Полина Барскова

Сибиллы, или Книга о чудесных превращениях

В оформлении обложки и авантитула использованы рисунки Марии Сибиллы Мериан

© П. Ю. Барскова, 2025

© Н. А. Теплов, оформление, 2025

© Издательство Ивана Лимбаха, 2025

* * *

Фросе

Что касается этих изменений, они наблюдаются у некоторых насекомых, растений и животных, и я думаю, могут быть разделены на три вида, соответственно: естественные, случайные и кажущиеся.

Обри де ла Моттре

Современная литература, требующая писателя, изменившая понятие материала и жанра, жива для меня не своими результатами, а своими попытками и усилиями. Я стремлюсь восстановить эти попытки и усилия и в старой литературе и увидеть их сквозь ее результаты.

Наше время – время, когда человек изменяется и ему не может быть безразлично изменение человека старых времен. Догадка об этих изменениях, восстановление их не умещаются в консервативных и устойчивых жанрах науки. Правда одна и та же, но ошибки разные.

Юрий Тынянов

Недоразумение в Амстердаме

У всей этой истории, вернее сети историй, есть своя куколка или, как сказала бы Сибилла, косточка: как утверждают одни историки (другие же с ними яростно и брезгливо не согласны), в январе 1717 года путешественник, неуклюже назвавшийся Петром Михайловым, вошел в сопровождении своих блестящих и назойливых спутников в дом ученой художницы Мериан для того, чтобы приобрести ее работы, изображения насекомых и растений.

Когда неотразимый гость вошел в ее дом, стояли сумерки, насыщенные тенями, гниением зимней воды, – но великую Сибиллу Мериан он уже не застал: она умерла именно в то утро и лежала мертвая на том же столе, за которым годами предавалась своим исступленным трудам. Совершенно не склонный позволить смерти (с которой его связывали самые близкие отношения) вмешаться в его планы, Петр перевел свой жадный взгляд с сереющего в зимнем влажном свете маленького мертвого тела на склонившуюся в прощании с матерью дочь. По капризу царя, Мария Доротея Мериан с мужем Георгом Гзелем и дочерьми отправилась в Петербург, чтобы там, вместо матери, участвовать в создании коллекции монструозных диковин петровской Кунсткамеры.

Петербург 1718.

Я —

малярша Гзелиха,

Доротея Мария Хенрике Гзель, дочь Мериан Сибиллы Сибелан.

Когда я пишу вывожу выделяю из себя это предложение, мое существо тяжелеет и проясняется, наполняясь содержанием другого существа. Так, странным образом, я успокаиваюсь.

Я превращаюсь в другого человека, о котором мне, да и нам всем, известно ничтожно мало, почти ничего, превращаюсь – чтобы из этой малости возникли эхо тень след среди вод и камней моего сейчас недоступного мне, отрезанного, в том числе и мной, от меня города.

Составить нечто из повторяющихся в источниках слов «до нас не дошло», «до нас не дошла» – куда же она делась, где свернула, почему не добралась до нас?

До нас дошли совместные с матерью работы Доротеи, в которых только дотошные ученые могут, но не могут всё же вполне, предположить, где отступала точнейшая рука матери и вступала рука дочери, исполненная сомнения, почтения, рвения, ученичества.

Дошли совместные работы с мужем, совместные работы с учениками, бюрократические документы, описания города, в котором она оказалась.

Сбивчивые велеречивые куцые лживые надменные дальнозоркие близорукие способы смотреть на нарождающийся город.

Я заменяю другим существом пустоту утрату отсутствие многого из того, что представлялось мне мной, составляло смысл меня, отличие от всех других. Заполняю пустоту и заклеиваю рану (но о ране мы здесь станем говорить лишь опосредованно – о ране говорить сегодня не нам, в основном это будет история о преодолении боли, о том, как рана затягивается или притворяется затянутой, о том, как молчит шрам). Связь с местом, связь с людьми, порожденными местом, наполненными, вылизанными тем же языком, что и я, языками серых маслянистых волн Невы и Ждановки. Как будто от меня оторвали тень, как у Шамиссо и Шварца, и, вместо тени, я леплю другую в/не/себя из другой, бывшей тени, которая так же невольно против воли столкнулась с Петербургом – так же, как я сталкиваюсь, приучаю себя терпеть разрыв с этим городом.

Это такое, оказывается, облегчение – переставать быть собой способом переселения в другого человека, особенно необходимое в ситуации, предъявленной судьбой таким, как я: ведь мы все оказались приклеенными к так называемому Злу; так зимой притрагиваешься языком к замерзшим железным перилам в соблазне лизка, и вот язык уже не отодрать (то есть отодрать можно, но с мясом, в кровавых ошметках). Поскольку одним из главных заклинаний эмигрантской волшебной книги является «мне хочется не быть собой», важно придумать половчее – кем же тебе хочется быть.

В эмигрантском перерождении ты можешь стать кем угодно: люди подменяют себе имена возраст пол этнос медицинские карты и рабочие книжки; знакомая по прошлой жизни в новой жизни в моем присутствии уверяла всех, что раньше была знаменитой актрисой, и эта ложь скорее умиляла и трогала меня, а не отвращала.

Однако мое бегство и мое перерождение, вручившее мне ряд самых пленительных свобод, все же не изменили главного – я осталась жить с языком, прилипшим к замерзшим чугунным оградам того города.

Переселение в Доротею Гзель призвано хоть немного преломить это состояние, эту точку зрения – с точки зрения примерзшего и замершего языка. Из тоски и несвободы, непроходящей, запутавшейся в себе, многажды преданной обеими сторонами, я решила переселиться в смотрительницу гораздо более удачного, спокойного устройства – Доротее Новый Амстердам Петра был удобен и неудобен, коммерчески и карьерно выгоден, это безусловно был брак по расчету, как и брак с Георгом Гзелем, ее сюда привезшим.

Она всматривалась в этот новый для нее не(д)огород прохладным взглядом судьбы – приценивалась, примеривалась: сколько труда потребует/возьмет из нее этот город. Это невозможно себе представить, но после двух лет, проведенных в Суринаме, где под домом хлюпали крокодилы и пауки размером с маленькую собачку вгрызались в птиц, ново/недо/рожденный Петербург казался просто еще одной дикой осуществленной фантазией.

Это был город абсолютно вне: вне ее вне себя.

Она была вполне свободна от него. Свобода обостряет зрение.

Топографии

Первое, что она поняла про этот город, какой он еще был пустой.

Какой он был еще не город.

Первое что я поняла про этот город: какой он еще был пустой. Город-младенец, но младенец требовательный, неприятный, надменный, полный колик и судорог, полный ожидания.

Как много ожиданий.

Этот текст п(р)оглотил сожрал впитал выучил, чтобы стать собой, множество других слов и текстов – они живут в нем хаотически, не всегда различимо, ссорятся, шумят и мерцают. Задача этого высказывания – создать пространство, в котором все эти разрозненные чужеродные слова находятся в перемирии, и более того: помогают друг другу найти новый смысл. Многие из этих слов вырваны мною у моих героинь и героев, у моего времениместа и иных временмест, но я не собираюсь предавать то, что взяла взаймы: ведь желание овладеть чужими словами – главное желание пишущего эмигранта, бегущего, невозвращенца.

Петербург еще только начинался, вообще не было понятно, сможет ли он стать собой, он еще был чем-то до себя. Город-старуха, Москва, от которой город-младенец родился, но и бежал, была царю так отвратительна, связана с такими страхами, что он хотел бы забыть про нее. Царь питает отвращение к Москве и не может без досады проводить там время, это происходит отчасти потому, что ее местоположение не согласуется с его страстью, отчасти же из-за многих опасностей, которым он подвергался в детстве.

Новый город еще только начинался. Обещания улиц были полны предположений домов. Все было болотистое, и почти все усилия уходили в болото. Из-за болотистости постоянно гремят грозы с короткими промежутками покоя и ясности, наступающими после них.

Приехав, я встретила таких же уроженцев Амстердама, как и я, упорных белесых голландцев: многие из них были купцами и мореплавателями, многие были садовниками, они пытались превращать эти болота в сады. Но за два летних месяца растения не принимались, цветы и фрукты успевали налиться только густым тревожным молозивом белой ночи. Голландцы были под стать неутомимой белой ночи.

Неспособное скрыться солнце поразило меня, я не могла спать и в отчаянии смотрела, как все вокруг бродит, как будто в тумане. Никто не мог ни спать, ни бодрствовать. Часто я с удивлением замечала, что по утрам через час или через два после восхода солнца на улицах еще не было ни одного человека, не открывались ни одна дверь или окно и все были погружены в сон. Вечерние сумерки сменяются утренними.

В дельте реки Невы находятся всякие островцы, на одном из них царь хочет построить город Новый Амстердам, потому что за время его путешествий никакой город не понравился ему больше. Я не могу себе представить среди этих болот и пустошей и пахнущих сырым деревом верфей чего-нибудь столь подвижного, и пестрого, и удобно устроенного, как мой покинутый, преданный мною город.

Пустота густота, – повторяла она. (Описывая гоголевский Петербург, Тынянов говорит: «большое пустое место».)

Прилаженные, прижавшиеся друг к другу узенькие кирпичные ладные дома. Каналы, кишащие суденышками, тяжело дышащие шлю-зы. Густота церквей и синагог, улиц и рынков, и портовых площадей. Город-купчик, купчище, город абсолютного могущества и прелести, даже его постыдные болезни были болезнями красоты, вроде чуть не погубившей экономику страны тюльпанной лихорадки.

Город был переполнен, как готовый взорваться бутон.

Возможно, ее город был слишком даже полон и поэтому стал выталкивать выводить из себя горожан. Они разлетались, как осенние семена, по всем новым Амстердамам – отросткам, бледным копиям. В пустоте в обиде в жадности в рассеянном сиянии продолжится их жизнь.

Прошлый город, как прошлый мужчина, муж, он все еще живет в тебе, но постепенно разочарование, нежность и память о запахе спермы и кожи и пота, о горелом мясе любви, сменяются благодарностью, что он позволил тебе высвободиться и увидеть новое небо и новую землю.

Петербург более состоит пока из причуд царя и его двора, чем из того, что необходимо собственно горожанам, которых свозят сюда, кажется, со всего света, чаще – против их воли. Кроме голландцев, немцев, итальянцев, шведов, финнов, здесь живут еще и калмыки, и татары. Их слобода особенно чиста и изукрашена, лучшая в городе-подростке. У самого моста в крепости есть кабак, по другую сторону стоит новая типография, так как почти никаких новых книг за деньги не достать. А поскольку старые русские литеры трудночитаемы (они похожи на замерших на камнях спящих ящериц или наколотых материной иголкой жуков) с их многочисленными сокращениями и диковинными знаками, то великими заботами его царского величества это теперь значительно изменено.

После типографии я люблю заходить на татарскую барахолку. Здесь можно найти всякого тряпья и старья, все очень ярко и дешево. Здесь можно приобрести старую одежду различных наций, лапти, всякие железяки, бечевку, старую веревку, деревянные седла вместе с принадлежащими им потниками и иные изысканные вещи.

Дневник наблюдений, он же Ленинградский альбом

И смотрела, как гусеницы, отложив семена, заменяют смерть жизнью, как ползучее существо становится крылатым… кожа у них точно человеческая. Если хотя немного дотронешься до нее рукою, то она начинает пухнуть с великой болью. Гады сии, хотя и имеют лапки, но ползают, пригибаясь; звук же они издают журчащий, подобно волынке.

Я приехала в этот город смотреть (на него и за ним).

Я приехала в этот город смотреть и объяснять, и продолжать работы и работу своей матери, но в первую очередь – хранить ее дневник наблюдений, присматривать за ним, быть его продолжением, возможно, я приехала сюда стать ее дневником.

Так называемый «Studienbuch» Марии Сибиллы Мериан – книга наблюдений, это рукописный том, на лицевых сторонах листов наклеены рисунки, выполненные на пергамене или бумаге и вставленные в рамки из синей бумаги (на сегодняшний день в книге осталось 285 рисунков). На обороте листов – записи Мериан, которые, как показал анализ письма, делались в течение 30 лет. В этом дневнике описаны наблюдения за изменениями видов, но также эта книга об изменениях самой наблюдательницы: менялся стиль ее рисунков и менялся почерк.

Некоторые страницы оставались пустыми в надежде, что особенно вожделенная гусеница еще попадется для запечатления, еще удивит – на них значилась запись/надпись:

«Vacat» [Здесь: «Пустует» (англ.). – Ред.].

Этот вид гусениц я нашла в июне и в августе; их обычный корм щавель, если они его не находят, то едят травку «отрада сердца». Когда они пожелают совершить свое превращение, то ложатся на лист или на землю и утрачивают свой цвет, свиваясь кольцом, по прошествии двух дней они превращаются в такую коричневую финиковую косточку. Затем они остаются в таком положении до трех месяцев, а иногда и до года, после чего появляются молевые птички. После состояния покоя в стадии куколки, длившегося неделю, существо начинает издавать звуки наподобие тиканья маленьких карманных часов: было ясно слышно, как оно стучит, и заметны его движения во время стука.

Посредством гусениц улиток личинок жаб птиц она высказывала отношения с миром вокруг нее. Журнал Сибиллы Мериан (альбом? дневник? записная книжка?) был бесконечно далек от изысканного, почти нечеловеческого совершенства ее раскрашенных гравюр – здесь был ее настоящий мир, ее мастерская, ее процесс, ее наблюдение в реальном времени – хаос, неотвеченные, невозможные вопросы, разбросанные повсюду хитиновые панцири, ослабшие лапки – крючком. Именно то, что ее интересовало на самом деле и больше всего – изменение и связь, и несовершенство.

Постоянные ошибки, тля, выползающая из куколок, неточности зрения, неточности письма, колебание между воображением и наблюдением – вот содержание и смысл этих записных книжек, вошедших в историю науки как Ленинградский альбом. Это название смущает меня – оно указывает на власть исторического каприза. Случаем в Ленинграде прижилась и прославилась эта записная книжка, указавшая нам на путь эволюции – и само это противоречивое определение «ленинградский» меня остро трогает: однажды мне в лицо было брошено: «Что ты вообще возомнила о себе? Ты всего лишь ленинградская девчонка». И слова эти оказались правдивыми и роковыми, введя меня в соблазн и радость.

Как каждый на/стоящий, живой дневник, этот состоял в особых отношениях со временем, колеблясь между прошлым и будущим, между воспоминанием и ожиданием, – в этом было его напряжение. Дневник был полон дат – она указывала, когда обнаружила гусеницу, когда гусеница принялась превращаться и когда превратилась в бабочку либо в не менее занимавшую исследовательницу тлю, пожравшую бабочку в ее коконе.

Как и Доротея, записная книжка ее матери была эмигранткой, то есть беженкой, лишенной связей и понимания чужестранкой. При этом она, эта записная книжка, произвела множество жизней в этой новой стране: ее копировали ученики Гзелей, ее изучали, восхищаясь и отрицая, ученые, она пережила предательство призвавшего ее города, когда следующий за Петром Петр попытался предать его город, Петербург, окончательной пустоте; она пережила возвращение сюда царицы Анны, пожары – особенно зловещий 1747 года, обязательные наводнения и войны. Во время блокады ее закопали (более совершенные гравюры Мериан увезли в эвакуацию вместе с эрмитажным составом отважного и лукавого злодея Орбели).

Главный дар Сибиллы Мериан состоял даже не в умении изображать цветы, и насекомых, и земноводных, как будто они были живые, но только лучше, ярче, прозрачнее, не в яростной готовности двигаться на край света за вожделенными экземплярами, а в способности наблюдать и выявлять знаки изменения и зависимости.

Где бы она ни оказалась – Франкфурт, Нюрнберг, замок лабадистов Амстердам, Суринам, – она застывала, превращалась в немигающий всетерпеливый глаз.

Сибилла направляла свое терпение/зрение на куколку жука, жабу, тюльпан, паука, ирис и начинала работу ожидания – чем они станут, чем они могут стать, во что превратятся – или не превратятся, хотя в какой-то степени превращению подлежит все.

В Нюрнберге у Сибиллы был свой сад, где она собирала гусениц, а однажды взяла в дом мертвую мышь, чтобы наблюдать исход из нее червей и личинок.

Однажды мне принесли трех молодых жаворонков, которых я тут же умертвила. Через три часа, когда я стала их потрошить, я нашла в них семнадцать толстых личинок. У личинок не было никаких ног. На другой день они превратились в коричневые яйца. 26 августа из них вышло много синих и зеленых мух. Их было трудно поймать.

Мощь, пристальность, власть ее наблюдения не знали границ, она не знала брезгливости и страха, но лишь желание понять, заглянуть внутрь. Систематизация ее не интересовала вовсе, и это стало одной из причин, почему XIX век-зануда отвернулся от нее, вернее захотел видеть только ее ошибки. Образ жизни, развитие и связи насекомых – вот что рассматривала она; Мериан считается одним из первых понимателей экосистемы, где все зависит от всего. Сейчас мне кажется, что именно в превращениях и связях все дело, может быть, поэтому Мериан сейчас так волнует меня: эмигрант/бегущий это тот, кто лишился связей, тот, кто должен связывать себя заново.

Сан-Франциско, ноябрь 1998

Где ты братец мой, Гитон?

Горестно кричит Асклепий.

Я ли не любил тебя не ласкал я ли не покрывал розовыми лепестками и поцелуями всего тебя от ушек и ресничек до пяточек.

Каждое твое отверстие я надеялся заполнить так, чтобы в тебе не осталось места ни для чего ни для кого иного.

Я ли не отдавал поручал доверял тебе каждую часть своего тела твоим глазам твоим рукам твоему рту.

Не в тебе ли я прорастил свое веселое жестокое бесстыдное вечно жаждущее удовольствий сердце.

И вот ты предал меня ради новой лучшей пользы, более умелого рта, более решительных рук, Гитон?

Асклепий мечется в толпе, тщась вернуть своего Гитона, но его губ и след простыл. Гитон предал своего друга новой жизни.

Неисцелимое впечатление от «Сатирикона» Петрония и Феллини было единственной ассоциацией, соединяющей с тем зрелищем, с тем событием, которое охватило меня в тот мой первый Хэллоуин на улице Кастро в Сан-Франциско.

Улица Кастро встретила меня по приезде своим осенним карнавалом, но мне это зрелище напоминало и парад. Стройными строгими построениями двигались дрэг куинз – переодетые в королев, королевы переодевания. Среди толпы шныряли голые мальчики с позолоченными телами и лицами: Гитоны всех сортов и расценок. Они осыпали нас блестками прикасались хихикали дразнили и исчезали растворялись в воздухе.

Тут я вспомнила, что после первого просмотра того фильма с Нонной в неизбежном кинотеатре «Спартак» я, угрюмая отроковица, возомнила, непостижимо с чего, себя Гитоном, двусмысленным, двоетелым, двоедушным существом, имеющим, что предложить миру и что попросить взамен.

Человек, шедший тогда справа от меня по Кастро, был, как водится, старше меня на целую жизнь, именно в обмен на этот кус времени и на кое-что еще мною был приобретен билет на Кастро из душераздирающего Купчино, полного помоек и темных буро-фиолетовых пустот. И вот я шла через карнавал, пытаясь понять, что же я себе приобрела, в какой костюм себя приодела. Я приобрела себе новую чужую прелестную отвратительную смущающую меня ясностью своих желаний толпу.

Ошую одесную.

Шедший слева от меня был, как ему здесь и сейчас пристало, голый, – его карнавальный костюм заключался в сложных конструкциях на чреслах и на груди: вместо бюстье подпрыгивали два маленьких аквариума, в каждом плескалось по золотой рыбке, чересчур встревоженной, чтобы легко исполнить желания.

На причинном же месте колыхалась золотая клетка, замкнутый в которую котенок зарился на проплывающих над ним рыбок в тщетной и пылкой надежде.

Хозяин рыб и котика задумчиво курил, как и все здесь, несущие себя на смертельных, как сказано у Блока, каблуках. Его аквариумы раскачивались на уровне моих глаз, и глаз я от этих чудес оторвать не могла совершенно. Толпы Клеопатр, Амуров, Мэрилин, Элвисов протекали мимо меня, пахло мочой, пивом, осенью.

Бесконечные морячки припадали с поцелуями к прохожим, и прохожие были готовы пить их дыханье, очень даже быть может полное СПИДа. Безобразные жовиальные толстяки шли в окружении подвластных им смеющихся Гитонов – бесстыдство и безобразие и свобода.

Хотя бы на одну ночь ты мог здесь превратиться в кого угодно (вот мимо нас пробежал на десятке заплетающихся ножек уставленный яствами и гробами стол, бессмертные и святые джек и джеки кеннеди проплыли на ходулях в вышине).

Вопрос, в кого бы хотелось или следовало превратиться мне, о/казался открытым: золотые рыбки смотрели взыскательно, обещая и требуя многого.

Здесь я могла при/претвориться хоть танцующим столом, хоть висящим в золотой клетке зверьком, но в итоге я стала слависткой – человеком, любящим свою литературу вчуже, на чужом языке, смотрящим на свое как на чужое.

Гусеница и ящерица

В то время как от Доротеи Гзель остались тени, блики, отрывки, приглушенный шум шагов, плеск воды – ее мать застряла и торчит в истории науки и искусства занозой, усердной гусеницей, сердитым аррогантным цветком, набором досадных важных «ошибок» – нельстивым, но при этом полным изумленного усталого почтения портретом, процарапанным ее прелюбопытным зятем – усердным ловким мужем Доротеи.

Доротея спряталась от истории нашими нестараниями, нашим нелюбопытством, а Сибилла не успела – старая гордая замедлившаяся ящерица.

Моя мать Сибилла Мериан была похожа на ящерицу: широко поставленные глаза, приплюснутый нос, взгляд, сосредоточенный настолько, что иногда казалось, что она замерла, умерла; в последние месяцы, когда из нее стала стремительно вытекать жизнь, она стала серой и, как казалось, вот-вот должна была покрыться чешуей. Ее портрет, сделанный моим мужем, кажется мне крайне удачным. Этот портрет ему заказал Петр и, по одной из версий, поместил прямо у себя в кабинете: возжелавший навсегда сохранить при себе лица тех, чьим трудом, из чьих трудов была собрана его ненаглядная Кунсткамера (таким образом выделив Сибиллу из своих женщин, на которых ему увлекательно и фатально все же не везло, которые оставляли его, опустошая и унижая – возможно, следуя апокрифическому проклятию злосчастной Евдокии Лопухиной). Моя мать Сибилла на этом портрете решительно не хороша собой, даже страшна, но еще полна силы и сосредоточенности, своих главных даров, которые ей уже скоро предстояло отпустить. Проведя большую часть жизни под ее натиском, под ней, возле нее, я не особо умела различать в ней или излучать для нее тепло, тем более что ее мало интересовали все эти штучки.

Она передала или попыталась передать нам с сестрой мастерство, внушила нам бесстрашие и равнодушие особого рода, в этом была мощь, был смысл ее материнского молока.

Насколько мы можем судить, изображения ящериц могут принадлежать другой руке, менее уверенной и опытной.

Когда моей матери приходилось изобразить ящерицу (реже – змею, или жабу, или птицу), она поручала это мне: в семье меня дразнили Мастерицей ящериц.

По сравнению с ее прозрачно-светящимися лярвами-личинками, куколками, бабочками, бутонами, ящерицы казались матери скушными – грубыми, простыми, пресными. Я же приучила себя к их резким движениям, к их всегда готовым сократиться юрким блестящим и при этом отвратительным неловким телам. Я любила наблюдать их на раскаленных камнях Суринама: чудовищных и человекообразных. Я полюбила также их набитые чучельца, везде торчавшие и валявшиеся в нашем доме в Амстердаме.

Были ли мы таким образом в соревновании?

Конечно, нет.

Я и мечтать не могла соревноваться с ней: она было великой Сибиллой Мериан, я же, мы с сестрой, были вечно на подмалевке. Мы были следующими.

Мы следовали за ней, куда бы она ни направилась, куда бы ни повелела – в монастырь премудрости или в тропики Суринама или обратно в Амстердам или в Новый, невозможный, умышленный Амстердам на краю света.

За ней несуществующей, отсутствующей, мертвой я ринулась в не вполне существующий город, чтобы охранять там, как Цербер, ее жуков и бабочек, ее альбомы из кожи нерожденных животных, чтобы смотреть без конца на ее работы.

А она на каждую мою работу смотрела со снисходительной тревогой, скукой, заведомым разочарованием, взгляд ее был пуст и прохладен, но все же иногда я замечала возле ее рта складочку развлечения.

Да нет, скорее вот так, говорила она растерянно, рассеянно.

Доротея наблюдала, как пристально мать рассматривала: жирная мохнатая рогатая упорная гусеница впадала в беспокойство, в лихорадку, в бешенство – а потом замирала. Забиралась под лист, становилась бурым мешочком-куколкой, косточкой.

Начиналось ожидание, заворачивалось терпение: вокруг сухого сжатого рта матери начинала бродить властная гримаска предвкушения, предзнания. Мать ждала добычи – как, вылезая из заточения, новая тварь достанет влажные сжатые крылья, как медленно трудно станет их расправлять, еще совершенно не зная своей новой сущности, природы, судьбы.

Синие ослепительно смято оранжевые влажно-изумрудные, но иногда, вопреки ожиданиям, эти крылья оказывались и совершенно серыми, как зимний песок, как жемчуг в ушах матери по редким ее праздникам, как мартовский уже неживой снег.

Этот новый, теперь принадлежащий ей город, также сначала казался Доротее серой бабочкой, зловещим ночным мотыльком с угрожающим у/взором на крыльях – мечущимся не к месту, не ко времени.

Наверное, это было самое странное, когда из прелестной многообещающей гусеницы, из томительной тайной куколки появлялось серое бурое никаких обещаний вроде бы не выполнившее существо, или, того хуже, вылезали сожравшие куколку паразиты.

Это было лжепревращение.

Тогда мать уныло вздыхала и все равно принималась старательно описывать: ученый/художник, учила она дочерей, не должен заглядываться, очаровываться красотой, наша задача запечатлеть, постигать сущее, а не желаемое, мы же не поэты, улыбалась она грустно. Красота у насекомых, учила их мать, лишь знак того, что они ядовиты, опасны, к ним нельзя приближаться: все, что полезно, что служит жизни, что живет трудом – скорее невзрачно безвидно безобразно серо.

Художественная техника мастерицы Мериан изобретательна, многообразна: редко применяет она чистую акварель, по большей части присоединяет гуашь. Для торжественности и чтобы передать специфический блеск покровов крыльев у определенных жуков она также употребляет золото и серебро. Использование пергамента позволяет Мериан удивительно точно приблизиться к структуре поверхности ее предметов, передать в равной степени тонко-металлический блеск жуков, едва заметные переливы краски на крыльях бабочки или словно фарфоровую гладь раковины улитки.

В письме к коллекционеру и торговцу Фолькамеру от 8 октября 1702 года Мериан описывает свой творческий процесс: «Он заключается, собственно, в собирании жуков и гусениц, которых я постоянно кормила и ежедневно наблюдала, пока они не достигали полного превращения – благодаря этому могла не только зарисовать червей и гусениц, но также описать характер и особенности их пищи, все это рисовала я теперь в манере, как раньше делала в Германии на пергаменте в большой лист, как окружение, так и животных в натуральную величину».

Бабочка Дидона имеет на крылышках порошок, подобный чешуе, каждая чешуйка имеет три рубчика с перышками. Их очень много, невозможно сосчитать все эти перышки. Ночная черно-белая бабочка из семейства бражников на крыльях имеет порошок, похожий на куриные перья желтого, белого и черного цветов. Все тело мохнатое, как у медведя. Лапки-антенны очень красивы.

Меня же, Доротею, наняли в Петербург быть вместо моей матери его первой художницей, и украшательницей, и хранительницей, но в первую очередь, смотрительницей – и, наверное, это моя главная работа, доставшаяся мне по наследству, как бы ни были прозрачны и нежны экскременты насекомых и скомканные увядшие лепестки цветов.

Как мы сегодня можем понять Доротею? Голландка она или русская? Иностранка или путешественница? Она состоит из сотен слоев и кусочков смальты.

Все обернулось так, что вместо людей, смеющихся, пахнущих, размахивающих руками, закуривающих, меня, нас окружила разлука, нас окружили книги.

Вместо живого, полного молчания-мычания разговора я открываю книгу в надежде услышать голос друга, и вот книга-друг говорит мне:

«Возможно, нас не должно здесь быть. Возможно, нас здесь и нет. Возможно, мы есть, но только по старой привычке считать Литейную часть местом нашей поэтической социализации, местом сообщности живых и мертвых поэтов, и не важно, мертвые мы или живые, есть мы или нас нет».

Случилось так, что мы стали друг другу мертвые и живые одновременно, и когда протягиваешь руку, человек исчезает как во сне.

В одно из бессчетных возвращений в Петербург с того момента, как мы якобы расстались, развеселый таксист, флиртуя, заявил, что берется определить, откуда я, и без паузы выдал: «Думаю, ты издалека! ты гречанка или израильтянка?!».

Мои загибающиеся кверху интонации и кудельки навели его на эту мысль.

Отсюда я, – сказала я расстроенно и, не спрашиваясь, закурила ему в отместку: мне захотелось отомстить за то, что я утратила свое откуда, превратившись в между, сама того не замечая, слишком поглощенная задачей просто быть, бессвязно и безместно.

«Вы забудете свой язык и не выучите чужой, новый», – сказала мне анчарно-мудрая собеседница в начале превращения, и я, как это всегда бывает в сказках, отмахнулась от заклинания, от неприятного знания ведьмы.

И вот сейчас, принужденная новым приливом, прибытием новой волны истории посмотреть на себя в зеркало я спрашиваю: что это? Чем я стала? И как это что может быть связано с где?

Сан-Франциско, 2004

Наши мертвые проникают в нас после смерти и начинают совершенно особый вид существования.

С одной стороны, речь идет о чем-то домашнем, уютном, внутреннем – так твой кот забирается к тебе под одеяло, и вот вы уже единое новое теплое существо-чудовище.

С другой стороны, в этом переселении/подселении мертвых в их живых есть нечто сродни паразитической жизни растений.

Работа памяти – это работа отслаивания. «Ты хочешь сейчас вернуться?» – спрашивают меня. «Я не могу сейчас вернуться», – отвечаю я, но я могу осознать свой особый способ предательства и верности и воссоединения.

В старой, полной прелости, прелести, плесени оранжерее Сан-Франциско мы сиживали с моей теперь уже мертвой матерью на последних месяцах моей беременности следующей девочкой в нашей семье. Когда я набралась все же смелости сообщить ей об этом, в качестве оправдания преступления, способного нарушить мое служение ремеслу и призванию, я воскликнула «Будет девочка!» На что она сурово ответила: «Естественно, а как же иначе?»

Мы сидели молча и смотрели, как идет дождь, как в нечистом бассейне тыкались друг в друга похожие на кротов золотые белесые рыбы.

Мне запомнился тот февраль, один из самых острых моментов калифорнийского внесезонья, когда из серых неживых потоков, из черных сиротских ветвей начинают вылезать жирные розовые коралловые соцветия – похоже на стремительные роды. Особенно бесстыдно и радостно это происходит у магнолий – как будто расцветает кусок мяса.

Земля, где тебе приходится выносить беременность, навсегда становится твоей – ты соединяешься с землей и водой и воздухом тонкими, но цепкими корешками. Связь эта – не обязывающая, но все же, в ситуации горькой бессвязности, ласкающая. Мы прорастаем в чужое/в чужбину своей чудовищно меняющейся плотью.

В оранжерее моя мать любила рассматривать растения, совершенно невозможные в нашей прошлой суровой петербургской жизни, – пластмассовые аляповатые орхидеи, но особенно – хищные зубастые растения, до которых она дотрагивалась узкими пальцами и надменной улыбкой Саломеи.

Пока она изучала душную оранжерейную флору, отложив очередной томик графа Толстого или Пруста или Заболоцкого (которого я и выбрала в итоге для положения с ней во гроб), я все безусловнее превращалась в огромное безобразное растение на грани перерождения. Пока она наблюдала, я вызревала, взращивала в себе Фросю. Я была тогда гораздо старше: думаю, человеческий возраст протекает нелинейно, кругами и рывками – в беременности я была древним существом, проживая несколько жизней одновременно.

Во мне происходило установление связей с той, которая скоро уйдет, и той, которая еще не родилась, происходило неосознанное впускание уходящей в себя.

Теперь, когда я вернулась сюда, в места нашей общности и нашего сомолчания, наших общих превращений, я постоянно натыкаюсь на нее в себе.

В старости мать стала невероятно наблюдательна – утратив свою губительную, стран-ную красоту она, сумевший состариться Нарцисс-удачник, вывернулась наружу и теперь с изумлением, с умилением замечала каждого вонючего бездомного с иглой в вене прямо на цветущем ирисами газоне парка, каждого кота и грозящего коту енота, каждое резное отражение в луже, каждую красочную безумную старуху, желающую отразиться в ней.

Все это от нее, из нее стало сейчас перехо-дить ко мне после той длившейся годами стадии горя, когда во мне дышала и шевелилась, сродни беременности, черная дыра катастрофы ее внезапного исчезновения.

Но затем черная дыра превратилась в разъятую раскаленную скрытую во мне нее, и мы снова смогли вернуться к непрерывному со/общению: вернувшись в Калифорнию, я смотрю на все ею – и это душераздирающее не/одиночество держит и веселит меня. Оно, она и есть мое внимание, и есть мое возвращение.

Чудесные превращения гусениц

«Достойный читатель, любящий искусство!» – так начинала Мериан свои книги о гусеницах.

Я всегда стремилась оживлять свои рисунки цветов гусеницами бабочками и подобными зверьками; однажды, наблюдая превращения шелковичного червя, я подумала – не претерпевают ли и другие гусеницы такое же превращение? Это все совершается по Божьему соизволению. Мне захотелось в этой моей книге представить Божественное чудо, прославить Бога как творца этих мельчайших червячков.

Внутри куколки, сжавшись, скукожившись, лежала еще не рожденная, не вполне переродившаяся, превратившаяся следующая ее жизнь, и тогда мать чертила ее на доске, воссоздавала живое, превращенное ею в мертвое, для другого образа жизни. Гусеница меняет хитиновый покров несколько раз, пока рост и линька не становятся невозможны, кожа темнеет и начинается нечто вроде процесса схваток, так называемая кожа/скелет сползает, и тогда ей наступает время окукливаться. На этом этапе тело гусеницы укорачивается и является куколка. Внутри куколки жизнь «замирает».

В/на куколке различимы будущие формы крыльев, глаз, ножек. Все еще прозрачная оболочка куколки начинает менять цвет и через нее можно видеть ту самую белесоватую жидкость – таинственный суп превращения.

За недели этот суп станет гораздо темнее, и можно будет начать различать формирующиеся члены будущего насекомого.

Бабочка появляется на свет, раскалывая головой оболочку куколки, выделяет в виде испражнений все накопленное за время превращения ненужное и сосредотачивается на высвобождении крыльев. Некоторые гусеницы ходят с крошечными рудиментарными крылышками, спрятанными внутри их тела, хотя, глядя на них, вы никогда бы этого не узнали. После того, как гусеница разрушила все свои ткани, за исключением имагинальных дисков, эти диски используют богатый белками бульон вокруг себя, чтобы подпитывать быстрое деление клеток, необходимое для формирования крыльев, усиков, ножек, глаз, гениталий и всех других признаков взрослой бабочки или мотылька. Имагинальный диск крыла плодовой мушки, например, может начинаться всего с 50 клеток и увеличиваться до более чем 50 000 к концу метаморфозы. В зависимости от вида определенные мышцы гусеницы и участки нервной системы во взрослой бабочке в значительной степени сохраняются. Одно исследование даже предполагает, что мотыльки запоминают то, чему они научились на более поздних этапах своей жизни в качестве гусениц.

Много лет назад, когда я увидела эту бабочку, столь щедро одаренную природой, я не могла не поразиться яркости и тонкости ее окраски и часто рисовала ее. Позже, когда, благодаря славе Господней, мне открылся метаморфоз, я все же долго не могла найти эту бабочку. Когда же мне удалось заполучить ее гусениц, я не могла сдержать своего восторга (подобного рода восклицания вызывают у ученых мужей, судивших работу Мериан, особое отвращение). Я содержала этих гусениц до июля на листьях яблонь или слив. Гусеницы эти самого яркого зеленого цвета, как весенняя трава, на спинке у них черная полоска и на каждом отделе тела еще видны как бы черные бусинки. Из этих бусинок растут очень жесткие волоски и по бокам тельца расположены ножки. Странно заметить, что, если эти гусеницы не находят еды, они могут приняться пожирать друг друга.

Когда такая гусеница достигает своего полного роста, она строит себе жесткий и блестящий кокон, овальный и яркий, как серебро, затем она сбрасывает предыдущую кожу и преображает себя в косточку/куколку. Этой косточкой она пребывает до середины августа, когда становится бабочкой редкой красоты. На серых крыльях мы видим розовые пятна. Днем бабочка спокойна, а ночью тревожится, и мечется, и летает очень быстро.

Так метаморфоз стал религией Сибиллы Мериан: наука и служение божеству соединились. Иисус, ты создатель вселенной! твоя мудрость побуждает меня воспеть чудеса, созданные тобою, и наблюдать прекрасный мир цветов. Твоя мудрость – причина, что я ценю твои создания и прилежно наблюдаю все, что выползло из земли. Взгляните на травы, которыми он питает червей: каждая цветочная ветка, каждый кустик кормит тысячи животных. Взгляните на мерзкую личинку и на ее прекрасную пурпурную одежду: на ней блестит золото и серебро, она одета в жемчуга. Мягкий бархат, чистые шелка создают ей новую одежду. Милостивый Бог, и с нами ты так поступишь в свое время.

Ей представлялось, что и человек, подобно увлекшим ее чешуекрылым, проходит через стадии своего существования. В земной жизни он червь. Умерший человек для Мериан подобен состоянию лярвы, куколки, в то время как явление яркокрылой бабочки – символ воскресения, начало истинной жизни за гробом.

Амстердам, 1717

Мать умерла в январе.

Эта фраза образовывалась, загустевала во мне, как река, много лет: сначала вместо этих простых, и прямых, и правдивых слов во мне дымилась серая дыра, вроде полыньи.

Полынья дышала послесмертьем.

Я не могла этого выговорить, никому не могла сказать о произошедшем с нами позоре, о том, что я не остановила ее от исчезновения, впрочем, стоит добавить, что никому это не было особенно интересно, никто на самом деле не хочет знать/слышать смерть.

Город стоял серый и плотный, ему было трудно дышать, мне было трудно дышать в нем. До этого Сибилла Мериан три года леденела в параличе. Паралич развился из труда, странствий, малярии, одиночества, разорений, надежд. Я сидела возле нее, разделяя ее безмолвие и неподвижность, разбирая ее бесконечные записки и счета, мы утопали в долгах. По столу перекатывались замершие куколки и тлеющие жуки.

Гусеницы буковой серпокрылки были почти созревшими для окукливания, а гусеница боярышникового шелкопряда очень беспокоилась, плохо питалась и скоро окуклилась. Через двадцать дней вылупилась бабочка.

О смерти мы с матерью тоже научились говорить на языке ее куколок.

«Скоро я заползу в землю для окукливания – не плачь не плачь», говорила мне Сибилла в начале своей последней болезни. В моем горле от таких ее шуток разрастался отвратительный липкий гриб страха, и стыда, и слез, потому что, конечно, никакие это были не шутки. Мы обе понимали, чтó нам предстоит, и будущее испытание как-то одновременно сближало и разделяло нас.

Мне становилось все труднее смотреть на нее, ведь я понимала, что скоро ей предстоит оставить меня, предать, превратиться, и от этого во мне росли гнев тоска возмущение.

Теперь метаморфоз казался как-то загадочно и тесно связанным с тем, что должно было случиться и случилось с матерью той зимой.

Шелковичный… Шелковечный… – бормотала я.

В то оказавшееся столь чудовищно важным для нее и для всех них утро Доротея зашла в комнату и поняла, что дела нехороши. На кровати лежала легкая скрюченная вещь, и, увидев ее, но еще не вполне поняв, Доротея Хенрике стала страшно кричать.

Потом она сидела рядом с окукливающейся матерью, продолжала кричать и плакать, чтобы не слышать, заполнить заглушить пустоту, пустоту мира без матери, но пустота не поддавалась, расширяясь, заполняя собой весь золотой и сияющий и теплый и воняющий и суетящийся город Амстердам. Доротея стала понимать, что скоро ей придется навсегда упустить из виду то, что раньше было ее матерью.

В последней попытке как-то исправить ситуацию она взяла мать за руку.

Вместо руки она ощутила холодную маленькую твердую вещь, вроде одной из птичьих лапок или мертвых массивных жуков, всегда лежавших на рисовальном столе. Небрежно там оставленных.

Мать не была кокеткой, ее тщеславие было иного сорта: она гордилась своими руками, рассматривала их, когда думала, что никто не видит, но Доротея Хенрике видела. Эти руки были чудом: они умели и знали всё.

Они с/охраняли живых и мертвых насекомых, они растирали краски (искусствоведы утверждают, что лучше всего Сибилле удавались оттенки зеленого), они травили гравюры кислотой, они помещали умерщвленных ящериц, пауков и змей в смертельные растворы, создающие им бессмертие.

Теперь же ее маленькая ручка загнулась и стала ледяной: жизнь перешла из нее/отсюда куда-то в другое место. Доротее надлежало узнать, куда перетекла жизнь ее всемогущей матери, самого сильного человека на земле, горбатой неустрашимой старушки, похожей на мертвое иссохшее насекомое или мертвое растение.

Где она стала теперь? Чем? В чем? Непостижимо. Возможно, ее жизнь перетекла в север-ный Новый Амстердам – трудно в этом вопросе быть уверенным вполне.

Возможно, сущность Сибиллы последовала за ее работами, переселилась сосредоточилась в них. Доротее предстояло закончить за мать и напечатать Третью Книгу Чудесных Превращений Гусениц, а затем, как бы став этой книгой, отправиться туда, где эту книгу захотел иметь рассматривать обожать изучать царь.

Доротее, как и ее матери, предстояло путешествие/превращение, но направления их были различны. Смерть матери породила судьбу и свободу дочери, завязала узел и разрубила его.

Причиной всему был Петр Михайлов, ненасытный любитель искатель собиратель городов воды кораблей изображений кораблей женщин мужчин младенцев гигантов насекомых и ботанических иллюстраций. Огромный человек, ворвавшийся в их замерший от смерти, заполненный смертью дом, велел им всем перенестись вслед за ним: в тот край, в тот город, где ничто не было им ни знакомо, ни близко, ни понятно – новый город язык свет были предложены Доротее как средство от пустоты, и она уцепилась за них с жадностью и ужасом и любопытством и даже с благодарностью.

Гусеница засыпает, она почти мертва, бледная, но снова становится румяной, как человек …Бог дает нам новые силы, дух снова свеж и бодр, когда работа закончена, он берется за другую.

Топографии: Петербург, 1718

она стояла и смотрела на город

она стояла и смотрела на город

она стояла и смотрела на город

она стояла и смотрела на город

Ее привезли в Петербург, чтобы она стала смотрительницей.

Доротея Мария Мериан по прозвищу Хенрике, в замужестве Гзель, сестра Сибиллы и дочь Сибиллы и внучка Сибиллы, смотрела на чужой ей новый город, полный промозглого обидного ветра.

Ей предстояло стать первой художницей этого города, работать и украшать его первый музей, выучить его первых художников и граверов, участвовать в зарисовывании анатомического препарирования его первого слона, затем ей предстояло быть вполне забытой этим городом. Она была вестницей будущего, его сибиллой и дочерью Сибиллы. Теперь же все в этом городе было непонятно и нехорошо, но и оторваться от него ей было невозможно: судьбой ее привило к этому городу, как голландские садоводы Петербурга прививали розы и обреченные заморозкам фруктовые деревья.

Ей иногда с досады хотелось говорить прохожим: разве вы не понимаете, что это грубая подделка под мой Амстердам, настоящий живой город?

Ваш город – мертворожденный прелестный младенец Рюйша в кунсткамерной колбе, с прозрачной кожей и драгоценными рубиновыми кровопротоками. Младенец, которого Доротее предстояло охранять и при/украшать.

Все в этом городе было чужое ей, но при этом и чужое самому городу, иностранное: город уже голосил дюжиной языков, разные лавки зазывали своей цветной абракадаброй – прибывали итальянцы немцы чухонцы татарва.

Чужие голоса, чужие слова сливались в сизом холодном воздухе. Знавали одного английского купца, сыну которого было всего двенадцать лет, и он весьма хорошо, хотя и неправильно, говорил на восьми разных языках, а именно английском французском шведском русском польском лифляндском и финском.

Но сколь много языков понимают выросшие в Петербурге, столь же скверно на них и говорят. Нет ничего необычного, когда в одном предложении намешиваются слова трех-четырех языков. Говорящий по-русски немец и говорящий по-немецки русский обычно совершают столь много ошибок, что строгими критиками их речь могла быть принята за новый иностранный язык! Язык Петербурга.

Вот например: Monsiieur Paschalusa vil ju nicht en Schalken Vodka trinken Isvollet Badjushka.

И юный Петербург можно было бы, пожалуй, сравнить в этом отношении с древним Вавилоном.

Всякий с удивлением и восхищением смотрел на быстрое развитие и рост этого города, в котором за краткое время было построено великое множество домов. В особой его части, называемой Петербургом, стоит большое четырехугольное кирпичное здание с обширным внутренним двором для купцов. На другом острове, севернее этого, живут азиатские купцы, а именно армяне персы турки татары китайцы и индусы. Однако евреям теперь не дозволено торговать, да, пожалуй, и жить в Российской империи.

Крепость занимает маленький остров напротив Сената, и поскольку она расположена посредине, то может обстреливать весь город. Ниже крепости на той же стороне реки расположен Васильевский остров, на котором царь построил очень большой дворец и кирпичные дома для придворных. Остров большой и украшен дворцами и парками.

Все иностранные послы и министры имеют здесь аудиенции. В таких случаях царь всегда появляется в качестве частного лица, его сопровождают паж и слуга, несущий математические инструменты и чертежи, ибо царь превосходный чертежник, сведущ в фортификации, математике, кораблестроении и в разных видах механизмов. Поскольку он является выдающимся знатоком, сведущим во всем, то другие вряд ли смогут ввести его в заблуждение.

Выше Адмиралтейства находится иноземская слобода, где живут иностранцы из Европы, тут есть несколько протестантских и один католический молитвенный дом. Тут царь имеет свои зимний и летний дворцы. У дверей стоят яхты и прогулочные суда царя. Здесь есть парк с красивыми садами, окруженный широким и глубоким рвом.

В садах царя много фонтанов, итальянских статуй и больших деревьев, которые были в середине зимы выкопаны с большой массой замерзшей земли и здесь ко всеобщему удивлению зацвели. В парке построен дом, в котором находятся всевозможные математические инструменты, а также знаменитый Готторпский глобус, созданный Тито Брагге, – внутри глобуса за столом двенадцать человек могут сидеть и наблюдать небесные светила во время его вращения вокруг своей оси.

Кареты и другие экипажи мало могут быть употреблены в этом городе, так как он весь окружен реками и каналами, через которые нет мостов и поэтому всем приходится плавать водой.

Для облегчения этого неудобства царь подарил высшей знати по яхте-буеру на голландский манер, а также по десятивесельной барке-буеру и по маленькой лодке, персонам второго ранга – буер и лодку, людям более низких рангов только маленькую лодку.

Когда они все по царскому сигналу шли на веслах по широкой реке в маленьких судах, это являло собой прекрасное зрелище, удовольствие увеличивали оркестры.

Большое оживление, царившее во всех частях города, не поддается описанию; целыми днями не было видно и слышно ничего, кроме купцов и рабочих, они либо строили корабли и галеры и каменные дома, либо копали каналы и мостили улицы.

Под страхом сурового наказания царь предписал боярам не только число домов, которые они должны были построить, но также их материалы и форму, а также глубину и ширину каналов, которые надлежало прорыть посреди большинства улиц по голландскому образцу.

Река постоянно была заполнена большими судами, привозившими всевозможные материалы, кирпич и черепицу для стен и крыш, камень для мостовых. И поскольку каждый был занят тем или иным делом, то не было видно во всем городе ни единого праздного человека.

Первой и надолго единственной связью Доротеи Гзель с этим городом были драгоценные работы ее матери, таящиеся в маленьком домике/дворце над свинцовой вспухшей рекой. Она приехала сюда стать сторожевым псом Цербером, не дать суринамским насекомым, похожим на соцветия, застрять во льдах, живописно залитых экскрементами, а иногда и кровью.

Кнут (в русском подлинном тексте означающий хлыст) бывает двух видов. Кнут для наказаний (иначе называемый побоями на козле), когда преступник подвешивается на спине другого человека и получает определенное число ударов хлыстом и пыточное битье, или собственно кнут, когда обвиняемого, но упорно запирающегося заключенного поднимают со связанными за спиной руками и закрепленными у земли ногами, таким образом хорошо растягивая. Согласно русскому закону, тот, кто, не имея свидетелей, обвиняет другого в каком-либо государственном преступлении, сначала сам должен подвергнуться кнуту: если он продолжает держаться своих слов, тогда наступает черед обвиняемого.

Палачи здесь с необычайной сноровкой замечательно хорошо владеют длинными хлыстами и при желании могут убить человека двумя/тремя ударами. Кошки, маленькие многохвостые плетки, применяются преимущественно для наказания мелких воровок и преступниц. Быть сосланным в Сибирь не так худо, как полагают иностранцы, разумеется, если высланного оставляют на свободе. Народ в Сибири бывает услужлив к несчастным, особенно к тем, кто из вельмож. Жизни в Петербурге подчас лишают без всякого шума. Одних казнят в тюрьме, других выводят на площадь. Из опасения, что заключенный заговорит, в рот ему обычно засовывают кляп. Приговор обычно краток и зачитывают его быстро. Чтобы отвезти труп в болото, годится первая подвернувшаяся повозка.

Этот новый город был теперь ее новая жизнь, здесь ей предстояло снова стать собой, другой собой – ведь в этом городе никто не знал ее мать. Ей предстояло стать отдельной Доротеей / Хенрике / маляршей Гзелихой / помощницей своего мужа и Царя.

Стать собой значило собраться, перестать оглядываться на мать, с уверенностью, благодарностью, облегчением ожидая ее поддержки и разочарования. Стать собой значило оторвать себя от прошлого, давящего, гладящего по голове, держащего за руку, когда ты выводишь на драгоценной бумаге приветливую свежевыпотрошенную ящерицу. В этом Новом Амстердаме она не была не до конца удавшейся копией, повторением (как бывают не до конца, не точно отпечатавшиеся гравюры), не была лишь оттиском и не была лишь отростком.

В ее возлюбленном совершенном городе жизни ей больше не было места после того, как мать отправилась окукливаться под землю и унесла с собой славу и заботу:

Доротея была готова отправиться куда угодно, лишь бы не видеть в отражении каналов горбатенький силуэт матери, спешащей в порт, смотреть что привезли купцы и матросы. Доротея изумленно, с огромным облегчением, окликала, горожанка оборачивалась и от идеально чужого лица ей хотелось закричать, спрятаться, шагнуть в канал: свой город стал чужим, повернулся к ней чужим мертвым лицом, отверг и предал ее.

Значит и ей следовало наказать его за причиненную ей боль, предать и оставить, но забыть его было гораздо невозможнее.

Почему я так цепляюсь за свою героиню? Являюсь ли я чем-то вроде тли, оккупировавшей куколку? Пристала ли я к ней потому, что завидую: ее судьбе просто жить в городе, раздражаться на него, служить ему, становиться им и перестать уже его замечать? Минуты, когда я выйду на Стрелку, я жду годами с яростью и стыдом и гневом, которые ощущаются вместе скорее как болезнь, нежели любовь. Жизнь вне этого города кажется теперь выхолощенной лживой нежизнью. Кажется ненастоящим.

Зависть сближает: она так похожа на любовь, возможно, она и есть любовь, если под любовью мы подразумеваем крайне напряженную сте-пень внимания.

Доротея Гзель – мой лазутчик, мой аватар, я помещаю себя теперь в Петербург ею.

Хотя это совсем не мой Петербург, но ведь и не ее же. Трудно искать в чужом/своем городе свои/чужие следы.

Я бывала в обществе некоторых из тех, кого он обязал строиться на Адмиралтейском острове, и они восклицали и жаловались, что были вынуждены уехать сюда от своих дворцов и садов жить в этом нездоровом и неприятном климате.

Из прошлых своих московских садов они предлагали отведать мне каких-то прозрачных яблок восхитительного вкуса. Они жалели таких яблок и легко признавались в том, что часто желали, чтобы Петербург ушел вдруг под воду.

Окланд, 1998–2022

Я не была на этой улице двадцать лет: на месте ресторана «Тропики!», моей первой американской работы, появилась новая столовка, столь же непритязательная обжираловка, но внутри все обстояло по-прежнему: две комнаты под перегородкой, веранда и дворик. Я вошла в это помещение, прошла его насквозь и увидела знакомое геометрическое нагромождения света.

Калифорнийский наглый свет погладил меня по лицу – петербургский свет никогда не позволял себе такого. Вот здесь за этим столиком сидел хищный старик, всегда норовивший ущипнуть официанток – Джеки однажды пролила ему в промежность горячий томатный суп и старик скулил. Хозяин заведения, как всегда горестно куривший во дворе, изумленно и вяло отчитывал Джеки, при этом они заговорщицки делили одну марихуанную папироску.

Меня все это развлекало, но не очень, в первые месяцы вся эта жизнь представлялась мне чем-то вроде сна. Я ждала, когда Хозяин Заведения уже накурится и свалит из моего дворика. Когда уже оставит меня в покое: все забывающую и роняющую меня назначили на должность младшего поваренка.

Слово «поваренок» томило и щекотало и щемило тревожной сказкой:

…раскрыв корзинку, ведьма вытащила из нее за волосы человеческую голову.

Якоб чуть не упал, до того испугался.

– Нужно тебя еще наградить за то, что ты такой послушный, – продолжала старуха. – Потерпи немного: я сварю тебе такой суп, что ты его до смерти вспоминать будешь.

Она снова свистнула в свой свисток, и на кухню примчались морские свинки, одетые как люди: в передниках, с поварешками и кухонными ножами за поясом. За ними прибежали белки – много белок, тоже на двух ногах; они были в широких шароварах и зеленых бархатных шапочках. Это, видно, были поварята. Они быстро-быстро карабкались по стенам и приносили к плите миски и сковородки, яйца, масло, коренья и муку. А у плиты суетилась, катаясь взад и вперед на своих кокосовых скорлупках, сама старуха – ей, видно, очень хотелось сварить для Якоба что-нибудь хорошее. Огонь под плитой разгорался все сильнее, на сковородках что-то шипело и дымилось, по комнате разносился приятный, вкусный запах. Старуха металась то туда, то сюда и то и дело совала в горшок с супом свой длинный нос, чтобы посмотреть, не готово ли кушанье.

Мне не помогали морские свинки и белки, но со мной боролись опоссумы, игравшие (в) опоссумов – каждое утро моей работой было будить опоссумов, которые притворялись опоссумами, то есть мертвяками. Все в этой фразе кажется бессмыслицей, идиома безжалостна: to play possum значит притворяться мертвым или спящим мертвецким сном; утром опоссумы притворялись опоссумами (при этом оставаясь собой – как же я, всегда теперь невыспавшаяся петербургская соня лежебока, хорошо их понимала), я же должна была будить их при помощи швабры. Опоссумы играли в опоссумов, я играла в сурового поваренка.

Идиомы редко тревожили меня, вяло ворочаясь, просыпались во мне, поскольку моего американского языка не существовало (все это после специальной английской школы английского на филфаке и нездорового увлечения Шекспиром, Китсом, Дикинсон и Бишоп). Важной вехой стал поход на случайную вечеринку, где на представление меня хозяйке как заезжего петербургского поэта та радостно воскликнула: «Да что вы, какой поэт! это же наша официантка из кафе на углу! глухонемая француженка!»

Все в этой формуле изумило меня: и то, что мой нос и взлохмаченность были благосклонно истолкованы галльским образом, и то, что мой язык, даже мои языки были услышаны/восприняты как немота. «Очень славная, но ничего не может сказать и ничего не умеет делать: все роняет и портит». Итак, в ресторане работали: глухонемая француженка поваренок Одиссей Никто; хозяин, изысканный алкоголик, страдающий изжогой и мучительной привязанностью к Чехову и Рильке; наш повар – громадный курганоподобный монгол, после смены ставящий передо мной на стол тарелку устрашающе изумрудной, таинственно дымящейся благоухающей пасты.

Тарелка лишней не была. Джеки с волосами цвета утреннего солнечного опоссума была брошена нам из Канзаса.

Так я прожила свои первые полгода в Калифорнии: ничего не в силах ни сказать, ни выразить, завидуя опоссуму, который хотя бы мог укрываться от утреннего позора в хлебнице. В хлебницу к весне я бы уже точно не уместилась: зеленая паста таинственного монгольского человека-горы расширила меня удивительно, может, и впрямь это было волшебное варево/зелье? Теперь и плоть (вслед за языком) стала чужой, не моей.

Она (моя плоть) расширилась и пышно, чудовищно расцвела, как и все в этом ботанически несдержанном краю. Пока из страны далекой до меня приглушенно долетали отчеты о снегопадах, заторах, ледяных пролежнях, здесь, сквозь дожди, прорастали жирные соцветия нечеловеческих форм и оттенков, и сама себе я стала казаться чудовищным жирным цветком – не то чтобы зла, но изумления и остранения, – плавящейся куколкой.

Хозяин ресторана скоро понял, что он не может меня уволить, как не может и толком нанять: у меня не было документов/разрешения на работу; постепенно он принял скрежет и визг разбиваемой мной посуды как саундтрек, назначенный судьбой, фаталистически, как учили его любимые авторы.

Однажды, в момент слабости и гордости, я рассказала Нонне, что работаю поваренком, это казалось мне таким забавным приключением, почти сказочным превращением – игрой в опоссума. Новость произвела невероятное впечатление: молчание в телефонной трубке дышало ужасом и возмущением. «Ты! любимица Шварц и Кривулина, наследница петербургской поэзии! Ты возишься на кухне?!»

Да кто ж, меня, мама, тут пустит на кухню, допустит до плиты, думала я.

В описание моей первой американской работы входили: опоссумы и швабра и тарелки.

Звон бьющихся стаканов. Клешня злого старика-паука, притаившегося в углу.

«Пункт видеопоказа закрывается», 1998–2024

Я вернулась сюда двадцать лет спустя, чтобы обнаружить вывеску душе/раздирающую и жизне/утверждающую одновременно: как это заведение продержалось все эти годы, когда все его собратья давно вымерли?

В день негустой, но казавшейся мне незаслуженно прекрасной выручки, золотым дождем льющимся на изумленную царевну, хозяин уныло смотрел на меня и спрашивал с надеждой: «Chekhoff? Steppe?» Конечно, соглашалась я: «Я так один».

Но я был не один.

Получив свои 53 доллара, я устремлялась в прокат видеокассет напротив ресторана. Резво протиснувшись мимо рядов с изображениями задорных и охочих до забав красавиц на обложках кассет, прорывалсь в закуток с надписью «Ну и всякое там другое кино» и набирала себе по три доллара за штуку роскоши на выходные: острых ночных услад, которые тем щедрым красавицам и не снились.

Так я высмотрела в своей первой американской каморке их всех: томных европейцев, безжалостных к себе угрюмых американцев, замерших в прыжке к совершенству азиатов. Это было обладание гораздо более полное и изощренное, чем походы в «Спартак», «Дружбу» либо «Веснушку» на окраине, у последней остановки трамвая.

Смотрение кино, особенно с субтитрами, является удивительным учебником языка (не хуже, чем желание понять, чего именно сейчас от тебя хочет страшно и печально орущий хозяин ресторана): понимание, соотношение слов, звука и символа, медленно вливалось в меня, надавливало на какие-то нежные клапаны в мозгу, я плавала и почти блаженно растворялась в недопонимании.

И это ощущение выливалось за пределы фильмов и начинало касаться всего остального: жизнь состояла из придуманных кем-то мизансцен, диалогов, ускользающих, исчезающих за поворотом сюжетов, понимала я далеко не всё, но не очень-то и хотелось, от всего можно было спрятаться во дворике среди опоссумов, в том углу, где помойка. Когда меня настигала во всей своей остроте тревога по поводу всех обстоятельств моей жизни сразу, я говорила себе, что, возможно, я смотрю кино, иногда с субтитрами, но иногда и без, иногда смотрю, а иногда и пересматриваю.

Пересмотр (Intermission)

У этого клубка повествований много косточек.

Здесь застал меня 2022 год, когда мне стало ясно, что от Петербурга меня оторвало, – если не вырвало из него, – надолго, и я стала панически осматриваться. Здесь, в университетском городке Беркли, я провела свою дикую ученую молодость, потом оторвалась от него, как известный листок, а затем вернулась, влекомая очередным порывом судьбоветра, даже можно сказать урагана: зашла на второй круг.

Пятнадцать лет разлуки я видела во сне этот невозможный ландшафт вот именно что головокружительной прелести (в коллажную перемежку с Питером), и вот он явился мне наяву, хотя особенно явью это не назовешь, конечно.

Почему именно в феврале 2022 года я уткнулась в гротескную стену, украшенную фотообоями воспоминаний (то аляповато-яркими, то выцветшими) и стала думать, задыхаясь в ловушке отвращения: уж не в самоизгнании ли я обнаружила себя двадцать три года спустя после того, как отправилась в Новый Свет, оставив позади город, мать, друзей и представимое будущее?

Это постоянное у/тыкание в ледяную, но и туманную непроницаемую невозможность/ недостижимость (как во сне), в каменный мешок чужой (но и своей?) воли к разлуке постепенно стало окукливаться в парное повествование о двух превращениях – максимально мне известное и потому столь трудно описуемое, свое и чужое. Дошедшая до нас обрывками фраз, обрывками-хвостами ящериц Гзелиха – то, что я могу запустить в город, и то, что могу извлечь из города. То немногое, что могу отсюда теперь пытаться понять. Вот так я совершаю свой идеально и жалко непрямой ход.

Мой любимый писатель Джонатан Литтел постоянно пишет о том, чего нельзя разглядеть – о местах не на виду, будь то Чечня или Бабий Яр: «Это не совсем идея, но и не совсем место». Я не могу разглядеть сегодняшний, настоящий Петербург, и это изнашивает меня и вынуждает к письму. Так я тянусь к нему, так представляю и составляю его.

Город устроен на воде и из воды. Между островами летом надо плавать либо на простых шмаках, которые каждые пять минут подходят и отходят от самых удобных для переправы мест, либо на лодках, которыми Нева часто просто кишит.

Осенью через реку плавать опасно. Тем не менее русских это ничуть не страшит.

Нева замерзает; начавшийся ночью ледоход спустя считаные часы прекратился, уже утром можно было переходить и переезжать реку, так как большие льдины столкнулись с такой силой, что во многих местах раскололись и вгромоздились одна на другую. Той ночью в городе стояли трескучий мороз и стужа.

Беркли тоже устроен над водой.

Здесь находится один из самых удивитель-ных приютов моих прошлых теней, домов кино: Pacific Film Archive, где хранятся в круглых железных домиках драгоценные огнеопасные пленки, их черно/бело/серебряные плоские тельца, такие хрупкие капризные и такие важные. Здесь я провела изрядный кус своих аспирантских дней, вернее вечеров, здесь впервые встретила во тьме Вертова и Озу, Гриффита и Иоселиани, здесь единственный раз издалека увидела настоящего, похожего на оплывающий перед заморозками гриб, режиссера Германа (к нему относилось мое наблюдение, что богом быть трудно, потому что именно богом он мне и казался).

Но самым острым и полным последствий зрительским впечатлением здесь стал для меня показ «Головокружения» Хичкока. Поразительным было то, что, как и я, большинство зрителей, смотрели фильм впервые, не подозревая о невероятно коварной ловушке лжеповторения, которую нам приготовил паук Хичкок.

Более важного высказывания об опасности желания возвращения в моей жизни не случилось. Мы (зрители) доверчиво устремились в объятья первой части фильма, в извивы и холмы мерцающего на экране Сан-Франциско, следуя и следя за зрительской своей судьбой, как герой – за мерцающей предательницей героинь Ким Новак и ее неотразимыми извивами.

Привлекательность этой задачи отчасти была связана с тем, что город Сан-Франциско был тут, совсем рядом, в получасе езды в безобразно вонючем загаженном метро. Мы, жители этих мест, видели в хичкоковском (но и нарсежаковском, роденбаховском) мертвом, пустом городе проекцию, отражение себя – Хичкок, лукавый экскурсовод, показывал нам хорошо знакомые места доведенными до совершенства странности, пустоты, потусторонности, достигая идеального остранения.

Первая часть с ее преувеличенной, якобы простодушной, почти пародийной прелестью и выпуклой мелодрамой вызвала в зале сытое хихиканье превосходства: мы смеялись над сентиментальным наивным нарциссом Скотти, героем Хичкока, но немного и над самим Хичкоком: ведь мы видели, знали его нехитрый фокус заранее и насквозь: так нам, заполнившим зрительный зал, казалось.

Тем жутче было столкновение со второй частью фильма, где все оказывалось не тем, что мы подумали, что разрешили себе подумать. Всем здесь руководил ужас, искус желания повторения, возвращения в прошлое. Герой хочет повторить свой опыт, хочет вернуться, воспроизвести его до малейших подробностей, превратить реальность в ностальгическую грезу, но реальность не вмещается в это желание и, восстав, сводит героя с ума. Скотти жаждет овладеть прошлым. Меланхолия пожирает Скотти: он снова и снова нависает над городом, зажмурившись, не в состоянии его разглядеть, не в состоянии в него войти.

Скотти обречен потому, что он не желает различать, сказала я себе. Героя моего любимого фильма могло бы спасти осознание невозможности повторения, принятие, движение, но главное – внимание. Если все же считать это неотразимое произведение киноискусства хоть отчасти детективом, ну да, детективом ужаса, то именно внимание, замечание и способность интерпретировать улики преступления (и жизни) являются здесь методом разворачивания повествования. Скотти, ослепленный страстью следования за городом и женщиной, не замечает, зритель поначалу тоже не замечает, но Хичкок, безжалостный нуарист, сделал этот фильм так, чтобы его хотелось пересматривать, всматриваться в него, мучиться им бесконечно бесконечно.

Киножанр нуар, вылезший из плаценты многовековой готики, весь заострен на отношениях с прошлым: в нем скрыта опасность, в нем скрыт секрет.

Если бы Скотти воздержался от заглядывания в прошлое, если бы он принял, что вернуться никуда нельзя, он не погиб бы так жалко. Прошлое убьет тебя, заласкает, защекочет до смерти, если ты не закончишь его сам, если ты не захочешь стать им, сообщает нам гениальный Хичкок.

Вот я прихожу к бывшему зданию киноархива (теперь они воздвигли новое, железнее и мощнее): еще видны побледневшие следы букв над входом, двери заколочены, вокруг запустение, на ступеньках сидит гордая нищая с собакой, курит, читает Вирджинию Вулф. Тот прошлый киноархив, тот мой прошлый опыт закончился, его следует заархивировать и начать вглядываться в настоящее: каким бы безвидным унылым трудным ни казалось оно теперь, в пору новой чумы и войны.

Все, кроме бездомных, носят здесь маски, обходят тебя стороной, твои знакомцы напряжены, истощены скукой опасности, каждая беседа слегка напоминает маленькую да удаленькую трагедию А. С. Пушкина, где ты сам себе и Вальсингам, и Луиза. Розы развалились своей августовской, августейшей пышностью, а чем полно их дыханье, это мы еще посмотрим.

Поскольку я не могу вернуться, но также запрещаю себе теперь вернуться в Петербург, я возвращаюсь сюда – на место своего превращения.

Перед началом превращения гусеницы начинают очень быстро тревожно ползать, пока не найдут к чему прикрепиться.

Эфемериды

В какой-то момент стало понятно, что ночные забавы с Кассаветисом, Трюффо и Хичкоком пожирают большую часть моих доходов от разгона томных опоссумов и хищных едоков, что привело к мысли о поиске дополнительного заработка.

Вспухшая от бесконечного теплого декабрьского дождя бесплатная газетенка, оставленная на автобусной остановке, была мне в помощь: в том статусе обладания американскими документами, дающими право работать (то есть не обладания никакими документами такого свойства), в котором я находилась, мне оставалось рассматривать немногочисленные позиции с пометкой:

ПЛАТИМ НАЛИЧНЫМИ СРОЧНО!

Отринув виды работ, казавшиеся мне недоступными из-за моей чрезмерной угрюмости, недостаточной вменяемости и способности что-либо понимать вообще, и в этом краю особенно, я, парадоксальным образом, сосредоточилась на рубрике «требуются помощники по уходу». Как и выбор профессиональной карьеры недоповаренка, выбор профессии ухаживающего был с моей стороны известной дерзостью: в прошлой жизни я ухаживала разве что за меланхоличными грандами отечественной словесности, прохладными циниками, вяло сопротивлявшимися моему напору пылкой, истекающей рифмами и цитатами, отроковицы.

Но те были инвалидами не в прямом смысле слова.

Здесь же мне предстояли совершенно особые испытания и превращения.

Моей первой подопечной оказалась обездвиженная женщина: давным-давно, в шестнадцать лет, накануне свадьбы, как в сказке, не адаптированной для юношества, она сломала позвоночник в результате невинного ребячества, перетягивания каната с гостями, приехавшими на торжество. Следующие полвека Сюзи провела в чудовищной работе по восстановлению сломанного: скорее в логистическом и метафорическом смысле; двигаться она не могла совсем, тут судьбу поправить было никак нельзя.

Однако она могла есть, испражняться, говорить, петь, острить, плакать.

У нее был маленький белый дом и нежный бойфренд-алкоголик, присматривавший за моими сначала чудовищно неуклюжими, порой опасными для жизни усилиями.

Усилия заключались в ежеутреннем превращении неживого белоснежного прохладного тельца в нечто почти пригодное к усилию жизни: в робота, в куколку, с приставленной к жемчужному, не вполне живому тельцу хитроумной головой.

Сей метаморфоз занимал каждое утро четыре часа.

Когда я проходила испытательный срок, выходя из дому в пять утра, я поражалась упрямому стаду машин, льющемуся к неведомой мне цели: в Питере, следуя примеру Онегина, я обычно в это время ложилась, выкурив в рассветном молозиве последнюю сигаретку на ночь (то есть на день). Испытание испытательным сроком было связано с тем, что Сюзи опасалась, что я ее нечаянно убью, неправильно повернув что-то из многочисленных клапанов или трубочек. Не только по рассеянности, но и по невниманию: мой американский язык, заметно раздухарившийся от вливаний Полански и Кубрика, все же сопротивлялся простым командам: пить, выключи немедленно, не делай так, перестань! Делай! Не делай!

Превращение бесформенной Сюзи в хитиновую кентаврессу в тяжелом инвалидном кресле занимало много часов, к концу ритуала мы, изнеможенные, выбирались в куцый садик, дело страсти ее бойфренда, где суховатые настурции и ишольции торчали в разные стороны, а на камне набухала, пьянея и раздуваясь от солнца, ящерица.

Мы располагались и блаженно пили отвратительный мятный чай.

Сюзи учила меня американскому языку и американской жизни с точки зрения бывшей красавицы со сломанным позвоночником, добившейся гораздо большего, чем она могла бы себе представить: самостоятельности. Она создавала мою иллюзию понимания американских ситуаций, я создавала ее иллюзию тела.

Как всегда, на заработанные деньги я смотрела кино и звонила маме в Питер – на сей раз сообщение о моей новейшей работе вызвало у нее не только скорбь, но и полнейшее изумление: в своей прошлой жизни я гордилась и славилась своей мономаниакальностью, я не умела и не желала уметь ничего, кроме извлечения из себя певучих стихов, принадлежавших, казалось бы (уж точно если смотреть из Калифорнии), к давно замерзшей и замершей традиции: это в самом деле было очень похоже на составление из льдинок слова «вечность».

Для мамы представить меня в роли самой младшей, но все же в известном смысле медицинской сестры (или, предположим, внучки) было немыслимо, как, впрочем, и для меня: я овладевала искусством ухаживания с упорством маньяка, крадущегося за тобой во сне. Но, что интересно, самая, казалось бы, трудная невозможная часть этого искусства – ухаживание за почти неживым телом – давалась мне легко: я не испытывала ни брезгливости, ни стыда, ни смущения, ни страха, но лишь странное спокойствие работника и наблюдателя.

Водила губкой по этому отвыкшему от движения и жизни телу.

Оно напоминало мне тело неразумно выбравшейся на землю русалки – очень белое и такое нежное, как октябрьский – ну да! – лепесток павшей после шторма розы в этом самом Беркли, где над всей нищетой и суетой, распадом, всегда вознесены розы.

Тело было мертвым и живым одновременно.

Сюзи учила меня мыть посуду и скрести полы, варить суп (в доме детства считали за честь не научить меня ничему из этих скучных низостей), причесывать ее и одевать, даже иногда подкрашивать губы и ресницы, но, главное, считать деньги: Сюзи была изобретательно и страстно расчетлива.

Будучи человеком, упрямо приверженным морфологии сказок, я снова представляла себя во власти суровой и великодушной могущественной волшебницы, которая при этом находилась в моей власти: чего уж, это были достаточно близкие отношения.

Также в мои обязанности иногда входило сопровождать Сюзи по делам в магазин или на почту, а однажды мне было поручено, вернее, мне выпала честь сопровождать ее на выставку достижений местного народного хозяйства. Она не читала ни книг, ни газет (кроме раздела купонов на скидки), не смотрела телевизор и кино, но эта ежегодная выставка напоминала ей детство в срединном Кентукки.

Мы колесили среди тракторов и сеялок, одобрительно и неодобрительно осматривали коров и поросят. Все это происходило в июле в До-лине, среди абсолютной ослепительной жары. Жара накалялась по мере того, как мы приближались к цели и венцу и смыслу выставки – к призовой свинье, победившей в местном конкурсе красоты.

Свинья лежала в раскаленном, полном солнечной пыли, навоза и навозных мух загоне, прекрасная и жирная, светящаяся, как Даная. Сюзи не могла отвести от нее глаз, свинья, вероятно, возвращала ее в детство прекрасной свинопаски.

Я же понимала, что сейчас расплавлюсь: возле свиньи сидел маленький мальчик-свинопас, в чьи обязанности входило иногда опрыскивать свинью из пластиковой бутылки для глажки белья, чтобы она не растаяла. Водяная взвесь окутывала царевну-свинью, и она начинала не только светиться, но и мерцать: истории Цирцеи и Данаи странно смешивались на жаре.

Поняв, что это и есть мой шанс, я взмолилась, чтобы мальчик обрызгал и меня, что и было им проделано с готовностью и милосердием. Я чувствовала себя и прекрасной свиньей, но и радугой над свиньей, похожей на флаги, бившиеся в Сан-Франциско над Кастро, улицей братской любви.

Второй моей подопечной на этом поприще была дева с маленькими ластообразными, как у тюленя, отростками вместо рук и ног – и с лицом насмешливой прерафаэлитской мадонны. Этими жутковатыми конечностями она помогала мне наряжать себя для выхода на свою безукоризненную службу. Все в ней было безукоризненно – я не могла перестать любоваться ею и ужасаться ей в каком-то одном душевном движении: гротескная чудовищная царевна, она была игрива и строга, никогда не показывала миру своей печали.

Обе мои подопечные были помешаны на порядке и чистоте: то, что к их жизням прибило именно меня, воплощение хаоса, можно было понять лишь в ироническо-дидактическом смысле. Они были задуманы как существа тончайшей красоты, но дура судьба все нарушила, и смешала, и выдала мне эти обрезки, обрубки, выверты прелести: заботливые, грозные и беззащитные гротески.

Монструировать/менструировать, напевала я, причесывая ее.

Моя царевна-тюлениха была помешана на жемчуге, она ею и была – жемчужиной на колесиках инвалидной коляски, все в ней было идеально, даже маленькие какашки.

Когда она выкатывалась из дому навстречу своей амбиции, меня остро охватывал тошнотворный спазм, ужас жалости: все что угодно могло уничтожить мою царевну/горошинку: ветер, поезд, дождь, крыса. Она была такая слабенькая, но при этом такая сильная, я была такая сильная, но такая слабенькая – на язык, на понимание новой жизни вокруг: мы яростно/нежно паразитировали друг на друге.

Я помогала им прихорашиваться, испражняться, двигаться – они давали мне деньги и понимание. Они учили меня становиться новой мной – мои чудесные калеки помощницы учительницы Америки. Они учили меня труду.

Реме/зло

На марморном холодном полу дворца сидят ребенок (великий князь Павел Петрович) и его наставник – Ангелеич. Мастерят из бумаги першпективный театрик для его высочества. Они вырезают из бумаги бурю, дворец, чудовищ и огромные цветы, в которых от маленьких драконов будут прятаться ловкие царевичи.

Машинист Дюкло приносил сделанную им куклу Полишинеля и, передвигаючи нитками, делал им разные повороты и кривляния.

Учителя зовут Андрей Ангелеич Греков. Наследник зовет его Аглеич.

Греков был лучший (самый упорный и самый трудный) ученик Гзелихи, скряга, скандалист и выпивоха, тот, кому она смогла передать чудо акварели, созданное ее родом.

В бумагах Академии о нем читаем: «До кунсткаморы и анатомии принадлежащие разные другие малевания и рисования с великою трудностию отправлял, обретаясь при рисовании ботанических вещей, справлял свое живописное дело со всяким старанием».

Павел любил сказки и побасенки Грекова о богатырях и дикие истории из жизни самого художника, не отпускал его от себя даже в дни болезни.

Постоянный переход, передвижение умения, взгляда от учителя к ученику: знание бежит и передвигается от одного к другому и другой, как жидкость или как болезнь.

Мастерица и хозяйка и учительница Доротея Мериан-Гзель происходила из семейства удачливых упорных мастеров – художников, издателей, коллекционеров.

В этой семье все служили своим родителям как подмастерья. Стать подмастерьем было делом медленного времени, амбиции, отчаяния. Ремесло разливалось по семейному древу как сок (сладчайшие липкие узы связи искусства/ремесла).

Вдалеке (в сине-зелено-голубом, содержащем реки и леса в правом углу за головой протагониста и/или святого) можно различить ее предка Теодора де Бри – начинателя тринадцатитомного атласа о Новом Свете, кишащего душераздирающими гравюрами о битвах конкистадоров с индейцами, изображениями сосредоточенных каннибалов и татуированных красавиц.

Затем в его мастерской появляется Мериан-отец и прославляется пышной, вероятно, оказавшей на Сибиллу мощное влияние, Новой Книгой цветов (Florilegium Novum). Ведомая своим отчимом и благоуханным духом, благоуханной вонью времени, Сибилла Мериан начинается именно как мастерица цветов.

Так мы с нею и встретились, честно говоря: она выплыла из меня или вплыла ко мне на волне зловещей ковидной пустоты, которая заперла меня, натурально, в с/аду Новой Англии. От пустоты я решила защищаться наблюдением за тем, что было подвластно наблюдению – за цветами. Скоро мне стало понятно, что цветы делают разнообразные смыслы (так они и пригодились семейству Мериан, креатурам барокко) и главный их смысл – сочетание в одной вещи и в одном мгновении расцвета и увядания.

Историки искусств без особого восхищения относятся к художеству Георга (Юрия) Гзеля – не тем он пришелся, хотя послужил своему веку, но что-то осталось: например, натюрморт с пионами, свечой и черепом. Простодушие умиляет, пионы волнуют. Этот момент, когда в июне, сквозь солнечный дождь, появляются пионы – надменные легкомысленные принцы цветов: пион устроен как фейерверк. Совершенство пиона длится несколько дней, а может быть, несколько часов, пока он не превращается в расхристанного, идущего на дно канала городского гуляку.

Кроме цветов, отец Сибиллы был мастером ведут, подробнейших изображений городской жизни. Город того времени был пожираем войной. Брат Сибиллы вспоминал: промеж людей шествовал мрачный горький голод, который был столь могуч, что люди вынуждены были, подобно животным, собирать на лугах траву, срывать листья с деревьев, варить их и глотать, иные даже считали большой удачей, когда им удавалось урвать кусок от полусгнившей падали ради насыщения своего отощавшего желудка. Поистине весьма печальным и вдобавок отталкивающим было зрелище, когда десять или двенадцать наголодавшихся людей дрались на живодерне из-за какой-нибудь гниющей твари, а затем пожирали друг друга. И не удивительно, что в результате всех этих ужасов былой Германии нашей пришел конец, велеречивый поэт Гриффиус восклицал:

Вот – довершение к проклятью:

Мир в лютой жажде изнемог.

Колодцы скованы печатью,

И ливень заперт на замок.

Земли распластанное тело

Иссохло и окаменело.

<….>

Ты посмотри, как люди-тени,

Распухшим, изможденным ртом

Шепча молитвы в исступленье,

Лежат в пыли перед крестом,

Как тянут высохшие руки

К тебе, господь, в предсмертной муке?

Ужель не увлажнится взор твой

При этом зрелище?.. Гляди:

Оцепенел младенец мертвый,

Прильнув к безжизненной груди

Умершей матери!.. Немею…

О многом и сказать не смею.

(«Плач во дни великого голода») [Перевод Льва Гинзбурга.]

Все восстанавливалось очень-очень медленно, но постепенно богатство, спокойствие вернулись во Франкфурт. Отец Мериан процвел и умер, когда крошке было три года: его последней работой был увесистый труд «Пляска смерти». Смерть поочередно беседует с купцом, бюргером, князем, епископом, дамой, ученым, художником. «Ушел от нас образчик немецкого тщания» было сказано о нем: Мериан оставил потомкам тысячи гравюр.

Далее разыгрывается следующая сцена ученичества и влияния под названием отец и/или отчим. Вдова вскоре утешилась с другим художником (поразительно, как они там скоро и профессионально/целенаправленно утешались) по имени Якоб Марель. Он был отчаянный коллекционер и мастер преувеличенно ярких цветочных натюрмортов-венков. Питающиеся тайными смыслами эмблем эти люди-художники любили все, свернувшееся кольцом – время, змей, цветы, – аллегории повторения и возвращения.

Именно Марелю, по мнению биографов, мы обязаны тем, что девочка смогла исполнить ей предначертанное: он поощрял ее эксперименты с насекомыми, собирание растений, именно в его мастерской девочка начала свои занятия. Отец, мать и отчим всем своим мастерством влиянием и упрямством влились и впали в Сибиллу, как реки на ведутах.

Самые изысканные ведуты отца Мериан те, где применен метод условного пространства с мнимой одновременностью событий: пожары, виселицы, увод в плен, бой, выступление конницы – все изображается на одной гравюре; войну и голод они запомнили навсегда – «во время войны художники впали в нищету, побросали палитры и вместо кистей взяли в руки бердыши и нищенские посохи».

Золотая жирная Голландия восстала из голода живодерен.

У золотой Голландии она выучилась своему мастерству – из работ акварелью и гуашью к раннему периоду творчества Сибиллы Мериан относятся эскизы черешни и красной смородины. Они не совсем точны. На черешне слишком много плодов, а у смородины искажено положение листьев. Весьма условны также ранние зарисовки весенних цветов – морозника, крокуса, изображенной без листьев печеночницы. Это позволяет понять, как именно развивалась художница. В более поздних работах мы видим результаты более тщательного наблюдения природных явлений.

С юности Сибилла работала преимущественно гуашью, создавая свои миниатюры на тонком молочно-белом пергаменте «из кожи нерожденных телят».

Также она освоила технологию гравирования на меди. Рисунок предварительно наносился на отполированную медную доску. Затем линии рисунка прорезались на поверхности доски штихелем, стальным инструментом со срезанным круглым концом и ювелирным пунсоном с кругло отточенным острием, а более тонкие линии – иглой.

Гравер сидит со штихелем в руке и увеличительным стеклом в глазу и режет медную пластину. Одно движение дрогнувшей руки – и косой штрих перерезает все усилие.

Позже Мериан освоила технику офорта.

Медную доску покрывают лаком, потом коптят, после чего процарапывают линии рисунка иглой, обнажая металл. Затем по краям пластины делают бортик из воска. Получалось корытце, в которое наливали азотную кислоту. Кислота протравливала штрихи рисунка в тех местах, где с металла был удален лак.

Для травильного грунта существовало несколько рецептов: она употребляла белый, широко использовавшийся Рембрандтом.

Травление дополняла процарапыванием линий с помощью сухой иглы, благодаря чему получался особый эффект контуров – исчезали, возникали массы прозрачных просвечивающих теней и сияющих бликов.

У матери она научилась искусству вышивки. Шелковые нитки были свои – Иоганна Сибилла устроила у себя небольшую мастерскую по производству шелка. В саду росли шелкович-ные деревья, а в просторном закрытом помещении содержались драгоценные шелковичные черви.

Так она встретила свою любовь, свою судьбу, свою цель, свой смысл – сначала шелковичных червей, потом и гусениц.

На широких полках вдоль стен были разложены ветки шелковицы. В центре стоял низкий стол, на нем плетеная прямоугольная корзина с низкими бортами, наполненная листьями. Рядом со столом четырехугольный стеллаж, доходящий до потолка. На верхней полке – ветки, на других – лотки с греной и гусеницами.

Сибилле было поручено приносить из сада корм, сортировать червей и переносить их с места на место с помощью бумажных кульков.

Доротея была художницей, как и ее сестра Сибилла, как и ее мать Мария Сибилла, как и ее отец, изгнанный матерью за ненужностью, как и ее дед, как и ее отчим: из поколения в поколение передавались знания, как размельчать, растирать краску, как выбирать и сушить бумагу, как вытравлять нежную, нервную и точную линию, как смотреть на цветок, зарождающийся или скукоженный, мертвый – ты не мог не быть изображателем растений, насекомых, так как в этих изображениях заключалась твоя связь с семьей. Здесь находились вдохновение, мастерство, вызов, несвобода; твое ремесло было оковами, и смыслом, и связью. Оно было твоей радостью, твоим злом и твоим смыслом.

Отец любил деньги, почет и свои инструменты гравера, жившие в ящике из красного дерева. Смертельной иглой и смертельной кислотой он создавал пустые места, сквозь/через которые виднелись, прорастали его ведуты: он брал город, Нюрнберг, или Франкфурт, или Амстердам, и делал его плоским и вытягивал вдоль реки, как скорняк кожу перед тем, как она станет пергаментом. Отец любил считать новые деньги и читать старые книги, больше всего он любил книги о путешествиях в недоступные, невероятные, невозможные страны, Америка волновала его, как продажная девственница старца, и он все приносил и приносил в дом новые описания странствий: но сам ни в какие странствия не собирался, даже помыслить не мог об этой напрасной трате себя, своих денег и своих сил.

Мать Сибиллы любила молчать и слушать тихое, еле слышное движение шелковичных червей. Она была червевод, из червя должен был произойти шелк, на шелке следовало изображать цветы, бабочек и червей. Но Сибилла нарушила этот порядок, так как захотела не только использовать и изображать, но и узнать червя поближе.

Сибилле тоже предстояло стать червихой, гусеницей, как и ее мать, но она стала также иглой отца, и его кислотой, и его драгоценной бумагой, выбирая которую, он охал и причмокивал, и нюхал, и смотрел ее на просвет.

Принято считать, что интерес к изучению превращений насекомых возник у Марии Сибиллы с детских лет. Девочкой она помогала матери и занималась вышивкой на продажу. Вышивали шелковыми нитями собственного производства: шелковичные деревья росли в саду, червей выращивали, кормили, сортировали, что давало возможность наблюдать за насекомыми. Позднее свою книгу о гусеницах Мария Сибилла начала именно с описания шелкопряда и ему же посвятила титульный лист: «На листе шелковицы сидит большой шелковичный червь. Вскоре предстоит его превращение. Червь белый, полупрозрачный. Изо рта его тянутся шелковые нити, служащие материалом для домика. Затем образуется косточка, потом бабочка».

Исходя из собственного опыта, исследовательница заключает: «Бабочки откладывают желтые круглые яички и умирают. Из яичек в теплом месте выходят червячки. Им нельзя давать мокрые листья, а то они заболеют и умрут. Болеют они и в плохую погоду, надо их укрывать».

Каждый в этой семье вольно или невольно вбирал мастерство другого. Это была бесконечная череда перерождений мастерства.

Сибилла вобрала в себя всё – червей матери, и ведуты отца, и цветы отчима.

Мастерство моей матери заключалось в терпении, в умении смотреть на отсутствие, на то, чего нет. Все вокруг воспевали яркость нежность пламенность ее работы, но, мне кажется, дело заключалось не столько в этом, а в умении замирать так же, как замирали ящерицы, которых она отвела мне изображать. Раздвигая границы времени, замирая между движением и пустотой, моя мать умела смотреть на предмет либо живое существо вне события.

Для Доротеи работы матери стали образцами, на которых она могла учить своих подопечных молодых художников Академии. Для копирования были выбраны те рисунки, которые давали возможность научиться зарисовывать животных без какого-либо окружения, как самостоятельный объект. Ученики состояли при домашней мастерской Гзелей для обучения художествам, в житии человеческом преполезным: в иллюминировании трав и патентов, в рисовании и малевании водяными красками кунсткамерных вещей, в грунтовании картин, в градировании листов и прочем.

Павел устроил в честь своего Ангелеича фейерверк.

Далее капризное повествование мое пытается отклониться в опасную область соблазна – мир петербургских фейерверков с его страстями интригами провалами и открытиями. Но мы этого не позволим, лишь позволим на минуточку вглядеться в ту пленительную темноту:

…следует заметить, что ее Величество испытывала мало склонности к фейерверкам после опасного случая во время фейерверка, при котором она чуть не лишилась лица. Ее величество в сопровождении принцессы Елизаветы и принцессы Анны подошла к окну, чтобы смотреть на фейерверк на льду Невы. Потешные огни, ракеты и лусткугели разрывались в воздухе и выбрасывали множество брызг белого огня и таким образом освещали, как днем, всю площадь от края и до края.

Чтобы лучше рассмотреть этот приятный спектакль, принцесса Елизавета прижалась лицом к оконному стеклу, а принцесса Анна держалась несколько поодаль так, что могла видеть фейерверк через плечо первой. Вдруг принцесса Анна подошла поцеловать замечательно округлое белоснежное плечо принцессы Елизаветы. Та, тронутая неожиданным поцелуем, быстро повернула лицо от оконного стекла в сторону принцессы Анны, чтобы поцеловать ее в ответ, так что теперь ее правая щека оказалась возле окна, где перед этим находился лоб и центр ее красивого лица. И в этот момент один из лусткугелей после разрыва с силой ударил в двойную раму и разбил стекло на куски, и на лице и шее принцессы оказалось 11 кровавых ран. Все, кто находились в комнате, ужаснулись, но дочь Петра Великого высказала меньше всех испуга, прижала свой белый носовой платок к раненым местам и молвила с улыбкой – это не опасно, это только царапины.

Желанное рождение великого князя Павла Петровича дало новый повод к еще более высокому взлету фейерверков и иллюминаций: во дворе особняка Шувалова проходила блестящая и достойная удивления иллюминация из прозрачного и окрашенного всеми необходимыми красками льда в виде открытого театрального здания, сооруженного из прозрачных камней или зеленоватых оттенков горного хрусталя с колоннами, арками, статуями, цветущими апельсиновыми деревьями и цветами – в последний же вечер был сожжен прекрасный фейерверк, изображение которого, гравированное на меди, раздавалось гостям с описанием и объяснением.

Дети Доротеи Гзель никакого интереса или способности к малярству не проявили: работали на почтамптах в Петербурге, а также в Иркутске.

Язык Беркелей

Следующим после ухаживания за видоизмененными красавицами средством заработка стало выдавливание из себя поддельных школьных сочинений о русской литературе на поддельном американском языке. Я должна была излагать нехитрые истории улыбчивых неудачников с жемчужными зубами, светлыми глазами и пухлыми маленькими руками, но дело было не в их меланхолических злоключениях и исчезновениях, а в самих словах и даже в буквах/звуках: все они стали перемешиваться, исчезая во мне, при этом как бы отдаляясь. Первый год жизни вне себя дался моим языкам непросто.

Я плохо понимала и плохо говорила, хотя все вокруг жалостливо утверждали, что во мне происходила операция по усовершенствова-нию, урегулированию языков. Это напоминало поход к логопеду в четыре года, когда, чтобы исправить всевозможные дефекты речи, мне подрéзали уздечку: язык лишился опоры и упал, и стал лежать у меня во рту как ленивая июльская жаба.

И вот теперь, в 22 года, я заново переживала беспомощность: окруживший меня новый мир, The New World, совершенно не нуждался в моем главном и единственном жизненном орудии/сокровище – в ловкости родного языка. Нуждался в моих руках, ногах, терпении, выносливости, молчании, наблюдательности, любопытстве, небрезгливости.

Момент, когда меня на вечеринке сочувственно представили/ обозначили как «глухонемую француженку», оказался определяющим, – мне оставалось только найти утопический кусок мира, где могли бы пригодиться мои невозможные страсти и навыки.

Так я села на останавливающийся прямо на углу автобус и вошла в класс по русской литературе XVIII века, который преподавал человек с внешностью благосклонного леопарда. Он читал студентам безумца и гордеца Сумарокова:

Любови слаще нет на свете ничего;

Однако иногда она горчай всего…

Сочетание дикого мне русского языка с непонятным американским вызвало удивление и вдруг разбудило. С одной стороны, из меня торчал к миру, пытаясь притворяясь развиваться, культ/обрубок чужого языка, внутри же, как в чудовищном аквариуме, продолжал развиваться родной, слишком пышный, изнеженный и сложный для моих новых нужд: от этого несоответствия я стала неистово писать стихи, чего долго до этого не могла делать (привычная прошлая жизнь с ее привычными бедами и невозможностями, вероятно, стала служить моей капризной Музе чем-то вроде кляпа).

Автобус № 51А ездил из Окланда в Беркли и впоследствии оказался на много лет моим главным средством передвижения, каждый раз вместе со мной этим же автобусом передвигался по делам своих демонов разрозненный коллектив местных безумцев и бездомных. Как мне вскоре объяснили, общественным транспортом в Калифорнии пользуются только маргиналы. Объяснение указало мою социальную принадлежность. Очевидно, этот маршрут особенно притягивал к себе (кроме нас, муравьев университета) неземных нежильцов, жильцов вершин. Вообще, городок был магнитом для безумцев всех мастей, и они фланерствовали здесь во власти своих кусков мрака, что-то им гневно доказывая, капризно требуя. При входе на кампус, метров в десяти поодаль, взобравшись на подгнившие ящики, стояли два глашатая – один грозно выкрикивал: «Будьте счастливы! Будьте счастливы!» Другой канючил: «Помогите! Помогите же мне немедленно!» Стремящиеся к знанию толпы обтекали их совершенно равнодушно, не желая ни счастья, ни филантропии. Аляповатые и дурно пахнущие нищие Беркли казались и кажутся мне тоже пришельцами или наоборот выходцами, не вместившимися, выкатившимися с ламинированных полочек жизнеустройства под воздействием столь ли важно чего – наркотиков, болезни, ударов судьбы – своего рода чужими, теми, кто не смог проникнуть в аккуратно запаянные ячейки человеческого муравейника. Вот старик в лохмотьях, они были некогда свадебным платьем, бродит по проезжей части, грозит кулаком водителям, проклинает высшее существо, что твой бедный Евгений. Водители пытаются его объехать, высшее существо безмолвствует, прохожие предпринимают усилия не замечать. Вот он заходит в автобус, в котором я занималась, читала по-английски Толстого и Набокова и Белого и писала стихи в ту первую осень.

Я ехала в автобусе, в котором

Все были сумасшедшими. И это

Не броская гипербола, позором

Могущая быть в творчестве поэта,

Столь пристального к мистике реалий,

Как я. Так вот, они и вправду были

Больными, осторожно забирались

На жердочки сидений, и взирали

Куда-то в пустоту, и говорили

Одновременно, каждый о своем,

Кому-то, кто не сущ, не осязаем,

И пахли все нестиранным бельем.

Один из них, с косицей и в перстнях,

Все приставал к водителю с беседой,

Изрядно светский, но беззубый рот

Его преображал поток веселый

Нездешних и загадочных острот

В причмокиванье, шамканье, однако

Оратор сам того не замечал…

Его сосед по знаку Зодиака

Сидел в углу и башмаком качал,

Как вдруг он приосанился и грозно,

Взглянув в окно, кому-то за окном

Сказал: «Все это слишком просто,

Чтоб размышлять об этом. Я о том

Кумекаю, сограждане, что тщетно

Додумываем мысли до конца.

Нам ясно все заранее. Ответа

Не получить глухому от слепца.

Но дело не в отсутствии контакта,

А в том, что, как с цветущего холма,

Все обозримо, все уже понятно.

Во всем уже присутствие конца…»

Я с напряженьем вслушивалась в бредни

Печального мыслителя, как вдруг

Старик, дремавший на скамье соседней,

Изобретательным движеньем рук

Ширинку распахнул и, прыгнув к двери,

Мочиться начал в черноту за ней.

Мы проезжали сквер. Кричали в сквере.

Попутчики сидели в тишине.

Другой сосед, когда-то чернокожий,

Теперь в коросте от ушей до пят,

Скрипел своею воспаленной рожей

И, так как тоже был придурковат,

Лупил по ней корявыми культями,

Унять пытаясь нараставший зуд.

(Так побежденный лупит по татами,

Мешая струйку крови и слезу

С соплей под потерявшим форму носом.

Но это отвлеченье…)

Пятый из

Придурков донимал меня вопросом,

Который час. «Двенадцать без семи».

«Двенадцать без пяти». «Уже двенадцать».

Был предсказуем этот диалог.

Дурак пытался на ноги подняться,

Но был под кайфом и уйти не мог.

Так это было. Больше ничего

Не выжмешь из рассказа моего.

Ни пакостной метафоры, навроде

«Весь мир дурдом», ни прения о том,

Что все мы подчиняемся природе

В итоге, как щенки под животом

Отнюдь не римской суки… Нет, не это

Вело мое дешевое стило,

А вечное намеренье эстета

Шнур выдернуть и выдавить стекло.

(«Автобус номер 51»)

Клио, автобусная попрошайка,

Примеривает елочные игрушки—

Пирамидки шары и белочки и прочие безделушки;

Вот такие заботы —

Причуды предпраздничные у огневушки.

У неё итоги года и у меня итоги:

Аллегория Горя —

Вытягивает блаженно через проход струпьями украшенные ноги

Тычет мне в лицо струпьями изъеденные руки —

Расскажи мне тогда уж давай о сравнительных достоинствах

Разлуки и Скуки.

Эмиграция это болезнь:

Что-то в тебе зачинает необратимый процесс брожения-превращенья

Над водой новогодней

Шуршащей серебряной

То ли сиянье то ли свеченье

Нету мне более места покоя

Нету мне более места покоя

Над водою рождественской поясни мне

Что я теперь такое?

На волне коряга-гнилуха или кристалл —

Драгоценно разбитое новогоднее украшенье?

Лыбится автобусная святая:

Ты – теперь всегда движение/боль,

Самого себя вос-пытание/укрощенье.

(«Итоги года, или Безумцы 9-й улицы»)

Безумцы разбредаются по блошиному рынку, через который каждое воскресенье я ходила к своим мудрым сильным калекам. Гнилые пестрые сокровища развлекали и утешали меня по пути на работу – работа была трудная, как всякое превращение. Эта мешанина нищих безумцев и нищих дерзких торговцев была моим угрюмым весельем, развлечением, почти утешением, хоть здесь я казалась себе как-то уместной. В основном на этом базаре веселье вершили/варили черные и латиноамериканцы, но не только, пахло тяжкими смрадными благовониями, марихуаной, сладким жиром. Это была понятная мне уже бесстыдная нищета, хотя я никогда не думала о ней прямо, как о нищете, но всегда как о единственной естественной жизни, понятной мне, ленинградской девчонке из сердца Купчино, заброшенной Б-г знает куда и зачем.

Ошибаются многие странствователи

Старый Амстердам и новый Амстердам не были подобны друг другу:

Амстердам породил нечто себе обратное, бледное и пустое, дрожащее, порождающее над болотами тревогу. Взрощенная, измученная столь милыми сердцу матери барочными метафорами Доротея думала, что город похож на хилое нежилое возлюбленное дитя безумного в своей страсти и старости родителя – хилый бледный нежилец; она еще не знала, не могла знать, что нежилец этот проживет в своей грозной немочи много столетий, мучаясь и мучая.

Среди этой немочи ее не оставляли мысли о ее былом городе: его определенности, ясности, тщеславии, о том, как они с матушкой и сестрой наносили визиты возможным заказчикам и другим художникам: соперникам и друзьям.

Больше всего она любила ходить смотреть на камеры любопытства – они же кабинеты редкостей: XVIII век еще не унифицировал названия по-русски, изумление ощутимо даже в терминологической путанице.

Чванные хитрые довольные собой внимательные бюргеры, нервные ученые, насмешливые жадные художники – все считали должным завести себе вместо или наравне с рыхлой рыжебровой наложницей коллекцию чудес, странностей, дразнящих разорительных любопытностей. Пока мать торговалась, злословила, рассеянно глядя в окно на канал, девочки жадно разглядывали раковины, жемчужины, драгоценности, жуков, выпотрошенных крокодилов и броненосцев, ящериц, уродцев.

Каждая такая коллекция предполагала, что мир может быть собран, что в нем возможна полнота, законченность, в огромных шкафах на хитро устроенных полочках и в ящичках была явлена модель всего сущего – каким оно представлялось очередному коллекционеру. Сущее всегда оказывалось полно лакун и недоговоренностей, оно было скособочено на сторону слабостей коллекционера: для полноты не хватало совсем немного, всего ничего. Однако каждый из них был опаляем жадностью обладания знанием. Кто-то, например, жаждал собрать все раковины Индийского океана: подкупали моряков (говорили, что и пиратов), на самом рассвете выползали на рыбный рынок.

Раковины мерцали, как маленькие двери.

Сибилла смотрела на дочерей, гладивших раковины, как будто они были новорожденные щенки или цыплята, и сказала однажды: когда-нибудь мы тоже увидим горячее живое море. Она говорила много странного и непонятного, дочери верили и не верили.

Камеры куриозностей управляли судьбами женщин Мериан. В Амстердаме славились кабинеты аптекаря Себы и анатома Рюйша: Себа собирал, а Рюйш, мастер растворов лжежизни, сохранял.

Доротея иногда думала, что кабинет любопытства – очень смешная вещь: как будто страсть можно поместить или запереть, а ведь любопытство – это именно страсть. Взять, например, любопытство матери, конечно, поразительно совпавшее с любопытством их времени, – запереть его никаким образом было нельзя. Мать хотела бесконечно и яростно смотреть насекомых, бесконечно хотела знать природу превращения, бесконечно хотела переходить от одной степени совершенства и знания к другой. Она была ненасытна. Она сама тоже была «кабинет любопытства»: с напряженными узкими руками, серыми глазами и волосами, узким рыбьим ртом.

Другим таким «кабинетом любопытства» оказался царь Петр.

§

Недорожденный Петербург, Новый Амстердам на Неве, отнюдь не был самым странным зрелищем либо затеей, которые пришлось пере-жить Доротее Хенрике, – если вдуматься, вся ее жизнь была суммой прямых (если у прямых бывает сумма), рывком и усилием между точками A, B и C.

Сначала мать увела всех своих женщин в лабадистский замок, чтобы там лучше сосредоточиться на своем знании, в не/возможной близости к ее крайне любознательному и терпеливому Б-гу гусениц, во многом, если приглядеться, схожему с Петром, затем отправилась с Доротеей в непостижимый Суринам, затем, уже вместо нее, Доротея отправилась в Петербург. То есть, возможно, для Доротеи это был лишь очередной выверт пути, мы ведь не знаем, какова была ее способность удивляться – после жизни в монастыре и после поездки в колонии.

Те побеги были побеги за пределы воображаемого. Изъятая из прелестной шумной трудной жизни, она оказалась с матерью, сестрой и старенькой бабушкой в лабадистском замке, мужа Сибилла туда не допустила, хотя он очень просился, даже пытался взять замок в личную осаду, разжалобив его обитателей тем, что помогал с хозяйственными постройками, но Мериан сочла, что он бы там только мешался.

Затем, разочаровавшись в возвышенных отречениях, Сибилла вернулась к людям, в Амстердам, совершила там немало подвигов и просчетов, пока в ней вызревало ее самое невероятное решение – отправиться в Суринам, в 50 лет, вдвоем с дочерью, ради расширения своего представления о тропических насекомых. Европейские насекомые ей к тому времени, видать, опостылели.

Путь по морю занимал около трех месяцев, и никто не мог обещать, что не нападут пираты или что с ними не расправятся шторм или цинга. В чудовищном климате, который ее, считай, в итоге, убил, с помощью дочери Мериан совершила свое самое дело удивления. В июне 1699 года она поднялась на борт торгового парусника. Голландия производила свои Амстердамы, как личинок. Суринамский Новый Амстердам был также страшен/противоестествен, как и вдали дрожащий североамериканский, как и русский – растущий, как нежный скользкий грибок.

В апреле месяце видела я противу окна моего и размышляла: из кукол выходят гады влажные и изогнувшиеся.

Светящиеся червяки и бабочки, ползая и перелетая по кустарникам и деревьям в сумраке вечера и в темноте ночи, прельщают своим блеском. Бархатный лоск и яркие блестящие цвета могут быть изображены только кистью, а не пером – только искусный художник справится с ними. Это истинная прелесть! На берегах рек встречались разные виды плодов, годных в пищу, цветы и деревья в таком многообразии, что их хватило бы на десять гербариев, и мы подкреплялись много раз плодами этой земли, а иногда дичью и рыбой. Мы видели птиц – алого, малинового, красно-бурого виду и прочих…

Может быть, нигде нет такого множества жаб, как здесь: не только наполнены ими влажные и болотные места, но видят их на улицах и во дворах, самая малая – шесть дюймов длиною. Местные жители ложно умствуют, будто дождевые капли превращаются в жаб.

Климат сей производит несметные тьмы насекомых, наполняющих воздух и землю: змеи, ехидны, скорпионы, стоножники смело вползают в дома жителей, которые ежечасно угрожаются смертоносною их укускою. Опасность сия не прерывается через весь год, однако же бывает сугубая во времена, когда разольются воды. Кажется тогда, что тысячами гадов дождят небеса. Нельзя инако ложиться спать, как прилежно осмотрев свою постелю. Часто случается, что какая-нибудь змея или тому подобная тварь в ней прячется. Не меньше и скорпионов. Местные без боязни берут скорпионов в руки, стараясь только ухватить за конец хвоста, чтобы избегнуть укуски. Иногда отрезывают ему хвост и играют, как ребята куклою. Положенный под стеклянный сосуд с подпущенным туда табачным дымом взбесится и сам себя изьест до смерти.

Множество прекрасных бабочек и гнусных мух толпятся в воздухе и кажутся развевающеюся белою епанчою. Ночи там неприятны неотвязностью тех насекомых. Укуска их приводит к зуду несчастному.

Находят здесь везде растение чувствительное. Родится оно под деревьями высотою в полтора фута. Известно под именем, которое написать здесь благопристойность запрещает. Есть и другое растение, достойное того, чтобы о нем не умолчать, на здешнем языке значит «убей дерево». В начале показывается из земли самою слабою травинкою и растет возле претолстого дерева и пускает побеги вдоль по оному, сравнявшись с ним высотою, расширяется, шапкою отнимает у него солнечные лучи, начинает брать в себя весь тот сок из земли, коим то питалося. Большое дерево, подсыхая, лишается жизни. «Убей дерево» заступает на его место.

Видимы здесь также обезьяны среднего роста, отвратительные для глаза, которых здесь называют ленивыми. Кожа морщливая, темно-серая, ноги и лапы голые, ни для чего кроме утоления голода не двигнутся с места.

Всякий раз, когда пошевелятся, жалобно кричат, голос их не можно слышать без сожаления и досады, не защищаются в жизни ничем, кроме плачевного своего вопля.

Бегают от свирепого зверя и до того возвышают гнусный свой голос, что принуждают его оставить себя с презрением.

После того долго лежат, крича неумолчно, не трогаясь ни одним членом, лишь по необходимой нужде всползают на плодовитые деревья и стрясывают себе плодов впрок затем, чтобы не иметь труда с дерева сползти, падает на землю.

В жарком сем климате различных птиц столь много, что не нашелся еще ни один странствователь их описать. Крик и карканье одних, смешиваясь с пением других, мешает вслушиваться в голоса. Одно лишь приметно: птицы паче других украшенные, отвратительные, имеют голоса, а у бедных перьями самый прелестный голос есть.

Змеи здесь не все ядовиты, здешние жители берут их руками живых и подпоясывются ими безвредно, также местные жители верят, что в окрестностях есть змеи двухголовые, по одной на каждом конце, и обе весьма ядовитые.

Бывает здесь солдат-улитка – самое вредное насекомое.

Так Мериан яростно описывает страну, куда она чудом пробралась с дочерью-подростком, несмотря на предостережения, что путь их будет длится несколько месяцев, на корабле не будет других женщин, но будут бури и болезни.

Стены домов в далекой колонии с голландской опрятностью обделывались ценными породами дерева, полы натирались апельсиновым соком. Плантации назывались Вера, Добродетель, Доверие, Чудо, Предусмотрительность, а также Венеция и Флоренция.

Рабы постоянно убегали в чащу и устраивали восстания, в отчаянии бросались в котлы с кипящим соком сахарного тростника.

То, что удалось там собрать Мериан с дочерью, изменило судьбу науки.

Местные жители каждое утро несли им гадов, надеясь на щедрую оплату от заезжей безумицы. Под домами, под сваями жили лягушки, водяные змеи и аллигаторы. По стенам бегали ящерицы-гекконы, в постели заползали сороконожки и скорпионы, во время работы художнице досаждали гигантские осы и пауки.

Мая третьего вылетели две самые сердитые осы. Сей род насекомых крайне меня беспокоил в Суринаме. Непрестанно вертятся около головы и журчат в уши, мешая мне рисовать.

Пред глазами моими делали себе гнезда из глины в моем ящике с красками – они были круглые словно по циркулю. Я разглядывала их долго, в конце же они наскучили мне, я разломала их гнездо среди своих красок и выгнала ос вон. После того ловко было мне уже рассматривать образ постройки гнезда.

Туземцы приносили нам насекомых, которые с радостью питались гусеницами и личинками муравьями.

Какерлак занимает первое место драгоценного сего собрания. Это насекомое не ест ничего снедного. Яйца свои кладет кучей и покрывает паутиной. Когда подрастают, у них на спине лопается кожа и из нее вылезают крылатые какерлаки.

Ошибаются многие странствователи, почитая, что животное, называемое голландцами «подвижной лист», растет на деревьях и опадает, как плоды, пришед в зрелость, и потом начинает ходить и летать, напротив того – оно вылупается из яиц, так описывает она их.

Экспонаты

1. Спазмофилия

Читатель ждет уж. Читатель ждет уж помощи, развлечения, появления призрака Владимира Набокова с гаснущими бабочками в сачках, с пыльным альбомом репродукций Мериан на чердаке: но вот нежданный фокус! Из двери появится другой, так как мне тут нужен он – другой, потому что я жду другого.

Мне нужен тот, кто стал любить раньше/лучше меня эти колбы, и эту пыль, и эти пергамены, и эти шкафы, и этого самого настоящего монстра и его ненастоящих ручных монстров. Тот, кто оживил для нас кунсткамеру, захотел взять для нас пробу языка кунсткамерного времени. Я хочу учиться у него превращению этого древнего воздуха в воздух сегодняшнего дня, в новую прозу, вызывающую и дразнящую своей изменчивостью, неопределенностью связей и смыслов.

Он нужен мне здесь как старший, как учитель – говорят, он был удивительный учитель: он слушал и не слышал, равнодушно и благожелательно улыбался и только когда ученик выпускал из себя немного нового неожиданного смысла, напрягался ненадолго, как бы становясь острее, проявляясь. Далекое и близкое лицо учителя, свое, но чужое.

Тынянов входит резкой походкой, он всегда спешил и оказался прав: ему следовало спешить, ибо из всех страшных судеб его поколения Юрий Николаевич выбрал себе совершенно особый жребий – он заболел. Всех тогда пытали палачи (его друзей, его возлюбленных), а его пытало божество, если оно, конечно, есть.

Писать о Петре, писать о петровской Кунсткамере – нелепая невозможная, даже может быть, постыдная задача, – столько всего написано о них, но я все же тоже хочу написать, хотя бы потому, что это дает мне возможность поговорить с самым печальным, самым видящим и самым трудным посетителем Кунсткамеры.

Впрочем, написать о Петре вполне не удалось и ему: из куколки предполагаемого романа вышла вывелась лишь драгоценная дерзкая тля – шкаф в кабинете Тынянова был тесно заставлен книгами о Петре I и его времени. Здесь были редкие книги – «Деяния Петра Великого» Голикова, «Анекдоты о Петре Великом» и много других. Юрий Николаевич собирался написать роман о Петре и петровской эпохе. «Восковая персона» – лишь небольшая доля тех замыслов, которые он намеревался осуществить. Юрий Николаевич мечтал написать не о смерти, а о жизни и деятельности Петра.

Собирал материалы, делал выписки, читал множество книг. Десятки блокнотов испещрены набросками, планами, заготовками будущих произведений.

Подчас не верится, что все это работа одного, тогда уже тяжелобольного человека.

«Восковая персона» – о мнимости (о, мнимость остро интересовала его) – о мнимости тела, о мнимости жизни, о мнимости знания, успеха и провала. Один из наиболее внимательных и раздражительных современников оценил это событие так: «Тынянов лишен дарования, вот в чем беда». И продолжает в том же тоне, изумляющем меня сегодня своей идеальной неверностью: «Он неизобретателен. Сложность у него почти всегда подменена простой пересеченностью, перетасовкой, резкими, но однообразными по структуре переходами от элементов одной фабулы к элементам другой. Правда, такие перескакивания кстати использованы им для необходимого сцепления фабул, но именно тут-то и происходит то, о чем я говорил: за отсутствием общего драматизма каждый переход от звена к звену повести заставляет ее более терять в напряженности, нежели выигрывать в занимательности. В чита-теле эти примитивные торможения не столько развивают любопытство (что полагается делать по учению формалистов), сколько притупляют восприимчивость. <…> Это не сложность, а путаница… Для своей совести Тынянов, видимо, потрудился довольно много, изучая быт и язык эпохи. Только следы этого изучения и составляют занимательную сторону „Восковой персоны“, хотя смешение петровского стиля с современным не всегда выходит у Тынянова удачно – и чаще именно неудачно. <…> И даже как бы приобретает некое символическое значение лишь то, что в центре повести стоит не Петр, а его „восковая персона“».

Тынянов был Ходасевичу чужд, ужасен. Раздражал тем, что делал то же дело, которому был предан в тот момент сам Ходасевич, но делал не так, как ему бы хотелось, но играючи аррогантно властно капризно и нескромно. Та зияющая пропасть, горящая живая черта, которая отделяет писателя от ученого, была понимаема ими совершенно различно.

Способ письма, вызвавший отвращение и ужас Ходасевича, был уже после смерти Тынянова заново увиден Эйхенбаумом как способ истинно синтетический, то есть тот, где наука не должна совершенно отстоять от искусства (тут Сибилла Мериан поворачивает к нам свое суровое лицо), а проза – от поэзии. Эйхенбаум с болезненной нежностью, как дуют на ранку, разглядывает «Восковую персону», которую видит как текст о необходимости оставлять свои труды недоделанными/несвершенными, о значении посмертного существования, продолжения в своем наследии. Для него, друга и наставника, соперника и ученика Тынянова, «Восковая персона» – необходимая погрешность стиля, болезнь роста, лаборатория, куда читателю дано проникнуть, притом что она, эта мастерская, жива, а мастер в ней – давно мертв.

Конечно, тающей восковой персоной был он сам – подписывающий свои письма «Ваша Восковая Персона».

Страницы о том, как Петр смотрит («смотрение было самое детское, без всего») на кафли, на голландские сине-белые живые картинки, Эйхенбаум называет отдельной лирической поэмой, естественно сосуществующей, связанной с прозой вокруг.

Тяжелобольной, почти лишенный возможности двигаться, Юрий Николаевич в 1941 году эвакуировался со своей семьей на Урал, в Пермь. Там, в огромной семиэтажке, густо заселенной эвакуированными ленинградцами, в небольшой комнатке он лежал на кровати. Кругом сновало множество народу. Одни приезжали с фронта, другие уезжали на фронт.

Гостиница жила тревогами, надеждами, трагической калейдоскопичностью событий – всем, чем жила тогда вся страна. Несмотря на тяжелые страдания, Юрий Николаевич никогда не жаловался. Он старался облегчить жизнь своим близким. Встречал приходивших к нему дружелюбной, приветливой улыбкой.

Так Тынянова наблюдает, несчастно и преданно, Николай Чуковский, один из самых причудливых в своем простодушии и чуткости свидетелей века ленинградской литературы. Советский весь и насквозь, упавший бесконечно далеко от монструозной яблони дивного и лукавого отца своего Корнея, Коля был случаем (впрочем, есть печальное мнение, что не только случаем) приставлен смотреть за Тыняновым, и, на мой личный взгляд, острейшим соперником/двойником в прозе того места и времени – Вагиновым. Он ничего не мог в них понять, просто смотрел и помогал, и был там, иногда это так много – просто быть там.

Болезнь развивалась неуклонно, но медленно. Летом 1939 года он еще немного бродил, тяжело опираясь на трость, заведенную когда-то из щегольства и ставшую теперь необходимой подпоркой. Летом 1940 года он уже почти потерял способность ходить и целые дни неподвижно сидел в соломенном кресле в саду перед балконом своей дачки.

Это было тревожное, печальное, страшное лето. Только что пала Франция. На Западе шла война, неторопливо набирая скорость, и завтрашний день был туманен, но в его тумане ясно предчувствовались неслыханные беды. После конца «зимней» войны с Финляндией я был демобилизован, и в июне мы опять всей семьей поехали на дачу в Лугу. Меня очень огорчило, что я застал Тынянова в таком дурном состоянии. Потеряв способность ходить, он стал очень беспомощен: ухаживала за ним его сестра Лидия Николаевна Каверина. Между сестрой и братом были самые нежные, самые близкие дружеские отношения. Постоянное присутствие младшей сестры, по-видимому, напоминало Юрию Николаевичу их общее детство, и он часто рассказывал, как они качались на качелях, когда были детьми. Он скучал, сидя с утра в своем соломенном кресле, все ждал, когда принесут газету, но газеты в Луге появлялись только к двум часам дня. Он с жадностью хватал газетный лист и долго читал. Иногда за газетами задремывал.

Как-то раз, застав его за газетой и поговорив с ним о новостях, я ушел на берег озера и там, под впечатлением разговора, написал стихотворение. Я написал его как бы от имени больного Тынянова и привожу его здесь только оттого, что в нем запечатлен один миг его жизни.

Высокое небо прозрачно.

Я болен. Гулять не хожу.

Я перед верандою дачной

В соломенном кресле сижу.

Вверху возникают и тают

Стада молодых облаков,

Из леса ко мне долетают

Мольбы паровозных гудков.

Прохладное катится лето

В сиянии, в сини, в цвету…

А вот, наконец, и газета!

Ну что же, спасибо. Прочту.

Министры сбегают, бросая

Народы на гибель и ад,

И шляются, все истребляя,

Огромные орды солдат.

В волнах, посреди океанов,

Беспомощно тонут суда,

Под грохотом аэропланов

Горят и горят города…

Хвастливые, лживые речи

Святош, полицейских, владык.

А солнце все греет мне плечи,

И я головою поник.

И вот уж уводит дремота

Меня за собой в полутьму,

Где вижу знакомое что-то,

Родное, но что – не пойму.

А, детство! Высокие ели

И милой сестры голосок,

И желтые наши качели,

И желтый горячий песок…

<…>

Потом мы навещали его уже в больнице. Юрий Николаевич лежал в отдельной, очень маленькой, палате; кудри его чернели на подушке. Положение его было ужасно – он не мог двинуть ни ногой, ни рукой.

<…>

Самым удивительным было то, что в этом состоянии он продолжал работать над романом о Пушкине. Одна знакомая, тоже эвакуированная в Пермь из Ленинграда, приходила в больницу писать под его диктовку.

<…>

В следующий раз я увидел его уже в гробу. Тынянов умер в Москве, в декабре 1943 года, и хоронили его на Ваганьковском кладбище. Снег белел между черных прутьев кустов, уже начинались сумерки. Тынянов в гробу лежал маленький, как ребенок; неправдоподобно маленькими казались его ступни в полосатых носках. Фадеев в длинной солдатской шинели сказал надгробное слово. Шкловский плакал навзрыд и размазывал слезы по лицу.

Тынянов умер в страшный военный год, когда столько умирало вокруг. Я только что приехал в Москву из осажденного Ленинграда, где миллион людей умер у меня на глазах за одну зиму. Но к смерти привыкнуть нельзя, она всегда поражающе нова. И смерть Тынянова поразила меня глубоко.

Еще один влюбленный в Тынянова нежной и жалкой и величественной пожизненной любовью наблюдатель, Вениамин Каверин, описывает, как в 30-х в Тбилиси к нему подошла юная пери, краше которой он в жизни не видел (впрочем, тут же себя перебивает, уточняя, что так же мила собой была только Лиля Юрьевна в первой юности) и пери спросила его – куда, собственно, пропал Юрий Николаевич? Куда выпал, растворился из ее объятий? То есть мы можем себе представить, что страдающий более десяти лет рассеянным склерозом человек поразил воображение пери и, ничего не объяснив, исчез (каковой сюжет трудно не срифмовать с «Вазир-Мухтаром»).

Мой нескромный мозг-воск раскаляется, плавится и исчезает – остается белый порошок. Ты не смерть ли моя, ты не съешь ли меня? (отметим, что Тыняновы жили под Псковом в деревне Смердь…)

Любопытно, что в том маленьком искусственном прециозном мире надменного стерильного знания, в котором я служу, Тынянов значит победительный изящный агрессивный ум. Для меня же, как только я узнала всю его историю, он в первую очередь оказался историей болезни, историей поединка духа и тела: «Холод, вьюги, мои бедные ноги!»

Когда я поняла, в каком состоянии мой любимый писатель написал все мое любимое, все во мне вывернулось наизнанку и пало.

Жалость (мне) труднее испытывать, чем ужас. При этом моя ограниченная способность сострадать как-то извращенно связана с возвышенным.

Юрий Николаевич Тынянов кажется мне мозгом языка моего личного XX века, треть своего времени оба они боролись с безумием и распадом. Возможно, Тынянов мог бы служить метафорой / эмблемой / маскотом этого советского века – блестящего, чудовищного, распадающегося в безумие и пытку.

Как он был печален, и как он был смешлив, и как он был молчалив, как он был взрывчат, и как он был жалок, и как он был. Он был прелестный, прелестный. Молниеносный, смеющийся, ртутный.

Женщины и мужчины желали его. В его лице блуждала улыбка такого рода, что, отражая ее, нельзя было не улыбаться. Он был гроза и легкость. Воспоминания о нем часто неловко читать – как будто подглядываешь за актом любви.

Никто никогда не жалел его, все завидовали ему и побаивались. И тут, посреди обещаний, сражений, амбиций, всемогущества, насмешки, он стал распадаться и умирать.

Разлагалась его чудовищная невероятная память, включившая в себя миры персонажей и персонажиков, их слов и их молчаний, и придуманной им неотразимой лжи (но не фальши).

Из своих сорока девяти лет золотой мальчик ленинградского модернизма разлагался двадцать. «Ах Витенька! – пишет он в неправдоподобно отчаянном письме. – Болезнь пожирает меня, как мыши выгрызают пустоту. С трудом передвигаюсь, то хуже, то лучше. Мешает, потому что лишает физического ума, ясности в мышцах. Сегодня веселее, поэтому я пишу тебе. Хочу почувствовать себя человеком здоровым, вообще взрослым и не виноватым перед собой.

Нервы мои взбудоражены и на каждое маленькое приказание отвечают с демонстративным азартом, как рыжий в цирке: это и есть спазмофилия, моя болезнь, болезнь редкая, но довольно скверная (Вазир написан спазматически)».

Или вот уже и не бодрится: «Друг мой, я очень болен, поэтому не пишу. Врачи стали со мной обращаться почтительно, как будто хотят укутать в вату, чтобы не разбился.

Как меня теперь осматривают врачи: смотрят почерк, заставляют улыбаться.

Ты не беспокойся обо мне – болезнь такая.

Странней всего, что я верю в то, что еще удастся поработать, и в голове (как только есть физическая возможность) разные мысли и желания.

Хотя, правду сказать, сейчас я отбылый солдат.

Балка полка.

Может и не надо отправлять письмо: я разжалобился.

Лечиться я больше не хочу и не буду.

Новостей у меня нет, я никуда не хожу, не на чем.

Я иногда очень скучаю, милый друг, а не просто.

Если у тебя есть какое-нибудь дело здесь, придерись к нему, милый друг, и приезжай.

Мартобря, и день без числа».

«Восковая персона» была встречена заморозком: никто не понял ее, не только изглоданный своими болезнями и одиночеством Ходасевич, но и безжалостная всепонимающая ученица Гинзбург – отпраздновали его неудачу, не совпали с его работой во времени.

Тынянов отправился в Берлин, который был ему, как и полагается у русских литераторов, тяжек, то есть не нужен (с течением жизни я поняла, что мы отвергаем лишь по одной причине – когда нечто становится нам не нужно, перестает нас кормить). Он писал и оттуда письма своему ужасному Витеньке, жалуясь на великий город, который не мог его излечить, не мог даже рассмешить. «Здесь тепло, хожу без пальто. Улицы очень похожи на комнаты. Световые рекламы на Kurfürstendamm меня сначала ошеломили, теперь отношусь к себе, как к Рождественской елке. По вечерам на небе кисель с молоком, зарево от реклам. Здесь, верно, ужасно приятно получать письма, а я еще ни одного письма не получал. Пиши мне, мой друг, мне что-то невесело. Немцы тихи, все делают под сурдинку». Шкловский соглашался, поскольку его великий город тоже разочаровал, излечить не смог, этот город показался Шкловскому исчерпанным, как вопрос, но он счел возможным отметить детали: «Трудно даже вообразить, глядя на дом, внутренняя это сторона стены или внешняя. Особенно это заметно летом с цветами, столиками перед кафе и запахом в городе не то цветов, не то мороженого».

Тынянов направляется в предписанные ему кафе и записывает: «Не было силы, способной спаять:

1. Двух молодых воров в котелках с расплюснутыми лицами

2. Человека неожиданно аристократического вида с грубыми руками, он сидел с рыженькой женщиной

3. Старую, как лошадь, проститутку с человеком солдатского вида

4. Музыкантов

5. Двух спокойных сыщиков, сидевших за пивом неподвижно с достоинством и похожих на хозяев заведения».

Добившийся невероятного успеха и раздора, но не успевающий спаять, закончить пристойно ни жизнь свою, ни роман. Человек-культя. Человек, торчащий из своей чудовищной эпохи как усеченный двусмысленный знак. Однако когда сейчас переперечитываю его, вижу, что одной из самых острых его страстей был его город, «Ленинград», который дал ему все, что было необходимо: город-красавица, одна из тех прохладных красавиц, которых ему выпало опустошить и оставить, город-руина:

«У колонны стоял человек высокий в чер-ном пиджаке. Под пиджаком был у него белый свитер. Он окружал его шею, как круглый флорентийский воротник XIX столетия.

Опираясь ладонями о колонну, человек стоял совершенно неподвижно.

Уходя, я притронулся к колонне рукой».

Я хочу, выбираю думать о Тынянове в Лениграде, в Тбилиси, в Берлине и в Париже, о его тридцати с чем-то бледном смуглом теплом небольшом тонком теле на грани угасания в руках в волосах во рту молодой зеленоглазой грузинки (он предпочитал именно таких, с иллюстраций Врубеля к Лермонтову); когда она смеялась, закидывала голову, а когда кончала, смотрела очень прямо, испытующе. Каверин пишет об отличии Тынянова от Пушкина: «В отличие от Пушкина, Тынянов был красив» – он был Нарцисс, и, как всякий Нарцисс, во время занятий любовью сознавал и видел себя со стороны – с глазами смеющимися и серьезными одновременно, он двигался очень четко, как танцовщик, и когда кончал, то есть в момент, наиболее приближенный к смерти и болезни, он и тогда соблюдал достоинство. Уставая, он улыбался.

Тело, отполированное, как мрамор, уже холодело в неподвижность, но еще двигалось.

Приготовилось к самой страшной амортизации, но еще не вполне.

Ряд волшебных превращений происходит в нем: гусеница переваривает сама себя.

Проговаривается Оксман: «С ужасом вспоминаю, как на мой рассказ о последних годах жизни Тургенева, которые у этого благополучнейшего человека оказались беспросветным мраком, Юрий Николаевич заметил: „А разве вообще бывают благополучные концы?“».

Тынянов гибнущий описывает гибель Петра как событие любопытства, он описывает умирание Петра изнутри и извне. «Восковая персона» есть музей, где все представляется любопытным и отвратительным, особенно язык.

Еще один ленинградский литератор, Леонид Рахманов, страстный внимательный читатель, растертый временем до полного забвения, сообщает:

Тынянов пишет смерть Петра. Приведу из нее один эпизод. Петр смотрит на синие кафели печи, возле которой он умирает: на них изображены то голландский монах в дерюге, читающий книгу, то китайская пагода, то мельница ветряная, то толстая женка, которую обнимает прохожий человек, то лошадь с головой как у собаки; и через каждые несколько фраз – рефрен: «И море».

Этот рефрен волшебно усиливает трагический смысл: «детское смотрение», сперва словно бы с одинаковым любопытством ко всему, что перед глазами, превращается в предсмертное прощание с тем, что любил Петр Михайлов, – так называл себя царь, когда жалел. Развернута многосложная, многозначащая сцена, подводящая итог жития его духа и плоти; и какой Петр ни страшненький, мы этому прощанию сопереживаем. Тыняновский слог, изобилующий инверсиями, неожиданными поворотами, с каждой новой строкой заставляет нас переосмысливать предыдущую фразу, предыдущий образ. Вообще, образная и психологическая насыщенность, гибкость и сила языка «Восковой персоны» таковы, что их можно сравнить только с прологом к «Вазир-Мухтару», но там три страницы, а здесь шестьдесят… Поразительный пример поэтической мощи в прозаической вещи!

Вот эти строки, приведшие в изумление умного Рахманова: «А когда все тело проснулось, оно поняло: Петру Михайлову приходит конец, самый конечный и скорый. Самое большее оставалась ему неделя. На меньшее он не соглашался, о меньшем он думать боялся. А Петром Михайловым он звал себя, когда любил или жалел. И тогда глаза стали смотреть на синие голландские кафли, которые он выписал из Голландии, и здесь пробовал такие кафли завести, да не удалось, на эту печь, которая долго после него простоит, добрая печь.

Отчего те кафли не завелись? Он не вспомнил и смотрел на кафли, и смотрение было самое детское, безо всего.

Мельница ветряная, и павильон с мостом, и корабли трехмачтовые.

И море.

<…>

И прощай, море, и прощай, печь.

Прощайте, прекрасные палаты, более не ходить по вас!..

В куншткаморе было немалое хозяйство. Она началась в Москве, и была сначала каморкой, а потом была в Летнем дворце, в Петерсбурке; тут было две каморки. Потом стала куншткамора, каменный дом. Он был отделен от других, на Смольном дворе; тут было все вместе, и живое и мертвое».

Чудовищная монструозная видимость царя и безвинность, безвидность Доротеи. Для Тынянова все в Петре страшно сопротивляется смерти, но и является ею. Петр и есть смерть.

Зачем Тынянов описал Кунсткамеру? Его волновала лишь метафора – ну да, тоже как превращение: жизнесмерть государя/монстра, но и собственная жизнесмерть. Тело Тынянова распадалось, более не слушалось: он плыл и качался в колбе языка своего города. Царь, царевич. Он был царевичем слов своего перемещаемого изменяющегося города, и он писал об уходе своего царя, уходе без наследника, в окружении мертвых царевичей. И лишь одна живая вещь, которая вышла у царя Петра, вышла из него – это был его город. Когда Тынянов поместил в Кунсткамеру восковую персону государя, он свершил замыкание метафор: государь стал экспонатом, любопытной вещью. Безусловно, эта работа была для него пробой языка: он хотел погрузиться в язык 1725 года как в раствор Рюйша.

Но интересовали ли его в самом деле персонажи его повествования или он занят был только своим всемогуществом? Он изымал их из мертвой немоты истории и оживлял, однако процесс гальванизации был мучителен, безобразен – «хочется снова сказать о его болезненной мнительности, его неуверенности в себе, о его боязни как-то уклониться от исторической истины. Его творческое воображение становилось свободным только тогда, когда он полностью овладевал всеми документальными первоисточниками…»

Овладевал и назначал их монстрами: монстр-царь, монстр-город, но значит и монстр-автор.

Тынянов мог неделями, даже месяцами ничего не писать, ходить по кабинету, читать, раскладывать пасьянсы – занятие это он очень любил. Казалось, он меньше всего занят работой. Но это было ложное впечатление. Он делал многочисленные выписки, обдумывал характеры и наружность своих героев. Наконец наступал день, когда он садился за письменный стол, принимался писать – и больше уже ничто его не занимало.

Работал он запоем, по восемь – десять часов в день, нередко и до поздней ночи (конечно, в те времена, когда болезнь еще не обессилила и не измучила его). Писал быстро, почти не отрываясь. Чаще всего записывал первоначальный текст в больших блокнотах, потом многократно правил и переписывал своим красивым разборчивым почерком. На следующий день или через несколько дней снова правил, перечитывал написанное, вписывая мелким почерком между строк, – получался снова черновик. Так он работал недели две подряд, отрешенный от мира, полностью увлеченный творчеством. А затем опять длительный перерыв, нередко вызванный болезнью, до нового прилива энергии.

Он многого не успел, оставил в черновиках и списках, человек-фрагмент:

«О! не шутите с детством. Не сюсюкайте, не издавайте сказочек про разных крокодильчиков. Если бы можно было сфотографировать изнутри точно и полно черепную коробку 10-летнего (да и 13-летнего), вы испугались бы фильмы. Она – в ложном освещении (через монокль), деревья имеют мускулистый, а дупла – чувственный вид, люди, самые близкие, отвратительно, телесно притягивают».

Бесконечно притягивающий меня мерцающий остроумец-калека, не разглядевший серую бабочку Доротею, – впрочем, ее не разглядел практически никто. В прозе Тынянова женщины почти всегда являются в ореолах желания, его письмо полнится желанием, как болотными пузырями; он борол, изживал ханжество российской словесности, ее сложно устроенную неспособность говорить о том, чего ты хочешь.

Тынянов пытался дать нам новую прозу с новыми, иными связями: здесь оказались переплетены по-новому знание и желание: знание теперь смазано, склеено желанием.

«Не повесть, но и не роман», – отмахивается он от одной из насмешливых анкет, требующей признания, как он собирается смастерить, собрать свои наблюдения за смертью и за городом.

Но чем мне соединить жалкие клочочки того, что было жизнью Доротеи: все, что до нас дошло, это труд и совершенно изменившийся город: когда Доротея вживалась в него, город желал быть репликой Амстердама, с мельницами, мазанками, с водами, переполненными, кишевшими суденышками всех мастей.

Ее было то, что названо двойным зрением, когда ты смотришь на один город, но видишь другой, когда томление по тому самому городу движет тобой, но разрыв преодолеть почти невозможно, и ты кричишь во сне, и придумываешь иносказание.

2. Петр Михайлов вводит науку

Хорошо известна (хотя, возможно, и не во всем достоверна, еще здесь зияют лакуны-полыньи недознания) история убийства Петром своего сына Алексея: сильным, русским царям, Ивану – Петру – Иосифу, надлежало/приличествовало пожирать своих детей.

Кронос корчится от несварения в Летнем саду, куда его завезли вместе с драгоценными деревьями усилиями голландских садовников. Морем из Италии, Англии и Голландии привезено много мраморных изваяний, статуй, даже целая беседка, сделанная из алебастра и мрамора, приехала. По саду идут галереи и каналы, где можно сесть в бот или в барку, чтобы плыть в море, либо прогуляться по каналам и большой широкой реке.

Чуть менее, чем диета садового Кроноса, известна история любви и утраты: после удачного убийства старшего сына Петр остался в смысле наследования наедине с возлюбленным младшим, Петрушей, путь которого к престолу теперь был прям и прост и сияющ; однако на этом пути возникла любимая фигура барочных аллегорий, «внезапная смерть», и унесла младенчика Петрушу Петровича в свою колбу. Горе государево было отвратительно и ужасно, как любое настоящее горе, придворные брезгливо отворачивались. Остался лишь анонимный нравоучительный скелетец младенца в Кунсткамере, учивший своеволию Фортуны.

Когда это случилось, царь был в Голландии. Все пошло не по его воле, а ведь воля его была ужасна/прекрасна: по его воле прогибались, выгибались время и пространство, его волей из болота, из нежити, из нечисти возник несовместимый с жизнью город и стал крепнуть, становиться прелестным, властным: города этого не должно было быть, однако он был; как чудовищный гомункулус в одной из мутных колб Кунсткамеры, так и он сидел в болоте, рос из него. Как по воле матери Доротея угодила в Суринам, так волей Петра, не сумевшего овладеть волей матери (которая умерла как бы вопреки его воле), Доротея оказалась здесь: воля такой силы, такого напряжения показалась ей судьбой, и она ей доверилась.

При этом теперь не столь уж молодой царь был чем-то и похож на свой все еще очень молодой хрупкий город. Он постоянно хотел всего, он хотел быть всем: он хотел быть городами, хотел быть кораблями, хотел быть Западом и Востоком, Россией и Европой, он хотел быть всеми подданными своего царства, он мучительно хотел все знать, особенно невозможное, он особенно хотел быть голландским моряком и строителем кораблей. Сидел и рисовал стрекоз и ящериц, разрывал жуков и гусениц, чтобы заглянуть им внутрь, понять их.

Именно в те годы, когда завязался узел Петр – Мериан – Гзели, когда он влюбился в книги о превращениях, он занимался уничтожением, очищением своего царства от своего сына и от его ереси. Только порядок и будущее интересовали его.

То, что отсюда может показаться невозможным, несочетаемым, таким не было, и уничтожение неудачного сына и стремление к прекрасному знанию, к светящимся на бумаге насекомым, были частями одного желания, одного намерения. Камера, где пытали сына, тоже была для него камерой любопытства. Алексей был им пытаем и отравлен, так как мешал его представлению о гармонии.

После матери Петр был вторым человеком, поразившим Доротею чудовищной, яростной определенностью своих желаний. Как и Сибилла, царь Петр хотел знать, как и она, он хотел собрать у себя все, что было непонятно, и понять это. Сибилла хотела понимать кисточкой, иглой, скальпелем, раздирая их куколки, она ласкала их, она бесконечно смотрела на них, как может смотреть только человек, поглощенный страстью.

В 1717 году Петр вернулся в Амстердам как домой, как в молодость: здесь царь покупает уникальные коллекции и препараты анатома Фредерика Рюйша, плод сорокалетнего труда, и натуралиста Альберта Себы, собравшего всех известных земных и морских животных (любимые коллекции в этом городе и самой Мериан), приобретает полотна Рембрандта и Ван Дейка, Брейгеля и Рубенса. Он объехал все камеры любопытства европейских столиц, а до каких не добрался, туда послал своих шпионов/агентов, потому что любопытство его было неукротимым, невыносимым, как болезнь.

Когда врач Арескин показал ему альбомы Сибиллы, Петр Михайлов знал, что ему необходимо увезти их в Петербург, причем не только эти законченные альбомы умершей женщины, ему нужно было, чтобы они продолжали продолжаться, чтобы они менялись, росли, жили: в принципе, его интересовала только перемена и рост, и в этом они с Мериан оказались в полном согласии.

Жадный Петр и сам стал собиратель. Рюйш писал Петру: «Понеже Вы, великий Государь, изволили господину бургомистру Витцену послать скляницу с ящерицами и червяками с сим уговором, дабы он со мною поделил пополам и послал Вам ящериц и рыб. Червяки с желтыми пятнами нам вельми бы приятны были. Надо их собрать в ящик и кормить свежими листами. И тако можно видеть, как они переменяются, по немногие дни превращаются в бабочки. Мы не сумняемся: на Москве многие такие удивительные бабочки и иные всякие гадины изобильно обретаются, которые нам бы вельми приятны были».

Что не было им предпринято? – вопрошает изумленный гость столицы. (Гостей столицы он любил принимать в Кикиных палатах в 5 утра.) Следует также помнить, что своего товарища Кикина он велел разодрать – вот именно, как насекомое, следует помнить, что есть в Петербурге 5 утра зимой – (но я притворяюсь, что не помню…)

Чего не исполнил Петр, что бы он еще предпринял и сделал, проживи он больше?

Купил кабинет знаменитого Рюйша, содержащий много препаратов и уродов, столь же поучительных, как и любопытных. «Также мне тут рассказывали о растении, растущем по берегам реки Борисфен, таковое растение по латыни называется Agnus Zoophitum – от двух слов: животное и растение. Утверждают, что под видом растения животное очень похожее на ягненка не только растет, но и питается травой вокруг себя, Петр первый послал одного такого королю Польши».

Чего он не исполнил? Он не смог избежать судьбы, после него не осталось прямого наследника, но остались прелюбопытные вещи, главная из них – город.

В этом почти невыносимом, но очень теперь важном для нее городе Доротея чувствовала себя не в себе, новый язык поддавался ей трудно, но тем острее было ее внимание: от этой отделенности она видела Новый Амстердам как будто в резком утреннем свете.

В лабадистском замке, куда мать оттащила их, как кошка котят, вера заключалась в бесконечном труде над своей личностью, что должно было привести к тотальному изменению: самовлюбленная слабая порочная преступная душа должна была перестать быть собой и выйти за пределы своего Я: идеалом здесь считалось un soi non soi. Ты/не Ты – я не знаю лучшей формулы для обозначения жизни вне себя в чужом городе.

Гзелиха и Тынянов смотрят на Петра: он всегда перед ними, как и перед нами, он всегда удаляется от них, как и от нас. Ужасен/прекрасен – я не уверена, что за истекшие два века мы продвинулись в понимании его далее, чем эта пушкинская рифма. Его бесконечно привлекательное и отвратительное лицо, ставшее, как нам говорят ученые, лицом Анны Карениной – то есть самым прелестным желанным лицом для читателя русской литературы.

Вот он рисует гусеницу, вот он пытает сына, вот он покупает Книгу Чудесных Превращений, вот он целует в губы мертвого младенчика (несколько изумляет его склонность к юнцам – так изумился Версаль, когда он кинулся лобзать семилетнего Людовика XV). Вот он сидит в опустевшем доме в Амстердаме: его глаза вращаются, как жуки. Так растет его мечта: на этих островах (то ли на Котлине, то ли на Васильевском, он путается и совершает ошибки) царь намерен построить так называемый Новый Амстердам. Для этой цели уже приготовлено различное снаряжение и проект должен приобрести такой же вид, как Амстердам в Голландии, по той причине, что ни один город не понравился царю столь сильно. Царь целовал мертвых младенцев и мертвых птиц, он был полон восторга, умиления, любопытства. Он хотел создать свой Кабинет, в который бы поместился весь мир. Из других Кабинетов ему писали, чем он мог бы поживиться:

1. Большой ленивец из Америки.

2. Рыба морской кот, или морской черт.

3. Такое же морское чудовище с цейлона.

4. Филандр, называемый также Бор Ротен Тас, детеныши которого вылезают из его живота и залезают обратно.

5. Красивой окраски змея из Америки.

6. Очень красивой окраски змея из Америки.

7. Две миноги, пойманные в канале Кейзерсхрахт в Амстердаме.

Коллекция кочевала, блуждала по городу. Долгое время она обитала в Кикиных палатах, владелец которых был изгнан из своего дома и колесован за то, что подозревался в заговоре с сыном Петра, который также был изгнан из дома, подвергнут пыткам и отравлен либо задушен.

Сочетание монструозной и прелестной натур в человеке Петре I озадачивает меня: я закрываю глаза и представляю, как он сидит в полной зимнего света комнате Мериан – в руках у него жук, потом в руках у него раковина, потом в руках у него ее дневник наблюдений с зелеными тесемками.

Я представляю себе, как он сидит у себя в кабинете: портрет на стене – Сибилла Мериан ужасна, но для него она прекрасна.

3. Грот, Гротеск, Гезель

Петр пишет: «Мой Гезель, мой Товарищ!» (По-немецки «товарищ» будет «гезель»… Дружелюбие Петра не имело границ – или все же имело?)

Кто был он, Георг Гзель, товарищ Петра, которого он звал так игриво и нежно (степень игр языка и игр сердца свидетельствовала об изобретательности царя необычайной)? В отличие от своей матушки, оторвавшей себя от супруга, отца своих дочерей, со звуком звонким и решительным, влажным, как пощечина, Доротея Гзель называлась в Петербурге Гзелихой – она прожила свою жизнь в новом для себя свете замужем.

Муж Доротеи Гзель был удачник старатель соединятель заступник искатель хвататель судеб проныра; он был полезен старателен сообразителен; он был художник учитель проводник; он был посредственность и удобность. В город в его начале с особой прытью сбегали/сь стремились амбициозные неудачники, недоудачники.

Явился також живописец Гзель.

Получил должность гофмалера, и первыми царскими заказами были портреты Рюйша и Себы, а также портрет славной живописицы Марии Сибиллы, который находился впредь в кабинете императора. Благодаря матери, но и благодаря мужу, Доротея оказалась там, где оказалась.

Гзель был доверенным аукционным агентом Петра в Амстердаме, советчиком и спутником в приобретении картин: Петр неохотно приобретал Рембрандтов и Рубенсов и Борхов. Больше всего любил картины с корабликами. Легкими задумчивыми прозрачными голландскими корабликами. В углу моряк сушит на канатцах портки, его собачонка восторженно носится у его усталых, заржавевших от жизни ног.

Вот такие картинки, например, нравятся царю:

– Пейзаж с кораблями под полными парусами Адама Сило, прекрасного кораблестроителя из Амстердама. Кроме того, он делал множество кораблей за высокую плату: царь Петр I посетил его в 1717 году, когда он уже занимался живописью. Царь купил очень много его пейзажей, сколько мог заполучить. Он не пишет легкого волнения на воде, но изображает вход кораблей в гавань, все корабли изображены с точной передачей такелажа.

– Два морских пейзажа, один изображает спокойное море, другой бурное. По оригиналу Бакхейзена. Он особенно отличался в написании спокойной и штормовой водной стихии, редко какой художник так силен и удачлив, изображая оба эти состояния.

– Морская гавань с церковью на берегу. Оригинал Сторка из Роттердама. Живопись тщательная и богатая, при этом всегда очень жесткая.

– Ребенок на берегу моря.

Оригинал Флигера, несомненно, в голландской манере, выполнен на средства купца или моряка, который, по его поговорке, своего ребенка и свой корабль делал одновременно. У них был такой обычай: в память о спасении от большой беды заказывать художникам виды тех мест, где были штормы и кораблекрушения.

– Два морских пейзажа.

Черно белый рисунок как бы нарисован пером.

В таких полотнах необычное и непривычное выглядит как значительное и удивительное и высоко оплачивается, но с этими полотнами надо быть очень внимательными, чтобы не обмануться.

Гзель, как говорят, привел Петра к себе домой в несчастный либо счастливый день января 1717 года. Как посмотреть.

Он был тем, через кого цепочка замкнулась, и Сибилла Мериан посредством своей книги и своей дочери направилась жить свою посмертную жизнь в Петербург. Образцовый житель Петербурга в его начале, Гзель в круг Петра вероятно вошел через еще одного поразительного товарища и агента царя, Юрия Кологривова, и через врача государева Арескина.

Его царское величество сам сидит в Амстердаме на аукционе картин у знатока живописи и впоследствии живописца Академии наук в Петербурге господина Кселля и покупает несколько сот картин для своих новых резиденций. Кселль, зять знаменитой мадам Мериан и тесть знаменитого профессора математики Эйлера, принят на службу Петром I в Амстердаме. Был превосходен в натюрмортах. Добивался хорошего сходства и в портретах, но всякий раз с плохой стороны и с ржавым колоритом. Кселль умер в преклонном возрасте, оставив многочисленную семью, которая была хорошо обеспечена. Старшая дочь замужем за капитаном корабля российского императорского флота, впоследствии вице-адмиралом Кайзером, а вторая за знаменитым господином Леонардом Эйлером, впоследствии директором Прусской королевской академии наук в Берлине.

Известно о Гзеле немало, ну кое-что: меньше, чем о великой Сибилле, но все же гораздо более, чем о Доротее. Известно, что сначала именно он прибыл в Петербург 10 октября 1717 года после месяца пути из Амстердама и устроился на Васильевском острове, а затем вернулся в Амстердам за женой и детьми и привез их в июне 1718 года. Он привез Доротею в город в самые белые ночи, поначалу они оба не могли спать, лежали, молились и тревожились.

Петр забывал или не успевал платить им, раздираемый, раздражаемый громадьем планов, они жили вынужденной продажей раскрашенных гравюр Сибиллы. Затем Петр переполнил свой Летний дворец и Кикины палаты куриозами, наполнил по самую крышечку монстрами и странностями, и так стала вызревать его мечта о кунсткамере особой постройки. Именно с кунсткамерой была связана огромная часть работы Гзелей, причем первенствовала/заправляла тут, вероятно, уже украшательница и раскрашивательница Гзелиха.

Дел у Гзеля было невпроворот: звали, например, присутствовать при разъятии умершего в зверовом дворе льва для рисования внутренних частей, вскоре также нашелся кит – сказано ему, чтобы рыбу без замедления срисовать. Пока анатом (еще одна из излюбленных профессий Петра) вспарывал и раздирал, Гзель всматривался в кровавую, блестящую на солнце полость.

Также он участвовал в прожекте об иллюминации на празднике коронации Петра II: попросил предоставить ему некоторые сведения о приглашенных, хотя бы описания их талий, дабы в какое-нибудь сходство и подобие привесть особливо тех, которые впереди стоят.

Но, главное, Гзелем был обустроен павильон Грот – еще одна царская забава, версия кунсткамеры. В(л)ажная тайна, вместилище знаний, сокровищ, идолов. Грот в Летнем саду – одно из любимых детищ Петра, до нас не дошедшее или дошедшее как прапамять или сон. Через металлические вызолоченные ворота посетитель Летнего сада мог войти в таинственную стынущую темноту Грота, он был украшен разноцветным мрамором и раковинами тропических морей. Мраморы выбирал Гзель, раковины раскладывала Гзелиха. Грот состоял из трех залов, в центре главного стоял фонтан с позолоченной фигурой Нептуна на четверке морских коней.

Нептуном, конечно, Петр мыслил себя: властелином иной стихии, создателем иного нового города. Не царь земли и не царь подземелья, но царь всего, что льется, переливается, встает над стихией – и его часто видят плавающим на яхте, буере или шлюпке и упражняющимся в плавании под парусами. В этом деле его едва ли превзойдет кто-либо, кроме господина вице-адмирала Корнелиуса Крюйса. Эта страсть настолько сильна, что его величество видят на воде, и в дождь, и в снег, и в любую погоду, какой бы она ни была. Когда Нева уже настолько замерзла, что лишь в одном месте перед резиденцией его величества оставалась еще сотня шагов чистой воды, он тем не менее плавал по ней под парусом на маленьком суденышке взад и вперед с обычным успехом. Осенью, когда ветер валит мачты и поднимается буря, целый день плавал по реке Неве, причем без отдыха, хотя погода ему в этом препятствовала.

Когда мне становится совсем уж тоскливо, я закрываю глаза и вижу: на русле, проходящем у Летнего сада, расположена частная верфь, на которой строят для короны буеры, маленькие шлюпки, барки и верейки – Петр I подарил всем знатным людям в Петербурге буеры, приказав их содержать, в хорошую погоду не пользоваться никакими иными судами и поболее приучаться к воде. После Петра на это стали смотреть сквозь пальцы и частный буерный флот пришел в негодность. Но при Петре его город был царством Водяного.

Грот был полон игрушек: стоял водяной орган «Егерская штука», во время игры органа вода приводила в движение деревянные раскрашенные скульптуры егеря, трубящего в рог, сатиров, играющих на флейтах, собак, с лаем преследующих оленя, и двенадцать певчих птиц. Или вот так называемый клокшпиль. Устройство с хрустальными колокольчиками, которые звенели под напором воды.

Снаружи и внутри грот был весь в мраморных скульптурах: все античные стоят внутри. Они в большинстве своем починены, одни скверно, другие сносно. Скульптуры из позолоченного свинца, из которых брызжет вода, отвратительны. Впрочем, раковины и кораллы действительно красивы и хорошо размещены. Дом с машиной для водяных затей я изнутри не рассмотрел, так как был отвлечен на маленькие беседки и птичник с орлами, журавлями, аистами, цаплями, пеликанами, павлинами, также в отгороженных местах возле пруда имеются белые лисы и соболя.

Невероятные письма Петру союзника/соучастника Гзеля Юрия Кологривова в приобретении сокровищ для Грота: «При сем прилагаю рисунок фабулу, когда Психея влюбилася в сонного Купиду, а я в обоих в них влюбился – хороши сделаны и можно за диковинку почесть в живности и в мастерстве». Но в еще более определенных терминах он говорил о маленькой увезенной им из Рима Венере: «О Венере Таврической: статую сию не уступать, и я лучше умру, нежели владеть им тою статуей, смело доношу что оная такая, что и в Версалии нет».

Маленькая Венера (жила) в темном Гроте, полном позолоты и ракушек.

4. Полная жизнь: всяким украшением украсить

Она была первой художницей Петербурга, но когда я называю ее имя – никто не слышал, не знает, не помнит, кроме совсем уж пристальных специалистов.

Слово «лярва» не дает мне покоя – оно означает «личинка».

Лярва – личина, маска, но также гулящая девка-предательница, женское скрытое непонятное, и также лярва – привидение, злой неупокоенный дух, предсказание, не желающее исполняться.

Лярва – вся обещание, неясно, что там внутри, что выйдет, что выберется оттуда.

Кунсткамера Петра и кунсткамера Тынянова была химерой, лярвой, метафорой, – Кунсткамера Доротеи Гзель была смыслом и радостью, амбицией и скукой – и работой, работой – всей жизнью до конца. День за днем, полной до краев. Полная забот и отчуждения, полная перемен и людей.

Меня занимает попытка понять, что видела, что пережила, что чувствовала эта столь далеко отстоящая от нас от/важная живая женщина. Меня тревожит эта жизнь, полная пустот и разрывов, в эти разрывы попадали снег и ветер.

Осенью шел дождь.

Она провела в нарождающемся чужом ей городе свою взрослую жизнь, родила здесь троих сыновей и дочь, похоронила мужа, переехала умирать в дом гениального математика Эйлера, который несколько раз последовательно женился на ее дочерях.

Была живая женщина, а стала бумажная – как бумажный музей.

Не сохранились или пока не обнаружены в Петербурге рисунки, о которых мы могли бы сказать с уверенностью, что они выполненны М. Д. Гзель.

Ищем повсюду, находим следы следов.

Роемся в архиве, натыкаемся, слышим шорох – «знаем», что она отвечала за реестр Кунсткамеры: реестр предметов имеет на полях указания, где именно описана та или иная вещь; в него заносят все поступающие редкости, также содержит изображение всех медалей, древностей и прочих кунштюков, по возможности в их естественных цветах и размере. Господин Гезель весьма искусно делает эти изображения, а всех редких животных и растения зарисовывает его жена. Она дочь знаменитой Марии Сибиллы Мериан и свою работу выполняет с необыкновенным изяществом и тщанием.

Ее труд состоял из стольких частей! Например – украшать экспонаты и препараты цветами ракушками кораллами, превращая их в повествования – о тщете о пользе о знании о смерти о цели жизни и направлении усилия.

Доротее Гзель было поручено украсить Петербург ракушками.

Все знают про тюльпанную лихорадку, охватившую Амстердам в 1598 году и чуть не сведшую страну с ума, но помешательство на ракушках совсем уже сглажено/вымыто историей. Собирание ракушек – конкология – звучит как недуг, как морок.

Их привозили издалека моряки – и за ними мчались в порт коллекционеры, ими были набиты кабинеты причуд: тверденькие хрупкие блестящие – другие, они царапали сердца.

Доротея Гзель – лярва и ракушка. Что внутри у ракушки? Пустота, забвение, океан, ничего. Как попасть ракушке внутрь?

Ракушка – это пещерка, от слова «грот» произошло слово «гротеск».

Понятие «гротеск» связано с раскопками древнеримской виллы, украшенной странностями, поразившими очевидцев: гротеск это то, что противоречиво и поэтому кажется безобразным. В заветных альковах той вскрытой виллы, в нежных складках таились монстры и уродцы, соединяющие несоединимое, – ведь безобразное так трудно отличить/оторвать от желанного. Попыткам объяснить гротеск посвящены тысячи томов. Странное отвратительное нерегулярное нарушающее смешивающее другое – кричит великий искусствовед Джон Рёскин. Извивающееся невозможное женское – отвечают фемкритики 1970-х. Джон Рёскин кричит еще громче, отворачивается, его тошнит (Рёскин не смог лишить невинности свою жену красавицу Эффи Грей, вид ее тела в брачную ночь внушил ему отвращение, и он отвернулся навсегда).

Гротескное и женское перевиваются, как фантастическое насекомое на полях огромной книги.

Была ли Доротея гротеском? И да, и нет. Она была порядком вещей, и она нарушала порядок вещей. Она нарушала границы и защищала их, раскладывая по ящикам и ящичкам то, что натащил со всего мира великий безумный царь.

Судя по всему, одним из главных самых долгих и сложных дел в ее жизни был бумажный музей. Собранное в Кунсткамере было так огромно, многообразно, хаотично, что было принято решение зарисовать, каталогизировать, дисциплинировать все эти вещи-знания. Армия учеников под предводительством Гзелихи занялась этим бесконечным делом. В мире без/до фотографии вещи утратили объем и приобрели вечность. А она – нет.

Эта невидимость жизни, ее выпадение из текста, забвение, опустошение волнуют меня – почему? Ты знаешь, что потерял, забыл что-то, но не знаешь что, и это тебя тревожит.

Я смотрю на невидимость жизни иностранки – художницы – ученой, одной из первых начавшей собирать этот ужасный город, готовый к погибели еще до своего рождения и всегда, в любой момент: она пережила в нем наводнения, пожары, нашествия/приступы пустоты.

Я пишу эту книжку для нее, для себя и для своих подруг художниц. Свою жизнь живу, связанная с ними жесточайшими нитями остраняющей любви: слежу за ними, наблюдаю, как они наблюдают, как придают вид, форму, выражение тому, что живет, мелькая, исчезая. Они ходят по свету и всё видят, и не дают всему совсем пропасть.

«Что ты делаешь сегодня?» – спрашиваю я свою художницу. «Я царапаю». Она в самом деле процарапывает по серебру иглой то, что хочет сохранить. Безразличная слепая поверхность: упорная игла.

Доротее вменили в обязанность украшать экспонаты Кунсткамеры, добавлять приятность к знанию: фольга, пергамент, сухие цветы, раковины. Смелые сопоставления черепов, монстров, экзотических животных, змей не только усиливали диковинность мира Кунсткамеры, но и прибавляли «выставкам» морализирующий оттенок. Как в свое время в голландской коллекции Рюйша, анатомические и зоологические препараты превращались в композиции, напоминающие о поединке смерти и бессмертия – Vanitas Mundi и Memento Mori две главные темы барокко просвечивают во всем, что касается мира Мериан: чем жирнее пышнее злее плоть и золото, тем точнее через них будет просвечивать проглядывать смерть. Рюйш, коллекцию которого в Амстердаме жадно посещали и мастерицы Мериан, и царь Петр, использовал во всех своих коллекциях растения, семена и чучельца животных для пояснения и украшения. Среди прочего украшение заключалось в составлении нравоучительных картин из скелетиков младенцев: перед входом в его кабинет стояла группа скелетцев со знаменами в руках, сразу напоминавших посетителю о бренности и суетности: «Ни одна голова, сколь угодно сильная, не избегнет жестокой смерти». Один из скелетов держал в руке высушенный мочевой пузырь собаки со словами: «Человек есть не более чем пузырь».

Маленькие скелетики были оформлены засушенными мухами-поденками и звездообразными дынными семечками. В первом шкафу-тезаурусе, сделанном из красного дерева, было сложено нечто вроде скалы из камней мочевого пузыря, а на скале был поставлен скелетик эмбриона, державший в руке жемчужное ожерелье и окаменевшее сердце юноши. На другой скале стояли два скелетика: смеющийся Демокрит и плачущий Гераклит.

Иногда я думаю о Доротее как о ведьме-поварихе из сказки про Карлика Носа, только вместо белок и морских свинок ее окружают весело-грустные скелетики младенцев. Мне не дает покоя слово «ведьма» – ведающая/заведующая в городе знанием, но не как Ломоносов или Кологривов или даже сам Гзелль, а расщепленная, растворенная в городе. Город Доротеи Гзель был живой и трудный – трудный город труда, город рутины и холода. Он еще только превращался в город из блата и ила, из октября и ноября, и да, мы не можем не вспомнить, из тысяч ушедших в ил жизней.

Поверх всех этих жизней Петр насаждал свою возлюбленную науку, свой рай аллегорий.

На этом берегу, если смотреть вниз от Ладоги, стоит большой длинный ряд домов. У самой реки его величество имеет теперь летнюю резиденцию. Она представляет собой маленький дом в голландском стиле и пестро раскрашенный, с позолоченным оконным переплетом и свинцом на стеклах. Рядом расположен маленький птичник, в котором щебечут всевозможные пташки. Сзади в саду стоит большой дом, в котором находится водоподъемная машина для фонтанов. Рядом маленький зверинец с цаплями, аистами, розовыми пеликанами. В середине сада находится большой водоем, а посреди него грот. Рядом растет несколько отменных апельсиновых, лимонных, лавровых деревьев и гвоздичных кустов, которые напитывают воздух ароматами.

Садовник оранжереи, голландец Ян Розен, заказал эти деревья из Европы.

У воды стоит маленький дом тоже в голландском стиле, в котором его величество живет зимой, ниже по течению устроился вице-адмирал Корнелиус Крюйс, у него просторный двор и здание, а во дворе поставлена лютеранская реформистская церковь. За неимением колокола перед началом богослужения на самом крайнем углу двора со стороны воды или берега поднимают флаг адмирала с голубым крестом в белом поле, с тем чтобы живущие вокруг немцы и голландцы направлялись туда.

Имеется также остров, называемый Васильевским, и на стрелке этого острова стоят три красивые голландские ветряные мельницы, на которых пилят преимущественно бревна и доски, а на мельницах Адмиралтейства производят бумагу. Рядом расположен Петровский остров – на нем нет ничего, помимо кустарника, скота и нескольких северных оленей, которых разво-дит несколько самоедов из Лапландии. Частич-но все эти острова, включая так называемый Крысьий остров, пустынны – в кустарниках и болотах.

Доротея проводила свою жизнь более на Васильевском острове, чем на Крысьем.

Жена Кселля, дочь знаменитой мадам Мериан, на службе Академии писала акварелью цветы и фрукты, как ее мать. От обеих сохранилось много прекрасных произведений в Кунсткамере в Петербурге. Незадолго до смерти она продала последнюю часть оригиналов своей матери его императорскому высочеству великому князю через надворного советника Штелина, который помог получить за них в три раза больше, чем она хотела.

Мария Кселль, урожденная фон Мериан, училась у своей матери живописи, особенно цветов и насекомых, превосходно писала подобные вещи с натуры на бумаге или пергаменте. Она получала от Академии наук в Петербурге ежегодное содержание в несколько сот рублей. За это она выполнила для Академии ряд прекрасных картин, которые наряду с коллекцией самых красивых оригиналов ее матери хранятся в Кунсткамере в Петербурге.

Декабрьским днем 1723 г. Мария Доротея Гзель, прибывшая в Петербург из Амстердама в 1718 г. вместе с мужем художником Георгом Гзелем по приглашению Петра I, доносила в кабинет Е. И. В.: «…Е. И. В. всемилостивейше соизволил указать чрез господина лейб-медика Лаврентия Лаврентьевича Блюментроста мне быть при кунст-каморе и оную кунст-камору по классирам водяными красками смалевать».

Из этого краткого документа мы узнаем, что инициатором создания рисунков был сам Петр I, что их исполнение было поручено дочери Марии Сибиллы Мериан М. Д. Гзель, рисунки должны были выполняться на пергамене, и что срисовывание должно было вестись по определенной классификации, т. е. «по классирам». И. Д. Шумахер 4 марта 1724 года обратился в адмиралтейскую коллегию с просьбой «о выделке пергамена на адмиралтейских пергаменных мельницах для срисовывания куриозных вещей», а 17 марта уже принял 22 телячьи кожи для выделки.

Голос ее истаял, пропал, писем либо портретов нет. Каким мог быть голос приближенной ко двору иностранки? Что могла видеть женская и видящая и любопытная женщина в Петербурге середины XVIII века, который, как прекрасный ужасный снежный ком, сложно катился от Петра к Екатерине, через пухлое шелковое прекрасное вздорное время/тело Елизаветы? Вот, скажем, образец голоса удаленный, но любопытный/ смешной – сообщает английская гувенантка: «Я сочла счастьем для себя лицезреть столь прекрасный город и его столь прекрасные сады и гроты, украшенные устричными раковинами: там есть много статуй и много деревьев, подстриженным кронам которых приданы различные формы. Я должна признать их необычными. Над городом часто грозы с громом и молнией, и раскаты грома гораздо громче и длятся дольше, нежели я когда-либо слышала. Молнии часто приносят большие повреждения, что уменьшает удовольствие от лета. Также я наблюдала однажды, как в Петербург совершил въезд персидский посол: он был высок, но сильно сутулился. Всегда выходил в сопровождении человека, несшего его трубку. Так как тот день был очень ветреным, ткань отогнулась, и я увидела жемчужину очень большого размера. Посол также подарил их величеству слона. На слоне сидел человек с маленьким кинжалом в руке, который вонзал в шею слона, когда он делал что-либо не так. Слона кормили рисом и поили водкой».

Поразительно, как много доверено женщине в петровском Петербурге – а еще вчера женщина на Московии была спрятана и молчала. Доротея же направляется, куда хочет, выглядит, как знает (только я не знаю, как она выглядит), она пахнет бумагой и солью и дегтем и детьми.

Идет дождь, идет свет, падает солнце, Гзелиха спешит в Кунсткамеру.

По направлению к монастырю, у реки Невы, стоит небольшой каменный дворец, в котором его царская милость устроил свою анатомию. Он ее купил где-то за Голландией у какого-то знаменитого доктора. Доктор этот собирал свои редкости 50 лет, Петр купил эти собрания за 12 000 червонцев. Имея единственного никудышного сына пьяницу, не способного оценить столь больших редкостей, анатом предпочел продать их тому, кто сумеет их использовать и сохранить. Во дворец на красивой равнине входят через сени, входят в комнату, где в чрезмерных шкафах расставлено много склянок. В них сохраняются головки маленьких детей, и они в этом спирте настолько свежи, что совсем как живые. Некоторые смотрят такими живыми глазами, словно ничто не нарушило их взгляда, хотя стоят так уже несколько лет. Есть там еще различные монстры как человеческие, так и звериные и иные редкости, а также различные чучела – слоны, василиски, высушенные рыбы с дивными мордочками. Собрание образцов зверей, сохраняемых в бутылях столь же богато, как и человеческие. Были там также дивные мыши с песьими мордами и бабочки удивительного вида. Немало также птиц всяких видов и расцветок. Нам показали разных птичек красных синих белых, так красиво окрашенных, что сам царь их целовал.

Для всех этих причуд земли строилось дивное здание Кунсткамеры, но любвеобильный царь не доживет до него. Его мечтам пока пришлось приютиться в игрушечном домике, впрочем, Петр предпочитал селиться именно в таких домиках: он там прятался, ему нравилось прятать свое чудовищное длинное тело (не сильно отличавшееся от тела кунсткамерного монстра гиганта Буржуа) в земляные кармашки, в маленькие скорлупки-шлюпки. Он прятал себя, как хоронил.

Уже без него, после него малярше Гзелихе надлежало расставлять любопытности по шкафам-комодам с мириадами ящичков и витрин и перекладывать/перевивать куриозитеты ракушками и цветами:

Среди препаратов и уродов мне показали несколько видов зародышей, образовавшихся в чреве в своей естественной среде и затем сохраненных в искусственной яйцеклетке, как оплодотворенные, так и неоплодотворенные, с отклонениями или без оных. Половые органы гермафродита, череп гиганта по имени Буржуа, летающий, как утверждают, дракон или саламандра, о которой рассказывали, что она живет в огне и не сгорает. Саламандру, я заключаю, можно сравнить с горящей свечой, фитиль которой не сгорает и не меняет форму до тех пор, пока не кончится сало, смачивающее его. Также я видел там змей, животных, насекомых – их перечисление было бы утомительно.

Глина, депрессия и опять глина

Эмиграция это болезнь и выздоровление, и опять. Она идет волнами.

От невозможности справиться с наплывом чужих слов я ощущала себя инвалидом, вполне сродни инвалидам, за которыми я тогда ухаживала и которые ухаживали за мной.

Чужие слова не трогали меня, то есть не трогали так, как трогали слова бывшей жизни: лепет телевизора, шум болтовня ругань города, вой песенок, несущийся из ларьков и такси.

В момент одного из жизненных провалов во тьму, в бессилие, которые охватили меня в новой калифорнийской жизни, психиатр прописал мне лекарство, от которого я должна была перестать ощущать боль утраты себя: действие этого чудотворного лекарства чуть было окончательно не свело меня с ума, я как бы знала, что боль есть, но не могла до нее дотянуться, моя боль была мне чужой, отдельной; вот так же обстояли мои дела и с русской литературой в изгнании, – я больше не могла дотянуться нащупать ничего из своего.

Утомившись этими версиями собственных провалов в бессилие, я почти случайно забрела к гончарам, обосновавшимся в домике в двух шагах от дворца, где я предавалась чужим/своим словам. Сложно сказать, как во мне развилось это желание, это любопытство: почему-то помню, как в идеально тусклом расписании своего подросткового позднесоветского телевидения я выковыривала телепередачи про ремесла и ремесленников и особенно любила рассматривать морщинистые лица и руки старых гончаров и как они превращали жижу в вещь, придавали бесформенному форму.

С одной стороны, я знала, что руки, пальцы в смысле деланья были мне даны в первую, единственную и последнюю очередь, чтобы писать (хотя тут хотелось бы напомнить читателю, что поэзия произошла от греческого поэйо: делать). Все, что я умела делать, – это буквы. Ничего другого у меня никогда сделать не получалось, да и интереса такого не было, однако, войдя в гончарную студию, я села на какую-то лавку и стала, как тогда в детстве, наблюдать за работой мрачно сосредоточенных мастеров.

Только эти были не в телевизоре, а вроде совсем рядом, при этом отделенные от тебя меловым/гончарным кругом полной неземной отрешенности. Достаточно быстро и мною овладело что-то вроде нового назойливого спокойствия.

Вроде бы на круге невозможно особое разнообразие/своеволие жеста: круг управляет тобой, диктует тебе, куда плыть, как дышать. Но постепенно я стала различать, что у каждого мастера свои отношения с глиной, свои движения, свое дыхание, свое молчание, свой мир привычек и ошибок и способов себе и глине эти ошибки прощать. Огромные тяжелые горшки и драгоценные прозрачные чашки с наперсток, резкость и бережность, осторожность и грубость, но главное – точность.

Глядя на мастеров, я понимала, что у меня никогда не будет с ними ничего общего: я прикасалась к глине не для совершенства, а для жизни, для утешения, скорее не для нее, а для себя. Тишина глины жалела меня. В какой-то момент моего многолетнего жалкого упоительного усилия я обратила внимание на чувака, который работал глину на круге напротив моего – его горшок выходил безупречно ровным, и, заметив мое умиленное подглядывание, он поделился: «Для второго раза совсем не плохо». И сейчас, через двадцать лет усилий, мне далеко до той спокойной ровности его второго раза. Дар нахождения центра равновесия не был мне дан: я работаю глину уродливо и криво, но при этом блаженно. В первую очередь, мне нужно, чтобы она позволяла мне жизнь в покорном молча-нии, вне не/моего нового искаженного, вынужденного, измученного комплексом самозванца языка.

Не оказываясь каждую секунду в зависимости от подозрения, что я говорю что-то не совсем то (при том, что моей главной жизненной задачей всегда являлась задача точности – поэтическая задача говорить совершенно то, уязвлять, точнехонько попадать в отравленное яблочко).

Все что мне нужно от глины – чтобы она была, чтобы позволяла мне наблюдать свой метаморфоз из грязи в князи (притом, что в моей жизни произошло, вероятно, ровно обратное). Из жижи, постепенно, в твердость, в окаменелость, в уже теперь ничего не изменишь – через печь и снова через печь. И никогда не ясно, что из этого выйдет – до какого цвета и размыва таяния накалится и расплавится эмаль. Непредсказуемость превращения. Так иногда из драгоценных косточек Мериан вываливались обожравшиеся мошки-паразиты.

Кукла была мертва.

Но каждый раз ты идешь до конца.

Комок, вязкий скользкий дурень глины пре/вращается под твоими руками после тысячелетий жизни в своей земле, существования как части своей земли он изымается чьими-то случайными руками и начинает совсем другую жизнь.

Глина отчаянно сопротивляется этим рукам, бьется об них холодным лбом, но потом все же поддается давлению. Что важно знать про глину: до какого предела она готова, способна меняться. Судьба глины – становиться все менее изменчивой при каждом твоем прикосновении к ней. Жижа восстает и принимает навязанную ей тобою форму, но наступает момент, когда ты разжимаешь руки, отпускаешь, и эта форма начинает остывать, застывать, становится хрупкой и ригидной.

Ей еще предстоит впитать в себя эмаль, стать с нею одним: когда ты достаешь плошку из печи, она может еще как тебя удивить – вместо зеленой оказаться синей, вместо бледной – яркой, в зависимости от того, какая плошка оказалась в печи с ней рядом или не упала ли температура резко от перепада электричества. Все зависит от контекста.

Чтобы стать бабочкой, гусеница сначала переваривает саму себя. Но определенные группы клеток выживают, превращая суп в глаза, крылья, усики и другие взрослые структуры. Все зависит от контекста.

Все зависит от давления: presso – нажим, сжатие.

По приезде в Калифорнию в моей жизни обозначился совершенно особый узор болезни.

С приближением зимы я начинала ощущать в своем мозгу и своем теле пустоту и давление – нечеловеческую недобрую тяжесть чужести чужбины, существования вне себя.

Моя воля к сопротивлению, мои желания (обычно самого неистового напряжения) сжимались, жалко скукоживались под давлением чего-то чудовищного, огромного, как будто вся земля ложилась на тебя, как будто титан ставил на тебя свой жирный фигурный каблук, как будто тебя хоронили заживо. Фантомная боль отсутствия той жизни, которую ты могла бы, должна была бы прожить. Депрессия стала для меня тенью-цветком, – раскрывшимся во мне вместе с переменой/предательством места – языка, то есть себя.

Ведь болезнь – это тоже превращение, но какого рода?

Ты не можешь хотеть, не можешь встать, не можешь мыться, не можешь говорить: может быть, твой дух как-то эвакуируется из тебя, может, он пытается уйти, вернуться в бурую серую зиму, в ледяное сало Невы, сопротивляясь всему этому цветению и всей этой ласке?

Эмиграция – болезненное превращение в новое тело. Новое тело Юрия Тынянова, новое тело гусеницы: перед превращением гусеница начинает нервничать, судорожно двигаясь и сокращаясь.

Каждый год я превращаюсь в бессилие, в ненастоящую калифорнийскую зиму.

Эта зима наваливается вливается на/в меня, а ведь мы говорим о берклийской (непостижимой из питерского измерения) зиме с ее влажными огромными соцветьями – фиолетовые оранжевые цветки и плоды граната и хурмы и всяческих цитрусовых нависают над тобой и давят на тебя. Как может человек, рожденный бурым февралем Петербурга, привыкнуть к февралю, когда перед тобой на землю шлепается перезрелый мерцающий плод?

С переездом началось превращение и началась прелесть, соблазн быть превращенным, и началась болезнь.

Как можно ощутить точку начала? Может быть, с этих в(л)ажных цветков двадцать пять лет назад начался для меня путь к семейству сибилл с их противоестественно яркими тропическими соцветиями: сколько себя помню в этом своем качестве, отчасти безъязыком, отчасти ущербном, отчасти не соответствующем тому, что мне в самом деле могло бы представляться собой, мне стало нравится то, что не было связано со словами: рисование аляповатых цветов (вроде тех, что на жостовских подносах в нищих прихожих и кухнях нищего нелепого детства), вылазящих из темноты.

Погружение рук в глину, которая тут же от этого начинала расти, примирение с немотой.

Я пыталась рассказать окружающим меня людям о своей новой страсти, о том, что я нашла лазейку из ловушки борьбы со словами, которые перестали меня слушаться. Я говорила им, что теперь делаю POTTERY (глину), но слово комкалось в моем неловком рту и они переспрашивали: POETRY? (стихи) Что же в этом для тебя нового? И я снова понуро замолкала. Ничего нового.

А когда на вопрос «что вы здесь делаете?» я отвечала «занимаюсь русской литературой», на меня смотрели дико. Почему русской литературой мне приспичило заниматься так далеко от места естественного обитания этой литературы, озадачивало безмятежных собеседников. Меня это не озадачивало, так же как мало озадачивало, как я вообще оказалась на этом берегу и что там делала – как Робинзон или Миранда из «Бури» – я просто чувствовала себя выброшенной на берег. Задача выживания не обязательно и не сразу вынуждает к само/рефлексии.

Я бежала не куда, но откуда, и у меня 22-летней были весомые причины для побега, уж вы мне поверьте. На новой земле мне предстояло найти новую другую версию того единствен-ного, чем я вообще способна была заниматься всерьез – и я стала заниматься русской литературой издалека. Эта новая для меня русская литература была себе чужая. Это была не литература, в которой я выросла, частью которой была, которая была частью меня. Чужими, не вполне понятными мне словами чужого языка я должна была объяснять слова своего собственного языка. Все, что я делала, я как бы понимала осознавала не до конца, как бы во сне. У этой русской литературы было мало общего с тем, что я наблюдала в здании на Университетской набережной, где Глеб поссорился с Ивановичем в повествовании красивого старого профессора о том, как сошел с ума писатель Успенский.

Во всем этом была своя особая свобода. Я придумывала, нащупывала альтернативную версию русской литературы. Она была дальнозоркая, она смотрела туда, куда смотреть нельзя, она всматривалась. В ней все были свободные.

Хармс Вагинов Гуро Тынянов Вагинов Шаламов Заболоцкий Гинзбург Гор Введенский Шварц Шварц Аронзон Мандельштам Мандельштам Мандельштам

Была ли, является ли моя особая история русской литературы ложью, нежеланием смотреть прямо на сервильность и приглаженность, и неизгладимую провинциальность, и жадное тщеславие? Пытаюсь ли я придумать ей фальшивую биографию, наклепать липовый документ? Или это нарезка и коллаж, где, по собственному капризу и пристрастию, я оставляла и выделяла все живое страстное странное, способное, как мнилось, приносить новые плоды? Из щелей я доставала блестящие бусины, спрятанные там для меня моими учителями-невидимками.

Вот сейчас она, моя словесность, снова изменяется во мне: Тэффи Цветаева Газданов Перелешин Несмелов Ходасевич Бунин – но и те, кто совсем не нашел себе места и читателя: Елагин Моршен Сабурова Фесенко Ржевский Филиппов Иваск

Хотя Иваск нашел себе место, и какое: он лежит на кладбище в четырех шагах от Эмили Дикинсон, дивы-загадки-хозяйки американской поэзии. Это так же странно, как если бы возле Пушкина примостился двусмысленный литератор забытый иноземец: надменный гей и коллаборант… Но только такое дикое соседство и кажется мне справедливо и трезво представляющим всю странность наших дел. Над их могилами сидит на сосне сокол и грызет белку.

Совершенно особый вид тоски охватывает меня, когда я читаю следующие слова надменного и наивного мальчика:

И будет радостно и страшно возвращенье.

Могилы голые найдем мы – разрушенье,

неузнаваемы дороги, – все смела

гроза глумливая, пустынен край, печален…

О чудо. Средь глухих, дымящихся развалин,

раскрывшись, радуга пугливая легла…

Они в самом деле были убеждены в скором возвращении, сидели на чемоданах, предчувствовали запах вокзала и платформы, предчувствовали возвращение к знакомому свету – по крайней мере, сначала. Мне больно думать об этой столь понятной мне убежденности, когда я следую и слежу за Доротеей, входящей в здание Кунсткамеры – освещение на стенах которой мне столь памятно понятно каждый час и каждый месяц.

Двадцать пять лет я преподаю русскую литературу людям, для которых она чужая. Мне приходится всегда начинать сначала. Я вхожу в класс и говорю: «Дети! сначала был царь Петр Первый, он был чудовище, и он решил построить себе свой особый небывалый город… это, дети, была ужасная и совершенно безумная идея! Из этой безумной идеи родилась безумная литература, которую мы с вами будем аккуратно медленно читать, пытаясь не заразиться ею, у нее. Только если ты безумный царевич, ты можешь позволить себе такое». Дети тут обычно смеются.

Мой темперамент, замешанный на стыде и постоянном желании самодистанцирования, принуждает меня к шуткам – ведь ирония это, как мы помним, соблюдение дистанции.

Я так долго писала о концах города, теперь пишу о его начале, причем у начинающегося города после смерти Петра тоже ведь был свой лжеконец, он мог вообще угаснуть двадцать лет спустя после зарождения, мог остаться капризом конфузом нелепой влажной мечтой погибшего Царя. Переживший все свои концы ненаглядный мой город теперь для меня недоступен. Начало города становится его концом его кольцом, и в этом мой сюжет.

Что же будет дальше? Каково будет возвращение?

Один сын Доротеи уезжает в Иркутск, другой становится почтмейстером в Петербурге, ученик Доротеи делает для Павла бумажный театр. Архив Тынянова гибнет в блокадном городе.

Меня отняли от города, я отняла себя от него, как отрывают от груди, и я теперь думаю о нем все время, не останавливаясь. Это заполнение словами образовавшейся пустоты.

История малярши и история любви. Потому что любовь – это смотреть и не насмотреться.

Ключи

Текст этот сожрал, впитал, чтобы стать собой, множество других текстов – они живут в нем, разрываются и сгорают, как яростные шутихи фейервека; мне нужно и нравится наблюдать, как некоторые из них перестают быть чужими, утрачивают принадлежность, но прилипают к другому новому времени, начинают зависеть от новых слов в этом новом со-бытии. Мне нравится смотреть, как чужие слова слипаются, превращаются в монстров, как знание и желание и воображение прорастают друг в друга, образуя новые существа, новые (не)возможности утешения.

В Еврейском музее Амстердама мое внимание привлек экспонат – штука, из которой доносились придуманные и воспроизведенные звуки этого города в прошлом.

Крики чаек шум колес ругань пение крики уличных торговцев звук колокола. Мне захотелось сделать себе такое же: такую же игрушку истории и приложить к лицу, как малыш прикладывает одеялко, утишиться ею. Мои родители мертвы, каждое утро заново сообщаю я себе, мне оставался из старших мой возлюбленный город, но теперь меня вынудили оставить его.

Что нужно сделать, чтобы Доротея преодолела свою невидимость, свое забвение, стала настоящей? Где она? В промежутках между словами и умолчаниями о ней, в тенях от букв документов – кому она принадлежит теперь? Мне хочется думать, что мне, хоть ненадолго – это заблуждение дает ей тепло, дает нам с ней тепло.

В движении к Доротее, за Доротеей у меня было немало мудрых терпеливых советчиков, среди них мне нужно все же выделить поблагодарить особо нескольких – почему? по причине невозможности не думать о них – в каком-то смысле они и есть тот город – их смерти сделали мой Петрополь/Некрополь еще более полным.

Мне нужно взять их слова, переписать, сделать настоящими, гальванизировать, мне больше не у кого просить разрешения, только благодарить.

Зимнее утро, конец января, начало нового семестра, нужно вылезать из теплого хаотического клубка каникул; я сплю на продавленном диване – в кухне в кабинете в библиотеке среди книг, меня будит взгляд огромного пса: пес смотрит на меня свысока и пахнет псом, вся квартира прокурена до степени абсолютного рабочего настроя и блаженства.

Мы с псом поднимаемся и думаем – как бы выпить кофе? У окна сидит человечек с лицом столь странным, острым, смешным и привлекательным одновременно, что кажется одним из волшебников Гауфа; он смотрит на меня и не видит, он задумался – при этом взгляд его резок. В жизни мне выпало сосуществовать, наблюдать нескольких настоящих ученых, чье творчество было также их дисциплиной, чья свобода была их служением, чья невидимость была их видом тщеславия – их умение прорастать другими.

Юрий Николаевич Беспятых в итоге замечал мое присутствие на кухне, изумлялся и спрашивал «как дела» – дела мои в 18 лет обычно обстояли плачевно, но его я не обрекала своим ламентациям (единственного в этом доме) – мы пили кофе вдвоем молча; он в предчувствии погружения в книгу в сноску в усилие, я в предчувствии погружения в трамвай, который вез меня с его дочерью в бесконечно далекий университет. Окна трамвая были покрыты инеем.

Наши родители длятся для нас, пока не перестают – в величии своих несовершенств, а потом их уже нигде не найти и ни голоса не услышать, ни смеха, и мы пытаемся хоть что-то соскрести, наскрести по сусекам – теперь я бережно вычитываю его сноски в книгах об иностранцах, попавших в начинающийся Петербург, и мне кажется, я слышу, как он говорит: терпящий только свои возражения самому себе, внезапно смеющийся, хитрый, наблюдательный, вздорный. С Петром он часто не соглашался, сердился на него, иногда доходило до прямых ссор. Теперь я вижу его изящную яростную тень в бесконечных библиографических декорациях, и мне хочется опереться на него, на его огромное подвижное знание и едкое сомнение.

Или вот еще. Все время моего дотягивания к Доротее я носила в рюкзаке и карманах куртки книги о ее матери, тяжелые блестящие ветхие, на всевозможных, не всегда вполне понятных мне языках, и среди всего этого великолепия была одна книжечка (слово моей юности – libellum), которая стала мне чем-то вроде друга, по крайней мере, чем-то вроде кота – книжечка о Сибилле Мериан Т. A. Лукиной указывала на какое-то место в середине ленинградского века, которое странно притягивает и утешает меня (молодость моих оставивших меня ради смерти родителей, пропахшие пылью коридоры университета, туманные блестящие набережные).

Я так привыкла за эти годы наслаждаться, успокаиваться этим тихим спокойным блекловатым голосом, привыкла доверять, когда она мне рассказывала свою версию жизни Сибиллы, которую я так хотела (бы) разорвать, разбросать по ветру, перекроить, подстроить под себя. Я долго отказывалась знать больше об авторе этой книжицы, и, когда все же что-то разузнала, поняла, что имею дело с еще одной гордой невидимкой, упорно производившей знание и в конце ушедшей, исчезнувшей по одной из тех набережных в то забвение, в то место ученого рая, где обитают они, держатели нашей памяти, где теперь она бродит рядом с Сибиллой и Доротеей. Татьяна Лукина была античницей, занималась буколиками, боялась разоблачения, поскольку любимый ее отец был священник, а в воспоминаниях она так описала свою блокадную университетскую юность в дивном городе: «Я жила в общежитии на проспекте Добролюбова. Студенты умирали от голода, в одной из комнат высилась гора трупов чуть не до потолка. Некоторые уже не в силах были вынести своих умерших товарищей и выбрасывали их по ночам из окон на улицу. Утром около общежития находили замерзшие раскоряченные трупы. Многие люди сходили с ума. Вечером опасно было ходить по лестнице Добролюбовского общежития – убивали, чтобы отнять хлебные карточки…»

И наконец. Одна женщина в Петербурге вполне сосредоточилась на изучении причудливой ускользающей пары супругов Гзель. Она годами лихорадочно их искала и выводила на бумаге – когда я это поняла, я стала смеяться, ведь мне так нужен был собеседник, а я и не знала, что мы вполне «знакомы», кроме личной, выскользнувшей из неуклюжих пальцев памяти встречи, я «помню» ее совсем юной, попавшей в переплет истории, да и как не помнить – юная Аня Каминская на оксфордских фотографиях представляет собой странное зрелище. Лукавый нарциссизм Ахматовой не знает границ: девочка, которую она привезла с собой, похожа на нее до оторопи, до дрожания зеркал, при этом являясь ее лжевнучкой, снегурочкой. Но, взяв Аню с собой, Пиковая Дама как бы демонстрировала миру европейских снобов и эмигрантских призраков, что нет ни времени, ни бега времени, но есть лишь ее, Ахматовой, власть над временем и горестное остроумие.

Статьи Анны Каминской о Гзелях и Кологривове полны понимания и свободы: персонажам в них вольготно, не тесно, они могут дышать, их окружают правдивые пустоты и зияния. Персонажи двигаются в молочном тумане нашего незнания – всего, что исчезло из нашего поля зрения.

Вот Юрий Кологривов, доверенный агент Петра, растворяется, прячется в Европе – может быть, он спрятался от шпионов царя и палачей Алексея, пронизавших своими шупальцами Европу, но, может быть, он провел годы в плену у пиратов… хочется уже возразить Каминской: конечно он прятался от палачей у пиратов!

И тут соблазн Тынянова, его списки неосуществленных неосуществимых замыслов овладевают мной уже неотразимо – написать о темных годах Кологривова, в каких мраморных Венер и Психей он еще влюбился, какие языки изучил, сколько мирных мореплавателей убил и сколькими был убит.

Другой зудящий, растущий во мне роман связан со второй невзгодой Кологривова – когда ему удалось неуклюже приклеиться к заговору Волынского: я размышляю о романе о заговоре в Петербурге середины XVIII века, где шифровки и тайные послания передаются с помощью фейерверков, но все проваливается из-за злокозненного участия поэта, осталось придумать какого именно: жирный изумрудный фейрверк разрывается, взлетает и бледнеет, тот, кому предназначено послание, следит за ним не отрываясь, читая небо Петербурга.

Список работ, наиболее повлиявших на мою версию событий:

Анисимов Е. В. Петербург времен Петра Великого. М.: Центрполиграф, 2008.

Анисимов Е. В. Петр Первый: благо или зло для России? М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Анненкова Е. А. О коллекции рисунков Марии Сибиллы Мериан, приобретенной Петром I (из собрания СПбФ АРАН) // Петербургский исторический журнал. 2023. № 4 (40). С. 267–281.

Булатовский И. И вся недолга // Скидан А. В самое вот самое сюда: Стихи 2020–2023. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2024.

Блюмбаум А. Б. Конструкция мнимости. К поэтике «Восковой персоны» Ю. Тынянова. СПб.: Гиперион, 2002.

Виппер Б. Р. Становление реализма в голландской живописи XVII в. М., 1957.

Воспоминания о Ю. Тынянове: Портреты и встречи / Сост. В. А. Каверин. М.: Советский писатель, 1983.

Георг Гзель (1673–1740): Живописного дела мастер из Санкт-Галлена при дворе Петра Великого / Отв. ред. Н. П. Копанева. СПб., 2019.

Голлербах Э. Ф. История гравюры и литографии в России. М.-Пг., 1923.

Гониг Г. Я. Питр Михайлов. Историко-бытовые картины голландской жизни XVII в. / Пер. с разрешения автора с гол. и снабдил примеч. А. В. Половцов. СПб.: Герман Гоппе, 1898.

Гоних Х. Я. Петр Михайлов: (Пребывание царя Петра Великого в Заандаме в авг. 1697 г.) / Пер. с гол. А. М. Ловягина. СПб.: ред. «Нового журн. иностр. лит.», 1897.

Дунаева Ю. А. Первое издание «Книги о гусеницах» Марии Сибиллы Мериан (1647–1717): Некоторые особенности экземпляров из отдела БАН при ЗИН РАН // Петербургская библиотечная школа. 2017. № 4 (60). С. 3–8.

Записки Якоба Штелина об изящных искусствах в России / Сост., пер. с нем., вступ. ст. К. В. Малиновского. М.: Искусство, 1990.

Каверин В. Новое зрение: Книга о Юрии Тынянове. М., 1990.

Каминская А. Г. Из истории петровских коллекций: Художники Георг и Доротея Гзель в Петербурге. СПб.: Изд-во Государственного Эрмитажа, 2000.

Каминская А. Г. Юрий Иванович Кологривов – деятель русской художественной культуры первой половины XVIII века: диссертация. Л., 1982.

Копелевич Ю. Х. Основание Петербургской академии наук. Л., 1977.

Левинсон-Лессинг В. Ф. История картинной галереи Эрмитажа (1764–1917) / [Предисл. Б. Б. Пиотровского; вступ. ст. Н. Н. Никулина]. Л., 1985.

Левинсон-Лессинг В. Ф. Первое путешествие Петра I за границу // Культура и искусство петровского времени. Публикации и исследования. Л., 1977. С. 5–36.

Лукина Т. А. Мария Сибилла Мериан. 1647–1717 / Отв. ред. И. И. Канаев. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1980.

«Нарисованный музей» Петербургской академии наук. 1725–1760 / Науч. ред. Р. Е. Кистемакер, Н. П. Копанева, Д. Мейерс, Г. В. Вилинбахов. СПб., 2003. Т. 1.; 2004. Т. 2.

Ю. Г. Оксман – К. И. Чуковский: Переписка. 1949–1969 / Предисл. и коммент. А. Л. Гришунина. – М.: Языки славянской культуры, 2001.

Петербург Петра I в иностранных описаниях: Введение. Тексты. Комментарии / Сост. и пер. Ю. Н. Беспятых. Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1991.

Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях: Введение. Тексты. Комментарии / Сост. и пер. Ю. Н. Беспятых. СПб.: БЛИЦ, 1997.

Петр I и Голландия: Русско-голландские научные и художественные связи в эпоху Петра Великого / Ред. Н. Копанева, Р. Кистемакер, А. Овербек. СПб., 1997.

Прево д’Экзиль А. Ф. История о странствиях вообще по всем краям земнаго круга / Сочинения Господина Прево; Сокращенная новейшим расположением чрез Господина Ла-Гарпа Члена Французской Академии / На российской язык переведена Михаилом Веревкиным. М.: В Университетской Типографии у Н. Новикова, 1782–1787.

Радзюн А. Б. Анатомическая коллекция Ф. Рюйша в Санкт-Петербурге // Петр I и Голландия: Русско-голландские научные и художественные связи в эпоху Петра Великого / Ред. Н. Копанева, Р. Кистемакер, А. Овербек. СПб., 1997. С. 90–113.

Радзюн А. Б. Первые анатомы Петербургской академии наук // Сообщения Российско-Нидерландского научного общества / Ред. Г. В. Вилинбахов, Н. П. Копанева. СПб., 2003. С. 159–172.

Скворцов А. Т. А. Лукина и становление историко-биологических исследований в Ленинградском отделении ИИЕТ АН СССР // SOCIOLOGY OF SCIENCE AND TECHNOLOGY. 2023. Vol. 14. №. 2 – https://cyberleninka.ru/article/n/t-a-lukina-i-stanovlenie-istoriko-biologicheskih-issledovaniy-v-leningradskom-otdelenii-iiet-an-sssr/viewer

Станюкович Т. В. Кунсткамера Петербургской академии наук. М.; Л., 1953.

Стецкевич Е. С. Рисовальная палата Петербургской академии наук (1724–1766). СПб., 2011.

Тынянов Ю. Н. Писатель и ученый: Воспоминания. Размышления. Встречи. Москва: Молодая гвардия, 1966.

Тынянов Ю. Н. Восковая Персона. М.; Л.: ГИХЛ, 1931.

Штелин Я. Я. Записки Якоба Штелина об изящных искусствах в России: В 2 т. / Сост., пер. с нем., вступ. ст., предисл. к разделам и примеч. К. В. Малиновского. М.: Искусство, 1990.

Эйхенбаум Б. М. О прозе. Л.: Советский писатель, 1969.

Art in History, History in Art: Studies in Seventeenth-Century Dutch Culture / Ed. by D. Freedberg and J. de Vries. Santa Monica, CA: Getty Center for the History of Art and the Humanities, 1991.

Changing Scenes in the Natural Sciences, 1776–1976 / Ed. by C. E. Goulden. Philadelphia, 1977.

Davis N. Z. Women on the Margins: Three Seventeenth-century Lives. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

The Paper Museum of the Academy of Sciences in St. Petersburg c. 1725–1760: Introduction and Interpretation / Ed. by R. E. Kistemaker. Amsterdam: Royal Netherlands Academy of Arts and Sciences, 2005.

Leningrader Aquarelle. Vol. 1–2. Leipzig, 1974.

Merian M. S. Der Rupsen Begin, voedzel en Wonderbaare Verandering. Amsterdam: Gerard Valk (parts I and II) [and Johann Oosterwijk (part III)] for the author [1713–1714–1717].

Merian M. S. Metamorphosis Insectorum Surinamensium. Amsterdam, Voor den auteur, als ook by G. Valck, [1705].

Todd K. Chrysalis: Maria Sibylla Merian and the secrets of Metamorphosis. New York: Harvest Book Harcourt, 2007.

Благодарности

Приношу свою благодарность за помощь и консультации Евгению Анисимову, Наталье Арлаускайте, Анне Беспятых, Владимиру Благодерову, Надежде Викулиной, Дине Гидон, Юлии Дунаевой, Валерию Дымшицу, Николаю Зыкову, Наталье Кадлец, Андрею и Татьяне Костиным, Илье Кукую, Льву Оборину, Татьяне Поздняковой, Нине Самус, Станиславу Снытко, Роману Уткину и Остапу, который помогает автору не потерять самое важное.

Content

Полина Барскова
Сибиллы, или Книга о чудесных превращениях

Недоразумение в Амстердаме

Топографии

Дневник наблюдений, он же Ленинградский альбом

Сан-Франциско, ноябрь 1998

Гусеница и ящерица

Сан-Франциско, 2004

Чудесные превращения гусениц

Амстердам, 1717

Топографии: Петербург, 1718

Окланд, 1998–2022

«Пункт видеопоказа закрывается», 1998–2024

Пересмотр (Intermission)

Эфемериды

Реме/зло

Язык Беркелей

Ошибаются многие странствователи

Экспонаты

Глина, депрессия и опять глина

Ключи

Список работ, наиболее повлиявших на мою версию событий:

Благодарности