когда Пит не занимал себя рассказыванием небылиц или воровством, он проводил время, хлестая жену кнутом с четырьмя плетьми.

Любой, у кого что-то украли в той части округа, мог спокойно прийти к маленькой, покрытой рубероидом лачуге и спросить: «Хорошо, Пит, где моя тачка?» или «Где мои вальки?» или «Где мой поросенок?», и Пит, если у него находилось потерянное, а это, как правило, так и случалось, сразу сдавался — всегда с фантастическими и запутанными оправданиями, что поросенок пришел к нему сам, или что он нашел вальки в канаве, когда шел вдоль реки Гаррикин четыре дня назад, чтобы половить сома. Он утверждал, что в тот момент еще удивился, что такие отличные вальки, наверняка чьи-то, каким-то образом угодили в канаву.

Но если к нему приходило вдохновение, а оно не приходило почти никогда, Пит мог сделать практически что угодно. Он мог построить хороший вытяжной дымоход, который никогда не забивался и не задымлял дом, или мог разделать поросенка быстрее, чем ты успевал моргнуть (без сомнений, он набрался опыта, разделывая чужих свиней в лесу и сбегая с мясом), или приготовить лучшие сосиски в Южной Джорджии, или построить что угодно: дома, сараи, стойла, стены которых оказывались прямыми как по отвесу и крепкими, словно из кирпича.

В 1936-м он смастерил маме корыто для стирки. Она стирала вещи в том корыте столько, сколько мы жили на фермах. Оно было сделано из дерева толщиной в три фута и длиной в двадцать футов. Он выдолбил на одном конце место, где мама могла бы стирать вещи, а на другом — участок для полоскания. Чтобы сделать корыто ему понадобились зубило, топор, скобель и огонь. Он долбил, рубил, стругал и выжигал все глубже, смягчая срезы сучков. Наконец, он выровнял дно и корыто встало как вкопанное. Когда он закончил, корыто оказалось настолько симметричным, словно его откалибровали на станке.

Папа пытался дать ему четвертак за работу. Пит отказался. Этот странный, откровенно говоря жестокий человек не потратил бы и минуты своей жизни, делая что-то для кого-то за деньги. Но он сделал бы что угодно для друга и всегда отказывался от платы. Поскольку вряд ли существовал кто-то, готовый терпеть его как друга, вопрос о том, работать или нет почти никогда не поднимался.

Папа работал все усерднее и усерднее, начиная со дня своей свадьбы. У него было полно проблем с сердцем, и его не удивляло, когда он отключался в поле. Он отключался где угодно, делая что угодно, и порой проходило около часа, пока он мог встать и вновь приступить к работе. Но как только он приходил в себя, то продолжал с прерванного места. Он потерял два передних зуба из верхней десны от пародонтоза, а его вес снизилс до 155 фунтов. Как говорится, он держался на честном слове. Тем не менее, он работал сильнее и усерднее, чем когда-либо. Он привык вставать утром, разжигать камин, не разбудив маму, моего брата и меня, выходил во двор, запрягал Дэйзи и шел работать в поле, пока мама не ударяла молотком по старому наконечнику плуга, висящему на переднем крыльце.

Когда он слышал этот звон, то возвращался домой, завтракал, и шел обратно в поле. То же самое повторялось в обед в середине дня и еще раз ночью. Редко случалось такое, чтобы он не возвращался на поле после ужина, если хватало света для работы. Когда на поле было слишком темно, он работал над загоном для мулов, или над домом арендаторов, или над сбруей Дэйзи, которую папа постоянно укреплял проволокой.

Цвет его лица сделался нездоровым. В глазах появилось безумие, но он сопротивлялся походу к врачу. Врачи означали деньги, а та малость, которую он имел, была отчаянно нужна ему, чтобы удерживать в своих руках все: ферму, жену и детей.

Именно в то время, когда папа заработался до смерти, практически живя в поле, произошел случай, который навсегда охарактеризовал опыт моего народа. Стоял яркий и жаркий летний день. Дождя не было почти месяц. В том году урожай рос хорошо. Мама с самого утра убиралась дома, мыла пол в последней комнате, скребя доски щелочью домашнего изготовления и твердой щеткой из кукурузной шелухи.

Шла середина дня и пока она работала, через открытое незанавешенное окно могла видеть папу в поле. Он опрыскивал табак от гусениц. Пока она натирала пол, я стоял в дверном проеме в маленьком манежике, который папа для меня построил.

В первый год жизни на участке Кэша Картера их дела шли лучше, чем обычно, и им удалось купить двух годовалых телят. Мама отвлеклась от работы и увидела, как телята идут вдоль забора к емкости со свинцовой отравой, которую папа держал в бочке от скипидара, стоявшей на тележке. Мама знала, что они собираются попить из бочки, и если это случится, то они сдохнут на месте.

Она высунулась из окна и окликнула папу, но он брел между рядами табака с распылителем — длинным металлическим цилиндром, наполненным сжатым воздухом при помощи ручного насоса. Он тащил распылитель на спине, и шипение воздуха при распылении не позволяло ему расслышать хоть что-то. Мама бросила свою щетку из шелухи и побежала в поле.

На полпути она услышала мой крик. Она бегом вернулась домой, где я перевернул манежик и дополз до комнаты, где она работала. Какие-то куски щелока не растворились, и я орал, сидя на полу, держа бруски сырого щелока в каждой руке, и еще хуже — засунув немного в рот. Губы и язык кровоточили. Мама схватила меня и побежала к папе, который сразу же запряг Дэйзи в повозку, и та галопом проскакала восемь миль до города к доктору Шарпу.

Все оказалось не так плохо, как выглядело. Я не проглотил ни кусочка, а ожоги у меня во рту и на руках оказались несерьезными.

Когда родители вернулись домой, телята были уже мертвы, их окоченевшие туши лежали у бочки с отравой.

Папа пристегнул распылитель и вернулся к работе на табачной плантации. Он работал до глубокой темноты, пока мог различать хоть что-то вокруг, и потом привязал единственных коров, которыми он когда-либо обладал, к Дэйзи и отволок их за поле на съедение канюкам. Из-за яда он побоялся разделывать туши на нужды семьи.

С тех пор, как мама впервые рассказала мне о дне, когда они потеряли коров, я думал, я много думал о папе в те времена, о том, насколько трагично и примитивно все это выглядело. Мир, ограничивающий народ, из которого я вышел, давал так мало прав на ошибку и неудачу, что когда они случались, то практически всегда тянули за собой что-то еще. То был мир, где выживание зависело от невероятной храбрости, храбрости, рожденной из отчаяния и поддерживаемой отсутствием альтернатив.

Когда урожай наконец был собран и распродан, папа взял большую часть заработанных на тот год денег, продал права на скипидар своему дровосеку, и покрыл ипотеку, которую банк держал на это место. Несмотря на все произошедшее, дела у него шли весьма неплохо. Он владел почти двумя сотнями акров свободной и чистой земли, и ему хватало денег, чтобы начать засев нового урожая.

Но в том же году, 17 апреля 1937 года, пришел его час, и он слег. Зима того года выдалась морозной, и даже в середине апреля еще стоял холод. Все мы той ночью спали в одной кровати. Мама проснулась сразу после рассвета и удивилась, что он все еще в кровати рядом с ней. Ни в камине, ни в печи не горел огонь. Совсем недавно папа разделал свиней и подготовил коптильню для вяления мяса, что считалось тяжелой работой, и она подумала, что он просто устал и глубоко уснул. Она тихо встала, разожгла огонь в печи и приготовила завтрак.

Когда крупа сварилась, печенья нагрелись в духовке, вода вскипела в резервуаре, а кухня наполнилась теплом от печи, мой брат, которому было пять лет, зевая, зашел на кухню в пижаме из хлопка. Мама сказала ему пойти и разбудить папу. Он вернулся в спальню и встал напротив кровати, глядя на папу и меня, двадцати одного месяца от роду, спящего на его стороне. Хойет решил подшутить над папой ласковой детской шалостью, подойдя и скрутив ему нос, чтобы он проснулся — сначала нежно, потом сильнее, и потом сильно насколько мог. Но папа не двигался.

Он вернулся на кухню и сказал:

— Папа не просыпается и у него нос холодный.

Папа был мертв. Он умер ночью во сне от обширного инфаркта — настолько обширного и внезапного, что даже не успел пошевелиться, чтобы разбудить жену, чья голова покоилась у него на руке.

Мама закричала и выбежала во двор. Она долго стояла там, время от времени испуская безумные вопли ужаса. Крики призвали вдову Эллу Томас из ее лачуги, вслед за тем ее троих детей, и в конце концов весь наш дом заполонили люди, знавшие маму и папу.

Дверь сняли, чтобы использовать как охлаждающую доску, и положили тело на нее. Обычно женщины семьи приводили в порядок, омывали и одевали труп, закрывали ему глаза, расчесывали волосы и брили, готовя к похоронам. Но мама, по причинам, которые она не может объяснить, но которые я всегда относил к проявлению любви и уважения к мужу, попросила приехать бальзамировщика из Уэйкросса, что находился в тридцати милях от дома.

Когда папу обескровили, его кровь закопали за домом в глубокой яме, но недостаточно глубокой, чтобы его пес, гончая по имени Сэм, не понял, что в ней зарыто. Сэм лег на место, где зарыли кровь, выл всю ночь и продолжал выть еще трое суток, пока сам почти не умер от истощения, отказываясь от еды и воды.

Гроб тоже не позволили сколотить мужчинам из родни. Его привезли из похоронного бюро Минси, той же конторы, откуда приезжал бальзамировщик. Папу одели в единственный костюм, который у него был, и положили в деревянный короб. Все расходы на гроб, его транспортировку из Уэйкросса, и работу бальзамировщика, обошлись примерно в 60 долларов.

Двумя днями позже, 19 апреля 1937 года, гроб погрузили на повозку, которую папа приобрел на деньги с продажи Форда-Т, много лет простоявшего на блоках. В нее запрягли Дэйзи; остальные повозки, в которых сидели члены семьи, в баптистскую церковь свободной воли Коринт, что находилась в десяти милях от дома, тащили мулы. Один из мужчин, правивших второй бричкой вместе со своей женой Диной, был папиным старшим братом по имени Паскаль. Через восемь месяцев, в декабре, Паскаль разведется с Диной и женится на моей маме.

Они преодолели длинную и долгую дорогу к кладбищу за маленькой белой дощатой церковью и уложили папу в землю с деревянной табличкой в изголовье могилы. Позже мама найдет деньги, 150 долларов, на плиту и надгробие из джорджийского мрамора. Тот же человек, что крестил ее, когда ей было четырнадцать и позже связал ее и папу узами брака, проповедник Уилл Дэвис, произнес последние слова над открытой могилой в тот день, что совершенно не походил на апрель, он был дождливым, ветреным и все еще холодным.

К могиле папы прилегали две детские могилы. Один ребенок умер в 1927-м, а другой в 1928-м году. Оба они были детьми Смита. Первый прожил десять месяцев, второй — восемь. По некоторым личным причинам, мне всегда казалось очень правильным, что двое младенцев лежали рядом с человеком, который так сильно заботился о детях, кому говорили, что их у него никогда не будет, и который, обзаведясь ими, потерял своих малышей не потому что они умерли, а потому что он сам слишком рано покинул этот мир.

В ночь после папиных похорон кто-то пробрался в коптильню и украл все заготовленное мясо, подвешенное им там накануне смерти. Там было девять больших кусков, сосиски в коробах и головка сыра в муслине. Кто-то забрал все, кроме маленького куска размером с мужскую руку, висевшего в глубине коптильни.

Мама знала, кто украл мясо, но не потому, что она владела серьезными доказательствами, а потому что знала это в глубине души, как знал и я. Тот, кто забрал мясо, уже сам лежит на том же кладбище, что и папа, и я не вижу причин называть его имя.

Он был одним из папиных друзей. Я бы не сказал, что он по всей видимости или возможно был другом. Он был другом, близким другом, но все же украл то мясо. Немногие люди могут понять это или сочувствовать подобному, но, мне кажется, я могу. Наш округ переживал трудные времена, и многие мужчины творили постыдные дела, от которых потом страдали до конца своих дней. Но они творили это из-за голода, болезней, и потому что не могли вынести печального зрелища, как их дети умирают от отсутствия медицинской помощи, а их жены превращаются в старух еще до тридцати лет.

Часть 2

Глава 4

Мне всегда казалось, что я вступил в эту жизнь не родившись, а просто проснувшись. Я детально помню свое пробуждение и утро, когда оно случилось. В тот раз я впервые ощутил проблеск самосознания, и всего, что я знаю сейчас — историй и связанных с ними обстоятельств, о чем я пишу до сих пор. Очевидно, я не знал тогда о своем настоящем папе — о нем я не слышал до своих шести лет; я не знал ни его имени, ни того, что он приходился мне папой. А может, я слышал о нем, но не сохранил никаких воспоминаний.

Я проснулся в середине утра ранним летом в извивающихся корнях огромного дуба, стоявшего перед большим белым домом. Справа, за грунтовой дорогой, мои козы топтались вдоль канавы в жесткой как проволока траве. Их непрекращающееся блеяние наполняло теплый летний воздух. Я всегда думал о них как о своих козах, хотя чаще о них заботился мой брат. До того, как тем утром он ушел работать в поле, он выпустил их из старого сарая для табака, куда коз загоняли на ночь. У моих ног лежал белый пес по кличке Сэм. Я смотрел на пса, на дом, на надетую на меня красную ночную рубашку с пуговицами жемчужного цвета, и знал, что эту рубашку сшила мне моя бабушка Хэйзелтон, и что пес принадлежал мне. Он следовал за мной, куда бы я ни пошел, и всегда относился ко мне с драгоценной заботой.

Драгоценные. Именно этим словом мама называла отношения между Сэмом и мной, даже при том, что Сэм время от времени доставлял ей неудобства. Если она хотела меня выпороть, то ей нужно было завести меня в дом, куда Сэму заходить запрещалось. Она не могла и коснуться меня, когда я плакал, если Сэм оказывался рядом. Тихонько проходя — он был не из тех псов, что любят лаять, — и вставая между мной и мамой, он скалил пасть.

Дом позади меня, частично стоявший под сводчатыми ветвями дуба, назывался местом Уильямса. В нем я жил с мамой, братом Хойетом и моим папой, которого звали Паскаль. Я понимал, открыв глаза тем утром, что в доме пусто, потому что все ушли работать в поле. Я также понимал, хотя и не мог этого припомнить, что я проснулся где-то в середине утра, вышел на крыльцо, спустился по ступеням и прошел через чисто выметенный двор, вышел через ворота, утяжеленные сломанными плуговыми наконечниками, лег у извилистых корней дуба со своим псом Сэмом, и уснул. Я поступал так уже много раз. Если я просыпался, а дом пустовал и на улице было тепло — единственное время, когда я мог проснуться в пустом доме, — я всегда шел досыпать под дубом. Не страх и не одиночество гнали меня наружу; я поступал так по неким причинам, которые так и не смог определить.

Я встал, потянулся, посмотрел на свои босые ноги, на подол своей ночной рубашки, и сказал:

— Мне почти пять, и я уже очень большой мальчик.

Так я приободрял себя, но подобные слова говорил обо мне и папа, и это радовало меня, потому что из его уст они звучали так, словно я уже почти мужчина.

Сэм тоже сразу встал, потянулся, повторяя по своему обыкновению каждое мое движение и внимательно глядя, куда я пойду. Я понимал, что не должен лежать на улице у сырых извилистых корней в своей ночной рубашке из хлопка. Мама не возражала, чтобы я лежал под деревом, но сначала надо было одеться. Иногда я одевался, но чаще забывал сделать это.

Я развернулся и пошел обратно к воротам, с Сэмом, ступающим по пятам, пересек двор и поднялся по ступеням на крыльцо к передней двери. Когда я открыл дверь, Сэм остановился и лег, чтобы ждать. Он лежал там, пока я не выходил — неважно из какой двери. Если я выходил из задней, он каким-то магическим образом понимал это и оказывался там. Если я выходил из боковой двери через маленькую кладовую, то он предугадывал и это. Сэм всегда знал, откуда я выйду, и продолжал заниматься своим делом — ждать меня, там поблизости.

Я вошел в длинный, темный, прохладный коридор, который помещался в центре дома. На секунду я остановился у спальни моих родителей и посмотрел на аккуратно заправленную кровать и всю остальную комнату — чистую, где все стояло на местах, определенных мамой. Я подумал о папе, как это часто случалось, ведь я очень сильно любил его. Когда он садился, я обычно забирался к нему на колени. Когда он вставал, я обычно брал его за руку. Он рассказывал мне забавные байки, у которых никогда не было конца и которые всегда продолжались, когда мы встречались снова.

Он был высоким и худым, с плоскими высокими скулами, глубоко посаженными глазами и густыми черными волосами, которые он зачесывал назад. Под глазом у его левой щеки имелся шрамированный отпечаток в виде идеального ряда зубов. Я знал, что он получил его в драке, но никогда не спрашивал папу об этом и отметки от зубов на его щеке только добавляли ему властности, силы и уникальности в моих глазах.

Каждое утро он брился опасной бритвой возле умывальни на заднем крыльце и всегда пах мылом и виски. Я знал, мама не любила виски, но для меня оно пахло сладко, лучше мыла. Я никогда не мог понять, почему ей не нравилось виски, почему она ругалась и продолжала повторять ему снова и снова, что он убьет себя и разрушит все, если продолжит иметь с ним дело. Я не понимал части об убийстве себя и не понимал, что значит разрушить все, но я знал, что виски каким-то образом являлось причиной шума, криков и противных звуков разбивающихся вещей, доносившихся ночью. Чем сильнее шел от него этот запах, тем добрее и нежнее он бывал ко мне и моему брату.

Я прошел по коридору, вышел на крыльцо и наконец попал в кухню, построенную в задней части дома. Почти все помещение занимала большая черная чугунная печь с шестью горелками. Напротив печи стоял пищевой шкаф — высокий, квадратный и с широкими дверцами, обтянутыми проволочной сеткой, где обычно хранилось печенье, жареное мясо и рис или почти любая другая недавно приготовленная еда. Между печью и шкафом помещался стол, за которым мы ели, он достигал почти десяти футов в длину, со скамейками с каждой стороны вместо стульев, поэтому во время посадки табака нам хватало места, чтобы накормить наемных рабочих.

Я открыл шкаф, взял печенье с тарелки, и продырявил его пальцем. Затем, взяв банку тростникового сиропа, я залил дырочку, подождал, пока сироп хорошо впитается, и налил еще. Когда печенье впитывало все, я брал два кусочка жареной свинины с другой тарелки, выходил, и садился на ступени заднего крыльца, где Сэм с ушами, направленными вперед, уже лежал под теплым солнцем. Я медленно ел хлеб и свинину, долго пережевывая, и подкидывая кусочки Сэму.

Когда мы закончили, я вернулся в дом, снял ночную рубашку, надел хлопковую майку, комбинезон с двумя подтяжками, застегивающимися на груди, и соломенную шляпу, окаймленную зеленой тканью и кусочками зеленой целлофановой нити, вшитыми в край, защищавший глаза от яркого света. Я ходил босиком, но очень сильно хотел иметь себе пару броганов, потому что броганы носили мужчины, а я очень хотел быть мужчиной. Честно говоря, я был уверен, что уже стал им, но, похоже, только папа знал об этом. Все остальные относились ко мне как к ребенку.

Я вышел через боковую дверь, Сэм тут же оказался рядом. Мы двинулись за сарай, где в загоне стояли четыре мула, прошли хлопковый склад и спустились вниз к темной дороге за маленькую покосившуюся хижину, где жили наши арендаторы — черная семья, у которой был сын всего на год старше меня. Его звали Уиллали Букати. Я прошел мимо их дома, потому что знал, что они тоже в поле, а потому останавливаться тут незачем.

Я миновал молодые заросли и неглубокую канаву, и, наконец, осторожно взобрался на проволочный забор в поле, чтобы не повредить комбинезон о колючку. Я видел всех — мою семью и чернокожую семью арендаторов, — далеко, в мерцающем зное табачного поля. Я бы хотел работать там вместе с ними, выискивая гусениц, потому что их сразу надо рвать пополам, что казалось мне отличной забавой. Но еще можно было носить с собой пустую банку от табака «Принц Альберт» в заднем кармане и набивать гусеницами ее, чтобы поиграть с ними после.

Мама не позволяла мне собирать гусениц — по ее словам, я был слишком маленьким и мог повредить растения. Когда я оставался в поле только с папой, он, тем не менее, разрешал мне охотиться за любыми червяками, которых только желала моя душа. Он разрешал мне делать что угодно, даже сидеть у него на коленях, пока он гонял свой старый пикап по грунтовым дорогам всего округа.

Я дошел до конца ряда и сел с Сэмом под тень от хурмы, глядя как работают папа, мама, брат и Уиллали Букати, который — я отчетливо видел это даже с такого расстояния, — клал гусениц в банку от «Принца Альберта». Еще я видел его маму, которую звали Кэти, и его папу, которого звали Уилл — я смотрел на них всех, приближающихся ко мне, как они поворачивали листья и выискивали гусениц.

Я сидел в тени и уже начал задаваться вопросом, сколько это будет продолжаться, когда же они наконец пойдут домой на обед, потому что уже начинал жалеть, что не взял с собой два печенья вместо одного и, может, еще один кусок мяса.

Скучая, я посмотрел на Сэма и сказал:

— Сэм, если ты не перестанешь есть мои печенья, то я зарежу тя как хряка.

Черное облако мошкары роилось над его тяжелой мордой, но я отчетливо слышал, как он сказал, что я еще недостаточно мужчина для такого поступка. Сэм и я, бывало, разговаривали друг с другом, вели длинные сложные беседы — часто о том, что один из нас сделал что-то не так, а если не об этом, то кто из нас более годный мужчина. Прошло много лет, прежде чем я перестал думать о Сэме как о человеке, а не собаке. Я всегда одерживал вверх в этих спорах, потому что он мог говорить только моими словами и думать только моими мыслями.

— Если б ты ваще был мущщиной, тебе б не хотелось есть эту мошкару и ты б не жрал этих мух вот как сейчас, — сказал я.

— Ниче в мире не изменится, ешь хоть мошкару или мух, — ответил он.

— Вот почему к те относятся как к собаке, — сказал я. — Тебе б наверн разрешили заходить в дом, как всем остальным, не жри ты мошкару и мух.

Вот так мы и беседовали, пока папа и все остальные не дошли до места в тени, где сидели мы с Сэмом. Они встали рядом и вытерли тряпками пот. Мама спросила, ел ли я что-нибудь, когда проснулся. Я сказал, что ел.

— Вы остановились чтобы пообедать?

— Пожалуй, мы еще поработаем, — сказал папа.

— Тогда можно я и Уиллали пойдем к нему домой и поиграем там до обеда?

Папа посмотрел на солнце, чтобы понять сколько сейчас времени. Он мог угадать время с точностью до пяти или десяти минут по нахождению солнца. Большинство знакомых мне фермеров умели это.

Папа стоял в тени почти как вкопанный.

— Добро, — сказал он.

Затем все вернулись к работе. Уиллали задал своему папе аналогичный вопрос. Одно лишь то, что мой папа сказал, что согласен, еще не значило, что папа Уиллали тоже согласится. Обычно он соглашался, но не всегда. Поэтому важно было спросить.

Мы перелезли через забор, перебрались через канаву и вернулись через молодые заросли к трехпутной дороге, ведущей к хижине. Пока мы шли, Уиллали показал мне две банки табака «Принц Альберт», которые он держал в своих задних карманах. Обе набиты гусеницами. У гусениц имелось множество ножек и по две маленькие штучки на голове, напоминавшие рога. Длиной они доходили примерно до дюйма, иногда до двух — круглые, жирненькие, с ними всегда очень весело игралось. Вокруг двора Уиллали не было забора и весь дом косился к северу примерно на десять градусов. Еще до того, как подняться по ступенькам, мы учуяли запах готовящейся еды в задней части дома, где его бабушка гремела металлическими кастрюлями на чугунной плите. Ее звали Энни, но все называли ее Тетушкой. Старость не позволяла ей выходить в поле, но она умело работала по дому, занимаясь глажкой, готовкой, мытьем полов и консервированием полевых овощей и лесных ягод. Кроме того, она знала много историй, которые, когда у нее находилось время — а обычно оно находилось, — Тетушка рассказывала мне, Уиллали и его младшей сестре по имени Лотти Мэй. Уиллали, мой брат и я называли ее Снотти Мэй[2], но она, похоже, не возражала. Девчонка вышла из парадной двери, когда услышала, как мы поднимаемся на крыльцо, и сразу же захотела узнать, можно ли ей поиграть с нами в книгу. Она была того же возраста, что и я, и иногда мы позволяли ей играть с нами, но как правило отказывали.

— Не-а, — сказал Уиллали, — дуй обратно и помоги Тетушке. Не знаю, о чем ты.

— Принеси нам книгу, — сказал я.

— Принесу те ее, — сказала она, — если дашь мне пятак тех червей.

— Не знаю, о чем ты, — сказал Уиллали.

Она уже увидела две банки «Принца Альберта», полные зеленых гусениц, потому что Уиллали сидел на полу, крышки банок были открыты, и гусеницы выползали наружу. Он устраивал двум из них гонки от одной трещины в полу до следующей, а остальных червей раскладывал в виде маленьких ромбов и треугольников в ходе какой-то игры, правил которой еще не придумал.

— Принесешь книгу, — сказал я, — и можешь взять двух червяков.

Уиллали почти никогда не спорил с моим решением, в том числе и о раздаче гусениц, которых он все утро собирал на лютой летней жаре, и, наверное, поэтому он мне так нравился. Лотти Мэй вернулась домой, взяла каталог «Сирс, Робак» и вынесла его на крыльцо. Брат передал ей двух гусениц и велел идти обратно, сказав, мол ей не подобает играть здесь с гусеницами, пока Тетушка вкалывает на кухне.

— Мне осталось только разложить тарелки на столе, — сказала она.

— Тогда займись тарелками, — сказал Уиллали. Несмотря на свой юный возраст, Лотти Мэй много чем занималась в этом доме. Она могла делать что угодно. Как и все мы.

Мы с Уиллали остались сидеть на полу с каталогом «Сирс, Робак» и открытыми банками «Принца Альберта», из которых вылезали чарующе жирные гусеницы. Затем мы, как всегда наугад, открыли каталог, чтобы посмотреть, какое волшебство ждет нас внутри.

В сознании большинства людей каталог «Сирс, Робак» — это своеобразная низкопробная шутка, неразрывно связанная с уборными. Видит Бог, иногда путь каталога и заканчивался в сортире, но чаще всего подобная судьба его миновала. Все фермеры, черные и белые, хранили сушеные кукурузные початки возле своих двухместных тронов, и початки служили той цели, ради которой их туда помещали, со всей возможной эффективностью и комфортом.

Каталог «Сирс, Робак» гораздо эффективнее применялся в качестве «Книги желаний», как называли его деревенские жители. Они не могли ничего заказать оттуда, но проводили свои редкие часы досуга в мечтах об этих товарах.

Уиллали Букати и я использовали каталог несколько иным образом. Мы сочиняли по нему истории, использовали для плетения паутины фантазий о нас самих. Без этого каталога наше детство вышло бы совершенно иным. Федеральное правительство должно наградить компанию «Сирс, Робак» медалью за рассылку своих каталогов фермерским семьям, за привнесение всех этих красок, таинственности и красоты в жизнь сельских жителей.

Сначала каталог «Сирс» заинтересовал меня тем, что все люди на его страницах выглядели идеальными. Почти у всех, кого я знал, чего-то не хватало: отрезанный палец на руке, раздробленный на ноге, полуотгрызенное ухо, ослепший глаз из-за отлетевшей скобы забора. А если у кого-то все и оказывалось на месте, они носили на себе шрамы от колючей проволоки, ножей, рыболовных крючков и всего прочего. Однако у людей в каталоге не имелось увечий вовсе. Они не только выглядели целыми — на лишенных шрамов телах были на месте все руки, ноги, пальцы и глаза, — но еще и красивыми. Прямые ноги, ни одной лысой головы, а на лицах выражение счастья, даже радости — выражение, которого я никогда не видел у окружающих меня людей.

Юный возраст не мешал мне понимать, что все это ложь. Я знал, что под модной одеждой должны быть шрамы, всякие опухоли и фурункулы, потому что другого способа жить на свете не существует. Более того, в какой-то незапамятный момент я решил, что все люди в каталоге приходились друг другу родственниками — не обязательно кровными, но такими, что знали друг друга, а поскольку они знали друг друга, между ними должны были быть непростые отношения, раздоры, насилие и ненависть, равно как и любовь. Исходя именно из этих установок я начал придумывать истории о людях, которых находил в каталоге.

Как только я приступил к этим историям, Уиллали и Лотти Мэй последовали моему примеру. Их истории ничем не уступали моим. Порой звучали даже лучше. Случалось, мы проводили круглые сутки, когда было слишком сыро для работы в поле, перелистывая страницы каталога и заставляя красивых людей раскрывать тайны своей жизни: как они относились друг к другу, с какими болезнями боролись, какие шрамы носили на своих телах под яркой и нарядной одеждой.

Уиллали достал перочинный нож чтобы прооперировать одну из зеленых гусениц, потому что ему нравилось притворяться врачом. Это я первым вбил в его голову мысль, что он и в самом деле может быть врачом, а поскольку мы почти никогда не видели врачей и они казались донельзя загадочными на своих машинах или роскошных повозках, стремительно исцеляя людей некими секретными лекарствами, эта мысль засела в голове Уиллали, и он начал очень умело раскурочивать перочинным ножом гусениц и всякие прочие вещи.

В каталоге «Сирс», который мы открыли наугад, обнаружился мужчина средних лет, светившийся силой и здоровьем, с густыми волосами и ясными, смотрящими прямо на нас глазами, одетый в красную охотничью куртку и болотные сапоги. За ним на стене висели дробовики. Мы отметили пальцами это место, снова перелистнули страницу, и «Книга желаний» показала нам женщин, застывших в нижнем белье — женщин, невиданной нами прежде красоты, безупречных в своих незапятнанных одеждах. Каждая из них обладала таким же прямым и пристальным взглядом, как и у парня в красной охотничьей куртке.

Я спросил:

— Че думаешь, Уиллали?

Не колеблясь, Уиллали ответил:

— Эта леди в нижнем белье — его малая.

Мы отметили страницу, на которой стояли дамы в белье, и перелистнули дальше, там оказался молодой человек в костюме, стрелки которого выглядели настолько острыми, что ими можно побриться; он позировал, небрежно поставив ногу на коробку, а каждая прядь его красивых волос лежала на своем месте.

— Смотри, значит, так, — сказал я. — Вот этот малый смотрит на девчонку с той страницы, ту, что в нижнем белье, она у него младшенькая, а те дробовики тоже его, и он недоволен.

— А чего он недовольный?

— Потому что этот чувак в костюме выглядит так хорошо, хотя он вообще не хороший. Он злой, но не выглядит злым. Эта девчонка — единственная девочка, которая есть у мужика в куртке, и он любит ее, потому что она милый ребенок. Он не хочет, чтобы она дурачилась с этим жалким мужиком в костюме. Ему очень жаль, что он увяз в проблемах с законом. Верховный шериф прямо сейчас разыскивает его. А этот в костюме тот еще негодяй.

— Насколько негодяй?

— Он крадет все, что попадется под руку, — сказал я. — Он украл бы твою свинью или твою корову с твоего же поля. Он настолько негодяй, что украл бы твою корову, даже если б кроме нее у тебя больше ничего не было. Такой вот он чувак.

Уиллали спросил:

— Тогда чего она с ним водится?

— Этот костюм, — сказал я, — вскружил ей голову. Папа всегда говорит, что если дать мужчине белую рубашку, галстук и костюм, ты очень быстро узнаешь, насколько он плохой. Папа говорит, что так узнать проще всего.

— А ее папа знает, что она водится с чуваком?

— Ессесн знает. Мущщина сегда знает, чем заняты его малые. Особенно девочки.

Я перелистнул страницы к мужчине в красной охотничьей куртке и болотных сапогах.

— Видишь дробовики за ним, на стене? Это его пушки. Вон та, вторая, видишь двустволку? Эта пушка заряжена двойной картечью. Знаешь, почему она заряжена?

— Штоб он перестал валять дурака, — сказал Уиллали.

Вот так мы сидели на крыльце, кастрюли и сковородки стучали в доме над железной печью, а Лотти Мэй стояла у двери, стояла и слушала наши разговоры, хотя мы и не позволяли ей вклиниться в саму историю. До конца посиделки мы раскрыли все возможные связи между девушкой в нижнем белье, молодым человеком в костюме с острыми как нож стрелками и мужчиной постарше в красной охотничьей куртке с дробовиками на стене позади него. Более того, мы также выяснили, что родственники этого человека, узнав о его проблемах с дочерью и молодым парнем, спланировали свое решение вопроса, да так, что даже верховный шериф не разобрался бы что к чему. Они собирались затаиться и ждать, пока он украдет свинью с поля, а когда это случится, они подкараулят его с ружьями и ножами (на которые мы наткнулись в другой части каталога), и попробуют выяснить, получится ли разделить его пополам. Рассказ наполнился их мыслями и беседами, их чувствами и доводами, почему они не считали, что молодой человек, как бы хорошо он ни выглядел и как бы хорошо ни держался в своей модной одежде, когда-нибудь встанет на ноги и сделается мужчиной, которого отец желал бы для своей единственной дочери.

К концу рассказа даже девчонка в сорочке ворвалась в повествование, решая, можно ли подстрелить чувака в костюме. И к моменту, когда наши семьи вернулись домой с табачного поля, вся «Книга желаний» наполнилась насилием, увечьями и порочными драмами этого мира.

Поскольку место и методы нашей жизни существовали почти в герметичной изоляции от всех и вся, сочинение историй превратилось в образ этой самой жизни. Сочинение историй, как мне теперь кажется, стало для нас не только способом понимания нашего существования, но и защитой от него. Несомненно, это был мой первый шаг навстречу мужчинам, женщинам и детям, которые никогда не жили где-то, кроме моего воображения. В них я нашел бесконечно больше порядка, красоты и удовлетворения, чем когда-либо находил в окружающих меня людях из реального мира. А Уиллали Букати и его семья неизменно сопровождали меня в тех первых неуверенных шагах. Бог знает, в какую сторону все бы развернулось, не будь рядом Уиллали и его близких, с которыми я проводил почти столько же времени, сколько и со своей семьей.

Для одной части меня не играло никакой роли то, что они черные, но существовала и другая часть, для которой этот факт должен был иметь значение, потому что он имел значение для мира, в котором я жил. Он имел значение для моих родных. Могу с легкостью вспомнить утро, когда я узнал, что Уиллали — ниггер.

Тогда это знание ничего не значило. Не понимаю, почему оно так ярко и надолго засело в моей памяти. Всего лишь мелкий и незаметно упорхнувший момент, о котором больше никто не вспоминал и не заострял внимание.

Позже, но тем же летом, я проснулся с осознанием, что лежу в огромных изогнутых корнях дуба. Шло воскресенье, ясное и жаркое, и мы собирались в церковь. Все, кроме папы, которого воротило от виски. Но он не пошел бы, даже находясь в добром здравии. В те поры он не выдерживал проповеди дольше пяти или десяти минут и тихо выскальзывал через боковую дверь, а потом стоял рядом с пикапом, куря самокрутки «Принц Альберт», пока не закончится служба.

Тетя, ее муж и их дети приехали, чтобы на своей машине отвезти нас на собрание. Моя тетя была милой, нежной женщиной, которую я любил почти так же сильно, как маму. Я стоял на крыльце и ждал, пока соберется мой брат. Тетя стояла рядом, натягивая тонкие черные перчатки, которые она надевала в церковь зимой и летом. Я говорил без умолку, чем славился еще с детства, и рассказывал ей о приключении — по большей части выдуманном, — случившемся со мной и моим братом в нашу последнюю поездку в город.

Главным героем этой истории был Роберт Джонс — чернокожий мужчина из округа Бейкон. В отличие от любого другого чернокожего мужчины, известного мне, он владел большой фермой с большим роскошным домом. У него было двое сыновей ростом почти в семь футов. Они славились своим трудолюбием. Я никогда не слышал, чтобы о Роберте Джонсе и его семье отзывались как-то иначе, кроме как с восхищением.

— …и вот, мы с Хойетом проходили мимо хлопкоочистительной машины, а там стоял мистер Джонс со своей женой и…

Тетя наклонилась и положила руку мне на плечо. Ее огромная мягкая грудь тепло прижалась к моему уху. Она сказала:

— Нет, сынок. Роберт Джонс — ниггер. Не говори «мистер», когда говоришь о ниггере. Не говори «мистер Джонс» — говори «ниггер Джонс».

Но моя история не сошла с рельсов.

— …так вот, мы с ним проходили мимо хлопкоочистительной машины, и там стоял ниггер Джонс со своей женой…

Все мы в округе Бейкон, штат Джорджия, были послушными детьми.

Не знаю, какое значение имел факт, что Уиллали Букати — ниггер. Но, бесспорно, он имел значение. Уиллали был нашим другом — моим и моего брата, — но иногда мы обращались с ним как с игрушкой. Он всегда служил нам верным лекарством от скуки, потому что, среди прочего, мы уверенно могли рассчитывать, что он до безумия испугается упоминания быка. Сколько дней тянулись бы до бесконечности, не будь у нас возможности сказать друг другу: «Давай сходим к Уиллали Букати и напугаем его до усрачки».

Не было никакой нужды завлекать или обманывать Уиллали, чтобы он вышел с нами на кукурузное поле сразу после полудня, когда стояла жара, какая бывает только днем посреди душного поля в Джорджии.

Хойет повернулся к Уиллали и сказал:

— Ты когда-нибудь видал здесь быка?

— Че за взвесь быка? — Уиллали закатил глаза, шаркнул ногами и посмотрел на длинные, искаженные жарой ряды кукурузы, настолько зеленой, что на солнце она казалась почти фиолетовой.

— Быка, живущего на этом поле, — сказал я.

Мой брат сказал:

— Задирающего маленьких мальчиков, которые не хотят носить цитрон.

Уиллали стоял посреди кукурузного поля площадью двадцать акров, на одинаковом расстоянии от всех заборов — куда мы с Хойетом завели его специально, чтобы посмотреть, получится ли заставить его донести тяжелый цитрон до ворот. Цитрон — это растущий в поле дикий кустарник, который дает плод, тоже называющийся цитроном; во всех отношениях он похож на арбуз, только немного меньше. Его кожуру иногда мариновали и использовали во фруктовых кексах, но, по большому счету, его считали бесполезным растением, и фермеры делали все возможное, чтобы избавиться от него, однако каким-то образом тот продолжал выживать.

— Задирающего маленьких мальчиков, — сказал Уиллали.

Его слова не звучали как вопрос; они просто повторились в недвижимом, пропитанном пылью воздухе. Дождя не было почти две недели, и когда ты шел между рядов кукурузы, пыль поднималась и висела, не опускаясь и не улетучиваясь в безветренный день — просто висела пеленой между пурпурной кукурузной шелухой.

— Нее, сэр, луш бери побольше, — сказал я, когда Уиллали бросился хватать с земли цитрон размером с грейпфрут. — Старый бычара хочет, чтобы твой цитрон был побольше.

Уиллали до смерти боялся быков. Однажды, когда ему было около трех лет, его истоптали и подняли на рога, и он так и не оправился от случившегося. При упоминании быка Уиллали мог поседеть, в его глазах появлялись отблески безумия и порой из-за страха он терял самообладание. Уиллали сражался с огромным цитроном, шатаясь в мягкой земле между рядов кукурузы.

— Так лучше, — сказал я. — Намного лучше. Старый бык никогда не тронет тебя с этой штуковиной в руках.

Уиллали весил не более шестидесяти пяти фунтов, а цитрон, прижатый к его тощей груди, тянул, наверное, фунтов на двадцать.

— А чего тогда у тебя нет цитрона? — спросил Уиллали.

Мы с братом шли по обе стороны от него. Он почти ничего не видел из-за цитрона в руках.

— Мы уже пронесли свои, — сказал я. — Этому бычаре хватит одного цитрона. Как только пронесешь хотя бы одну штуку, можешь в любое время возвращаться сюда, в поле, когда захочешь, и бык закроет на тебя глаза, будь ты хоть козлом.

Уиллали предстояло еще долго топать до ворот, он начал беззвучно плакать и слезы стекали по пыли на его щеках. От тяжести цитрона он чувствовал сильную боль.

— Ты все еще не пронес цитрон, — сказал я, — и огромный бычара сразу же ухватит тебя за задницу, если ты его бросишь, он ищет какую-нить задницу, славную и нежную детскую задницу, ему такие нравятся больше всего.

— Я знаю, — прошептал Уиллали сквозь слезы. — Я знаю, что ему нравится.

Уиллали добрался до забора с цитроном в руках и почувствовал, что навсегда спасся от быка. Не раздумывая, он начал перелезать через забор, держа цитрон на случай, если бык следит за ним, и как только он перелез, то без лишних слов, как ошпаренный, бросился бежать по дороге.

Глава 5

Тем не менее, Уиллали не был абсолютно беспомощным и возвращал не меньше, чем получал. Однажды он взял яблоко, вырезал сердцевину, положил на ее место немного коровьего навоза, и обильно сдобрил его ежевичным вареньем, сваренным мамой.

— Варенье в яблоке? — спросил я.

— Луше этой штуки ты в жизни не клал себе в рот, — сказал он.

Мой брат, наблюдавший, как он начинил яблоко, стоял и смотрел, как Уиллали протягивает его мне, практически поощряя меня взять его.

— Я тоже ел такую, — сказал он. — Такаааааая вкуснятина.

— Ни разу не пробл с вареньем, — сказал я.

— Откуси побольше, — сказал Уиллали.

Я не просто откусил очень большой кусок — я откусил два очень больших куска, дойдя до самой начинки. Любой другой понял бы, что он ест уже после первого укуса. Мне понадобилось два. И даже тогда я не столько ощутил вкус, сколько учуял запах.

— Кажца, с этой штукой чет не то, — сказал я.

— Нееееее, — сказал Уиллали.

— Нееееее, — сказал мой брат.

— Она пахнет как… как…

И тогда я понял, чем он меня накормил.

Уиллали смеялся, хотя ему следовало бы уматывать. Я схватил его за шею, и мы оба упали в пыль, где и валялись какое-то время, пока моему брату не надоело на это смотреть и он не разнял нас. Но как бы ни измывались друг над другом, мы с Уиллали никогда не злились дольше пары часов, и я всегда чувствовал себя желанным гостем в его доме. Эта семья сыграла большую роль в моем становлении. Более того, я убежден, что бабушка Уиллали, Тетушка, в ответе за лучшую часть меня. С возрастом она осунулась и стала хрупкой, а седые волосы лежали как шапка на ее бесплотной голове. От рассвета и до глубоких сумерек она жевала массивную табачную жвачку своим впалым, беззубым ртом и мастерски отправляла потоки коричневой слюны в стоящие поодаль консервные банки.

Внутри их крохотного домика и в самый яркий день было темно и всегда пахло пеплом, даже летом. Тетушке не нравилось много света в доме, поэтому большую часть времени она держала шторы задернутыми; шторы она сшила из мешков из-под удобрений и украсила кусочками цветной ткани. Яркий свет должен быть снаружи, сказала она, а тень — чем больше, тем лучше — внутри.

Я обедал у них часто, насколько позволяла мама, и лучшим блюдом, что я когда-либо ел с их стола, был опоссум, которого мы не могли попробовать дома, потому что мама его не готовила. Она считала, что опоссум отдает запахом мокрой псины, и ничто не могло поколебать ее мнения. Однако Тетушка готовила его так, что он разбивал сердце. Мы с Уиллали стояли на темной, пропахшей пеплом маленькой кухне и смотрели, как она готовит. Она ошпаривала и чистила опоссума так же, как ошпаривают и чистят свинью — потрошила, убирала глаза, всегда аккуратно откладывая их в неглубокую тарелку. Голова, за исключением глаз, оставалась нетронутой. Проварив его полтора часа, она отделяла зубы, начиняла маленькое тельце сладким картофелем, а затем два часа запекала все это в духовке.

Истинная причина, по которой мама никогда не готовила опоссума, разумеется, заключалась в том, что опоссум кое в чем схож с канюком. Он ест мертвечину. Чем мертвее, тем лучше. Считалось в порядке вещей наткнуться в лесу на корову, мертвую уже три или четыре дня, и обнаружить опоссума с набитым гнилой плотью брюхом, вылезающего из ее раздутой туши. Но подобные мысли едва ли посещали мою голову, когда мы все садились за стол и ждали, пока отец Уиллали произнесет единственную благодарность, которую он когда-либо выдавал: «Спасибо Господу за эту еду».

Первого опоссума, которого я делил с ними, приготовили первым же летом, оставшимся в моей памяти; с опоссумом нам подали свежие нарезанные помидоры, выдержанную на пару окру, жареную окру, кукурузные початки, масляные бобы, жареную свинину и печенье из муки, воды и сала.

Поскольку я был в гостях, Тетушка дала мне лучший кусок — голову. На ней и внутри нее оказалось неожиданно много мяса. Некоторое время я объедал морду, обгрызая ее до скул, затем съел язык и, наконец, начал выковыривать мозги, которые, как Тетушка с горем пополам объяснила мне, считались лучшей и самой ценной частью всего блюда.

Разобравшись с опоссумом, Уиллали, Лотти Мэй и я остались за столом, макая печенье в тростниковый сироп. Уилл и Кэти вышли отдохнуть на крыльцо, и мы оказались наедине с Тетушкой, уже вернувшейся к работе, она убирала тарелки в жестяное корыто, мыла их и складывала остатки еды в опутанный проволокой шкаф.

Вдруг она подошла и встала рядом со мной.

— Пошли, мальчик, — сказала она, — старая Тетушка тебе покажет.

— Что покажет? — спросил я.

Она держала в руках неглубокое блюдце с глазами опоссума. Глаза затуманились розовой лужей выцветшей крови. Пока я смотрел на них, они катались по блюдцу.

— Невашн, — сказала она. — Пошли.

Мы вышли за ней во двор через заднюю дверь. Не сделав и двух шагов, она присела на корточки и начала копать яму. Задняя часть дома была почти полностью покрыта растянутыми, прибитыми на гвозди шкурами белок, кроликов, енотов и даже лисы, пойманной отцом Уиллали. Позже я узнал, что тетушка дублила шкуры, натирая их с мясистой стороны мозгами самих животных. Из-за этого выпадала шерсть, оставляя шкуры мягкими и податливыми.

— Ты ешь поссума, ты носишь его глаза, — сказала она, сидя на корточках возле выкопанной только что небольшой ямки.

Я указал на Сэма, стоявшего за мной.

— Лучше б закопать, — сказал я, — вам лучше б закопать их поглубже. А то он откопает их. Иль можете прям щас отдать ему их прямо здесь.

— Он не станет выкапывать глаза поссума, — сказала она. — У Сэма хорошее чутье.

Сэм и не собирался этого делать.

— Знаешь, пашму те над взяться за них? — спросила она.

— Почему?

— Поссумы едят все мертвое, — сказала она. Ее старый трескучий голос внезапно стал глубоким и хриплым. — Ты тож умрешь, мальчик.

— Да, — сказал я, ошеломленно.

— Ты бушь мертв и в земле, но ты съел этого поссума, и он бут следить за тобой. И не перестанет следить за тобой.

Я не мог вымолвить ни слова. Я наблюдал, как она осторожно взяла два маленьких затуманенных глаза из тарелки и поместила их в ямку так, чтобы они смотрели точно вверх, в безоблачное летнее небо. Казалось, они смотрели на меня.

Тетушка улыбнулась, показав свои десны табачного цвета.

— Не забивай голову, мальчик. Вишь, мы заставили их смотреть вверх. А ты будешь внизу. Он никогда не поймает тя. Поссум будет искать тя наверху, а ты ляш на шесть больших футов под землю. У тя все сегда будет хорошо, ты положил глаза смотреть вверх.

Тетушка заставила меня поверить, что мы живем в не до конца познанном мире, но большая часть наших открытий — необъяснимая тайна, которой мы можем дать имя и даже защититься от нее, но никогда не сможем ее понять.

Мой пятый день рождения как наступил, так и прошел; была середина лета 1940 года — жаркая, сухая и липкая, а воздух вокруг стола пропитался гудением домашних мух. В тот вечер за ужином ни я, ни брат не спрашивали, где папа. Всегда, когда он уходил за виски, в доме повисало напряжение, которое можно было вдыхать вместе с кислородом и чувствовать поверхностью кожи — и, более того, беспокойство царило на мамином лице. Полагаю, то же самое выражение отражалось и на наших лицах — беспокойство от незнания, что принесет эта ночь, сегодня ли ночью, или завтрашней, или утром, следующим за ней папа вернется домой после попойки, окровавленный, в одежде, пропахшей потом с явственным оттенком бурбона.

Мы сидели за ужином, молча ели, а закончив, так же тихо прошли в комнату и сели на стулья и глядели в холодный камин, где огонь не зажигали уже пару месяцев. К тому времени, как вошла мама, мы принесли полный воды таз для ног. Единственное, что мы мыли в то время на ферме — это лицо и руки в умывальне на заднем крыльце и ноги у камина.

В тот вечер, когда мы молча сидели вместе, все думали о папе, думали, где он пропадает и как бы ему вернуться домой. Вдруг я, ни с того ни с сего, повернулся к маме и сказал:

— Я хочу проповедовать.

Она сразу поняла, что я не намеревался быть проповедником или стать им — я просто захотел прочитать проповедь прямо сейчас. Она сказала:

— Ну, сынок, коль так хочешь проповедовать, встань там и попроповедуй нам.

Она всегда была с нами открытой и прямой, доброй и любящей, равно как и строгой. Она считала, что если ребенок специально делал что-то запрещенное, то его нужно высечь. И она следовала этому на протяжении всего моего детства, успешно устраивая порку мне и моему брату. Но она никогда не порола нас незаслуженно, и, более того, неожиданно.

Мама и брат сидели перед холодным камином. Я встал, перевернул стул спинкой вперед и снял вязаную салфетку со швейной машинки «Зингер» с педальным приводом. Стул, покрытый салфеткой, служил хорошей трибуной. Я взялся за спинку обеими руками, посмотрел на них и начал проповедь.

Я сказал:

— Мы все сделаны из грязи. Бог взял немного земли Его, вложил в руки свои и покрутил, а потом плюнул в грязь, раскатал еще немного, и из этой грязи и Божьей слюны он создал вас и меня, всех нас.

Так началась моя проповедь. Я не помню, чем она закончилась, но знаю, что длилось это долго, и в значительной степени состояло из услышанного в церкви, из слов священника об аде, Боге, рае, проклятии и плачевном состоянии людского бытия. Ад занимал ключевое место в любой проповеди, которую я когда-либо слышал в округе Бейкон. Во всех церквях чувствовался запах серы, чувствовалось адское пламя, и все это давало понять, что ты навеки обречен из-за всего сделанного тобой в жизни. Разве что как-нибудь да где-нибудь тебя коснется милосердие и Благодать Божья. Но ты не можешь и не должен рассчитывать на Благодать Божью. Маловероятно, что она снизойдет на тебя, ибо ты слишком ничтожен.

К окончанию проповеди я вымотался настолько, что уснул, стоило моей голове коснуться подушки. Но я услышал, как подъехал пикап. Я услышал, как папа вошел через ворота, услышал стук плуговых наконечников, его собственные тяжелые, пьяные шаги по ступенькам и хлопок входной двери, а затем я ожидаемо услышал ворчание мамы и папы, спорящих друг с другом там, за тонкой стеной. Затем их голоса переросли в крики и даже вопли, но так как ничего не сломалось, горшки не ударились о стену, стекло не разбилось о пол, а мебель не перевернулась, я мог спокойно лежать в своей постели, сосредоточившись на аде и проклятии. Все это было ерундой по сравнению с вечным адским огнем, который Бог однажды нашлет на меня, требуя смирения. Обычно, после глубокого погружения в ад, у меня получалось вернуться в объятия сна.

Я очнулся посреди ночи в неизвестном месте. Огромная яркая луна сияла над хлопковым полем, посреди которого в одной ночной рубашке стоял я сам. Это не было сном, и я сразу же понял, что это не сон. Я стоял именно там, где и думал, придя сюда во время блужданий во сне. Той ночью я проснулся как и в любой другой раз, когда вставал и гулял во сне. Испуганный. Испуганный почти до ужаса, не зная ни названия, ни причин случившегося. Мое сердце колотилось, а рубашка промокла от пота и прилипла к замерзшей коже. Рот наполнился привкусом крови от искусанных губ.

Раскрытые коробочки хлопка окружили меня. Насколько мне было видно, вплоть до темной стены деревьев на краю поля лежала белая простыня хлопка, сияющая и колыхающаяся под тяжелой луной. Я долго стоял, не в силах пошевелиться. Там, слева, рос огромный дуб, под которым я спал тем утром — он тоже сиял в лунном свете, а позади него стоял дом, покрытый мраком собственной тени. Я не знал, что делать. Я не плакал и не кричал. Я не думал, что смогу вернуться обратно, в темный дом, где спала моя семья. Я почему-то верил, что они меня не примут. Мне казалось, что я виновен в чем-то, чего не сможет простить ни человек, ни Бог. И так будет всегда, покуда я ухожу блуждать во сне.

Я стоял совершенно неподвижно и ждал, потому что знал — если я простою так должное время, то у ужаса найдется причина и имя. Как только он обретет имя, каким бы страшным оно ни было, я смогу с ним жить. И смогу вернуться домой.

Постепенно ужас принимает форму школьного автобуса. Я ясно вижу его. Он полон детей. Остановился на обочине дороги. Я стою в канаве у этой обочины. Они не видят меня. Горит яркий свет, и многие дети смотрят точно в мою сторону. Но им меня не разглядеть. У меня что-то в руке. Я не знаю что. Я не могу сказать, что это. Я медленно вылезаю из канавы и касаюсь школьного автобуса этой штукой в руке. Как только происходит контакт, весь автобус распадается на моих глазах. Ни взрыва, ни звука. Распад безмолвен, как сон. Когда я снова обретаю зрение, автобус лежит перевернутым, из открытых окон свисают покалеченные дети, а некоторые — те, что сзади, — залиты бензином из пробитого бака и поджариваются в огне, бесшумно поджариваются. Я чувствую запах их жарки. Я в ужасе от возможных последствий, но я доволен содеянным.

Теперь можно идти, и я яростно мчусь между рядами хлопка к темному дому за дубом.

Подойдя к двери, я тихо открыл ее и пошел по коридору в маленькую комнату, где на тюфяке спал папа. Здесь он частенько ночевал, если приходил пьяным, буянил, и мама не пускала его в их спальню. Он лежал, все еще одетый, свернувшись калачиком на разостланном на полу тюфяке под открытым окном, через которое падал яркий лунный свет. Я сел рядом и коснулся его лица, провел по толстому шраму от идеальных зубов на его плоской высокой скуле. Воздух в комнате отдавал сладким запахом бурбона. Пот выступил у него на лбу и окрасил рубашку темными пятнами.

— Папа, — сказал я. Он издал тихий грудной звук, и его глаза открылись. — Пап, мне страшно.

Он оперся на локоть, обнял меня и притянул к себе. Я чувствовал щетину его бороды на моей шее. Я дрожал и старался не плакать.

— Каэш, — прошептал он мне на ухо. — Все бывает боятся.

— Я был на хлопковом поле, — сказал я. — Я оттуда.

Он повернул голову, и мы оба посмотрели в окно на ровное белое хлопковое поле, сияющее под луной.

— Тебе это снилось, малой, — сказал он. — Но сейчас все хорошо.

— Я проснулся там.

Теперь я плакал, не издавая ни звука, но не в силах удержать слезы, текущие по моему лицу. Я вытянул босые ноги в лунный свет.

— Смотри, — сказал я. — Мои ноги и подол рубахи посерели от пыли.

Он отстранился и посмотрел мне в глаза, улыбаясь.

— Ты ходил во сне. Тут нечего бояться. У тебя, наверное, это от меня. Я только так ходил во сне в детстве.

Слезы отступили.

— Правда? — спросил я.

— Каэш, — сказал он. — Ничего страшного.

Я не знаю, говорил ли он правду. Но, услышав, что он испытывал то же самое и что оно могло перейти ко мне от него, я почувствовал, как страх отступает.

— Давай ложись здесь на тюфяке со своим старым батей и засыпай. У меня и у тебя все хорошо. У нас обоих все хорошо.

Я лег, положив голову на его толстую руку, окутанную теплым и сладким запахом виски и пота, и мигом уснул.

Папа Уиллали не пил и почти никогда не покидал ферму. В фантазиях я часто представлял Уиллали своим братом, представлял его семью своей. Его папа всегда был рядом, каждый в этой семье знал свое место и цель и все они были вовлечены в общее дело, живя так, как могли бы жить и мы, но не жили. Моего отца было легко любить, но он часто пьянствовал и пропадал; папу Уиллали тоже было легко любить, потому что на ферме он всегда находился где-то неподалеку. Всегда спокойный, он никогда не повышал голос и делал так, что ты чувствовал себя неизменно комфортно, находясь рядом с ним. Он никогда никому не говорил, что делать. Он просил о помощи таким манером, что выходило, будто ты помогаешь ему преодолеть затруднительное положение, из которого он не смог бы выбраться самостоятельно.

— Как считаете, мальчики, вы бы смогли привести Сэма и помочь мне поврачевать над коровой?

Папа Уиллали остановил нас в переулке между домом и загоном для мулов. Мы ехали в маленькой двухколесной повозке, которую тянул Старый Черный Билл, главный козел нашего стада. Уиллали сидел рядом со мной, держа в руках двух черных дроздов, которых мы только что вытащили из ловушки за полем.

— Харри надо бы пристроить этих птах, — сказал Уиллали.

— Все в порядке, — сказал Уилл. — Я буду в загоне.

Утром той субботы в конце июля мы с Уиллали спустились к моей ловушке для птиц и нашли в ней двух черных дроздов. Иногда в ловушку попадала целая стая перепелов, до тринадцати-четырнадцати птиц одновременно. Бабушка Хэйзелтон научила меня делать ловушки из табачных палочек. Это палочки длиной около шести футов и толщиной в квадратный дюйм, на которые вешают табак в сарае. Готовя ловушку, нужно укладывать палочки так, чтобы концы перекрывали друг друга, как стены бревенчатой хижины. Когда четыре стороны ловушки достигнут высоты восемнадцати или двадцати дюймов, нужно накрыть ее, оставляя примерно дюйм между палочками. Так и получается клетка площадью шесть квадратных футов, которая достаточно хорошо пропускает солнечный свет, чтобы внутри света было почти столько же, сколько и снаружи. Все ради этого благого дела. Птицы не пойдут в темную ловушку.

Ты роешь яму — довольно большую яму — под одной стороной квадрата из табачных палочек. Сыпешь муку или измельченную кукурузу на переднюю часть ловушки, еще немного в яму, которую выкопал под одной стороной, и еще больше внутрь самой ловушки. Птицы прилетают, немного едят снаружи, выцарапывают себе проход и кормятся в яме и, наконец, поднимаются в ловушку, где помещена большая часть еды. Когда они соберутся уйти, то ни разу не подумают о яме прямо у них под ногами. Они могли бы уйти тем же путем, которым пришли, но когда они наедятся, то будут думать только о том, как улететь.

Чтобы вызволить птиц из ловушки, всегда требовалось немало усилий, и то утро не стало исключением. Работая с такой большой ловушкой, нужно быть очень осторожным, иначе птицы ускользнут. После получаса неудачных попыток мы, наконец, вытащили двух черных дроздов и отвезли их на ферму, чтобы выпустить в маленькой комнате в задней части дома, которую мама отдала мне и моему брату. Комната всегда пустовала, за исключением пары сломанных стульев и половины кровати, поэтому однажды мы с братом спросили маму, можно ли использовать комнату, чтобы держать там птиц, и, к нашему немалому изумлению, она согласилась.

Птицы, особенно дикие, всегда беснуются, если выпустить их в комнате. Но если в комнате уже отдыхают другие птицы, новые не летают почем зря, ударяясь о стены и окна. Пол мы по щиколотку усыпали соломой, листьями, ветками и мхом, из которых птицы могли строить гнезда в мертвых извилистых ветвях, которые я прибил в разных местах по комнате. Пара пойманных мною красных кардиналов построила гнездо, отложила яйца и высидела их.

После того, как мы выпустили черных дроздов, я собирался положить муку, кукурузу, горох и налить пресную воду, но увидел, что мой брат уже сделал это. Мы так и не определились, кому конкретно принадлежала комната. Он сказал, что она его, потому что он заботится о птицах. Я сказал, что она моя, потому что о птицах заботился я. Мама сказала, что комната принадлежит нам обоим и что никто из нас не заботится о птицах.

Избавившись от птиц, я и Уиллали вернулись, чтобы помочь Уиллу с коровой, в которой завелись личинки мясных мух. Он запер ее в загоне за амбаром для кукурузы и ждал нас там, сидя на корточках в тени забора и наблюдая за коровой. Она была настолько худа, что запросто получилось бы повесить шляпу на ее бедренную кость. Ее безжизненная шкура прилипла к ребрам и свисала складками до широкого, сморщенного вымени, разорванного с одной стороны и кишащего личинками. Увидев нас, она отошла в угол загона, опустив голову и демонстрируя нам кончики своих длинных мощных рогов.

Сэм пришел с нами чтобы мы могли уложить корову и почистить ее. Если бы мы не занялись этим, то личинки, скорее всего, убили бы ее. Сейчас личинок уже не встретить, но во времена моего детства они водились практически повсюду. Стоило животному порезаться чем-то вроде колючей проволоки или каким-то другим способом поранить свою шкуру в жаркие месяцы года, синебрюхая муха размером примерно в половину человеческого ногтя тут же заносила в рану яйца. Из яиц вылуплялись крошечные личинки, сотни личинок, а иногда и тысячи. Личинки могли убить любое животное, в которое попадали, с чем они обычно успешно справлялись. Только на двух живых существах я никогда не видел личинок — на курах и людях.

Уилл вышел из тени забора и встал между нами. Он положил левую руку на плечо сына, а правую руку на мое плечо. Сквозь рубашку я чувствовал ее тяжесть, силу и тепло. Я вспомнил то утро, когда мой собственный отец положил свою руку мне на плечо, такую же сильную и тяжелую. Другой рукой он вытер лоб, и я увидел, как пот закапал с кончиков его пальцев. Он засмеялся, сказав:

— Малой, да это ж чистый виски из бурбона, стекающий с моей руки.

Но я не засмеялся, наблюдая, как он садится в пикап и уезжает. А теперь я представлял, что рука на моем плече принадлежит ему.

— Я не знаю, что бы делала эта старая корова, если бы вы, ребята, не помогли мне поврачевать над ней.

Он облизнул губы и позвал Сэма, теперь его голос стал тише, сравнявшись с шепотом.

— Готовсь. Вали ее, Сэм.

Сэм считался лучшим псом-ловцом, которого мы когда-либо видели. Он осторожно обошел корову слева, рыча, но не лая. Перед тем, как схватить ее, он сначала выгнал ее из угла. Мы отошли от загона на площадку между конюшней и амбаром для кукурузы.

Почти нежно и без ощутимых усилий Сэм заставил корову бегать кругами, а со временем бежать быстро, насколько та вообще могла, учитывая узость загона, где она нарезала круги. Он бежал рядом с ней, шаг в шаг, а потом сделал выпад и поймал ее за правое ухо. Как только он схватился достаточно крепко, то подался своим большим телом вперед. Его вес притянул ее голову вниз, и он прошел между ее передними ногами. Одного сильного удара хватило, чтобы швырнуть корову на спину. Ошарашенная, со сбитым дыханием, она лежала настолько неподвижно, будто отдала концы.

Сэм не только умело ловил, но еще и умело душил. По команде он мог поймать кого угодно, даже мула. Стоило ему вцепиться, как оттащить его потом могли только двумя способами. Захватив цель, он всегда плотно закрывал глаза и, казалось, делался глухим. Тогда нужно было либо схватить его за горло и придушить, либо открыть ему рот маленькой деревянной ложкой, выточенной из гонта.

Уилл поворачивал корове голову, пока не уперся ногой в место около острия ее правого рога. Он влил в рану бензол, подействовавший на извивающихся личинок, вымывая их на шкуру. Затем он взял промытую в бензоле вилку и тщательно вычистил V-образную рану. По окончании он нанес густую черную пасту с запахом скипидара, которая запечатывала рану, чтобы не случилось повторного заражения.

— Думаю, она будет жить, — сказал он.

Мы развязали корове ноги, отступили, и животное, подрагивая, встало. Рубашка Уилла промокла до пояса, пот стекал по лбу и капал с его подбородка.

Когда мы закончили с коровой, Уилл отвез нас обратно в их съемный дом, где мы разрезали арбуз и, засев на крыльце, ели его, пока Тетушка гремела на кухне, готовя ужин.

Глава 6

Впервые в жизни я по-настоящему заболел в ночь на 7 августа 1940 года, спустя ровно три месяца после моего пятого дня рождения. Тот день навсегда останется в моей памяти, потому что тогда приехал Еврей. Он приехал в наш маленький закрытый мир, неся с собой запах тайны далеких мест. Едва выйдя из дома Уиллали, мы увидели, как вдалеке будто в замедленном действии едет Еврей, а за его повозкой на искаженном жарой расстоянии поднимается пыль. Мой брат тоже вышел и присоединился к нашей, стоявшей под дубом, компании.

Еврей путешествовал в крытой повозке, запряженной парой разношерстных кобыл. Одна кобыла была нормального размера, другая же своей мелкой статью походила на пони, в то же время не являясь им. На одном глазу у крошечной кобылки виднелось бельмо, а ее левое ухо было порвано до самой головы, поэтому казалось, будто у нее три уха.

Еврей, чьего имени я никогда не знал, всегда одевался в черное, и даже в самые жаркие дни носил тяжелые черные штаны, черный кафтан и маленькую черную шапочку точно на макушке. Он путешествовал своим обычным маршрутом через округа Аплинг, Пирс, Джефф-Дейвис и округ Бейкон. Люди говорили, что по его местоположению в любой из дней месяца можно было сверять часы — настолько точно и неизменно Еврей следовал по своему маршруту.

Внутри его повозки оказалось лучше, чем мы с Уиллали могли себе представить: там в изобилии лежали катушки с нитками, иголки, наперстки, мотки ткани, ножи, вилки и ложки — как новые, так и использованные, — а так же точильный камень особой конструкции, чтобы Еврей мог точить что угодно: и упряжь мула, и скобы, и гвозди, и тысячу других вещей.

Практически всегда он вел дела с женщинами, и они всегда могли найти все нужное в повозке Еврея. Если у них не было денег, чтобы заплатить за нужное, он обменивал товары на яйца, кур, солонину или консервированные овощи и ягоды.

К задней части его повозки была привязана бочка с водой, а по бокам брезентового покрытия и деревянного кузова повозки свисали сковороды, котлы и даже корыта с чугунными умывальниками. Он также умудрился прикрепить к одному из бортов стеклянные банки для фруктов так, чтобы при раскачивании они не ударялись друг о друга и не трескались.

Я не припомню, чтобы кто-нибудь говорил о нем что-то плохое или кто-то плохо к нему относился. Но он отличался от всех нас. Когда Еврей говорил, то его слова звучали не так, как у нас. Поэтому он казался загадочным и им часто пугали детей. Люди в округе иногда говорили непослушному ребенку:

— Если ты не будешь себя хорошо вести, малыш, я просто оставлю тебя Еврею. Просто отдам тебя ему.

Иногда такая угроза действовала эффективнее порки.

Он медленно въехал на дорожку перед домом и остановил повозку под дубом. Уиллали, мой брат и я стояли в пыли, наблюдая за ним. Его волосы на голове были длиннее, чем у любого виденного нами мужчины, а лицо обрамляла длинная грязно-белая борода. Пальцы на его руках были сильно скрючены. Нам очень хотелось заговорить с ним, поболтать с ним, но мы боялись. Когда пыль улеглась под повозкой, Еврей, неподвижно просидев достаточно долгое время, неспешно повернул голову, посмотрел на нас, мимолетно кивнул головой и скованно слез, поставив ногу на ступицу повозки.

Мама вышла из дома с ножницами в руке. Он стоял возле повозки и, когда она подошла, наклонил голову вперед в легком, напряженном поклоне вместо того, чтобы снять шляпу, как сделали бы другие мужчины. Он молчал.

— Вот, принесла наточить, — сказала мама.

Он взял у нее ножницы и медленно повертел в руках.

— Может, за четвертак? — сказал он, отводя от ножниц взгляд из-под густых бровей.

— Я думала, за десятку, — сказала мама.

— Меньше, чем за пятнадцать центов я не возьмусь, — сказал он.

— Пожалуй, согласна, — сказала мама.

— В повозке, — сказал он, — у меня есть очень хорошая ткань. С хорошими яркими цветами.

— Нет у меня денег, — сказала мама, но перевела взгляд на заднюю часть повозки.

— Позвольте показать вам, — сказал он. — От одного взгляда ничего не случится.

— Но и пользы от того никакой, коли у тебя нет денег, — ответила она.

Но он уже направился к заду повозки, и она пошла за ним. Он приподнял один клапан, вытащил рулон с тонкой, ярко окрашенной тканью и накинул небольшой кусок на руку.

— Потрогайте, — сказал он. — Очень хорошая ткань.

— Нет у меня денег, — сказала мама. Но она все равно щупала ткань, медленно, позволяя ей скользить сквозь пальцы.

— Как насчет чутка кукурузы для моих животных, — сказал он, — и чутка сена?

— В этом году мы заготовили мало сена, — сказала она. — Сейчас у нас маловато денег, чтобы запасаться им.

— Поищите у себя пятьдесят колосьев кукурузы и две связки сена, — сказал он. — За эту сумму я, возможно, согласился бы отдать вам три ярда. Эта ткань очень хороша.

— По мне, так она не стоит пятидесяти колосьев и такого количества сена, — сказала она. — Мы не собрали столько сена в этом году.

— Тогда пятьдесят пять колосьев, — сказал он, — и одна связка сена.

— Как по мне, тебе достаточно будет сорока пяти колосьев и одной связки, — сказала она.

— Это очень дешево для такой красивой ткани, — сказал он. На мгновение он заглянул во тьму крытой повозки, словно ожидая найти там какой-то ответ. — Но только ради вас я соглашусь на эту сделку.

Пока они разговаривали, выражение лица Еврея ни разу не изменилось. Мама оставила ему ножницы и вернулась в дом. Он распряг свою двойку, отвел на стоянку и напоил из корыта. Мы пошли за ним чтобы посмотреть, как он складывает кукурузу и сено в мешок. Он делал это очень медленно и очень осторожно. Он никогда не выглядел грустным или счастливым. Он не говорил с нами, а мы с ним. Он говорил только во время торговли, ровно столько, сколько требовало дело. Он делал свою работу с ощутимой усталостью, но с завидным терпением.

Мы смотрели, как он вымыл лицо и руки в корыте с водой на стоянке, а затем запряг свою команду обратно в повозку. Его искривленные пальцы быстро и уверенно точили ножницы на точильном камне. Мама вернулась и увидела, как он разрезал рулон ткани заточенными ножницами. Когда он закончил, она молча достала из фартука два коричневых куриных яйца и дала ему. Он так же молча взял их и замер, словно взвешивая в руке.

— Я подумала, тебе бы они пригодились, — сказала она.

Он молча кивнул, повернулся и медленно полез в заднюю часть повозки, достав оттуда три крошечных мятных шарика. Еврей протянул руку перед Уиллали, братом и мной. У него на ладони лежали развернутые конфеты, посыпанные кондитерским сахаром.

— Тебе, тебе и тебе, — сказал он, раздавая нам по конфете.

Еврей повернулся к моей матери, слегка поклонился и перелез через колесо на сиденье повозки. Когда он поднял вожжи, пара его разномастных кобыл втянулась в свои упряжки и они поехали прочь. С конфетами, тающими на языках, мы стояли и смотрели, как удаляется повозка, чувствуя себя так, словно только что вернулись из долгого странствия, путешествия в мир, о котором мы догадывались, но никогда не видели.

Той ночью я проснулся от сильного жара. Мама, как и всегда при зубной боли, лихорадке, боли в горле или ушах, глазной усталости или головной боли, послала моего брата домой к арендатору за волосами. Когда посреди ночи Хойет постучал в дверь Тетушки, она сразу поняла, зачем он пришел, и, не зажигая свет, встала в ночной рубашке в дверном проеме под ярким как день светом луны и тяжелыми ножницами отрезала от своих волос две пряди размером с наперсток.

Мама сказала, что волосы с Тетушкиной головы удерживают тепло в наших ушах, а их масло снимает боль. Иногда казалось, что это помогает, иногда — нет. В этот раз чуда не случилось. Волосы оставались в моих ушах и на следующее утро — еще туже, чем раньше, потому что каждые час или два она заталкивала их все глубже и глубже, однако у меня все еще держался жар, и ноги начали скрючиваться. Они согнулись в коленях, и связки медленно подтягивали пятки все ближе и ближе к мякоти ягодиц. Ощущалось это, словно обе ноги от бедер и до пяток завязали в узел. От сильной боли я жевал губы и внутренности рта.

Папа вернулся домой помятый и с серьезным отходняком, но как раз вовремя, чтобы поехать на единственную известную мне ферму в округе, где имелся телефон. Владелец телефона занимался сельским хозяйством не так, как все мы. Его хозяйство велось в лесу. Ему принадлежал большой скипидарный завод и рядом же помещалась деревня солидных размеров, где жили негры. Негры вырезали буквы «V» на соснах и прибивали под ними жестяные чашки, чтобы собирать вытекающий сырой скипидар. Они собирали скипидар ведрами, переливали в бочки и на запряженных мулами дровнях отвозили на разливной завод.

Папа позвонил доктору Шарпу и тот прибыл к полудню, традиционно накрахмаленный и могущественный как Бог, в черном пиджаке и с черной сумкой, наполненной магией. Немного погодя он сделался таким, каким я его никогда не видел. Булавками он определил, что в обеих ногах сохранилась чувствительность. Но это оказалось практически единственным, что он смог заключить, в чем открыто и признался. Он почесал затылок, потыкал здесь, потянул там и, наконец, сказал, что не знает наверняка, что у меня, но думает, что это детский паралич.

Он оставил что-то от боли и сказал, что приедет на следующий день. Когда он вернулся, мои ноги были натянуты до предела своих возможностей, а пятки свело так, что сзади они касались бедер. Доктор Шарп даже пригласил доктора Бранча из Бэксли. Но его, как и доктора Шарпа, мой случай сбил с толку. Мне сделали несколько уколов от боли, и доктор Бранч с доктором Шарпом сказали, что я больше никогда не смогу ходить. Наступило время великого горя для мамы и время настоящего ужаса для меня, поскольку я не мог себе представить, что же мне, ради всего святого, делать всю оставшуюся жизнь с такими вот выгнутыми ногами.

Так вышло, что спустя примерно четыре дня мимо нас проезжал табор. Цыгане нередко путешествовали по округу, промышляя чем только возможно: чинили кастрюли, сковородки и чаны, торговали, занимались мелким плотничеством — в основном крышами сараев и заборами. Но чаще всего они воровали. По крайней мере, большинство фермеров придерживалось именно такого мнения.

Как и Еврей, они одевались по-другому, и говорили с акцентами, отличными от нашего, а временами общались между собой на языке, звучащем для нас как визг несмазанного тележного колеса. Из-за их языка и одежды мы думали, что у них есть силы, отсутствующие у нас: проклятия, зелья и различные чудесные лекарства, которые можно получить за небольшие деньги или несколько цыплят.

Глава табора, очень старый человек, в какой-то степени похожий на Еврея, но без бороды, носивший на голове яркую повязку, а не черную шапочку, услышал, что я болен, и попросил пустить его в дом, чтобы осмотреть меня. Он сказал, что, возможно, сможет мне помочь, сказал, что у него в сумке может быть что-то, способное победить болезнь. Его сумка выглядела так же, как и у доктора, только у старого цыгана она была сработана из козьей шкуры, с которой не удалили шерсть.

Пока старик смотрел на меня, осторожно трогал мои ноги и голову, время от времени останавливаясь, чтобы порыться в своей аптечке из козьей шкуры, и в итоге продав нам пакетик с травами за 10 долларов — серьезная сумма по тем временам, — некоторые члены табора проследовали к загону и украли свиноматку. О краже мы узнали только на следующее утро.

Я пил отвар из этих трав десять дней, но по окончанию курса мои пятки не перестали все также прижиматься к заднице. Мы лишились 10 долларов и свиноматки.

Вслед за цыганами прибыла большая толпа людей: тети, дяди, двоюродные братья, и даже дедушка с бабушкой Хэйзелтоны, которые не часто выходили из дома, потому что пребывали уже в преклонном возрасте и походы давались им с трудом; кроме них приходили люди с соседних ферм, а вслед за тем какие-то незнакомцы из других округов — все они тащились сюда поглазеть как я лежал с сильным жаром и в ужасающих судорогах. Я знал, что они с неприличным напряжением пялились на мои ноги, что им больше всего хотелось прикоснуться к ним, и я ненавидел это, боялся этого и был унижен этим. Я чувствовал одиночество и беспощадность, сопровождавшую уродство.

Какое-то время спустя, на четвертый или пятый день после прихода доктора Шарпа с доктором Бранчем и их заявления, мол они не знают наверняка, в чем дело, но считают (озвучивая эту мысль передо мной), что я никогда больше не смогу ходить, и после того, как приходил мой дядя — тот самый, говоривший на языках, — после того, как он упал на меня в припадке глоссолалии, которая, похоже, никак не подействовала, к моей кровати привели целителя, приехавшего из округа Джефф-Дейвис. Насколько я помню, он очень долго простоял у моей кровати. Это оказался маленький человек с настолько выпуклой верхней губой, что за ней невозможно было разглядеть зубы, разве что самую малость нижних. Из-за хлопающей верхней губы он напоминал беззубого, а еще он никогда не снимал шляпу.

Он показался мне самым объективным человеком на свете. Все его знания отдавали научной уверенностью. Когда он говорил о том, что может сделать, его слова звучали как констатация факта. Его нисколько не беспокоило, если кто-то не верил, что он может сделать то, что, по его словам, он может сделать. Сомнения он встречал холодным безразличием.

— Я могу вылечить высыпания во рту этого юнца, — сказал он, все еще глядя на меня.

— Нет у него никаких высыпаний, — сказал яростно отрицавший всю эту ерунду папа, сидя у изножья кровати.

— Есть красные высыпания, желтые высыпания и черные, — сказал он. — Желтые высыпания хуже всего.

— Да Боже мой, нет у него ничего такого, — сказал папа.

— Боже, — сказал он тихо, почти шепотом, но с уверенной твердостью. — Боже? Ты сказал Боже? Вот как я исцеляю. С Божьей помощью. С Божьей помощью. Я не мог бы исцелять без помощи Его.

Папа фыркнул. У него получалось фыркать так, как звучит лошадь после пробежки. Я слышал, как он и мама спорили о том, приводить или нет целителя. Спор разрешился, когда он узнал, что они не потратят ни копейки. «Труд заслуживает того, чтобы за него платили, — говорил он, — а эти сукины дети ничего не делают».

Когда кто-нибудь в его присутствии говорил, что проповедник произнес хорошую воскресную проповедь, он неизменно отвечал, что и сам бы мог выдать хорошую проповедь, коли бы кто-нибудь положил ему за это недельный заработок. «Чертовски хорошая оплата за час работы».

Мама поставила стул к краю кровати и отступила в тень, за пределы освещения керосиновой лампы. Целитель опустился на стул и начал осторожно поправлять шляпу, пока она не села как ему требовалось. Теперь, когда он сидел, мешковатые брюки в складках и тяжелый пиджак выглядели так, будто в них отсутствовало тело, словно их поддерживала уйма старых вешалок. Кроме того, теперь я видел, что он был немного растерян, но не подавал виду и все равно пристально смотрел на меня. Я помню, как подумал (в гневе, который, в свою очередь, возник из страха), что будь он в действительности целителем, ему перво-наперво следовало бы посмотреть в зеркало и исцелить свой окосевший глаз. Но, естественно, я ничего ему не сказал.

Я не знал кто этот человек, не знал его имени (пусть он и пробубнил его), не знал заслуг, и самое главное — он не был местным, что выставляло его не только чужаком, но еще и иностранцем. На мои ноги пялились уже несколько дней бесконечные толпы людей, меня щупали, тянули и, под конец, колотили доктор Шарп с доктором Бранчем, и мне не становилось лучше. Ничего не вселяло в меня уверенность, тем более этот мелкий, беззубый, голодный и морщинистый человек. Ему стоило бы знать, что я не питал надежд на счет излечения от его рук, потому что он сел и долго рассказывал мне в своей скучной и сухой манере о себе и своих силах.

— Я могу зайти глубже, я могу остановить кровь, — сказал он. — Почему? Такое уже бывало с Томом, Том — мой средняк, ногу Тома задело пилой. Когда он распиливал дерево, то задел ногу торцевой пилой и хлынула кровь. Тогда пришли за мной, чтобы я двинул с ними обратно в лес, где он страдал настолько сильно, что не мог вернуться домой, и когда за мной пришли и мы пошли туда, мне хватило одного взгляда.

— Я ничего не сделал, просто произнес стих из Иезекииля. Я произнес стих и остановил кровь там, где она шла.

— Они накладывали какую-то паутину и не знаю, чего там еще, чтобы остановить кровь. Но она не останавливалась, пока я не пришел и не сказал те слова, тогда вот она и остановилась, малой.

— А теперь все дело в том, что ты не хочешь загонять это глубже. Вот почему врачи ниче не могут сделать с ожогами, они просто загоняют их глубже. А вот я, что я делаю, я вытягиваю все оттуда. Но врачи, они самыми нежными способами загонят тот жар прямо к костям, доводят тела прямо до крика. Если довести тела до крика, то он будет просто жечь все, пока не останется ничего, что можно жарить, пока он не погаснет. А тогда ты наверн уже помрешь.

Я слышал, как вскипает ярость в дыхании моего отца у изножья кровати. Когда этот мелкий мужик заткнулся, чтобы перевести дыхание, папа сказал:

— А что насчет ног? Давай о ногах.

Голос папы был полон беспомощности, сарказма и неверия, но если целитель и слышал их отзвуки, то не подавал виду.

— Значит вот эти ноги, — сказал он, указывая так, как будто было неясно, чьи ноги мы должны были там рассмотреть. — Не сказать, что я ваще видел такие. Но эти ноги принадлежали Господу, и Он видел их, и Он возложил на них руку Свою, и Он знает, и потому я не удивлен, что не видел таких.

Папа не мог сдержаться.

— Так берись за них, — крикнул он.

Мелкий мужик повернул свое похожее на лопатку лицо к свету лампы, и его ровный голос, звучавший противовесом к папиному крику, казался почти шепотом.

— Я уже взялся за них. И закончил.

— Тогда какого черта его ноги все такие же? — спросил папа. — Его ноги такие же, какими и были.

— Нет, не такие же. Они просто выглядят так же. Я произнес этот стих из Иезекииля, и щас он между мной, этим мальчиком и Господом. И его ноги совсем не такие, какими были до. И никогда больше не будут.

За его словами последовало долгое молчание, и я почувствовал, а также увидел, как мой папа дрожит, глядя на мои ноги, глядя на них так, будто ожидая, что они внезапно и чудесным образом ослабнут и выпрямятся. Насекомые влетали в открытые окна и сразу же изжаривались под абажуром, пока комната колебалась в слабом свете. Я был в центре их внимания — мелкого мужика, мамы и даже папы, я понял, что в своем горе, пусть и временном, он становился верующим.

Пока длилось молчание, я все продолжал терпеть унижение, потому что акт милосердия не снизошел от Бога, не коснулся моих ног и не исцелил их. Они оставались такими же согнутыми, такими же белыми и такими же полными боли, как и тогда, и я подумал о том, каково это — не только страдать так, чтобы весь мир смотрел на меня и видел во мне урода и дефективного, но и страдать, зная, что за тебя не заступится и Сам Господь.

— Его ноги ни в чем не виноваты, — сказал папа.

Мелкий целитель сказал как ни в чем не бывало:

— Тебе грозит адское пламя за богохульство, когда Иезекииль говорит устами или в уме.

Папа не столько говорил, сколько ритмично пел от горя, его голос смягчился, борьба уже покинула его:

— Мой мальчик искалечен. Он калека.

Целитель встал.

— Он не всегда будет таким, — сказал он и, больше не глядя на меня, вышел из комнаты.

Наконец, из дальнего коридора до нас донесся его тонкий, тихий голос:

— Это может случиться сегодня, или может быть завтра. Когда Бог решит.

Той ночью, когда весь свет погас и я беспокойно дремал, в комнату вошел папа и лег рядом со мной. Я понял, что он плачет, плачет открыто, я никогда не видел, чтобы мужчина так плакал.

— Хочешь поспать на руке своего старика, малец?

Когда я спал с ним, то всегда клал голову на его руку. Я положил голову на его руку и впервые с тех пор, как началась болезнь, почувствовал себя хорошо.

— Почему ты не рассказываешь мне о мальчике на болоте? — сказал я.

Эту историю он раньше рассказывал мне много раз, всегда в разных вариациях, но неизменно ее главным героем был мальчик, который жил на болоте, плавал, ловил рыбу, лежал на солнце весь день и крепко дружил с аллигатором. Я уснул, пытаясь представить, что утром обязательно проснусь и обнаружу, что мои ноги выпрямились. Я попытался представить, что последние слова целителя даровали мне веру. Возможно, Бог не вылечит меня этой ночью, но завтра Он сделает так, чтобы я снова мог ходить. А если не завтра, так послезавтра. В течение целой недели я просыпался каждое утро, ожидая, что мои ноги выпрямятся, ожидая, что смогу перекатиться на край кровати, встать и пойти за своей козой, Уиллали Букати и повозкой. Но этого не произошло.

В итоге я оставил веру в чудо. Тогда же, ребенком, я дошел до самой сути того, что значит быть потерянным, что значит быть отвергнутым всеми (если они не отвергли меня, то почему меня душил стыд каждый раз, когда на меня смотрели?) и всем, о чем думаешь, как о своем спасении. Бывали долгие дни, когда я задавался вопросом, почему я не умер, как я могу продолжать бездумно жить, как мул или корова, когда Бог, очевидно, оставил меня. Но если я так и не смог смириться со своим несчастьем, то вынести его я смог, как и, наконец, принять добродушную жестокость и дикость в глазах тех, кто приходил пожелать мне здоровья. Главным образом из-за абсолютной мудрости и страхов Тетушки. Она заставила меня понять, что в этом мире куда больше поводов для беспокойства, чем просто быть искалеченным.

Примерно спустя неделю с момента, когда стало ясно, что никакое чудо не спасет меня от постели, бабушка Уиллали пришла в большой дом, чтобы позаботиться обо мне. То, что Тетушка оставалась со мной все время, было лучшим подарком, который кто-либо мог мне преподнести.

Все мы, дети, хотя никто из нас не смог бы сказать этого вслух, знали, что для большинства людей Тетушка была слишком загадочной, или даже странной. Она относилась к детям, не изменяя себе — оставаясь переполненной самыми фантастическими историями и чудесными рассказами об устройстве мира и всего, присутствующего в нем, будь то земля или воздух. Многие взрослые видели, как я один или с Уиллали Букати, сочинял истории по каталогу «Сирс, Робак», но никто из них никогда не хотел к нам присоединиться. Кроме Тетушки.

Ничто так не радовало ее, как наши посиделки за каталогом «Сирс, Робак», где мы раз и навсегда определяли, что там случилось у людей, улыбающихся с гладких страниц. Она красочно и детально рассказывала нам об их разнородных способностях и тяжелых проклятиях, накладываемых друг на друга. Она знала об их скрытой и пораженной недугами натуре больше, чем мы с Уиллали Букати могли себе представить.

Все мы каким-то образом понимали, что Тетушка вела себя так, поскольку вышла далеко за рамки простого взросления. Она росла все выше, выше и выше, пока не добралась до самой вершины, предела. Затем она начала спускаться, и, пробыв так же долго на этапе спуска, она вернулась туда, где находились мы, но теперь с более плодовитым и поразительным воображением, отличным от любого другого, с которым мы когда-либо сталкивались.

Поздно ночью, когда я не мог уснуть из-за судорог в ногах, она иногда часами сидела со мной, рассказывая своим старым, мягким материнским голосом о мире, о котором я даже краем уха никогда не слышал. Она любила говорить обо всем, что касалось змей. И хотя правдивая убедительность в ее голосе заставляла мою кожу покрываться мурашками, я как-то понимал, что все сказанное — ее очаровательные небылицы. Тяжело дыша, я слушал рассказы о том, как в ранние годы зародилось ее увлечение змеями, сопровождавшее Тетушку на протяжении всей жизни.

— Мне тогда и годика не было, — говорила она. — Я прост была крохой, крохой с твой большой палец. — Долгая, пугающая пауза. — Я видела ее в канаве.

Я уже слышал эту историю раньше, но меня трясло от чарующего ужаса. Даже при том, что я слышал ее раньше, она не стала для меня менее загадочной.

— Я прост шла се мимо и у этой змеи из канавы была голова белого человека. У змеи из канавы была голова хсяйна.

Тетушка родилась во времена рабства. Давным-давно она много рассказывала мне об этом, но для меня такие рассказы особо ничего не значили. Трудно было представить, что такое раб, а то, что люди типа моего папы и мамы владели людьми типа папы и мамы Уиллали — совершенно невозможно. Да и сейчас не представить.

— Самые холубые глаза, — сказала она. — У хсяйна были самые холубые глаза и у этой змеи с головой хсяйна были такие же глаза и эти глаза смотрели на меня. Остановили меня прямо на дороге. Одна нога на земле другая в воздухе и я окоченела. Эта змея как бут вкопала меня в землю и пригвоздила. Я даш закричать не могла. И тут она подлезла ко мне а я все стою и стою с поднятой ногой. Так вот она подползла и сказала шо хощет кушать и сказала шо я должна делиться с нею едой приносить каш день свою половину туда в канаву и я сказала так и сделаю. Сказала я сделаю все лишб она не смотрела на меня этими холубыми глазами и отпустила. Она исполнила свое, я свое.

— Что исполнила, Тетушка? — спросил я. Мне хотелось деталей. Детали решали все.

— Я вернулась домой и начала отдавать полщасти еды своей змее канавной. Я несла ей печенье с дыркой. Я несла ей жареную просятину. Я несла ей рис и несла овощи, как получалось. Как ток я начала отдавать еду, я захворала, дитяшка мой. Не знаю шо там было но мне дурнело и сильно плохело и я начала терять в мясе. И вот аднашд когда мой дядя Хэм был дома, я спросила, слышал ли он шо нить о ком, кто кормил змей.

— Что он сказал? Что? — спросил я, уже зная продолжение.

— Дитяшка, сказал он, жила была одна малютка не больше тебя на другой стороне Лантера и она начала терять в мясе. Она была такойш бедной, как мы, но ее мама с папой отдавали этой дитяшке еду из своей тарелки, отдавали ей весь сироп и весь творог, пытаясь наполнить деточку там, где она теряла мяско. Потом случилось чет странное. Девчулька сказала, шо поест одна. Она так болела, шо ей надо было долго и медленно есть, а то желудок ей задаст. Она говорила, шо одно только нушн сделать — пойти поесть за стоянку. Так они и давали этой девчуле все самое лушье со стола, а она все тащила и тащила это за стоянку, говорила там она мошт кушать долго и медленно. Аднашд ее папа пошел за ней на ту сторону стоянки и увидел, как делится она той самой едой. Делится со змеей. Ее папа сразу взял и убил змеюку.

Она остановилась, посмотрела на дальнее темное окно и в задумчивом удовлетворении облизнула зубы. Затем, будто опомнившись, она повернулась ко мне и сказала:

— Его девчона умерла еще до возвращения домой.

Ее голос все сильнее выравнивался, но при этом ускорялся, и она придвинулась на жестком стуле, а вместе с ней и я на своей кровати, в ужасе от всего услышанного.

— Вот так, дитяшка мой, я и сбежала от голубоглазой змеи с головой хсяйна. Когда я услышала о девчуле, которая взяла и умерла как только убили ее змею, я поняла, шо со мной станет так же, коль продолжу я туда ходить. Бог в Своей силе и милости взял и дал мне силы покинуть эту змеюку в канаве. Да и я не жалею. Нее, нееее, я ни о чем не жалею.

Поздней ночью она рассказывала мне о змеях-хлыстах — змеях, умеющих обвиться вокруг твоей ноги и хлестать тебя по спине и плечам своими пластинчатыми хвостами, погоняя тебя пока не загонят до смерти. А потом они тебя съедали.

Она рассказывала мне о змеях-обручах — змеях, с шипами на хвостах, умеющих сворачиваться в обруч и катиться туда-сюда по холмам за тобой. Поймает тебя такая и забьет насмерть острием хвоста. Если же промажет и вместо тебя попадет хвостом по дереву, то спустя пятнадцать минут дерево иссохнет, а все листья опадут на землю, поскольку в острие хвоста содержится смертельный яд.

В особенности ей нравилось говорить о суставчатых змеях, которых она иногда называла стеклянными змеями. Они отличались красотой и, казалось, являлись одними из немногих несмертоносных существ в ее мире. Стоило ударить суставчатую змею или хотя бы коснуться ее, как та разбивалась на кусочки длиной примерно с сустав пальца. Она продолжала делиться, пока ты был рядом и только после твоего ухода она собиралась воедино. Змее не причиняло боль деление на части, и она жила вечно.

Пожалуй, больше всего она любила говорить о своем почившем папе, умершем так давно, что она забыла его имя, в разное время называя его то мистером Уильямом, то мистером Джоном, то мистером Генри. Однако из всех имен, а встречались и другие, она предпочитала мистера Уильяма. Его ни разу не укусила змея, хотя он свободно ходил среди них. Он мог просто поднять руку и приказать змеям лечь, и они послушно прижимались к земле.

— Нук легли змеи, говорил мистер Уильям. И змеи замирали как собаки. Я спрашивала его как такое делается и он сказал шо не знает но думал бут любой мог бы сделать так подумав шо может так но сам он не знал как так выходило.

Посреди ночи, когда остальные члены семьи ложились спать или уже давно спали, она говорила не только о змеях. Весь мир она считала искаженным и полным теней, но понимала и искажения, и тени; она знала о них все и, похоже, никогда не считала странным, что всего лишь часть ее мира казалась мне такой. Однажды ночью, после того как я почти два месяца пролежал искалеченным в постели, она привычно втирала мазь в мои ноги. Она терла и мяла бесплотные, исхудавшие кости, одновременно болтая со мной. Внезапно она остановилась, склонила голову и, кажется, прислушалась.

— А теперь атех птицах, — сказала она.

— Птицах? — спросил я.

— Яж те рассказывала о птицах, дитяшка.

— Нет, — сказал я. — Ты не рассказывала мне ни о каких птицах.

— Говорила, тощн говорила.

Иногда посреди ночи она перевозбуждалась от долгих споров. Я не хотел, чтобы она металась, падала на мебель, поднимала на ноги дом, поэтому я просто лежал и качал головой, но больше не говорил ей «нет».

— Малец, те нельзя держать дома этих птиц, — сказала она. — Дом — не место для птиц. Птицам надо летать. Очень надо. Дикой птице не место в твоих руках. В вашем доме. Дом для людей. Деревья и небо — для птиц. Я говорила те о птицах.

У тетушки было не все в порядке с головой, и я это знал. Она была, как говорили в округе Бейкон, немного того. В округе Бейкон невозможно сойти с ума; ты просто был немного того. Она была такой маленькой, хрупкой, но в ее паучьих руках гнездилась удивительная сила. Под всегдашными объемистыми юбками ее кости казались хрупкими как у пташки. Она родилась рабыней и охотно рассказывала об этом. Но она не знала свой возраст. Когда ее спрашивали, она отвечала: «Около сотни». Мама не раз говорила мне, что тетушка немного того из-за своего возраста.

Нарочито жалобным голосом, от которого она наверняка растает, я попросил ее:

— Тетушка, я так хочу, чтобы ты рассказала мне о птицах.

Она снова склонила голову, прислушиваясь.

— Знаешь, птица мошт плеваться, как змея, — сказала она. — Плеваться прям как змея. Я знаю, ты знаешь.

Я не знал, что птица может плеваться, как змея, но из ее уст эти слова прозвучали как удивительная и неоспоримая истина. После того, как слова вырвались из ее старого, сморщенного рта, который все знал и обо всем рассказывал, мне стало трудно представить птицу, которая не плюется, как змея. И неважно, что я понятия не имел, как может плеваться змея.

— Птицы плюются как змеи и никогда не кусают в одно место двашд, — сказала она, делая паузу, выдерживая молчание и выжидающе глядя на меня. Потом, когда стало очевидно, что я ничего не знаю об этом, продолжила: — Прямо в рот.

Она встала со стула, подошла к кровати и наклонилась ко мне. Она подняла меня с кровати так же, как это делал мой папа, несмотря на то, что даже такой истощенный, я весил примерно как она, если не больше. Она вынесла меня из спальни и пронесла по длинному коридору, проходящему по центру дома в форме двустволки, в комнату с птицами.

Она остановилась у сетчатой двери, ведущей в комнату с птицами, и мы посмотрели внутрь. Света луны, падавшего из двух высоких окон, хватало для созерцания очертаний гнезд, свитых на маленьких ветках деревьев, прибитых вдоль стены с одной стороны комнаты и самих птиц, пришедших в беспокойство — их крылья трепетали и головы покачивались, вырисовываясь в лунном свете.

— Посмотри туда, дитяшка, — сказала она. — Посмотри туда и уверуй. Птица может унести тя в ад. Может унести тя куда угодно. Я, я так огорщена, шо ты здесь, в доме, дершишь птиц. Они плюются, как змеи, и хотят попасть те в рот. Как попадет в тя — а она попадет — так птица сразу завладеет тобой, завладеет тобой полностью. Теперь узри и уверуй.

Когда она потребовала, чтобы я уверовал, ее прежний мягкий голос стал резким. Но она могла бы обойтись и без этого; я свято верил в смертельную опасность птичьей слюны задолго до того, как мы вышли в коридор.

— Птичья слюна смешается с твоей слюной, и тогда твоя слюна станет ее слюной, а ее — твоей. Ты слушаешь, дитя? Слушай внимательно старую Тетушку, я думаю, шо эт птица… птица винова… пти…

Казалось, она уже не в силах продолжать. Тетушка повернулась, все еще прижимая меня к своей тонкой, костлявой груди, прошла обратно по темному коридору в комнату и уложила меня в кровать. Она снова села в кресло и долго молчала, прежде чем смогла заговорить. Я ждал, потому что знал — это еще не все, и она неслабо напугала меня там, в темноте, где птицы летали напротив залитых лунным светом окон. Ее рот безмолвно шевелился, произнося какие-то слова.

— Я думаю, эт птица… плюнула те в рот, дитяш.

Я безуспешно пытался сесть, опираясь на искривленные ноги, чтобы отодвинуться от нее как можно дальше на другую сторону кровати. Я был напуган. Всю ночь я слышал, как стены оседают вокруг нас, издавая все ночные звуки, которые только может издавать старый дом: скрип балок, треск досок — все это оседало вместе с фундаментом.

Затем тихим, испуганным голосом она очень подробно описала, как однажды поздно ночью видела, как я шел по дороге к дому арендатора, перелез через забор и направился на хлопковое поле. По ее словам, на мне была ночная рубашка, я вышел на хлопковое поле и совершил один большой круг, прежде чем, наконец, остановился и долго-долго смотрел в небо на Луну. Она увидела меня из своего окна, и увиденное сильно напугало ее, потому что она сразу поняла, что, по всей видимости, птица у меня во рту, и я не контролирую себя. За всем стояли птицы.

Она сидела долго и неподвижно, прежде чем наконец сказала:

— Дитяш, если птицы те уже по горло, не проклинай старую Тетушку.

Она рассмеялась, но как-то испуганно. Ее смех звучал по-настоящему безумно, но она подошла и пощекотала меня. Я не смеялся вместе с ней, а лежал как мертвец, потому что лунатизм казался таким загадочным, невыразимым ужасом, так сильно пугал меня, что я готов был поверить, что мной овладели птицы, что они привели меня в поле. Она продолжала смеяться и пыхтеть, но когда я не ответил, она вернулась и села в свое кресло.

— Попрошу у тя две вещи, — сказала она. — Не накладывай порчу и не проклинай Тетушку. Ток не стару Тетушку.

Я слишком боялся смотреть на нее, но когда наконец набрался смелости, она пристально уставилась на меня, и уже не глазами маленькой старушки, с которой я играл и смеялся над страницами из каталога «Сирс, Робак». Теперь на меня смотрели глаза древней вонючей обезьяны, долго запертой в клетке, обезумевшей от какого-то непостижимого гнева.

Она сказала:

— От проклятий на мою голову не станется ниче хорошего. — Она потянулась вперед от своего стула. — Я тош колдунья.

Я даже тогда знал, кто такие колдуньи, знал, что они орудуют куриными костями, козлиными желудками, волосами, булавками, огнем, болезнями и смертью.

Когда я наконец смог говорить, я сказал:

— Нет у меня во рту птичьей слюны. Я, может, и одержимый, но не птицами. Здесь один только я.

Мы больше никогда об этом не говорили. Несколько раз я безуспешно пытался собраться с духом и заговорить. Но на следующее утро я выпустил птиц из комнаты. Вернее, я сказал маме сделать это.

— Выпустите птиц, — сказал я, когда она вошла с моим завтраком.

— Выпустить? — спросила она.

— Всех, — сказал я. — Не оставляйте их в доме.

Она не понимала, но поскольку я болел, она, вероятно, сделала бы все, чтобы не расстраивать меня. Она не поняла, а я понял. Я уже знал — сам того не осознавая, — что каждая вещь в мире полна тайн и удивительной силы. И только правильные способы ведения дел, их ритуалы, сохраняли нас в безопасности. Истории о них существуют не для того, чтобы мы могли их понять, а чтобы мы могли жить с ними. Часть меня знала, что я, как минимум, не имею права держать летающих птиц в закрытой комнате, и в то же время другая часть знала, что, если в доме нет птиц, то они не смогут плюнуть мне в рот. Для меня все стало предельно ясно. Фантазия может не быть правдой в значении, которым ее наделяет мир, но что стояло за правдой, когда фантазия помогала выживать?

Глава 7

Я пролежал с согнутыми ногами шесть недель, и никогда даже подумать не мог, что время моей жизни будет течь настолько медленно. Врачи приходили все реже, а потом их визиты и вовсе прекратились. Они сделали все, что могли. Думаю, для них я был безнадежен.

Жар спал. Посреди ночи у меня все еще случались судороги, но все, что можно было сделать для их смягчения — это попросить Тетушку растереть мне ноги, что она и делала. Говоривший на языках дядя вернулся и несколько раз упал на мою кровать. Но даже это меня не вылечило.

По неизвестным причинам к концу сентября мои ноги слегка расслабились, и я, когда того желал, мог днями напролет сидеть на крыльце. Я сидел на крыльце, когда последнюю партию хлопка увезли в кузове пикапа в Блэкшир на огромный открытый склад, где покупатели, большинство в новеньких комбинезонах и броганах, ходили среди высоких кип, пока за ними тенью следовали фермеры в устаревших черных шляпах, низко надвинутых на мрачные лица, и слушали, как покупатели оценивают, сколько стоит год их пота и треволнений.

Сэм сидел рядом со мной на крыльце, но ему тоже нездоровилось. Внезапно старость камнем обрушилась на него. Менее чем за неделю он потерял зрение, а из ушей пошла кровь. Кровоточило непостоянно, просто куда бы он ни шел, за ним оставались пятна крови.

Поскольку мои ноги уже были достаточно расслаблены, чтобы меня получалось перенести через ферму к табачному сараю, посидеть под дубом и посмотреть на моих коз в первой половине дня, мне довелось наблюдать последний захват Сэма. Вскоре его пришлось отвести за поле и застрелить из дробовика. Однажды утром мы с Сэмом наслаждались слабым осенним солнцем на крыльце, когда со стороны загона для мулов пришел папа. Левую руку он согнул в локте, выставив перед собой. Рука кровоточила, и кровь текла по рукаву рубашки.

Он остановился на краю крыльца и сказал:

— Сынок, кажись, мне придется одолжить твою собаку. Мы с Уиллом пытались загрузить ту старую свиноматку. Я душу ее мотал, она чуть не откусила мне палец.

Он поднял меня с крыльца, и Сэм последовал за нами, идя за звуком папиных шагов по сухому песку, к загону, где в углу забора, кряхтя и фыркая, стояла огромная свинья. Ее глаза были красными, а тонкая белая пена обрамляла морду. Они открыли Сэму ворота и свистом позвали внутрь. Когда он вошел в загон со свиноматкой, папа спокойно сказал ему.

— Взять, Сэм. Фас.

Огромная твердая голова Сэма поднялась, ноздри раздулись, а уши встали торчком и наклонились вперед. Как только пес услышал звуки бухтящей в углу свиноматки, он, не колеблясь, вслепую бросился туда. Сцепившись со свиноматкой, он крепко схватил одно из ее длинных толстых ушей и, используя весь свой вес, при этом умудряясь не напороться на торчащие из ее пасти изогнутые клыки, быстро уложил и прижал ее, пока свинья визжала, точно приключился конец света. Уилл и папа вошли, выкрутили ей уши и нос и, придушив Сэма, повели свиноматку, как ягненка, в пикап с высокими деревянными бортами.

Налетел порыв ветра, с каждым днем он становился сильнее, чем накануне, и листья на дубе начали редеть. К первому октября мне уже позволяли кататься по ферме на тележке, которую тянул козел по имени Старый Черный Билл. Уиллали Букати не разрешали ехать со мной — только идти рядом. Я отчетливо ощущал, как мое увечье разрушило нашу игру, разрушило все привычные нам дела. От осознания этого я начал чувствовать себя несчастным и вдобавок ко всему плохим компаньоном. Если Уиллали и возражал, то никогда не говорил ничего подобного, шагая той ранней осенью по полям рядом с моей тележкой.

Мы смотрели, как они складывали сладкий картофель в пирамиды из земли и соломы так, чтобы он мог храниться всю зиму; мы смотрели, как они везли ирландский картофель в хлопковый амбар (где почти год не потребуется держать хлопок) и раскладывали его в один слой по всему полу. А когда воздух пропитывался морозом, мы смотрели, как папа кастрировал по двадцать поросят за утро, смотрели, как он возвышался над свиньями, ставил ногу на их головы, раздвигал ноги, и окровавленными по локоть руками делал два тонких и аккуратных надреза, извлекая половые железы — сначала одну, потом другую, — и бросал на сковороду, где их обжаривали в мучном кляре. Он двигался с таким мастерством, грацией и точностью, что вся операция выглядела как единое непрерывное движение.

Затем поездки закончились, потому что мама решила, что стало слишком холодно, хотя меня тепло и плотно укутывали в тележке, ведомой Старым Черным Биллом. Я почувствовал большое облегчение, и радовался, что могу быть дома, где больше никому не попадусь на глаза. Нередко проезжающие по главной дороге телеги, запряженные мулами, останавливались, а худощавые фермеры и их жены (иногда из переполненной детьми повозки) глазели на меня. По их взгляду я понимал, что вскоре округ неизбежно начнет думать обо мне не как о калеке, а как о ребенке, который «немного того». А мне отчаянно не хотелось быть немного того.

Поэтому мне пришлось вернуться в свою кровать, которую переместили к камину в гостиной. Но оставаться там все время не было никакой нужды. Пятки больше не прижимались к ягодицам. Я мог передвигаться по дому удивительно быстрыми приставными шагами.

Одним из моих любимых мест стал угол комнаты, где женщины занимались вышивкой. Боже, как мне нравился стук иголок о наперстки — звук, всегда побуждающий меня думать о рассказах. В моем детстве рассказы были разговорами, а разговоры — рассказами. То время для меня навсегда останется волшебным.

Меня всегда пугали женщины. Истории, рассказанные теми женщинами и мужчинами, изобиловали насилием, болезнями и смертями. Но именно женские истории в ущерб юмору полнились апокалиптическими картинами. Как бы ужасно ни звучали истории от мужчин, в них всегда присутствовал юмор. В рассказах мужчин главенствовали персонажи, а не обстоятельства, и мужчины всегда лично знали героев своих историй. Но женщины повторяли байки о людях, которых они не знали и никогда не видели, и, следовательно, без учета личности героев, их истории звучали сурово и холодно, словно легенда или миф.

Сейчас середина утра, и женщины садятся за шитье сразу после завтрака, как только светает. Четыре женщины шьют лоскутное одеяло, по одной с каждой стороны квадратной рамы, подвешенной к потолку, чтобы удерживать одеяло на весу. Когда они закончат на сегодня, раму поднимут к потолку, сейчас же иголки и наперстки щелкают сквозь тихий и монотонный гул их голосов.

Я сижу на полу, рядом со мною двое беловолосых детей, ярко разукрашенных фиолетовой мазью от импетиго. Мы сидим на полу втроем, сосем сахарные сиськи, стараясь не обращать внимания на наших матерей, останавливающихся только, чтобы залепить нам пощечины, если шум от наших игр начинает мешать важной работе по шитью одеял.

Сахарные сиськи, которые мы сосем, должны успокаивать и умиротворять нас в течение долгого дня. Они срабатывали бы хуже, даже положи в них вместо пропитанной сиропом муки опиум, хотя порой это был просто завернутый в кусок ткани сахар. Мы пожевываем ткань, и тающая сладость медленно просачивается на язык, приводя нас в своего рода исступленный восторг, в идеальное настроение для грядущего ужасного рассказа.

— Пути Господни неисповедимы.

Иглы щелкают; почти незаметно шевелятся тяжелые ноги в чулках.

— И никому из нас не дано узнать почему.

Они начинают говорить о Боге. Мы чувствуем, что грядет ужасная история.

— Но на все есть причина.

— Как поется в песне: потом поймем мы, почему.

— На небесах все станет ясно, но здесь, на земле, Он творит Свои загадочные чудеса.

— Никак не уразумеешь, отчего порой все может быть настолько ужасно. Нам просто нужно научиться принимать и хорошее, и плохое.

— Соглашусь.

— Завтра уже будет неделя, как я услышала историю, от которой мурашки по коже, знаете ли.

Никто не спрашивает, что она слышала. Они знают, что она сама все выложит. Иглы щелкают по наперсткам в натянутой тишине. Разлегшись на полу, мы перестаем сосать и сахарные сиськи застывают между зубов.

Вот оно.

— Вы же тут все помните дочь Бернис, рожденную перед их младшим, Фло?

— Это не та, с такими красивыми золотистыми волосами, которая ходила в баптистскую церковь Тен-Майл, когда там еще проповедовал преподобный Харви?

— Та-та, всегда резвая, точно кнут, так вот — ее отправили в Уэйкросс, она там обосновалась, после окончания колледжа прошла бизнес-курсы и сейчас работает с доктором Барнсом в Алмере. И в общем, завтра будет неделя, как я была там, и тогда Фло пришла с работы — очень хорошей работы, где она отвечает на телефонные звонки и печатает там всякое. Она еще и взяла пишущую машинку в колледже, вот. Она пришла с работы и все рассказала мне и Бернис.

Она останавливается для длинного и мощного вдоха, иглы замирают в нерешительности, пока она делает этот вдох, а затем начинают щелкать еще яростнее и быстрее прежнего.

— Пришла к ним женщина с улицы, из села. Фло не знала ее, но подумала, мол может она женщина из Вудбайна — канеш, это мог быть кто угодно из какого угодно города. Еще бы, доктор Барнс много добрых дел наделал в Вудбайне. Не назвала она Фло своего имени, а у Фло это одна из обязанностей — узнавать их имена, но женщина не назвала ни имени, ни прочего, просто уселась, и тут Фло увидела, как по ноге ее течет кровь.

— Сказала, что лицо женщины выглядело так, будто она спит или в отключке; она не плакала, не стонала, а кровь все текла и текла — то есть не капельки крови, а буквально река — целые лужи на полу, как когда свинье перерезают глотку, и все это текло из-под платья женщины по ее ноге.

И тут мы, сидящие на полу, думаем: «Боже милостивый, все мы утонем в крови к концу этой истории».

— Фло ей ничем не помогла, но вышла и сказала доктору Барнсу, что там женщина в кресле истекает кровью. Конечно, доктор Барнс подошел к ней и отвел в свой маленький кабинет, но Фло сказала, что не прошло и минуты, как раздался крик и она сразу поняла, что случилось, побежала туда и открыла дверь в тот маленький кабинетик. Именно тогда-то она все и увидела.

Лежа под рамой, мы видим, как ноги в чулках перестают двигаться, колени напрягаются — все, кроме ног женщины, рассказывающей историю. Ее движения синхронны, монотонны, в ритме потока ее голоса. А потом голос умолкает, и я примечаю, что ее ноги все равно не сбиваются с ритма.

— Фло видела, что доктор наклонил женщину над столом, задрал ей платье через голову и между…

В этот момент на нас упал нервный взгляд и мы замерли, прислонившись к стене и в спазме ужаса вцепившись зубами в сахарные сиськи.

— … между ее ягодиц — и я говорю о нутре, — из самого ее нутра вытянулась маленькая ручка, с маленькой ладошкой на конце.

— Это была маленькая детская рука. Фло сказала, что не могла дышать, говорить, она оцепенела, просто стояла и смотрела на эту маленькую ручку с маленькой ладошкой на конце. Фло сказала, что пальчики задвигались, сморщенные, как чернослив, и ей показалось, что эти пальчики манят Фло. Да, она так и сказала: манят.

— Фло сказала, что подумала, мол сейчас упадет в обморок, но не успела она упасть, как доктор схватил за эту маленькую ручку, и когда он схватил ее, женщина как закричала и рванула с места, куда ее поставили, прямо через стол, и выбежала из кабинета. Фло чуть не потеряла сознание, как сама говорит, но не упала, успев увидеть, чем все это закончилось. Доктор побежал за ней, и только с помощью троих мужчин ее поймали на улице и держали, пока врач делал ей укол.

Внизу же, на полу, я уже высосал всю сладость из сахарной сиськи и сжевал большую часть мешка от нее.

Ночью звучали другие истории. С момента, как я заболел, к нам приходило много людей, особенно по ночам. Жители округа отродясь не видали ног, подобных моим. Перво-наперво, они изучали мои ноги, пристально глядя на лежачего мальчика, нередко желая прикоснуться ко мне, а иногда и делая это, выстаивая очередь из десяти или двенадцати человек.

Потом одни уходили, а другие оставались сидеть у камина до поздней ночи, слушая разговоры мужчин, иногда оставаясь на всю ночь, особенно в выходные.

Поскольку единственный камин находился в гостиной, где я лежал, после ужина все собирались там, чтобы посмотреть на огонь, а потом вымыть ноги и пойти спать. Если ночь была очень холодной, они несли нагретое камином одеяло и накрывали заледеневшие простыни. В ранний ночной час, когда огонь в камине настолько сильный, что заполняет собою весь очаг, издавая собственный хриплый рев, контрастирующий с ревом ветра под черепичными карнизами дома, наступает время историй.

Мужчины, женщины и дети сидят широким полукругом, от огня их лица краснеют и глаза западают. Тетушка, все еще остающаяся со мной на ночь, входит и выходит из комнаты, иногда устраиваясь у моей кровати, иногда возвращаясь на кухню, чтобы принести мне что-нибудь. Время от времени женщина или девочка встает со стула, поворачивается к очагу и тайком приподнимает юбку, ради своей порции жара. Мои ноги теперь расслаблены до такой степени, что при должных усилиях я мог бы сесть в кресло, а врачи уже начали пересматривать изначальный вердикт и говорить, что да, есть реальный шанс, что я снова смогу ходить.

Свет падает на тусклую поверхность оцинкованного таза для ног, вмещающего около двух с половиной галлонов воды. Он лежит перед крайним в полукруге. Вода нагревается. В какой-то момент мужчина, перед которым он лежит, опустит ноги в таз и вымоет их. Затем он передаст таз рядом сидящему человеку — возможно, женщине или молодой девушке, — чтобы тот тоже помылся.

Пока мужчины разговаривают, таз обходит весь ряд греющихся у огня. Как только последний вымоет ноги, у детей останется всего несколько минут, после чего они должны будут оставить своих пап, дядюшек и старших братьев и отправляться спать, те же останутся сидеть и разговаривать до поздней ночи. Но у меня, лежащего в безопасности на своей кровати в комнате с камином, есть привилегия слушать все их разговоры.

— Ну, он всегда был таким.

— Случилось так, как должно было случиться.

— Он просто обязан был победить.

— Он бы выиграл.

— Выиграл через свой труп, выиграл насмерть.

— Я помню…

Тут мужчина откинулся назад и начал жевать кухонную спичку, кожа вокруг его глаз натянулась. Он мог молчать в течение нескольких минут, но остальных, посматривавших, как он жует спичку, не волновало, сколько времени ему потребуется, чтобы начать историю, мы знали — он собирается рассказать то, что до этого момента считалось сплетней. Прозвучали волшебные слова: «Я помню…».

— Я помню тот день, когда это случилось. Я сидел не дальше пяти-шести футов от них, когда они заговорили об этом. Но на мой взгляд все уже было предопределено. Они оба выполняли одну и ту же работу, а с таким характером как у него что-то дурное все равно бы произошло.

— Да черт, они нравились друг другу. Всегда рядом, как братья, которым нечего делить, ровня друг другу. Как-то так приключилось, что они оба получили одну и ту же работу, в одно и то же время — лазать по столбам и чинить электрические провода. И они оба оказались хороши в этом. Наверн, самые лучшие верхолазы на свете. Они как обезьяны, как штык были готовы, когда речь шла о том, чтобы куда-нибудь залезть.

— Впервые я услышал разговоры об этом, когда они ели из своих обеденных ведерок, и я услышал, как Лерой сказал: «Ты не сможешь победить меня ни в чем. Вот, в чем ты сможешь меня победить, Пит — ни в чем».

— Они спорили, кто из них сможет взобраться быстрее, и Лерой, конечно, сразу сказал, что это он, сказал, что в штате Джорджия никто не может взобраться на дерево или что угодно быстрее Лероя. Лицо Лероя покраснело, вены на шее вздулись, и он начал пускать слюни, как собака. Помните, он частенько пускал слюни. Ох, он прям горел этим.

— Пит, должно быть, сказал, что может лазить быстрее, чем Лерой — я этого не слышал, но, похоже, именно это он и сказал — и теперь Лерой звал его посмотреть, кто из них лучше. Видели, мы поставили фонарные столбы обок дорожной полосы, но на них пока не было ни изоляторов, ни кронштейнов.

— После слов Пита, что тот может взобраться быстрее него, ничто не могло угомонить Лероя. Они решили пойти к стоявшим рядом столбам, между ними должен встать кто-то еще, и по его хлопку они полезут. Первый добравшийся до вершины и станет победителем. Лерой не видел другого решения.

— Пит трижды пытался отказаться, но Лерой сказал: «Нет, черт возьми, лучше б тебе не сливаться, раз сказал, что мне тебя не победить. Раз сказал, что я медленнее тебя. Теперь мы увидим, чья задница чернее».

— У этого мальчика был грязный рот, да. Ничем не лучше его бати. Как бы то ни было, они отодвинули свои обеденные ведра и надели верхолазное снаряжение: большие толстые ремни безопасности, обхватывавшие столб и полуторадюймовые альпинистские шипы, крепившиеся к ботинкам. Лерой отошел от линии и оказался у подножия одного из электрических столбов, а Пит — у другого столба. Поскольку я стоял к нему ближе всего, они сказали: «Встань посередине, Боб, и окажи услугу. Хлопаешь три раза, и мы стартуем».

— Ну, я не хотел этого делать, потому что боялся, что Питу удастся выиграть, а если бы он выиграл, то Лерой убил бы кого-нибудь, возможно даже — самого себя. Он был одержим победой. Во всем. Я сам слышал его слова, мол он скорее умрет, чем проиграет. И ничто не брало его, а я прост встал посередине и сделал, как они просили.

— Они натянули широкие ремни безопасности вокруг столбов и зацепились шипами, как только я хлопнул в ладоши. Они начали забираться, и сразу стало ясно, что Лерою не о чем беспокоиться. Мне полегчало от того, что никто не пострадал, и я отступил назад, чтобы смотреть как они лезут наверх.

— Прежде чем его шипы шесть раз ударились о столб, он уже на фут обгонял Пита. То, как он лез, знаете, тут или грудь в крестах, иль голова в кустах.

— Он обеими руками держался за ремень безопасности и карабкался, пыхтел, его ноги работали, вбивая шипы в столб, каждый раз, закрепляясь, он подбрасывал кожаный ремень обеими руками и смотрел вниз, между подлетающих коленей, и снова подбрасывал ремень, и отталкивался ногами, и когда он добрался до вершины столба, ох, господи боже, он прост перекинул кожаный ремень через верхушку столба, упал на затылок и сломал се шею. Умер до того, как мы успели добежать до него. Чертов малец сделал все, чтобы победить. Получилось до того слаженно, что выглядело как чертов трюк. Может это и был трюк.

Глава 8

Мало-помалу дела с моими ногами шли все лучше и лучше, пока они, наконец, не выпрямились полностью. Теперь у меня получалось вытянуть их и колени свободно разгибались. Мою кровать вынесли из комнаты с камином, а меня самого выводили к забору, чтобы я, держась за проволоку, нарезал круги вокруг дома, хотя мои ноги от бедер и до пят выглядели костями, покрытыми кожей с ямочками и морщинами — настолько уродливыми, что никто кроме Бога или мамы не поверил бы в них.

Мне не особо хотелось ходить вокруг дома, держась за забор. Было больно и скучно, во всем этом сквозила какая-то безнадега, но мама мягко подбадривала меня и иногда гуляла вместе со своим сыном-калекой. Если ее не оказывалось рядом, то Уиллали и слепой Сэм ходили вдоль забора за мной по пятам. Мои ноги нагоняли уныние на Уиллали так же, как и на меня. То, что я стал калекой, изменило его жизнь почти так же, как и мою. И Сэм болел сильнее, чем когда-либо раньше. Его уши уже меньше кровоточили, но теперь начали выпадать зубы. Стоило ему потерять первый зуб, как за месяц выпали все остальные. Даже при всей любви, с которой мы относились к нему, ситуация приближалась к своему финалу.

Однажды отец Уиллали, Уилл, подошел ко мне и встал у забора. Я сразу понял, что грядет что-то плохое, когда он взял меня за руку и помог дойти до крыльца. Затем он отправил своего сына домой, а сам заговорил со мной.

— Твой папа послал меня поговорить с тобой, — сказал он.

— Нащет чего?

— Он бы сам пришел, но попросил меня заняться этим. Он пащтал, что лучше сначала поговорить.

— Заняться чем? — спросил я, уже зная ответ. Я знал, что кое-что случится, случится очень скоро.

Он посмотрел на коричневые поредевшие поля под опускающимся осенним небом. Стебли хлопка, кукурузы и табака уже были подрезаны, и пейзаж теперь походил на разделочную доску — обычный вид округа Бейкон перед самым приходом зимы.

— Я должен отвести Сэма туда, за поле, — сказал он наконец.

Я ничего не сказал.

— Мне над сделать это сегодня, — затем, после долгой паузы: — сейчас.

— Хорошо, — сказал я наконец.

— Нельзя оставлять его вот так, — сказал он. — Сэм слишком хороший пес. Он слепой, он даш не поймет.

— Неправда, — сказал я. Я старался не заплакать. Не из-за присутствия Уилла рядом, а от понимания того, насколько бесполезно и глупо плакать. Если ты не мог вылечить животное — ты убивал его. А никого нельзя вылечить от старости. Если альтернатива — постоянная и непреодолимая боль, то смерть — верное решение. Тут и обсуждать нечего.

Я чувствовал, как дышит Сэм в пыли у крыльца. Я не произносил его имени и не смотрел на него.

— Хорошо, — сказал я.

Уилл достал из заднего кармана короткую веревку и накинул петлю Сэму на шею. Сэм пошел за ним по переулку, опустив огромную квадратную голову и высунув влажный язык из уголка рта.

Позже, когда я вновь ходил вдоль забора, я услышал одиночный выстрел из дробовика со стороны леса. Только тогда я заплакал.

К концу января я мог самостоятельно добредать до загона и смотреть, как стригут мулов ручными машинками. С наступлением зимы у мулов отрастала густая шерсть, сохраняющая им тепло. Но к моменту, когда фермеры начинали раскапывать землю в начале февраля или как только земля оттаивала, мулы таскали на себе так много шерсти, что не могли тянуть плуг целый день, и поэтому их нужно было остричь.

Я никогда не встречал мулов, которые любили бы стричься. Деловитый стальной рот, пережевывающий их шкуры, приводил к порванным жилам и вспоротым животам. Проблему решили путем закручивания носа: простая петля из веревки над верхней губой мула и палка, продетая в эту петлю. Палку следовало закрутить так туго, чтобы выступило немного крови, совсем немного крови из верхней губы, всего лишь красная тонкая линия между зубами и деснами.

Когда выступала кровь, я начинал плакать. Сначала просто похныкивал со стоящими в глазах слезами, но прежде, чем Уилл, державший палку, и папа, состригающий шерсть, заканчивали с третьим мулом, я успевал впасть в истерику. Я ужасно терялся, как терялся и Уиллали, стоявший со мной в углу загона, но ничего не мог с этим поделать. Я не знаю, может причина в том, что я провел столько времени в постели с параличом или во все усиливающихся ночных скандалах дома — криках и визгах, грохоте бьющейся посуды и ломающихся стульев, — вызванных папиными пьяными загулами, но я плакал все чаще по мере того, как продолжалась зима, плакал, как никогда раньше — не по кому-то и не по чему-то конкретному. Иногда, оставшись в одиночестве, я начинал рыдать почем зря.

Папа пытался уговорить меня пойти домой, но я не пошел, и поскольку я так долго болел, он не заставил меня покинуть загон, что сделал бы при других обстоятельствах. Они отложили стрижку четвертого и последнего мула, пока не получится постричь его незаметно для меня. И все равно я плакал. Каждый раз, поднимая глаза и видя трех дрожащих и нагих мулов с кровавой пеной у рта, я ревел еще громче.

Папа, держа меня на руках в попытках утешить, наконец спросил отчаянным голосом (он не мог вынести моих слез), не хотел бы я поехать в повозке с Уиллом на ферму мистера Джона Тернера, примерно в шести милях отсюда. Уиллали тоже может поехать с нами. Поскольку я почти не выходил с фермы и нигде не был, даже в церкви, с тех пор как слег, я, сопя и икая, наконец успокоился.

Когда мама узнала об этом, то сразу выступила против, но увидев, какая у меня тут же началась истерика — смягчилась. Мы покинули ферму — Уиллали и я — на лежанке повозки, закутавшись так, что виднелись только головы, а Уилл, сидя впереди на поперечине, погонял единственного мула, у которого сохранилась шерсть.

Уилл ехал к мистеру Джону Тернеру, чтобы помочь тому свести кобылу с ослом. Уилл снискал известность как человек, преуспевающий в таких делах — человек, умеющий своими руками и голосом успокаивать кобыл и ослов и, следовательно, не допускать, чтобы их случки проходили кроваво, как это часто бывало.

Приехав к загону мистера Тернера, мы с Уиллали забрались на верхнюю доску забора и смотрели, как взволнованная кобыла скачет по участку, ее дикие глаза закатываются, хвост поднят, а на губах пузырится светлая пена. Нам и так было ясно, что на ней ездят верхом, и что она готова к случке с самцом — жеребцом или ослом. От жеребца мистер Тернер мог ожидать весной жеребенка или кобылу; от осла же — мула. Сейчас он нуждался в муле, и осел уже ждал своего часа, привязанный за забором загона. Ростом осел был примерно вполовину ниже кобылы и весил не более трети ее веса, но он уже учуял ее, и его огромные уши наклонились вперед, а челюсти чавкали и испускали пену. Он уже приготовился действовать.

Уилл зашел в загон и взял беснующуюся кобылу сначала за петлю оголовка, а затем за недоуздок. Пока она закатывала глаза, кряхтела и пускала слюни — все время, что она таскала Уилла по загону, пыль клубилась у их ног — Уилл разговаривал с ней тихим, терпеливым голосом. Они впустили осла, и тот, не раздумывая, поскакал через загон на своих коротеньких, уродливых ножках и укусил кобылу за зад. Она так же быстро дважды лягнула его копытом в грудь. Глаза осла налились кровью, он развернулся и лягнул ее обеими ногами в бок. Пока они бились, кусались и пинались, Уилл — продолжая говорить мягким и успокаивающим голосом, — вел кобылу к яме, вырытой посреди загона. Без ямы низкорослый осел никогда не смог бы залезть на кобылу.

Я начал хныкать на заборе, не так сильно, как тогда, во время стрижки, но тем не менее слезы уже выступили у меня на глазах. Очевидно, что плакать причин не было, никто ничего не делал с животными; всю эту боль они причиняли друг другу сами. Но слезы все не отступали.

— Знаешь, почему, — сказал Уиллали, — мулы не могут заниматься этим, а маленькие мулы типа козлов и маленькие козлики со свиньями могут?

— Нет, — ответил я. Я знал об этом факте, но не знал почему. Я даже не задумывался о подобном.

— Ну, — сказал Уиллали, — во времена Иисуса…

Пока его отец загонял кобылу в яму, чтобы приманить осла, Уиллали Букати рассказал историю, которую ему поведала Тетушка — историю о том, как мул вез бревна, из которых сколотили крест Иисуса, и по этой причине мул навсегда оказался лишен радости спаривания с себе подобными.

В тот момент, когда маленький осел своим последним яростным толчком поставил кобылу на колени, Уиллали сказал своим наимудрейшим голосом:

— Вот почему мулы долшны так усердно тянуть плуг, они все расплачиваются за сделанное в давние времена. Тетушка так сказала.

В округе Бейкон все мы выросли в окружении сексуальных связей любых мастей. Никто никогда не пытался скрывать от нас подобное. Да и вообще, скрывать такое не представлялось возможным. Хотя мне тогда было всего пять лет, каким-то смутным, бессознательным образом я знал, что люди, как будто, должны делать то же самое, что и животные, но мне никогда не приходила в голову мысль попробовать самому. Поэтому для меня стало настоящим потрясением, когда однажды мой брат подошел ко мне и сказал:

— Настал твой час отхватить себе кусочек, малой.

Я прекрасно понимал, о чем он, но тогда воспротивился.

— Кусочек чего? — спросил я

Он сказал чего.

— Ну нееее, — ответил я.

— Да, — сказал он с леденящей кровь утвердительностью.

Я сказал ему, что ничего об этом не знаю, вообще ничего. Он начал рассказывать мне все об этом, гораздо более подробно, чем я хотел слышать. Он рассказал мне, как это делается и где следует этим заниматься — под домом — и далее, что я должен положить девочку на старый тазик, заботливо припрятанный им там для меня.

— На чертовом тазике? — спросил я. Находясь вдали от взрослых, я начал понимать, насколько все слышанные тысячи раз ругательства приходятся впору моему рту.

— Нет ниче луш тазика, — сказал он. — Уложи ее на тазик, и как только улошь, все сразу пойдет хорошо — не труднее, чем сделать иишницу.

Я не понимал, почему все должно получаться как с яичницей, но Хойет сказал, что я пойму, как все работает — стоит только начать. Более того, мне не очень хотелось в это ввязываться, потому что я не видел в этом никакого смысла, но мой брат убедил меня в обратном, сказав:

— В жизни человека всегда наступает момент, когда ему нушн заняться этим. Первис грит эт как смерть.

Первис был мальчишкой, работавшим у одного из наших дядь, по возрасту ему позволялось приходить домой пьяным и окровавленным при свете дня, поэтому мы все очень им восхищались. Если это так нравилось Первису, то понравилось бы и мне. Лотти Мэй стала той самой девочкой.

Стоял такой холод, что от него трескались глазные яблоки, и мы с Лотти хорошенько закутались в разную одежду. Я трудился над ее дрожащим, застегнутым на все пуговицы телом как мог и, наконец, раздел ее там, под домом, стоявшем на кирпичных блоках примерно в двух с половиной футах над землей. Мы оба, нагие как младенцы, дрожали, пока я пытался поднять ее на тазик. Ради того, чтобы снять с нее самодельные панталоны с квадратными ножками, мне пришлось пообещать, что она сможет поиграть со мной и Уиллали в каталог.

Она знала об этом не больше меня, и сначала подумала, что я хочу увидеть, как она писает. Когда она начала понимать, что я имею в виду, то подумала, что я сошел с ума.

— Да эт ж не получица, — сказала она. — Не сделаеца. Попробуй, если хочеца, но я знаю, что не получица.

Я в деталях объяснил ей, что, по словам брата, нам следует делать, и пока говорил, видел, как ее глаза становились все круглее и круглее, а челюсть отвисала, и хотя она все время покачивала головой, но при этом особо не сопротивлялась, так что я наконец-то усадил ее на тазик, и мы оба покрылись мурашками от холода. Только я собрался взгромоздиться сверху, чтобы сделать Бог знает что, потому что на этом ветру быстро позабывал все наставления брата, как уловил позади какой-то шум, а когда посмотрел через плечо, то увидел толстые мамины ноги, колени решительно сгибались.

— Выходи оттуда, малец, — сказала мама. Я послушался. Я быстро вышел, сокрушенно опустив голову, и направился к месту, где она схватит меня и яростно отхлещет веткой персикового дерева по моей перевернутой, ужаленной холодом попе, с уже и без того красными ягодицами.

Ни слова о моих искалеченных ногах и ни слова о неделях, проведенных в постели — настолько недавних, что у меня на спине все еще оставались небольшие язвочки размером с волдыри от лихорадки. Такой вышла моя первая порка со дня начала болезни, и теперь я понимал, что снова здоров и полноценен.

Глава 9

К приходу первых зимних морозов и времени забоя свиней, наш семейный фундамент дал трещину. То ли оттого, что весь урожай уже собрали и работы сделалось не так много, то ли оттого, что из-за болезни я провел много времени в постели, папа все сильнее сходил с ума и ожесточался. Его не бывало дома все дольше и дольше, а в те короткие промежутки времени его пребывания в семье вокруг нас то и дело звучал грохот ломающихся вещей. Также папа размахивал дробовиком и выкрикивал угрозы, но на тот момент еще не стрелял из него.

Когда это случалось, мне впервые пришло в голову, что быть живым равносильно бодрствованию в кошмаре.

Помню, как сказал себе вслух: «Страшно как в кошмаре. Как будто это кошмар, но я не сплю».

Мне ни разу не пришло в голову, что моя жизнь не такая, как у всех, что мои страхи и неуверенность не универсальны. За это я должен возблагодарить Господа. От подобных мыслей все стало бы намного хуже.

Как только у меня стало получаться вставать с постели на все еще шатких ногах, мой лунатизм ухудшился. Иногда я просыпался посреди ночи на грязной дороге возле дома, а иногда сидел в углу своей комнаты и что-то жевал. Неважно что: рукав рубашки, или тыльную часть руки, а однажды даже шнурки от ботинка. Проснувшись, я всегда испытывал ужас, по привычке вспоминая слова Тетушки о птицах, плюющих мне в рот. Нет, мои видения были чем-то большим, нежели воспоминанием о ее словах. Скорее, то были видения, исходившие из сказанного — образ птицы как наяву загорался на задней стороне моих век, ее крючковатый клюв, подобный носу византийского Христа, пускал сплошной линией густую как слизь слюну в мой открытый и податливый рот. Пока такие сны ворочались в моей голове, для всех нас наступило время помогать в забое и разделывании свиней. Папа где-то пьянствовал; мы не видели его четыре дня. Поэтому он не пошел с нами к дяде Алтону, чтобы помочь с забоем. Фермерские семьи обменивались рабочей силой во время забоя свиней точно так же, как они обменивались ею для заготовки табака или сбора хлопка. Однажды рано утром наши фермеры-арендаторы, мама, мой брат и я прошли полмили до дома дяди Алтона, чтобы помочь ему положить в коптильню годовой запас мяса. Потом его семья пришла к нам и помогла сделать то же самое.

Использовалось абсолютно все, что было в свинье. Леки (легкие) и печень, то есть потроха, тушили, перед этим промывая один раз и потом проливая еще раз чистой водой через перерезанное горло (открытое горло называли глоткой), чтобы как следует очистить леки. Жир с них срезали и клали вместе с другим жиром, взятым с кишок, для приготовления хрустящих шкварок, которые смешивали с кукурузным хлебом, или же помещали в кастрюлю, чтобы сварить мыло.

Кишки промывали, а затем выворачивали и промывали снова. И так много раз. На ночь их засыпали солью и потом использовали как оболочку для колбасы, сделанной из мяса с лопатки, а когда времена выдавались тяжелые — из любых не жирных отходов.

Глаза вынимали, отрезали конец морды и варили все это до поры, когда можно было удалить зубы. Оставшееся мясо — щеки, уши и тому подобное — обдирали, измельчали с травами и специями и плотно заворачивали в муслиновую ткань для варки холодца.

Жир из печени, легких, кишок и прочего жарили, пока он не становился хрустящим, а затем складывали в жестяные ведра из под сиропа, чтобы потом брать его для кукурузного хлеба с корочкой. Даже копыта шли в дело, с них удаляли внешний слой, после чего варили и мариновали в уксусе и перце. Если позже в этом году шкварки начинали портиться, их бросали в чугунную кастрюлю с жиром от жареного мяса, любого пригодного для дела мяса, испортившегося в коптильне, а также с небольшим количеством поташа и щелока, и переваривали в мыло, которое всегда готовили в полнолуние, чтобы оно не садилось. Помню, как однажды мама на заднем дворе варила мыло, и курица зачем-то решила перелететь через кастрюлю, но у нее не вышло. Курица, хлопая крыльями и визжа, упала в кипящий жир с щелоком. Мама, перемешивавшая смесь старой рукоятью топора, ни разу не сбилась с ритма. Она просто вмешала курицу до самого дна. Любое мясо годилось для изготовления мыла.

Когда мы пришли к дяде Алтону, земляной пол коптильни уже закидали зелеными сосновыми ветками. После того, как свинина оставалась на ночь в кадках с солью, ее на сутки, а иногда и на двое суток, клали на сосновую хвою для обезвоживания. Затем мясо снова покрывали солью на три-четыре дня. Когда его наконец вытаскивали из соли, то опускали в простую горячую воду или в раствор из толченого острого перца и сиропа или дикого меда. Затем мясо подвешивали над кучами тлеющего гикори, разбросанными по всему полу коптильни. За гикори очень внимательно следили, чтобы не допустить возгорания. Днем и ночью, до окончания всей процедуры, светло-серый дым непрерывно восходил из-под навеса и двери, за которой коптилось мясо. Это был самый сладкий дым, который только мог вдохнуть человек.

Стоял ясный холодный февральский день 1941 года, настолько холодный, что в десять часов утра земля все еще оставалась замерзшей. В воздухе витал запах тлеющих экскрементов, маслянистый, газообразный запах кишок и приторной сладости крови — во всех отношениях идеальный день для забоя скота. Я наблюдал, как свиней кликали к кормушке, как случалось каждое утро, но только сегодня утром вместо помоев нам выдали топор.

В их длинном корыте уже была налита малость помоев, чего хватало, чтобы заставить свиней стоять на своих местах, пока дядя Алтон или его парнишка Терон неспешно ходили среди них с топором, используя обух, как кувалду (патроны стоили дорого, что исключало возможность применения ружей). Он подходил к свинье сзади, пока она плескалась у корыта и садился на нее верхом, как наездник, терпеливо ожидая, пока свинья отвлечется от помоев и поднимет морду, чтобы перевести дух, открывая широкую щетинистую кость между ушами для удара.

Хватало одного удара, если он наносился умело, чтобы умертвить свинью. Кузен подходил с топором к следующей и также садился на нее. Похоже, ни одна из свиней не возражала против того, чтобы их товарищи падали замертво вокруг, целеустремленно и страстно продолжая закусывать помоями. Они даже не возражали, когда другой мой двоюродный брат (это мог быть мальчик лет восьми или девяти, потому что для такого не требовалось ни силы, ни умения) сразу после удара обухом подходил к павшей свинье и проводил длинным мясницким ножом ей по горлу. Кровь хлестала под напором все еще бьющегося сердца, и стоящая рядом живая свинья, случалось, поворачивалась к ней, высовывая морду из корыта, утыкалась в кровь и отхлебывала, иногда всего за считанные мгновения до того, как ей самой раскраивали череп.

Для детей те дни были временем праздника и безграничной радости. Мы играли, бегали (к тому времени я уже неплохо ковылял), кричали, носили дрова в котельную и грезили о предстоящей ночи, когда будем есть свежую жареную свинину и жаркое из легких, печени и сердца, приготовленное в огромном котле, занимавшем половину печи.

Воздух пропитывался запахом жира, вытапливаемого в кадках на заднем дворе, и резкими визгами свиней у корыт — визгами подлинного свинства, вызванного помоями, а не болью. Животных убивали, но страдали они редко. Фермеры очень старались не причинять им боли. Неважно, признавали они это или нет, но к своим действиям они относились как к ритуалу. Какую бы жестокость они иногда ни проявляли к рабочему скоту и к себе, ни один фермер никогда не стал бы есть животное, которому он намеренно причинял страдания.

На задних ногах свиньи перерезали сухожилия, вставляли в разрезы палку, которую называли палкой для стреноживания, или галлом, и тащили свинью к огромному чугунному котлу, стоявшему в углублении, вырытом в земле, чтобы тушу можно было легко опустить и вытащить. Огонь трещал и ревел в яме под котлом. Огню полагался бережный подход, поскольку воду нельзя было доводить до кипения. Если свинью окунуть в слишком крутой кипяток, то шерсть слипнется, и ее не получится отодрать. Идеальной температурой воды считалась та, при которой по ней удавалось быстро провести пальцем три раза подряд, не получив при этом волдырей.

В отличие от коров, со свиней не сдирают шкуру, а соскабливают с нее щетину. Вытаскивая свинью из воды, по ней проводят тупым ножом, и если вода не слишком горячая, то щетина соскальзывает гладко, как масло, оставляя белую, голую и совершенно очаровательную свинью.

К великому восторгу наблюдавших за всем этим детей, когда свинью опускали в воду, она испражнялась. Дети визжали, хлопали в ладоши и выкрикивали свои восхитительно непристойные детские шутки.

В то утро мама стояла на заднем дворе возле коптильни, где уже развесили несколько свиных туш: ошпаренных, очищенных и выпотрошенных. Вместе с другими дамами она промывала кишки, выворачивала их наизнанку и хорошенько чистила, чтобы потом их можно было набить фаршем с приправами.

Перед домом, где стоял котел, я кое-как играл в «хлестни кнутом» со своим братом и несколькими кузенами. «Хлестни кнутом» — это игра, в которой все берутся за руки и быстро бегут, а затем лидер шеренги резко разворачивается. Поскольку он разворачивается по более узкой дуге, линия участников изгибается как кнут: каждому последующему ребенку в линии приходится преодолевать большее расстояние и, следовательно, двигаться быстрее, чтобы не отставать. Последнего в очереди шеренга буквально вышвыривает и отправляет в полет, отторгая от товарищей по игре.

Меня вышвырнули и отправили в полет в дымящийся котел с кипятком, к плавающей там ошпаренной туше.

Я помню все так же ясно, как и прочее, что когда-либо случалось со мной — все, кроме крика. Любопытно, что я не могу вспомнить крики. Говорят, я кричал всю дорогу до города, но не могу этого припомнить.

Но я помню Джона К. Пейса — чернокожего мужчину, чьего отца тоже звали Джон К. Пейс — который полез в кипящую воду, вытащил меня, поставил на ноги и отступил, чтобы осмотреть. Я не падал, а стоял, глядя на Джона и понимая по его лицу, что я мертв.

По лицам детей, в том числе моего брата, тоже читалось, что я мертв. Я понимал, что так и должно быть, потому что знал, куда упал, и потому, что я не чувствовал боли — не в тот момент — я понимал с леденящей кровь уверенностью, что большинство людей умирают без боли, понимал, что смерть рано или поздно действительно приходит к каждому, и моя только что коснулась меня.

Джон К. Пейс с криком убежал, и другие дети тоже убежали с криками, а я остался стоять у котла — мои волосы, кожа и одежда дымились в ясном холодном февральском воздухе.

В тех воспоминаниях я стою один, осознавая смерть, глядя, как пар поднимается от моих рук и одежды, пока все бегут, и, когда все разбегаются, я остаюсь один на несколько минут и никого нет рядом.

Это всего лишь память. Возможно, прошло всего несколько секунд, прежде чем появились мама и дядя Алтон. Мама потом сказала мне, что услышала мой крик и побежала к котлу, уже понимая, что случилось. Она также рассказала мне, что не могла заставить себя попытаться сделать хоть что-нибудь с этим дымящимся призрачным существом, застывшим у котла. Но она это сделала. Они все это сделали. Они сделали все, что могли.

В том бесконечном промежутке между мгновениями, когда Джон вытащил меня, и когда передо мной возникла мама, я в первую очередь вспоминаю боль. Она начала выказывать себя постепенно, поначалу напоминая скорее песчинки под одеждой.

Я поднял левую руку и коснулся ею своей правой, и все сошло, будто мокрая перчатка. Я имею в виду, что кожа на верхней части запястья и тыльной стороне моей руки вместе с ногтями просто оторвалась и соскользнула на землю. Я мог разглядеть свои ногти, лежащие в маленькой лужице, которую моя кожа образовала на земле передо мной.

Затем я ощутил руки, снимающие с меня одежду, и боль превратилась в то, чего не могут передать слова, или, по крайней мере, не могут передать мои слова. Я не нахожу нужных слов, потому что, когда с меня сняли рубашку, моя спина оторвалась вместе с ней. Когда с меня сняли комбинезон, моя обожженная и сияющая кожа обвисла.

Я все еще держался на ногах, буквально присутствуя при собственной разделке. Сняв с меня одежду, они сделали худшее из возможного — завернули меня в простыню. Они сделали это из паники, ужаса, невежества и любви.

В тот день на ферме случайно оказалась машина. Я не могу вспомнить, кому она принадлежала, но меня посадили на заднее сиденье, на мамины колени — Боже храни эту леди, она тронулась умом, прижимая сваренного сына к груди, — и мы отправились в Алму, на расстояние примерно в шестнадцать миль. Единственное, что я помню о той поездке — мои слова маме, что я не хочу умирать. Я повторял их снова и снова.

Машина, в которой мы ехали, оказалась невероятно медленной. Она была старой и очень, очень медленной — настолько, что время от времени дядя Алтон, который был мне как папа, выскакивал из машины, бежал рядом и беспомощно кричал, чтобы она ехала быстрее, а затем вставал на подножку, пока его терпение опять не начинало иссякать, после чего он снова спрыгивал.

Но порой любое плохое начало может иметь хорошее окончание. Когда я добрался до кабинета доктора Шарпа в Алме и ему, наконец, удалось вытащить меня из прилипшей к коже простыни, он обнаружил, что я ошпарен более чем на две трети тела, но моя голова не ушла под воду (он сказал, что в противном случае я бы умер), и по какой-то странной причине ожоги оказались неглубокими. Он сказал, что, возможно, с возрастом я даже избавлюсь от шрамов. К моменту, когда мне исполнилось пятнадцать лет, шрамы на моей спине, правой руке и ногах сморщились и обесцветились. Сейчас их очертания едва заметны.

В то время единственная больница находилась от нас в тридцати милях, и доктор Шарп сказал, что дома тоже можно создать условия, если над кроватью построят раму, чтобы не накрывать меня одеялом, а также надо мной круглые сутки будет гореть светильник. (Он, как и мы, хорошо понимал, что меня не смогут положить в больницу, поскольку единственное, что доктор Шарп когда-либо получал за заботу обо мне — это удовлетворение от хорошо выполненной работы. Долгие годы я был его самой требовательной и настойчивой благотворительностью, о чем он никогда не говорил ни маме, ни мне. Возможно поэтому в век, когда врачам не доверяют и недолюбливают их, я испытываю к этим людям совершенно противоположные чувства.)

Меня отвезли домой и установили раму от коляски над кроватью. Когда на ней лежала простыня, та напоминала крытую повозку. Также в дом провели линию от Сельского Управления Электрификации, чтобы надо мной все время горела сушильная лампа. Теперь, впервые в жизни наблюдая чудо электричества настолько близко, что можно было прикоснуться к нему, я чувствовал, как боль немного отступает. Она оставалась достаточно сильной, но до некоторой степени ее удавалось облегчить лекарством от доктора Шарпа — бутылкой с черным резиновым шариком, чье содержимое полагалось распылять на ожоги. Когда лекарство высыхало, оно образовывало защитную охлаждающую корку. Но та легко ломалась. Кровать постоянно заполняли черные крошки, которые регулярно убирала Тетушка. Когда меня привезли домой, Тетушка, хотя ей никто ничего не говорил, вернулась, чтобы снова заботиться обо мне.

В тот же день пришел и Холлис Туми. Он вошел в дом без стука и молча. За ним никто не посылал. Но всякий раз, когда кто-то в округе получал ожоги, он появлялся как по волшебству, потому что мог вывести огонь. Он не называл себя целителем, никогда не говорил о Боге, даже не ходил в церковь, хотя его семья и ходила. Его дар был настоящим, и все в округе знали, что он настоящий. Поскольку Холлис был предельно сдержанным и никогда не брал ни денег, ни чего-либо еще за то, что делал, он не называл причин, почему его тянуло к ожогам точно железные стружки к магниту, и даже не говорил «всегда пожалуйста» в ответ на чужие благодарности. Он верил в свои силы и оставался непримиримым как сам Бог.

Когда он приехал, в дом еще не провели свет, над моей кроватью еще не установили каркас коляски, а я лежал, испытывая невыразимую боль. Его ферма находилась недалеко от нашей и не походила ни на какую другую в округе. Птичьи гнезда из тыкв, по форме напоминающие кабачки с кривой шеей, с вырезанным на одной стороне отверстием и вынутыми семенами, висели повсюду, начиная от леса из старых и изгибающихся дубов до его дома. Волнистые стаи белых голубей влетали и вылетали из его сеновала. Он владел кузницей, черной, как головня, где всегда было жарко от открытого горнила, и где среди всего прочего он ковал железные ободья для тележных колес. Он мог вручную изготовить настоящее стрелковое ружье, включая ствол — да не просто гладкий, а нарезной. У него было два быка выносливее мулов, упряжь для которых, вместе с двойным ярмом, он смастерил сам. Его сыновьям никогда не разрешалось заботиться о них. Он поил их водой, кормил и время от времени корчевал с их помощью пни или деревья. Ему также принадлежала единственная бельгийская тяжеловозная лошадь в округе. Лошадь была такой чудовищной силы, что если бы ее запрягли сразу в две упряжки, поставив против хороших мулов, четырех, по два в каждую, она бы обошла их словно козлов. Так что в быках действительно не было проку. Ему просто нравилось держать их.

Он предпочитал очень чистых женщин и очень грязных мужчин. Он думал, что таков естественный порядок вещей. Одна из немногих фраз, которые я когда-либо слышал от него, он произнес ее, глядя вдаль, не обращаясь ни к кому конкретному: «Мужчина имеет право вонять».

Его жена всегда затягивала волосы в тугой пучок на затылке под жестко накрахмаленной белой шляпкой. Ее платья доходили почти до щиколоток, они выглядели и благоухали словно их только что сняли с веревки после долгого дня на солнце.

От Холлиса же пахло так, будто его карманы трещали от свежих куриных кишок, а его комбинезон был жестким точно из металла. Он не носил бороду — он носил щетину. Щетину цвета угля, хотя ему было уже за шестьдесят, и казалось, что она всегда одинаковой длины, такой, когда пора бриться или начать отвечать всем, что ты отращиваешь бороду. Холлис Туми не делал ни того, ни другого.

Когда я увидел его в дверях, на меня словно пролился успокаивающий бальзам. Это же Холлис Туми, он из моего округа, я знаю его сыновей, и он не станет обсуждать с Богом твою боль. Он даже не разговаривал с тобой; он разговаривал с огнем. Комару не протиснуться в дверь, в которой он стоял — таким широким, высоким, и, более того, беспримесно несокрушимым он выглядел. Он жил по своему расписанию, ходил туда, куда ему хотелось. Никто никогда не думал сделать что-нибудь для него, помочь ему. Если он чего-то хотел, то добивался этого. Если не получалось, то он забирал это силой. Холлис Туми не был добрым человеком.

Мой папа наконец вернулся домой, весь красный и перемазанный в блевотине. Он стоял у изножья кровати, но не проронил ни слова, пока Холлис сидел рядом со мной.

Голос Холлиса Туми звучал тихо, как слабое скрежетание напильника по металлу. Я не расслышал большую часть того, что он говорил, но это было нормально, потому что я перестал гореть еще до того, как он начал. Он разговаривал с огнем, как с давним и уважаемым противником, которого он последовательно побеждал и пришел победить еще один раз. Я не припомню, чтобы он хотя бы единожды посмотрел мне в лицо, говоря: «Огонь, этот мальчик мой. Эта кровать моя. Эта комната моя. Здесь нет ничего твоего. Много чего во власти твоей, но только не здесь».

Произнося свою речь, он в какой-то момент положил на меня руки, одна из них была широкая, словно сковорода, и я похолодел точно родниковая вода. Я знал, что так и будет, стоило увидеть его стоящим в дверях. Прежде чем все закончилось, он проклял огонь, обозвав его всевозможными вариациями сукинсынства, но его слова меня не удивили и не шокировали. По тону его голоса я понял, что он вовлечен в настоящий и внушающий ужас конфликт с огнем. Он согнул руки и сильно надавил на живот, но это было ничто по сравнению с болью, которую я испытывал до его прихода.

Я почти задремал, когда он внезапно встал и вышел из комнаты. Мой папа крикнул «Спасибо!» слабым и неверным от алкоголя голосом. Холлис Туми не ответил.

Когда мне наконец установили раму от коляски, все оказалось не настолько ужасно, как я поначалу думал. К тому времени я, конечно, уже привык к кровати, и она уже не представляла для меня проблемы, но рама придавала всей этой конструкции новое измерение, новое ощущение. Когда рама нависла надо мной, наступило время для фантазии и волшебства, потому что я жил в своего рода игровом домике, в королевстве, полностью принадлежавшем мне.

Приходилось думать о нем как о королевстве в целях самозащиты. Я не хотел там находиться, но ничего не поделаешь — я мог бы с одинаковым успехом представлять себя не только в королевстве, но и где угодно. Как всякий ребенок, обладающий чем-то, я правил как тиран. Есть что-то особенное и прекрасное в том, чтобы быть самым младшим членом семьи и получить тяжелое увечье.

Поскольку мне это нравилось, я провел много времени с каталогом «Сирс, Робак», начал писать и почти закончил детективный роман, хотя в то время я никогда не видел романа — ни детективного, ни любого другого. Я написал его мягким карандашом на линованной бумаге, речь в нем шла о мальчике, который в целях безопасности носил с собой не пистолет, а петарды. Он раскрывал преступления и раздавал вещи беднякам и врачам. Мальчик был абсолютно бесстрашным.

Меня обильно поили имбирным элем, потому что врач, мама или кто-то там еще думал, что при ожогах он творит терапевтические чудеса. Имбирный эль купили в магазине: то была не какая-то домашняя смесь, а отменный, шипучий и разлитый в настоящие бутылки напиток. Поскольку мы с Хойетом почти не видели ничего магазинного, я выпил столько, сколько принесли, а принесли много. Эль мне так и не полюбился, но я не смог преодолеть восхищение пузырьками, поднимающимися в бутылке под желтым светом, бьющим с колясочной рамы.

Однако я устал лежать в одиночестве, и, поскольку у меня случилась уже вторая серьезная травма подряд, я решил, что могу потребовать себе послаблений.

Прошлой весной от Старого Черного Билла родилось несколько козлят, и один из них оказался черным самцом, поэтому я тоже назвал его Старым Черным Биллом. Он рос вместе со мной, тоже живя под рамой от коляски. Насколько мне известно, в округе Бейкон в фермерском доме запрещено находиться любому животному. Собаки остаются во дворе. Кошки обычно живут в сарае и ловят крыс, а козы, ну, козы попадают в дом только тогда, когда их предварительно зарежут к столу.

Но меня ошпарило, и я был особенным. Уже тогда я знал, что неиспользованное преимущество — не преимущество вовсе. Поэтому я настоял, чтобы козленка Старого Черного Билла привели ко мне. До моего выздоровления оставалось около трех недель, и я подумал, что козленок будет хорошей компанией.

Его привели, и под колясочной рамой я скармливал ему кусочки сена и очищенную кукурузу. Мы вели долгие беседы. Вернее, это я произносил длинные монологи, а он, жуя, терпеливо слушал.

Два высоких окна в изножье моей кровати выходили на поле площадью сорок акров. В течение долгих зимних дней мы со Старым Черным Биллом наблюдали, как готовится вырасти новый урожай. Сначала стебли кукурузы срезались машиной с вращающимися лезвиями, которую тянул один мул. Затем к большим граблям привязывали двух мулов, настолько больших, что на них мог бы ездить человек. Когда все стебли складывали в кучу и сжигали, землю приходилось рыхлить и полностью перекапывать — это была самая тяжелая работа для фермера и его мулов.

Каждое утро, когда светало настолько, что из тьмы проступало поле, отец Уиллали, Уилл, уже работал, а вместе с ним и мулы, идущие с поразительной скоростью, пробивая твердую, глиняную землю на глубину более фута. Иногда папа тоже пахал. Но большую часть времени он отсутствовал.

Папа Уиллали размечал огромный квадрат, пятнадцать акров или больше, а затем обходил его снова и снова, отрезая плугом примерно по четырнадцать дюймов, так что, когда он обходил по одному разу с каждой из четырех сторон, земля, которую еще предстояло расколоть, уменьшалась там на четырнадцать дюймов.

Пахарь мог ежедневно проходить по тридцать миль или больше, пока не обработает всю ферму. Несмотря на то, что во время пахоты мулам давали больше кукурузы и сена, чем они привыкли, они все равно худели. Каждую ночь мулы возвращались в сарай с высокими гребнями соли на шкурах — соль очерчивала места, куда прилегали их воротники, чересседельники, следовые цепи и даже уздечки.

Высунув из-под рамы неизменно сухую и покрытую струпьями от палящего света голову, я смотрел, как сквозь долгие ветреные дни тянутся плуги, а отец Уиллали с призрачной бесцветностью движется в болезненном полумраке зимнего солнца. Затем, после самой долгой и трудной поры плуг убирали и на поле появлялся маркер лунок, прокладывать линии в мягкой земле, где весной, наконец, начнет расти кукуруза. Маркер вытачивался из ствола дерева, иногда молодого дуба, но чаще всего сосны, в нем просверливались отверстия на расстоянии тридцати шести дюймов, в каждое из которых вставлялось по прямой ветке. В верхней части бревна делали по два отверстия для ручек, а в передней части — по два для бритв, между которыми запрягали мула, таскавшего маркер по перепаханному полю, размечая по четыре ряда за раз.

У некоторых фермеров получались неизменно стройные ряды — прямые, как под отвесом. Других, похоже, стройность не особо заботила — все равно же будет расти. Проезжая мимо чужих ферм в разгар лета в повозке с дымящимся от жары мулом, фермеры не чурались комментировать стройность их рядов.

— Похож сукинсын нещадно пил за разметкой.

— Зуб даю он бухает каж раз вспахивая эту дичь.

— Наверн он подумал, шо в кревом ряду вырастет как в примом.

По неизвестным мне причинам (возможно, виной тому гордость за свое мастерство), фермеры всегда ассоциировали кривые ряды с потерянными для общества представителями рода людского. Большая часть сельского хозяйства находилась вне человеческого контроля, но, по крайней мере, ты мог пожать то, что природа позволяла посеять прямыми рядами. Из-за этого складывалось ощущение, что раз мужчина не озаботился стройностью рядов, то и настоящим мужчиной ему не стать.

За все прожитые годы в округе Бейкон я никогда не видел рядов прямее, чем у отца Уиллали. Он отмечал какую-нибудь точку отсчета на другом конце поля, скажем, дерево или столб, а затем сверялся с ней, пока мул тащил маркер лунок по только что разбитой земле, укладывая первые, самые важные ряды. Если первые четыре ряда получались прямыми, то и остальная часть поля выходила прямой, потому что верхний маркер всегда оказывался в последнем уложенном ряду.

Но и никогда не помешает владеть хорошим мулом. Как и во многих других делах на ферме, все шло гораздо проще, когда к работе привлекали неиссякаемые таланты хорошего мула. В округе Бейкон водились мулы, за которыми даже слепой мог бы уложить прямые ряды. Такие мулы знали только один стиль работы: правильный путь. Какую бы работу им ни поручали, они проявляли удивительную точность, будь то обход рядов, перетаскивание бревен, перевозка табака на дровнях без управляющего или любая другая неведомая стезя, попадавшаяся им на пути в урожайный год.

После разметки рядов, отец Уиллали продолжал работу с распашником — плугом с крыльями по обеим сторонам, который вспахивал ряд для укладки удобрений, а затем и семян. Вспахав неглубокие траншеи, Уилл вернулся на поле ранним утром на запряженной двумя лошадьми повозке с гуано, повсеместно называемым гью-аннер. Гуано считалось промышленным удобрением, продаваемым в 200-фунтовых мешках, и Уилл в одиночку загрузил фургон еще до рассвета, теперь привезя его в поле, выгружая по одному мешку через каждые три ряда.

Закончив разгрузку и уехав на повозке, он вернулся вместе с Уиллали Букати и рассеивателем гуано. Уиллали нес с собой жестяное ведро. Он сонно плелся за папой, ведро билось о его колени. Рассеиватель гуано представлял собой что-то вроде квадратного деревянного ящика, сужающегося к низу, где находился металлический стержень в форме штопора, через который гуано должно было падать в траншею. Вал штопора разбивал комочки удобрений для обеспечения более равномерной укладки. С задней стороны рассеивателя устанавливались два металлических плуга в форме язычков, по одному с каждой стороны борозды. Они зарывали тонкую линию удобрений сразу после их укладки.

Уиллали привели на поле, чтобы подавать гуано отцу — скверная и скучная работа, предназначенная исключительно для маленьких мальчиков. Уиллали открывал рассеиватель, наполнял его гуано и отец уходил в конец ряда. Как только он уходил, Уиллали возвращался к мешку, и, поскольку не мог поднять такую тяжесть, ему приходилось наполнять ведро руками. Бедняга переминался с ноги на ногу — удобрения обжигали ему руки, ладони, а вскоре и глаза, — и ждал, когда вернется его папа. Когда он вернется, Уиллали заполнит рассеиватель, и все придется повторить еще раз.

Глава 10

Когда поле покрылось кукурузой высотой примерно в дюйм, мне разрешили обходиться без рамы и постоянно горящей лампы. Доктор Шарп также сказал, что я могу гулять сколько угодно, если боль не будет слишком сильной.

Затем в один и тот же день случились два события: я увидел свой первый грейпфрут, и папа ненадолго слетел с катушек. В моей памяти эти два события туго переплетены. Они смешались и вросли друг в друга настолько, что в последующие месяцы в моем носу иногда возникал маслянистый и резкий запах грейпфрута.

Мой брат ходил в школу, расположенную в полумиле от дома на той же грунтовой дороге, что и наша ферма. Каждый второй четверг федеральное правительство отправляло в школу большой грузовик, наполненный всякой едой, в основном в банках, чтобы дети забирали ее домой.

— Что было в продуктовом грузовике? — спросил я, едва завидев вернувшегося со школы брата.

— Все то же, что и раньше. И еще кое-что.

Мама вошла в комнату. Она стояла, вытирая руки о фартук.

— Ты получил свои продукты? — спросил я, зная, что, если бы он их не получил, то никогда не зашел бы сюда со столь явным злорадством. Но на самом деле я спросил только для того, чтобы произнести слово «продукты». Всем нам понравилось это слово, и каждый второй четверг в течение учебного года мы старались повторять его почаще. Я не имел ни малейшего представления о том, что такое продукты. Для меня это означало: бесплатная еда, которую привозят на грузовике. С тех пор мне удалось найти несколько определений этого слова, но в глубине души я всегда буду знать, что оно означает в действительности: бесплатная еда, которую привозят на грузовике.

— Что тебе дали, сынок? — спросила мама.

— О, я получил свои продукты, — сказал Хойет, растягивая время насколько это возможно.

— Ты потерял их. Ты потерял свои чертовы продукты, — сказал я сдавленным, обвиняющим голосом, надеясь, что услыхав о потере, он выложит перед нами то, что получил. Так и случилось. Пока мама хмурилась и предостерегала меня от ругани — привычки, что развилась во мне с буйной силой, потому что мои почти смертельные раны вынуждали всех портить меня, даже маму, — мой брат завел одну руку за спину.

— Черттяпобери, — сказал я. — Это апельсин или что?

— Вот этот продукт, — сказал мой брат внезапно серьезным, как смерть, голосом, — грейпфрут.

Мне показалось, что слова «виноград» и «фрукт» не отражают увиденного[3]. Мы все стояли молча, глядя на круглую золотую вещь в его руке, такую странную для конца зимы, когда все в округе Бейкон либо выжгло морозами до коричневого цвета, либо стало трухой в полях. Потом я почувствовал его запах, почувствовал по-настоящему, полный солнца, зеленых листьев, сладости на языке и восхитительной прохлады в животе, наполненном соком.

— Смотри, — сказал он. — Можно было взять или банку свинины Кэмпбелла с фасолью, или вот это.

— И ты взял это, — сказал я.

— А че, похоже на свинину с фасолью? — сказал он. Потом: — Это как апельсин, только больше.

Все известное нам об апельсинах, или даже не о них самих, происходило из фруктов, встречавшихся нам время от времени — маленьких, сморщенных, выцветших штучках. Но здесь оранжевый цвет возводился в десятую степень — именно так мы и думали о нем, хотя, очевидно, не могли облечь это в слова.

Все мы нюхали его, прижимая к носу, внимая аромату и задерживая у себя в руках дольше положенного. Мама принесла из кухни нож для разделки мяса.

— Думаешь, надо подождать папу? — спросил я, задавая поистине оптимистичный вопрос, поскольку мы не видели его почти неделю.

— Незачем ждать, — сказал Хойет. Выражение его лица не изменилось. Он поднес пухлый грейпфрут к лицу и снял с него кожуру. Затем мы разрезали его, осторожно и целенаправленно отрывая по ломтику за раз. С кусочков, которые мы называли куйсоками, стекал сок и они отдавали цветочной желтизной.

Но мне хватило одного касания губами, чтобы понять — что-то тут не так, совсем не так.

— Черт, серьезно штоль, мой куйсок испорчен, — сказал я.

— Чет горьковато как-то, да? — спросил Хойет.

Мама заставила подойти к ней, чтобы она могла залепить мне оплеуху. Она сказала:

— Подойди сюда, чтобы я могла дать тебе пощечину, малец. В моем доме нельзя так выражаться.

Ей нравилось иногда заставлять подходить к ней ради пощечины, потому что от этого унижение становилось только сильнее. Когда у меня в голове зазвенело как на колокольне, она мягко и печально рассказала горькую правду о грейпфрутах.

— Но мне сказали, — закончила она, — что грейпфруты очень полезны. Однако для меня они на вкус как зеленая хурма.

Мы стояли в комнате и глотали всю эту кислятину. Нельзя, чтобы продукт пропадал впустую. Федеральное правительство довезло его до самого здания школы, и Хойет сознательно предпочел его свинине и бобам, а затем принес домой в пустом ведре из-под сиропа с проволочной ручкой, в котором он брал в школу обед. Поэтому его нужно было съесть, как заботливо объясняла мама, а мы жевали и глотали, глотали и жевали.

Наконец это закончилось. Все, что осталось — несколько семян, немного мякоти и кожица. Как только у меня появилась возможность действовать скрытно, я вышел на улицу, перегнулся через забор, и проблевался. Наконец подняв голову, я увидел Уиллали. Он стоял ко мне спиной, на грунтовой дороге возле своего дома — слишком далеко, чтобы позвать его. Это был последний раз, когда я видел его, потому что той ночью папа выстрелил в каминную полку из дробовика двенадцатого калибра.

Я слышал пикап, слышал его шаги в доме, и знал, на каком-то подсознательном уровне, что грядет скверная ночь. Около часа дела шли обыкновенно плохо: невероятно изобретательные ругательства между мамой и папой во весь голос; кастрюли и сковородки, отскакивающие от стен кухни, куда папа ушел, чтобы закусить после длительной попойки; бьющаяся посуда; глухой, безошибочный удар плоти о плоть. Старый дом трясся, как трясся и я, и мой брат, который снова спал со мной в одной кровати после того, как ожоги почти зажили, мой брат тоже трясся.

Потом дробовик, ошеломляющий выстрел из двенадцатого калибра, настолько немыслимо громкий, что заглушил все остальные звуки в доме, оставив тишину, более страшную, чем весь предшествовавший ей скандал. Звук, которого мы все так долго ждали, наконец-то раздался. Он буквально расколол нашу жизнь на реальность и память.

Мы ушли мертвецки темной ночью — мама, мой брат и я. Папа остался где-то там позади, его силуэты вырисовывались в свете керосиновой лампы и бродили в дверях. Все произошло быстро, в смятении и страхе, мы все бросились сквозь запах пороха, складывая что-то — не помню что — в картонную коробочку, которую мой брат мог бы нести. Мама застегивала мой комбинезон и одновременно привязывала веревку к крохотному соломенному чемоданчику.

Папа шел за нами по дому, одновременно умоляя маму остаться и угрожая выстрелить во что-нибудь еще, если она уйдет. Я не сомневался, что он может застрелить меня или нас всех. Но я все равно любил его. Насколько я знал, каждая семья переживала такое. Я знал наверняка, что нет ничего необычного в том, что муж стреляет в жену. Вот если бы он застрелил ее — вот это было бы необычно. Я знал достаточно много историй (большинство из них рассказывала одна и та же женщина, в которую едва не угодила пуля), чтобы так думать.

Но папа стрелял дома впервые, и мама, конечно же, тоже впервые — с лицом совершенно бледным, если не считать синих губ — в холодную безлунную ночь повела нас пешком полмили до дома дяди Алтона. По дороге мы с братом задали несколько вопросов, робких, неуверенных вопросов, на которые так и не получили ответа. Мои обожженные ноги не болели, но я был напуган и не мог унять слезы, поэтому говорил, что они болят. Я спотыкался о глубокие выбоины, следуя за мамой в темноте по звуку ее напряженного, сдавленного дыхания. Неустанно рыдая и задыхаясь, я лепетал ей, что все мои ожоги болят, что болит мой детский паралич, и что я хочу вернуться домой.

Она не замедлила шаг, не сбавила темп, и по приглушенному тону ее голоса стало ясно, что она даже не повернула головы, сказав:

— Желай в одну руку, сри в другую. Увидишь, какая наполнится первой.

Так отвечать мальцу, выволоченному на ночной воздух, было совсем не в духе мамы и я раз и навсегда понял, что ничто в нашей жизни уже никогда не станет прежним. И там, прямо на дороге, не видя своей руки перед лицом, я словно разбился еще сильнее. Швы вдоль всех моих членов начали трещать и распускаться. Потом случилось то, чего еще никогда не случалось — я начал ощущать себя гладкой, бескровной картинкой, поднимающейся со страницы, одетой так, что все мои недостатки, особенно мои уродливые кости, искусно скрывались за этими швами.

Я знал, что это неправда, что это выдумка, и что притворяться тем, кем ты не являешься — тоже своего рода обман. Но альтернативы, похоже, не имелось. Если притворяться, то только убедительно, чтобы не сойти с ума. Единственный способ справиться с реальным миром — бросить ему вызов с помощью чего-то собственноручно созданного. Пройдет время, полгода, с марта по август, и мою память обживут сцены и вспышки действия, до самых жестоких подробностей освещенные ослепляющим светом.

Мы стояли в переулке, не подходя к воротам двора, а из-под порога на нас лаяли две съежившиеся гончие. Наконец мы увидели вспышку от спички, а затем ровный свет керосиновой лампы. Дядя Алтон, застегнутый только на одну лямку комбинезона, стоял в дверях с высоко поднятой лампой и отзывал гончих.

Мама прошла через двор и поднялась по ступенькам, остановившись в нескольких дюймах от дяди Алтона. Ее лицо озарял свет от лампы, обнажая синий, нереальный рот. Когда ее губы двигались, казалось, что ими управляет не что-то столь тонкое и сложное, как разум, а нечто механическое и произвольно откалиброванное, точно нити кукловода.

Когда она заговорила, в ее голосе звучала ненависть, которой хватило бы переломать спины всем людям на свете.

— Если бы я была на шесть дюймов выше, ты бы разговаривал с моим призраком. Он взял ружье и выстрелил в каминную полку.

На следующий день после обеда мы покинули округ Бейкон, сев в автобус с двумя старыми чемоданами, какими-то вещами, перевязанными веревкой, и коробкой из-под обуви, наполненной курицей и печеньями, направляясь в Джексонвилл, штат Флорида, что был в ста милях от дома. Тогда я еще не слышал о гитлеровских вагонах для перевозки людей как скота, но когда думаю о той нашей поездке, то чаще всего вспоминаю ее именно в таких картинах. Уставшие люди, измученные долгими годами царапания земли, изношенной еще до их рождения. В переполненном жарком автобусе никто не разговаривал. Когда нам приходилось сбрасывать скорость из-за пробок или на подъезде к одному из маленьких городков по пути, где все выглядело временным, как будто ночью все это можно разобрать и увезти прочь, через открытые окна влетал тяжелый запах сгоревшего топлива, душивший нас в том адском салоне. Но и на прямой дороге, когда мы уверенно мчались между чахлыми сосновыми рощами, сквозь обшивку нижней части автобуса просачивался невыносимый зловонный туман горения. Младенцы и маленькие дети стонали во сне, вдыхая его.

Мама протянула руку и мягко тронула меня, когда я прислонился к окну.

— Проснись, посмотри сюда, — сказала она. — Вот граница, разделяющая Джорджию и Флориду.

Но я не спал. Я просто прижался лбом к стеклу — не прохладному, но и не жаркому, как все остальное. Хотя солнце уже зашло, света все еще хватало, чтобы увидеть реку, и когда мама прикоснулась ко мне, я уже смотрел на ее черную поверхность, гадая, каково было бы ловить рыбу на одной из маленьких черных лодок, видных из окна автобуса, когда он мчался по мосту, а также размышлял о чуде реки, длинной, медленной и змеиной, текущей между берегами дуба и черного эвкалипта, а иногда и кипариса, текущей под мостами и мимо маленьких городков, а может быть, и больших — все время отделяя все, что было Джорджией, от всего, что было Флоридой.

Для меня это оказался волшебный момент, потому что я всегда был заворожен границами — например, Литтл-Сатиллой, отделяющей округ Аплинг от Бейкона. Я чувствовал себя в безопасности, засыпая по ночам и зная, что она хранит всех нас здесь и удерживает всех их там, но река Сент-Мэрис была границей, выходящей за рамки очарования. Прежде чем мама заговорила со мной, я узнал реку, хотя никогда раньше ее не видел. Я также знал, что это граница, хотя не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь рассказывал мне нечто подобное. Перед моими глазами проплывали неясные очертания улиц, домов, зданий и заводов. Я понимал, что никогда раньше не видел подобного, но если сосредоточусь, то увижу все.

Все еще глядя на невиданные доселе улицы и здания, я шокировал сам себя, внезапно сказав:

— Мы приехали прямо в Спрингфилдскую секцию.

Я знал наверняка, сам не понимая, откуда я это знаю, что нечто под названием «Спрингфилдская секция Джексонвилля» было местом, куда мы внезапно отправились из округа Бейкон, когда наш народ и наше место больше не могли нас поддерживать и нам пришлось уйти.

Я видел улицы, дома и фабрики и знал, что мы попадем в Спрингфилдскую секцию, потому что всю жизнь слышал об этом городе. Джексонвилл всплывал в разговорах не реже погоды. Лаконичные фразы фермеров о Джексонвилле всегда звучали одинаково беспомощно и фаталистично. Это был факт их жизни. Им приходилось его принять. Все должны были его принять. Рано или поздно все оказывались в Спрингфилдской секции, и, оказавшись там, они любили и ненавидели ее одновременно: любили, поскольку она несла надежду, ненавидели — потому что она не была родной.

— Думаю, есть и хорошее, и плохое.

— Там можно заработать.

— Ей-богу, правду тебе говорю: там можно встать утром и налить себе воды или пописать прям там, где спишь, ну, ей-богу.

— Да, но я не могу привыкнуть к звукам пердежа парня по-соседству.

— Или каждым утром своей жизни выходить через парадную дверь и видеть через дорогу пять или шесть других входных дверей, смотрящих на тебя закрытыми глазами.

— Все-таки приятно когда вода подается в дом.

Они любили вещи так, как умеют только очень бедные люди. Они бы в секунду выбросили свои керосинки в обмен на лампочки. Они бы отказались от дровяных печей в пользу плит, которые горели без того, чтобы рубить. Ради холодильника они бы сломали шкафы и сожгли их в камине, которые запечатали бы навсегда, будь у них способ согреться любым другим способом.

Но им казалось ужасно неестественным стоять на своем крыльце и иметь возможность разговаривать с кем-то еще, стоящим у себя на крыльце. В округе бывало такое, что человек мог разглядеть другой дом со своего крыльца, но не часто. Однако в городе они всегда стояли бок о бок. Они чувствовали себя животными в загоне. Они говорили, что человеку негоже так жить. Но это была не самая худшая часть города. В некотором смысле, больше всего им не хватало старого, знакомого запаха их округа: соснового сока, текущего с деревьев, торчащих кисточек кукурузы, твердого, чистого следа инея на мертвых и сломанных стеблях хлопка.

Все в городе пропиталось, хоть и слабо, запахом гари. Их деревенскому обонянию казалось, что ко всему добавили немного маслянистого газа. Они чувствовали его смутный запах на своей одежде; они чувствовали его вкус в еде. Он попал в питьевую воду и на их волосы. Он висел над улицами — синий туман, волнистый и многослойный.

В итоге, через некоторое время в городе они начинали тосковать по обществу животных. Все чаще они ловили себя на мысли о свиньях, козах или телятах.

Но тут уже ничего не поделаешь, и все это понимали. Маленькие домики в ружейном ряду ждали их в районе Спрингфилда, и фабрики тоже ждали, и они знали, что грядет их время — возможно, оно нагрянет еще много раз, прежде чем закончится, — когда они заселят эти дома и предложат себя промышленному производству.

Через несколько часов после того, как мы вышли из автобуса «Грейхаунд», мама поселила нас в один из домов в ружейном ряду. Он был около двадцати футов шириной, разделенный посередине узким коридором, по обеим сторонам которого располагались крохотные, похожие на лачуги четыре комнаты, одна из которых — кухня с двухконфорочной масляной плитой и миниатюрным холодильником, где дважды в неделю мороженщик оставлял десятицентовое мороженое, а другая — ванная размером с платяной шкаф, заставленная укороченной ванной, унитазом, опасно наклоненным в сторону, и глубокой жестяной раковиной с двумя кранами. Краны сразу меня заинтересовали.

— А почему их два? — захотел узнать я.

— В мире есть места, где можно получить горячую воду из одного и холодную воду из другого.

— В любое время? — из всех чудес, о которых я слышал, это казалось самым прекрасным.

— В любое время, — сказала мама.

Мы долго стояли в коридоре, разглядывая краны, прежде чем я наконец сказал:

— Мне не кажется, что они там горячие и холодные.

— Мне тоже так не кажется, — сказала она. — Нам еще далеко до такой роскоши.

Но мы уже обживали роскошь. Мысль, что туалет находится прямо в доме доводила до головокружения. Каждое утро на ферме под каждой кроватью стоял наполненный ночной горшок. Мы с братом по очереди выносили их. Здесь же ты просто приседал на корточки в чулане, крутил ручку, а потом все исчезало от хлынувшего потока воды.

Туалет был лучше телефона, но от него не веяло загадочностью. Аппарат на станции «Грейхаунда» был первым телефоном, который я когда-либо видел. Я слышал о них, но никогда не верил этим рассказам. Я не поверил, когда мама позвонила одной из наших родственниц (одна хорошая вещь в переезде из округа Бейкон в район Спрингфилд в Джексонвилле: некоторые из твоих родственников всегда будут там, не всегда одни и те же, но кто-то из них обязательно будет ждать. В любой день моей жизни, включая день моего рождения, кто-то из моих кровных родственников оказывался в Джексонвилле. Даже сейчас), и та дала ей другой номер, после чего мы совершили долгую поездку на вонючем городском автобусе с Главной улицы на Восьмую и потом на восток по Восьмой до Феникс-авеню, где в узком темном переулке надзиратель со стороны домовладельца (его можно было назвать только так, а отнюдь не управляющим) встретил нас на крыльце одного из домов-двустволок. Он взял мамины деньги, до этого зажигая спички, пока она тщательно пересчитывала их, вынув из своей матерчатой сумочки.

Все было новым и величественным — даже то, что не работало — и это немного компенсировало отсутствие папы. Мама сказала, что папе надо собрать урожай и что дядя Алтон присмотрит за их вещами. Дядя Алтон остается самым прекрасным, стоическим и мужественным человеком, которого я когда-либо знал. Он неизбежно находил время и средства, чтобы сделать все, что от него требовалось. Спустя годы, когда мама заболела раком костей и ей пришлось целый год пролежать с гипсом в постели, дядя Алтон взял меня к себе в полный детей дом, где он заботился обо мне и любил как одного из своих.

Через некоторое время после заселения в этот новый дом, мама дала нам одно из своих кратких и туманных объяснений насчет того, как обстоят дела.

— Мы с папой теперь порознь, — сказала она.

— Порознь?

— Да.

— Порознь от чего?

— Друг от друга.

Ну, господи, я и так знал, что они были порознь друг от друга. Разве это не я просидел в автобусе три часа? Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что она говорит о чем-то большем, нежели расстояние.

Спустя неделю с лишним посреди ночи заявился папа. Мы с братом спали в одной кровати, когда раздался стук в дверь. Мы сразу поняли — это папа. Там, на крыльце, он очень жалобно раскаивался. Однако мамин голос звучал хоть и тихо, но жестко и резко на фоне папиного, пока тот отчаянно пытался объясниться насчет выстрела в каминную полку.

Как только я понял, что он трезв, и услышал, как он просит впустить его вместо того, чтобы выбить дверь, я снова заснул. За ночь я несколько раз просыпался и сонно вслушивался в ход беседы. В какой-то момент он вышел под лунный свет, сдвинув шляпу на затылок, и запел старую песню Джимми Роджерса. У него был один из тех хороших деревенских голосов: немного пьяный, немного как у псины, немного ангельский. В следующий раз, когда я проснулся, он шептал на скорости девяносто миль в минуту по другую сторону входной двери; с нашей стороны мама шептала так же. Как только я снова заснул, кто-то из них захихикал. Где-то незадолго до рассвета я проснулся и ощутил, как маленький дом трясется, тонкие стены гудят низким, ритмичным пением, прекрасным звуком, который снова погрузил меня в счастливый и глубокий сон.

На следующее утро мы все вместе позавтракали на кухне. Папа молчал и раскаивался. Мама держалась угрюмо, мрачно бормоча что-то неразборчивое, время от времени до нас доходила лишь пара слов. Мы все зачарованно слушали: ворчание ворчание дробовик ворчание ворчание ворчание убил ворчание никогда ворчание ворчание расколол его ворчание. Папино лицо напряглось, а рот утончился, но он ничего не сказал.

Хотя с тем же успехом он мог высказать все, что у него на уме, потому что мама все равно прогнала его, не прошло и полдня. Он ушел быстро и, казалось, получая от этого удовольствие — горячая настойчивость прошлой ночи ощутимо схлынула. Я не знаю, как долго ему пришлось бы торчать здесь, не поймай она его с виски, которое он глушил перед зеленым волнистым зеркалом в ванной. Он очень любил выпить перед зеркалом. Я не знаю, почему. Он никогда не говорил; я никогда не спрашивал. Но мама не раз ловила его у зеркала. Он был совершенно беспомощен, и легко попадался в ловушку: его голова запрокидывалась назад, глаза выпучивались и смотрели в сторону бутылки. Его зрение затуманивалось из-за слезящихся глаз, прочие чувства искажались из-за ревущего в крови виски. Как раз в этот дикий момент кто-то мог ударить его в спину. Именно так и поступала мама. Он мог завалиться домой пьяным и не нарваться на конфликт, но если мама ловила его за опустошением бутылки перед зеркалом, то била ему прямо в спину.

Вид виски дома доводил ее до такой степени вдохновенного возмущения и жажды насилия, что иногда она сбивала папу с ног черенком метлы или чем-то еще, до чего могла дотянуться. На этот раз он чуть не получил тарелкой в ухо, выметаясь за дверь с бутылкой в одной руке и шляпой в другой. Напряжение и гнев, исходившие от них, как искры от плиты, наполнили дом неповторимым запахом грейпфрута. Он пришел в первый раз, но не в последний.

В поисках работы мама отправилась на сигарную фабрику имени короля Эдуарда и получила ее. Все женщины Спрингфилдской секции, по крайней мере женщины округа Бейкон, работали на короля Эдуарда. Считалось, что женщины сноровистее и быстрее справляются с различными тамошними процессами — набивкой и закручиванием листов, упаковкой — и, поскольку фабрика находилась в том же районе города, где жили женщины из Джорджии, в итоге почти все они работали исключительно на короля Эдуарда.

Работа мамы заключалась в том, чтобы равномерно раскладывать табачные листы на металлической пластине машины, которая, в свою очередь, закатывала готовый наполнитель и превращала все это в законченную сигару. Работала она сдельно: чем больше сигар скручивала, тем больше денег получала. Я не могу вспомнить, сколько ей платили, но сумма выходила небольшой; поэтому, когда нам предложили помощь продуктами, мы с радостью ее приняли.

Та небольшая помощь приходила в виде корзин с едой и подержанной одежды от различных благотворительных организаций, включая Баптистскую церковь. Иногда ее присылали в праздники, иногда нет. Но когда бы нам не присылали помощь и что бы ни оказывалось внутри, она всегда выглядела хорошо, а ощущалась и того лучше.

Это может показаться странным для тех, кто имеет искаженное представление об отношении сельского южанина к благотворительности. Люди на Юге, откуда я родом, те, кто знал, что значит быть вечно на грани недоедания, брали все, что могли достать и делали ради этого все, что им велели ум и сердце.

В округе не существовало понятия благотворительности. Люди дарили друг другу разные вещи: горох, потому что они не могли его продать или использовать, помидоры, сладкую кукурузу, молоко, а иногда даже мясо, потому что оно протухало в коптильне, прежде чем его успевали съесть. Ни отдавая, ни получая, они не искали выгоды. Это никогда не называлось благотворительностью или даже подарком. Простой и естественный порядок вещей для людей, чьей основной — первой и последней — целью являлось выживание.

Мы приняли помощь в Джексонвилле так, словно сама природа предлагала нам эти дары. Мы с удовольствием уплетали еду и с гордостью носили одежду. Фермеры, переехавшие из Джорджии, в большинстве своем проработавшие всю жизнь на чужой земле, чувствовали себя как влитые в комбинезонах, смотревшихся чертовски здорово, за исключением разве что дырки на коленке или испортившегося от отбеливателя нагрудника.

В то время как мама каждое утро в шесть часов уходила на табачную фабрику, а мой брат в восемь уходил в школу, я играл на улице вместе с другими детьми, еще не доросшими до занятий. Я был крупнее большинства из них, не только потому что мне почти стукнуло шесть, но и потому что я считался крупным для своего возраста. Большинство домов-двустволок днем пустовали. Все, кому возраст позволял бросить школу, работали — как парни, так и девушки; остальные учились, не считая самых маленьких — они проводили дни, пытаясь найти случайную подработку, воруя или распаляя плоть в безумных эротических играх, придуманных ими самими внутри пустых домов-двустволок.

Своим лучшим другом я считал Джуниора Листера, хотя он и не был младшим, как если бы они с отцом носили одинаковые имена. Джуниор — самое распространенное имя в округе Бейкон, — было его настоящим и единственным именем.

— Вот дерьмо, нет, — сказал он мне. — Это ничего не значит. И чего-то еще тоже нет. У меня даже нет долбанных инициалов.

Голова у Джуниора была тупая, как у змеи, с широким и плоским лбом, которым, по его утверждениям, он мог расколоть кирпич. Я видел, как он пробивал им всякое, включая двери. И хотя я ни разу не видел, чтобы он раскалывал кирпичи, я никогда не сомневался, что он сможет. Его шея была такой же широкой. Он выглядел не только крупнее меня, но и крупнее любого другого ребенка, бродившего днем по разбитым улицам Спрингфилдской секции. В январе Джуниору исполнилось шесть лет, и в прошлом году ему еще не полагалось идти в школу. Вот так и сложилось, что помимо преимуществ в размере, пользуясь которыми он уже пускал в ход руки и плечи, — спустя десять лет они принесут ему славу кошмара округа Бейкон, — он был старше любого из нас. И задиристее. Он курил сигареты, ругался и бегал за маленькими девочками, лапая их прямо на улице, и никого не боялся, даже своих отца и мать, периодически зверски избивавших его независимо от того, сделал он что-нибудь или нет, потому что, как говорили все наши родители, порка смягчает детскую шкуру и дает ребенку вырасти.

В нашем районе считалось большой удачей стать другом Джуниора, а еще большей — стать его лучшим другом, что и случилось со мной, вскоре после нашего знакомства. Я никогда не знал наверняка, почему так вышло, но подозреваю, причиной послужило то, что мне никогда не приходило в голову подвергать сомнению его слова или действия. Он редко обходился без плана, и я всегда стремился помочь чем угодно.

— Смож седня вечером выйти ненадолго?

Мы сидели на бордюре на Феникс-авеню. Солнце клонилось к закату, и я уже опаздывал домой на час.

— Конешн, — сказал я.

— Я знаю место, где можн продать колпаки с нового «Плимута», — сказал он. — Правд должен быть именно набор. С двух или трех колпаков нам ниче не выжать.

Он никогда ничего не крал, если не знал, куда можно продать краденное. Если он примечал нечто особенно интересное, что точно получилось бы легко украсть, то и находил кого-нибудь, готового заплатить. Позже я узнал, что именно так и вышло с колпаками. Он наметил цель и в ходе разговоров там и сям узнал, что друг его старшего брата собирал машину, для которой подходили новые колпаки от «Плимута».

— Во сколько? — спросил я.

— Че нащет девяти?

— Мама не выпустит из дома в девять, — сказал я. — Давай или к семи тридцати, или дождемся динцати.

К одиннадцати мама заснет от усталости, и я смогу улизнуть. Джуниору ничего не надо было объяснять. Мы уже не раз проворачивали подобное. Мой брат, деливший со мной одну кровать, тоже ничего не сказал по этому поводу. Его не волновало, какими делами я занимаюсь, пока эти дела не касались его самого. Мальчики с фермы не имели ничего общего со своими младшими братьями, особенно когда их разница в возрасте составляла целых четыре года, если только старший не отличался особой агрессией, и не находил никого другого для битья.

— Тогда давай здесь в диннацать, — сказал Джуниор. — Нам надо туда, на Восьмую улицу. Мы должны вернуться через час.

Как я и предполагал, улизнуть из дома не составило труда. Когда я вошел, мама лежала на кровати, прикрыв рукой глаза.

— Где ты был? — спросила она, не убирая руку.

— Мы играли в жарики, — сказал я. Спустя два или три года меня шокирует тот факт, что другие люди произносят это слово как «шарики». — Я не заметил, как стемнело.

— У тебя нет никаких жариков, — сказала она.

И вправду. Я отказался от своих шариков, когда начал воровать. Похоже, эти занятия не сочетались друг с другом.

— Нет, мэм, — сказал я. Не стоило лгать о чем-то, что она знала наверняка. За очевидную ложь мама вставала и била, даже несмотря на тяжелую усталость. — Джуниор адалжил мне немног.

— Ты больше не будешь играть с Джуниором Листером, — сказала она.

— Я не играл, мэм, — сказал я. — Он просто проходил мимо.

— Тебе не добиться обманом успеха в своей жизни. Ты жалкий врун.

— Да, мэм, — сказал я.

Она не шевелилась на кровати, даже не прикрывала глаза рукой, рассказывая мне, что заготовка оказалась скверной. Заготовка представляла собой лист, в который заворачивалась сигара. Работа мамы заключалась в том, чтобы плавно закрутить этот лист, ничего больше, просто одно закручивающее движение, примерно шесть тысяч раз в день. Если листья были мягкими и податливыми, она возвращалась домой, не озабоченная ничем серьезнее ломоты в костях. Но если листья приходили ломкими, если они сопротивлялись закручиванию на металлической пластине, тогда тебе лучше было держать рот на замке и тихо проскальзывать мимо. Никакой, даже самой сложной, стратегией нельзя было пренебречь, если она позволяла тебе остаться незамеченным. В дни, когда заготовки приходили ломкими, можно было запросто закончить рабочий день, заплатив частью психики за шесть тысяч сломанных табачных листьев, за шесть тысяч разочарований, доводивших ее до сокрушительной тревоги и паранойи.

Примерно так же плохие заготовки действовали на женщин по соседству с нами. Вот откуда я еще до возвращения домой знал, что им в тот день попались плохие заготовки. Вот почему я оставался на улице, как мне казалось, до последнего, избегая участи быть зажатым между ее коленей. Я видел, как весь вечер в Спрингфилдской секции женщины, чей запах доходил до тебя даже с расстояния едва различимой видимости, избивали и пороли детей. От них пахло табаком: от их волос, их одежды, их кожи и, возможно, даже от их сердец.

— Лучшеб выбрали другое время, — сказал Джуниор, когда я встретил его в полночь.

— У нее болела голова, — сказал я. — Она не могла заснуть.

— Это плохие заготовки, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение. Он уже получил пару оплеух от своей мамы.

— Куда это мы идем? — сказал я, когда он направился на Восьмую улицу.

— На рынок, — ответил он.

— До туда долго идти, — сказал я.

— Я же постоянно хожу туда-сюда. На все про все уйдет не больше минуты.

Дойдя до Восьмой улицы, мы пошли на запад, к рынку, а затем свернули налево. Место, куда мы направлялись, находилось в третьем квартале, у маленькой кондитерской, не такой длинной и широкой, как наш дом. На обочине перед ней стоял новенький Плимут.

— Тут за кондитерской живет старушка, она заправляет этим местом.

— То есть она живет прямо здесь.

— Да не парься.

Меня обрадовало услышанное, но я все еще немного сомневался, поскольку магазин был таким узким, а тротуар помещался так близко к входной двери, что я знал — она нас услышит, о чем и сказал Джуниору.

Он даже не взглянул на меня, присев на корточки с отверткой возле правого переднего колеса.

— Ты ж еще не ловил их, верно? — спросил он.

— Че мне делать? — спросил я.

— Просто лови, когда он оторвется.

И я поймал. Мы перешли к следующему. Он поработал отверткой, и еще один колпак соскользнул мне в руки. У него уже имелся опыт в подобных делал, и он был хорош. Слишком хорош, потому что, когда он вытолкнул третий, я еще не занял позицию, а колпак уже ударился о тротуар и покатился. Одновременно с ударом колпака о тротуар в глубине магазина загорелся свет.

Ровным, безэмоциональным голосом, двигаясь к последнему колпаку, Джуниор проклял людей, которые не могут нормально ловить вещи.

— Я доверил те самую легкую часть, — сказал он.

Но я уже говорил о другом.

— Там свет. Они включили свет. Это…

— Не парься. Заткнись и сядь вот здесь.

То ли свет заставлял его нервничать, то ли что-то застряло, но Джуниор не смог так сразу открутить колпак. Он что-то бормотал и ковырялся в нем, когда дверь магазина открылась, и сквозь ночь до нас донесся старый надтреснутый женский голос.

— Мальчики, пожалуйста, не воруйте мои колпаки. Пожалуйста, не надо. Оххх, мальчики.

Старушка включила свет в передней части магазина, а мы сидели совсем рядом с местом, где она застыла в инвалидной коляске, вырисовываясь резким силуэтом в дверном проеме.

— Джуниор, — сказал я. — Она в инвалидной коляске.

Джуниор поднял голову, его лицо сияло в тусклом свете магазина.

— Я знаю, — сказал он. — У нее даже телефона нет.

Он встал с последним колпаком, небрежно взглянул на старушку, которая продолжала умолять нас своим надтреснутым голосом. Джуниор пару раз пнул колесо. «Жаль, что мы не можем украсть всю машину». Он пошел по тротуару и я последовал за ним.

Пройдя полквартала, я обернулся и крикнул:

— Мне очень жаль, леди!

Джуниор остановился и уставился на меня.

— Если тебе так жаль, то нам наверн надо вернуть их обратно. Правд, тогда Берни не даст за них восемь долларов налом.

— Мне не станет хуш, если я скажу этой бедной старушке, что мне жаль, — сказал я и продолжил путь.

На протяжении нескольких недель мы продавали вещи тому же человеку, у которого крали их. Он владел свалкой, где громоздились три квадратных блока из деталей тракторов, автомобилей и стиральных машин — понемногу от всего, что было сделано из металла. Он с большим энтузиазмом покупал у нас медь. Он покупал любой металл, но больше всего платил за медь. Он обожал медь во всех ее проявлениях.

— Я узнал, где есть медь, — сказал мне однажды Джуниор, сидя на бордюре.

Он узнал, что медь свалили под сараем, у которого не было не только дверей, там не было даже стен.

— Мы прост придем туда, чутка заберем и продадим обратно. Там есть трубки, за которые платят больше всего. Если сможем набрать этих медных трубок, то будем купаться в богатстве.

Так мы и сделали. Украли и продали. Человек, которому мы продали медь, знал, что она краденая. Как еще дети нашего возраста, пара шестилеток, могли получить столько меди? Но он не знал, откуда она взялась, и решил, что знать и незачем. Он даже не хотел знать наших имен. Он буквально сиял, когда мы вошли с его медью. Он заплатил нам — занизив цену, которую ему пришлось бы заплатить любому, кроме малолеток, о чем мы тоже знали, — и радостный выпроводил нас.

Ему нравилось покупать дешевую медь, а нам нравилось воровать для него. Но это не могло продолжаться вечно. Либо Джуниор, либо я, а может быть, мы оба болтали на каждом углу, что крали через черный ход и продавали через парадный. Кто-то вызвал полицию — возможно малец, которого Джуниор протащил по улице за щиколотки, он по привычке избивал любого ребенка, которого мог без проблем отметелить.

Полицейские пришли к нему домой, но ничего не нашли. Однако они напугали его до усрачки. Его избивали и мама, и папа, но он рассказал мне, что был так напуган полицейскими, что почти не чувствовал боли и ему пришлось сосредоточиться, чтобы заплакать. Его родители, как и все родители из округа Бейкон, по плачу определяли, когда им следует остановиться. Дело было не в том, насколько громко звучал плач, ориентироваться следовало на целую совокупность факторов: насколько искренне звучали раскаяния, насколько безнадежно, насколько мучительно и горестно, насколько хорошо понимал ребенок, что он никчемен и что только благодаря Милости Божьей и милосердной порке розгами, он может рассчитывать снова приблизиться к людям, большинство из которых — как ему давали понять — морально превосходят его. Меня поразило то, что Джуниор смог заставить свой голос не дрожать после того, как его только что посетили полицейские из чужого квартала.

— Если я не заплачу, когда папа меня бьет, — сказал Джуниор, — если я не сделаю все как надо, он не угомонится. Когда я пытался сосредоточиться, он повалил меня на пол, и избивал своим ремнем для правки бритвы. Он со всей силы бил меня по голове и всему остальному, и все орал: «Не дури со мной, Джуниор. Не дури со мной».

Так Джуниор стал верующим. Он сказал, что нам следует приложить усилия и найти себе какое-то постоянное место работы. Многие дети работали: по часу или два в день они убирались в магазине или наводили порядок там, где магазины складывали мусор; они занимались всем, что можно доверить ребенку и выполнить быстро, так как считалось противозаконным долго держать детей на работе.

Несколько дней спустя я был в конце Феникс-авеню и проходил мимо небольшого продуктового магазина, позади которого помещалась мясная лавка. Я вошел внутрь и убедил владельца, что нужен ему, чтобы наводить порядок в лавке. На следующий день после приема на работу, я сидел в конце лавки, где чистил разделочный стол и подметал опилки с пола, потому что до окончания работы оставалось всего двадцать минут. В этот момент в магазин вошел мужчина и побежал между рядами в мою сторону. Все, кто там был остановились посмотреть, что происходит — гримаса на лице того мужика выражала дикое отчаяние. Добежав до задней части, он оказался вплотную у стойки и резко остановился. На нем был выцветший комбинезон, броганы и фетровая шляпа. Его верхнюю губу обрамляли густые желтеющие усы. Запястья и руки казались слишком большими для его истощенного тела.

— Нож, — сказал он мне.

— Нож, — ответил я.

— Где? — спросил он.

— В разделочной, — сказал я.

Я стоял недвижимый, словно птичье чучело. Двигались только мои глаза, и они двигались исключительно вслед за ним. Покупатели, а также владелец магазина мистер Джозеф, бросились обратно к мясному прилавку. Они испугались не меньше моего, и все, что мы могли сделать — это смотреть, как мужчина подошел к разделочному столу и взял из прикрученной к нему стойки очень длинный нож с лезвием тонким и острым как бритва. Он поднял нож и вонзил его себе в грудь. Как ни странно, лезвие не вошло так уж глубоко. Все ахнули, а одна женщина потеряла сознание. Мужчина начал ходить по небольшому кругу, словно собака, ищущая место, где можно прилечь. Он ходил так довольно долго, оставляя на опилках следы. Женщина, потерявшая сознание, пришла в себя и ее увели. Затем мужчина остановился. Одной рукой он взялся за нож, а другой ударил по нему ладонью, вонзив лезвие еще глубже.

— Он проколол себе сердце! — закричала одна из дам. Словно по сигналу все выбежали из магазина. Мистер Джозеф, владелец заведения, крикнул через плечо, что позовет полицию.

Мужчина было снова начал кружить, но тут остановился.

— Почему этот парень пошел в полицию?

Он больше не выглядел злым или отчаявшимся — только очень грустным. Нож усмирил его. Помню, я подумал, что он так лечится. Он прибежал сюда в мучениях, но вонзил нож себе в грудь и боль стихла.

— Почему он пошел?

Теперь он говорил шепотом; его глаза были влажными и яркими, но спокойными.

— Кажется, этого нельзя делать, — сказал я.

— Чего? — сказал он.

— Прокалывать себя.

Когда он говорил, его голос звучал приглушенно.

— Наверное, мне не стоило приходить сюда и брать его нож. Это ж почти воровство.

Он небрежно поднял открытую руку и продвинул нож еще глубже. Потом продавил лезвие еще немного вглубь и на его лице почти появилась улыбка.

— Не из-за ножа он пошел в полицию, — сказал я. — Нельзя колоть само ся в магазине, посреди поля или где угодно. Эт тож закон.

— Закону меня не поучать, — сказал он, снова начиная кружить.

— Вы из округа Бейкон? — спросил я. Это было единственное, что пришло мне в голову для продолжения беседы.

Он улыбнулся мне и продолжил ходить по кругу.

— Каэш, малец.

Он нанес по ножу еще пару ударов. Теперь он полноценно истекал кровью, его комбинезон был залит уже до колен.

— Я тоже из округа Бейкон, — сказал я, отчаянно пытаясь остановить его.

— Я Питфилд, — сказал он.

— Я Крюз, — сказал я.

— Я скаре сего знаю ваших. Наверн, знаю.

— Миртис — моя мама, а Паскаль — мой папа, — сказал я, глядя на дверь, надеясь на появление мистера Джозефа и полиции.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю. Я знаю только некоторых Крюзов из Гаррикина.

— Вам не нужно этого делать, — сказал я. — Вы всегда можете просто бросить работу и уехать домой.

Я немного растерялся, пытаясь придумать что-нибудь, способное заставить его остановиться.

— Домой, — сказал он тихим, ошеломленным голосом, обращаясь ко всему, что попадалось ему на глаза, пока он заканчивал очередной круг. — В мире не осталось ни одного гвоздя, кудаб я мог повесить шляпу.

Вдруг он уставился на меня.

— Иди сюда, малой.

Я стоял на своем месте.

— Иди сюда.

Я подошел ближе. Он с трудом наклонился.

— Не волнуйся. Я не хочу, чтобы ты беспокоился обо мне.

Я ничего не сказал.

— Знаешь, почему ни те, ни кму еще незачем волноваться обо мне?

— Почему? — спросил я.

— Нож очень приятный.

— Господибоже, — сказал я.

— Он такой приятный.

Он сказал что-то еще, но я не услышал. Я знал, что ситуация безнадежна. Я не мог выразить свои мысли тогда, но я понимал до мозга костей, что он оказался в ловушке жизни, где единственным, что ему оставалось, было то, что он сделал. Он придумал себе историю, в которую поверил, или кто-то другой рассказал ему ее, историю, в которой следующим событием — единственным возможным исходом — был нож. Следующим, правильным, единственным и приятным. Если к тому моменту жизнь и не научила меня ничему другому, то она помогла мне понять, что именно он имел в виду. Разговоры не привели ни к чему хорошему.

Он еще раз слегка шлепнул по рукоятке ножа и, казалось, расслабил мышцы, когда лезвие вошло глубже. Лицо его стало еще спокойнее.

— Ну, вот теперь со всем этим покончено, — сказал он. Он ударил по ножу особенно сильно и остановился в своем круге, как будто наткнувшись на каменную стену. — Я закончил. Пусть терь разбирается кто-то другой.

Словно собирающийся складной стул, он медленно опустился на колени. Повернул ко мне свое лицо, самое белое лицо в моей жизни.

— Я убил ся, — сказал он ровным и деловым голосом.

Он так и остался стоять на коленях, обратив свое бескровное лицо ко мне, пока мистер Джозеф с полицейским бежали через весь магазин. Когда они обошли стойку, мужчина всадил лезвие еще чуточку глубже и упал лицом вперед в кольцо пропитанных кровью опилок.

Полицейский, покрасневший и тяжело дышавший, подошел, отвернулся от опилок, мельком взглянул на него и встал.

Я подошел к мистеру Джозефу и отдал ему свой фартук.

— Я все, — сказал я и выбежал из магазина.

Вскоре после моего увольнения из мясной лавки, нас выселили. Однажды вечером мама пришла домой и увидела прибитое к двери уведомление. Она смотрела на него буквально мгновение, после чего выбросила в мусор. Через четыре или пять дней пришел надзиратель, чтобы осведомиться о наших планах. Но тем днем заготовки оказались плохими, и лучше бы он не приходил.

— Я уже видела, — сказала мама.

— У вас осталось всего четыре дня, — сказал он.

— Четыре дня до чего?

— До выселения.

— Я никуда не выселюсь, — сказала она.

— Тогда нам придется начать демонтировать крышу, потому что домовладелец хочет построить здесь что-то еще. Он придет и сам с вами поговорит.

— В любое время, когда он захочет, — сказала мама и вернулась к кровати, чтобы лечь, не упустив при этом возможности сказать надзирателю, что он самый жалкий человек, когда-либо сравший за двумя ботинками.

Домовладелец, невысокий, полный мужчина с крошечными ногами и руками, объявился спустя два дня.

— Здесь только я и дети, нам больше некуда идти, — сказала мама.

— Сочувствую, — сказал он, — но боюсь, нам все равно придется снести крышу.

Он пробыл еще полчаса и сказал маме, что очень опечален ее жизненными обстоятельствами и положением дел. В итоге, уходя, он помахал рукой и сказал через плечо приятным певучим голосом:

— Мы не выставим вас на улицу, Мизз Крюз, если вы не заставите нас. Ни за чтооо.

Хотя мама ни разу не пропускала арендную плату и даже не запаздывала с ней, когда позже на той же неделе я вернулся после работы домой — я продавал газеты для «Джексонвилл Джорнал» — все наши пожитки, — которых было очень мало, потому что вся разбитая деревянная мебель принадлежала домовладельцу, — оказались вывалены на тротуар. Двери и окна заколочены. На улицах собирался туман, а по возвращении мамы с работы пошел сильный дождь. Она насквозь промокла пока шла от автобусной остановки. Все наши вещи промокли. Было холодно. Мы с братом сидели на крыльце заколоченного дома. Мама зашла в магазин по дороге домой. Сумка с продуктами в ее руках треснула. Снизу торчала упаковка тушенки.

— Мама Джуниора сказала, что мы можем остановиться у них, — сказал я.

— Я останусь здесь, — сказала мама, проходя мимо меня и брата. Она поставила сумку на пол и без какого-либо труда отодрала доски, прибитые к входной двери. — Вы двое, несите вещи сюда.

Мы с братом до смерти боялись, что домовладелец или его приближенный появятся той ночью. Если бы они нагрянули, то мама, несомненно, пошла бы в атаку. В ее состоянии, после вещей, выброшенных на тротуар, она бы перегрызла им глотки. К счастью, в ту ночь они не пришли. Но на следующий день они все же нанесли визит, и когда мы вернулись домой, все наши вещи опять лежали на тротуаре. Мама сказала маме Джуниора, что если они не против, мы поживем у них, пока не найдем место. Через два дня мы нашли еще один дом, точную копию того, откуда нас выгнали.

Хозяин так и не удосужился снести дом, в котором мы жили раньше, да мы и не ожидали от него чего-то подобного. Через неделю туда заселилась новая семья. Если домовладелец в Спрингфилдской секции получал предложение на 2 доллара выше, то выгонял одну семью и впускал другую. Это происходило постоянно. С такой регулярностью, что куча вещей — простыней, подушек, кастрюль и, может даже комода и нижнего белья — сваленных на тротуаре, никого не заставляла даже обернуться. Если только вы случайно не знали и не любили выселенных людей. Тогда вы пытались помочь. Обычно, если подобное случалось не в вашем квартале, то вы относились к неправедному выселению равнодушно.

Вскоре после того, как нас выселили, папа, не зная, что мы переехали, залез в одно из окон нашего бывшего домика и решил забраться в кровать, где спали въехавшие после нас мужчина и женщина, которых он до смерти напугал. Сам папа тоже испугался не на шутку.

— Чуть коней не двинул, — сказал он. — Черт, еще чуток и он бы меня грохнул.

Он постучал в нашу дверь к десяти утра в субботу. Мама впустила его, потому что последние несколько дней попадались хорошие заготовки, а папу не впускали уже больше двух недель.

В последнее время папа приезжал довольно регулярно. Он даже несколько раз останавливался у нас. Но дело, в общем-то, не заходило дальше мления и пения на тротуаре и у окна спальни или отчаянного шепота через двери и стены. Кроме того, как только он оказывался внутри, то сразу начинал носиться по дому в каком-то бессмысленном приступе безумия.

Тем не менее, я никогда особо не забивал себе этим мозги. Определенно, происходящее не вызвало у меня никакого стыда. Да и где родиться стыду, если половина отцов и мужей пели и млели на тротуарах и у окон спален Спрингфилдской секции, а потом носились как бешеные в бессмысленном безумии? Отец Джуниора, Лиланд Листер, почти никогда не пользовался другими входами в свой дом, предпочитая боковое окно, предварительно нанеся себе урон средней или сильной тяжести посредством виски. Он не раздумывая зверски избивал всю семью, избивал пока те не начинали его слушать. Потом он говорил надломленным и жалким голосом, что делает все возможное, и что тут нет его вины. Он всегда заканчивал словами: «Я такой, каким меня создал Бохсемогущий». Все мужчины Спрингфилдской секции поступали примерно одинаково. Папа не был лучше или хуже остальных. Он просто был одним из них.

И вот, наступила ночь, когда ссора не только отличалась от всех, что я слышал раньше, но и внушала сильнейший за все это время ужас. Она даже длилась дольше — около пяти часов. Она затихала на некоторое время, а затем разгоралась опять. Другие ссоры достигали своего пика и взрывались. Эта поднималась и опадала, поднималась и опадала. Когда крики прекращались, начинался глухой ропот, но он был хуже всего.

Где-то к концу той изнурительной ночи папа вошел в комнату, где я лежал один на кровати. Мой брат ушел в ванную и остался там, потому что никогда не скажешь наверняка, что ссора не перекинется в комнату, где ты как раз пытаешься от нее укрыться. За исключением ванной. Каким-то образом в ванной ссора обходила тебя стороной.

Как ни странно, папа выглядел почти трезвым. Его глаза горели цветом раскаленных углей. Казалось, он стоял с каким-то странным смирением — странным, поскольку, когда он был пьян, то стоял и ходил как бандит, особой походкой, пробуждающей в нем жажду к насилию.

— Ну, — сказал он, — кажется, вот и все.

Он не стал садиться и оставил мою дверь открытой, позволяя падать клину тусклого света из прихожей. Он стоял рядом с моей кроватью, но не смотрел на меня.

— Все хорошо? — спросил я.

Когда он пил, ему иногда казалось, что снаружи ждут люди, готовые его убить. Когда он был в таком состоянии, мама всегда спрашивала, все ли хорошо. Вопрос вырвался у меня изо рта, потому что меня напугало то, что он вошел в мою комнату в разгар ссоры. Он никогда не поступал так раньше.

— Со мной все в порядке, — сказал он.

Но я слышал, как он говорил то же самое, когда его трясло от страха перед людьми снаружи, вооруженными дробовиками — людьми, которых вообще не существовало.

— Я больше к вам не приду, — сказал он.

— Никогда? — спросил я.

— Никогда, — сказал он.

Я задумался об этом на мгновение. Звучало как что-то невозможное.

— Пап, — сказал я, — тебе надо приходить.

— Не могу, — сказал он. — Хочу, штоп все было по закону. Твоя ма хочет развода. Щас у нас перемирие.

Для меня его слова не имели смысла. Я прекрасно знал, что такое развод, но когда он смешал его с перемирием, о цели которого я в жизни не слыхивал, и еще добавил, что никогда больше меня не увидит, его слова только испугали и смутили меня.

— Я никогда не был те отцом, но старался им быть. — Он покачал головой. — Не вышло.

Я почувствовал, как раскаляются все мои нервы. Разве мой папа не мой? Не мой папа? Я все верно расслышал?

— Что?

Я позабыл большую часть всего того, что происходило между нами, потерял так же, как потерял факт, что он был моим отчимом. Я, скорее всего, знал это, наверное, где-то слышал, возможно не раз, но если и знал, то как-то умудрился забыть.

Но я отчетливо помню, чем все закончилось.

— Кто тогда мой папа?

— Мой брат.

— Брат? — в голову приходил только мой брат. Что за бессмыслица!

— Я был твоим дядей.

— Дядей? — в голову приходил только дядя Алтон. Что за бессмыслица!

— Я больше не приду к вам, — сказал он. — И не увижу тя.

Я ни на секунду не поверил ему, потому что сказанное не имело смысла.

Но он сдержал свое слово, и это научило меня не обращать внимания на то, что имеет смысл. Я не видел его до момента, пока не ушел из морской пехоты и не поступил в Университет Флориды. Я не думал о нем много лет, пока однажды субботним утром не проснулся с твердым намерением и при любых обстоятельствах увидеть его.

Я нашел папу в районе Спрингфилд в Джексонвилле, недалеко от места, где я его и потерял. Он сидел в глубине крохотного магазинчика, свернувшись возле печи, в огромном пальто. Он очень нервничал. Он не хотел говорить. Я ушел спустя несколько минут после приезда. Мы так и не коснулись друг друга, даже не пожали друг другу руки.

Глава 11

В середине лета, спустя пять месяцев после нашего переезда в Джексонвилл, мама объявила, что мы возвращаемся к сельской жизни. Она внесла первоначальный взнос за небольшой участок примерно в четверти мили от нашей старой фермы. Он совсем не походил на участок Уильямса. Дом был некрашен; хлев для мулов и сарай для кукурузы сильно покосились. Табачный сарай и вовсе отсутствовал, поскольку здесь не сажали табак. Ночами я засыпал, считая звезды сквозь прорехи в крыше, а когда дни тянулись совсем уж неспешно, то ловил кур. Но мне нельзя было расслабляться, чтобы мама не поймала меня с рыболовным крючком, привязанным к куску табачного волокна и наживкой из кукурузного зернышка, свисающего через щель в полу под дом к шуршащим там курам.

Ферма занимала площадь чуть меньше тридцати акров и поэтому мы держали только одного мула, по зубам которого определялось, что ему, вероятно, больше двадцати лет, а это означало, что его жизнь клонилась к закату. Муловод может с точностью до года или двух сказать, сколько мулу лет. А если мул молод, то можно определить его возраст с точностью до нескольких месяцев.

При рождении мул обладает полным набором зубов. Но когда ему исполняется два года, он теряет два передних. Хороший муловод сразу видит, терял ли он эти два передних зуба, и если терял, то ему от двух до трех лет. По-настоящему хороший муловод сможет определить, выросли ли эти зубы только что или сколько-то месяцев назад. На следующий год, когда ему исполняется три года, мул теряет еще два зуба, по одному с каждой стороны от тех двух, выпавших годом ранее. С этого момента мул начинает терять по два зуба в год, пока ему не исполнится пять лет. Это последний раз, когда у него обновляются зубы.

Дальше, для определения его возраста, нужно смотреть на чашечки. У мулов и лошадей на верхушке каждого зуба есть небольшие углубления, называемые чашечками. Когда они едят кукурузу и прихватывают камешки из травы, эти чашечки изнашиваются. С каждым годом они мельчают, и к десяти годам мул становится, как говорят фермеры, «гладкозубым». Когда чашечки полностью исчезают, у мула появляется неправильный прикус — кривые зубы. С десятилетнего возраста и до самой смерти животного становится все труднее определить его возраст. Если только ты не настоящий муловод. Если да, то ты сумеешь проверить угол наклона зубов и узнать его возраст с точностью до года-двух. Когда мулу исполняется тринадцать или четырнадцать лет, его зубы искривляются до предела. Тогда вместо работы по пасти мула ты встаешь позади него, садишься на корточки и изучаешь его ноги и бедра под определенным углом, после чего просишь кого-то увести животное, чтобы посмотреть, как оно идет. Муловоду важно знать, как ходит мул. Какая нога у него ведущая? Не «тянут» ли его задние ноги, что значит — не тянутся ли они за передними вместо того, чтобы обеспечивать должную движущую силу? Болит ли у животного что-нибудь, в особенности спина?

После первых десяти лет все зависит от глаза муловода и его опыта. Обычно торговцы мулами, определяющие возраст очень старых мулов, и сами очень старые люди. Иногда они совершают грубые ошибки, потому что некоторые пожилые мулы выглядят очень молодо: их шерсть блестит, тело гладкое, мускулистое, а в сердце живет дух, держащий головы высоко поднятыми и наделяющий их вредностью. Старый мул обычно не лягнет и не укусит. Но есть исключения, и именно на этих исключениях иногда обманывали лучших трейдеров.

Известны специалисты — всего несколько человек, — которые специализировались на восстановлении мулам зубов. И, естественно, на свете жил человек, справлявшийся с этим делом лучше, чем кто-либо другой в округе. Все остальные брали около одного доллара с головы за то, чтобы подшаманить пасть мула. Но человек, которого считали признанным экспертом, брал пять долларов, и оно того стоило. Никто не смотрел на этих людей свысока за такие дела. Они владели особым и важным ремеслом, и обслуживали всех за соответствующее вознаграждение.

Дантисты восстанавливали чашечки в зубах с помощью электродрели и сверла толщиной в спичку. Они подворачивали верхнюю губу мула, чтобы тот стоял неподвижно, а затем сверлили небольшую бороздку на верхушке каждого зуба. Когда они заканчивали, то закрашивали бороздку, чтобы она выглядела как настоящая. У всех дантистов имелась особая краска, и они скорее сдохли бы и угодили в ад, чем раскрыли секрет ее состава. Общеизвестно, что в основе этих красок лежали зеленые грецкие орехи, но из каких бы ингредиентов ее ни готовили, лучшие из красок никогда не стирались, даже с помощью наждачной бумаги. Старого мула с новыми чашечками держали в загоне неделю или две, прежде чем отправить его на рынок. Любой мул, неважно какого возраста, отлученный от работы на пару недель, становился резвым как жеребенок, вострил уши, и сильно пердел. В округе Бейкон считалось, что «пердящий мул — хороший мул». Такой мул и лучше пинался. Если все сделано правильно, только серьезному знатоку удастся не ошибиться при покупке мула, чей рот обработал кто-то, знающий свое дело.

Возвратившись в округ Бейкон и покупая нового мула, мы не столкнулись ни с чем подобным. Каждая составляющая его поведения, каждое движение показывали, что он отмотал свое меж следовых цепей, и с лихвой. Он даже поседел. В силу своего возраста я радовался, что Пит — так его звали — не знал, что его продали нам за 20 долларов.

Питу, с его старой седой головой и ртом, полным сточенных и кривых зубов, тоже вернули чашечку, что возмутило мистера Уиллиса так же, как если бы кто-то плюнул ему в лицо. Мистер Уиллис был работником, которого маме пришлось нанять, чтобы присматривать за фермой. Ему, скорее всего, шел шестой десяток, но он все еще оставался мускулистым и практически лишенным жира. Уиллис избегал общения и в основном помалкивал, если к нему не обращались, кроме того он никогда никуда не торопился. Даже если бы заполыхал наш дом, его движения не смогли бы соперничать по скорости с ростом травы. Мама иногда подначивала его, чтобы он работал быстрее, на что он останавливался, поворачивался к ней и говорил своим серьезным, задумчивым голосом:

— Мизз Крюз, я не сделан из стали, и я не работаю на электричестве, — после чего он возобновлял работу в прежнем замедленном темпе.

Всю свою жизнь он работал по найму, но всегда соблюдал формальности и учтивость. Я даже не помню его имени; все называли его мистер Уиллис. Он жил по расписанию, неизменному, словно тиканье часов. Утром он первым делом снимал шляпу со спинки кровати и надевал ее на голову; последнее, что он делал перед сном — это снимал ее и вешал на то же место. Если вы хотели увидеть его без шляпы, то вам пришлось бы умудриться застать его спящим — чего не удавалось еще никому, поскольку Уиллис вставал с первыми петухами.

Он спал с крошечным кусочком табака во рту, размером с ластик на карандаше. Надев шляпу, он вынимал изо рта жвачку, с которой спал — он свято верил, что она защищала желудок от глистов, — и заменял ее половинкой «Дэйс ворк», держа ее во рту весь день, за исключением перекусов. Иногда, видимо, забывая ее вынуть, он ел с табаком за щекой, выпирающим как опухоль с правой стороны челюсти.

Кроме того, я считаю, что Уиллис был самым чистоплотным человеком, которого я когда-либо знал. Я считаю, что он был самым чистоплотным человеком, которого я когда-либо знал, потому что, как и все, что он делал, он совершал туалет в абсолютной конфиденциальности. Надев шляпу на голову, он наполнял ведро из-под сиропа водой из колодца и ходил через все поле к небольшому леску, расположенному примерно в четверти мили, запихав себе в карманы тряпки, оторванные от изношенных простыней. Он проводил там час и возвращался с пустым ведром и без тряпок. Когда мы с братом прогулялись до его точки, то обнаружили тщательно развешенные и расправленные для просушки белые тряпки на ветвях деревьев и кустах. Несколько кусков домашнего щелочного мыла лежали в сгибах деревьев — их он завернул в тряпки, ожидающие стирки. Четверть акра перелеска была украшена белыми тряпками различной формы. И все же каждое утро он в очередной раз набивал карман тряпками. Когда он приходил на завтрак, его кожа была красной и сияла. Я не припомню ни одного раза, чтобы он что-нибудь говорил за завтраком в тот год, когда работал у нас на ферме. Разговоры не входили в его график. Он ел медленно, жевал с точностью метронома. Он никогда ничего не пил во время еды, но как только его челюсти замирали, он поднимал кварту холодного чая, обязательного при каждом приеме пищи, и выпивал ее медленно, не останавливаясь. Мы всегда отрывались от трапезы, чтобы посмотреть, как он это делает — его горло отчаянно пульсировало, пока чай не кончался. Затем он резко ставил банку на стол и вставал, чтобы отправиться в загон и надеть снаряжение на Пита.

Позже он выходил с Питом в поле. Мама, глядя на него в окно, говорила:

— Черт, хоть по колышку сверяй, вышел ли он.

Пит останавливался примерно каждые семьдесят ярдов и мистер Уиллис останавливался вместе с ним, спокойно стоя между рукоятками плуга, пока Пит не тронется через несколько минут отдыха. Мы купили Пита у восьмидесятилетнего фермера, где мула приучили останавливаться каждые семьдесят ярдов, чтобы старик мог передохнуть две-три минуты, прежде чем продолжить путь. Пит жил так уже двадцать или больше лет, и мистер Уиллис не видел причин менять его привычки.

Мама, традиционно испытывая недостаток терпения, предложила мистеру Уиллису хлестать Пита ремнем, когда тот останавливался отдохнуть. Мистер Уиллис задумался на минуту и, наконец, сказал:

— Мизз Крюс, Питу столько же лет, сколько и мне, он прошел столько же рядов, сколько и я, у меня нет сил одолеть этого старика.

Мистер Уиллис добухтел, Пит налег на хомут и они двинулись вдоль ряда своей привычной иноходью, покорять следующие семьдесят ярдов.

Каждый мул, от мала до велика, нуждался в особом подходе. Их нужно было изучать как людей: что им нравится, что они готовы терпеть. И ты запоминал их как людей — так же ярко.

Самый страстный роман на моей памяти случился между двумя нашими мулами в год, когда я навсегда покинул ферму. Дока, большого мула железно-серого окраса, и Оту, маленькую рыжую кобылку, весившую на 300 фунтов меньше Дока, запрягли в одну упряжку. Их выстроили и научили двигаться вместе точно и плавно.

Подобранные для упряжи мулы почти всегда имеют одинаковый вес, потому что в противном случае, когда их просят тащить что-то действительно тяжелое, более крупный мул бросится вперед, упираясь в хомут, и просто прижмет меньшего мула к крестовине — железному стержню, к которому крепятся следовые цепи, — по сути, сводя на нет всю тягловую силу более легкого мула. Их движение превращается в качели: сначала один мул делает рывок и только затем другой. Более крупный мул тянет не за собой, а против того, с кем он поставлен в упряжку.

Но такого не случалось у Дока и Оты. Док ждал. Он балансировал. Они вдвоем, медленно, словно дыхание, шли по общему пути, налегая в свои хомуты. Когда я видел, как Док поворачивался — даже в ходе самой тяжелой работы — и смотрел на свою прекрасную маленькую кобылку, отдающую все, что было в ее силах, я знал, что он думал, как лучше всего помочь ей, как взять на себя большую часть ее нагрузки. Я всегда знал, что он много думал о ней. Думал. Это взвешенное слово. Я не могу доказать, что так оно и было, но большая часть того, во что я верю, недоказуема.

Нам всегда приходилось брать с собой на поле и Дока, и Оту, даже если мы планировали работать только с одним из них. Мы тащили за собой не занятого работой мула, чтобы они не теряли друг друга из виду. Если мы выводили из загона кого-то из них по отдельности или по какой-либо причине делали так, что они не могли видеть друг друга, то они буквально разрывали себя на части, пытаясь воссоединиться: сносили заборы, прорывались через колючую проволоку, травмировали себе голову и грудь, вырываясь из стойла.

У меня не возникало сомнений в любви между Доком и Отой. Как всем известно, мулы — гибриды и не могут размножаться. Но только дурак станет утверждать, что размножение — обязательная часть любви. Док и Ота являлись одногодками, обоим по пять лет. Кому-то из них было суждено умереть первым. Я благодарил судьбу, что не застал момент, когда на свете остался только один из них.

К сожалению, я чуть не стал свидетелем смерти Пита. Мы скосили много зеленой травы и положили ее сушиться в амбар для кукурузы. Как-то так вышло, что дверь амбара осталась открытой, и Пит пробрался туда к кукурузе и зеленой траве, чуть не объевшись до смерти, как порой случается со старыми мулами. Мистер Уиллис пришел в дом и сказал маме, что ей стоит пойти в амбар и посмотреть на Пита.

— Че там с ним? — спросила она.

— Раздулся, — сказал он.

— Раздулся? Утонул чтоль старикан? Мистер Уиллис, сплюньте, бога ради. Че вы хотите сказать?

Он пытался сказать, что у Пита ужасно опухли живот и ноги и что мул, скорее всего, умрет, будучи таким же старым, как и он сам.

— Старики не выдерживают такое. Будь он помоложе, было б больше шансов.

— Че делать? — спросила мама.

— Все возможное, — сказал он.

Все возможное принесло свои плоды. Я пошел с мистером Уиллисом к ручью, идя очень медленно и ведя за собой Пита, ковылявшего как утка. Кажется, даже морда у Пита опухла от ночного обжорства. Пит упорно останавливался каждые семьдесят ярдов или около того, чтобы немного отдохнуть, хотя ничего не тянул.

Мистер Уиллис затащил Пита по брюхо в прохладную проточную воду и привязал его к коряге.

— Пусть старикан постоит в воде пару часов. Посмотрим, полегчает ли ему.

Пит простоял в воде до захода солнца, и когда мистер Уиллис вывел мула из воды, то его вид мало чем отличался от вида до процедуры.

— Мало че изменилось, да? — спросил мистер Уиллис.

— На вид он как бут и не заходил в воду, — сказал я. Мистер Уиллис достал карманный нож.

— Че вы хотите сделать? — спросил я.

— Я проколю в нем пару дырок и выпущу воздух.

— Вы бы лучше сначала спросили у мамы, а не так вот сразу дырявили нашего мула, — сказал я.

Его слова о намерении проколоть мула, чтобы снять отек, напугали меня. Я сразу же представил, как мистер Уиллис сидит под опухшим и раздутым как барабан животом Пита, пронзая его ножом, проделывая огромные подагрические дыры в плоти, и черную ядовитую жидкость, льющуюся ему на голову и плечи, пока он занимается своим делом. Я испытал большое облегчение, увидев, как он склонился к копытам Пита.

— Надо сделать несколько дырок вот тут, где шерсть сходится с копытом.

Он уже кряхтел за работой.

— Давай пустим ему немного крови.

— И тогда ему полегчает?

По традиции, он полностью оставил свое занятие, встал и повернулся ко мне лицом.

— Ну, — сказал он, некоторое время обдумывая ответ, — может да, а может и нет.

Он проделал по пять дырок в каждом копыте, а Пит, ошарашенный от ночного пира и стояния в воде весь день, даже не вздрогнул, когда кровь потекла по его копытам. Но вот он уже начал топать и рыть землю.

— Видишь, он уже выказывает норов, — сказал мистер Уиллис, — пусть потопчет немного. Теперь уж он иль умрет, иль ему полегчает.

Пит, наверное, потерял два литра крови, прежде чем раны затянулись. На следующее утро отек ощутимо уменьшился, а спустя несколько дней Пит уже работал в поле. Питу пришлось единолично вспахать всю землю — поистине убийственная задача. Земля целый год лежала под паром, соответственно, на ней не росла трава, ожидающая сборки и сожжения, но росли сорняки: дурнишник, кофейные сорняки и собачий фенхель. Поля сначала полагалось выжечь, а затем дисковать плугом, который мы называли дисковой бороной с вырезом. Только закончив дискование, можно было браться за дело. В конце концов Пит и мистер Уиллис выполняли свою работу — даже несмотря на крайнюю медлительность они отличались стойкостью.

После того, как Пита вылечили от переедания, я поговорил с мистером Уиллисом о лекарстве, которое все еще беспокоило меня.

— Разве Питу не было больно, когда вы так порезали его ногу? — спросил я.

— Да, наверн, — сказал он.

— С ним так ужасн башлись.

Мистер Уиллис немного подумал и сказал:

— Не, эт не так.

— Не так?

— Не так ужасно, как смерть, — сказал он. — И ничего не изменишь. Так просто жить, когда ниче не изменишь. Я знал эт даже когда был в твоем возрасте, малой.

Когда нужно было что-то сделать, то это делали, неважно — в отношении мула, ребенка или собственной матери. Жители округа Бейкон обращались со своим скотом не хуже, чем порой обращались с собой. Мистер Уиллис не был исключением. Я никогда не знал, что он болен (несмотря на то, что он голышом мылся в лесу в морозную погоду, обливаясь из сиропного ведра), но у него оказались очень плохие зубы — возможно, из-за круглосуточного сосания табака. Его сдержанность и учтивость никогда не покидали его, за исключением случаев, когда у него сильно болели зубы.

Он жил в маленькой, похожей на сарай комнатке, пристроенной к дому. Обстановка там была скудной: стул, керосиновая лампа, осколок зеркала, висящий на стене над тазом с водой, где он брился раз в неделю, дощатая кровать, а в углу — ночной горшок, который он каждое утро выносил сам.

Я спал за стеной в другой комнате. Однажды ночью, когда наступила зима, я спал в своей красной ночной рубашке, сшитой для меня бабушкой Хэйзелтон после нашего возвращения из Джексонвилля, и вдруг рот мистера Уиллиса наполнился немыслимой болью.

Когда я услышал, как он пнул банку для сплевывания, я понял, что дело в его зубах. Я просто не сразу сообразил, насколько все плохо. Когда стул раскололся, я осознал, что такая боль невыносима даже для мистера Уиллиса. Той ночью мне удавалось забываться сном несколько раз, но вновь и вновь я просыпался от его непроизвольных ударов в тонкую стену, разделяющую нас.

Он стонал и ругался, не громко, но очень подолгу — иногда, казалось, на протяжении получаса. Мама могла бы наложить ему на челюсть горячую припарку или хотя бы попытаться что-нибудь сделать. Но она знала, что он гордый человек и предпочитает страдать в одиночку, особенно от зубной боли.

Большую часть ночи весь дом не мог спать из-за грохота и стонов, из-за того, что умывальник слетел с полки, из-за того, что его разбитое зеркало для бритья разбилось еще сильнее, и из-за того, как он врезался в стены.

Происходящее было гораздо серьезней, чем могло показаться. Дантист поднялся бы из своей теплой кровати только за деньги. А у мистера Уиллиса не было денег. Кроме того, дантист жил в городе в десяти милях отсюда, а у нас не было ничего, кроме повозки и Пита, который, останавливаясь для отдыха каждые семьдесят ярдов, потратил бы полдня, прежде чем добраться туда.

Я съежился под одеялами и трясся от ужаса, когда услышал, как он пинком распахнул входную дверь и застучал по деревянным ступеням тяжелыми рабочими ботинками, которые не снимал всю ночь. Я не мог себе представить, куда он идет, но знал, что хочу посмотреть, что произойдет дальше. Сильнее моих страхов было только мое любопытство, которое не сдерживалось ни жалостью, ни состраданием — важная черта, проблемная для многих мест, но в моем детстве в Джорджии она считалась достоинством, спасающим рассудок.

Я вышел босиком на мерзлую землю через парадную дверь. Я обнаружил мистера Уиллиса идущим за угол дома. В тусклом свете я разглядел безумие в его взгляде — безумие, сродни тому, что поселяется в глазах пойманной в ловушку лисы. Мистер Уиллис направился к колодцу, я следовал за ним по пятам, дрожа в тонкой хлопковой рубашке. Он снял ведро с гвоздя, вбитого в установленный над открытым колодцем оголовок, и с размаху бросил его вниз, чтобы сломать дюйм льда над водой. Когда он поднял ведро, используя ворот, то, как будто, впервые меня узрел.

— Какого лешего, малец! — крикнул он. — Какого лешего!

В голосе его сквозило то же безумие, что и в глазах, и он либо не хотел, либо не мог сказать ничего другого. Он взял ведро и наполнил рот ледяной водой. Он долго держал ее, выплюнул и снова отпил.

Швырнул ведро в колодец вместо того, чтобы повесить обратно на гвоздь. Его растянутые изнутри водой щеки распухли, он достал что-то из заднего кармана комбинезона. Как только я увидел, что он извлек на свет, то понял, вне всякого здравого смысла, что он намеревается сделать, и я больше не дрожал, а стоял на мерзлой земле, объятый жаром ожидания, чтобы увидеть, как он это сделает, сможет ли он это сделать.

В левой руке он держал кусок мешковины размером с полдоллара, а в правой — плоскогубцы. Он выплюнул воду, залез в свой гнилой рот и приложил кусок мешковины к зубу. Он уперся ногой в колодец и сдавил плоскогубцами мешковину. Когда он взялся за них обеими руками, на его лбу тут же вздулась раздвоенная вена. Другая вена, на шее, разбухла до толщины карандаша. Он тянул, крутил и тянул, но так и не издал ни звука.

Весь процесс занял довольно много времени, но вот, борясь с плоскогубцами и с самим собой, он упал на спину, изо рта хлынула кровь, а зуб с корнем длиной в полдюйма был зажат в насечках. Он медленно поднялся на ноги, вытянув между нами окровавленный зуб, пока пот струился по его лицу.

Он посмотрел на зуб и сказал своим старым, спокойным, узнаваемым голосом:

— Поболи теперь, сучара!

Пока он жил с нами, его зубы больше никогда не болели настолько мучительно. Они болели достаточно сильно, чтобы заставить его топтаться на месте или сломать что-нибудь, но больше никогда он не лазил в рот плоскогубцами. И это к лучшему, потому что дела и без того обстояли ужасно. Однако мистер Уиллис никогда не жаловался, продолжая методично, но невероятно медленно, чинить забор, чтобы скот не разбредался (у нас его и не было), разбивать большой участок под капусту и репу — которые до первых морозов были отвратительными на вкус, и строить садок для сотни маленьких цыплят, заказанных мамой и доставленных почтальоном.

После того, как мы завели цыплят, к нам переехала бабушка. Однажды утром она проснулась с парализованной ногой, рукой и щекой, поэтому ее привезли к нам на пикапе. Дядя Алтон взял к себе дедушку, который все больше и больше замыкался в тишине вследствие своей глухоты. Он проводил дни, читая три газеты и делая небольшие глотки самогона из банки на каминной полке. Бабушка же яростно раскачивалась, много смотрела вдаль и сплевывала табак в банку, стоящую рядом со стулом. Она приняла свою участь безропотно. Она не потеряла рассудок и любила поговорить. Мы все радовались ее присутствию, но наш дом не смог бы принять даже еще одного ребенка, не говоря уже о пожилой женщине-калеке. Она ела не больше птицы, но нам не хватало еды для еще одной птицы, даже маленькой. Когда она появилась у нас, голод здесь уже лютовал. Но мы справились.

Теперь мы нередко выходили к садку, построенному мистером Уиллисом, чтобы поглазеть на цыплят. Размерами они не превосходили крупных воробьев. Каждый день мы пытались высчитать, когда же наконец получится какого-нибудь зажарить.

— Можно шесть или сразу десять, — сказал мой брат.

— Не сейчас, — сказала мама.

— Они здоровые как голуби, но не все, — сказал я.

— Но они не голуби, — сказала она. — Они цыплята.

— Верно, — сказал мистер Уиллис. — Вощем, видел я, как их рубили пополам и готовили.

Уже настал вечер и мы стояли на заднем дворе. Даже бабушка Хэйзелтон. Она держала парализованную руку на перевязи через шею и тяжело опиралась на трость. Когда она не спешила, то передвигалась вполне сносно, скользя, шаркая в стороны и волоча за собой больную ногу. Ей помогли спуститься по ступенькам, когда она вышла к нам посмотреть на цыплят.

Как только мы собрались возвращаться в дом, над нами очень низко пролетел краснохвостый ястреб, внимательно осматривая садок.

— Нам над поймать этохо ястреба, — сказала она. — А то никто из нас не отведает этих цыплят. — Она посмотрела на меня и подмигнула здоровым глазом. — Завтра мы с тобой зададим этому жентльмену.

Мистер Уиллис сказал:

— Не верю, шо здесь есть ружье.

— Оно мне и не нушно, — сказала бабушка Хэйзелтон, поворачиваясь, чтобы начать долгий и медленный путь обратно к креслу-качалке.

Она разбудила меня ранним утром.

— Нам луш побыстрее приготовить завтрак этому ястребу, — сказала она.

Я встал с кровати и, все еще в ночной рубашке, ждал, пока она дойдет по коридору к двери на задний двор. Она позволила мне помочь ей спуститься по трем деревянным ступенькам, и это единственная помощь, которую она приняла. Мы вернулись к садку и остановились, глядя внутрь.

Куры, как всем известно, — каннибалы. Появись на цыпленке хоть капелька крови, другие цыплята съедят его заживо.

— Дай мне вот этохо, — сказала она, показывая пальцем. — Ехо уже наполовину сожрали.

Я достал его. Ободранного, практически лишенного перьев, с надорванным крылом. Она взяла цыпленка в свои старые мягкие руки с пятнами печеночного цвета и большим пальцем нежно гладила по голове, пока тот не успокоился. Затем бабушка открыла одну из своих табакерок, и я увидел, что она на четверть наполнена мышьяком. Спокойно и очень осторожно она посыпала голову и ободранную шею цыпленка, следя, чтобы яд не попал ему в глаза.

Она передала его мне.

— Отпусти его там, у забора. Возможно придется связать ехо веревкой, которую сможет порвать ястреб.

Однако цыпленок остался там, где я его выпустил; другие цыплята в садке слишком жестоко издевались над ним, чтобы у него осталось желание прогуляться. Вскоре — все еще ранним утром — ястреб низко пролетел над забором, распушив красный хвост и вытянув когти. С первого раза он схватил сидящего в пыли отравленного цыпленка. Цыпленок не издал ни звука, когда его унесли. Моя нежная парализованная бабушка с удовлетворением наблюдала за происходящим. Ястреб блестел на дереве у опушки леса, и я отчетливо видел, как он разрывает цыпленка на ветке.

Я любил старушку за все, что она мне показывала и рассказывала, но пришло время, когда она помешала мне иметь желаемое, и я показал свое истинное лицо маленького мальчика. Маме надо было съездить в Уэйкросс, дорога занимала всю ночь. Мистер Уиллис же воспользовался возможностью, чтобы посетить своих знакомых в округе Джефф-Дейвис. Так что нам с братом оставалось присматривать за бабушкой и заниматься делами по дому. Мама приготовила нам немного еды и оставила ее в шкафу, а затем поехала в город, где смогла сесть на автобус до Уэйкросса. Она велела нам убраться после обеда — вымыть посуду, поставить еду в печь — и, самое главное, не оставлять ложку в подливке.

— Оставишь ложку, и подливка точно испортится. Будет на вкус как железяка.

Вскоре она поймала попутку, и в тот первый день все шло хорошо, пока ближе к закату не приехал Рэй на муле. Рэй был другом моего брата и жил на соседней ферме. Он собирался сходить к ручью за сомом и хотел, чтобы мы пошли с ним. Мой брат без раздумий согласился, и я, естественно, тоже. Но была проблема. Бабушка. Я сказал ей, что все будет хорошо. Она сказала, что не будет.

— Мне страшно, — сказала она. — Не оставляй меня здесь одну.

— Тебе надо остаться, — сказал мне брат.

А кому еще? Я был самым младшим, и если кому-то надо оставаться дома и заниматься чем-то унылым и скучным, например, присматривать за старой парализованной женщиной, то только мне.

— Я не хочу, — сказал я.

— Она напугана, — сказал он.

— Скажи, что ты не боишься, — сказал я бабушке. — Если не скажешь, они заставят меня остаться.

— Мне страшно, — сказала она. Они заставили меня остаться.

Они заставили меня остаться, но как только они ушли, я начал запирать дом, каждую дверь, каждое окно.

— Что ты делаешь, сынок?

Я вошел в маленькую комнату, где лежала бабушка и где в углу стояла моя узкая кровать. Уже начинало темнеть. Это был один из тех жарких дней, которые бывают в округе Бейкон в конце сентября, как раз перед началом осенней прохлады.

— Я все запер, — сказал я. — Там, в темноте, так много ужасов, ни за что не узнаешь, какой сюда полезет, шоб напасть на нас.

Ее старые, выцветшие голубые глаза пристально смотрели на меня в свете керосиновой лампы, которую я зажег на столике возле ее кровати. Она неуверенно улыбнулась.

— Ах, сынок, — сказала она.

В комнате было тесно, жарко и пахло пылью. Печеночные пятна на ее коже цвета слоновой кости почернели, а на тонких синих висках выступил пот.

— Пожалуйста, сынок, пожалуйста, немного воздуха, — сказала она. — Можно хотя б одно окошечко?

— Думаю, нам луш держать окошечки на замке, — сказал я, — шоб страшно не было.

Я заставил потеть милую старушку, запертую в этой парилке, пока примерно через четыре часа не вернулся мой брат. Ему сразу захотелось узнать, что происходит. Я рассказал ему. Он, всегда будучи гораздо мягче и порядочнее меня, не одобрил такую затею.

— Ох, пацан, и влетит же тебе под хвост, когда мама вернется домой.

Я знал это, когда начинал закрывать все окна в доме. Мы оба полагали, что бабушка сдаст меня, и, возможно, она бы так и поступила, не сложись все иначе.

Когда на следующий день мама вернулась домой и пошла на кухню, первое, что она увидела, была соусница. В ней лежала ложка. Мы с братом последовали за ней и увидели ложку в тот же самый момент. Мы оба как будто стали меньше ростом, желая провалиться сквозь землю. Бабушка сидела в кресле между задней дверью и дровяной печью и за всем наблюдала.

Мама медленно отвернулась от шкафа, сверкая глазами, и сказала спокойным, ровным, ужасным голосом:

— Вы — два самых жалких мальца, когда-либо высиравших что-то из задницы.

Кожа над моим сердцем похолодела, я уже чувствовал, как колени-тиски сжимают мою голову. Но угроза миновала.

— Эти мальчики вели себя так хорошо, как только мохли, — сказала бабушка. — Они очень заботились обо мне, — она смотрела мне прямо в глаза, чувство вины лилось на меня, как кипяток. — Они оба очень заботились обо мне.

Той ночью я лег спать совсем другим мальчиком, мальчиком, которым не был раньше. Или, как минимум, с иным, совершенно новым восприятием. Не знаю, насколько произошедшее повлияло на все, что я делал с тех пор, но тот момент между мамой, бабушкой и мной навсегда запечатлелся, словно прибитый гвоздями, в моих голове и сердце.

Глава 12

В тот год, отчасти потому, что с нами жила бабушка, я начал относиться к дяде Алтону как к своему папе. Он поселил у себя дедушку после того, как бабушку разбил инсульт, и старикам пришлось отказаться от домашнего хозяйства. Дядя Алтон приходил к нам домой, чтобы навестить свою маму, а иногда брал бабушку к себе, чтобы она могла немного побыть с дедушкой.

С самого начала я любил его и хотел быть рядом с ним. Дело не в том, что он говорил мне, а в том, как он относился ко мне. Он никогда не относился ко мне так, словно я пустое место — как, казалось, делали все остальные. Он замечал меня. Он вел себя так, будто я мог быть полезным — тем, кто мог бы помочь окружающим выполнить их работу.

Мой первый кунинг на реке Литтл-Сатилла случился благодаря ему. Я знал о кунинге, но никогда им не занимался. И он пугал меня до смерти. Кунинг — это ловля рыбы голыми руками на мелководье реки, где у берегов переплетаются корни. Вы засовываете руки в корни и ловите в них рыбу.

От мысли о том, чтобы сунуть руки под воду в туннели корней, где я не мог ничего разглядеть, волосы у меня вставали дыбом. Но если он и заметил мой страх, то не сказал об этом ни слова.

— Иди сюда, ближе ко мне, сынок, — сказал он, — помоги мне с этой рыбой. Тут нам надо поосторожнее. Похоже, это сом. Смотри, не поранься.

Он стоял по пояс в ручье, и я полез к нему, зайдя по плечи. Ощущение его руки на моих плечах и его слова, что нам нужно быть осторожнее, так осчастливили меня, что я заплакал. Он подумал, что я зацепился пальцем за корень, и я позволил ему так думать. По правде говоря, в тот момент я бы сунул голову и под воду, и в самые корни, если бы он меня попросил.

На свою первую охоту на белок я тоже пошел благодаря дяде Алтону, и он позволил мне воспользоваться его ружьем. Он показал, как выточить спусковой крючок для кроличьей ловушки из полого бревна. Он рассказал, почему волосы не должны касаться мяса, когда с козла снимают шкуру, а затем показал, как это делать. Но, возможно, лучшее из всего, что он мне когда-либо показывал — и заставил меня почувствовать, — что мужчина не отступает от того, что важно, каким бы неприятным оно ни было.

Наши цыплята выросли примерно с половину голубя, когда петух впал в меланхолию и начал ходить по двору с опущенными перьями на голове и хвосте. Это заметили все. Первым обмолвился мистер Уиллис, но первым, кто что-либо предпринял оказался дядя Алтон. Он, я и бабушка сидели на крыльце — она в кресле, мы у порога, — когда из-за угла дома, хандря, появился петух.

— Алтон, — сказала она, — тебе над чет делать с этим петухом. У нехо такой вид, мол, мама, я пришел домой умирать.

— Он не умрет, ма, — сказал он.

— Ты ничего не сделаешь?

— Думаю, мы с Харри немного выправим его.

— Ты ж понимаешь, о чем я?

— Да, мам, кажется, да.

Это была еще одна вещь за гранью моего понимания: как же немыслимо прекрасно находиться рядом с дядей Алтоном, когда он рядом со своей мамой. Вот он — мужчина, что мне в отцы годится, и я бы хотел, чтобы он был моим отцом и говорил «да, мам» своей маме так же, как я говорил «да, мам» своей. Даже с учетом моей сломанной, хрупкой и находящейся под угрозой со всех сторон жизни, осознание, что мы одной крови, знание, что кровь перешла от этой нежной, разбитой старушки к дяде Алтону, заставило меня чувствовать себя менее одиноким, менее беспомощным.

— Сходи туда и принеси его, сынок, — сказал дядя Алтон. — Мне не кажется, что он много бегал. Я пойду и возьму кое-что у Миртис.

Мама хлопотала у разожженной плиты и поэтому в резервуаре оказалась горячая вода. Вместе с горячей водой дядя Алтон принес немного скипидара, единственного стерилизующего средства в нашем распоряжении, несколько чистых тряпок, чтобы вытирать скипидар, пока он не начнет вздуваться, а также леску и длинную изогнутую иглу, используемую для ремонта упряжи. Он вынес все это на крыльцо, где я держал больного петуха. Мой брат работал в поле с мистером Уиллисом, а мама, узнав о происходящем, предпочла остаться в стороне. Я все звал ее прийти и посмотреть как мы работаем, но она осталась на кухне.

— Вот что, сынок, — сказал дядя Алтон, подготовив инструменты, — вот здесь у него зоб. Потрогай.

Он взял мою руку и положил ее на основание шеи петуха. В детстве я много раз щупал куриные шеи, чтобы уметь различать, когда что-то идет не так. Шея петуха была крепкой и твердой, как камень.

— Он умрет через несколько дней, может быть, даже завтра, если мы ему не поможем. Нам нужно вычистить его зоб.

Я уложил петуха на спину, дядя Алтон счищал перья с его зоба, а затем своим острым как бритва ножом для кастрации выбрил место размером с лимон. Петух был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Но когда дядя Алтон разрезал ему зоб, петух закричал так, словно это кричит ребенок. Перья и кровь прилипли к моим рукам. Тонкое, дрожащее тело пульсировало под моими пальцами. Дядя Алтон действовал быстро и своей быстротой выказывал мне полное доверие. Какой ужасный и чарующий момент.

— Надрежь поглубже, сынок, — сказала бабушка.

— Да, мам, — сказал дядя Алтон. — Сынок, возьми вот этот скипидарный тампон.

— Да, сэр.

— Прочисть под ухлами, Алтон.

— Да, мам, — сказал дядя Алтон. — Сынок, я всунул иглу, но не могу достать ее конец. Посмотри, вдруг у тебя получится.

— Да, сэр, — сказал я. Рука дяди Алтона потянулась, чтобы взять ноги петуха, и мои собственные пальцы внезапно оказались глубоко в ране, живая плоть скользила и пульсировала.

Петух выжил, чтобы отыграться на цыплятах, растущих в садке за домом. Позже я ни разу не видел, чтобы он ходил по двору, не помнил о его крови на моих пальцах, и что я вообще касался его крови, потому что дядя Алтон обращался со мной как с сыном, которому доверял. Осознание того, что дядя Алтон есть на свете, помогло мне справиться с грядущими событиями того года.

Впереди меня ждал Бог и маленькие девочки. Тайна и всеобъемлющий страх. Когда настала зима, я впервые отправился на распил древесины и чистку арахиса. Семьи собирались по всему округу Бейкон, чтобы напилить бревен, которые следующим летом будут использовать для заготовки табака, и почистить арахис на семена. Фермер набирал столько бревен, сколько смог нарубить, а затем, в ночь вечеринки, все мужчины и молодые парни потягивали самогон и пилили пока не вымокнут насквозь. Иногда восемь или десять торцовочных пил работали одновременно, в холодном воздухе поднимался пар от мужских тел, их напряженные лица освещались огромным костром. Чуть позже вечером начинал играть скрипач и распилка прекращалась. Чистка арахиса тоже считалась поводом для вечеринки. Фермер приносил собранные мешки арахиса с прошлого года. Если он хотел засадить десять или пятнадцать акров земли, ему приходилось очищать вручную невероятное количество арахиса. Тридцать пять или сорок человек, мужчин, женщин и детей, сидели три или четыре часа с арахисом на коленях, луща его на пределе своей скорости. Наконец, кто-то начинал отодвигать мебель, и первые осторожные звуки скрипки прорезали холодный ночной воздух.

На этих вечеринках происходило и много такого, что мы называли ускользание. «Ускользание» нужно понимать буквально: мальчики и девочки вместе ускользали во тьму. Они выходили в переулок, держась за руки, и через несколько минут возвращались, чтобы через некоторое время ускользнуть вновь. Матери внимательно следили за дочерьми, как долго они там возились, и если девочка отсутствовала более пяти или десяти минут, мать, хлопая фартуком, могла нырнуть во тьму, отправившись на поиски.

Для ребенка младше десяти лет выходить в переулки не имело смысла. Можно было заниматься этим прямо на заднем дворе или вообще где угодно, поскольку на вас никто не обращал внимания. Возможно, именно поэтому над нами довлела необходимость заняться этим, и, как следствие, в темных местах вокруг дома и фермы можно было наблюдать пылкие влажные схватки множества маленьких костлявых тел.

Был у меня школьный друг по имени Бонхед, и он жутко хотел, чтобы я занялся этим. Очень многие подталкивали меня к тому же, но Бонхед выделялся даже на их фоне.

— Так че, перепало че нить?

— Неа. Уже почти получилось, но чет не вышло.

— Все-таки те над попробовать.

— Я знаю, — сказал я в неподдельном унынии. — Знаю, попробую.

Я знал, что рано или поздно попробую, однажды буду заниматься своими делами в каком-нибудь темном углу фермерского дома или в переулке, и вдруг появится Бонхед с маленькой девочкой, у которой есть это, и тут-то я и не ударю в грязь лицом. Я знал, как все делается. Разве это не мой брат разъяснил мне все нюансы и потом затащил под дом к Лотти Мэй? Разве не я то и дело наблюдал, как бились друга о друга ослы и кобылы, быки и коровы? Итак, я знал, что мне нужно взять свое, но проблема заключалась в том, что я ничего не хотел.

Пока я думал о коровах и быках или даже о мужчинах и женщинах, со мной все было в порядке. Но когда я начинал думать о себе самом и…. Что-то из другого мира. В спрингфилдском районе Джексонвилля я уложил на спину много маленьких девочек, и это было весело — немного напоминало борьбу — пока не становилось слишком жарко. Тогда я вскакивал и убегал.

Загадка маленьких девочек стояла непроницаемой стеной даже по сравнению с загадкой Бога. Смотрите, у маленьких девочек это было. Ни у кого из мальчишек этого не было, а у них было. Приходилось пройти через многое — драки, подарки, ложь и т. д. — если мы хотели добиться этого. И маленькие девочки могли бы дать нам немного этого, если бы захотели. Происходящее не только казалось неприятным, но и страшило.

Но потом к нам в округ приехал проповедовать евангелист и тут уж все смешалось в одну кучу. Разумеется, из церкви нельзя было ускользнуть, но мальчики и девочки справились. Особенно успешно они справлялись на ночных службах. Если бы после последней ночной службы вы могли слышать, как лопаются девственные плевы, то звук походил бы на стрекот сверчков в поле.

Бонхед сидел у прохода. Я сидел рядом с ним, а с другой стороны ко мне прижимался мальчик по имени Алонзо. Мы ютились в баптистской церкви, куда нас против воли загнали родители, и думали, что знаем, чего ждать.

Местный священник готовил нас к приезду евангелиста, мужчины из Колорадо, который беспрерывно путешествовал по стране, призывая Гнев Живого Бога на все неспасенные по сию пору головы. Еще он призвал на те же головы Любовь, впрочем, столь же громоподобно, как и Гнев.

Ад пришел вместе с Богом, рука об руку. В воздухе внутри церкви витал запах серы, в приделах горели костры, а из стропил сочилась сера. Из превратившихся в раскаленную печь уст евангелиста извергались образы этого места, переполненного вилами, чертями и огненными озерами, горящими вечно. Бог наслал огонь на это место, поскольку Он очень любит нас.

Такого Бога с одной стороны и такого ада с другой оказалось достаточно, чтобы маленький мальчик даже не заметил, как его подводит кишечник. Но, даже осознав свой конфуз, мне было все равно. Что есть жижа, наполняющая мои ботинки по сравнению с Богом, способным варить меня вечно (слово и состояние, которое я не мог себе даже представить)? Хуже того, Он собирался совершить это из любви. Он, как сказал евангелист, послал Своего единственного сына, чтобы его били кустами ежевики, поили уксусом и в итоге даже пригвоздили к дереву по тем же соображениям любви.

Я не мог представить себе подобное существо. Но легче от этого не становилось. Просветление так и не снизошло, потому что к тому моменту бушующий за кафедрой человек владел мной, каждой клеткой моего существа — кровью, костями и волосами. Вера не имела к этому никакого отношения. Я слился с голосом и образом мыслей обезумевшего от Бога евангелиста, ростом шесть с половиной футов в ковбойских сапогах, радующегося гневу, который обрушивался на мою грязную жизнь, с такими огромными руками, что, когда он позже в ту же ночь погрузил меня в воду, его пальцы обхватили мою голову, словно она была не больше апельсина.

Когда подобный человек говорил тебе, что Бог, клянусь Богом, скоро придет, возможно даже этой самой ночью, чтобы коснуться тебя Своей Любовью, если ты не вернешься в дом Иисуса прямо сейчас! ты не спорил, не сопротивлялся и даже не думал ни о чем подобном. Ты просто обсирался в штаны, вставал и, шатаясь, брел по проходу к алтарю, ослепленный слезами и ужасом.

Но я всегда знал, что когда-нибудь мне придется взаимодействовать с Богом. Всю свою жизнь я наблюдал, как люди исполняли волю Его: теряли сознание, кричали, плакали и катались по полу. Пришла моя очередь и я выжил. Осталось только это, и я выскользнул в ночь. Я не помню, о чем я думал и думал ли вообще. Но пока Бонхед следил за старшей сестрой маленькой девочки, которую мать послала ее искать, я в бреду, переполненный Богом и яростью, отвел эту девочку на темное заднее крыльцо церкви. Я не понял, когда все закончилось, дала она мне это или нет. Но мы с Бонхедом почти сошлись в уверенности, что это случилось. Она плакала, ведь я не только порвал ее хлопковые панталоны, но и выбросил их за забор, и она не знала, что сказать маме.

Я испытал огромное облегчение, оказавшись в один и тот же час на правильной стороне — Бога и маленьких девочек. Той ночью я вернулся на ферму и заснул сном человека, примирившегося с миром. Он прекрасно относился ко мне весь год, пока репа и капуста зеленели зимой и умирали по весне, пока цыплята подрастали и цапались во дворе с петухом, и пока Пит становился на еще один год седее, на еще один год медленнее.

Однако с самого начала я хотел рассказать кому-нибудь о девочке и Боге, кому-нибудь взрослому. Я не знаю, почему мне хотелось поделиться этим именно со взрослым — возможно, я желал получить подтверждение, что все сделал правильно. Какой бы ни была причина, с течением недель и месяцев желание высказаться обострялось все сильнее. Былая уверенность в собственной правоте медленно сходила на нет. Я перестал нормально спать. Я все чаще просыпался во дворе или в поле после приступа лунатизма.

И вдруг у меня появился шанс. Мистер Уиллис собирался отвезти кукурузу в город, чтобы перемолоть на мельнице. Поездка должна была занять время от рассвета до темноты, и мне разрешили поехать с ним. Мы загрузили кукурузу, запрягли Пита и, еще по глухой темени, выехали на дорогу в Алму.

Едва дом скрылся из виду, как я поведал мистеру Уиллису всю историю о Боге и девочке. Рассказ шел медленно и мучительно. Но начать его оказалось просто. Бремя сделалось слишком тяжелым, чтобы хранить его в себе. Я уже начал думать, что та девочка отвернула меня от Бога. Тебе не получить это от Него, так что беги к Его заднему крыльцу и получи это от девочки. Если бы только я действительно получил это от кого-то из них. Я уже не был так уверен.

Мистер Уиллис сидел на скамье с перекладиной в глубине повозки и смотрел прямо перед собой, пока я рассказывал о произошедшем. Когда я наконец закончил, солнце показалось над стеной черных сосен.

Он вздохнул и сказал как ни в чем не бывало:

— Бог и девушки — они как фермер. Никогда не угомонятся. Вытащишь ченить из земли, и пора засаживать снова. Потом поймешь, шо еще не закончил работу, и не нужно спешить или беспокоиться.

Он пустил длинную струю табачного сока на тропинку.

— Растет трава или не растет, разумному человеку нечего переживать. Трава будет расти.

Я не знал, что ему ответить и поэтому сказал:

— Так много времени прошло, а мы еще не приехали.

Он посмотрел на дряхлую костлявую холку Пита и сказал:

— О, всегда нужно много времени, шоб приехать туда, куда стремишься.

В июле 1956 года я стоял на краю табачного поля вместе с четырьмя моими кузенами и ждал, когда из сарая вытащат дровни. За месяц до этого я уволился из морской пехоты, прослужив в ней три года. Я вернулся в округ Бейкон, чтобы навестить родственников. Я не планировал возвращаться жить в Джорджию, хотя иногда и размышлял об этом на полном серьезе. До сих пор, двадцать два года спустя, я так ни разу туда и не вернулся. Но в тот душный июльский день на табачном поле мне казалось, будто я никуда и не уезжал. Как здорово снова оказаться дома.

Мы работали до обеда, собирая табак, чтобы его можно было отвезти на дровнях в сарай, где листья нанизывали на палки и оставляли сушиться. Мои двоюродные братья примерно моего возраста, мальчики, с которыми я вырос, они были мне как родные. В тот день мы хорошо провели время за работой, пусть было тяжело, пыльно и жарко. В особенности жарко. К полудню я полностью прочувствовал солнце, всей своей тяжестью оно легло мне на плечи.

Дровни, которые мы ждали, вытянули в поле. Настало время вновь склониться к стеблям табака, ходить между рядами, куда никогда не проникал и малейший ветерок. Мои двоюродные братья весь день шутили, что меня поймает медведь, имея в виду, что я, вероятно, рухну от изнеможения и жары, прежде чем мы закончим работу. Они оказались ближе к истине, чем сами думали. Три года в морской пехоте не подготовили меня к летнему дню на табачном участке посреди Джорджии.

Глядя на меня, Эдвард сказал:

— Малой, кажись, я вижу медведя там, за деревом.

— Кажись, он пришел за тобой, — сказал его брат Роджер, улыбаясь.

Младший кузен, Джонс, посмотрел на граничивший с полем лес.

— Похоже, он собрался явиться сюда по твою душу.

Для меня все это уже не выглядело настолько смешно, потому что я не знал, смогу ли пережить остаток дня. Я взглянул на небо и сказал:

— Чертово солнце.

Сказав это, я понял, что натворил. Четверо парней вздрогнули. Когда они повернулись ко мне, их шутки и смех прекратились.

— Стой, — сказал я, — я… я не…

Но все слова пропали. Я уже натворил то, что в округе Бейкон считалось немыслимым. Я проклял солнце. А в округе Бейкон не проклинают ни солнце, ни дождь, ни землю, ни Бога. Они все есть одно. Проклинать их — небывалое кощунство. Я знал об этом три года назад, но теперь позабыл. И тогда я стоял там и чувствовал, насколько сильно я сделался далек от этого места и этих людей, в то же время осознавая, что не в моих силах покинуть их окончательно. Куда бы я ни уехал, они отправятся со мной.

Примечания

1

1. Scuffletown можно дословно перевести как «город драк» или «город стычек». — Прим. пер.

2

2. Snottie Maeбуквально переводится как «Сопливая Мэй». — Прим. пер.

3

3. В английском языке слово grapefruit состоит из grape, то есть «виноград» и fruit, «фрукт». — Прим. пер.

Content

Харри Крюз
Детство: биография места: биография места

Предисловие

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть 2

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания