Беглец (Управдом 5, весна 1929)

Пролог+Глава 1

Дисклеймер —

**Все персонажи и их имена, а также события, географические названия, детали быта, мест, технических устройств и методов работы правоохранительных органов в произведении вымышлены, любые совпадения, в том числе с реальными людьми, случайны. Мнения, суждения и политические взгляды автора и героев книги никак не связаны.

Книга может содержать (точнее, обязательно будет содержать) сцены жестокости и курения табака.

Цитаты и отрывки из произведений других авторов приведены в книге исключительно в целях развития сюжета.

Пролог.

29 декабря 1921 года, Карелия

Свет с трудом пробивался сквозь запылённое окошко под самым потолком, снаружи на стекле отпечаталась чья-то ладонь, стены из массивных брёвен были плохо проконопачены, и на стыках проступал иней, утрамбованный земляной пол пах сыростью. Прямо на нём, прислонясь к стене и кутаясь в шинели с эмблемой 27-го финского егерского батальона, сидели двое мужчин. Один, с прилизанными чёрными волосами, лет тридцати пяти, второй, с густой русой шевелюрой, выглядел совсем ещё ребёнком.

— Что-то давно майора нет, — сказал юноша по-шведски, — я беспокоюсь, Хейки.

— А то ты не знаешь своего брата, Лаури, он всегда держит язык за зубами, — тот, что постарше, говорил по-фински. — Что ему эти русские варвары сделают? Разве что напугать попробуют, но майор — тёртый калач, он обведёт их вокруг пальца.

Он потёр затылок, ощупал шишку.

— Только вот повязали нас совсем не по-варварски, мы даже моргнуть не успели. Я лишь тут очнулся. А ты?

— Я сознания не терял, — Лаури сплюнул, стараясь выглядеть невозмутимым, он говорил быстро и нервно, слова вылетали одно за другим, — меня сразу спеленали, я даже дорогу запомнил, и человека, который всеми командовал, здоровый такой, высокий, а возрастом чуть старше меня. Может быть, это сам Хийси, останется его схватить и получить награду. Интересно, нас покормят? С утра крошки во рту не было.

Он откинул голову, слегка стукнувшись головой о стену, и тихо запел по-фински:

— Наш резок удар, наш гнев словно гром

Не знаем мы пощады ни в чём,

Мы сердце вложили в удар меча

В душе безжалостнее палача.

Тот, что постарше, рассмеялся и подхватил:

— Хяме, Карьяла, Двины берег родной,

Родины хватит на всех одной,

Солнце свободы всходит над ней

В бой провожая под марш егерей.[1]

— Когда ты писал эти строки, что думал? — спросил Лаури.

Хейки потёр нос, чихнул.

— Это было в семнадцатом, кажется, мы тогда вместе с немцами против русских воевали где-то в Польше, я услышал музыку, и слова сами пришли на ум. Хоть и вдали от родины, но сердцем я всё равно чувствовал, что сражаюсь за родную Финляндию. За нашу независимость. И говорю тебе, война эта ещё долго не кончится, надо нам будет пролить много варварской крови, чтобы они в ней захлебнулись. Закурить есть?

— Нет, — младший демонстративно похлопал по карманам, — всё забрали. Может, со Свеном передадут.

Он деланно рассмеялся, и продолжал улыбаться, когда дверь отворилась, но весёлое настроение моментально исчезло — в центр камеры швырнули тело в такой же, как у него, шинели. Майор Свен Векстрём выглядел страшно, левая половина лица у него распухла, налившись красным и постепенно синея, правое ухо надорвали, и, видимо, мяли в кулаке. Левая рука у майора крепилась к телу под неправильным углом. Лаури кинулся к нему, расстегнул шинель — под ней не было рубахи, только голое тело с подпалинами и обширными кровоподтёками. Молодой человек дернулся было к двери, постучать, потребовать воды и врача, но майор его удержал правой рукой, почти здоровой.

— Отставить, рядовой Векстрём, — еле слышно просипел он, — даже не думай подходить к этой чёртовой двери.

— Что они хотели? — Хейки подполз к командиру на четвереньках.

— Он, группенфюрер Нурмио, он хотел, их главарь, проклятый Хийси. Невесту ищет, — Векстрём закашлялся кровью.

— Какую невесту?

— В Выборге, — майор говорил всё тише, Хейки пришлось наклонится ухом к самому рту, — в восемнадцатом, мы тогда славно погуляли, помнишь этих русских, которых мы резали? И красных, и белых, всех подряд, так он ищет какую-то девку, которая там была. Показывал мне карточку, но я её не помню, точно не помню. Их там столько было, разве всех…

Он тяжело и хрипло отдышался.

— Отдохни, командир, мы отсюда выберемся.

Лаури бережно взял брата за руку, прижал её ко лбу.

— Я уже не выберусь, — криво усмехнулся Векстрём, передних зубов у него не было, на губах пузырилась кровь, — мне конец, Хейки. Помнишь полковника Коорта, который три недели назад пропал? Он здесь был, его тоже пытали, а потом разорвали горло. Руками, Хейки, голыми руками. Если выживешь, расскажи всё. С кем мы воюем. Со зверьми, не с людьми.

— Да.

— А ты запомни, Лаури, на всю жизнь запомни. Ты обязан выжить.

Дверь снова отворилась, на пороге возник человек в рубахе, перепачканной красно-бурыми пятнами, коренастый, мощный, среднего роста.

— Ну что, — устало произнёс он, — намучились мы с вашим майором. А всё потому, что молчать пытался, только у нашего командира не забалуешь. Не жилец он теперь. Как великий русский поэт Бальмонт писать изволил, «вот, лицо покрылось пятнами, восковою пеленой, и дыханьями развратными гниль витает надо…», в общем, над майором вашим витает, поелику сдохнет он скоро…

Человек зажёг спичку, чтобы прикурить папиросу, Лаури завизжал, бросился на него, но отлетел с стенке от мощного удара и затих.

— Не балуй, — строго сказал коренастый, закурив, — и до тебя очередь дойдёт, только попозже.

Хейки напряжённо вглядывался в его лицо, и когда коренастый положил руку на ручку двери, произнёс по-русски:

— Простите, это ведь вы, господин Брун?

Коренастый резко обернулся, не торопясь подошёл к Нурмио, схватил за шиворот, приподнял, поднеся поближе к окошку, выпустил струю дыма в лицо.

— Рожа знакомая.

— Это я, Хейки, сын Анны-Алины, вашей кормилицы.

— А, это ты. Пасторский сынок, — тот, кого назвали Бруном, отпустил шинель Хейки, подтолкнул того к стене, заставил сесть на пол и сам уселся рядом, — как же, помню. Встряли вы, братцы, так, что и не вылезти. Ты как сюда попал, вроде в университет собирался поступать?

— Какой уж тут университет, если война, — Хейки невесело усмехнулся, — что с нами будет, Генрих Теодорович?

— Забудь имя это, зови меня Прохор, уяснил?

— Так конечно, Прохор. Да, уяснил.

— Прохор Фомич.

— Да, да, — Хейки всем своим видом выражал согласие.

— Плохо с вами будет, уж очень зол командир наш. У него, понимаешь, невесту убили в восемнадцатом, аккурат, когда вы в Выборге шалили, вот он и ищет того, кто это сделал. Только не сознался пока никто.

— Так за что его так, — финн кивнул на майора, — раз это не он?

— Других делишек полно оказалось, таких, что только сразу к стенке, да ещё вёл себя дерзко, а командир у нас на расправу скорый, себя не щадит, а врагов тем более. Ладно здесь пошалили, может, и сошло бы с рук, а как про Выборг слышит, сам не свой становится. Эй, может ты её помнишь?

Прохор достал фотографию, зажёг спичку. Хейки внимательно рассмотрел юное женское лицо, покачал головой.

— Нет, не помню такую. Что лишнего сделали, тут ничего не скажу, но вот её точно не трогал, и не видел даже.

— Поклянись, — потребовал Прохор.

— Богом клянусь, — твёрдо сказал финн, — пусть меня проклянёт, если лгу.

— Ладно, — коренастый смотрел на него пристально, — а дружок твой?

— Лаури? Нет, ему тогда лет четырнадцать было, да и сейчас ребёнок совсем, гимназист. Стихи пишет, он за братом сюда шёл, да. Господин Брун… Прохор Фомич, пожалуйста, молвите слово, вы же помнить, я так был, когда вы Корделина и Петерссена стрелять, сказал полицаям, что это красный матрос сделал[2]. И никому никогда. И про расписки долговые ни словечка папа вашего Теодора Теодоровича, которые вы у них отобрали. Вы же меня с детства знаете, я не лжец. Очень не хочется умереть. Прошу.

— Эх, — Генрих-Прохор вздохнул, — по-хорошему, придушить бы тебя здесь, да долг, как говорится, он платежом красен, и мать твоя всё же молоком своим меня вскормила, хорошая была женщина. Ладно, вытащу я вас, только смотрите, не проболтайтесь.

— Всех трёх?

— Нет, майор ваш уже покойник, наш взводный над ним почти час трудился, после такого ещё никто не выживал, он хоть молод ещё, но силушкой не обижен, таких как вы с одного удара перешибёт. Так что от смерти тебя спасаю, Хейки, ты это запомни хорошенько, и теперь ты мне будешь должен, а не я тебе. Да и пацана жалко, сдуру небось на войну попёрся, она, война, не для детишек. Тут ума точно не наберёшься. Сговорились?

— Конечно, да, — закивал финн.

— Сидите здесь и ждите моего сигнала, я дверь не запру, только ты даже не думай бежать раньше времени, поймают тебя и на куски порвут. А как в окошко стукну, выбегайте и сразу направо, в заросли, ветер туда сейчас дует, через дым побежите.

Коренастый поднялся, похлопал Хейки по плечу и вышел. Финн на четвереньках подполз к Лаури, парнишка дышал и даже глаза пытался открыть, а вот майор Векстрём был мёртв.

Через час в окошко стукнули, Хейки и Лаури бросились к двери, распахнули её — сарай был полон едкого дыма. Кашляя, закрывая рты и носы рукавами, егеря кое-как нашли выход, выскочили в снег и что есть мочи бросились к зарослям берёзы.

Хутор, где ненадолго обосновался отряд разведчиков 129-й стрелковой бригады Карельского фронта, был небольшим — всего на два дома и десяток хозяйских построек. Хозяева убежали, стоило появиться русским, их никто не задерживал, даже скотину позволили увести. Половину. Травин под пыточную облюбовал себе бывшую конюшню, там и соломы было вдоволь, она кое-как впитывала кровь, и холодно было достаточно. В тепле пленные быстро теряли сознание от боли. а вот на морозе держались, и если уж выбалтывали секреты, то ничего не скрывая — к этому времени живого места на них почти не оставалось.

До сих пор ни один из них не сознался в убийстве Ляны Мезецкой, с одной стороны, это давало надежду — вдруг девушка жива, каким-то чудом выбралась из города, а с другой — заставляло искать правду снова и снова. Сегодняшний майор Векстрём был по счёту из пятого десятка пленных, и из второго десятка оккупантов, бесчинствовавших в Выборге, точное число Травин не помнил, потерял счёт на первой дюжине. Майор поначалу держался нагло, дерзил и даже смеялся в лицо, но через полчаса заскулил, чуть ли не зарыдал, и выложил всё. Всё, кроме того, что действительно интересовало Сергея.

— Сволочи, — Травин стукнул кулаком по столу, выглянул в окно.

Среди тех, кто ему попадался, невиновных почти не было. Эти финны словно с цепи сорвались, такие дела творили не только над красноармейцами — над всеми русскими, кто им попадался, что и в самых ужасных книгах не прочесть. Кожу сдирали с тела, глаза выкалывали, ногти выдирали, травили собаками. Поначалу Сергей просто их бил — опыта у него в этом отношении было немного, зато силы хватало, но со временем, наслушавшись того, что они сами творили с пленными, начал поступать так же. Кровь за кровь, зуб за зуб. Зубы у пленников заканчивались быстро, кровь текла ручьями. Повстанцы долго не выдерживали, выкладывали всё, что знали — где стоят батальоны и роты, какие пароли и отзывы, что в планах у командиров. Всё это Травин отсылал командованию фронта и лично товарищу Гюллингу, за это его ценили и почти не контролировали.

Помимо пользы от добытых сведений, группа Сергея нагоняла такого страха, что это врага деморализовало. Он отобрал полтора десятка таких же безбашенных, беспощадных и готовых на всё, почти каждый потерял кого-то из близких и шёл мстить. С этими людьми он совершал вылазки на вражескую территорию, порой углубляясь на полсотни километров. Финны прозвали Травина «Хийси», злобный леший, чьё появление означало смерть, за его голову назначили награду — двадцать тысяч шведских крон. На взвод охотились, но пока что красноармейцам удавалось ускользать от противника.

Стрелка часов перевалила через полдень, половина бойцов отсыпалась после ночной вылазки, остальные прохаживались между строениями. В дверь постучали, внутрь заглянул Карасёв, один из часовых.

— Горит, — спокойно сказал он. — Пожар, товарищ комвзвода, потушить не могём, уж очень сильно занялось. Знатно полыхнуло, етить.

Сергей как был, в рубахе и валенках, выскочил на улицу. Сарай, в котором держали свежих пленных, пылал. Пламя полностью охватило ближний к входу угол, пробираясь дальше по сухим брёвнам, которые вспыхивали, словно спички, с крыши летели комья тлеющей соломы. Часовые не растерялись, трое осталась на своих местах, следя за окрестностями — дым наверняка мог привлечь внимание, а остальные бегали с вёдрами к колодцу и обратно. Травин кинулся к постройке, но его перехватил Прохор Мухин.

— Стой, — прорычал он, — куда? Сгоришь!

— Там пленные, они могут что-то знать.

— Чёрт с ними, сгинут, туда им и дорога, ещё наловим. Глаза разуй, огонь везде, живых внутри нет.

Травин молча оттолкнул мужчину и почти уже скрылся в задымлённом проходе, Прохор успел ухватить его за валенок. Сергей поскользнулся, упал, пихнул Мухина ногой, и тут балка рухнула ему на затылок.

Глава 01.

19/03/29, вт.

Девятнадцатого марта 1929-го года, во вторник, Сергей проснулся в восемь утра. Он пытался зацепить сознанием улизнувший сон, по ощущениям, очень важный, но, как всегда, так ничего и не вспомнил. Окинул взглядом комнату — из вещей остался только небольшой мешок, набитый необходимыми вещами, и кожаный чемодан. Всё остальное ждало его в Ленинграде, в новой квартире рядом с новой работой. Травин подумал, что будет скучать по этому дому, и по городу, в котором пробыл больше года.

Позавтракав наскоро, Травин вышел на улицу — до начала рабочего дня оставалось совсем немного. Морозы, стоявшие всю первую половину первого весеннего месяца, отступили, и солнце уверенно превращало снег в лужи и вязкую грязь. Людской поток растекался по многочисленным конторам и учреждениям, переполненный трамвай прогрохотал по Советской улице, работники коммунхоза снимали со стен и крыш плакаты, знамёна и транспаранты — за день до этого Псков отметил День Парижской коммуны. Возле крепостной стены к Травину прицепилась молодая цыганка, она трясла цветастыми юбками и размахивала руками. На шее у неё болталась одинокая монета на верёвочке.

— Вижу, перемены тебя ждут, — она заступила Сергею путь, а когда тот попытался её обойти, прошмыгнула вперёд, — дай сюда руку, всё расскажу, что есть и что будет.

У Травина были лишние десять минут, серебряный полтинник в кармане и хорошее настроение, цыганка выглядела голодной и уставшей, впавшие щёки, синие веки и не по-цыгански бледная кожа подчёркивали огромные чёрные глаза, иссиня чёрные волосы были всклокочены, тем не менее, выглядела она совсем не неряшливо и приятно пахла корицей. Молодой человек не смог отказать, протянул руку, а когда гадалка попыталась вцепиться в неё, вложил ей в ладонь монету.

— Считай, погадала, — сказал он, — иди, купи себе пирожков на завтрак, а то вон какая худющая.

— Так нельзя, — твёрдо сказала цыганка, — ты заплатил, теперь я тебе обязана всю правду сказать. Да не бойся, не укушу.

— Ладно, — сдался Травин, — гадай. Только быстро, а то на работу опоздаю.

Гадалка упёрлась взглядом в его ладонь, потом поводила по ней пальцем. Ногти у неё были аккуратно пострижены, подушечки пальцев — мягкие, без мозолей, от щекотки молодой человек улыбнулся.

— Вот здесь, — наконец выдала цыганка, — смотри, видишь эту чёрточку? Перемены тебя ждут.

И она ткнула ногтем в середину ладони. Травин даже приглядываться не стал, с гадалкой он был совершенно согласен. Более того, он мог бы вот так же подойти к любому человеку и пообещать резкие изменения в его жизни, в Советской России без этого ни один день не обходился.

— Новость тебе будет, плохая, — не унималась цыганка, щекоча Сергею ладонь, — сперва ждёт тебя дом казённый, потом дорога в дальние края, а там женщину встретишь с глазом дурным, чёрным, накличет она на тебя беду. И недруга старого, он со свету тебя сжить хочет. Позолоти ручку, всё как есть расскажу и наговор наложу от несчастий и горестей.

— Согласен, — кивнул Сергей, — все беды у меня от вас, черноглазых, да и дом казённый я регулярно посещаю, потому как там работаю, и дорогу дальнюю жду со дня на день. Ты ведь конкретного мне ничего не скажешь, правда? А бояться непонятно кого я не умею, и не люблю.

Цыганка покачала головой, отпустила его руку и отступила на шаг.

— Ну как знаешь, — неожиданно спокойно произнесла она, подбросила в воздух серебряную монету, и ловко сунула их Сергею в карман пальто, — денег твоих мне не надо. Захочешь наговор, у наших Виту спроси, они меня кликнут. А как поздно спохватишься, прибежишь, не сделать уже ничего, судьба.

Взмахнула юбками, и ушла в сторону вокзала, не обернувшись.

— Странная какая-то, — пробормотал Травин. — Может, и вправду погадать хотела, а тут я со своими подачками.

Псковские цыганки просто так клиента не отпускали, а если тот вдруг собирался уходить, на помощь одной гадалке приходили товарки, они окружали источник гривенников и рублей со всех сторон. Пару раз Сергею, чтобы отбить своих знакомых, приходилось прикладывать физическую силу — он поднимал особо приставучих женщин в воздух и держал так, пока другие визжали и сыпали проклятьями. Как ни странно, помогало, поняв, что ничего с него не возьмёшь, а угрожать опасно, цыганки переключались на другие цели. Но ни разу Травин не видел, чтобы они отдали деньги обратно. А эта вернула. Тем не менее, сглазов он не боялся, в приметы не верил и считал, вполне справедливо, что вполне может за себя постоять, а недруга самого со свету сжить, причём многими известными ему способами.

В окружном почтовом отделении вот уже две недели стояла напряжённая атмосфера — коллектив не мог привыкнуть, что у него двое начальников. Новый руководитель Псковского окрпочтамта Лидия Тимофеевна Грунис, худощавая женщина лет сорока, в кожанке и с вечной сигаретой в зубах, до недавнего времени руководила райпочтой в Моглино. С заместителем начальника окружной почты Циммерманом она была в отличных отношениях, и очень его как специалиста уважала, а значит, и требовала с него больше, чем с остальных. Тот рвал на себе остатки волос и каждый день собирался увольняться.

Поскольку беда одна не приходит, вместе с Грунис в здании Псковского почтамта поселилась комиссия по чистке, сотрудников вызывали одного за другим, выпытывая политические взгляды и происхождение. Циммермана вызывали на комиссию в пятницу, и вернули на рабочее место «с предостережением», Семён Карлович до конца рабочего дня сидел тихий, пил несладкий чай с ложечки и на вопросы отвечал односложно. Только под вечер его прорвало.

— Всю подноготную вытащили, — пожаловался он Травину, уже надевая пальто. — Ты представляешь, припомнили мне коллежского регистратора, что я в самом конце шестнадцатого получил. Пообещали наблюдать, и если не проявлю революционную сознательность, вычистить к чёртовой матери, хотя в чертей они верить отказываются. А как я её ещё больше проявлю? Газету «Набат» выписываю, заём покупаю, в демонстрации — завсегда первый ряд, церковь нашу лютеранскую десятой дорогой обхожу. Да, из мещан, но ведь это не преступление.

— Так ведь оставили. В коммунхозе на прошлой неделе пятерых вычистили, — Сергей попридержал перед Циммерманом дверь, — и в суде двоих. Ты, Семён, не волнуйся, будут цепляться, я за тебя заступлюсь, если самого не выгонят.

— Тебя-то за что, вон, и происхождения правильного, и красноармеец бывший, — заместитель начальника почты грустно покачал головой, — и уходишь на новое место, аж в бывшую столицу. Ладно, куплю ещё крестьянский заём на треть зарплаты, авось учтут.

Самого Травина вызвали аккурат на вторник, комиссия по чистке сидела в комнате учётчиков, и начальство оставила напоследок. Сергей не торопился, сначала он помогал Грунис разобраться с доставкой отправлений в Хилово — там регулярно пропадали посылки и журналы, потом выяснял у Абзякиной, где новенькая почтальонша, проработавшая неделю и не вышедшая на работу, и только потом поднялся на второй этаж. За двумя конторскими столами теснились трое членов комиссии, перетасовывая личные дела работников, а четвёртая, машинистка, изо всех сил била пальцами по клавишам Ундервуда.

— Проходи, Сергей Олегович, — секретарь комиссии Мосин крепко пожал Травину руку, — мы тебя через четверть часа ждали, но так даже лучше, раньше начнём, раньше закончим. Вид у тебя, дорогой товарищ, усталый, что, текучка заела?

— Да ты сам знаешь, Пётр Петрович, что у нас творится. Слабо контролируемый бардак.

— Это ты хорошо сказал, — Мосин хохотнул, — ладно, товарищи, давайте быстро рассмотрим вот товарища Травина, и отпустим его дальше трудиться на ниве, так сказать, писем и газет, поскольку его всё равно переводят в Ленинград на ответственную должность. Маша, всё распечатала?

— Секундочку, — отмахнулась машинистка, переводя каретку, — пол листа ещё.

— Ну хорошо. Давайте начнём, есть у кого-нибудь вопросы к товарищу Травину?

Остальные двое членов комиссии переглянулись. Промыслов из окружного комитета партии ничего не сказал, он Сергея едва знал, но тоже воевал в Гражданскую, только не на Карельском фронте, а гораздо южнее, на Туркестанском, и на значок Честного воина смотрел с уважением. Ида Фельцман из рабоче-крестьянской инспекции побарабанила по столешнице жёлтыми от папиросного дыма костяшками пальцев.

— Ну что тут сказать, товарищ характеризуется положительно, — недовольно сказала она. — Вы же понимаете, Сергей Олегович, наш разговор здесь — чистая формальность. И тем не менее, есть некоторые сомнения относительно вашей личной жизни. Вы ведь не женаты?

— Пока нет.

— А отношения поддерживаете с дамами, простите, не лучшего происхождения и образа жизни. Вот, к примеру, ваша бывшая пассия, Лапина, она из бывших, опять же, дворян, а другая дама сердца, Черницкая, за границу уехала после того, как её уволили из горбольницы, да что там уволили, вычистили с треском. Московская же ваша спутница жизни при живом муже и малолетнем ребёнке сюда прискакала за вами, а это просто возмутительно.

— Во-первых, мы расстались, а во-вторых, в следующий раз, — пообещал Травин, — я вступлю в отношения с женщиной исключительно пролетарского происхождения и создам крепкую советскую семью.

— Всё шутите? — Фельцман нахмурилась, заметные усики над верхней губой неодобрительно дрогнули. — Вы, Сергей Олегович, руководитель передового коллектива, который выполняет важнейшую социалистическую миссию, доносит информацию до трудящихся. Вам нужно быть примером во всём.

Сама Фельцман была происхождения более чем сомнительного, её отец держал до революции скотобойню в Завеличье, а потом исчез вместе с эстонскими оккупационными войсками. Но Травин спорить и обострять отношения не стал, иначе разговор затянулся бы надолго.

— Буду, — твёрдо сказал он.

Промыслов, было напрягшийся, с облегчением выдохнул, а Мосин одобрительно кивнул.

— Вот и славно, ну что, Маша, готово?

Маша тоже кивнула, только раздражённо, выдернула лист из машинки. Вдруг в дверь постучали, и не дожидаясь ответа, в створе появился человек в сером пальто и сапогах. На Травина он даже не посмотрел, хотя они были хорошо знакомы — человека звали Гриша Гуслин, и он работал уполномоченным в особом отделе Псковского полпредства ГПУ.

— Товарищ Мосин? — спросил Гуслин.

— Я.

— Вам пакет. Распишитесь и немедленно ознакомьтесь.

— Обождите, мы только товарища отпустим, — недовольно скривился Мосин.

Но тут же передумал, когда под нос секретарю комиссии ткнули красную книжицу, схватил ручку, разбрызгивая чернила, поставил автограф, и разорвал пакет. Гуслин не стал дожидаться, пока Мосин одолеет содержимое, и тут же вышел. Травину он незаметно подмигнул. Секретарю комиссии потребовалось несколько минут, чтобы изучить машинописный лист, он водил пальцем по строчкам и шевелил губами. Фельцман не выдержала, отобрала у Мосина послание и быстро прочитала.

— Это вас напрямую касается, товарищ Травин, — сказала она, в голосе женщины сквозило торжество, — вот, ознакомьтесь сами. Что скажете?

Текст, который ему тыкала в нос представитель Рабкрина, Сергей уже видел. Два года назад начальник Московского управления уголовного розыска Емельянов показал ему рукописный вариант, теперь же его перепечатали на машинке. Травин усмехнулся, и зачитал вслух.

'Копия.

Архив НКВД, дело номер (зачёркнуто).

Заявление.

Довожу до твоего сведения, что агент угро Травин Сергей Олегович есть недобитая контра, обманом проникшая в органы. Сволочь эта беляцкая происхождение имеет самое что ни на есть эксплуататорское. Отец его, купец первой гильдии Олег Травин, держал в Выборге завод и рабочих угнетал, а как социалистическая революция победила, драпанул в Америку.

В 1919 году этот Травин воевал на стороне белофиннов в нашей Советской Карелии, и только из-за уничтожения документов смог избежать справедливого наказания. После войны эта контрреволюционная гнида обманным путём проникла в ряды доблестной рабоче-крестьянской милиции, и до сих пор скрывает свою гнилую сущность, маскируясь под честного агента угро. Прошу разобраться и вывести на чистую воду.

Агент 3 разряда Иосиф Соломонович Беленький'.

— Что скажете? — повторила Фельцман, довольно улыбаясь.

— Кляуза, — твёрдо ответил Травин, — причём старая. Беленький это в марте двадцать седьмого написал, товарищ Емельянов, начальник московского угро, сделал запрос товарищу Гюллингу, и тот письменно подтвердил, на чьей стороне я воевал. Вы, товарищ Фельцман, тоже можете Эдуарда Александровича запросить, уверен, он меня ещё помнит.

Кривая улыбка исчезла с лица Иды Фельцман. Гюллинг был председателем Совнаркома Автономной Карельской ССР, и его слово весило достаточно много. Гораздо больше, чем слово бывшего агента третьего разряда.

— Просто так наши органы такое письмо бы не прислали, — сказала она раздражённо, — мы обязаны всё проверить.

— Конечно, проверим, — поспешно заверил Мосин, — поскольку товарищу Травину осталось работать туточки неделю, а точнее даже, так сказать, меньше, мы перешлём по инстанциям. А вы, Сергей Олегович, пока будьте свободны.

Руки он Травину не подал, стыдливо опустил глаза. Промыслов не испугался, крепко стиснул ладонь, громко сказал, что партия разберётся с кляузами. В коридоре Сергей столкнулся с Грунис, бывший полковой комиссар смотрела в окно, вертя в пальцах незажженную папиросу, слова Промыслова она через открытую дверь услышала, ударила кулаком по подоконнику.

— Анонимка?

— Да какая там анонимка, — Сергей уселся на выкрашенную белой краской доску, прислонился спиной к подтаявшему стеклу, — был у нас в московском угро фотограф Беленький, вроде и не цапались с ним, а он взял, и донос на меня написал, мол, из эксплуататоров и на стороне беляков воевал. Про беляков чушь, а остальное не проверить никак, губерния-то Выборгская сейчас под финнами, все книги приходские там.

— Вот сволочь, — Грунис смяла папиросу в кулаке, сунула в карман. — Я это так не оставлю, на окркоме вопрос подниму, нельзя, чтобы всякие прощелыги на товарища грязь лили. А ты куда смотрел, Коля? Почему партия не вступилась?

— Да ты, Лидия Тимофеевна, шашкой-то не маши, — Промыслов, который тоже вышел в коридор, остановился возле них, — чай не Гражданская на дворе. Разберёмся, у меня вот тоже душа не лежит огульно обвинять. Да и Сергей Олегович, смотри, держится спокойно, значит, биография чистая. Но я бы на твоём месте, товарищ Травин, в органы-то обратился и потребовал. От них письмишко пришло, может, уже порешили всё, а мы тут пар выпускаем.

— Так и сделаю, — Травин слез с подоконника, чуть было его не оторвав. — Только с делами разберусь.

Окротдел ГПУ занимал несколько зданий Старо-Вознесенского монастыря на углу Алексеевской и Свердлова, Сергею приходилось бывать там раньше, и не всегда по неприятному поводу. Гуслин ждал его возле постового.

— Товарищ со мной, я сам его отмечу.

Постовой равнодушно кивнул.

— Два часа пятнадцать минут, — говорил Гулин, показывая Травину дорогу, — ну и выдержка у тебя, я уже и пожрать сходил, и прочее пятое десятое. Другой бы вприпрыжку прискакал, а ты не торопился. Александр Игнатьевич наказал, как появишься, сразу к нему, и чтобы ни с кем ни словом не перебрасывался, вот сижу тебя тут, караулю.

Меркулов сидел в прокуренном кабинете и глядел в потолок, комната была завалена бумагами, они лежали и на стульях, и на шкафах, и даже на полу. При виде Травина особист лениво махнул рукой.

— Гриша, свободен. А ты найди себе место свободное, и садись. Только вон ту пачку не трогай.

Сергей, потянувшийся было к ближайшему стулу, снял стопку бумаг с другого, пододвинул к столу.

— Молчишь? — не меняя позы, протянул начальник оперативного отдела.

— Так ты мне сам всё сейчас расскажешь.

Прозвучало двусмысленно, Меркулов криво улыбнулся.

— Накладочка вышла, Сергей Олегович, с твоим переводом. Уже и бумаги оформили, а тут этот донос вылез, по новому месту отправили, чтобы там тебя показательно выгнать. Хорошо я успел перехватить.

— Так разбирали его уже.

— Разбирали, да только в прошлый раз, ты мне скажи, если совру, сослали тебя из оперотряда в районное отделение, а потом и вовсе из угро в детскую колонию перевели.

— Не в колонию, а в исполком Рогожский. Как же свидетели, да и Гюллинг за меня поручился?

— Исчезли все бумажки. Донос остался, резолюция — тоже, а документы тю-тю, испарились, заново придётся собирать.

— Да кто же у вас мне так подгадить старается?

— По большому счёту — никто, — Меркулов потянулся, зевнул, — представляешь, ночей не сплю, разбираю старые дела, чтобы тут всё в чистоте оставить. Ну так вот, не меня одного в Ленинград переводят, а ещё одного товарища, из Москвы. И он тоже с собой своих людей тянет, на твоё место хочет доверенного человека поставить, должность-то хоть небольшая, но важная, начальник отделения связи — он всё обо всех знает, там биография как стёклышко быть должна, малейшее подозрение, и сразу отказ. Ну а поскольку бумаге ход даден, останавливаться уже никто не будет, не только место потеряешь.

— Ну и контора у вас, — в сердцах буркнул Травин, — чистый гадюшник.

— Не без греха, — согласился Александр Игнатьевич, — старых-то спецов вычистили, а новые разные приходят, кто по зову сердца, но есть и такие, кто выгоду свою ищет, и личные интересы вперёд дела ставит. Но ничего, погоди, мы с ними разберёмся. Не сразу, лет может десять пройдёт, каждого, кто своё истинное лицо показал, к ответу призовём, а то и к стенке поставим. А пока вот так приходится изворачиваться, ты уж прости.

— Так я уже и вещи все в Ленинград отправил, — растерянно сказал Сергей. — И квартиру снял, и с Мухиным договорился, Лизку вон, отвёз на выходных, да и мотоцикл уже перегнал.

— Отвёз — это хорошо, — хозяин кабинета открыл ящик стола, достал бежевую бумажку, — потому что ты, товарищ Травин, с этой минуты находишься на ответственном задании. Отбываешь в командировку.

Сергей пожал плечами, к подобным выходкам Меркулова он уже привык.

— Ты рожу-то не строй кирпичом, для тебя стараюсь, нельзя тебе сейчас в Ленинград, закопают особо рьяные товарищи, им только повод дай. Поэтому отправишься вот сюда, — и он протянул Сергею картонный прямоугольник.

Травин повертел в руках билет на бесплатный проезд в купе второй категории спального вагона прямого сообщения на двадцать шестое марта с Северного вокзала, курьерский 2/1, на имя Добровольского Сергея Олеговича, старшего снабженца Госспичсиндиката.

— С фамилией не ошиблись? — уточнил он.

— В самый раз, — Меркулов чуть дёрнул глазом, видимо, собираясь подмигнуть, но передумал, — а то не знакомая? Читал я, какие ты изумительные истории доктору Зайцеву рассказывал, и аж дыхание задерживал, до того красочно и главное, правдоподобно изложено, куда там «Голове профессора Доуэля» или «Аэлите». Тебе бы, Травин, книжки писать, а не кулаками махать.

Сергей замер в ожидании приступа головной боли, но на этот раз пронесло. Когда-то, точнее — всего семь лет назад, он твёрдо знал, что на самом деле его зовут Евгений Должанский, и родился он не в 1899-м, а почти на сто лет позже. Все его рассказы о будущем, в котором СССР перестал существовать, психиатр доктор Зайцев аккуратно записывал. Как выяснилось, не только во врачебных целях. Кем он действительно является, Должанским или Травиным, Сергея с каждым годом волновало всё меньше и меньше. Он отлично чувствовал себя в двадцатых годах двадцатого века, а что впереди и его, и страну, в которой он жил, ждали нелёгкие времена — так это мелочи, к трудностям он привык и в одной жизни, и в другой, не важно, какая из них была настоящей, а какая — выдуманной. Правда, любое воспоминание о том, что происходило до контузии, оборачивалось приступом сильнейшей головной боли, которая не снималась никакими лекарствами, но и воспоминания приходили всё реже, и боли немного слабели. Словно черту провели тогда, на стыке двадцать первого и двадцать второго годов, за которой настоящая жизнь только началась. И за этой чертой остались, в сущности, чужие ему люди.

— Чита? Это про неё мне с утра цыганка говорила?

— Какая ещё цыганка, ты мне голову-то не морочь. И не Чита совсем, а Владивосток. Едешь в Дальневосточный ИНО, они как раз водителя просили не из местных, а наш товарищ, который должен был туда отправиться, сейчас другим делом занят. Покрутишь заместо него штурвал, помотаешься по городу и окрестностям, а как тут всё успокоится, и наш товарищ туда подтянется, обратно вернёшься. Место бойкое, скучать времени не останется. И вот ещё что учти, отдел этот специфический, о нём только в Москве знают у товарища Петерса, да на месте трое из начальства окротдела дальневосточного, а группа, с которой будешь работать, вообще особняком стоит, посему там до тебя никакая чистка не доберётся. Так что, товарищ Травин, не на курорт тебя посылаю, а серьёзной работой заниматься, хотя ты и на курорте на свою задницу умудряешься приключения находить, да-с. Дело ответственное и непростое, ты ведь газеты читаешь, значит, в курсе, что партия наша постепенно от НЭПы ленинской отходит, осенью вон частников прижала, так дальше будет ещё жёстче, поэтому буржуи советские из кожи вон лезут, чтобы хоть что-то спасти и вывезти за границу. Есть в нашей стране несколько областей, в частности — Дальний Восток, где пока-что частный капитал жив и процветает, в связке с международным. А где иностранный капиталист, там и шпион сидит. Вопросы есть?

— На месте разберусь. — Сергей не стал цепляться к тому, что кроме Петерса и местных, о секретной группе на Дальнем Востоке знал почему-то еще обычный заместитель начальника полпредства ОГПУ второй категории.

— На работе скажешь, что обещали всё выяснить. Досидишь до увольнения, в субботу вечером спокойно уедешь в Ленинград, а уже оттуда отправишься в новую столицу. В Москве заглянешь кое-куда, я тебе черкану сейчас, тебя будут ждать пакет и координаты человека для связи во Владивостоке, пакет ему лично в руки отдашь, и никому больше. Сергей, — Меркулов чуть наклонился вперёд, уткнулся цепким и серьёзным взглядом прямо в глаза Травина, — то, что в пакете, очень важно, ни почтой нашей, ни телеграфом отправить не могу, только курьером. Постарайся, чтобы в чужие руки не попало, если что случится, уничтожь. И пакет, и того, к кому попадёт.

— Сделаю.

— Заодно документики на фамилию Добровольского заберёшь, — хозяин кабинета снова откинулся на спинку кресла. — В Чите будешь первого апреля, дальше не торопись, перекантуешься недолго, потому что нужный человек ждёт тебя только пятнадцатого апреля ровно в восемь тридцать утра. Заранее во Владивосток не суйся, нечего там лицом светить, но и тут тебе околачиваться нечего, а Чита — город большой, есть где затеряться. Ясно?

Травин кивнул.

— Ну вот и хорошо. Поедешь как буржуй, в спальном вагоне, командировочные, проездные и подъёмные на месте получишь. Денег заранее не даю, с Павловского вы с Мухиным и так довольно получили, будет куда потратиться. Да не смотри ты так, я про ваши делишки знаю, и даже, так сказать, понимаю, воинская добыча — дело святое, к тому же распорядились вы ей хоть и незаконно, но справедливо.

— Надолго я туда? — Сергей только головой покачал.

Банда Павловского, за которой местное ОГПУ гонялось почти полтора года, сгинула в псковских лесах этой зимой, из семи душегубов не сбежал ни один. И никаких угрызений совести Травин по этому поводу не испытывал.

— Месяца два, самое большое три, я, как твой вопрос решу, телеграмму вышлю на Владивостокский почтамт до востребования, дождёшься сменщика, и возвращайся. Любопытным говори, что место нашёл на Дальнем Востоке денежное, за длинным рублём погнался. С Мухиным проблем не будет, не разболтает, если догадается?

— А то ты сам не заешь, Фомич — человек надёжный. Лишнего не скажет, за Лизкой присмотрит, — Травин поднялся со стула. — Спасибо, Александр Игнатьевич, за заботу.

— Ну вот, а то всё хмурился и волком смотрел, — Меркулов улыбнулся, поменял несколько листов бумаги местами, чиркнул что-то карандашом, словно показывая, что у него своих дел невпроворот, кроме как Травина уговаривать, и добавил словно мимоходом, — вот что ещё, если ты проездом в Харбине будешь и вдруг старых приятелей встретишь, знакомство возобнови.

— Нету у меня там приятелей, — отрезал Сергей.

— Травин, кончай мне ваньку валять, — особист раздражённо хлопнул ладонью по столу, — обстановка на КВЖД сложная, того и гляди до войны настоящей дойдёт, за любую возможность схватимся, и не важно, ты там был в осьмнадцатом, когда людей полковника Монкевица подчистую вырезали, или однофамилец твой, удивительно рожей на тебя похожий. Я ведь не прошу тебя, а приказываю. Сказано забыть о крестьянском происхождении — забудешь. Сказано со старыми друзьями приятельствовать — так и сделаешь. Ясно?

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — Травин чётко, по-строевому повернулся на каблуках, и вышел из кабинета.

[1] Jäger March (марш 27-го Королевского прусского батальона егерей), слова Heikki Nurmio, пер. автора

[2] Стычка в Момилла (Финляндия) 6 ноября 1917 года, где землевладелец Альфред Корделин и его гости погибли в перестрелке между отрядом красных матросов и группой белогвардейцев. По общепринятой версии, Корделина и управляющего Петерссена убил один из матросов. Резонансное для Финляндии событие.

Глава 2

Глава 02.

26/03/29, вт

Пакет ждал Сергея в доме номер 3 по Фокиному переулку. Лифтов в шестиэтажном доме, переделанном из доходного в коммунальный, не водилось, Травин поднялся на последний, шестой этаж, толкнул дверь в семнадцатую квартиру. В коридоре пахло керосином и блинами, пацан лет пяти пробежал мимо, толкая перед собой обруч, и затопал вниз по лестнице. Бумажка с фамилией «Пунь» обнаружилась на двери по левой стороне, Сергей постучал, отворила женщина неопределённого возраста, с копной курчавых волос и трубкой в зубах. Клубы ароматного дыма плавали по комнате, пытаясь вырваться наружу через крохотную форточку.

Женщина заперла дверь на цепочку, забрала у Травина бумажку с адресом, достала из ящика комода другой клочок, сложила их вместе, убедилась, что раньше они составляли одно целое.

— На подоконнике, — коротко сказала она, и уселась за круглый обеденный стол, на котором стояла пишущая машинка, взгляд у хозяйки комнаты был уставший и равнодушный, — инструкции внутри, прочитаете — уничтожьте.

— Съесть? — пошутил Травин.

— Как пожелаете.

Сергей взял серый бумажный конверт, уселся за тот же стол, развернул. Женщина вовсю барабанила по клавишам, словно происходящее её не касалось. Внутри пакета лежало служебное удостоверение на имя Сергея Олеговича Добровольского, командировочные документы, несколько листов плотного печатного текста, сколотые скрепкой, и ещё один лист, на котором без труда поместились две строчки — адрес, фамилия, и фраза из известного произведения Пушкина, видимо, служившая паролем. Травин закрыл глаза, представляя, как буквы складываются в слова, открыл и прочитал снова. Машинистка, не отрываясь от Ундервуда, кивнула на тарелку с коробком спичек, дождалась, пока бумага с адресом сгорит, перемешала пепел карандашом.

— Не задерживаю, — кивнула на дверь.

Сергей поплутал по улочкам, чтобы удостовериться, что за ним нет слежки. Либо следили уж очень хорошо, либо он не был никому интересен — ни агентам ОГПУ, ни иностранным шпионам, ни даже местным карманникам, но молодой человек никого не заметил. Он зашёл в универсальный магазин, потом в книжный, и наконец вернулся в гостиницу.

Гостиница «Европейская» относилась ко второй категории, и предлагала одиноким постояльцам уютные комнаты без удобств, но зато и без подселения. В двадцати квадратных аршинах впритык стояли вполне приличная кровать с никелированными шишечками и мягким матрацем, платяной шкаф, кресло и письменный стол, в конце коридора можно было умыться, а в Домниковских банях, напротив бывшего таксопарка, в котором Сергей когда-то работал — полностью привести себя в порядок. Таксопарк разросся и переехал в другое место, от него в Дьяковском переулке осталась только прокатная контора. Большая часть московской жизни прошла рядом, в Сокольниках, но Травину предаваться воспоминаниям было некогда, он приехал из Пскова почти за полночь, с утра успел занести Емельяновым на Генеральную улицу подарки, забрать в конспиративной комнате пакет, и теперь до отхода поезда оставались считанные часы. Сергей просидел в номере до половины пятого вечера, потом выписался из гостиницы, забрал чемодан из камеры хранения на Октябрьском вокзале и отправился на Северный.

Ярославский вокзал, обновлённый на рубеже веков, с трудом вмещал то количество пассажиров, что стремились уехать из Москвы в сторону Сибири. В 1922 году вокзал переименовали, и он стал называться Северным, но и в обиходе, и даже в справочниках старое название сохранилось. Каланчёвская площадь вмещала целых три вокзала — Северный, Николаевский, который назвали Ленинградским, и Рязанский, поэтому Травину оставалось только перейти трамвайные пути, миновать длинный ряд извозчиков, небольшую вереницу таксомоторов, киоски Моссельпрома, зайти в здание, перестроенное Фёдором Шехтелем в древнерусском стиле, и уже оттуда — на перрон.

Иностранные пассажиры, чтобы добраться до Китая через территорию СССР, отправлялись из Берлина в воскресенье, с остановкой в Варшаве. В понедельник в Столбцах, которые теперь находились на территории Польши, они пересаживались в состав НКПС, и в полдень вторника прибывали в Москву, на Белорусский вокзал. Из Москвы курьерский 2/1 отправлялся уже с Северного вокзала в шесть вечера, так что зарубежные гости успевали прогуляться по столице, укутавшись в шубы и пальто — конец марта 1929-го в столице выдался морозным, и даже солнце не могло прогнать задержавшуюся зиму.

Вокзальный ресторан был полон народа, Травин не стал толкаться в ожидании свободного столика, купил у лотошника четыре пирога с печенью, стакан горячего сбитня, у продавщицы киоска Моссельпрома — две пачки папирос, и наконец добрался до поезда. Паровоз расплёвывался паром на положенном месте, помощник машиниста стоял возле железных перил и вглядывался в вокзальные часы, словно от этого они должны были идти быстрее. По перрону сновали носильщики, подвозя вещи к багажному вагону и выдавая квитанции — по одной на каждую единицу багажа. У Сергея с собой, кроме кожаного чемодана, ничего не было, в багаж он его сдавать не собирался, тащил сам, и носильщики молодого человека не донимали. Посередине платформы расположились киношники, кинокамера водила объективом по отъезжающим и провожающим, оператор держал на нижней губе папиросу, а остальные четверо из съёмочной группы донимали его советами. Среди них Сергей заметил одного из осветителей, знакомых по Пятигорску, но подходить не стал.

Состав сформировали, к паровозу прицепили багажный вагон с металлической крышей, а за ним почтовый с башенкой. За почтовым шли два вагона советской постройки завода имени Егорова, облицованных ольхой, покрытой лаком, тёпло-желтые стенки создавали ощущение уюта. Сразу после них находился вагон-ресторан, затем два дореволюционных пульмановских вагона, обшитых тиковым деревом, вагон-салон, ещё три пульмановских вагона и в самом конце — два егоровских.

На каждом пассажирском вагоне по всей длине шла гордая надпись «спальный вагон прямого сообщения».

— Теперича-то пожиже будет, — возле Травина остановился пожилой мужчина с тележкой и бляхой на фартуке, попросил папиросу, раскурил, растирая замёрзшие руки, — не тот коленкор. То ли дело при царе, в кажной купе ванна медная стояла, диван кожаный с золотыми гвоздями да кресла вокруг стола блестящего, наш брат туда только в белых перчатках и чистом фартуке заглядывал, как нос покажет, тут же на этот нос целковый. Вот такие времена бывали, а тут что, рукомойник оставили, и то не везде. Нету, понимаешь, шика и блеска. У вас, господин-товарищ, какая категория?

— Вторая, — ответил Сергей.

— В старом вагоне или в новом?

— В шестом.

— Знамо, в старом. Там, хоть и нету, значит, рукомойника личного, зато двое вас в купе лягут один над другим, а в этих, нонешних, вчетвером ютятся. Какой же это второй класс, я тебя спрашиваю? Безобразие одно.

Носильщик сплюнул, растоптал окурок и отправился ловить клиентов. До отправления оставалось тридцать минут, Сергей взялся за ручку чемодана, и тут его хлопнули по спине. Легонько. Травин обернулся, и увидел Варю Лапину.

За неполный год, что они не виделись, женщина немного осунулась, отчего ярко-зелёные глаза казались ещё больше. На лице, густо покрытом веснушками, резче обозначились скулы, подбородок стал более острым, а возле глаз окончательно появились морщинки. Варя была не одна, рядом с ней стоял невысокий мужчина в тёплом пальто и шляпе. Круглое брезгливое лицо совсем не украшали тонкие седеющие усики.

— Здравствуй, Сергей, — сказала Лапина как ни в чём не бывало, — ты что тут делаешь? Знакомься, это мой муж, Викентий Павлович Пупко.

Травин протянул руку, Викентий Павлович ответил на пожатие слабо. И вообще он смотрел на Сергея с подозрением.

— Мы с Серёжей Травиным старые друзья, — Варя ничуть не смутилась, что знакомит мужа с посторонним мужчиной, — вместе жили в Пскове. Кстати, он — начальник всей псковской почты. Ты ведь ещё начальник? Провожаешь кого-то?

— Бывший начальник. Еду в Читу по служебным делам.

— Надо же, — Лапина всплеснула руками, — значит, вместе неделю трястись будем.

К ним подошёл ещё один мужчина, невысокий, крепко сбитый, коротко стриженный, со сдвинутым набок носом и набитыми костяшками пальцев, лет на пять старше Сергея. В руках он держал два английских кожаных саквояжа и дамскую сумку.

— Этот молодой человек с нами — Дмитрий Бейлин, — представила его Лапина, — всё в порядке?

— Багаж сдал, Варвара Алексеевна, — доложил Дмитрий, — как велено, квитанции у меня.

Он разглядывал Травина с любопытством, и ладонь стиснул крепко.

— У нас столько вещей, что, наверное, половину вагона заняли, — Варя зябко поёжилась, — холодно, пойдём в купе. Твой багаж где, сдал уже?

— Еду налегке, — Сергей продемонстрировал портфель, — если что понадобится, на месте куплю.

— Ещё увидимся и поболтаем, мы в пятом вагоне.

Она лучезарно улыбнулась, Викентий Пупко холодно кивнул, пара в сопровождении Дмитрия поспешила к своему вагону, а Сергей, обождав, когда они скроются внутри, к своему. Проводник проверил плацкарту, показал, где находится третье купе. Дверь была распахнута, внутри сидел молодой, высокий и очень толстый мужчина в рубахе навыпуск и читал газету «Московский рабочий», он один занял практически весь диван. Увидев Сергея, толстяк застенчиво улыбнулся, и заёрзал на сидении, пытаясь подвинуться к окну. Травин оценил габариты будущего соседа, решил, что в узком помещении им вдвоём будет тесновато.

— Послушай, браток, — сказал он проводнику, — мне бы класс поднять.

— Сей момент, товарищ, обождите, — тот понимающе кивнул, исчез, и появился через несколько минут, — в нашем вагоне всё раскуплено, в третьем и четвёртом иностранцы едут, не велено сажать, а вот в пятом есть свободные места. Только придётся доплатить, ну и по таксе, тридцать рублей пятнадцать копеек. Но там тоже попутчики разные попадаются, уж как повезёт.

Сергей усмехнулся, и достал портмоне.

— Пятёрку мне, и столько же Михалычу, — тихо произнёс проводник. — Сделаем всё в лучшем виде, будьте любезны.

Травин кивнул, вытащил из пачки денег бумажку с рабочим в кепке, которая тут же исчезла в широкой ладони работника желдороги. Проводник подхватил чемодан, поманил Травина за собой, и пулей пронёсся вдоль купейных дверей, отметая вопросы других пассажиров. В соседнем вагоне он передал Сергея своему сослуживцу, тому достались три червонца и две бумажки по три рубля. Михалыч выписал Травину новую плацкарту, но на руки не отдал, вместо неё вручил квитанцию, отобрал у своего товарища чемодан и затащил внутрь. Тут было просторнее, напротив дивана стояло кожаное кресло, а боковая дверь вела в уборную, одну на два купе.

— Нижняя полка свободна, — заговорщицки подмигнул проводник, — не извольте беспокоиться. Попутчик ваш только в Перми сядет, мы там двадцать минут стоим, а в Омске, значит, сойдёт, и потом аж до Манчжурии никого не предвидится. Но ежели кто попросится, тут уж извинения просим, придётся подселить, таковы правила.

И вопросительно посмотрел на Травина. Тот достал ещё пятёрку, сунул в карман Михалычу.

— С другой стороны, свободные места в наличии, — продолжил тот, — как есть. Питание в поезде по твёрдым расценкам, вагон-ресторан вовсю открыт, а если чего особого пожелаете, только скажите, я в служебном.

И убежал. Что такого особого он мог достать, Сергею оставалось только догадываться. В ресторан он решил пока не ходить, развернул свёрток с пирожками, и вытащил из чемодана карманный томик Хэммета «Кровавая жатва». Роман был издан на английском, который Травин знал кое-как. Читал он с трудом, постоянно обращаясь к словарю. Для долгого пути книга подходила идеально. Вслед за словарём последовали ластик и остро заточенный карандаш — им Сергей надписывал поверху непонятные слова. Он уселся в кресло, поднёс пирог ко рту и замер, из соседнего купе через неплотно прикрытую дверь уборной слышались голоса. Один из них принадлежал Варе Лапиной.

С ней и Викентием он столкнулся чуть позже, за ужином в вагоне-ресторане, пара сидела за столик от Сергея, Варя чуть ли не силком заставила его пересесть к ним, от этого её муж потерял аппетит и принялся за водку. Викентий Пупко служил в наркомате внутренних дел на очень ответственном посту, его только что направили в генеральное консульство СССР в Харбине в помощь генконсулу Мельникову. Сам он в разговоре не участвовал, зато Лапина расхваливала мужа как могла, так что Пупко минут через двадцать слегка оттаял, даже закусывать начал и предложил Травину выпить на брудершафт. Заметив, что знакомый его жены водку не выпил, Пупко снова разозлился, и его еле удалось утихомирить — после этого на дружбу с мужем Вари рассчитывать Сергею уже не приходилось. Молодой человек решил, что теперь чета Пупко будет обходить его стороной, но Варя сама пришла к нему во втором часу ночи. Постучала в дверь уборной, а когда он открыл, толкнула на диван. Сергею пришлось поддаться и падать самому, сил у Вари не прибавилось.

— Заткнись, — сказала женщина, когда он попробовал возразить, — этот налакался и спит, но надолго его не хватит. У нас максимум полтора часа.

Через сорок минут она перебралась в кресло, разгорячённая и довольная, закурила, выпуская дым через ноздри.

— Чего не спросишь, как я дошла до жизни такой?

Травин пожал плечами, по правде говоря, личная жизнь Лапиной его не интересовала, и вообще, одевалась Варя дорого и со вкусом, одежда, крупные бриллианты в ушах и дорогое колье намекали, что достаток в семье Пупко присутствовал.

— Нужда, Серёжа, и безысходность. Кем бы я оставалась в Пскове, простой учительницей математики? Так бы и прожила там всю жизнь, Фомич, тот мужчина надёжный, не спорю, да скучно с ним, каждый день одно и то же, а я так не могу. Вот с тобой весело было, словно по канату идёшь над пропастью, только ты ведь меня замуж не звал.

— Не звал, — подтвердил Травин.

Варя, взяла со столика томик Хеммета, небрежно перелистнула страницы, но, видимо, не нашла для себя там ничего интересного. Точнее, даже искать не пыталась.

— Кроме беллетристики, мой дорогой, есть ещё и серьёзные книги. Читал «Моби Дика»?

Травин не читал.

— Обязательно прочти. Она об охоте за белым китом, огромным существом, равнодушным и беспощадным. Кита не интересуют люди, их страдания и беспомощность ему безразличны.

— Так я, по-твоему, белый кит?

— Ага, — Лапина фыркнула, — размерами похож. И вообще, вечный одиночка в бескрайнем океане. Другая бы подумала, что ты специально проследил, куда мы сядем, и с проводником договорился, лишь бы поближе быть. А тут простое совпадение. Кстати, не сказал, чего это тебя в Читу понесло.

— С почты уволился, нашёл другую работу, — пожал плечами Сергей, — а то денег не хватает, а в Сибири их, говорят, лопатой гребут.

— Как же с Лизой? Она одна осталась?

— Лиза в Ленинграде с Фомичом, как обустроюсь, выпишу её к себе, а то мало ли, место новое, как всё обернётся, не знаю.

— Она девочка умненькая, смотри, пусть от учёбы не отлынивает, да и о тебе будет кому заботиться в старости, так и проживёшь весь век бобылём. Ох, Серёжа, пойду я лучше, а то посижу ещё, и решу остаться. Что-то дышать мой благоверный стал неровно, не дай Бог проснётся, а меня нет. Ревнивый, сволочь.

Она крепко поцеловала Сергея, и скрылась за дверью уборной. Травин посмотрел в окно — поезд замедлил ход, и подходил к перрону. По расписанию на станции Буй он стоял десять минут, молодой человек вышел из вагона, поставил лицо холодному ветру. Ночной визит Лапиной неожиданно получился с грустным осадком, понятно, что семейная жизнь у Вари не ладилась, а сам он ей ничего предложить не мог.

— В тридцать лет жены нет, и не будет, — сказал Травин сам себе, и поискал глазами уличных торговцев.

Вагон-ресторан закрывался в одиннадцать, и открывался только в половине девятого утра. Сергей успел проголодаться, он купил у разносчицы горячий калач, шесть варёных яиц, фунт ветчины и копчёную щучку, в ларьке, открытом, несмотря на ночное время — коробку папирос и бутылку кваса. И успел запрыгнуть в вагон, когда состав тронулся. Купе никак не могло нагреться, несмотря на водяное отопление, диван показался короток, но Травину было не привыкать к мелким неудобствам, он съел хлеб и ветчину, кое-как укрылся тонким одеялом и под стук колёс уснул.

Проснулся Сергей поздно, за полдень, поезд замедлял ход, подходя к перрону. Молодой человек выглянул в коридор, мимо как раз проходил проводник.

— Хлынов, знамоть, — Михалыч нёс поднос с чаем, — стоим двадцать минут. В ресторане через полчаса обед начинается, но вы не торопитесь, там столики заняты. Не желаете?

Травин желал, стакан горячего ароматного чая с сахаром и лимоном обошёлся в пятнадцать копеек, проводник кинул монеты в карман и побежал дальше. В соседнем купе было тихо, видимо, Варя с супругом или дулись друг на друга, или куда-то ушли. Вообще в курьерском поезде 2/1 пассажиру особо гулять было негде, он спал и отдыхал в купе, освежался в ванной комнате, которая располагалась в начале спального вагона, ел в вагоне-ресторане, общался с попутчиками, смотрел кино и слушал живую музыку в вагон-салоне, который был прицеплен сразу за последним пульмановским, перед егоровскими, и изредка выбегал на перрон, чтобы купить папирос и полюбоваться на очередной вокзал. До Москвы Сергей ехал в обычном жёстком вагоне, тот служил и рестораном, и салоном, а освежаться предлагалось в уборных на станциях, зато там было весело и по-простому.

Под чай молодой человек углубился в «Кровавую жатву», делая пометки карандашом, он читал бойко, и дошёл до одиннадцатой главы. Только в три, почувствовав, что в желудке образовался вакуум, Сергей отправился в ресторан. Там было шумно, в головной части вагона громко говорили по-французски, за столиком наискось от Травина японец что-то пытался объяснить по-немецки парню в пиджаке и косоворотке, тот кивал, но видно было, что ни черта не понимал. Питание в поезде стоило недорого, пассажирам курьерского 2/1 оно обходилось, если не считать чая, спиртные напитки и икру, три-четыре рубля в день — по сравнению со стоимостью плацкарты не такие большие деньги. Командировочным еду оплачивали тресты, наркоматы и комитеты, Сергей вынужден был тратить свои кровные. Он заказал обед из четырёх блюд, на рубль восемьдесят пять ему принесли рыбную солянку, белугу, запечённую в слойке с грибами и яйцами, и кусок жареной телятины с картошкой. Когда он расправлялся с десертом — сливочным кремом с рисом и ягодами, напротив, тяжело дыша, уселся вчерашний толстяк из шестого вагона, поставил на стол бутылку коньяка.

— Крутов Лев Осипович, — сказал он, протягивая могучую руку с пальцами, похожими на сардельки, — вы не представляете, товарищ, как я вам благодарен. Позвольте, угощу.

Травин алкоголя на дух не переносил, но, чтобы компанию поддержать, взял мороженое с малиновым вареньем и кофе. От несостоявшегося соседа по купе отделаться просто так не удалось. Крутов работал в наркомате внешней и внутренней торговли, и ехал во Владивосток, чтобы оттуда отправиться в торгпредство СССР в японском городе Дайрен.

— Раньше-то он назывался Дальний, — Крутов за обе щёки уплетал холодную осетрину с хреном, не переставая говорить, — при царе его основали, тридцать миллионов рубчиков золотом истратили, потом япошки отобрали, но название оставили. Только они букву «л» не выговаривают, вот и извратили, черти, хорошее русское слово. Может всё же согласишься? Отличный коньячок. А может водочки дерябнем? Нет? Что ж за болезнь-то такая подлая, уж и выпить нельзя. Эх.

Лев Осипович, а теперь для Сергея уже просто Лёва, в поезде оказался случайно, он приехал в Москву на день позже, упустил прямой до Владивостока, успел в кассе ухватить квитанцию на плацкарт до Читы, только место его в последнем вагоне оказалось занято, и проводник за небольшую мзду подселил в третье купе. Увидев попутчика, Лёва растерялся, двум здоровякам в крошечном помещении пришлось бы туго, но Травин договорился с проводником, и теперь Крутов ехал один в купе.

— Тут, товарищ, как повезёт. Вот оказался человек с душой, помог, ты вот тоже в положение вошёл, а то я каждый раз как еду, какая-то котовасия случается, то сломаю что-нибудь, то вот с верхней полки на старушку упал. Как только жива осталась, не знаю, но клюкой отдубасила, я вас умоляю. Да и я туда сначала полчаса залезал, а потом бах, и внизу. Так-то у меня плацкарта была первой категории, только поезд опоздал, а потом в пути тележку какую-то меняли, вот и приехал на пятнадцать часов позже. Ну что тут поделать?

Крутов грустно вздохнул, вылил остатки коньяка в рюмку, икнул, перехватил официантку и потребовал принести ещё бутылку, и посуду побольше.

— Давай всё-таки выпьем, не по-русски это, на сухую сидеть, — сказал он требовательно, заполучив новую порцию спиртного.

— Не пью, товарищ, говорю же, нельзя, — Травин приподнялся из-за стола.

Толстяк спорить не стал, виновато пожал плечами, и налил коньяк в гранёный стакан.

По пути в купе Сергей столкнулся с супругами Пупко. Варя держалась отстранённо, а Викентий чуть ли не с объятиями полез, от него внушительно разило спиртным. Видимо, прошедшая ночь примирила ответственного работника с мыслью о том, что у его жены могут быть старые знакомые мужского пола, он схватил Травина за рукав, требовательно спросил о здоровье и погоде, а потом, получив ответ, рассказал старый пошлый анекдот. Сам же и смеялся громче всех.

— Викеша, нам пора, я есть хочу, — Лапиной надоело ждать, — да и у товарища дела важные наверняка, не задерживай.

Какие важные дела могут быть в поезде, кроме еды и сна, Сергей не знал, но кивнул. Викентий огорчился, взял с Сергея слово, что они встретятся в салоне как-нибудь, и последовал за супругой. За ними хвостом ушёл Дмитрий, порученец не проронил ни слова, на рассказанный анекдот отреагировал презрительным взглядом, показывавшим, что своё начальство он ни в грош не ставит.

Глава 3

Глава 03.

27/03/29, ср-

Попутчика к Травину подселили в одиннадцать вечера в Перми, как и обещали. Поезд покидал перрон, выдав гудок и выпустив клуб пара, когда в вагон, отпихнув проводника, запрыгнул тощий мужчина лет сорока или около того в шубе и меховой кепке. Он предъявил плацкарту, получил квитанцию, и громко распорядился принести чаю с лимоном. В купе, сняв кепку, под которой обнаружился венчик седеющих курчавых волос вокруг проплешины, мужчина шумно выдохнул, и представился.

— Лукин Борис Петрович, к вашим услугам.

С собой у него был тощий, с пятнами портфель из парусиновой ткани на двух ременных застёжках.

— Всё своё вожу с собой, — Лукин проследил взгляд Травина, — да и чего там, возить нечего, только эту ночь тут переночую, да от следующей часа два если ухвачу, в Омске сходить. Так что, товарищ, я к вам ненадолго заселяюсь. Вы, извиняюсь, как к храпу относитесь? А то я, знаете ли, иногда вот балуюсь руладами, супруга моя покойная жаловалась, да так и померла недовольная.

Лукин действительно храпел так, что светильник на потолке трясся, но Сергей и на такие мелкие неудобства внимания не обращал, он натянул одеяло до шеи, закрыл глаза, и провалился в сон, из которого выбрался только в восемь утра, когда поезд дал гудок, отъезжая от перрона станции Свердлов-Пассажирский. Попутчик уже встал, освежился и складывал в бархатный несессер бритвенные принадлежности. Опасную бритву он внимательно осмотрел, и аккуратно закрыл, Травину даже показалось — с долей нежности. Убрав несессер, Лукин уселся в кресло напротив Сергея, поскрёб ложечкой в пустом стакане, кивнул на книжку Хэммета.

— На иностранных языках читаете, товарищ? Я вот кроме айн-цвай-драй и нескольких таких же слов, так ничего и не выучил.

— Так я тоже учусь, — Травин приподнял словарь, — сначала почти все слова выписывал, а теперь знакомое слово вижу, и без подсказки могу прочитать. Только иногда смысл ускользает, знаете, как в русском языке, у одной фразы может быть несколько значений.

— Как же, — мужчина кивнул, глаза у него были беспокойные, бегали туда-сюда, — есть такое. Вот, скажем, собачья жизнь, вроде как про пса, а на самом деле про людей. Иностранец и не догадается. У вас как получается?

— По-всякому, — Сергей улыбнулся, — мне бы учителя, вот приеду на место, в Читу, может, найду кого.

— Так вы до Читы? — Лукин широко улыбнулся в ответ, раскрыл портфель ровно настолько, чтобы нессесер мог едва туда пролезть, и протолкнул внутрь кожаный пенал.

— Да, по служебным делам. Работаю снабженцем.

— А по какому профилю? — не унимался новый сосед.

— Спичной трест.

— Это превосходно, товарищ, — ещё шире улыбнулся Борис Петрович. — Нужное дело делаете для трудящихся масс, куда же без спичек. Ими и свечу зажечь, и костёр, и примус, и папироску при случае. И всего-то маленькая палочка с кусочком фосфора, разве не чудо?

— В чудеса мы не верим, полагаемся исключительно на человеческий разум и научные достижения, — парировал Травин, он за часы, проведённые на собраниях, научился излагать мысли возвышенно, — наш острый взгляд, он каждый атом пронзает. В том числе и атом фосфора.

Уборная, расположенная между двух купе, была занята, и Сергей отправился в общую, в начале вагона. Когда он вернулся, Бориса Петровича в их совместном обиталище не оказалось, видимо, тот отправился в вагон-ресторан. на первый взгляд, все вещи были на месте, а вот на второй — в портфеле Травина очень аккуратно пошарили, правда, ничего не взяли.

«За новым соседом глаз да глаз нужен», — молодой человек прислушался к организму, решил, что вполне может ещё с час поголодать, и взялся за Хэммета.

Лукин в самом деле отправился завтракать. Карманные часы показывали восемь двадцать пять, обычно он в одиннадцать выпивал стакан простокваши, и потом уже днём плотно обедал, но в этот раз пришлось привычке изменить. Мужчина зашёл в вагон-ресторан, огляделся — заведение только-только открылось, и большая часть столиков пустовала. Он отсчитал три столика по левой стороне, уселся у окна, раскрыл газету и поискал взглядом официанта. Заспанная девушка тащила поднос с чаем, немолодой мужчина с пышными усами и в фартуке вешал на стену плакат с призывом пить радиоактивную минеральную воду. Борис Петрович выбрал яйцо пашот, бутерброд с маслом и паюсной икрой, и овсяный кисель.

— Сей момент, — девушка разбросала чай по столам, и вернулась с блюдечком, на котором лежал нарезанный лимон, — только продукты загрузили, повар считает. Может, вчерашнего расстегая хотите?

Клиент не хотел, и вполне был готов подождать. Он выложил на стол зелёную записную книжку, а на неё –карандаш.

Вагон постепенно наполнялся редкими путешественниками, успевшими за ночь оголодать, в восемь сорок пять за стол Лукина, который добрался до затвердевшего желтка, уселся Дмитрий, спутник семьи Пупко. Он вытащил из кармашка жилета часы, постучал по циферблату.

— Спешат на двадцать шесть минут.

— Точность — вежливость королей, — Борис Петрович нетерпеливо, но в то же время угодливо улыбнулся, — Митя, мы с вами давно знакомы, к чему такая таинственность. Скажите, зачем я вам понадобился.

— Так телеграмма, — Дмитрий взял нож, провёл пальцем по тупому лезвию, — ты получил?

— И ни черта не понял. Послушайте, это неслыханно. У меня были неотложные дела в Омске, и вот я должен сорваться с места, и нестись непонятно куда, стараясь успеть на этот поезд, чтобы вернуться обратно в Омск. Вы меня извините, Митя, но так дела не делаются.

— Двести червонцев.

— Внимательно слушаю.

Митя забрал у официантки тарелку с кашей, вмешал в разваренный рис озерцо сливочного масла.

— Шестой вагон, третье купе, — быстро сказал он. — Я проверил, он едет один. Толстый такой, как бегемот, косит под фраера, закладывает за воротник. При себе держит конверт или пакет, ты поймёшь, принеси, не распечатывая, а через час уберёшь обратно. И чтобы без твоих штучек.

— Честное благородное слово, — Борис Петрович приложил ладонь к груди, — но я бы попросил аванс.

— Получишь всё в обмен на пакет, — мужчина подул на ложку, отправил кашу в рот, — сам же сказал, давно знакомы, так что оплата против дела. Смотри, если из-за тебя дело сорвётся, ни в какой Омск ты не попадёшь.

Лукин дёрнулся, но ничего не сказал. На этом разговор закончился, Митя молча очистил тарелку, поднялся, нечаянно толкнул тощего молодого человека с фотоаппаратом и в клетчатом пиджаке, извинился и исчез в конце коридора.

— Гот моргн, — тот остановился.

— Корреспондент? — Лукин как раз почти выскреб овсяный кисель из стакана. — По-русски говоришь?

— Плохо говорю по-русски, но да, корреспондент, — тощий чуть поклонился, — хочу сесть, здесь занято?

За то время, что Митя и Лукин беседовали, вагон-ресторан набился до отказа путешественниками. Официантка сбивалась с ног, разнося тарелки и стаканы, к ней присоединился мужчина в фартуке, он подавал исключительно чай.

— Нет, прошу, — Борис Петрович широким жестом указал на кресло напротив себя, — я уже ухожу. А вот скажите, товарищ, из какой вы страны?

— Сварья. Швеция, — тощий снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку кресла, повертел в руках меню, — я голодный, что здесь кормят?

Вагон-ресторан предлагал блюда на любой вкус, в том числе и на шведский. Корреспондент покончил с расстегаем, покрошил сыр в рисовую кашу, поднёс ложку ко рту и замер. По проходу прямо на него шёл высокий молодой человек с давно забытым лицом.

— Хийси, — прошептал швед, — проклятый демон.

Травин на иностранца, вытаращившего глаза, внимания почти не обратил. Зрительный нерв передал картинку с лицом иностранца в мозг, который отметил, что удивление должно иметь какую-то причину, возможно — прошлое знакомство, сравнил лицо с тысячами других в памяти, не нашёл совпадений, и переключил внимание Травина на официантку. Та совсем запыхалась, обслуживая пассажиров, и стояла, опершись на стойку. Из-под наколки выбился чёрный локон, ткань передника на бёдрах натянулась — выглядела девушка куда интереснее задохлика с фотокамерой. Вот только взгляд у неё был не заинтересованный, для официантки в этот момент Сергей ничем не выделялся из полусотни таких же едоков, сметающих продукты в ресторане и требующих к себе постоянного внимания.

— Я сам, отдохните.

Он подхватил поднос, нагрузил его у повара едой, тут же расплатился и уселся на свободное место в углу. Сидел Травин спиной к ходу движения, и шведского корреспондента не видел. А тот даже доедать не стал, тут же ушёл в своё купе.

Лаури Векстрём ехал в Америку. Куда быстрее можно было проделать этот путь, если сесть на пароход во Франции, и доплыть до Нью-Йорка, но редактор газеты Дагенс Нюхетер, где Лаури работал, настоял, чтобы молодой корреспондент проехался по стране Советов. Поэтому Лаури побывал в Ленинграде, Москве, и теперь ехал в Новониколаевск, чтобы телеграфировать свои впечатления о «Сибирском Чикаго», а потом сравнить его с настоящим, американским, путь к которому лежал через Владивосток и Токио.

Сегодняшняя встреча в буквальном смысле перевернула всю его жизнь. Семь лет он пытался примириться с мыслью, что брата больше нет, и не мог, но проклятый Хийси — он умер тогда, в Карелии, на его глазах. Хейки Нуримо бежал со всех ног, но не он, Лаури. Он задержался, желая выследить врага, и видел, как палачу на голову упала целая горящая изба, после такого не выживают. Бездыханное тело тащили куда-то, красные кричали, что их командир помер, и тогда только Лаури побежал по следам Нуримо к себе, в расположение остатков батальона. А потом они праздновали и своё освобождение из плена, и смерть поганого дьявола, который забрал столько жизней честных финских и шведских солдат. Война скоро закончилась, Финляндия потеряла часть Карелии, зато отстояла независимость. Хейки остался в армии, в Генеральном штабе, на досуге писал детские книжки о войне, а он, Лаури, стал газетчиком. Мирная профессия, из оружия только химический карандаш и фотоаппарат, таким Хийси не убьёшь. Значит, надо дождаться, когда русский сойдёт с поезда, отправиться за ним и наконец отомстить за Свена Векстрёма, и остальных бойцов освободительной армии, которых пытал и казнил нынешний попутчик. Ещё нужно будет найти подходящее оружие. Молодой человек не знал, где в СССР можно купить пистолет, но и с ножом он обращался неплохо, с детства его брат тренировал. А уж нож он где-нибудь достанет, да вон хоть в ресторане.

При мысли о Свене на глаза навернулись слёзы.

— Мне что-то нездоровится, — ответил Лаури на вопрос своего соседа по купе, пожилого инженера-бельгийца, лёг на полку и отвернулся к стене.

Не сказать, что с появлением попутчика Травину стало веселее. Два незнакомых человека, вынужденных ютиться вместе в небольшом помещении, так или иначе сближаются, но, как оказалось, у Сергея и его соседа по купе общих интересов было немного. О спорте Лукин знал только то, что он очень полезен для здоровья, об автомобилях — что они пришли на смену гужевому транспорту, а мотоцикл видел только в газете. Рыбалка и охота мужчину тоже не привлекали, зато он знал уйму анекдотов, среди которых попались два или три, которые Травин не слышал. Охотно Лукин говорил только о женщинах, он с таким самозабвением перечислял свои успехи на любовном фронте, что даже слюной брызгать начал, а увидев проводника в створе двери, потребовал пива.

— Я расплачусь, — заявил он, когда Михалыч принёс четыре кружки, — мелочи.

Сергей убрал в карман бумажник, поймав внимательный взгляд Лукина. Портмоне выглядело внушительно

— А не сыграть ли нам в картишки, — Борис Петрович прикончил вторую кружку, постучал по столику пальцами, — просто так, на интерес. Не желаете?

И не дожидаясь, пока Травин согласится, словно из воздуха достал колоду карт.

— В дурачка. Чего ещё делать-то, дорога длинная.

Тут Сергей согласился, время в поезде тянулось медленно.

— Хорошо, — сказал он, — если только на интерес.

Через полчаса Травин выиграл в восьмой раз. Ему постоянно приходили козыри и старшие карты, а Лукин набирал полную руку, и как ни старался, отбиться не мог.

— Да вы просто везунчик, — Борис Петрович восхищался вроде как искренне, — первый раз вижу, чтобы кому-то так везло. В розыгрыше займов участвуете? А надо обязательно, как есть, тысчёнку-другую каждый месяц имели бы. Я, знаете, просто в изумлении полном. Но ведь не может так быть, чтобы и туз, и король, и дама одному человеку пришли.

Сергей был с ним согласен. Если ни один игрок не жульничал, то выигрыш в дурака определялся не везением, а умением подсчитывать вышедшие карты, чтобы к последней раздаче взять побольше козырей. Но карты Травин подсчитывать не умел особо, и выдающимся игроком себя не считал.

— Нет, не может так быть, чтобы такое свойство у человека никак не проявлялось раньше, — заливался соловьём Лукин, — а давайте в другую игру попробуем, там умение никакое не нужно. Скажем, в очко. Вот простенькая игра, особо не схимичишь. Как смотрите?

Травин смотрел на своё везение с самого начала подозрительно, а как только Лукин завёл разговор об игре, в которую играют исключительно на деньги, и сомневаться перестал.

— Только на интерес, — предупредил он.

— Конечно-конечно, — Борис Петрович угодливо улыбнулся, его руки тасовали карты так, что уследить было невозможно, причём не блоками, а по две-три, — как же иначе. Мы ведь приличные люди.

И снова Травину везло. Правда, не так, как в дурака, но из десяти сдач он выиграл шесть, и то только потому, что седьмую специально перебрал — на валета и восьмёрку взял ещё карту, которая ожидаемо оказалась не картинкой.

— Может, по копеечке? — великодушно предложил Лукин, — а то смотрю, зеваете. Подлинного интереса нет, азарта. Да что там, давайте по алтыну ставить, авось на стакан чая хватит.

— Давай, — сказал Сергей, переходя на «ты», и достал пухлый бумажник.

За время работы в угро он навидался всякого. В основном убийц — команда Осипова именно ими и занималась, но попадались и марвихеры, и прочие воры, и шулера. Эта братия выделялась из остальных своей подчёркнутой интеллигентностью и умением стать своим в доску, иначе как облапошить какого-нибудь нэпмана или торговца, те тоже люди ушлые. Вот только часто их жертвами становились не проворовавшиеся советские служащие или торгаши, а обычные люди, которые просаживали последнее, а потом топились или совали голову в петлю. И никаких угрызений совести шулера при этом не испытывали. Основные приёмы, которые шулеры используют, Травин знал, ну а в крайнем случае у него были два основательных аргумента — кулаки. Всякие бредни про святость карточного долга Сергей не признавал.

Лукин бодро раскинул по паре карт, и игра завертелась. Сначала по алтыну, потом по гривеннику, потом дошло до рубля, Сергею везло с переменным успехом, он то набирал банк, то проигрывался почти подчистую, но всегда в последний момент выигрывал. Карты оказались меченые — с продавленными ногтем бороздками, Сергей пытался запомнить, что какая означает, но запутался, игра с мечеными картами недаром называлась у блатных «верное дело», у фраера, которого раздевали, шансов практически не было. Когда Лукин проиграл тридцать рублей, Травин решил, что пора заканчивать.

— Хватит, — сказал он, — чего-то я устал, да и есть охота.

Борис Петрович от неожиданности вздрогнул.

— Как же, тебе так везёт. Нельзя прерывать игру.

— Почему?

— Я должен отыграться.

— Глупости, — Сергей откинулся на спинку дивана, — если мне так везёт, ты опять проиграешь. Зачем рисковать, три червонца — деньги небольшие.

Попутчик замахал руками.

— Нет, я чувствую, что мне должно повезти. Давай в последний раз, — жалобно попросил он, — ставлю десять червонцев, была не была, гуляй душа-рванина. И если проиграю, вот ни капли не пожалею.

Травин усмехнулся, достал из бумажника пачку денег, присоединил к тем, что лежали на столе. Лукин жадными глазами пожирал банк, Сергей сотней не ограничился, на столе лежали триста рублей.

— Уговорил. Вот на это сыграем, и покончим, раз уж в последний раз. Но только новой колодой, нераспечатанной, а то мало ли, примелькались карты.

— Ох, — деланно вздохнул Борис Петрович, — была не была, есть такая. Только я сдаю, уж извольте.

И решительно отсчитал тридцать червонцев. Пока Лукин рылся в портфеле, разыскивая новую колоду, Травин смотрел в окно. Наконец колоду отыскали, распечатали и перетасовали, Сергей тщательно осмотрел рубашки, отметок на них не было. Молодой человек сдвинул половину стопки, две карты полетели к нему, а две остались у сдающего, тот словно случайно накрыл их рукавом пиджака. Лукин вопросительно посмотрел на Сергея, на лбу у него выступил пот, но глаза светились торжеством.

— Давай уже, не томи. Вскрывай.

Сергей кивнул, резко встал и опустил ладони на плечи попутчика, сжал. Нервные узлы взорвались болью, руки тут же потеряли способность двигаться, Лукин попытался вскочить, но Травин надавил ему на шею, достал одного туза из правой манжеты Бориса Петровича, второго — из левой, бросил на стол. Куда именно Лукин запрятал карты от якобы чистой колоды, он отлично разглядел в отражении в стекле, шулер решил не рисковать и не подрезать.

— Повезло, надо же. Два старика Блинова.

И сгрёб деньги.

— Но как же так, — запротестовал Лукин. — Надо же вскрыть.

— Тебя могу вскрыть, — мрачно сказал Травин, он уже жалел, что ввязался в игру, и ладно деньги, теперь этот гадёныш на ком-нибудь другом отыграется. — Знаешь, что за такое делают? Когда вашу братию ловят?

Лукин знал. Шулерством он занимался несколько лет назад и очень недолго, по нужде, в основном телеграфистом — на подхвате у настоящих мастеров. Карточное дело хлопотное, да и умения требует, поэтому Лукин переключился на кражи, но кое-какие навыки остались, а раздеть лоха игрой на щуп — тут большого ума не надо. Только лох сам его раздел. Не будь он таким огромным, и не случись тут у Бориса дело, которое стоит гораздо дороже, Лукин бы ещё посмотрел, кто останется в выигрыше. Но с деньгами всегда так, что-то приходит, что-то уходит.

— Признаю, был неправ, — через силу улыбнулся он, — чувства взыграли, жадность. Но что есть, то уже не изменить. Надеюсь, мы останемся друзьями.

Травин отвечать не стал, убрал деньги в карман, и отправился обедать. Водить дружбу со всякой швалью он не собирался.

Борис Петрович больше с разговорами к соседу не лез, и вообще, вёл себя тихо и мирно, даже заснул как давеча, с храпом и причмокиванием. Крутовым он решил заняться ближе к вечеру, когда до нужной остановки останется несколько часов — за это время и багаж причесать можно, и обратно вещицу вернуть, а уж как это сделать, всякие способы имелись, хоть подсыпать чего, хоть на понт взять. Проснувшись и пообедав, Лукин несколько раз прошёлся по коридору от одного конца поезда к другому. И тут же пожалел, что не сделал это раньше — в первых вагонах ехали иностранцы, их раздеть сам воровской бог велел, только времени на это не оставалось. Да и игр они русских не знали, наверняка в какой-нибудь вист только. Добычей Лукина стали два бумажника, один — с тонкой пачкой немецких марок, другой — с внушительной, только бельгийских франков. Почём меняется франк, он не знал, но банкноты достоинством в сотню, со львом и каким-то дядей в погонах, выглядели солидно. Помимо франков и марок, в бумажниках имелись и советские денежные знаки, всего на шесть с половиной червонцев. Лукин повеселел, потеря трёхсот рублей уже не казалась такой фатальной.

Как и уверял Митя, Крутов ехал один в отдельном купе, это Борис Петрович проверил тщательно, потому что попутчик — лишняя помеха. Толстяк большей частью спал, сквозь замочную скважину был виден размеренно поднимающийся живот, но иногда вставал, в основном чтобы поесть. Передвигался Крутов тяжело, печатая шаг всеми своими восемью, а то и десятью пудами, один раз Лукину даже в стенку пришлось вжаться, чтобы пропустить его мимо. Он проследовал за жертвой в вагон-салон, там подавали напитки и играла музыка. Пассажиры, большей частью иностранцы, читали газеты, курили и о чём-то беседовали на своём тарабарском языке. Друг друга они, что интересно, отлично понимали, а вот по-русски — ни бельмеса. Крутов развалился на диване, заняв две трети, громко заказал коньяк и вступил в дискуссию с каким-то китайцем, причём на иностранном языке. Говорил он бойко, размахивая руками и тыча в собеседника толстым пальцем, в паузах успевая выпить рюмку-другую. Пьяная жертва — считай, подарок.

Ужина Лукин дожидаться не стал, рассудив, что если Крутов отправится в вагон-ресторан, то там наестся, напьётся как следует, и его уже из пушки не разбудить. И поэтому в шесть вечера он стоял в коридоре возле его купе, делая вид, что читает газету. Толстяк только один раз показался из двери купе, окинул взглядом коридор, и снова скрылся внутри, судя по красному лицу и мутным глазам, ему было нехорошо.

— Дай-ка мне, любезный, пива моссельпромовского пару кружек, — остановил Лукин проводника.

— Сей момент, — тот поклонился по-старому, и через минуту передал два полуштофа с шапкой пены. — Столовое номер два, вас шестьдесят копеек.

Мужчина отдал рубль, дождался, когда проводник уйдёт, и локтем постучал в дверь купе Крутова.

— Прощения прошу, товарищ, — сказал он, — где тут товарищ Анджипаридзе, мне сказали, в этом купе едет? Не ваш сосед?

— Нет, — равнодушно ответил толстяк, сцепив руки на животе, и тут взгляд его уткнулся в кружки с пивом, — это вы у проводника взяли?

— Да, отличная штука от изжоги, — Лукин сделал ещё шаг вперёд, звякнул стеклом, — представьте, как выпью беленькой, так живот тянет, словно нечисть там завелась, а пивка глотну, и как рукой. Не желаете?

Крутов очень желал, он слегка перебрал в этом чёртовом салоне, убеждая японского дипломата в том, что седьмой конгресс коминтерна пройдёт именно в Японии, когда тамошние трудящиеся скинут капиталистов. Холодное пиво ухнуло в желудок, проясняя разум и изгоняя дурные мысли, он мигом осушил кружку, а Лукин тут же подсунул ему следующую.

— Вам нужнее, товарищ.

— Очень обязан, — Крутов и вторую выпил, посмотрел на незнакомца с нежностью, — Лев Осипович, но для вас, дорогой мой человек, просто Лёва.

Про то, что пиво предназначалось какому-то Спиридонову, он уже забыл.

— Боря, — тут же отозвался Лукин, и крепко пожал протянутые сосиски. — Лёва, сидите тут, никуда не уходите, я принесу ещё пару. Мы с вами должны выпить за знакомство.

Крутов кивнул, хотел было расцеловать спасителя, но застеснялся.

— Возьмите, — он зашарил в кармане, кое-как достал смятую пятёрку, — а то, право, мне неловко. И захватите что ли снетков.

Лукин спорить не стал, подхватил бумажку и вышел в коридор. Обычная доза порошка, который он намешал в пиво, начинала действовать через пять минут, внушительная комплекция Крутова требовала двойную дозу, но сейчас Боря сомневался, не стоило ли ещё добавить. Жертва в ожидании добавки вела себя смирно, из купе выскочить не пыталась, но пройдёт немного времени, и Крутов может сообразить, что ни банкноты с рабочим в кепке, ни обещанного пива он не дождётся, и тогда придётся придумывать что-то ещё. Но через десять минут пассажир наконец зевнул, опёрся локтями о столик, уронил на ладони голову и захрапел.

Глава 4

Глава 04.

28/03/29, чт

— Говорю же вам, Митя, у него больше ничего нет. Может быть, в багаже?

Лукин обыскал купе Крутова тщательно и не торопясь. От той дозы снотворного, что он насыпал, командировочный должен был проспать минимум до утра. Здесь, в поезде, у Крутова не было жены, которая начнёт разыскивать мужа, задержавшегося на ночь глядя, или сослуживцев, требующих компании. Или близких знакомых — ими Лёва, судя по всему, обзавестись не успел. Даже соседа по купе, и в этом отношении мужчина был одинок. Лукин достал с багажной полки чемодан и два свёртка, в чемодане лежали верхняя одежда, пара ботинок фабрики «Скороход» и книги, а в свёртках — костюмы и рубашки. Важные вещи именно в такие места и прятали, Лукин ощупал все швы и подкладки, в одном месте даже подпорол бритвой, вытащил стельки из ботинок. Под одной из стелек в ряд лежали золотые червонцы, сорок пять штук, под другой шестьсот восемьдесят американских долларов. Потом обшарил храпящее тело, в заднем кармане брюк обнаружил бумажник, а в нём почти полторы тысячи рублей. Во внутреннем кармане пиджака у Крутова нашлись личные документы — служебное удостоверение наркомата внутренней и внешней торговли, командировочный лист, билет в купе, доплатная квитанция и паспорт. На портфель Крутов навалился, прижав к стене, и Лукину стоило больших усилий его вытащить.

В портфеле лежали синяя кожаная папка с золотой застёжкой, перьевая ручка Паркер с золотым пером, несессер с бритвенными принадлежностями и фотография в деревянной рамке. Фотограф запечатлел некрасивую женщину и мальчика лет десяти с выпученными глазами, они сидели на стульях, а Крутов стоял за ними, положив свои лапищи на спинки. Папку с золотой застёжкой Лукин отнёс Мите, предварительно убрав все остальные вещи на место, и разложив свёртки и чемодан именно так, как они до этого лежали. Портфель пришлось бросить на пол, подсунуть его обратно не получилось. Митя взял папку, приказал появиться через час, и ушёл. Можно было проследить, кому он её понёс, но Лукин боялся подельника, для того зарезать человека ничего не стоило.

Митя принёс папку обратно ровно через шестьдесят минут, как и обещал. За это время Лукин успел сходить в вагон-ресторан, поужинать, освежиться в уборной, и даже прогуляться по перрону на очередной остановке. Его давний знакомый был мрачен и недоволен.

— Плохо искал, — твёрдо сказал Митя, — нет ничего. Клиент спит?

— Как убитый.

— Обыщи ещё раз. В портфеле смотрел?

— Именно там и взял.

— Нет, идиот, в самом портфеле. Потайной шов, или фальшивое дно, что-то должно быть. Бумаги очень важные, он мог их припрятать хорошенько. Не смотрел?

Лукин виновато развёл руками, действительно, портфель он осмотрел только поверху, стенки у того были жёсткие, из воловьей кожи, и прощупать что-то не давали.

— Подкладку порежь, если там есть что, заберёшь. Всего листов шесть или семь, мог куда угодно засунуть. Говоришь, бумажник у него?

— Да.

— Возьми, будет тебе как вознаграждение. Всё равно ночью исчезнешь, а там тебя не найдут, ищи-свищи. Не найдут ведь?

— Нет, что вы, документы липовые, да и усы я снова отращу. А пальчиков моих в богадельне нет.

— Ладно, — взгляд Мити смягчился, — но бумаги всё равно надо будет убрать, чтобы этот фраер не заподозрил чего, пусть лучше думает, что обокрали. Так что иди, найди, а потом ещё раз сходишь и вернёшь.

Лукин вздохнул, забрал папку, и стараясь не попасться на глаза проводнику, отправился обратно в купе к Крутову. Тот всё так же храпел, привалясь к стенке, даже положения не поменял. Двойного дна в портфеле не оказалось, как и тайника между кожей и подкладкой, резать её Лукин не стал, но тщательно прощупал, прислонив к уху. Ему пришла в голову мысль, что Крутов мог хранить бумаги в чемодане, там устроить тайник было куда легче. Боря засунул кожаную папку в портфель, аккуратно достал с багажной полки чемодан, положил рядом с Крутовым, и начал тщательно обыскивать, ощупывая пальцами стенки и дно. Внезапно он почувствовал, как что-то тяжёлое упало на его плечо и сдавило. Лукин дёрнул головой — Крутов проснулся и смотрел на него полупустыми глазами.

— Ты что делаешь, гад? Воруешь?

Лукин рванулся, но Крутов держал крепко.

— Споить решил, сволочь? — командировочный говорил глухо, слова выдавливались с трудом, — сейчас я тебя сдам, скотина. В друзья набивался, гад.

Вторая рука Крутова схватила толстыми пальцами Лукина за горло, в глазах у того потемнело, в отчаянии вор взмахнул бритвой, которую держал в руке, и полоснул по первой попавшейся части тела. Крутов захрипел, обмяк, что-то вытолкнулось из него в сторону Лукина. Боря наконец отпрянул — из распоротого горла жертвы ограбления выплёскивалась кровь.

Дальше вор, а теперь ещё и убийца, действовал решительно, крови он не боялся, и видел много раз. Правда, до сих пор сам он ещё не убивал, а вот подельники его — не единожды. Стараясь не испачкаться в натекающей луже тёмно-красной жидкости, он вытащил из кармана Крутова бумажник, червонцы и доллары из ботинок, хотел было снять часы, но те так впились в толстое запястье, что браслет не расстёгивался. Пришлось довольствоваться Паркером. На пол полетело покрывало, прикрывая кровь, тело Крутова он кое-как подпихнул на диван, прикрыл одеялом, а горло — полотенцем. Со стороны, если не приглядываться, казалось, что командировочный спит. Потом Лукин занялся собой. Кровь попала на пиджак, но на тёмном фоне смотрелась, как обычное пятно, таких на ткани, застарелых, было несколько. Дюжина капель оказались на манжетах, их Лукин перевернул тыльной стороной, как и манишку. К счастью, жилет и брюки не пострадали, а с лица кровь убралась салфеткой. Наконец Боря вышел, тщательно закрыв дверь, и решил, что Митя подождёт — сперва надо было привести себя в порядок и подумать, что делать дальше. С одной стороны, нужные бумаги он не достал, и двух тысяч ему Митя точно не заплатит, а с другой, Лукин имел, как он считал, право рассчитывать хотя бы на половину, потому что рисковал. Не его вина, что нужного в купе не оказалось, он так или иначе свою работу сделал.

Попутчика не было на месте, видимо, ужинать ушёл. Книжка американского автора валялась на столике рядом со словарём и папиросами. Лукин хотел было и вещи соседа обшарить, но потом ему в голову пришла отличная идея. Он достал из кармана бумажник Крутова, оставил там несколько червонцев, и запихнул подальше под диван, туда же бросил окровавленную бритву, оттерев на всякий случай свои отпечатки. Положил в свой портмоне деньги покойника, протёр полотенцем столик, рукоятки кресла и ручку двери купе. Несессер с принадлежностями забрал с собой, теперь в помещении не оставалось его вещей, на которых могли бы найти отпечатки.

Митя стоял там же, где и сговорились — в тамбуре седьмого вагона, и курил. При виде Лукина он недовольно нахмурился.

— Чего так долго?

— Обстоятельства, — Боря развёл руками, стараясь унять внезапно возникшую дрожь, и сбивчиво, путаясь в словах, рассказал Мите, что случилось.

Тот выслушал спокойно, даже взгляд как-то потеплел.

— Точно мёртв?

— Мертвее некуда, — заверил его Лукин, — там столько кровищи вылилось, ух.

— Ладно, всё равно до утра никто не хватится. А тебе скрыться надо, вдруг кто видел. Вещи свои взял?

— Да какие там, портфель только пустой, оставлю здесь. Попутчик у меня подозрительный, раньше времени чтобы не взволновался.

— Оставь, — согласился Митя и посмотрел на часы, — скоро станция, там сойдёшь. Раз ничего не нашёл, больше пятидесяти червонцев не дам. И всё, не спорь! В Ишиме стоянка двадцать минут, у меня там человечек есть свой на вокзале, я тебя ему передам, он обратный билет устроит. Заплатишь сверху червонец, больше не давай. Но смотри, что сделал — молчок, ни одна душа живая узнать не должна. Ясно?

— Конечно, — кивнул Лукин, он слегка обиделся, что даже половины обещанных денег не получит, но потом подумал, что Крутов, так сказать, сам за свою смерть расплатился. — А документы?

— До утра пролежит твой Крутов, никто его не хватится, так что я сам ещё раз всё осмотрю.

Десять минут они стояли молча, Митя курил, а Лукин думал, куда ему податься. В Омске оставались нерешённые дела, но они могли подождать, а то и вовсе обойтись. Заехать на день, вытащить из схрона припрятанные ценности, и на юг — там его ищи свищи, Харьков или Одесса, а лучше Киев, в большом городе затеряться легче. За маленьким окошком появились огни станции, а потом длинный одноэтажный вокзал оранжевого кирпича с башенками.

— Выходим, — распорядился Митя, — на улице холодно, я быстро с тобой пробегусь, дальше сам.

— Да, да, — часто закивал Лукин.

Заскрипели тормоза, паровоз дал гудок, и платформа замедлилась. Не дожидаясь, когда появится проводник, Митя распахнул дверь, выпрыгнул на надвинувшийся перрон, за ним, чуть не упав, последовал Лукин. Поезд продолжал двигаться, замедляя ход. Эта часть перрона не освещалась, последний вагон останавливался метрах в пятидесяти от того места, где они выпрыгнули.

— Видишь сторожку? — Митя показал рукой на крохотный домик с тускло освещённым окном, — там Савельев. Запомнил?

— Да, Савельев, — Лукин снова с готовностью кивнул, и тут почувствовал, как в тело между рёбрами, чуть ниже сердца, входит что-то острое и холодное.

Он хотел закричать, только воздух почему-то не желал выходить из лёгких, Митя схватил за волосы, и не давая вырваться, зашёл сзади, полоснул по горлу, а когда Лукин перестал дёргаться и обмяк, аккуратно опустил тело на заиндевевшие доски.

— Всё приходится делать самому, — сплюнул, спрыгнул на пути и зашагал к поезду, обходя его слева.

Сергей к отсутствию попутчика отнёсся спокойно. Тот весь день старался не попадаться на глаза, видимо, злился за свой проигрыш. Может быть, планы мести вынашивал, так что Травин готовился провести полусонные несколько часов до Омска, где Лукин должен был сойти. То, что шулер до сих пор в поезде, подтверждал его портфель, лежащий на верхней полке под подушкой. Однако сам попутчик, похоже, обходил собственное купе стороной. Только зашёл ненадолго, когда Травин ходил ужинать, и не дожидаясь возвращения Сергея, снова исчез.

— Обдирает, небось, других бедняг, — хмыкнул молодой человек, усаживаясь в кресло.

Полный желудок приятно согревал тело, проводник принёс чай, в который раз удивился, что пассажир не пьянствует, не то что остальные, и напомнил о том, что после Омска Травин снова окажется в купе один. Скорее всего, до самой Читы. Пейзаж за окном сливался в сплошное тёмное пятно, изредка прерываемое скупыми огоньками, от Ишима до ближайшей станции, Мангута, предстояло ехать почти два часа. Сергей достал последний лист из тех, что получил в Москве, аккуратно, слово за слово, вписал его содержание в книгу красным грифелем. Тот, кто решился бы прочитать перевод Хэммета в изложении Травина, был бы удивлён — как странно переводятся некоторые английские слова. Наконец, послание, которое Сергей должен был передать сотруднику ИНО, полностью переместилось на страницы романа, Травин скомкал лист бумаги и сжёг в пепельнице.

На этом чтение книжки можно было бы закончить, но молодой человек не остановился, и провозился с иностранным текстом до половины первого ночи, помечая нужные слова точками и ещё раз проверив, не стёрлись ли предыдущие отметки. За это время поезд успел остановиться в Мангуте, заправиться водой, и добраться до города Сибирский посад, большого по местным меркам поселения с тремя тысячами жителей, электрическим освещением и водонапорной башней. До Омска оставалось всего три часа пути, а сосед так и не появился. Равно как и желание спать.

Вагон-салон, несмотря на позднее время, был почти полон. Официант бегал от диванов к столикам и креслам, разнося напитки, полная чернокожая женщина перебирала клавиши пианино фабрики Беккер. Её лицо Травин раньше видел на афишах — женщину звали Коретти Арле-Тиц, и она жила в Ленинграде.

— You do something to me, something that simply mystifies me, — негритянка запела негромко, но отчётливо, почему-то, как показалось Сергею, глядя прямо на него.

— Решил развлечься? — послышался знакомый голос/

Варя сидела неподалёку от входа, рядом с ней в кресле устроился смуглый мужчина лет сорока, с круглыми очками в золотой оправе, с усами и пышными бровями. На Травина азиат смотрел доброжелательно. Ещё одно кресло стояло свободным, Сергей в него уселся, достал папиросы, закурил.

— Удзяку Акита, — представила Варя своего спутника, — знаменитый писатель из Токио, пишет о жизни в СССР. И про тебя может написать.

— Да, — закивал японец, одалживая у Сергея папиросу, — очень интересно.

На японца Акита похож не был, скорее на жителя Средней Азии, по-русски говорил с явным акцентом, но уверенно. За полтора года он проехал страну Советов от Владивостока до Ленинграда, и теперь возвращался обратно. Об увиденном Акита не мог говорить без волнения, размахивая папиросой так, что пепел летел во все стороны. Японца восхищало всё — и новые стройки, словно грибы, выросшие по всей стране, и школы, и театры, и соревнования, а главное, народный энтузиазм. Почти все, с кем он встречался, прямо-таки горели желанием изменить что-то к лучшему. Или просто изменить. Удязку Акита хватило на полчаса, потом он, третий раз взглянув на часы, ушёл, не поклонившись, как большинство его соотечественников, а крепко пожав Травину руку.

— Забавный тип, — сказала Варя, глядя ему вслед, — похоже, он о нашей стране знает больше, чем мы с тобой. Давай что ли шампанского выпьем, а то настроение паршивое. Так ты куда едешь, в Читу? Может и мне с тобой, ну его, этот Китай. Вместе изменим жизнь, круто повернём.

Травин не успел сообразить, как бы из этой ситуации выкрутится, его спасло появление Дмитрия Бейлина. Порученец семьи Пупко был чем-то встревожен, Варя поднялась, подмигнула Сергею.

— Ты пока подумай, а у меня дела.

И ушла.

Негритянка за фортепьяно всё так же играла, негромко напевая модный фокстрот, два молодых человека сидели рядом, загораживая её от Травина, они развернули стулья спинками вперёд, и смотрели на пианистку четырьмя влюблёнными глазами. Остальные пассажиры потихоньку разбредались по своим купе, оставалось не больше десятка человек. Спать Сергею всё ещё не хотелось, он наконец нашёл, как возразить Варе против её планов совместно жизни, заодно представив, что вышло бы, если они поселятся вместе в Чите. В теории выходило так же нехорошо, как и в действительности — идиллии у них не вышло бы ни при каких условиях. Мысли о Варе всколыхнули воспоминания ещё об одной женщине, оставшейся навсегда в 1918-м году в Выборге, головная боль вспыхнула и почти сразу утихла, унеся с собой обрывки того, что сохранялось в памяти. Прошло четверть часа, но Лапина так и не вернулась, возражать было некому. Травин поднялся, и ушёл в купе.

Митя перерыл купе Крутова сверху донизу, документы он так и не нашёл. Наверное, Лукин всё же был прав, и бумаги лежали в багажном вагоне где-нибудь среди книг, статуэток, штор и прочего барахла, которое тащат с собой люди, переезжая на новое место. У Крутова было две багажных зелёных квитанции, на чемодан и коробку. Мертвец потихоньку коченел, двигать его с места на место становилось всё труднее. Бейлин в юности он работал на кожевенном заводе в родном Толочине, таскал тяжеленные кипы спилка, и на недостаток физической силы не жаловался, но командировочный весил не меньше восьми пудов.

— Бегемот проклятый, — Бейлин заехал ботинком по трупу, поправил в кармане пиджака мешавший браунинг. — Куда же ты пакет дел, сволочь?

Сволочь не отвечал. Запоздало Митя подумал, что Крутова надо было сначала допросить, а уже потом убивать. Затем вспомнил, что убивать его никто не собирался, во всём был виноват этот дурак Лукин, тоже уже мёртвый. С трупов какой спрос, а вот с Бейлина спросят, ещё как. Появилась трусливая мыслишка сбежать, выпрыгнуть из вагона и удрать подальше. Вот только с его нынешними хозяевами такой номер не пройдёт, из-под земли достанут.

Викентий Пупко крепко спал, храпел так, что поезд сотрясался от паровоза и до последнего вагона, Варвары Алексеевны рядом с ним не было, её молодой человек нашёл в салон-вагоне, в компании с её знакомым. Тот посмотрел на Бейлина равнодушно, без интереса, да и вообще, не его забота, какие у замужней женщины могут быть дела. Псковский почтальон Диме не нравился, слишком большой и сильный. Тяжеловесы обычно ходили медленно, движения их были ленивы и неспешны — этот двигался легко и уверенно, возможно, даже драться умел. На всякий случай Бейлин прикинул, что он мог бы противопоставить, случись прямое столкновение, и решил, что со здоровяком вполне справится. Знакомый Лапиной ехал до Читы, они до Харбина, и скорее всего, больше не встретятся, но Митя привык просчитывать даже самые невероятные ситуации.

— Ничего не нашёл, — сказал он Варе, отведя её в тамбур.

Та не стала уточнять, всё ли он перерыл, не пропустил ли чего, спокойно кивнула.

— Наверное, всё же в багаже.

— Ты уверена, что это именно тот человек?

— Да. Номер купе и вагона именно такие.

Бейлин спросил так, на случай. То, что они оказались в одном поезде с нужным человеком, не было совпадением, те, кто оформлял проездные документы, всё учли. Кроме того, что бумаг при жертве не окажется.

— Что будешь делать? — требовательно спросила Варя.

— До Омска никто не хватится, утром я постараюсь, чтобы труп нашли. Тогда милиция довезёт его до ближайшего крупного города, это Ново-Николаевск, там тело выгрузят. До тех пор в багажном вагоне никто рыться не будет, да и потом — тоже, квитанции я забрал. Спокойно получу багаж через два-три дня, как всё уляжется. Передай, всё идёт по плану.

— Я сама решу, что передавать, — Лапина фыркнула, — ты много на себя берёшь. Потребуй багаж как можно скорее, тянуть не надо.

— Хорошо.

Митя посмотрел вслед ушедшей Варе, в который раз полюбовавшись её фигурой и походкой, представил, как бросает её на кровать, раздетую и покорную. Нет, лучше одетую и сопротивляющуюся, так он сможет сам сорвать с неё одежду и заставить делать то, что до сих пор заставлял лишь в своих фантазиях. Потом одёрнул себя — дело прежде всего.

Глава 5

Глава 05.

29/03/29, пт

Травин проснулся в половине девятого, потянулся, посмотрел в окно — состав притормаживал, подъезжая к очередной станции. На перроне стояли двое мужчина и женщина, при виде поезда они поспешили к краю платформы, и махали руками, словно пытаясь остановить поезд. Но тот не послушался их почему-то, а на небольшой скорости проследовал мимо, Сергей только надпись на небольшом деревянном одноэтажном здании прочитал — Чаны.

Попутчик так и не объявился, его портфель лежал на верхней полке, Травин выглянул в коридор и увидел проводника Михалыча, тот куда-то спешил.

— Эй, — позвал его Сергей, — тут товарищ свои вещи забыл.

— Простите, не до вас, — отрезал проводник, но всё равно остановился, — такие события происходят, что ужас берёт. Вы что хотели?

— Да портфель, — повторил Травин, — попутчик мой сошёл, а вещи оставил.

— Покойник у нас, — не обращая внимания на его слова, Михалыч закатил глаза и руками всплеснул, — вот уж повидался я всего, но такого… Сила Прохорыч-то из шестого вагона утром сегодня шёл, и прямо ногой вляпамшись.

Видно было, что проводника распирает от желания рассказать новости.

— Что за покойник? — помог ему Сергей.

— Да из шестого, толстый такой, один ехал, Сила, значит, идёт утречком, вот буквально полчаса назад, и ногой прямо в лужу крови бац! Я вам скажу, совершеннейшее убийство, вот как есть. Тут слухи, значитца, распускают, что голову отрезали, так вы не верьте, полоснули только, но кровищи натекло, ох святые угодники. Не желаете ли чего?

— Толстый — это из шестого вагона, молодой такой, высокий?

— Он и есть, — закивал Михалыч, — ведра два с него натекло, не меньше. А вы знакомы с ним?

— Нет, видел в ресторане.

— Вот как, вот как. Какие дела творятся, прямо при народе, так сказать, в людном месте, и раз — нет человека. Побегу, скоро милиция заявится, в Барыбинске, уже сообщили. А до тех пор, велено, чтобы не останавливались ни под каким предлогом. Ни за что.

Михалыч решительно махнул рукой, и убежал. Травин вернулся в купе, надел перчатки, достал портфель попутчика с верхней полки, вытряхнул содержимое на одеяло. Точнее, упали только полотенце и две запечатанные колоды карт — других вещей в портфеле Лукина не оказалось. Сергей положил портфель обратно на полку, и решил, что сам он Лукина всё равно найти не сможет, а вот когда милиция сядет в поезд, то всё им расскажет. Здесь, в купе, должны были остаться отпечатки пальцев, и если это Лукин пришил работника наркомата внутренней и внешней торговли, то наверняка такие же отпечатки милиция найдёт в купе убитого, и сможет их сопоставить. И это будет большой удачей — хотя преступники пока мало уделяли внимания тому, чтобы не оставлять свои пальчики на месте преступления, и работники уголовного розыска часто их находили, только так же часто это ни к чему не приводило. Бандит должен был, во-первых, до этого где-то уже отметиться, а во-вторых, лучше всего, в том же городе, потому что получение отпечатков из других городов было той ещё проблемой.

Вагон-ресторан был набит битком. Несмотря на то, что покойника нашли совсем недавно, слухи успели расползтись по всему составу, все обсуждали утреннее происшествие. То там, то здесь вспыхивали споры, но спорящие старались говорить тихо, почти сквозь зубы, атмосфера в вагоне-ресторане стояла гнетущая. Травин огляделся, ища, куда бы присесть — и увидел Варю вместе с мужем и их ординарцем.

— Сюда, — Лапина вскочила, схватила Сергея за руку и почти насильно приволокла за стол, — ты слыхал, что произошло?

— Убили кого-то.

— Кого-то, — поперхнулся Викентий, он, похоже, был настолько взволнован, что даже не протестовал, когда Травин к их компании присоединился. — Товарища из наркомвнутвнешторга зарезали как барана, куда только транспортный отдел смотрит. В соседнем вагоне, а могли и до нас добраться, представляете! Варенька, ты нашла товарища из ОГПУ? Куда он делся? Я должен знать.

Он засунул в рот кусок омлета, и закашлялся.

— Не волнуйся, Викеша, тебе вредно, — Варя похлопала поперхнувшегося мужа по спине.

— Нашла?

— Нет, и не собираюсь, уверена, этот бандит уже сбежал.

— Ага, как же, держи карман шире, небось прячется среди нас, — не унимался Пупко, он ткнул вилкой в сторону Травина, — вот вы, товарищ, где вы были ночью? Это может быть любой. Любой.

Сергей только головой покачал. Похоже, многие думали так же, как Викентий, потому что смотрели на окружающих с подозрением.

— А вы? — спросил он. — Где вы были ночью?

— Вы меня подозреваете? — Пупко схватил салфетку, ожесточённо натёр губы до красноты, — да я спал, я из комиссариата внутренних дел, между прочим. У меня свидетели есть. А у вас есть свидетели?

— Нет.

— Вот! — Викентий поднял нож, торжествующе посмотрел сначала на Варю, потом на Дмитрия, невозмутимо жующего, — что и требовалось доказать. У него нет свидетелей.

— А ну прекрати, — тихо и властно сказала Лапина. — Перестань дёргаться, как болванчик, смотреть стыдно

Слова подействовали на Пупко как ушат холодной воды, он вздрогнул, поник, и уткнулся в тарелку, исподлобья бросая на Травина взгляды, полные ненависти и страха. Из всей четвёрки только Дмитрий за всё это время не проронил ни слова, он, казалось, вообще не волновался о том, что в поезде кого-то убили. Травин не стал рассиживаться, допив компот, вежливо попрощался с негостеприимной компанией и отправился в шестой вагон.

На месте преступления стоял проводник Сила Прохорович, переминаясь с ноги на ногу. Дверь в купе была распахнута, труп Крутова лежал на диване, накрытый простынёй. Редкие пассажиры старались как можно быстрее проскочить это место, но стоило Травину остановиться, как рядом тут же прибились несколько человек. Видимо, присутствие здоровяка давало им какое-то ощущение надёжности, потому что разговор тут же пошёл на повышенных тонах, низенький человек в косоворотке и с бритой головой начал доказывать всем, что это дело рук белогвардейцев, другой возразил, что наверняка постарались иностранные шпионы, и спор быстро перерос в перепалку. Трупа никто не стеснялся, Сергей, пользуясь тем, что на него перестали обращать внимание, бочком протиснулся в купе. Проводник ничего на это не сказал.

Убитый перед смертью выпивал, на столике стояли четыре пустые кружки и почти пустая бутылка коньяка. На полу что-то темнело, Сергей наклонился и поднял кусок плотного блестящего материала, таким отделывали изнутри чемоданы. Он положил ткань на простынь, ещё раз осмотрелся, вбивая в память обстановку купе, и вышел наружу. Спор всё ещё продолжался, но тоном пониже.

— Барабинск через десять минут, — громко сказал проводник, которому перепалка надоела, — товарищи, паапрашу разойтись! Высадки не будет!

Пассажиры, только что махавшие руками, тут же успокоились и начали расходиться.

— Надо бы закрыть, — Сергей кивнул на дверь купе, — так каждый может зайти, а милиция потом не разберётся, где чьи следы.

— Не беспокойтесь, товарищ, я слежу, — проводник прищурился, — да это же вы, с ним должны были ехать.

— Да.

— И вас так могли.

— Нет, — не к месту улыбнулся Травин, и подумал, что, если бы не попросился в другой вагон, покойник мог бы остаться в живых. — Скажите, вы приносили пиво?

— Какое пиво? — проводник сначала не понял, потом заглянул в купе, — нет, не я. Наверное, в салоне взял, вот ведь скаредная личность, лишнего гривенника жалко заплатить. Ох, что же я так о покойнике-то. Думаете, убийца принёс?

— Ага.

— Вот оно что.

— Не спрашивал никто пиво ночью?

— Нет. Днём много берут, нет чтобы пройтись, лень им, видите ли, ну а мне какой никакой, а прибыток. Днём ох как много, а ночью спят все. Смотрите, — и он ткнул в окно, — вон милиция с собакой. Надо бы вам, товарищ, отседова тоже уйти. А то товарищ из транспортного отдела ругаться будет.

И кивнул в сторону человека в сером пиджаке и бежевых брюках, лет двадцати пяти, черноволосого, небольшого роста, худого, с нездоровым румянцем на лице, который подошёл к ним и остановился.

— А что это вы, гражданин, интересуетесь? — спросил черноволосый.

Травин вопросительно на него посмотрел.

— Транспортный отдел ОГПУ на Транссибе, помощник уполномоченного Тимофей Липшиц, — черноволосый показал удостоверение, кашлянул, болезненно поморщившись. — Так в чём дело, товарищ?

— Дверь в купе не закрыта, — объяснил Травин, — а тут отпечатки могут быть, потом путаница возникнет.

— Разберёмся, — пообещал сотрудник ТО ОГПУ, — а вы идите по своим делам, спасибо за участие.

Проводник, маячивший неподалёку, стоило черноволосому перевести на него взгляд, тут же угодливо улыбнулся и поклонился.

— Чего он хотел? — спросил Липшиц у проводника, когда Сергей скрылся в тамбуре.

— Вынюхивал что-то, — быстро заговорил проводник, вытирая пот со лба, — прицепился, мол, почему кружки пивные стоят, и не спрашивал ли покойник пива.

— Спрашивал?

— Никак нет.

— Взял что-нибудь?

— Не знаю, вроде как внутрь протиснуться хотел, но я не позволил, как вы велели.

— Темнишь ты, — Тимофей внимательно посмотрел на пожилого мужчину, — давай, выкладывай как есть. Мне твои делишки неинтересны, но, если скроешь что, смотри, по всей строгости.

Проводник помялся, но выложил, что здоровяк, заинтересовавший Липшица, сперва должен был ехать в одном купе с Крутовым, но потом почему-то передумал, и перешёл в другое, классом повыше.

— Денег небось тебе дал. Сколько в карман положил, пятёрку, или червонец? — усмехнулся Липшиц. — Смотри, доиграешься. Если убийцу прикрываешь, вместе с ним под монастырь пойдёшь.

Бледный проводник чуть на колени не рухнул.

— Богом клянусь, всё по расценкам, честь по чести, и квитанция имеется, извольте проверить. Сказал, мол, тесно будет в одном купе.

— А то верно, — Липшиц смягчился, — вон какой гиппопотам разлёгся, один всё место занял. Ладно, беги, смотри, чтобы ни одна душа из вагона не вышла. И дверь в купе запри, довольно насмотрелись, дальше я сам.

Когда Травин дошёл до своего купе, поезд тормозил, останавливаясь у длинного перрона. Состав снова не принял к себе пассажиров — такой в Барыбинске оказался один, с совсем ещё юный, с копной рыжих волос и фотоаппаратом на груди. Рыжий не растерялся, тут же бросился снимать милицию, собаку, проводника, открывшего дверь в первый вагон, и начальника поезда. Милиционеров в форме было трое, четвёртый, в кожаной куртке, держал на поводке добермана. Липшиц высунулся с подножки, и залез обратно только тогда, когда состав уже трогался. До этого он следил, чтобы никто не выпрыгнул из поезда в последний момент.

— Агент третьего разряда Марочкин, — представился человек с собакой, — с чего начнём?

— Давай двоих в конец состава, а мы пока по пассажирам пройдёмся, — распорядился Липшиц, — народ волнуется, собака их успокоит. Как зовут?

— Султан.

Агент потрепал добермана по голове, тот недовольно заворчал

— Молодой ещё, — объяснил Марочкин, — но справится. Что искать будем?

— Вот, — Липшиц достал из кармана носовой платок, перепачканный в крови, протянул Марочкину.

— Сидорчук, Гулькин, бегом выполнять, — распорядился агент, поднося платок к носу собаки, — хоть одна морда попытается сбежать, стрелять без раздумий. Вы, товарищ помощник уполномоченного, уже подозреваете кого?

— Всех, — честно сказал Липшиц, провожая взглядом двух милиционеров, которые бросились бежать по коридору, — мог и сбежать гад, но носом чую, здесь он. Пройдёмся по составу, на реакцию людей посмотрим, опять же, иностранцы едут, им новые впечатления.

В первых двух вагонах, егоровских, никаких проблем не возникло, люди послушно выходили из купе, стояли в коридоре, пока собака обнюхивала их вещи и спальные места, а потом возвращались обратно. Сложности начались в пульмановском третьем, там ехали иностранцы, многие из которых не знали русского языка, Липшиц, правда, кое-как говорил по-немецки, но, когда на него обрушились волны французской, английской и венгерской речи, растерялся. Он работал в ОГПУ меньше года, придя туда из после юридических курсов, и в международном поезде ехал второй раз.

— Позвольте я вам помогу, — раздался женский голос.

Липшиц обернулся, и почти утонул в глубоких тёмно-зелёных глазах. Невысокая худощавая женщина средних лет, с брызгами веснушек на лице, несмело улыбалась.

— Скажите, что нужно перевести, — сказала женщина, — я знаю польский, немецкий, французский, а ещё немного английский и испанский.

С её появлением дело пошло на лад. Иностранцы, услышав родную речь, тут же успокаивались, дисциплинированно выполняли то, что им скажут, и так же безропотно возвращались в купе. Впрочем, Липшиц не надеялся, что убийца окажется среди них, и проверял иностранцев больше для порядка. Только один раз собака задержалась, заворчала, глядя в сторону тощего молодого человека в клетчатом пиджаке, но потом, словно разочаровавшись, отвернулась.

— Что бы я без вас делал, — сказал Липшиц, переходя в тамбур, — позвольте ваше имя узнать.

— Лапина Варвара Алексеевна, — представилась женщина, — я в пятом вагоне еду вместе с мужем в Харбин, он по линии НКВД служит.

При упоминании мужа брюнет смутился и даже расстроился, но виду не показал.

— Да вы не волнуйтесь, — Варя улыбнулась вроде просто, но от этой улыбки у Липшица мурашки побежали по спине, — иностранцы в этих двух вагонах едут, а потом снова наши пойдут, командировочные из наркоматов. Да вы небось не хуже меня знаете.

И дотронулась своей ладонью до запястья Липшица. Ладонь у Лапиной была прохладная и чуть влажная, уполномоченного как током дёрнуло.

Липшиц кивнул, хотя этого он как раз не знал. В дежурную смену входили двое рядовых бойцов ТО ОГПУ и один сотрудник особого отдела. Троица, ехавшая от Москвы, сошла в Свердловске, уступив место своим коллегам. Двум — на желдорузле намечалась операция, и начальство выделило Липшицу только одного бойца из новичков. Тот охранял почтовый вагон, остальное помощнику уполномоченного приходилось делать самому, до рассадки руки так и не дошли.

— Пойдёмте что ли дальше, — предложила женщина, — в четвёртом будет сложнее, там артисты из Аргентины едут, а они, представьте, люди эмоционально неустойчивые.

Помощник уполномоченного, почувствовав, что тонет не только в глазах, но и в голосе, одёрнул себя. Почувствовал, что со стороны выглядит влюблённым дураком.

— Идёмте, — нарочито равнодушным тоном сказал он, — посмотрим, что там за артисты.

Четвёртый вагон тоже сюрпризов не принёс, хотя там действительно народ был не такой сговорчивый, некоторые напрочь отказывались выходить в коридор, и даже вид собаки их не пугал. А вид Липшица и подавно. В салоне собака задержалась у одного из диванов, даже лапой поскребла.

— Чует, — сказал Марочкин, — не иначе этот Крутов здесь сидел. Да, Султан?

Доберман гавкнул, запрыгнул на диван и заёрзал на левой половине.

— Вот тут сидел, — агент удовлетворённо кивнул. — Ну всё, идем дальше.

— Наверное, я вам больше не нужна? — спросила Варя.

— Вдруг кто-то ещё из иностранцев попадётся, — слишком быстро ответил Липшиц. — Если вас не затруднит, конечно.

Когда процессия из собаки, уполномоченного, дрессировщика, Лапиной и милиционера в форме показалась в начале вагона, Травин стоял в коридоре и курил, читая Хэммета. Рядом с ним смолил папиросу Дмитрий Бейлин, а из соседнего купе выглядывал Викентий Пупко. При виде представителей органов правопорядка сотрудник НКВД приободрился, полез в карман за удостоверением. Формально ни Липшиц, ни сотрудники милиции ему не подчинялись, но должность Пупко занимал солидную, знакомства имел на самом верху и рассчитывал, как минимум, на уважительное отношение. Собака заходила в одно купе за другим, а Варя поспешила к мужу.

— Вот видишь, Викеша, — сказала она, — сейчас товарищ уполномоченный всё раскроет. Не нервничай, тебе вредно.

— Ничего я не нервничаю, — раздражённо сказал Пупко. — Органы разберутся, кто есть кто.

И надменно, свысока, что было затруднительно при такой разнице в росте, посмотрел на Травина.

— Позвольте, товарищ, — Липшиц, добравшийся до купе Сергея, требовательно протянул руку к двери.

— Конечно, — Травин решил пока не говорить о своих подозрениях насчёт Лукина, дождаться, пока милиция не обшарит весь состав.

Липшиц посторонился, пропуская дрессировщика Марочкина с собакой, милиционеры стояли чуть поодаль со скучающим выражением на лицах. И тут вдруг собака тихо зарычала. Липшиц напрягся, милиционеры положили ладони на рукоятки револьверов, один потянулся к ремню винтовки.

— Иди сюда, — Марочкин поманил Липшица, тот скрылся в купе, через минуту выглянул, кивнул на Травина.

— Взять.

Милиционер подошёл к Сергею, потянулся к винтовке, но потом, видимо, решил, что в стеснённых условиях она только мешать будет, и нацелил наган.

— В чём дело? — возмутилась Варя.

— Не мешайте, гражданочка, — помупол был серьёзен и сосредоточен, мешающие работе мысли почти исчезли. — Мы с товарищем побеседуем с глазу на глаз, так сказать, только и всего. За мной.

Лапина растерянно хлопала глазами, Викентий Пупко торжествовал. Он подозревал, что с этим бывшим ухажёром его жены что-то нечисто, и вот теперь правда выплыла наружу. То, что Варя и его помощник переглянулись многозначительно, он не заметил.

Глава 6

Глава 06.

29/03/29, пт

Травина в сопровождении милиционера, держащего револьвер наготове, провели через салон и ресторан, считай, половина поезда успела полюбоваться пойманным преступником. Одет Сергей был прилично, но вот физиономия и телосложение сомнений ни у кого не оставляли, что он и есть убийца. Японский журналист, и тот неодобрительно головой покачал, достал записную книжку, нарисовал несколько иероглифов.

Помещение, в котором обитали сотрудники ТО ОГПУ, находилось в почтовом вагоне, в самом его конце. Площадью оно было раза в полтора больше стандартного купе, напротив трёх полок оборудовали рабочее место — небольшой письменный стол, ящик для оружия и документов, два табурета, привинченных к полу. На один из них уселся Липшиц, на второй усадили Травина. Милиционер по приказу помощника уполномоченного вышел, агент Марочкин вместе с собакой остался. Вещи из портфеля Травина выложили на стол, рядом с ними лежали окровавленная бритва, бумажник Крутова, нож, найденный при обыске у Сергея, и полотенце Лукина. Портфель попутчика валялся на полу, бумажник Сергея помощник уполномоченного держал в руке.

— Рассказывайте, гражданин Добровольский, — Липшиц переложил документы Сергея с места на место, пододвинул к себе квитанцию и служебное удостоверение, небрежно полистал томик Хэммета, пересчитал деньги, — какие отношения связывали вас с Крутовым Львом Осиповичем? Мы сейчас, так сказать, по-простому беседуем, допрос проведём как положено, с протоколом, когда прибудем на место. Курите?

Травин взял предложенную папиросу.

— С Крутовым я познакомился, когда садился в поезд, — сказал он, — мы с ним должны были ехать в одном купе, но он мужчина крупный, я тоже не маленький, подумал, что тесно будет, и попросил проводника подыскать другое купе, пришлось доплатить.

— Значит, до этого вы с ним не встречались? — помупол сделал пометку на листе бумаги. — А в поезде в конфликт не вступали?

— Нет, да и с чего бы, мы едва знакомы, так, в ресторане парой слов перебросились. Мне он показался человеком добродушным, правда, выпить любил, но кто без греха.

— Он ведь ваше место занял, траты понесли, хотя вот смотрю, денег у вас хватает, семьдесят червонцев с мелочью, — Липшиц засунул банкноты в бумажник, убрал его в карман пиджака. — И орудие убийства в вашем купе нашли, или запираться начнёте?

— С чего вы решили, что если в купе что-то нашли, то это моё? Вам не я нужен, — Сергей затянулся, — а мой сосед. Уверен, если вы купе Крутова осмотрите, то его отпечатки найдёте. А сам сосед пропал, должен был в Омске сойти, но портфель его вон валяется. И бритва эта его, моя, если поинтересуетесь, в том пенале в наличии.

Липшиц с Марочкиным переглянулись.

— Умно, — сказал агент угро, — значит, не только Крутова накрыл, но и соседа, а нам, значит, его как мокрушника суёшь. Концы в воду.

— Вы проверьте, — спокойно сказал Травин, — отпечатки снимите, а то, может, и сам отыщется. Я никого не убивал.

— Так значит, гражданин, сознаваться не хотите? — спросил Липшиц, тоже затянувшись папиросой, надсадно закашлялся, растёр окурок в пепельнице.

— Нет.

— Ну и ладно. Посидите пока тут, подумайте, может, вспомните чего.

Помощник уполномоченного сгрёб вещи Травина и его попутчика, бросил на верхнюю полку, забрал вещдоки, пропустил вперёд Марочкина с собакой и запер дверь в купе.

— Что думаешь? — спросил он агента, выйдя в тамбур и снова закурив.

— Может, и вправду невиновен, а может врёт, — ответил Марочкин, — если верить теории Ламброзо, парень этот форменный душегуб, форма черепа так говорит и дуги надбровные. Да ещё больно спокойно держится, это надо дюжину человек прирезать, чтобы потом даже не вспотеть. Был у нас такой в городе, топором бошки отрубал, отрубит, бывало, а потом в чайную идёт, спиртного, паразит, в рот не брал, но очень чай уважал с баранками. Когда расстреливать вели, шутил, анекдоты травил, сволочь, и главное, никакого волнения.

— Ты насчёт отпечатков скажи, — попросил Лившиц.

— А тут он прав, снять их надо бы, пальцы, вдруг действительно сосед. Я больше по собакам, тут криминалист нужен, а наш товарищ Гулькевич сейчас дома лежит, на охоте его подстрелили заместо лисицы прямо в заднюю часть, потому не поехал. Так что придётся ждать до Ново-Николаевска, там вагон отцепят, и проверят всё честь по чести, телефонограмму они получили.

— Ладно, тогда посмотри, чтобы орудие убийства не пропало, и уж пожалуйста следи, чтобы не сбежал наш злодей, поставь сюда одного милиционера к моему бойцу, лишним не будет, а я ещё раз место проверю, вдруг чего отыщу. Потом ты посмотришь, сравним, так сказать, впечатления. И соседа этого нужно разыскать, если он жив ещё, тут твой Султан пригодится.

Марочкин кивнул, Липшиц затушил папиросу и пошёл в шестой вагон. По пути помощник уполномоченного думал, что окружной город Барабинск, с полноценным адмотделом, мог бы и расстараться, побольше команду из подотдела угро прислать, да и не агента третьего разряда с собакой, а хотя бы субинспектора. Всё-таки не кошелёк у зевалы вытащили, а человека убили, дело серьёзное. Подозреваемый Тимофею не понравился, держался он слишком уверенно, видимо, опыт криминальный уже был, ну да и не такие раскалывались при правильном ведении допроса.

— Товарищ Липшиц, — послышался голос.

Он остановился — путь ему преграждала Варя Лапина.

— Вы уже выяснили, что он невиновен? — спросила она.

— Кто?

— Травин.

— Какой Травин?

— Сергей Травин, которого вы арестовали.

— Ошибаетесь, фамилия задержанного — Добровольский, с чего вы решили, что у него другая фамилия?

Липшиц почувствовал, что в деле появляется новый поворот, подхватил Лапину под локоток, завёл в купе Сергея, прикрыв дверь, усадил в кресло, а сам примостился на диване напротив.

— Как же так, — Варя выглядела растерянной, — я ведь его давно знаю, он в Пскове работал начальником окрпочты, можете хоть запрос послать. Травин Сергей Олегович.

— Да, Сергей Олегович, — Липшиц достал служебное удостоверение Травина, — только не почты никакой и не Травин, а старший снабженец Госспичсиндиката Добровольский, тут прямо так и написано. Значит, вы давно знакомы?

— Больше года, — подтвердила женщина, вертя в руках книжечку с фотографией Сергея. — Не мог же он вместе с работой фамилию сменить. Тут какая-то путаница.

— У вас ведь рядом купе?

— Да, через стенку.

— Может, слыхали чего вчера? Или ночью?

— Нет, — Варя помотала головой, поджала губы, — я сплю чутко, но ничего не слышала. Да мы в салоне за полночь виделись, там и свидетели могут подтвердить. И вёл он себя как обычно. Говорю же вам, Серёжа — не убийца.

Уменьшительная форма имени резанула слух Липшица, видимо, между этими двумя было нечто большее, чем простое знакомство. От этого подозреваемый окончательно опустился в категорию преступников.

— Скажите, Варвара Алексеевна, как он рядом с вами оказался, этот Травин-Добровольский? Специально в это купе поселился?

— Наверное, билет купил, — неуверенно сказала Лапина.

— А вот и нет, — торжествующе произнёс Липшиц, — ваш знакомый должен был ехать в том же купе, где Крутов, ну покойник сегодняшний, только попросил проводника категорию ему поднять, денег сунул на лапу, и пожалуйста, сюда перебрался. Может быть, он с Крутова компенсацию потребовал за это, а потом убил, как думаете? Иди к вам поближе быть захотел?

— Нет, Серёжа человек тихий, он мухи не обидит, что вы, — Варя поднялась. — Но я верю, что вы обязательно найдёте настоящего преступника, Тимофей. Потому что у вас глаза умные. И красивые.

Она лучезарно улыбнулась, и исчезла за дверью. А Липшиц почувствовал, что уголки губ его растягиваются в дурацкой улыбке, совершенно неуместной в сложившихся обстоятельствах.

Варя была в бешенстве, хоть этого и не показывала. Пакет для таинственного подотдела ИНО во Владивостоке должны были передать курьеру прямо перед отходом поезда, где именно это произойдёт, и кто связной, выяснить не удалось — возможно даже, нашли случайного человека и под видом служебных документов навязали, или спрятали в багаже без его ведома. Зато удалось отследить проездные документы, правда, без указания фамилии, их по спецсвязи передали в Москву из Ленинграда, и она точно знала и дату, и номер поезда, и какое место займёт курьер. И что курьер этот будет в купе один — об этом в Ленинграде побеспокоились заранее, оформив вторую плацкарту, и отменив, стоило поезду отойти от Октябрьского вокзала. Человек мог даже не подозревать, что везёт секретные документы, думать, что ему просто повезло без попутчика, и тем проще было послание изъять и сфотографировать содержимое. Простая задача, выполненная мимоходом, по пути к гораздо более важной миссии. Однако отлично разработанная и тщательно подготовленная операция развалилась у неё на глазах, мало того, что прикончили постороннего человека, так ещё и настоящий курьер оказался в лапах советской охранки. И всё из-за дурака Бейлина, который не смог выполнить простейшее поручение, точнее, перепоручил его другому дураку.

— Вот ведь гнида, — вслух сказала она.

— Точно, — Пупко, лежавший на диване с холодным компрессом на лбу, страдальчески вздохнул, — твой этот знакомый, да?

— Он самый, — Лапина несколько раз глубоко вздохнула, успокоилась, погладила мужа по щеке и пошла искать Бейлина. Митя сидел в салон-вагоне и курил.

— Это он, — тихо сказала ему женщина, садясь рядом.

— Кто? — не понял Бейлин.

— Травин, идиот. Да не он идиот, а ты. Прикончил зря не того человека.

Она вкратце передала Мите свой разговор с Липшицем.

— Значит, толстяк не при чём?

— Ты удивительно догадлив, мой дорогой. Если бы ты хоть изредка думал, прежде чем делать, цены бы не было, — прошипела Лапина. — Теперь пойди, достань пакет, или я о твоей самодеятельности всё доложу куда следует. Погоди!

Бейлин и не собирался никуда идти. Да, он оплошал, ну и что, в его работе всякое случалось, случайные жертвы — это как брак у рабочего, плохо, но неизбежно. Курьер всё равно был в поезде, его багаж — в багажном вагоне, наверняка нужные бумаги лежат именно там. И вообще, именно он, Дмитрий Бейлин, был назначен главным на эту операцию, а Лапина случайно ко двору пришлась. Так он Варе и сказал.

— Нет, — та решительно мотнула головой, — Травин сказал, что едет без багажа, значит, только портфель. Постарайся в нём порыться, правда, его сейчас Липшиц у себя держит.

— Кто такой?

— Тощий брюнет из ОГПУ, ты его видел. Только учти, когда они до Ново-Николаевска доберутся, тю-тю бумажки-то, передадут сам знаешь куда, больше их не увидим.

— А Лившиц этот тебе ничего насчёт бумаг не сказал?

— Нет.

— Разберусь.

— Если вдруг не найдёшь бумаги, — Варя колебалась, стоит ли говорить Бейлину свою догадку, — принеси книжку, которую он читал, томик американского писателя. Возможно, мне показалось, но он слова надписывал красным и синим карандашом, будто из словаря. Вдруг переписал бумаги в книжку.

Митя с сомнением посмотрел на женщину, Лапина, по его мнению, была женщиной неглупой, но умом не практичным, а возвышенным, и уж точно не обладала криминалистическими талантами. Её, насколько он знал, завербовали совсем недавно и в основном за красивые синие глаза. И из-за дурака-мужа, ответственного совслужащего. А что в детали операции посветили, так это начальство маху дало.

— Да, я тоже её видел. Только какой идиот будет это делать, считай, всё на виду. Я понимаю, если невидимыми чернилами там написать, луковым соком, к примеру, или раствором ацетилсалицила, но чтобы карандашом, это феерическая глупость.

— Ты всё же принеси.

— Ладно, — Митя равнодушно кивнул, уж если женщина что-то вобьёт себе в голову, лучше не спорить, — а ты попробуй Лившица порасспросить, как ты это умеешь, вдруг бумаги у него. До Ново-Николаевска ещё часов пять ехать, справишься.

Тут поезд, перед этим замедливший ход, вздрогнул, резко затормозил, Варю бросило на Дмитрия, и они повалились на пол. Митя помог женщине встать, но ещё один удар снова свалил её прямо на него.

Паровоз серии Эш номер 4495, прицепленный к составу на Ярославском вокзале, был произведён в шведском Трольгеттане в 1922 году заводом «Нидквист и Гольм», и стоил 240 тысяч шведских крон, или двенадцать с половиной тысяч золотых червонцев. С тендером, полным угля, вес паровоза составлял сто двадцать пять тонн, он разгонялся до 55 километров в час. Советское государство заказало Швеции пятьсот таких паровозов, все они были сделаны по документации Луганского паровозостроительного завода, и только в последнюю десятку изготовленных машин шведы внесли изменения. Конкретно в этот паровоз они поставили устройство подогрева воды и новейшую пневматическую тормозную систему немецкой фирмы «Кнорр-Бремзе». Устройство подогрева воды до сих пор отлично экономило уголь, тормозная система редко работала в полную силу. Она была рассчитана на немецкие локомотивы ДГР Класс 01, развивавшие скорость до 125 километров в час, и с усилием на ось в 20 тонн, тянущие грузовой состав, из-за этого тормозной путь уменьшился в полтора раза.

На перегоне Кожурла — Коргат, километров через пять после станции, пути делали резкий поворот, опытный машинист знал, что скорость здесь надо снизить. Лесопосадки, устроенные, чтобы пути не заносило снегом, за несколько лет разрослись, не позволяли рассмотреть путь за поворотом, и когда поезд выскочил из-за холма, оказался в сотне метров от товарного состава, стоящего неподвижно на рельсах. Заскрежетали колодки, паровоз резко замедлил ход, и рассыпая искры, заскользил в сторону последнего насыпного вагона товарняка. Казалось, столкновения можно избежать, немецкая система не подвела, надёжно блокируя колёса, но не хватило каких-то сантиметров — паровоз, практически остановившись, уткнулся метельником в сцепку вагона. Аварии не случилось, и паровоз, и товарный вагон остались стоять на рельсах. Пассажирам повезло меньше, особенно тем, кто решил отдохнуть на верхних полках, простыми ушибами не обошлось. Травин слетел с дивана на втором толчке, ударился боком об угол табурета, тяжело поднялся, посмотрел в окно, но ничего интересного разглядеть не смог. Он постучал в дверь.

— Эй, что случилось?

За дверью тяжело дышали и матерились.

— В уборную хочу, — заявил Сергей.

— Потерпишь, — злобно ответили снаружи.

Травин снова посмотрел в окно — до лесополосы, то есть до свободы, было рукой подать. Их разделяла только толстая решётка.

Липшиц выскочил из поезда вслед за машинистом. Он сильно ударился головой, не удержавшись на ногах при первом рывке, и теперь над виском разливалась боль, захватывая часть лба и глаз. Боль мешала сосредоточиться, помощник уполномоченного злился, и решил, что сам разберётся с виновником происшествия.

— Пойдём, посмотрим, кто такое натворил, — сказал он.

Машинист кивнул, на его взгляд, повреждения были незначительные, кабы не товарняк, вполне можно продолжать путь. Он поправил фуражку, и поспешил по шпалам за помуполномоченного. Начиная от вагон-салона, составы стояли ровной линией длиной почти в полкилометра, когда Липшиц с машинистом дошли до середины товарного поезда, то увидели сам паровоз, от которого к ним не торопясь шла целая делегация из трёх человек. Липшиц достал револьвер, откинул барабан, убедился, что тот заполнен, засунул обратно в кобуру. И решительно зашагал навстречу виновникам аварии.

— Вы там совсем с ума посходили, — заорал он, когда до человека, круглолицего, в шапке-ушанке и тулупе. шагавшего во главе троицы, оставалось несколько шагов, — где сигнальщик? Почему не послали против хода?

— Так это, — забормотал круглолицый, — нет его.

Он остановился, растирая покрасневшие руки, засунул их за пазуху. В товарном составе насчитывалось пятнадцать вагонов, и встреча произошла возле третьего.

— Как это нет?

— Убёг.

— Куда убёг? — не понял Липшиц.

Он потянулся к револьверу, оглянулся на машиниста, словно прося помощи, двое спутников круглолицего, высокие мужики, перепачканные угольной пылью, один просто здоровый, а второй — с объёмным животом и толстыми щеками, обошли их с двух сторон. Образовался небольшой треугольник, в котором Липшиц и машинист оказались в центре, почти зажатые с боков.

— На тот свет, — осклабился круглолицый, распахивая полу тулупа, под которой прятался обрез, — и ты побегёшь, ежели пукалку свою только тронешь.

Двое спутников круглолицего тоже выхватили обрезы — опиленные до цевья двустволки с обтёсанными под пистолетную рукоять прикладами.

— Не балуй, — предупредил машиниста один из них, стоило тому потянуться к карману, — жизня не стоит того. Богатый поезд, да, Лукич?

— А то, — круглолицый важно кивнул, косясь на Липшица, — буржуи едуть заморские, с полными карманами. Эй, ты, носатый, гони сюда наган, тебе сказано. Пальну, как решето будешь.

Липшиц кивнул, шансов у него не было, дуло обреза упиралось ему в левый бок. К тому же из револьвера он стрелял до сих пор только по соломенным чучелам. Чекист поднял одну руку вверх, другой расстегнул кобуру, положил раскрытую ладонь на рукоять пистолета, показывая, что готов его отдать, нащупал пальцем спусковой крючок, выстрелил в землю через кобуру.

— Вот шебутной, — осклабился Лукич, — а ну наподдай ему, Федька.

Федька гукнул в ответ, и ударил огрызком приклада Липшица в висок.

— Пощиплем курочек, — Федька засмеялся, показывая гнилые зубы.

— Не торопись, — строго сказал Лукич, — там есчо двое должны быть с ружьями, машинист давеча брехал, по ихним правилам втроем ездят, да у простых людей вдруг какая пукалка найдётся, на их голову. Поэтому, ребя, работаем аккуратно, мы, чай, не душегубы какие, зазря рабов божьих на тот свет не отправляем, баб щупаем, но не насильничаем. Разве что они сами того захотят. Только быстро, через два часа встречный пойдёт.

— Шухер, — закричал четвёртый член банды, выглядывающий из крыши вагона, — там мильтоны, кажись, с ружьями.

Марочкин услышал пистолетный выстрел, стоя возле вагона-ресторана. По его приказу проводники заперли все двери, кроме этой, чтобы пассажиры не разбежались. Доберман сидел на снегу, свесив язык, и ждал, когда же ему попадётся ещё один преступник. Рядом стоял милиционер.

— Сидорчук, слыхал? — спросил агент.

— Ага, — милиционер потянул винтовку за ремень. — Никак товарищ уполномоченный пристрелил кого.

— Как знать, — агент прищурился, — или кто-то его.

Застрявший товарняк ему не нравился. Чутьё подсказывало, что с этим составом что-то нечисто, уж очень удачно он остановился, аккурат там, где заметить его из кабины паровоза было почти невозможно. По инструкции застрявший состав должен был выслать сигнальщика, чтобы следующий за ним поезд вовремя притормозил, но сигнальщика они не встретили. Движение на этом участке было хоть и редким, но не настолько, чтобы долго стоящий состав не обнаружили, а Липшиц вроде как никаких радиограмм не получал.

— Давай-ка в оба гляди — распорядился Марочкин, — а я пойду погляжу, что там творится, если что, подам знак. Кто будет приближаться, командуй стоять, не остановятся — стреляй, да прикройся чем-нибудь, хоть между вагонов встань. И остальных зови, подмогут тебе. Пассажиров не выпускать, все двери запереть накрепко, особенно паровоз.

— Думаете, банда?

— Лучше ошибиться, чем помереть, — философски сказал агент уголовного розыска, свистнул доберману, выбрался через правую по ходу дверь и направился вдоль состава. Султан нехотя последовал за ним.

Травин тоже услышал выстрел — на открытых пространствах звуки разлетаются свободно.

— Сиди тихо, — сказали снаружи.

Некоторое время ничего не происходило, потом позвали какого-то Лепёхина, раздался топот, видимо, один из охранников куда-то убежали, а второй остался на месте и тяжело дышал.

Дверь в почтовом вагоне сделали на совесть, с массивными петлями, к тому же, когда его вели, Травин видел на ней засов. В отличие дверей в обычные купе, эта открывалась наружу, в небольшой закуток, в котором, помимо двери в почтовое отделение, были ещё радиоприёмник с откидным сиденьем и рукоятка стоп-крана.

Сергей толкнул створку плечом, дощатое полотно шевельнулось, но не поддалось. Дождался только нового окрика снаружи. Маленькое помещение из кабинета легко превращалось в камеру и обратно. Травин примерился к решётке, прикидывая, как её высадить. Бежать он не собирался, но и оставаться под пулями не хотел. В Пскове поезда не грабили, хотя внутри ворья хватало — короткие перегоны и большое количество военных вокруг не позволяли без риска остановить состав, но вот железнодорожники знакомые рассказывали, что на дальних маршрутах шалят банды.

— Эй, — снова попытался он поговорить с часовым, — что там случилось?

— Не твоего ума дело, — крикнул тот, и вдруг захрипел.

Глава 7

Глава 07.

29/03/29, пт

Лаури Векстрём был среди тех пассажиров, которые видели, как Травина взяли под охрану и повели в начало поезда. Проклятый Хийси наверняка был тем самым убийцей, о котором все судачили, с одной стороны, это радовало — теперь он не отвертится, ответит за всё, а с другой стороны, это отодвигало личную месть Лаури в сторону надолго, если не навсегда. Палач брата должен умереть от его руки, и точка. Молодой человек, пользуясь суматохой, раздобыл оружие. Он стащил тесак из поварской вагона-ресторана, длинное лезвие было отлично наточено и легко разрубало деревянную доску, а уж с головой Хийси справится наверняка.

Когда поезд резко затормозил, Лаури стоял в тамбуре первого вагона неподалёку от импровизированной камеры, прикидывая, как бы ему добраться до врага. Двое людей в форме должны были надёжно удерживать преступника от побега, но в то же время они мешали Лаури, который хотел к этому преступнику подобраться. Внешне он не производил впечатления опасного человека, даже сфотографировал охранников, вроде как для иностранной газеты, и на него внимания почти не обращали — мало ли в поезде любопытных. Удар паровоза о вагон почти сбил шведа с ног, Лаури с трудом удержался за ручку двери соседнего купе, и чуть было не уронил тесак. Пока он тянул время и приводил себя в порядок, раздался выстрел, в вагон просунулся ещё один милиционер, и увлёк за собой своего товарища. Второй остался у двери камеры, с нетерпением глядя в сторону выхода.

— Что там есть? — Лаури подошёл к нему на расстояние руки.

Часовой только отмахнулся, он держал в руках винтовку, ствол был направлен чуть в сторону от Лаури, к тамбуру. Всё внимание бойца сосредоточилось на том, что творится снаружи, помощник уполномоченного Липшиц ушёл, приказав не двигаться с места, но там явно что-то нехорошее происходило. Лаури осторожно достал тесак, спрятал за спину, подошёл к часовому поближе. И всё равно, наверное, не решился бы, но тут из-за двери послышался голос Хийси. Часовой отвлёкся, огрызнулся, опустил винтовку, Лаури изо всех сил рубанул его по шее. Удар пришёлся вскользь, тесак откромсал часть уха, срезал кожу с черепа и вошёл на два пальца в плечо. Боец захрипел, скорее от неожиданности чем от боли, сперва он даже не понял, что именно произошло, а потом Лаури вырвал тесак из его тела и снова ударил, в этот раз уже по шейным позвонкам. Поварской инструмент, предназначенный для рубки костей, не подвёл.

Откинуть засов было делом одной секунды, но дальше дело не пошло, арестант оказался заперт на замок. Лаури с отчаянием смотрел то на дверь, то на мёртвого часового, то на тесак, перепачканный в крови и ошмётках кожи и мяса, но тут Травин сам ему помог. Непонятное шебуршание за дверью, хрипы и звуки падения заставили его действовать, оставаться в клетке, становясь лёгкой мишенью, он не собирался. Сергей примерился, и изо всех сил ударил по створке ногой чуть ниже скважины английского замка.

Лаури как раз примеривался, как бы половчее обыскать часового, чтобы не испачкаться в крови, но тут дверь распахнулась, и в проёме показался Хейси. Швед не раздумывал, он кинулся вперёд, подняв тесак, Травин тоже не стал медлить и выяснять, кто это пытается его убить. Он выбросил кулак вперёд, и ударил нападавшего в лоб. Тесак просвистел возле его уха, ткнулся в косяк, отлетел, упал на пол.

Больше никто не нападал, Травин огляделся, и тут же оценил обстановку. Неблагоприятную.

В закутке перед его временной камерой находился труп — в этом Травин убедился, прощупав пульс у бойца в шинели ОГПУ. Второе тело лежало без сознания, и дышало прерывисто, посеревшее лицо показалось Сергею знакомым. Тот самый пассажир, который ещё пялился давеча на Травина в вагоне-ресторане. Молодой человек снова пошарил в памяти, и снова не нашёл никакого сходства этого почти ещё юноши с людьми, которые ему встречались. Приступ головной боли тоже не начался, значит, и до января 22-го он этого человека не знал, а если даже и видел, то мельком, не настолько, чтобы с ним было связано какое-то личное воспоминание. Впрочем, у Сергея Травина, того, до контузии, было достаточно случайных знакомых, не вызывающих отклика, взять хотя бы женщину, которая в него стреляла в двадцать пятом.

Милиционера убили ударом тесака, на иностранце виднелись следы крови, орудие преступления валялось на полу. Пока Травин решал, что лучше сделать — свернуть убийце шею, или сначала допросить, дверь в тамбур открылась, и в неё просунулась голова. Мужская и в фуражке.

— Ой, — тихо, по-будничному сказал проводник, переводя взгляд с трупов на Сергея.

Дальше Травин раздумывать не стал, к их компании прибавился свидетель, который будет утверждать, что именно он, Сергей, этих двоих и прикончил. Убивать ни в чём неповинного проводника Травин не собирался. Молодой человек подхватил с пола револьвер, бросился к тамбуру, схватил мужчину за шкирку.

— Открывай. Да не эту дверь, а левую.

Проводник дрожащей рукой достал из кармана ключи, от страха их выронил, прижался к стенке, заскулил и потихоньку начал отодвигаться подальше от Сергея, воротник натянулся, сдавливая мужчине шею. Молодой человек отпустил его, сам отпер дверь, и выпрыгнул на снег. Тут же возле его ног взметнулся фонтанчик от ударившей в землю пули.

— Назад, — заорали сзади, — убьют.

Травин обернулся — из-за вагона выглядывал милиционер. Увидев Сергея, он растерялся, но быстро пришёл в себя.

— Куда, падла? А ну стой!

Сергей чуть было не словил ещё одну пулю, теперь уже с другой стороны, и залез обратно в вагон.

— Ошибочка вышла, — объяснил он проводнику, — вооружение подкачало. Да не трясись ты так, отец, не собираюсь я тебя обижать, дуй в конец вагона, там милиция. И пригнись пониже

Мужчина закивал, встал на четвереньки и быстро пополз по коридору. Из второго купе выглянула негритянка, та, что давеча сидела за пианино, увидела проводника, завизжала и захлопнула дверь. Сергей поднял винтовку, карабин Мосина образца 1907 года, поискал глазами, нет ли чего получше. Карабин, с длиной ствола чуть больше полуметра, давал большое отклонение при выстреле, но, кроме тесака, лежащего в луже крови, и револьвера в кармане, другого оружия не нашлось. Противоположная дверь открылась со скрипом, Травин выглянул, не дождался пули, спрыгнул на землю.

С этой стороны был отлично виден товарный поезд — с двадцатью платформами он растянулся почти на полкилометра. Лес рос метрах в двадцати от путей, с насыпи снег сдувало, там, где ветер не справлялся, за него доделывали работу путейные рабочие и снегоочиститель. Ниже лежала снежная целина, туда бы Травин не полез, так по шею, а то и ниже, можно провалиться и застрять, но примерно метр от рельсов был расчищен, снега тут было едва ли по щиколотку.

Прижимаясь к холодной обшивке почтового вагона, Сергей добрался до багажного, а потом — до паровоза, поднялся по ступенькам на площадку. За окошком виднелись два лица, приникшие к стеклу, Травин показал сначала на винтовку, потом ткнул пальцем вперёд, и начал обходить котёл по площадке. Стрелок, чуть было в него не попавший, находился в лесопосадках с правой стороны по ходу поезда, где-то метрах в ста, значит, возле второго от конца вагона товарняка. Тот состоял вперемежку из грузовых вагонов и платформ, крыши у вагонов были покатые, наледь, образовавшаяся от ветра, таяла, превращаясь в сосульки.

Роста Сергея вполне хватало, чтобы смотреть поверх котла, только ничего интересного он не увидел. Продолжалась перестрелка с двух сторон, со стороны пассажирского поезда послышался вскрик, и стрелять стали реже, кто-то из милиционеров был или ранен, или убит. Двое чекистов, четверо милиционеров и собака, сколько из них осталось на ногах, Травин не знал. Он вышел на угол, и осторожно выглянул.

Стрелка он увидел сразу, тот практически не прятался, стоя в посадках во весь рост. Из-за деревьев, хоть и редких, попасть в него было сложно, зато у мужика с ружьём оба состава были как на ладони. Сергей снова спрыгнул на пути, и осторожно зашагал вперёд.

Митя Бейлин не расставался с оружием с войны. С Лукиным он расправился ножом, который всегда носил в рукаве, в саквояже лежал маузер с деревянной кобурой, а в кармане пиджака Браунинг модели 1903 с клеймом «О. К. Ж.», Отдельного корпуса жандармов. Как Бейлин объяснил, когда оформлял пистолет — взятый в качестве трофея у прихвостней царизма. В момент первого выстрела Митя стоял в коридоре и курил, место, куда Варя попала локтем, противно ныло. Вдобавок болело плечо, которым он ударился о стенку. Лапина пошла успокаивать Пупко, а Бейлин думал, как бы ему ловчее вытащить книжку у чекиста.

То, что на поезд напали, пришло в голову сразу. Митя не верил, что им грозит серьёзная опасность — во, первых, к двум чекистам в поезде добавились четыре милиционера, а во-вторых, нападавшие сразу повели себя как дилетанты, куда сподручнее устроить крушение, и потом обобрать трупы, чем ввязываться в перестрелку. Бандитов Бейлин не боялся, по такому снегу много добра не перетаскать, значит, собирались взять ценные вещички, деньги и быстро улизнуть, а если не получится, сбежать, пока никто не появился. Поэтому он сосредоточился на задании, и на том, что чуть было его не провалил. Сожалений об убийстве постороннего человека не было, в тех делах, в которых он участвовал, крови и жертв хватало, главное — результат, а не то, какими путями он был достигнут.

Митя поспешил в пятый вагон, проверить, как там начальство.

В купе Пупко тоже вооружились, у Лапиной нашёлся маленький дамский револьвер, а у Викентия Павловича — наградной наган. Пупко был паникёром, карьеристом и пьяницей, но обращаться с оружием умел и в ответственные моменты почти не трусил. Правда, и на рожон не лез.

— Разберись и доложи, — встретил он Митю, — за нас не беспокойся.

— Оставайтесь здесь, — Бейлин кивнул, — так безопаснее.

И, не дожидаясь ответа начальства, бросился к голове состава. Снаружи слышались выстрелы, редкие, но судя по звуку, из винтовок, а винтовочная пуля вполне могла пробить обшивку вагона. Пассажиры, поначалу опешившие от такой череды событий, немного пришли в себя и осмелели, кто-то выглядывал из купе в коридор, обсуждая с соседями выстрелы, а некоторые, поглупее, пытались выйти и посмотреть, что же там, снаружи, происходит. Проводники заперли выходы, и почти все закрылись в своих каморках, оставив подопечных на произвол судьбы.

Вид решительно шагающего человека с пистолетом в руке привлекал внимание, Бейлина пытались расспрашивать, но он только отмахивался. Пройдя вагон-ресторан, он оказался в тамбуре второго вагона — здесь входная дверь была приоткрыта, и слышались ругательства. Сильно ударил выстрел, Митя подошёл поближе, выглянул в окошко, на снегу лицом вниз лежал милиционер.

Передний тамбур первого вагона встретил его пятнами крови, откуда они взялись, Бейлин увидел, пройдя чуть дальше. Переступил через валяющиеся на полу тела, и зашёл в отсек, который занимали сотрудники ОГПУ. Здесь было пусто, Травин исчез. Дмитрий осмотрелся, подёргал запертые ящики стола, потом поднял глаза вверх и увидел ручку портфеля на верхней, третьей полке. Внутри лежали личные вещи — вафельное полотенце, пара рубашек, нижнее бельё, чистые портянки и запасные брюки. Бумаг в портфеле не было, на всякий случай Бейлин вспорол подкладку портфеля, пошарил, но ничего не нашёл. Значит, то, что он искал, было или у Липшица, или у Травина. Митя склонялся к первому варианту, не мог же помощник уполномоченного быть настолько тупым, чтобы не проверить вещи подозреваемого. И если наткнулся на шифровку, то наверняка об этом никому не сказал, припрятал у себя.

— Где его носит, — пробормотал Митя, и обернулся на звук.

В дверном проёме стоял проводник и пялился на него.

— Где арестованный? — Бейлин слез с дивана.

— Так эта, убёг, — растерянно сказал пожилой мужчина, — отобрал ключи, и убёг. И сказал, мол, чтобы я отседова подальше держался.

— Непорядок, — Митя помахал удостоверением, — а товарищ Липшиц где?

— Так пошли выяснять, что за состав на путях, значит, к переду, только не вернулись они.

— Вот как. Убийца, значит, сбежал, а Липшиц за ним. Вещички здесь остались, видишь? Возьми, и запри где-нибудь, следствию отдашь. А потом сиди здесь, охраняй до прибытия ГПУ.

Зачем охранять трупы и пустое помещение, Митя объяснять не стал, но проводник, получив чёткий приказ, приободрился, кивнул, прижал портфель к груди. Бейлин неудачно наступил в лужу крови, поспешил обратно, в пятый вагон. В салоне собирались люди, казалось, отовсюду, Митя едва протолкался между ними, постучал в дверь купе Пупко.

— Милиционеры отстреливаются, — доложил он Викентию Павловичу, — бандитов не видел, но они точно есть.

Перехватив взгляд Лапиной, Митя едва заметно покачал головой.

— А что с Травиным? — спросила Варя.

— Сбежал. Убил охрану, и сбежал. Любой преступник на его месте поступил бы точно так же.

— Надеюсь, его пристрелят, — мстительно сказал Пупко. — Чего встал, давай-ка, братец, помоги милиции, каждый ствол на счету.

Сам он никуда идти не собирался.

Промежуток между паровозом и последним вагоном товарняка был совсем небольшим, сцепку разнесло в хлам, и оба состава почти соединились. Травин без приключений добрался до второго с конца вагона — насыпной платформы с щебнем, и полез наверх. Подтаявший камень расползался, Сергей зажал карабин в руке, вбил в камни ботинок поглубже, и подтянул тело вверх.

Наверху, на куче щебня, лежал агент Марочкин. Он держал револьвер в руках, и целился в сторону стрелка. Появление Травина первым обнаружил доберман, он тихо зарычал, но нападать не стал.

— Тебя каким ветром занесло? — агент приподнял голову, косо взглянул на Сергея, — как выбрался?

Марочкин был одет в меховую жилетку, на плече левой руки расплывалась кровь. Говорил он тихо, почти шёпотом.

— Долго объяснять, — Сергей улёгся рядом, машинально погладил пса, — из нагана его не подстрелишь. Сильно зацепило?

— Пустяки, по касательной.

— Остальные где?

— Засели отсюда за соседним вагоном, ждут.

— Чего?

— Когда их приятель нас всех как в тире перестреляет, меткий, зараза, — сплюнул Марочкин. — Я тут уже минут десять лежу, их переговоры слышу, не стесняются, прям в голос орут, что, мол, если не сдадимся, по окнам начнут стрелять, по пассажирам, у них где-то ещё пулемёт припрятан. И Липшица, ну чекиста нашего, убьют.

— Врут, наверное. Был бы припрятан пулемёт, сейчас весь поезд в решето бы уделали.

— Может и так. Сами они соваться не хотят, под пули лезть дураков нет, так терпение заканчивается. Может, сбегут, не выдержат.

— С нашей стороны потери есть?

— С нашей, — усмехнулся агент, — смотри, как заговорил. Я ещё не решил, с какой ты стороны, может, с ихней.

— Так есть?

— Да, Лепёхина подстрелили, — Марочкин помрачнел, — вылез, дурак, на свет, тут его и сняли. Вон там валяется. Машинист у них сидит, всё разболтал, и что чекистов двое всего, и что милиции четверо, точнее, теперь трое. Ну и товарищ помощник уполномоченного улёгся где-то там, по их словам, дышит, но не в себе. Значит, нас осталось четверо.

Слово «нас» агент подчеркнул особо. Травин не стал говорить, что и второго чекиста тоже нет в живых, протянул Марочкину карабин.

— Справишься?

— Не дурней тебя, — агент забрал ружьё.

— Значит, говоришь, в двух вагонах отсюда?

— Их там четверо, то ли с ружьями, то ли с обрезами, палят в молоко, один было высунулся с этой стороны, но Сидорчук чуть не попал, теперь хоронятся, на своего товарища надеются. Пока этого не снимем, — Марочкин кивнул в сторону стрелка, — так и будем на месте стоять, кто быстрее замёрзнет. Я уже почти околел, ты вон тоже в пиджачке не по сезону.

— Меня твой Сидорчук не снимет?

— Может хватит ума, ты же не в его сторону бежишь. Как всё закончится, обратно сдавайся, тут места обжитые, нигде не скрыться, а уже следствие разберётся, виноват ты или нет.

— Подумаю, — Сергей чуть приподнялся. — Пойду, погляжу.

— Погоди, — Марочкин протянул ему нож, — твой? Бери, пригодится.

Травин кивнул, оттолкнулся, скользнул вниз, раздирая ладони острыми камушками. Каучуковые подошвы цеплялись к скользкой поверхности, но всё равно, молодой человек чуть не навернулся, когда прошёл по краю платформы. Подлез под вагон, взгляда хватало до следующей сцепки, были видны ноги в валенках. Голоса бандитов слышались отчётливо, они спорили, кто первый пойдёт и выкурит милиционеров. Грабители прятались за грузовым вагоном, но Сергей рискнул. Он подпрыгнул, подтянулся, вылез на дощатую крышу, увешанную сосульками. Одну из них Травин отломил, острый ледяной кол длиной в полметра заканчивался острием. Он обернулся, поймал взгляд Марочкина, показал рукой в сторону стрелка. Агент кивнул, прицелился и выстрелил. Ответная пуля выбила каменный фонтанчик в полуметре от него, Сергей не стал ждать, чем закончится перестрелка, поднялся на ноги, опираясь на ладони, и так, на четвереньках, пополз к началу вагона. Засевший в лесу бандит успел перезарядить винтовку, когда до края оставалось метра три, пуля ударила в крышу возле груди, и ушла дальше, Травин бросил тело вперёд, навис над стоящей внизу компанией. Красная круглая рожа смотрела на него, и Сергей изо всех сил, насколько хватало руки, вбил сосульку в полуоткрытый рот. А потом упал вниз, уцепившись другой рукой за свес вагона. Пальцы соскользнули, но тело успело принять вертикальное положение, одна нога попала на железный круг и подвернулась, Сергей больно ударился коленом, кулаком заехал кому-то по шее, и едва удержался.

В узком пространстве собрались трое, точнее, уже четверо, один из этих четверых был мёртв — с торчащим изо рта куском льда, ещё двое, здоровые парни, ростом чуть ниже Травина, хлопали глазами, появление новичка в их компании стало для бандитов неожиданностью. Пока они не пришли в себя, Сергей ударил что есть силы одного из них ножом в живот. Бандит икнул, чуть покачнулся, но не согнулся и не упал, лезвие погрузилось в толстый живот почти полностью.

— Ты чего с Лукичом сотворил? — спросил его приятель.

У грабителей были обрезы, вот только развернуться и прицелиться в тесноте они не могли. Травин сунул руку в карман и выстрелил как пришлось, через ткань, пуля прожгла в пиджаке отверстие и вошла в грудь бандита. Третий целым наконец сообразил, что надо защищаться, он схватил стонущего товарища, кое-как загородился им.

— Федьку почём убил?

Травин ещё раз выстрелил, пытаясь попасть оставшемуся грабителю в голову, пуля отклонилась, рикошетом отлетела от стенки платформы. Бандит пытался совладать с обрезом, но ему приходилось держать полумёртвого Федьку, одновременно выпутываясь из полы тулупа. Сергей вытащил руку с револьвером, приставил ему к подбородку, другой рукой несколько раз ткнул Федьку через тулуп ножом, поворачивая лезвие для верности, тот затих и вроде как насовсем.

— Сколько вас ещё тут? Говори, а то пристрелю. И даже не пытайся, бросай оружие.

Раздался стук — обрез упал на шпалы.

— Прошка недалече, подранили его, сидит недалече, а Герасим в санях. Он юродивый, толку никакого.

— С пулемётом в санях?

— С ним.

— Где? Живо отвечай, падла.

— Ты чего обзываешься, сани у нас возле паровоза стоят, — грабитель отпустил мёртвого товарища, тот осел на сцепку, — чуть в стороне, пулемёт-то худой, клином его заклинило, Герасим ковыряется, он хоть и больной на голову, а технику могёт. Мы смертоубийством не грешим, так, пощипать, вы сами виноваты, стрелять принялись, а теперь эвона сколько народу загубилось.

Бандит говорил сбивчиво, глаза у него бегали.

— Машинист наш где?

— Вместе с Прошкой.

— Позови его, одного, — Сергей надавил стволом на шею, приходилось тянуть неудобно руку. — Погромче.

— Прошка,- заорал бандит, — иди сюда!

— Не могу, худо мне, — ответили откуда-то спереди, — надо, сам топай.

— Быстро иди, — подсказал Травин, — Лукич зовёт.

— Лукич зовёт! — заорал бандит. — Давай уже!

Вдалеке грохнуло, Сергей попытался перехватить револьвер в другую руку, половчее, и тут грабитель ударил его чем-то острым и блестящим в грудь. В сердце.

Глава 8

Глава 08.

29/03/29, пт

Марочкин со своего места следил за тем, что происходит неподалёку, и всё слышал.

— Гляди-ка, — сказал он доберману, — может и вправду приличный человек, да, Султан? Помочь надо.

Прицелился, нажал на спусковой крючок. До бандита, спрятавшегося в редких зарослях, было метров тридцать, он как раз приподнялся, пытаясь разглядеть получше, что происходит с товарищами, и оказался на виду. Выстрел выбил щепки из берёзы в нескольких сантиметрах от стрелка, тот среагировал быстро, перевёл прицел от пассажирских вагонов на груду щебня, пальнул практически наудачу. Винтовочная пуля, вылетев из длинного дула со скоростью почти километр в секунду, попала Марочкину чуть выше ключицы. Агент уронил голову, и затих. Собака жалобно завыла.

Сергей услышал вой, укладывая третий труп поверх двух остальных. Тычок в грудь был скорее жестом отчаяния, бить бандиту было не с руки, нож пропорол ткань пиджака, и вошёл на несколько миллиметров в томик Хэммета. лежащий в нагрудном кармане. Пока бандит хлопал глазами, пытаясь понять, почему враг ещё не помер, Травин сломал ему руку, а потом ударил костяшками пальцев в кадык, вбив его в горло. Оставались трое, бандит с пулемётом в санях, Прошка, держащий в заложниках машиниста, и стрелок в лесопосадке. Травин прикинул, как бы он действовал, реши напасть на поезд. Проще всего, на его взгляд, было бы подорвать пути динамитом аккурат во время движения, тогда поезд бы сошёл с рельс, собрать добычу с раненых и покойников намного удобнее, и сопротивления бы никто не оказал. И уж точно он бы не стал ограничиваться стрелком с одной стороны путей, милиционеры, засевшие с другой, если только по дурости могли пулю получить. От пассажирских вагонов отстреливались, к винтовочным выстрелам прибавился другой звук, от маузера, видимо, кто-то из пассажиров вёз при себе оружие. Маузер с прицепленным прикладом на небольшой дистанции давал точность чуть хуже укороченной мосинки, особенно в опытных руках, и стрелял чаще, бандит в лесу занервничал.

— Приятели твои — покойники, — крикнул ему Травин, — сдохли, как собаки. Сдавайся лучше.

И выстрелил в его сторону из револьвера.

Мужик с винтовкой не выдержал, закрутил головой, начал отползать назад, но после того, как несколько пуль просвистели совсем рядом, не выдержал и побежал, широко расставляя ноги. Неглубокий снег был укрыт коркой наста в несколько сантиметров, который образовался от весеннего солнца и крепких ночных морозов, стрелок проваливался в снежную крупу даже под снегоступами, приходилось выдирать ноги из снега. Он уже не думал о безопасности, хотел как можно быстрее добраться до саней. Пуля ударила ему между лопаток, прошла позвоночник, пробила лёгкое и застряла возле передних рёбер.

— Ловко вы его, где так навострились? — Сидорчук опустил винтовку, с уважением посмотрел на Бейлина.

Столичный пижон, вылезший из вагона с маузером в руке, виделся поначалу ненужной обузой, но уже первый выстрел показал, что оружие он держать умеет. И пользоваться им — тоже. Митя стрелял уверенно, посылая пулю за пулей, а когда засевший в лесу грабитель запаниковал и побежал, всадил ему заряд прямо в спину.

— На стрельбище, — Митя вглядывался вперёд, ожидая новых выстрелов, но бандиты молчали, — по движущимся мишеням. Что делать дальше будем?

— Доложить надо, — неуверенно сказал милиционер.

— Кому будешь докладывать?

— Так товарищ уполномоченный где-то ходит, — он ткнул пальцем в направлении товарного поезда. — И товарищ Марочкин там.

— Мертвы наверняка, иначе бы объявились, — отрезал Бейлин. — Второй чекист, кстати, тоже мёртв.

— Как?

— Задержанный убил.

— Вот падла, я его чуть не срезал, когда он убегал, — Сидорчук сплюнул, — резвый, сдристнул, только ищи-свищи, теперь где-то сховался среди вагонов. Не иначе как с ними заодно. А вы, извиняюсь, гражданин, из каких будете? Гражданский, или военный?

— Комиссариат внутренних дел, — Митя в который раз достал удостоверение.

— Так вы, выходит, вроде как начальство? — неожиданно обрадовался милиционер.

— Вроде как, только не твоё, милиция и угрозыск — другие отделы совсем, я своё начальство охраняю, по этой линии назначен. Звать тебя как?

— Степан.

— А меня Дмитрий, то есть Митя. Вот что, Стёпа, стрельба вроде стихла, значит, или бандиты затаились без своего дружка, или сбежали. Как думаешь, что дальше делать?

— Проведать бы, как там товарищ Марочкин, он у нас за старшего.

— Решение правильное. Я бы на твоём месте подождал ещё минут десять, вдруг какая гнида объявится, а потом бы разведал, что и как. Только осторожно.

Сидорчук кивнул, Митя похлопал его по плечу, полез обратно в вагон. Пупко, узнав, что стрелок нейтрализован, приободрился, и даже попытался выйти наружу, чтобы, как он сам сказал, возглавить оборону поезда, только Варя его не пустила. Пока она уговаривала мужа не высовываться, Митя ждал в коридоре.

Лапина и Викентий Павлович появились минут через пятнадцать, Варя осталась в тамбуре, закурила папиросу, глубоко затянулась. Пупко важно проследовал в салон, откуда слышались крики на нескольких языках. Пассажиры приободрились, и выдвигали разные версии происходящего. Иностранцы сходились во мнении, что всё это — советская экзотика, за которой они сюда, собственно, и ехали. Их уверяли, что нападения на поезд всего лишь пережиток капитализма, который в СССР не встретишь, и что стрельба, скорее всего — недоразумение.

— Принёс? — Лапина протянула руку.

Митя поморщился.

— Нет твоего Липшица, его бандиты захватили, — сказал он, — бумаги с собой унёс.

— Так чего ты тут стоишь? — удивилась Варя, — вдруг его кокнули, надо найти и обыскать, а если живой, вытащишь потихоньку.

Бейлин улыбнулся через силу, эта дура, которую ему навязали, раздражала всё больше и больше своей бесцеремонностью и желанием командовать. Он серьёзно рисковал, обыскивая служебное помещение, а теперь выходило, что должен идти прямо в лапы к вооружённым грабителям, а она в это время будет сидеть здесь, кофий попивать. Но, на самом деле, Лапина была права, лучше случая, как этот, не представится, придётся рискнуть ещё раз. И если у Липшица нет бумаг, где-то там ещё Травин бегает, с ним он, Митя, тоже разберётся.

Травин собирался посмотреть, как там Марочкин. Он окликнул агента, ответа не получил, и решил обойти вагон по путям. За это чуть не словил пулю от милиционера, для него Сергей до сих пор был преступником, и не простым, а сбежавшим. То есть, подлежащим уничтожению, если вдруг поймать не удастся.

— Вот чёрт, — пробормотал молодой человек, залезая обратно на скользкую крышу вагона, — когда же весна наконец наступит.

Добравшись до конца крыши, он понял, почему Марочкин не отвечал. Агент лежал на щебне, уткнувшись головой в камни, и не двигался. Рядом лежа пёс, положив милиционеру голову на плечо. Крови видно не было, значит, Марочкина если и ранили, то не насквозь. И не насмерть, агент хрипло и довольно громко дышал. Травин его ещё раз позвал, ответа не дождался, в третий раз пополз по крыше, спрыгнул на три трупа. Стащил с толстого бандита тулуп, закутался, с сомнением поглядел на обрезы, один засунул в карман вместе с патронами. Грузовые вагоны в товарняке шли по один-два, чередуясь с платформами, сперва Сергей добрался до следующей сцепки, где должны были прятаться Прошка и машинист, свесился вниз. Машинист сидел, прислонившись спиной к сцепке, и тихо стонал, при виде Травина поднял голову, испуганно загородился руками. Сергей приложил палец к губам, спрыгнул.

— Свои, — сказал он, — где бандит?

— Туда он полез, — прошептал машинист, и ткнул пальцем в рельсы.

Сергей встал на четвереньки и присмотрелся — впереди под составом барахтался человек в тулупе, он застрял, и не мог сдвинуться с места. Травин достал обрез, и выстрелил в копошащийся комок. Раздались вопли, куда угодила пуля, молодой человек не разглядел, но точно попала. И точно пока что не насмерть.

— Ну его, сам сдохнет. Чекист где?

— Там его бросили, — машинист ткнул пальцем теперь уже вперёд, — возле третьего вагона. Вроде живой, только не двигался, они его тащить не стали.

— Пойду погляжу, держи, — молодой человек протянул обрез машинисту, — бандитов вроде как почти не осталось, но ты на всякий случай гляди в оба.

Машинист кивнул, схватил оружие, прижал к груди.

— Себя только не подстрели, — посоветовал Травин, и полез наверх, на щебёнку.

До головы поезда он добирался несколько минут, поочерёдно то пытаясь не сорваться с крыши, то прыгая по сыпучим материалам. Третий вагон оказался грузовым, Сергей до того замучался лазить по наледи, что в этот раз решил обойти его сбоку. Огляделся, и осторожно вылез на пути. Звук выстрела долетел до него уже после того, как пуля, выпущенная из винтовки, попала Сергею в бок. Тулуп смягчил удар, свинцовый заострённый цилиндрик вошёл в тело и там засел, заставив покачнуться. Травин упал сам, и откатился вниз, под насыпь. Прямо на лежащего в снегу помощника уполномоченного.

— Где задержанный? — Митя вылез из вагона, прижался спиной к деревянной стенке, осторожно добрался до гармошки, возле которой стоял Сидорчук с винтовкой.

— Подстрелил я его, — Сидорчук довольно осклабился, — аккурат возле паровоза ихнего, пальнул на удачу, и на тебе, попал.

Милиционер весь светился от гордости, Митя его хорошо понимал. Мишень на расстоянии в пятьсот шагов он сам поражал довольно уверенно, правда, из пристрелянного оружия и с кольцевым прицелом. Но одно дело стрелять, подготовившись, по фанере, а другое — по хоть и большому, но человеку, который двигается и в любой момент может изменить положение тела за те полторы секунды, что летит пуля.

— Куда попал-то?

— А Бог его знает, наудачу стрелял, только упал он, гнида такая, и укатился. Сдох небось, туда ему и дорога, да и нам возни меньше. И так понятно было, что он убийца.

— Давно попал?

— Да вот вы ушли, так он и объявился.

— Ещё кто-то стрелял с той стороны?

— Нет, молчат.

— Пойду, погляжу, а ты, если что, меня не подбей, Соколиный глаз, — Митя выкинул окурок, взял половчее маузер, и, прижимаясь к вагонам, не торопясь пошёл по ходу поезда.

Липшиц не дышал, и вовсе не от того, что Сергей его придавил, помощник уполномоченного ТО ОГПУ был мёртв. Травин прикрыл ему глаза, пошарил в пиджаке, достал своё удостоверение и бумажник. А потом, стараясь не провалиться в наст, быстро пополз наискось от путей. Лошадиное ржание он услышал, когда поравнялся с паровозом, ещё через пятнадцать метров прямо к путям подходила накатанная дорога, она продолжалась и с другой стороны, снег был утоптан основательно, видимо, здесь сани перегружали, помогая лошадям переходить через рельсы. Травин на четвереньках дополз до посадок, вскочил, и бросился бежать.

Сани с запряжённой в них лошадью стояли метрах в сорока за посадками. Невысокий пожилой мужичок сидел на облучке и ел, словно ничего вокруг не происходило. Увидев Травина, он подслеповато прищурился, на правом глазу у мужика светлело бельмо.

— Федька, где шлялся так долго? Что там, кто палит?

Сергей, ни слова не говоря, уселся рядом.

— Ты не Федька, — запоздало догадался мужичок, от него несло самогонным перегаром и чесноком.

— А ты Герасим?

— Агась.

— Поехали отсюда, Герасим, да побыстрее. Федька помер, Лукич тоже, и парня вашего, что в лесу ховался, прикончили. А чего пулемёт-то не притащил?

— Так ведь ломаный он, пулемёт-то, — Герасим щёлкнул вожжами, лошадь лениво зацокала по краю насыпи, — заржавел весь, я-то в войну пулемётчиком был, пока не ослеп, штуку эту как пять пальцев знаю, но техника важная, абы как не починишь. А ты кто будешь, мил человек?

— По торговой части я, как твои начали стрелять, сбежал. Вот Федька мне помог, тулуп свой отдал. Ты подгони кобылу, а то плетёмся еле-еле.

— Лукич точно мёртв?

— Точно.

— Это хорошо, — возница неожиданно повеселел, щёлкнул кнутом, — а то грозил мне, что прикончит, если не дождусь. Он моего кума свояк, с Конопельки, а я, значит, с Дятлово, денег я ему должен, вот и батрачу иногда. Ох и лихой человек Лука Лукич, кто ж спорить с ним будет, а тут, видишь, окочурился, земля ему пухом. Федьку жалко, хороший парень, завсегда с уважением, мол, как здоровье, Герасим Кузьмич, спросит вежливо. Так значит, всех порешили?

Лошадь свернула на укатанный зимник, здесь снежный наст лежал сантиметров на пятьдесят ниже уровня целины, скорость немного прибавилась. Травин обернулся — их пока никто не преследовал. Дорога шла за лесополосой, а потом поворачивала налево, под углом к железнодорожным путям. Он приложил ладонь к прострелянному боку, вытащил — та была в крови. Болело, но не так, чтобы сознание терять.

— Вроде всех, я не приглядывался. Так говоришь, деревня здесь рядом?

— Тут, мил человек, деревни-то везде в наличии, тебе какая нужна?

— Мне бы переночевать.

— Это мы могём. Токма, — Герасим почмокал губами, — спрашивать будут, чего это я с Лукичом уехал, а приехал с тобой. Милиция заинтересуется, зять-то мой, Андрейка — милиционер, в Убинском живёт, ох и въедливый, чуть что, сразу за наган.

— А ты выдашь?

— Как есть. Вот приедем в Дятлово, и выдам, у нас и сельсовет в наличии, и машинно-тракторная станция, и церква есть. И лавка скобяная.

Травин задумался. Герасим или настолько хорошо владел собой, или действительно был, как сказал бандит Федька, юродивым, судя по мимике и расслабленным рукам, не ловчил и не врал. Убивать его не хотелось, попадаться местной милиции — тоже.

— Город тут есть поблизости?

— Как не быть, — возница стащил варежку, начал загибать пальцы, — только нет. Село есть, Убинское, там мы в лавке покупаем что есть из мануфактуры, дочка у меня там проживает с мужем и ребятишками, только это в обратную сторону, опять же село Александровское, там лавка побогаче, и станция есть. А города нет.

— А Чулым? — подсказал Сергей.

— Чулым есть, только до него не доберёшься, сто вёрст, считай.

— Может, Барабинск? Он ближе.

— Нет, туда ход тоже дальний.

— Далеко Дятлово твоё?

— Вёрст пять, — Герасим почесал шею, — налево будет поворот. Сперва Конопелька, а через три версты Дятлово.

— А если прямо дальше ехать?

— Прямо Кондугловка, в пятнадцати верстах, село большое и справное, там тракт проходит ажно до самой Москвы. Там чего только нет, и трактир, и магазины со всяким барахлом, и лампочки электрические ночью как днём светят.

— Довезёшь? Пять целковых дам.

Герасим кивнул, прикрикнул на кобылу, та прибавила ход. Травин поплотнее закутался в тулуп, прикрыл глаза, задумался. Пока до поезда доберутся путейные бригады, пока освободят и тот доедет до Кожурлы, пройдёт часа три, не меньше. Потом его, Сергея, начнут искать. В эти три-четыре часа он никак не успеет оказаться, например, в Чулыме, и сесть на поезд в Читу, да ещё подстреленный. Значит, надо переждать день-два, и лучше в каком-нибудь глухом месте, заштопаться, отлежаться, а там уже по обстановке действовать.

Бейлин почти повторил путь, по которому шёл Сергей. Сперва он нашёл агента Марочкина — собака при виде чужака зарычала, но не кинулась, Митя забрался на щебёнку, потрогал жилку на шее. Марочкин был жив, хотя и без сознания. Решив, что за несколько минут агент не помрёт, Бейлин добрался до следующего разрыва между вагонами, где обнаружил три трупа бандитов, а ещё через вагон — машиниста с обрезом. Оружие ходило ходуном в руках пожилого работника желдороги.

— Ты, батя, поосторожнее, — Митя сел рядом с ним на корточки, — вроде как кончилось всё. Ты мне скажи, мужик тут пробегал, здоровый такой, он чего сказал?

— Что дальше пойдёт, а ещё подстрелил вон ихнего, — машинист ткнул обрезом под вагон, — стонал, а сейчас затих.

— А всего их сколько, грабителей?

— Четверых видел, да один в лесу.

— Ага, — Митя кивнул, судя по всему, нападать на поезд было больше не кому, — ты давай, беги обратно, да не бойся, скажешь Сидорчуку, милиционер там такой, что их начальник лежит отсюда на щебёнке раненый, пусть позаботятся. А я вперёд пройдусь, посмотрю, вдруг кто ещё остался. Иди с другой стороны.

Не дожидаясь ответа, он вылез на пути, и побежал по ходу поезда. Кровь Бейлин нашёл возле третьего вагона — несколько крохотных капель, а вот тела не было. Зато были следы на примятом снегу. Митя слез с насыпи, и чуть не наступил на Липшица.

— Покойник, да не тот, — пробормотал он.

Травин сбежал, и был он живой, раз так бойко двигался, но Сидорчук не промазал — следы крови тянулись, подсказывая, куда улизнул приятель Лапиной. Бейлин обшарил карманы Липшица, бумаг не нашёл, забрал его служебное удостоверение, снял с руки часы. Потом проделал путь вслед за Травиным, только не полз и на четвереньки не вставал. А когда выбежал за лесополосу, то ничего не увидел, кроме свежих лошадиных яблок. Значит, надо было искать повозку, которая здесь стояла.

— Конечно, дурак, — сказал Митя сам себе, — бандиты же не пешком пришли. Эх, и допросить-то некого, хоть бы этот, под вагонами, был жив. Где теперь этого подлеца искать? И как быть, Викеша-то не отпустит. Эх, была не была.

Он достал нож, оттянул кожу на животе вместе с рубашкой, кольнул, провернул лезвие, расширяя рану. Кровь тут же намочила ткань, хотела было капнуть на снег, но Бейлин не дал — подставил ладонь, подождал, пока наберётся достаточно красной жидкости, и приложил её к рубашке. Пятно увеличилось и выглядело гораздо существеннее. Поверхностная рана в начале обильно кровила, зато довольно быстро заживала, только с виду от глубокой никак не отличить.

* * *

Под шум полозьев Сергей задремал, когда открыл глаза, оказалось — прошёл почти час. Лошадь всё так же мерно тащила сани по дороге, только ход замедлила. Голова немного кружилась, бок тулупа пропитался кровью.

— Четыре версты проехали, — доложил Герасим, увидев, что пассажир проснулся, — лошадку покормить надоть, ещё добавь, а? Да и захромала она, плетётся еле-еле, может, подкова сбилась.

Сергей вытащил из кармана бумажный червонец, поморщившись от боли, показал вознице.

— Хватит?

— Угу. Ты, мил человек, может, передохнуть хочешь?

— Не мешало бы.

— Так через версту будет поворот на Камышинку. Сельцо худое, но церква стоит, и башня, из которой воду прямо в дом льют. Глухое место, как степлеет, не пройти, болота кругом, токма зимой и добраться, да желающих нету, народец себе на уме. Зато лекарь там знающий, враз на ноги поставит.

— Далеко до него? У до Камышинки?

— Аккурат поворот будет скоро, а там две версты.

Травин потрогал бок, тот при прикосновении стрельнул болью. Загибаться где-то в глуши, в дороге не хотелось.

— Ладно, давай туда, — согласился Сергей. — А чего там за народец живёт?

Герасим кивнул, огрел кнутом кобылу, та чуть поддала ходу, но не на много.

— Как есть обычный, — сказал он, — только нехристи.

— Бандиты, что ли? Ну лихие люди?

— Почто бандиты? Говорю же, нехристи. Вот поворот-то, тут, смотри как замело.

— Точно две версты? — Травин с сомнением посмотрел налево.

От накатанной дороги через лес уходила просека, судя по всему, пользовались ей нечасто.

— Как есть, не больше.

Герасим тронул кобылу, та послушно повернула с накатанной дороги, минут десять они ехали молча. Когда за деревьями показался флюгер, повозка остановилась. Дорогу им преграждало бревно, лежащее поперёк. Между зарослями и бревном расстояние было метра два, Ствол с обрубленными ветками был не очень толстым, в нормальном состоянии Сергей бы его подвинул.

— Дальше не проеду, — сказал возница с сомнением, — смотри, загородку поставили, не стащить. Сам дойдёшь.

— Ладно, — Сергей спрыгнул осторожно с саней, отдал деньги, — только ты, отец, услугу мне окажи, не говори, где высадил, а если спросят, скажи, до тракта довёз. А за это я никому не скажу, что ты Лукичу не помог. Договорились?

— А что с Лукичом?

— Помер.

— Да ты что, вот беда-то какая, а Федька где?

Травин внимательно посмотрел на Герасима, тот вроде не придуривался. Или вот такой самородок жил в глубинке, на уровне лучших ленинградских артистов.

— И Федька тоже.

— Вот беда какая, — горестно повторил Герасим, — а ты кто?

— Попутчик я, из Кандугловки.

На лице Герасима отразилась нешуточная работа мозга, он, видимо, пытался понять, как здесь оказался.

— Вот ведь какой крюк сделал. Так я поеду домой? Лошадь-то худая, плестись будет, — наконец сказал он, и, не дожидаясь ответа, дёрнул за вожжи, разворачивая сани.

Сергей посмотрел вслед уезжающей повозке, вдохнул поглубже, и сделал неуверенный шаг. Бок сильно саднило, похоже, рана оказалась серьёзнее, чем он думал. Подтаявший снег расплывался под ногами, от солнца резало глаза, дорога петляла, обходя невысокие заросли, и вывела к лавке, закрытой на ржавый висячий замок, а от неё — к церкви, обнесённой кованой оградой. Травин поднял глаза, увидел вместо креста красное знамя, бьющееся на ветру в ореоле солнечных лучей, и потерял сознание.

Глава 9

Глава 09.

29/03/29, пт

— Так ты, значит, по спичечным делам служишь? — молодой парень, назвавшийся милиционером, держал в руке карандаш, но ничего не записывал.

— Да, — Сергей поёрзал, простреленный бок тянуло, но терпимо. А вот с головой была беда, клонило в сон, и круги перед глазами вспыхивали, хотя ей он не ударялся.

— Это как же ты Кандугловку с нашей артелью перепутал?

— Да я уже говорил тебе, что не перепутал, возница, Герасимом зовут, сказал, что лошадь устала, и что сюда ближе будет, чем ещё двадцать вёрст ехать. Думал. до Кандугловки не дотерплю, уж больно много крови потерял, вот и попросил его здесь высадить. Так он свернул, часть пути проехал, а потом, как я из саней вышел, взял, и удрал.

— Герасима я знаю, он как войны контуженый вернулся, так с придурью, но места здешние как пять пальцев знает, до тракта тут и вправду не меньше пятнадцати, только почему на дороге высадил, не пойму. Видать, не показался ты ему, или надумал себе чего.

— Бревно там валялось, — вздохнул Травин, цепляясь за реальность и стараясь не отключиться, — так что, сможет меня кто в Кандугловку довезти, как оклемаюсь? Деньги есть, я заплачу, не обижу. Может дня через два.

— Про деньги мы осведомлены, — кивнул собеседник, перед ним на столе лежали бумажник Сергея, удостоверение, томик Хэммета, обрез и револьвер, — ну а как соберётесь, найдём кого-нибудь. Да ты не беспокойся, успеешь ещё.

— Ничего, я не тороплюсь, — Сергей широко зевнул. — Заканчивай уже с вопросами, по второму кругу идём. Будь человеком, дай отдохнуть.

Человека в фуражке звали Григорий Гринченко, или, как он сам себе назвал, Гриша, и милиционером он не был. Милицейский участок находился в Кандугловке, однако, как сказал Гринченко, при нужде оттуда было не дозваться, и народ поручил ему быть местной милицией. Поэтому Лавр носил армейскую фуражку и наган, а ещё сам назначил себе помощника, который обходился красной ленточкой, приколотой к вороту линялой гимнастёрки, и двустволкой. Допрашивал он Травина бестолково, но видно было, что Григорий своим положением гордится и очень старается соответствовать.

Сергей прекрасно понимал происходящее с точки зрения местного жителя. Из леса появляется человек с оружием, в пропоротом тулупе, с раной в боку, который по документам всего лишь спички заготавливает. Чужаков не любят нигде, особенно тех, кто что-то замышляет, поэтому такой пришелец неизбежно вызовет подозрение. Сергей скрывать большую часть правды не стал, рассказал, что сбежал с поезда, на который напали грабители, увидел сани, заставил возницу себя отвезти подальше, а поскольку до ближайшей станции ехать далеко, то решил, что по тракту до того же Убинска быстрее доберётся, а там уже восстановит плацкарту, благо старая осталась. И ехали они с Герасимом в Кандугловку, только с лошадью проблемы вышли, и Травин почувствовал себя совсем худо, так что решил в ближайшее селение свернуть. Выходило более-менее гладко, по крайней мере, Гринченко недоверчивым выглядел только поначалу, а потом успокаивался.

Будь здесь окружной город, например, Барабинск, с подотделом милиции и окружной прокуратурой, а него, Сергея, уже взялся бы следователь, но в обычных деревнях никаких милиционеров и прокуроров не было, один участок обслуживал десятки, а то и сотни квадратных километров. Новости о попавшем в засаду поезде эти участки получат уже завтра утром, телефонограммой или по телеграфу, вместе с его, Травина, описанием. В первую очередь станут искать на железнодорожных станциях и в больницах, пока найдут Герасима — пройдёт ещё три-четыре дня. То, что искать будут, Сергей не сомневался, как-никак, возле поезда валяется убитый чекист, и ещё один — в самом поезде, а милиционеры, те, которые его подстрелили, и свидетель-проводник подскажут, кто это сделал.

За несколько дней он отлежится, оклемается, рана-то пустячная, да и крови вытекло не так чтобы много, и тогда доберётся до тракта, только не до Кандагуловки, а где-нибудь рядом — двадцать вёрст, это три часа быстрой ходьбы, плюс ещё время, чтобы в темноте село миновать. По Сибирскому тракту наверняка движение оживлённое, путь ещё не развезло, документов, как на железной дороге, никто не требует, вот там он и найдёт попутку, а на ней доберётся до большого города. Например, до Ново-Николаевска, где живёт полторы сотни тысяч человек, там затеряться — пара пустяков. Ну а уж оттуда до нужного места он доедет, хоть на перекладных. И пусть это будет не так быстро, как на курьерском поезде, время у него, Травина, ещё есть, целых две недели.

То, что он очнулся живым — уже удача, без сознания Сергей провалялся минут пятнадцать, за это время вполне могли прикончить и обобрать, но нет, в себя пришёл, когда его заносили в каменный дом возле церкви, немногословные мужики, рослые и крепкие, положили Травина на лавку в выбеленной комнате с двумя окнами и шкафом со стеклянными дверцами, ещё через некоторое время пришёл врач, точнее, тот, кто на селе исполнял обязанности лекаря, вытащил пулю, засевшую неглубоко, и аккуратно Сергея заштопал. В движениях эскулапа чувствовалась сноровка, вопросов лишних он не задавал, сделал своё дело, и ушёл. А ещё через час, когда Травин немного поел и даже подремал, пришёл Гриша со своим допросом.

— Так что мне, здесь переночевать? — Сергей похлопал ладонью по лавке. — Я привычный, без претензий.

— Нет, найдём тебе место попригляднее, — Григорий пододвинул в его сторону бумажник, удостоверение и книжку, — оружие пока себе оставлю, потом сдам куда следует. То, что вы, товарищ, бандитов не испугались, это хорошо, только сам знаешь, нельзя без разрешения.

Травин мог бы возразить, что у самого Григория на револьвер разрешения наверняка нет, но делать этого не стал — ссориться с самозванным представителем власти из-за такой мелочи он не хотел. В комнату заглянул тот самый врач, что его штопал, при виде него народный милиционер подтянулся. Ростом лекарь был не ниже Травина, и в плечах почти такой же, массивный подбородок был гладко выбрит, на носу блестели круглые очки в золотой оправе.

— Вот, закончили беседу, дядя Петя, то есть Пётр Лаврентич, товарищ всё рассказал, от бандитов спасался, пулю ухватил, а теперь вот отлежится денёк, и по своим делам, — доложил Григорий.

— Это хорошо, — врач подошёл к Сергею, оттянул ему веко на левом глазу, потрогал лоб, пощупал пульс, — организм крепкий, молодой, на фронте с такими ранами в атаку шли и германцев на куски рвали. Вам, товарищ, повоевать довелось?

Сергей кивнул.

— Значит, привычные. Давай-ка, Гриша, как встать сможет, его к Сазоновым, скажи, чтобы накормили товарища Добровольского, и бельё чистое дали, а в баню ему пока нельзя, шов разойдётся. И передай Мухину, что у нас новый едок, крови много потерял, печёнки ему надо полфунта, пусть пришлёт. У Сазоновых дочка в войну за ранеными ухаживала, медсестричка, знает, что делать. Только, Сергей Олегович, гостеприимство, оно вещь хорошая, да заплатить придётся, люди за труд должны вознаграждение получить.

— Сколько? — Травин внутренне усмехнулся, похоже, тут на незваных путешественниках наживались. Но, похоже, ошибся.

— Еда-то у нас, почитай, общественная, при нужде всегда делимся, за это не возьмём, да и грех путника не накормить. А вот Сазоновы постирают вам, одёжку починят, опять же, уход нужен какой-никакой, дадите за день три рубля, и будет с них. Не жалко денег-то?

— Для хороших людей и за дело — никогда, — кивнул Сергей, и тут же пожалел, голова закружилась до тошноты. — Вам сколько за труды?

— Помогать страждущим — моя обязанность, — строго сказал дядя Петя, — Советское государство конституцией определило бесплатную медицинскую помощь всем нуждающимся. Отдыхайте, а как

Встать он смог через полтора часа, и то с помощью Гриши. Солнце за окном клонилось к закату, подсвечивая тающий снег, людей на улице не наблюдалось, зато, когда они вышли в коридор, за закрытыми дверьми по соседству слышалось пение.

— Детишки занимаются, — пояснил милиционер, — на круг ребятни с полсотни наберётся, три дня в неделю по семьям помогают, а четыре — учатся, учительница у нас новая, из города прислали, старается. Да вот она.

Им навстречу шла черноволосая совсем ещё молодая женщина в красной косынке и белой рубахе. Свободного покроя юбка почти не закрывала колени, на ногах у учительницы были короткие валенки. При виде незнакомого человека девушка вскинула глаза, чёрные и большие. Сергей мог поклясться, что видел её раньше, причём не где-нибудь, а в Пскове, перед отъездом, только тогда она была одета в цветастые юбки, и на шее монетка одинокая болталась.

— Товарищ вот к нам забрёл, Анна Ильинична, — вылез вперёд Гриша, — бандиты ранили.

— Откуда тут бандиты? Что вы мне сказки сочиняете?

Голос у учительницы был низкий и чуть хрипловатый, и вообще, Травин присмотрелся, и уже сходства с цыганкой не находил — и возрастом женщина оказалась была старше, лет тридцати, и скулы не такие высокие, и вообще, из общих черт только цвет волос да глаза оставались. Словно наваждение накатило, и спало.

— Ничего не сочиняю, — милиционер обиделся, — да сами вот Сергея спросите. Глядите, идёт еле-еле, качается, бок ему прострелили. К Сазоновым веду, стало быть, прямо соседями будете.

Учительница равнодушно пожала плечами, распахнула дверь, выпустив звуки хора наружу, и скрылась за ней.

— Она тоже у Сазоновых живёт, — Гриша от встречи с учительницей раскраснелся, — что с них взять, лавочники, пережиток, вот и комнаты сдают. Ох и боевая девица, я тебе скажу, по всему своё мнение имеет, слова не скажи, сразу поперёк. Но детишкам нравится, песни с ними поёт, истории рассказывает, ещё счёту и письму учит.

Сергей мог бы добавить, что Грише она нравится тоже, но влезать в чужую личную жизнь он не хотел. И не любил.

Сазоновы жили в просторном деревянном доме с флигелем, с виду зажиточное домовладение потихоньку приходило в упадок, и стены кое-где повело, и дранка валялась, видимо, сорванная с крыши, и забор покосился. Возле дома стояла будка, в которой лежала лохматая собака, при виде чужака она вскочила и залаяла что есть мочи, бросаясь насколько позволяла цепь. Таких собак Травин не опасался, брехливые — они разве что облают, тихие намного опаснее. В сенях их встретила пожилая женщина с крючковатым носом и косым левым глазом, на шее у неё белел бинт. Женщина беспрестанно вытирала красные руки о передник и молчала.

— Приютить велено, — важно сказал Гриша, старательно артикулируя, — вот товарищ заплутал, а ещё ранен, так Пётр Лаврентич распорядились, чтобы в баню не водить и постирать, а харчеваться он у вас будет, продукты я занесу после. Да ты, Серёга, не тушуйся, она немая. Слышить не слышит, и говорить не может, какой-то недуг у неё, но по губам понимает. В общем, тётя Сима ейное имя, или по чинному, Серафима Прокловна. Ты располагайся, у них места полно, трое сыновей было, в войну и сгинули все, только дочка осталась. Тётя Сима, проводи гостя в комнату.

Серафима кивнула, крепко схватила Травина за руку, и потащила за собой, особой радости от появления постояльца в ней не чувствовалось. Коридор из сеней вёл в флигель, разделённый на четыре комнаты и крохотную кухоньку и примусом, комнаты разделялись узкими печами, одна из них топилась. Тётя Сима ткнула пальцем в примус, потом — в дальнюю из дверей, покачала головой, показала пальцем на смежную комнату, кивнула. Травин понял, что примус лучше не трогать, и с хозяйкой насчёт выбора жилья согласился, видимо, две остальные комнаты стояли пустыми, чего их понапрасну топить.

Внутри было тесно, на стене с пёстрыми обоями висела фотография молодого парня лет двадцати с небольшим, в полный рост, в кавалерийской форме и с саблей. На кровати лежали три подушки и ситцевое одеяло, рядом с кроватью стояла тумбочка, накрытая полотенцем, а у двери — стул. Серафима смахнула рукой пыль, отцепилась от Сергея, и ушла. Травин пошёл за ней, тулуп следовало оставить в сенях, и туалет не мешало бы найти. Только хозяйки уже в доме не было, дверь хлопнула, Травин выглянул в окошко — женщина семенила по тропинке к калитке, возле которой стоял дощатый нужник. Стоило Сергею выглянуть наружу, собака снова зашлась лаем.

* * *

— Собачку отведите, — фельдшер с опаской смотрел на добермана.

Тот сидел рядом с носилками, на которых лежал Марочкин, и отходить отказывался, правда, агрессии не проявлял, только врач ни в какую не желал лечить раненого с собакой. Добермана удалось уговорить только Бейлину, который притащил из вагона-ресторана мозговую косточку, но и после этого пёс смотрел на лекаря с подозрением.

Помощь прибыла неожиданно, со стороны Убинска, на паровой дрезине. Грузовой поезд, задержавшийся на два часа, обеспокоил тамошнее начальство, вдобавок курьерский не прошёл мимо в положенное время, ему навстречу была выслана ремонтная бригада и на всякий случай — двое милиционеров. Увидев столкнувшиеся составы, а рядом с ними — своих коллег из Барабинска, милиционеры разделились. Один тут же укатил на дрезине в Александровское, а другой остался на месте, и больше мешал расспросами, чем помогал.

Митя как раз закончил допрашивать Прохора, застрявшего под вагоном, мужик выложил всё как на духу, и поэтому смерть его была лёгкой и быстрой. Бейлин, подсунувшись рядом с колесом, перерезал ему горло, заодно обнаружил рядом с грабителем пулю, попавшую, видимо, в рельс или тележку. Пулю Митя обжег зажигалкой, бросил в снег, потом, морщась, воткнул в свежую ранку. Версия о том, что его подрезали, поменялась — подстреленного Бейлина уж точно не потащат с собой. Прохор рассказал, как найти Герасима, хозяина саней, который жил в Дятлово, и Митя был уверен, что именно там разыщет Травина, а заодно и шифровку.

Как ни странно, Пупко был совсем не против того, что его помощник отлежится в местной больнице с неделю, а потом догонит их в Харбине. Воспротивилась Варя, она начала говорить, что рана несерьёзная, и что Митя вполне может вытащить пулю у доктора, и ехать с ними. Бейлин не стал спорить, улучив момент, перехватил Лапину в коридоре.

— В чём дело? — прямо спросил он.

— Я боюсь, — ответила женщина, — в Харбин послали тебя, а я приеду туда первая. И что мне делать?

— Шифровка важнее, — сказал Митя, — надо разыскать её. Твой приятель здесь бегает где-то поблизости, милиционер его подстрелил, но не до конца. У чекиста бумаг не было, в портфеле — тоже, значит, они у этого, как ты говоришь, Травина, который Добровольски. Не беспокойся, несколько дней, и я вас нагоню, даже вещи не успеете распаковать.

Лапина с сомнением на него посмотрела.

— А ранение точно не тяжёлое? — спросила она.

— Пустяк, напоролся на нож, потом себе пулю туда засунул, чтобы поверили, — не стал скрывать почти ничего Бейлин, — заштопают, и завтра уже буду как новенький. Времени нельзя терять, Варвара Алексеевна, не терпит наше дело проволочек, и по головке за провал не погладят. Как приедешь, ни с кем в контакт не вступай, обязательно меня дождись.

— Может, Липшиц спрятал куда?

— Мёртвый он, шею свернули. Травин, небось, и постарался, чтобы никто не узнал, потому и сбежал, концы в воду. Мне его, понимаешь, кровь из носу надо найти раньше, чем это угрозыск сделает, а милиция считает, что это он Марочкина подстрелил, и вообще, с бандитами в сговоре, поэтому искать начнут со всей сурьезностью. Только не знают они пока, куда он поехал, дня три пройдёт, пока выяснят, за это время я из этого голубчика всю душу вытрясу, будь уверена.

— А с ним что сделаешь?

— В расход.

— Поступай как знаешь. И береги себя, — неуверенно сказала Варя, погладила Митю по щеке и ушла обратно в купе.

Машинисты обследовали место столкновения, пришли к мнению, что дальнейшему пути ничего не угрожает, и первый состав потихоньку закипал, поднимая давление пара. Пассажиры вполне оправились, самые бойкие успели сфотографироваться на фоне мёртвых бандитов и живого милиционера Сидорчука, в вагоне-ресторане официантка сбивалась с ног, разнося бутылки. Поезд задержался совсем ненадолго, почти из графика не выбился, а остановку теперь рассматривали, как неожиданное, но очень интересное приключение. Митя пробрался через толпу спорящих путешественников, вылез наружу.

В санитарную дрезину, прибывшую из Кожурлы, как раз грузили Марочкина в сопровождении собаки. Туда же положили шведа, укутанного в смирительную рубашку, тот порывался освободиться и твердил санитарам про какого-то Хийси.

— С ранением вам в медпункт надо, — заявил фельдшер, осмотрев Бейлина и ловко вытащив кусочек свинца, — в Александровском я буду только вечером, сначала товарища милиционера в город отвезу, а когда вернусь, могу рану обработать и зашить. Или, если хотите, езжайте с нами в Барабинск.

— Ничего, я думаю, до вечера ничего не случится.

— Дело ваше. Любопытно, как вы эту пулю подцепили.

— Рикошетом отлетела.

— Да, я тоже так подумал, деформирована, и неглубоко засела. Вроде пустячок, но рану испачкали, тут повязкой не обойтись, вскрывать и промывать нужно, иначе может гангрена начаться. Дело нешуточное, попрошу со всей ответственностью отнестись, обязательно сегодня же в медпункт, он на Советской улице находится, по-старому — на Свято-Александровской, рядом с церковью, вам любой покажет.

Когда дрезина притормозила перед стрелкой на железнодорожной станции Кожурла, Бейлин подхватил саквояж и спрыгнул на землю.

— Спасибо, доктор, до вечера. И собачку не обижайте.

— Да кто бы эту шавку забрал, — бросил один из санитаров, — даром что милицейская, так того и гляди цапнет.

С собаками Бейлин всегда хорошо ладил, даже со злобными псинами, казалось, ненавидящими людей в принципе, а тут ещё доберман посмотрел на него вроде как жалостливо. Митя свистнул, не дождавшись реакции, повернулся, пошёл по тропинке к вокзалу. И только когда дрезина тронулась, собака выпрыгнула вслед за ним.

Глава 10

Глава 10.

30/03/29, сб

Колокольный звон выдернул Сергея из утренней дрёмы. Он проспал и ужин, и вечерний визит медсестры Сазоновой — то, что та приходила, обнаружилось по свежей повязке, и вообще, словно в беспамятстве почти половину суток провёл. Зато теперь чувствовал себя гораздо лучше. Наручные часы показывали шесть, за окном рассвело, надрывно орали петухи и слышался лай собак. Молодой человек слез с кровати, осторожно подвигал руками, повернулся несколько раз корпусом, отодвинул повязку. Бок саднило, но кровь не выступила, рана постепенно затягивалась. Он потрогал красную припухлость возле шва, намазанную какой-то вонючей мазью, и огляделся, ища, обо что бы вытереть испачканные пальцы.

Его одежду почистили и залатали, кожаные ботинки блестели растёртым жиром, а вафельное полотенце на спинке стула было такой белизны, что пачкать его Травин не решился, вытащил для этого из кармана пиджака носовой платок, приоткрыл дверь. В доме кипела жизнь, с хозяйской части слышался звон посуды, там что-то двигали и громко переговаривались. В деревнях вообще жизнь начиналась рано, ещё затемно, Сергей помнил, что его хозяева — по торговой части, но и они спозаранку уже были на ногах. В животе заурчало, организм требовал еды.

На кухне за столом сидел мужчина лет пятидесяти, в очках и с пустым правым рукавом, заправленным в карман пиджака. Он не торопясь ел кашу из небольшого горшочка — зачерпывал полную ложку, подносил ко рту, долго дул, а потом тщательно облизывал. И не переставал говорить. Рядом хлопотала девчушка лет шестнадцати, полненькая, рыжая и вся в веснушках. При виде Травина оба замолчали, мужчина положил ложку обратно в горшок, икнул. Нос у него был крючком, на щеке — большая бородавка, губы тонкие, с опущенными вниз уголками.

— Ты что ли жилец? — наконец спросил мужчина.

— Ага, — Сергей взял свободный стул, пододвинул поближе к столу, уселся. — Добровольский я, Сергей Олегович. А вы?

Мужчина не ответил.

— Это мой папа, Семён Егорович Сазонов, — за него сказала веснушчатая, — а я Маша. Папа, это тот раненый, который во флигеле ночует. Насчёт которого Пётр Лаврентьевич распоряжался

— Мало ли кто распоряжался, — Сазонов-старший сморкнулся в кулак, вытер руку о полу пиджака, — насчёт платы он тебе сказал?

— Три рубля, — Сергею хозяин дома нравился всё меньше и меньше.

— В день. И рубль за еду. И попрошу деньги вперёд, ты сколько тут собираешься столоваться?

— Дня три, не больше, — Травин достал бумажник, вытащил червонец, бросил на стол, добавил ещё две рублёвые бумажки.

Сазонов сгрёб деньги, сунул в карман, поскрёб ложкой в горшочке, тяжело поднялся, и потопал к выходу. Хлопнула дверь, раздался собачий лай и громкий окрик.

— Вы папу извините, он утром всегда такой, — Маша достала из буфета тарелку, поставила перед Сергеем, — деньги за еду я вам верну, у нас, считай, всё артельное, и мука, и масло, свои яйца только и мёд, четыре улья держим и два десятка кур.

На столе вслед за тарелкой появились яйца, Маша разбила полдюжины в миску, добавила молока, муки и начала взбивать.

— Насчёт денег не беспокойся, — сказал Сергей, — возвращать ничего не надо. А ты Маша Сазонова?

— Да.

— Так это ты меня подлатала и мазью намазала? Ловко, я даже не почувствовал, а ведь обычно чутко сплю. Спасибо.

Маша покраснела, отвернулась, схватила сковороду, бросила на неё кусок масла и сунула в печь на плиту.

— Так хорошо меня и на курортах не лечили, — продолжал Травин, — отёк почти спал, а ведь только вчера заштопали.

— Это всё Пётр Лаврентьевич, — девушка справилась со смущением, вылила яйца в сковородку, села напротив, разглаживая скатерть, — он раньше в Александровском помощником попа служил, а до этого на германской воевал, там лечебные курсы окончил, фельдшером был в армии. Я в медтехникуме училась, в Ново-Николаевске, так там, не поверите, врачи такого не знают, что знает Пётр Лаврентьевич. К нему со всей округи люди ездят, если кто занемог, никому не отказывает.

— И денег не берёт? — недоверчиво покачал Сергей головой.

— По закону у нас в РСФСР медицина бесплатная, — твёрдо сказала Маша, — разве можно за это с советского человека брать? Мы же не при самодержавии живём. Ой, вам же печёнку вчера принесли, я было на ледник положила, а потом думаю, вдруг проснётесь, и приготовила. А утром уже её холодную с маслом и травками перетёрла, называется паштет, вот, на хлеб мажьте, у вас крови много вытекло, а свиная печень — лучшее средство от малокровия, или по-научному — анемии. Это я вам как медицинский работник говорю. Толстым слоем кладите, всё сразу. Профессор из Москвы, между прочим, Мануил Исаакович Певзнер считает, что правильное питание — важнейшая часть лечения. И я с ним полностью согласна.

Травин послушно намазал горбушку, откусил. Маша строго смотрела, пока он не доел весь ломоть, тут же бухнула перед ним сковороду с омлетом, и не отрывала взгляда до того момента, когда сковорода, подчищенная кусочком хлеба, не стала пустой.

— Теперь я полностью здоров, — важно сказал Сергей, откидываясь на спинку стула.

Маша прыснула.

— Простите, — сказала она, — просто к нам из города редко кто заглядывает, на отшибе живём. Вы от поезда отстали? Ну от того, на который напали? Пётр Лаврентьевич вчера всем на собрании рассказал, это ж надо, всякие недобитки старорежимные ещё остались, маскируются под порядочных людей. Чаю хотите?

Сергей хотел. Чай был превосходен, на ароматных травах, с лёгкой горчинкой, к нему поставили две плошки, с мёдом и земляничным вареньем. На секунду даже мелькнула мысль, не остаться ли здесь подольше, в конце концов, до Владивостока он дней за десять точно доберётся. И пропала, хотя тревожно от неё стало — не в том ещё возрасте он, чтобы на первом попавшемся удобном месте осесть.

— А что профессор Певзнер говорил о физическом труде? — Травин поднялся из-за стола, — забор у вас покосился, калитка провисла, дверь входная скрипит, того и гляди развалится, подправить бы не мешало.

На то, чтобы перевесить входную дверь, ушёл почти час. Маша покрутилась-покрутилась возле Сергея, и ушла по своим делам, периодически выглядывая, чтобы спросить, не нужно ли чего из инструментов, и переброситься парой слов. Так Травин узнал, что кувалда у них есть в сарае, а сарай завален снегом, который скоро обязательно растает, и что Герасим его завёз в артель «Камышинский молочник». В селе, а теперь уже артели, жили четыреста с небольшим человек на сто шесть дворов, работали маслобойка, пилорама, свечная и кожевенная мастерские, мясной цех, клуб и школа. Ещё артельщики держали коров, поголовье стада было больше, чем численность населения, масло и сыр возили в город, в заготконтору и на продажу.

— А в церкви что?

— Сельсовет наш, точнее правление артели. Пётр Лаврентьевич сюда церковным старостой приехал пять лет назад, только не стал людям голову поповскими сказками дурить, а всю правду рассказал, и про мировой пролетариат, и про то, как наша страна изменилась, и что каждый человек может кем угодно стать, хоть учёным, хоть художником, только учись и трудись. Артель организовал, раньше-то каждый сам по себе жил, кто в нищете, кто кулаками вон других эксплуатировали, активисты бились как могли, школу организовали, клуб, только их мало было. Всё село на тридцать дворов, чуть больше ста пятидесяти человек.

— Это получается, за пять лет вас втрое больше стало?

— Да, особенно за последние два года прибавилось, молодёжь тянется из соседних деревень, беднота в основном, а тут им артель и работу даёт, и с материалом помогает, построить избу. У нас и маслобойня появилась, а то раньше молоко за тридевять земель возили, семилетку вот сделали, ну а церковь как помещение удобное, каждую пятницу там собираемся, в выходной, кто может.

— Почему в пятницу? — не понял Сергей.

— Так ведь Ленин Владимир Ильич, вождь мирового пролетариата, в пятницу родился, по пятницам у нас день нерабочий, — словно несмышлёнышу, объяснила Маша, — а ещё в среду, в день революции, лекции слушаем и кино смотрим от динамомашины ручной. И вообще, не в воскресенье же отдыхать, как при царизме. Да и то, у нас места непахотные, болотистые, муку покупаем, коровы, они круглый год ухода требуют. Кто-то дежурит, потом меняемся. Детишки вон тоже, с утра по хозяйству помогут, а потом в школу.

— Да, я видел, — Травин толкнул створку, та распахивалась легко и без скрипа, — учительницу встретил вчера, она ведь тоже у вас живёт?

Маша сразу не ответила, отвернулась.

— Живёт, — наконец сказала она таким тоном, словно лучше бы та жила где-нибудь в другом месте.

— Я слышал, она недавно здесь. А прежняя где?

— Утопилась она, летом.

— Да ты что! — удивился Сергей. — Почему?

— Потому что дура, — зло произнесла девушка, — от несчастной любви, видите ли. Кому только такое в голову придёт, в болото идти. И ведь почти спасли её, воды и грязи наглоталась, но успели вытащить. Только как Пётр Лаврентьевич не старался, не получилось откачать, жижа болотная в лёгкие попала. Вот не понимаю, ты ведь советский человек, приди, расскажи, как есть, у нас и комсомольская ячейка есть, и актив, так они этому кретину такого навешают, вмиг перестанет головы дурить. А она пошла и утопилась. Вот, прислали эту из окркомпроса, гордая ходит, нос задирает, словно мы неучи сиволапые, а она одна тут королевна.

Сергей только хмыкнул. И решил, что лучше тему для разговора сменить.

— А ещё народу мало на улицах, — заметил он.

— Конечно, все же на работе, пока светло. Вы приезжайте к нам летом, Пётр Лаврентьевич заказал в Омске такую штуку, которая электричество вырабатывает, у нас пилорама с маслобойкой на пару, от котла паровозного, вот к нему и прицепят, и будут в селе лампочки гореть, в каждом доме. А то противно, двадцатый век давно начался, а мы как дикари, при керосиновых лампах сидим да свечах. И радиоточки у всех обязательно поставим, чтобы радио Коминтерна слушать, вот увидите. А улицы мостить ещё в прошлом году начали, правда, только возле сельсовета пока.

— У вас тут прямо город настоящий получается.

— А что, чем мы хуже! — вскинула голову девушка, — не для того мы буржуев да дворян прогнали, чтобы как прежде жить, в темноте и невежестве, все достижения человеческой мысли нам доступны, только руку протяни и возьми. Так Пётр Лаврентьевич говорит.

* * *

— Гражданин, пёсика вашего заберите, — в дверь просунулась вихрастая голова, — он нам проходу не даёт, паразит, лёг посреди кухни и смотрит.

— Странно, он смирный у меня. Просто смотрит? — уточнил Бейлин, стирая полотенцем мыльную пену с лица. — Никого не укусил?

— Нет. Но взгляд у него, как у форменного ревизора, аж пробирает. Кухарка нервничает, а ей завтрак постояльцам готовить, так она уже тесто на пол уронила и сама чуть не навернулась.

— Сейчас спущусь, — пообещал Митя. — Мы съезжаем всё равно, так что уедет скоро пёсик.

Вихрастый исчез, Бейлин задрал рубаху, приподнял повязку. Рана покраснела и опухла, он надавил слегка на края, на поверхности выступила мутная капелька. Растёр каплю между пальцами, понюхал. Вчера Митя сам вскрыл свежий надрез, промыл раствором Карреля, купленным в аптеке. Ни к каким докторам он не пошёл — начнут ещё ковыряться, вдруг поймут, что он сам туда пулю засунул, повреждения-то не такие, как при обычном ранении. Кулёк из аптеки он положил в саквояж, оделся, и спустился вниз.

Доберман при виде Бейлина с места не сдвинулся, пришлось купить ему втридорога шмат мяса, только тогда пёс схватил угощение и улёгся в угол, с урчанием отрывая большие куски и почти тут же их проглатывая. Хорошего настроения от этого у работников кухни не прибавилось, но Митя клятвенно пообещал, что, как только собачка наестся, они тут же съедут.

— Три фунта сожрал, и не подавился, — уважительно сказал управляющий, который ради такого спустился из своей квартиры, — нате вам, проглот, с таким и по миру пойти недолго. Вам, товарищ, с собой еды завернуть заместо завтрака? Глаша, сделай фунт ветчины, масла солёного на два пальца и хлеба свежего каравай, в холст. Пожалте-с, и извольте расплатиться по утверждённым расценкам.

По расценкам вышло четыре рубля пятнадцать копеек, Бейлин вышел на улицу, покрытую подтаявшим снегом, прищурился от бьющего по лицу солнца.

Село Александровское, где он оказался, было большим, почти четыре тысячи жителей, и при железнодорожной станции. Рядом с вокзалом стояло здание гостиницы кооперативного товарищества трудящихся, предлагающей постояльцам удобные комнаты и питание по умеренным ценам. Бейлин задерживаться в селе не собирался, Герасима Кузьмича Нехаева, человека, который управлял санями, следовало искать совсем в другом месте. Только по весенним дорогам не находишься, Митя рассчитывал взять напрокат повозку, или в крайнем случае лошадь. Только в тот же день сделать этого не удалось, извозчики были согласны возить Бейлина по всей округе хоть круглосуточно, а вот доверить свою повозку чужому человеку никто не спешил. Митя, в свою очередь, не хотел брать с собой ещё кого-то, лишняя пара глаз и ушей ему была совсем не нужна. Можно было просто реквизировать лошадь, удостоверение Липшица лежало в кармане, немного грима, и Бейлина будут все принимать за помощника уполномоченного. Только продлится это недолго, ТО ОГПУ имеет на всём Траннсибе разветвлённую сеть агентов, и обязательно кто-то доложит, что восставший из мёртвых Тимофей Липшиц разгуливает по селу Александровское, третируя владельцев гужевого транспорта. В бумажнике у Мити оставалось чуть больше двух с половиной тысяч рублей, так и не отданных Лукину, этого бы с лихвой хватило, чтобы купить если не табун, то выезд, но лошадиная ярмарка находилась отсюда в сорока верстах.

Наконец он нашёл мужичка, который обещался пригнать повозку из Кондугловки, что находилась на Московском тракте, всего за сто двадцать рублей. Мужичок запросил три рубля авансом, получил кукиш и на тощую стопочку червонцев издали полюбовался, этого хватило, чтобы ударил шапкой об пол и божился, что утром бричка будет стоять рядом с гостиницей. Бейлин был почти уверен, что никакой брички не будет, но другого варианта пока не нашёл.

Рядом с крыльцом стояла тощая лошадь, запряжённая в потрёпанную кибитку. При виде Бейлина лошадь выдала порцию яблок и грустно заржала.

— Вот, — дохнули ему в ухо перегаром, — как обещались, значит, лучшая кобыла в округе, летит, как ветер. Цена божеская, двести целковых, токма подкормить её надо чуток, путь неблизкий сделала, подустала. Корм, как есть, за ваш счёт, мешок овса лично продам за бесценок.

— Вчера ещё сто двадцать стоила, — резонно заметил Бейлин.

— Так это вчерась, а сегодня расценки такие, — хитро прищурился мужичок, — как есть последнее от сердца отрываю.

— Сто тридцать, — Митя положил руку ему на плечо, — и смотри, если она свалится, я тебя из-под земли достану.

— Сто восемьдесят пять, — быстро произнёс торгаш, — вот те крест, себе в убыток отдаю.

Бейлин ничего не ответил, глядя ему прямо в глаза.и продолжая удерживать за плечо.

— Эх, ладно, — мужичок сорвал шапку, бросил на землю, топнул по ней ногой, — была не была, сто семьдесят пять.

Митя молчал.

— Сто пятьдесят? — с затаённой надеждой спросил собеседник.

Бейлин отпустил его, подошёл к кобыле, достал из саквояжа кусок хлеба, скормил, посмотрел на зубы, потом приложил ухо к лошадиному боку. Потом постучал по рёбрам пальцами

— Сто рублей дам. И ни копейки больше.

— Как же так? — опешил мужичок, — на сто тридцать сговорились, побойся Бога.

— Сто двадцать — последнее слово. И овёс за так отдашь, — сказал Митя, доставая деньги.

Торгаш схватил их, торопливо пересчитал, махнул в сторону кибитки, и широко расставляя ноги, побежал в сторону артельной столовой. Бейлин потрепал новую собственность по жёсткой гриве, расстался с половиной каравая, залез в скрипящую повозку и свистнул доберману. Тот улёгся на задней лавке, сыто зевнул.

— Султан, так тебя легавый звал? — спросил Митя, и не дожидаясь от собаки реакции, легонько пошевелил вожжами.

Лошадь обернулась, укоризненно поглядела на седока, и не спеша тронулась, то ли от ветра, то ли от голода её покачивало. Митя дорулил до вокзала, приказал собаке охранять повозку, а сам направился на телеграфную станцию. На его телеграмму, отправленную вчера, ответа не было, Бейлин попросил, если вдруг не вернётся, переправить ему послание по новому адресу, который он сообщит, оплатил почтовый сбор и гербовую марку, потом вспомнил, как доберман рвал кусок мяса, и прикупил в чайной на всякий случай два круга кровяной колбасы. Когда кибитка снова тронулась, Митя бросил вожжи, достал карту, купленную вчера в лавке при станции, и карандаш. Кибитку нещадно раскачивало и трясло, но все нужные линии были проведены заранее — от села Александровское к месту столкновения поездов, а оттуда через деревню Конопелька к Дятлово, где жил хозяин саней. Тех, на которых скрылся Травин, он же Добровольский.

Глава 11

Глава 11.

30/03/29, сб

Несколько лет назад в Барабинске жило от силы пять тысяч жителей, считая тех, что на выселках, но с тех пор, как окружная власть переехала сюда из Каинска, население увеличилось по меньшей мере в три раза. В купеческих зданиях обосновались советские учреждения, в частности, в дом купца Матюшина по Советской улице переехали окротдел рабоче-крестьянской милиции и окружная прокуратура. На весь Барабинский округ с полумиллионом жителей приходилось сто тридцать человек личного состава, или по полтора милиционера на тысячу квадратных километров, штат уголовного розыска составлял четырнадцать человек, включая инспектора, одного субинспектора, двух агентов первого разряда, пятерых второго, и двух — третьего, фотографа, машинистку и водителя автомашины Форд, которая большую часть времени стояла в сарае.

Инспектор уголовного розыска Лихой крутил заскорузлыми пальцами барабан нагана, откидывал, переставлял единственный патрон, снова крутил и снова переставлял. Прошедшим вечером его пропесочил начальник окружного адмотдела, да что там пропесочил — наорал матом в три этажа. И, в целом, по делу. С января отдел милиции жил без начальника, и Лихому приходилось исполнять его обязанности. Если в сыскном деле бывший кочегар, как он сам думал, за несколько лет кое-как разобрался, то в прочих милицейских делах до сих пор путался. Да и вообще, он до сих пор не понимал, как можно с урезанным штатом следить за порядком на огромной территории, которую зачем-то отдали в подчинение бывшему пристанционному посёлку. До отдалённых мест округа приходилось добираться иногда двое суток, естественно, никакие бандиты и прочие криминальные элементы не ждали их на месте, и творили свои тёмные делишки как хотели. Выручало ОГПУ, боровшееся с классово чуждыми элементами и преступлениями на железной дороге, но у окротдела по транспорту со штатами тоже было не ахти. Правильно было бы не идти на поводу у уполномоченного, и не посылать своих сотрудников, прежний начальник милиции именно так бы и поступил. Но Лихой дал слабину, послал агента Марочкина с единственной на весь округ ищейкой, и трёх милиционеров. В итоге, Марочкин лежал в больнице без сознания, одного милиционера убили, а собака сбежала. Самое время наступило стреляться. Лихой в очередной раз крутанул барабан, поднёс ствол к виску.

В дверь постучали. Он вздохнул, положил наган на стол, потёр виски ладонями.

— Да входи уже.

— Нашли, Панкрат Евграфыч, вычислили подлеца, вы не поверите, что оказалось.

— Ты загадками, Сидорчук, не говори, садись и рассказывай.

— Чего там рассказывать, — Сидорчук шлёпнулся на стул, — главарь-то бандитов, на которого машинист курьерского указал, у нас на железной дороге работал, стрелочником. Парамонов Лука Лукич, беспартийный, крестьянин, тысяча восемьсот…

— Сидорчук, — взмолился инспектор, — давай по делу.

— По делу, так по делу, — обиделся милиционер, — в общем, этот Парамонов работал здесь, на станции, а года два назад уволился. Подумал ещё, лицо знакомое, видел его где-то, так я фотографию показал наобум, по ней и узнали, говорят, неуживчивый был, да подворовывал по слухам. А вчерась объявился, и попросил машиниста Фоменко подвезти его и двух приятелей до дороги на Конопельку. Там-то они состав и остановили, чтобы, значит, курьерский в него врезался, а сами рядом сховались. Наставили на машиниста обрез, ну Фоменко и согласился.

— Зачем ему в Конопельку?

— Так живёт он там.

— А почему сразу машинист не сказал? Их же в кабине заперли, они всё видели, вчера допросили, а теперь, выходит, скрыли.

— Так не положено к себе сажать лишних, вот он и испугался. Ну а как я его прижал, сразу всё выложил, так я его за шкирку, и сюда, под замок. Я так думаю, Панкрат Евграфыч, Фоменко с ними не заодно, но они, бандюги, ему наобещали что-то, может, добычей поделиться, или денег дать. Не просто так он состав так остановил, будто по линеечке. Что скажете?

— Молодец ты, Сидорчук, — Лихой посмотрел на наган с грустью, — придётся тебя к нам перевести, в уголовный розыск, пиши заявление. А пока давай, пошли кого-нибудь в окротдел, скажи, нашлась ниточка, пусть сами решают, что делать. Про сволочь эту, которая нашего Марочкина пристрелил, ничего Фоменко не сказал?

— Никак нет, видел только, что тот к саням пробирался.

— К каким таким саням?

— Так бандиты поезд там не просто так остановили, они хотели пассажиров-то обобрать, а потом на санях улизнуть. Вот их и ждали там, только кто, машинист не знает. При нём имени не говорили.

— Выясним, если виноват, не отвертится. А этот Парамонов не только бандит, но ещё и дурак, мы бы его после разбоя враз вычислили, по саням-то. Ладно, разберёмся, мертвецы подождут, им спешить некуда, а вот контру эту найти поганую, дело чести, Витя. Он нашего товарища подстрелил, и чекисту шею свернул, словно походя, таких надо давить сразу, без пощады, не дожидаясь справедливого советского суда. Ну что ещё там, смотрю, аж пританцовываешь на стуле-то?

— Иностранец, которого по голове приложили, заговорил.

— Так он и вчера болтал.

— То на буржуйском языке, а сегодня по-нашему заговорил кое-как. Схватил меня за руку, вот как клещами, и бормотать начал, что знает этого, ну который сбежал, ещё с карельской войны. Я-то Марочкина проведать заходил, он до сих пор лежит, в сознание не приходит. Иду, значит, по коридору, слышу, вопят, заглянул в палату, а там этот тощий кашу нашу жрёт за обе щеки и возмущается. Увидал меня в форме, и выложил, так мол и так, познакомились в двадцать первом годе в финской Карелии, известный там злодей был и душегуб, кличка — Хися. А может фамилия такая. И что-то между ними неладное случилось, вроде как иностранец нашего беглеца ненавидит и боится, всё талдычит, убить его должен непременно. Пришлось санитаров звать, еле угомонили. А, да, ещё меня херр полискосаплер называл, видимо, по-ихнему милиционер так будет.

— Вот оно повернулось боком, — Лихой встал, поправил ремень, решил, что сегодня стреляться уже не будет, — схожу-ка я сам в ОГПУ, погутарю с ними, дело-то политическое вырисовывается, вдруг шпиона упустили, пусть они этого сумасшедшего сами допросят хорошенько. А ты со мной, там всё повторишь.

* * *

Травин был уверен, что его уже начали искать. Уголовными преступлениями на транспорте занимался Транспортный отдел (ТО) ОГПУ, во время перестрелки один из милиционеров был ранен, а может быть, даже убит. Наверняка к расследованию и милиция подключится, точнее, уголовный розыск, потому как искать его будут по деревням. Места тут глухие, да ещё температура на улице поднялась существенно, дней через десять-двенадцать дороги развезёт окончательно, добраться до нужного места станет гораздо сложнее. И не только ему, Сергею, но и тем, кто его ищет. Только у Травина этих десяти дней не было, максимум три-четыре, на край — шесть, иначе не успеть во Владивосток добраться.

С этими мыслями Сергей вышел на улицу. Весеннее солнце жарило так, словно собиралось прожечь снег насквозь, до промёрзшей земли, утоптанные дороги покрывались лужами со скользким ледяным дном, приходилось смотреть под ноги, чтобы не свалиться. Дом Сазоновых стоял неподалёку от церкви, туда Травин и решил заглянуть. Сразу после ограды пошла расчищенная мощёная дорожка, упиравшаяся в крыльцо с тяжёлой дверью. Внутри мало что напоминало храм, на полу рядами стояли деревянные лавки, кафедру на амвоне украшало красное знамя, за ней висели портреты Маркса, Энгельса, Ленина и всероссийского старосты Калинина. По стенам, свободным от икон, развесили газеты и плакаты, алтарь, обнесённый стеной, обзавёлся дверью с табличкой «Председатель». На ближней к алтарю лавке сидели несколько человек, появление нового посетителя вызвало вялый интерес. Пока Сергей озирался, дверь председателя отворилась, появилась молодая женщина в ситцевой косынке. Она прошла мимо Травина, даже внимания не обратив, а один из сидящих поднялся, и скрылся внутри бывшего алтаря.

Сергей принюхался — к запаху ладана примешивались другие, пряные, словно травы какие-то жгли на углях. Он собирался было уйти, как алтарная дверь снова отворилась, к амвону вышел местный врач, и по совместительству глава артели.

— Товарищ Добровольский, — зычный голос разнёсся под сводами, добираясь, казалось, до каждого уголка, — интересуетесь бывшими учреждениями культа?

— Да, любуюсь.

— Дело хорошее, как видите, культов у нас больше нет. Вы к полудню подходите в амбулаторию, я вас осмотрю, а пока вот приём граждан веду, вам не могу время уделить, не обессудьте. Яшкин, ты почему один, где супружница?

Рослый мужчина вскочил со скамьи, что-то забормотал неразборчиво, выплёвывая слова со скоростью пулемёта.

Село делилось на две части — на главной улице, уходившей влево от церкви, стояли старые дома, с резными наличниками, жестяными флюгерами, низким штакетником и ломаными крышами, они тянулись почти на полкилометра. Ещё две улицы расходились вправо, здесь дома стояли свежие, без изысков и украшательств, заборов не было, только протоптанные тропинки вели к дверям и хозпостройкам. Четвёртая улица, продолжение лесной дороги, через триста метров утыкалась в площадь с большим каменным, явно господским домом, за которым начиналась просека. Здесь от скрежета пилорамы закладывало уши, от небольшого дощатого здания вверх шла короткая труба, выдававшая клубы пара. Видимо, в нём находился тот самый паровой котёл, о котором говорила Маша. Метрах в пятидесяти от котла, рядом с господским домом, возвышалась водонапорная башня из красного кирпича, она была закрыта на замок, но тропинка к двери была плотно утоптана.

Травин до этого видел пилорамы в Пскове, там они стояли возле сплавных причалов на Великой, плоты распускали, и отправляли сразу в распил — сырое бревно и пилится легче, и пилы не портит. Здесь реки не было, брёвна тащили лошадьми из леса, а потом распиливали поперёк и вручную затаскивали на станину. Длинный кожаный ремень, идущий от котла, двигал полотнами, бревно под действием собственной тяжести сползало вниз, в виде досок. Опилки летели во все стороны, густым ковром устилая снег, запах свежей древесины перебивал любой другой.

— Навались, — крикнули сверху, — давай затягивай.

Бревно поползло вверх, трое тянули трос, пропущенный через таль, ещё двое ровняли снизу. Работали они слажено, бойко, когда Сергей остановился неподалёку, как раз затащили очередной ствол, и устроили себе небольшой перерыв, спустились вниз, уселись на лежащее бревно

— Эй, городской, — крикнул рыжий парень, — что, может подсобить хочешь? Так давай к нам, рабочие руки лишком не будут.

Травин покачал головой.

— Что, работы физической боишься? А ты знаешь, что труд из шимпанзе человека сделал?

— Ага, вот сейчас вижу, — Сергей закурил, поймав жадный взгляд, протянул полупустую пачку, — прям по тебе. Слегка перестарался только.

Трудяги заржали, разобрали по папиросе.

— Вишь, — просипел тот, что выглядел постарше других, крепкий мужичок с седеющей бородой, — интеллигент, а приличие соблюдает, а ты, Ванька, как есть охламон, так и останешься.

— Чего это я останусь? — обиделся рыжий. — Может, я в школу пойду. В семилетку.

Сказал, и тут же отчего-то помрачнел. Махнул рукой, и полез наверх.

— Чего это он? — спросил Сергей.

Ему собрались было ответить, но тут конструкция затрещала, пошла в бок, и рассыпалась вместе с рыжим и заброшенным наверх стволом дерева. Рабочие отпрянули, а потом бросились разбирать завал, Сергей тоже схватился за брус, оттаскивая в сторону, потом за другой, и уткнулся взглядом в рыжего. Тот лежал на спине, а прямо на живот ему давило бревно, верёвки, которыми то связали, пока что держали ствол на весу. В длину оно было метров семь, и примерно в треть метра диаметром. Лицо Вани посерело, по коже катились крупные капли, говорить он не мог.

— А ну стой, — скомандовал Травин, — иначе его в лепёшку сейчас. Эй, не трожь, и ты руки убери.

Бородатый отпрянул.

— Чего орёшь?

— Смотри, — Сергей ткнул пальцем, — сдвинешь, и его расплющит, нужно сначала вытащить. Двое сюда, держите за ноги, как только скомандую, тяните.

Бородатый ухватил рыжего за одну ногу, ещё один рабочий — за вторую, остальные сгрудились вокруг. Травин осторожно подошёл к бревну, присел, обхватил руками, подмигнул Ивану. Резко толкнул ствол вверх.

— Давай.

Бревно пошло вверх, веса в нём было центнера два, Сергей крепко прижимал его к туловищу, сделал один шаг, другой, отводя ствол в сторону, и отпустил. Тот. словно огромный маятник, качнулся, верёвки не выдержали, махина ударила концом о землю, и начала падать левее пилорамы. Бок жгло, Травин чувствовал, как из только недавно зашитой раны потекла кровь, в глазах сверкали искры, к горлу подкатил противный комок.

— Эй, браток, с тобой всё хорошо? — послышался голос.

— Не очень, — признался Сергей, — мне бы к доктору.

— Мигом организуем. Эй, ребя, айда их на подводу, да поскорее, — Травина подхватили, и уложили на дощатые дровни.

Местного старосту пришлось подождать, сначала он занялся рыжим Ваней, и только потом, прервавшись, бегло осмотрел Сергея.

— Похоже, товарищ, вы тут решили надолго остаться, — сказал он, ставя ещё два стежка на рану, — такими темпами месяц, а то и два проведёте. Нет, что Будкина спасали, это замечательно, ещё буквально несколько сантиметров, и ему бы там в кашу всё раздавило, раньше бы сказали — свечку будет ставить за вас каждую неделю, а теперь даже и не знаю, как отблагодарит. Полежите ещё немного, а как встанете, старайтесь резко не двигаться, Фрося вас перевяжет и насчёт обеда устроит.

Фрося, пожилая усталая женщина в белом халате, принесла Сергею бульон с хлебом и пять отварных яиц, а когда Травин с ними разобрался в два счёта, сняла старую повязку, густо намазала рану йодом, и прилепила новую.

— С Будкиным-то как? — спросил Сергей.

— Да пока непонятно, — бесцветно произнесла женщина, — рёбра ему подавило, да кишки слегка пережало, но Пётр Лаврентьевич сказал, может, не помрёт, в рубашке родился.

Отчего-то Травину показалось, что Фросю это не радует.

— Неужели такой плохой человек?

— Паразит он, — неожиданно зло сказала санитарка, — из-за него девушка утопилась, а он ходит гоголем, словно не его это дело. Разве ж можно с таким чёрствым сердцем жить.

— Девушка, это учительница бывшая?

— Она.

— А что случилось-то?

— Втюрилась она в него, а он не препятствовал, руки распускал, и по слухам, обещал жениться. А потом с Глашкой закрутил из новых, что в прошлом году тут поселились, и начал с обеими гулять. Они-то не знали до поры, до времени, Глашке что, сама гулящая, хиханьки да хаханьки, а вот городская, та как узнала, пошла и в болото. Я её, грешницу, отмывала перед похоронами, так как живая лежала, лицо укоризненное, глаза ясные, еле закрыли.

Санитарка вытерла слёзы платком.

— Записку оставила, так мол и так, ложу на себя руки из-за несчастной любви. И записку эту в конвертик розовый, с ангелочками. Знамо, сама там, на небе, с ангелами сейчас. И ведь прежде, чем с Ванькой загулять, она уезжать собиралась, да потом вот передумала.

— А чего собиралась? — спросил Травин.

— Да нелады у неё с председателем были, с Петром Лаврентьевичем, спорили они, как детей учить. С норовом была, учёная, в городе-то порядки другие.

— Какие другие? — уточнил Сергей.

Тут в комнату заглянул староста.

— Сделали, Ефросинья Петровна?

Санитарка кивнула.

— А что настроение смурное?

— Да вот, учителку бывшую вспомнили, что да как, — сказала Фрося, — Ванька-то её до могильной плиты довёл. А может и не только он.

Женщина подхватила железный поднос с бинтами и склянками, и вышла. Председатель проводил её взглядом.

— Ну что, — он приподнял повязку, — йода не пожалела, теперь там ни один микроорганизм не выживет. Вы, Сергей Олегович, больше кушайте и меньше двигайтесь, тогда, глядишь, и на поправку дело пойдёт окончательно.

Травин как мог, последовал его совету. До вечера, пока не стемнело, читал Хэммета, а потом на кухне ел за обе щёки, под ненавидящим взглядом Сазонова. Когда Сергей попросил добавки в третий раз, хозяин дома плюнул, швырнул ложку на стол, прошипел про оглоедов, которые платят целковый, а нажирают на три, и ушёл к себе. За ним прошаркала и тётя Сима, оставив Сергея одного. Молодой человек собрал посуду в стопку, и только приподнялся, как в столовую вошла учительница.

— Смотрю, вы теперь деревенским спасителем заделались, — вместо приветствия сказала она, усаживаясь напротив, — только и разговоров теперь, что о вас. Сергей Олегович, так?

— Можно просто по имени, — кивнул Травин, опускаясь обратно на лавку. — А вы Елена Ильинична?

— Анна. Анна Ильинична Поземская. Что же привело вас сюда, Сергей?

— Пуля бандитская.

— Как интересно, — равнодушно сказала Поземская, отламывая от каравая корочку, — и надолго?

— Да вот, подумываю остаться насовсем.

— Зачем? Вам здесь делать совершенно нечего.

— Место тихое, — Травин наелся, и от этого мир казался чуточку лучше, — еда сытная, лампочки тут скоро повесят и радио проведут, к физическому труду я привычен. Да и жениться тут можно, вот хотя бы, взять вас, мы с вами соседи, видеться будем каждый день, а вдруг что-то сладится, заживём душа в душу, построим избу, детишек заведём, корову. Трактор купим.

— Трактор? — учительница вскочила, — не много ли на себя берёте, Сергей Олегович?

— Ну хорошо, — согласился молодой человек, — сеялку.

— Да вы… — она не договорила, выскочила из комнаты, послышалось, как хлопнула дверью.

— Пошутил по-дурацки, извинения просим, — в пустоту громко сказал Травин.

Ответа он не дождался, за окном стемнело, Сергей решил, что теперь-то уж самое время дать организму ещё часов десять отдыха. Только сон, неожиданно, никак не шёл, Травин ворочался, пытаясь принять удобное положение, бок ныл, тишина за окном давила на уши. Он зажёг свечу, попытался читать, но английские слова ложились в сознание хаотично, смысл ускользал, а словарь остался в поезде. От нечего делать Сергей встал, прошёлся по комнате. Под кроватью что-то шуршало, видимо, мышь грызла доску в подполе, Травин наклонился, поднёс огонь, попытался хоть что-то разглядеть в тусклом колеблющемся свете, для верности лёг на пол и увидел, что между досок возле самой стены что-то белеет.

Ножи у Сазоновых были солидные, с длинным и широким лезвием, такими только рубить, а не в половицах ковыряться, но молодой человек нашёл на кухне шило, отщепил от доски щепку, и вытащил фотокарточку. На обратной стороне было написано синими чернилами — «Лучше вспомни и погляди, чем погляди и вспомни», на лицевой две девушки напряжённо улыбались в объектив. Одна из них была Сергею незнакома, а вот вторую он видел совсем недавно.

Глава 12

Глава 12.

30/03/29, сб

От Александровского до Конопельки, где жили незадачливые грабители, добраться можно было как минимум двумя путями — или по зимнику, петляющему в лесу, или до Кондагуловки, а оттуда по опять же лесной дороге до Дятлово. Бейлин выбрал второй вариант, и почти сразу пожалел. Дорога оказалась разбитой и многолюдной, поначалу лошадь тянула с приличной для её состояния скоростью, а потом упёрлась в дровни, груженные мешками, и темп резко упал. Обогнать плетущегося тяжеловоза не было возможности, мешали встречные повозки, через четверть часа Митя достал было браунинг, но тут тяжеловоз свернул. Кобыла дёрнулась за дровнями, получила удар кнутом, и обиженно заржав, мелкой рысью за час домчалась до посёлка. Бейлин даже не ожидал от дохлой клячи такой прыти.

Кондагуловку пересекал Московский тракт, идущий вроде как до самого Тихого океана. Дорога, которой пользовались сотни лет, с постройкой Транссиба постепенно приходила в упадок, но всё ещё держалась. В посёлке жизнь раньше кипела, от этого периода остались каменные здания магазинов, трактиров и постоялых дворов, здесь же находился большой рынок, где продавали лошадей, и почтовая станция. Купленная карта до таких мелочей не опускалась, зато местные охотно показывали за гривенник, куда проехать и где свернуть. Следуя их советам, Бейлин проплутал полчаса, прежде чем упёрся в чайную, от которой, как сказали большинство советчиков, начиналась дорога на Конопельку.

— Охраняй, — приказал он доберману, спрыгивая с тарантайки.

Собака никак не отреагировала, она лежала, уткнувшись мордой в передние лапы, и посапывала. Купленное в гостинице мясо доберман съел полчаса назад. Митя махнул рукой, привязал кое-как кобылу к коновязи, кинул ей пук сена, и зашёл в зал. Почти пустую чайную пронизывал табачный дым, огромный самовар добавлял в него нотки тлеющих углей, рядом с ним продавец в белом фартуке стоял, облокотившись одной рукой на прилавок, а другой ковыряя в носу. При виде посетителя он оживился, вытер палец о фартук.

— Чего изволите, товарищ?

— Мне бы щец горячих.

— Суточные есть, отличные, на мозговой кости, всего восемьдесят копеек. К ним булка решетная, масло и сметана, всё в эту цену. Могу ещё капусты квашеной подать, по гривеннику, водка Ново-Николаевская в разлив по пятьдесят копеек за полстакана.

— Капусты не надо, а вот щи давай, и водку.

Митя уселся у окна, так, чтобы видеть повозку, поставил саквояж на лавку рядом с собой, расстелил карту на столе. Буквально через минуту появилась полная русоволосая девушка с подносом, бухнула перед Бейлиным горшок парящих щей, тарелку с половиной каравая серого хлеба и небольшим кусочком масла, плошку сметаны и стопку с прозрачной жидкостью. Она было повернулась, чтобы уйти, но мужчина её удержал.

— Скажите, я вот Конопельку ищу, или Дятлово, это здесь дорога начинается? Вот, мне в гостинице на карте нарисовали, а где тут что, не разобрать.

Девушка уселась рядом, наклонилась к листу бумаги. От неё пахло свежей выпечкой, Митя вздохнул, дело, как всегда, было прежде всего, а личная жизнь — только в мечтах.

— Почти правильно вам нарисовали, товарищ, метров через сорок будет будка сапожника стоять, там сразу и повернёте, почти прямо вёрст двадцать ехать, а потом вот этот поворот. Только не ошибитесь, вот здесь ещё повороты есть, — сказала подавальщица, тыча пальцем с обгрызенным ногтем, — на Мельково, Жаворонково, а вот здесь Камышинка находится, оттуда масло и сметану получаем, вот эти, что я принесла, они в округе самые лучшие. Сейчас как раз подвода от них стоит, разгружается, так вы с ними можете поехать, это, считай, пол пути, или хотите, с собой возьмите кого, за три рубля дорогу покажут аж до куда надо.

Бейлин обещал подумать, одним махом выпил водку, и принялся за щи. Мяса не пожалели, разваренный кусок не меньше чем в фунт плавал в гуще крупно нарезанных овощей, сметану он класть не стал, чтобы не перебить вкус, съел её отдельно, хлеб намазал маслом, оно и вправду было отличным, очень сливочным, с еле уловимым ореховым привкусом. В очередной раз бросил взгляд в окно, и увидел, как к повозке подошли трое, два здоровых молодых лба, похожие друг на друга, словно близнецы, и пацан лет десяти. Они постояли с минуту, что-то обсуждая, потом мальчишка бросился бежать, а его приятели остались возле упряжки. Внутрь они не лезли, держались поодаль, вот только внимание их было направлено именно на Митину собственность. На первый взгляд с ней всё было в порядке, даже регистрационный знак на тарантайке Бейлин менять не стал, с чего такое внимание, предстояло выяснить. Мужчина не торопясь доел щи, рассудил, что в Конопельке его вряд ли покормят, взял ещё тушёного мяса с картошкой, и попросил пару фунтов сырого мяса с небольшой косточкой отдельно завернуть для собаки.

Тем временем пацан прибежал обратно, что-то сказал близнецам, получил монетку и снова куда-то умчался. Приятели пошептались, и один из них решительным шагом направился в чайную. Войдя, он подошёл к продавцу, о чём-то с ним переговорил, и не менее решительно подошёл к Мите. Уселся напротив, упершись ладонями в столешницу.

— Я тебя за стол не приглашал, — спокойно сказал Бейлин, бросая окурок в тарелку, служившую пепельницей.

— Слышь, дядя, откуда лошадка у тебя? — парень сжал край доски, мышцы на руках напряглись буграми.

Митя обвёл зал взглядом, немногочисленные едоки уткнулись в свои тарелки и стопки, не поднимая глаз.

— Утром сегодня купил, в Александровске, у ханурика одного. Низкий такой, волосы тёмные, под левым глазом бородавка, шапку любит на пол кидать. Ещё вопросы есть?

— И почём купил?

— Сто двадцать.

— Богато живёшь, — парень пригладил вихры, замолчал, глядя в окно.

Там к его приятелю прибавились ещё двое, на взгляд Бейлина — деловые. Один из них заглянул в повозку и отпрянул — прямо перед его носом лязгнули зубы добермана. Собака, увидев, что больше чужак внутрь не лезет, снова улеглась, примостив морду на лапы.

— Как его зовут-то? — спросил Митя.

— Кого?

— Да ханурика этого, что я описал.

— Сидорка, а что?

— Да мнится мне, что этот Сидорка у вас кобылу-то увёл, а мне подсунул.

— Ага, так и есть, — парень важно кивнул в сторону окна, — только не у нас, а у Трофимыча, а он, понимаешь, не любит этого, прямо спит плохо. Так ты давай того, вертай обратно.

Митя поднялся, взялся за саквояж. Выхода, на его взгляд, было три.

Первое — перестрелять всех к чёртовой матери. Он всегда держал в пистолете полную обойму, плюс один патрон в патроннике, значит, как минимум шестерых положит сразу, а потом, пользуясь суматохой, достанет маузер, это ещё плюс десять выстрелов. Придётся вывести из строя всех, кто вмешается, а потом удирать. На такой лошади, которую ему подсунул конокрад, это будет трудно, к тому же он уже сказал, куда едет, и наверняка за ним пошлют кого-то вдогонку.

Второе — позвать милицию, достать удостоверение Липшица, отнять повозку, точнее реквизировать. Против ГПУ тут у деловых кишка тонка, место бойкое, значит, и блюстителей правопорядка больше. Только тогда о том, что Липшиц восстал из мёртвых, вскоре узнают.

Бейлин кинул на прилавок три рубля, забрал кусок мяса, завёрнутый в бумагу, не обращая внимания на парня, следующего по пятам, вышел из чайной, остановился около коновязи.

— Ты что ли Трофимыч? — спросил он у одного из деловых, того, что постарше, лысого и со шрамом на щеке, в кожаной куртке с меховым подбоем и стоптанных офицерских сапогах.

— Ну я.

— Даю червонец.

— Эта, Трофимыч, я выяснил всё, ему Сидорка кобылу продал, — вставил своё близнец, — за двенадцать червонцев. Говорил же, вчера вертелся, сволочь, надо было его…

— Цыц, — нервно сказал лысый, — а ты, мил человек, за что червонец платишь?

— Я купил лошадь, чтобы до нужного места доехать, — объяснил Бейлин, — правду говорите, или нет, не у вас покупал, значит, и спрашивать не с вас буду. Но если твой человек меня отвезёт, отдам тебе червонец за хлопоты, лошадку он обратно пригонит. Зачем мне лишняя обуза. Иначе получите повозку через два дня, а уж там разберёмся.

Деловой посмотрел на Митю оценивающе, потом на товарища, рябого низенького мужика в штиблетах с гамашами, дождался кивка, цокнул языком.

— Двоих возьмёшь.

— За один червонец — хоть десятерых, только спереди. А задняя лавка наша с собачкой, туда пусть не лезут.

— Сговорились. А куда собрался, коли не секрет?

— Какой секрет, до Дятлово мне надо добраться, там кое-что взять, а потом, — тут Митя вспомнил то, что говорила девушка-подавальщица, — в Камышинку отвезти, в обратный путь, там и заночую. Груз тяжёлый, как раз твои ребята подмогут, за червонец, а я не буду спорить насчёт лошадки. Как говорится, и вашим, и нашим, с Сидоркой этим потом разберусь.

— Да у него в кармане вошь повесилась, — заржал второй близнец, но под взглядом лысого заткнулся.

Трофимыч отошёл со своим рябым приятелем чуть дальше, они пошептались, потом подозвали одного из парней, того, что к Бейлину подходил, наконец лысый сказал:

— Вы двое, едете с ним, смотрите, чтобы не дурили, вели себя пристойно. И ты, товарищ-барин, держи себя с пониманием, ребята молодые, горячие, сиди себе спокойно и собачку гладь.

Местные блатные развернулись, и не прощаясь, ушли, причём рябой, шёл первым, а Трофимыч чуть ли не семенил за ним. Близнецы залезли на облучок, перед этим продемонстрировав Мите револьверы под куртками, доберман к новым пассажирам отнёсся спокойно.

Дорога, на которую они выехали, в отличие от той, что шла между Александровским и Кондагуловкой, была менее оживлённой. Попутных саней почти не было, встречные попадались не часто, может быть раз в несколько минут, а после поворота на Жаворонково почти исчезли. Разговор не клеился, парни на вопросы отвечали неохотно, так что Митя большую часть пути просто пялился по сторонам. Он проследил глазами за очередной встречной телегой, подождал, пока та отъедет подальше, наклонился вперёд, словно поправляя сапог, похлопал правого близнеца по плечу.

— Слышь, браток, огонька не найдётся?

Тот пошарил в кармане, вытащил спички и протянул, повернувшись. Митя всадил нож ему в натянувшуюся шею рядом с позвоночником, чуть ниже челюсти, и тут же выдернул обратно. Парень захрипел, схватился за рану руками, из-под пальцев хлестала кровь. Пока левый подельник хлопал глазами, Бейлин ткнул ему дуло пистолета в спину, прижал лезвие к кадыку.

— Езжай как было.

— Ты что творишь? — тот послушно взмахнул вожжами, — зачем?

Кровь приятеля, склонившегося к нему, стекала прямо на куртку и штаны, но возница боялся пошевелиться.

— Вы меня когда ограбить хотели, на этой дороге, или как товар получу?

Парень молчал, только зло сопел.

— Ну?

— Краплёный тебя, сука, из-под земли достанет, ты сынка его марухи убил, он тебя на кусочки порежет, на лоскуты, никуда не скроешься.

— Краплёный — это второй, который молчал, рябой такой? Что, серьёзный человек?

— Очень серьёзный, в Москве мокрые дела творил, — подтвердил возница, — а как повязали, с кичи убёг, власть здесь имеет. Его менты боятся, не трогают, так что ты против него никто.

— Дерьмо твой Краплёный, и приятель его, который Трофимыч. А вы вообще бакланы. Так когда убить собирались? Отвечай, а то смотри, дорога пустая, пристрелю, не услышит никто.

— Так и так ведь порешишь.

— Верно, — сказал Митя, и выстрелил.

Мёртвые тела он оттащил в сторону, кое-как забросал кровавые следы снегом — тот, растаяв, всё смоет, и тронулся дальше, стараясь успеть в Дятлово до наступления сумерек.

* * *

Травин вертел фотографию так и эдак, чувствуя, что во что-то в очередной раз влипает. Карточка завалилась за кровать, значит, принадлежала кому-то, кто жил в этой комнате. Жила — справа на отпечатке стояла молодая девушка с глуповатым лицом и старательно выпученными глазами, а слева, на стуле, сидела Поземская. Навряд ли местная учительница прятала свои вещи в соседнем помещении, но Сергей на всякий случай проверил — осторожно простучал стены и пол. Выглянул в коридор, там возле примуса стояла Анна Ильинична.

— Что вы там долбили, мышей гоняете?

— Ага, их. А вы что, не у хозяев столуетесь?

— Это моё дело, не ваше, — учительница ожесточённо скребла ложкой по дну кастрюльки, аромат от варева шёл совсем не аппетитный, — хотели что-то?

Сергей нащупал в кармане карточку.

— На запах вышел, — сказал он, — думал, крыс морят, а тут оказывается вы еду готовите.

— Да что же это такое, — Поземская в сердцах бросила ложку на пол, — что вы мне весь вечер гадости говорите. Что я вам сделала?

Губы её дрожали, глаза налились слезами, видно было, что учительница готова вот-вот заплакать.

— Знаете что, — поспешил Сергей, пока истерика не началась, — давайте я вам принесу бутербродов с кухни, мне можно, я им плачу достаточно, а вот это мы отдадим собаке. Хотя нет, собаке нельзя, жалко её, просто выбросим. Ну как, договорились?

Поземская кивнула, плечи её поникли, она, стараясь шагать твёрдо, ушла к себе в комнату, хлопнула дверью так, что та снова приоткрылась, послышались рыдания.

— Только бабских слёз мне не хватало, — вздохнул Травин.

Он снял подгорающую посуду с примуса, сходил на кухню, где тётя Сима готовила завтрак загодя, чуть ли не насильно всучил ей рубль, намазал толстым слоем масло на два здоровых ломтя хлеба, сверху бросил по куску окорока, налил в кружку чай, и ногой отворил дверь в комнату учительницы. Та лежала на кровати и всхлипывала, на Травина не отреагировала. Рядом на тумбочке стояла полупустая склянка, Сергей отколупнул пробку, понюхал, покачал головой. Подобным средством он лечил, и практически безуспешно, головную боль.

— Эй, — сказал он, — давайте уже есть, чай остынет.

— Я не хочу, — ответили ему из глубины подушки.

— Это вопрос не желания, а необходимости, — Травин поднёс к голове учительницы бутерброд, повертел, — хлеб грубоват, зато масло отличное, и окорок свежайший. Слушайте, да что я расхваливаю, если не будете, сам съем.

Поземская села на кровати, отобрала у Сергея бутерброд и впилась зубами. Ела она совсем не интеллигентно, жадно сглатывая. Правда, пальцы вытерла не о платье или одеяло, а об носовой платок, и вторую порцию пережёвывала уже тщательнее, запивая кипятком. Травин терпеливо ждал. Наконец учительница доела последний кусок, зажала жестяную кружку в ладонях, грея пальцы. Слёзы у неё высохли и больше не появлялись.

— Что, на награду надеетесь? — снова зло сказала она.

— На какую?

— Известно какую, всем от меня этого надо, а вы вон точно из тех, кто ни одной юбки не пропустит. По глазам вижу, что такой.

— Что, неужели прям всем? — удивился Сергей, учительница была, что называется, миленькой, но совсем не сногсшибательной красавицей, — тут вроде своих девушек полно, и не хуже вас, я сегодня видел.

— Не хуже? — Поземская вскочила, расплескав чай, — а ну подите вон, хам.

Травин решил, что время для разговора о фотокарточке ещё не пришло, он аккуратно закрыл дверь в комнату учительницы, но к себе не пошёл, накинул тулуп, выбрался на свежий воздух. К вечеру подморозило, оттаявшие лужи затянуло тонким ледком, Сергей чуть было не навернулся со скользкого крыльца, выкурил две папиросы, и совсем уже собрался снова идти спать, как увидел на улице оживление. Люди шли к церкви, подсвечивая себе дорогу керосиновыми фонарями и иногда проваливаясь сапогами в глубокие лужи. На память пришло что-то такое, словно из прошлой жизни.

— Strike up the music the band has begun, — напел Сергей, — the Pennsylvania… Куда они все собрались на ночь глядя?

Он напомнил себе, что всё, что тут происходит, его не касается, и что через три, а лучше два дня он должен уехать и оставить это артельное село в прошлом, и что всякие фотографии с незнакомыми людьми, найденные в неподходящем месте, могут вообще ничего не означать, а нервных учительниц хватает с избытком по всей Советской России, взять хотя бы Варю Лапину, но сошёл, а точнее — соскользнул с последней ступеньки, и направился на вечернюю прогулку.

Глава 13

Глава 13.

30/03/29, сб

Площадь перед церковью освещали шесть высоких фонарей Вельсбаха, они давали достаточно света, чтобы можно было различить лица. Перед входом стоял милиционер Гриша в фуражке и с амбарной книгой, он отмечал каждого, кто заходил внутрь.

— Извиняй, Серёга, вход сегодня только для артельщиков, — важно сказал он, заступая дорогу, и тут же отвлёкся на очередного посетителя с фонарём, — Меринов, номер какой? Триста пятнадцатый? Проходи быстрее, сейчас начнётся.

Видимо, Меринов был одним из последних в списке, Гриша пересчитал сделанные пометки, ставя точки химическим карандашом, поделился с Травиным папиросой и спрятал правую руку в карман, погреться.

— Что за собрание? — поинтересовался Сергей.

— Такое, брат, важное, Пётр Лаврентьевич каждую субботу собирает, чтобы, значит, массам свет нести. И похвалит, и пропесочит, а иначе как, народ разбалуется, чудить начнёт, на это мы пойти не можем, потому что когда трудящиеся объединяются, как один человек, идя за лучшими людьми нашей артели, тогда победа труда обеспечена — явно чужими, заученными словами сказал Гриша, достал из кармана часы, — ну вот где их носит? Ещё троих нет, а осталось всего пять минут. Слушай, ты знаешь, где Будкины живут? Ну Вовка и братья ейные. Ах, да, откуда, ты ж не местный. Непорядок, если не придут, ну я им задам.

Он огляделся по сторонам — площадь была пуста.

— Может, успеют ещё?

— Успеют, не успеют, а обязаны быть.

— Иван Будкин — это их родственник?

— Ага, только дальний, их три семьи из Меликово переехали, Вовка с братьями, ещё Лизка Будкина с мужем, наша библиотекарша, он у неё столяр. И Ванька вон бобылём, которого ты вытащил из-под бревна. Всё село об этом говорит, будто не меньше десяти пудов поднял, словно пушинку, а потом навзничь упал, и к Петру Лаврентичу под нож.

— Да нет, обошлось, пустяки, — Травин махнул рукой, — когда вертикально поднимаешь, ноги в основном работают, они целого человека весь день носят. Так, чуток шов разошёлся, а в общем без последствий. Кстати, я ведь там не один оказался, в лазарете-то, вот скажи, ты ведь здесь всё знаешь?

— По должности положено, — важно сказал Гриша.

— Эта учителка, которая из-за Ивана утопилась, вправду такая красавица была?

— Откуда про неё услыхал?

— Да мне сестричка ваша, которая Фрося, рассказала, мол, неземной красоты была, а Будкин её променял на какую-то девку гулящую.

— Вот не держится в ней ничего, во Фроське, — сплюнул милиционер, — балаболка. Нет, обычная девчонка была, как все, курносая такая, лицо круглое, с веснушками, рыжая, ничего особенного, только что здоровая, как дылда, вот чуть ниже тебя. Парни за ней ухлёстывали, но не особо, своих полон двор. Она ещё нос свой воротила, к нам в мае приехала по разнарядке комсомольской, только ей здесь не понравилось, в деревне-то, уезжать в город собралась, а тут Ванька попался, ну и сладилось у них поначалу, а потом разладилось. Вот, спрашивается, чего топиться-то? Дело житейское, но спесь из неё буржуйская попёрла, мещанство гнилое, за то и померла.

— И вправду, по дурости, — согласился Сергей, девушка на фотографии имела с той, что описал Гриша, мало общего. — Утонула, значит?

— Ага. Уж её Пётр Лаврентич как спасти пытался, и то не смог, значит, твёрдо решила.

— Ну раз Пётр Лаврентич не смог, то и никто не смог бы. Ну что, Будкины твои сегодня не придут?

— Ах паразиты, — спохватился Гриша, — вот заболтались мы с тобой, а ведь им здесь надо быть обязательно. Сбегать бы за ними, давай расскажу, как дом найти.

— Я дольше искать буду, давай лучше вместо тебя подежурю, — предложил Травин, — мне всё равно делать нечего. Будкины, говоришь?

— Ага, вот они, разгильдяи, трое братьев, — Гриша торопливо раскрыл книгу, нашёл нужный лист, — номера с двести четырнадцатого по двести шестнадцатый, как подойдут, пусть назовут фамилию, имя, и номер, ты их отметь. А я мигом, посмотрю, что да как, непорядок, если кворума не будет.

Он всучил Сергею амбарную роспись, карандаш, и со всех ног бросился бежать по старой улице. Не успел артельный милиционер скрыться из виду, как на колокольне ударил колокол, а шум в зале стих. Первые несколько минут громкий и отчётливый голос начальника артели произносил лозунги, они шли один за другим — про борьбу мирового пролетариата, про колхозы и решения партии, потом вступительная часть закончилась, и послышались голоса других людей. Сквозь вертикальную щель была видна трибуна, на которой, видимо, расположился Пётр Лаврентьевич, Травин разглядел только молодую черноволосую женщину лет двадцати пяти, максимум тридцати, полненькую, в блузке с комсомольским значком, она стояла со скромно опущенными глазами и скрещенными спереди руками.

По часам Травина прошло пятнадцать минут, когда появился Гриша, он за шкирку тащил совсем ещё пацана, а рядом важно вышагивали два здоровых парня лет двадцати.

— Часы у них сломались, у-у, оглоеды, — пожаловался милиционер, пинком отправляя пацана в зал, — Пётр Лаврентич ругаться будет, и правильно. Как там?

— Началось недавно.

— Тогда я тоже пойду. Ты, если хочешь, вон в щёлку посмотри, познавательно, а в церкву, тьфу, в зал собраний нельзя, там только приглашённые.

Гриша исчез за дверью, Травин ещё подумал, стоит ли дальше подглядывать, но любопытство взяло верх. Когда милиционер заходил, створка не скрипела, и Сергей её чуть толкнул, делая обзор пошире. Теперь и главного артельщика стало видно, тот стоял на самом краю, и делал размеренные движения руками в такт своей речи. Поначалу было скучно и однообразно, люди вставали, и рассказывали, чего добились за месяц и что думают об этом, Пётр Лаврентьевич вставлял свои банальные комментарии, те из зрителей, кого Сергей мог разглядеть, скучали и перешёптывались между собой. Но тут возник первый конфликт, кто-то из задних рядов начал обвинять другого в разгильдяйстве, зал оживился, головы повернулись назад, черноволосая женщина спустилась вниз, поближе к первому ряду. Голос начальника начал звучать по-другому, теперь он не уговаривал или объяснял, а приказывал, а женщина подходила к зрителям, дотрагивалась до руки или плеча, и тоже что-то говорила.

Люди с каждой минутой реагировали на происходящее всё живее и эмоциональнее, Сергей почувствовал, что и его начинает затягивать. Захотелось войти в зал и поучаствовать в общем обсуждении, тем более что там артельщики окончательно разошлись, они вскакивали с мест и чуть ли не в драку лезли. Чужие проблемы выплёскивались наружу, и тут же становились предметом спора, говорили о том, что обычный человек обычно хранит в себе, но даже какие-то интимные тайны никого не смущали, и мужчины, и женщины ничуть не стеснялись и в выражениях, и в темах для обсуждения. Главный артельщик не отставал от других, но держал толпу в руках, было слышно и отчасти видно, как те или другие быстро меняли своё мнение, стоило начальнику высказаться «за» или «против»

— Стоп! — громко скомандовал Пётр Лаврентьевич.

И всё замерло. Зрители послушно уселись на места, уставились на трибуну, Травин бросил взгляд на часы — он провёл около двери сорок пять минут, они пролетели практически незаметно. Голова слегка кружилась, может быть, от потока информации, или от сладковатого запаха, идущего из зала и перебивающего все остальные.

Черноволосая девушка звонким голосом запела «Марш Красной Армии», зал подхватил, глаза людей горели, когда они выкрикивали «Мы раздуваем пожар мировой, церкви и тюрьмы сравняем с землёй», Сергей поймал себя на том, что тоже подпевает, плюнул, и отодвинулся подальше от двери. Он вышел на крыльцо, когда Пётр Лаврентьевич снова начал вещать правильные слова о дружбе, любви и проклятом империализме.

— Прям Кашпировский какой-то, — Травин глубоко вдохнул прохладный воздух, шумно выдохнул, голову резко кольнуло и отпустило, мелькнул и пропал неясный образ полного зала людей, встающих и волной поднимающих руки, и мужчины на сцене, в чёрной водолазке, с короткой причёской под горшок, — два дня, и меня здесь не будет, пусть живут, как хотят, лишь бы не вредили никому.

Ветер качал газовые фонари, отчего тени ритмично двигались, холод проникал под рваный тулуп, молодой человек поёжился, и решил, что достаточно погулял перед сном, и что неплохо бы было купить что-то из верхней одежды заместо той, что осталась в поезде. Лавка рядом с церковью приглашала зайти двумя освещёнными окнами и приоткрытой дверью. Внутри теснился прилавок со скобяным товаром и махоркой, на табурете сидел незнакомый мужчина в возрасте, при виде Травина он сморщился, словно кислого пожевал, но постепенно лицо торговца разгладилось и даже обзавелось улыбкой.

Сергей вышел из лавки с новой кожаной курткой на меху, грубо пошитой, но хорошо выделанной, она обошлась ему в пятьдесят рублей, которые Травин обещался отдать утром — именно эта сумма вернула торговцу хорошее настроение. Тот искренне считал, что надул городского минимум на червонец, а городской считал, что удачно прибарахлился — в последнее время мануфактурные товары из псковских магазинов начали стремительно исчезать. К куртке шли рукавицы с прошитым указательным пальцем, их Травин обнаружил в кармане уже на улице. Тулуп пришлось оставить, мужчина обещал его выбросить, но Сергею казалось, что одежде выпал шанс на вторую жизнь.

Соседнее здание, в котором располагался сельский совет, он же школа, он же лазарет, было погружено в темноту, молодой человек остановился напротив него, хотел было закурить, похлопал себя по карманам, вспомнил, что последние четыре папиросы оставил в тулупе, и подумал, что надо бы купить ещё курева, в лавке на видном месте лежала моссельпромовская «Красная звезда». Он развернулся, и увидел, как хозяин торговой точки закрывает её на замок.

— Рабочий день окончен, — местный коммерсант зажал ключи в кулаке, — завтра приходи к десяти, и деньги не забудь. А то в долг только дурак отпускает.

Спорить с ним не имело смысла, решительное лицо торговца говорило о том, что за своё свободное время тот готов биться до последнего. Травин проводил его спину взглядом, и тут заметил, что в окне сельсовета что-то блеснуло, словно внутри кто-то ходил со свечой. Возможно, это Будкин очнулся, и теперь выписывал круги по помещению, или сестричка Фрося следила за пациентом. Сергей рассудил, что вполне может зайти и проведать человека, из-за которого рискнул если не жизнью, то здоровьем, и между делом порасспросить и о погибшей учительнице, и о девушке с фотокарточки. У спасённого со спасителем обычно устанавливается эмоциональная связь, многое из того, что человек хотел бы скрыть, выплывает наружу, когда Будкин окончательно придёт в себя и замкнётся, то Травин будет уже далеко. А тайна, может быть, и яйца выеденного не стоит.

Дверь открылась от лёгкого толчка, Сергей шагнул в тёмный коридор. Он помнил, что надо пройти прямо, а потом свернуть, и там будет комната, где его лечили. Будкин должен находиться где-то рядом, никто не размещает палату вдали от процедурной или операционной комнаты, и не запирает пациента, которому может в любой момент понадобиться помощь, значит, останется только поискать в глубине здания. Ковровая дорожка на полу скрадывала шаги, Сергей не опасался нападения, но на всякий случай держался настороже. Отблески света он заметил, когда прошёл классную комнату, а ещё из соседнего помещения тянуло дымом. Травин толкнул приоткрытую створку — на полу валялась лампа, керосин растёкся, добрался до ножки деревянной кровати, огонь тянулся вверх, с каждой секундой разгораясь. Молодой человек бросился вперёд, схватил одеяло, бросил сверху на пламя, и принялся бить руками и топтать ногами. Комната тут же погрузилась во тьму.

— Не двигайся, — предупредил Сергей. — Даже и не думай.

В углу послышались шорох и всхлипывание. Травин достал из кармана брюк зажигалку, крохотный огонёк только, казалось, сгустил тьму по краям, но зато осветил кровать. На ней лежал Ваня Будкин, неподвижный, с остекленевшими глазами. На губах парня запеклась кровь, из груди торчал нож. Его Сергей сразу узнал, этим, или очень похожим на него, ножом он сегодня резал на кухне у Сазоновых окорок. Травин поднял зажигалку повыше, чтобы осветить угол, откуда доносились звуки — там на корточках сидела Поземская, обхватив себя руками.

— Я думала, что лучше случая не представится, — учительницу трясло, она говорила невнятно, поджимая губы, — этот ублюдок должен сдохнуть, а говорили, он выкарабкается. Он ведь сдох, правда?

Будкин был определённо мёртв. Пульс у тела не прощупывался, конечности оставались пока что мягкими и тёплыми, а вот пальцы заметно остыли. Кроме раны в груди, Травин насчитал ещё пять, две поверхностных, по рёбрам, и три глубоких, их было достаточно, чтобы отправить Ваню на тот свет. Крови из них вытекло совсем немного, и это наводило Сергея на определённые мысли.

Сетка в лампе, по счастью, не сломалась, и оставшегося керосина хватило, чтобы осветить комнату. Пока молодой человек осматривал тело, Поземсякая сидела в углу и молчала. Прорвало её в ответ на простой вопрос — зачем?

— Что же он тебе сделал?

Травин ещё раз обошёл комнату по периметру, снова вернулся к Ивану. Насколько он помнил, тело начинает остывать только через два-три часа, если покойный умер в горизонтальном положении, через это же время кровь скапливается внизу, в районе спины, и из верхних разрезов не потечёт. От нанесённых ран шли ручейки крови, свежей на вид, Сергей размазал один из них пальцем, зачем-то понюхал. Так делали эксперты-медики на вскрытии, когда он служил в уголовном розыске, а не так давно его старый знакомый, врач-энтузиаст Ефим Ляпидевский, прочитал Травину целую лекцию о том, что случается с кровью после смерти. Большую часть его слов Сергей не понял, тем более что Фима, когда принимался что-то объяснять, делал это очень эмоционально, но некоторые моменты, наложенные на предыдущий опыт, в памяти отложились. Например, то, что кровь при внезапной смерти через полчаса, максимум час, становится жидкой и остаётся такой почти сутки.

Вслух этого Травин говорить не стал, на кровати лежала жертва со смертельными ранениями, которая ему уже ничего сказать не могла, а в углу сидел, как ни крути, убийца, точнее, человек, который считал себя убийцей, и которого следовало допросить, причём сделать это нужно было по горячим следам,

— Тосю убил, — слишком твёрдо ответила Поземская.

— Тося — это прошлая учительница?

— Да.

— А как ты сюда попала? Я на площади стоял, и тебя не видел.

— Второй вход, на двор ведёт.

— Давно пришла?

— Что?

— Пришла, говорю, давно?

— Не знаю, — в голосе учительницы появились истеричные нотки.

Травин достал из кармана карточку, показал Поземской.

— Откуда у вас это? — та попыталась выхватить фото из рук, но Сергей тут же убрал картонку обратно в карман.

— Так это она? — уточнил он, — Тося?

— Да.

Сергей покачал головой.

— Фамилия у Тоси была такая же, как у тебя?

— Нет, Звягина. Антонина Звягина.

— Она была рыжей, с круглым лицом, ростом вот такая?

Анна Ильинична попыталась взять себя в руки.

— Не говорите чепухи, — сказала она, — Тося была чёрненькая, как я, и ростом такая же.

Сергей кивнул, на фото именно такая девушка стояла рядом с Поземской.

— Прошлая учительница была рыжей, — уточнил он. — Может, перекрасилась?

— Не знаю, я не понимаю, — растерянно сказала Поземская, — Тося поехала сюда в феврале, последнее письмо я получила в апреле, а потом в окркомпросе мне сказали, что умерла она здесь. Да вам какое дело, я должна была отомстить, понимаете? Должна. Нет, вы не понимаете.

— Не понимаю, — признался Сергей. — Не складывается пока что, мне бы Будкина порасспросить, но ты его пришила невовремя. Говоришь, твоя подруга, или кто она там тебе, приехала сюда в феврале? А вот Гриша, который называет себя милиционером, утверждает, что в конце весны. И что была она рыжей, круглолицей, с веснушками, а ростом почти как я. Наверное, пониже всё-таки, но не суть. Не сходится. Ты узнавала, как звали прежнюю учительницу?

— Нет, — призналась Поземская, — тут о ней старались ничего не говорить, но я уверена, что это моя Тося. Была уверена.

— Значит, — Сергей кивнул на лежащее на кровати тело, — ты убила не того человека. Не скажу, что совсем невиновного, но не того.

До учительницы наконец дошло. Она закатила глаза, и упала в обморок.

— Вот так женщины решают проблемы, — вздохнул Травин, — переходя в бессознательное состояние. Как опоссумы.

Он пошлёпал учительницу по щекам, оттянул нижнее веко, убедился, что та не притворяется, выглянул в коридор, потом ещё прошёлся по другим помещениям, чтобы проверить — нет ли кого в сельсовете ещё. Многие двери оказались заперты, но за ними тоже стояла тишина, выходило, что они тут с Поземской одни. Живые. Выгораживать её молодой человек не собирался, равно как и обвинять в том, что она не совершала, но если учительница окажется в руках местного правосудия, правду он уже не узнает. Поэтому правосудие вполне могло подождать. Он вытащил нож из груди Будкина, подхватил учительницу на руки, и направился к чёрному ходу.

Глава 14

Глава 14.

31/03/29, вс

Митя добрался до Дятлово без приключений. Лошадь, несмотря на свой дохлый вид, исправно тянула кибитку, доберман крепко спал, солнце постепенно садилось, но, когда показались крыши домов со снежными шапками, до сумерек оставалось ещё часа три. Найти дом Герасима оказалось непросто, Дятлово было не захудалой деревенькой, а практически селом, с церковью, каменными зданиями и извилистыми улочками. Народ тут жил разный, кто своим хозяйством, а кто — рабочим трудом, подворья уходили чуть ли не на полверсты в разные стороны, хозяин телеги, на которой должны были удрать бандиты, обитал в последнем доме возле самого леса. Обычный пятистенок из потемневших от времени брёвен с резными наличниками, покрытый дранкой и обнесённый редким частоколом, был заперт на висячий замок. Из холодной части доносилось кудахтанье, телега без лошади стояла поодаль.

— Герасима ищешь? Так нет его, — сказала соседка, с интересом разглядывая гостя, — вчерась приехал под самую ночь, да рано утром, как живность покормил, в лес ушкандыбал, с ружьишком, значит.

— Ищу. Когда вернётся?

— Да кто его знает, может, к завтрему, а может и через неделю, он на голову-то плохой, на войне контуженный, что там взбредёт, одному Богу известно. А ты по какому делу-то к нему?

— Да приятеля он моего подвозил вчера, так я его забрать должен. Может, в доме оставил, или с собой увёл?

— Нет, один он приехал, без приятелей, — женщина поджала губы, — всё бормотал чего-то, да и лошадка хромала, сейчас вон у меня стоит без толку, ветеринара нашего дожидается.

— Под ночь, говоришь, приехал, — задумчиво сказал Бейлин, спрашивая скорее себя, чем собеседницу, — и лошадь хромая. Наверное, всё-таки заезжал куда ещё?

Поезд столкнулся с товарняком, когда ещё полудня не было, перестрелка и бегство Травина-Должанского заняли не больше часа. По карте, от того места до Дятлово было не больше десяти вёрст. Лошадь, пусть даже с повреждённой ногой, не могла тащиться больше трёх-четырёх часов по накатанной дороге.

— В Конопельку он должен был заехать, Лукича завезти да приятелей его, бездельников да хулиганов, ух, житья от них нет. Они, мил человек, встретиться должны были, за Герасимом-то должок имелся, так он хвастался, что враз отработает, а уж как, не знаю и знать не желаю. Небось, там и засиделся, у Лукича, по такому-то случаю.

Митя точно знал, что никакого Лукича в Конопельку Герасим не подвозил. Лукич сейчас лежал в морге где-нибудь в Барабинске или Убинском, смотря куда отправили тела бандитов, так что задерживаться в соседней деревне хозяин телеги наверняка не стал. По карте выходило, что ехать Герасиму было особо некуда, разве что в Кондагуловку, но там мужчина точно не появлялся, это Митя успел выяснить у близнецов, пока те ещё могли разговаривать.

— Я бы заплатил, — сказал Бейлин, — если бы кто этого Герасима для меня нашёл.

— Много платишь? — тут же оживилась соседка.

— Восемь рублей, приятеля уж больно найти надо, без него вернуться не могу.

Он мог бы предложить столько, что вся деревня этого извозчика из-под земли достанет, но чужак с лишними деньгами становился лакомой добычей для местных. И так Митя сказал, на его взгляд, лишнее — если Герасим подвозил кого-то из чужих, возникнет вопрос, почему не Лукича. Оставалось надеяться, что или соседка не сообразит связать два факта, или ей банально не хватит на это времени.

— Ну надо так надо, — согласилась женщина, — сейчас Ваньку пошлю, пущай по лесу пробежится, авось найдёт, а ты на улице-то не стой, иди к нам, я тебя накормлю чем Бог послал.

Пока Бейлин располагался в горнице, Ванька, пацан лет тринадцати, нацепил треух и валенки, спросил, что узнать у Герасима, и умчался в лес. Соседская собака на появление добермана отреагировала нервно, но тот, не обращая внимания на заливистый лай, прошёл вслед за Митей в дом и улёгся в углу.

— Собачка покормлена, — ответив на взгляд соседки, сказал Бейлин, — не беспокойтесь. Да и я обедал плотно, только чаю попью, если нальёте.

Обстановка в горнице была скудной и бедной, объедать хозяйку он не хотел, да и съеденный обед ещё не до конца переварился. Женщина поставила на стол варенье, нарезала хлеб, и пока раздуваала самовар, Митя разглядывал фотографии на стене. Там хозяйка была с мужчиной и тремя детьми, одного из которых, убежавшего в лес Ваньку, Митя узнал. Про остальных спрашивать не стал, не его это дело, да и мало ли что, в деревнях дети умирали чаще, чем в городах, хорошо если доживала половина до подросткового возраста. Хозяйка сама завела об этом разговор.

— Ванька-то у меня один остался, — пожаловалась она, — и так детей Бог в достатке не дал, да ещё и померли вот, от лихоманки, и Панкрат, и малые. Сейчас-то в селе пункт есть с фельдшером, если что, и в город отправят, а раньше хорошо если доктор за неделю объявится, и то денег стребует, а откуда их взять. Вот, корова выручает, только налог на неё большой, да ещё за сено платить, не наберёшься.

Какое-то время она жаловалась на свою тяжёлую жизнь, Бейлин кивал молча, прихлёбывая чай из трав, его от тепла разморило и клонило в сон. Ванька прибежал через час.

— Нашёл, — сказал он, — Кузьмич на болотах шастает, пока не развезло, силки проверяет. Обещался подойти к темноте, калякал, что подвозил кого-то, только куда, вспомнить не может, но как появится, обязательно припомнит. Мамань, дай пожрать, а то аж живот подводит.

— Держи, оглоед.

Женщина погладила сына по голове, поставила тарелку с разваристой кашей, пацан схватил ложку и начал закидывать еду в рот, почти не пережёвывая. Митя достал из кармана бумажку в три рубля и два серебряных целковых, положил на стол.

— Остаток отдам, как только сосед ваш появится. И раз твой так быстро управился, ещё до червонца добавлю, на леденцы.

— Так может по стопочке? — обрадовалась соседка Герасима, пряча деньги. — Чего вот так сидеть, посуху, а ну, Вань, давай-ка принеси домашней, да побыстрее.

* * *

— Надо, — Травин удержал руку Поземской, которая пыталась оттолкнуть от себя стакан, — пей.

Водки у хозяев не оказалось, тётя Сима достала из кладовки бутылку прозрачного самогона, отдававшего сивухой, от денег отказалась. Сергей не настаивал, он налил всего граммов двести, подумав, что для хрупкой женщины этого достаточно.

Учительницу пришлось тащить на себе, Анна Ильинична болталась на плече, словно тюк, никак не приходя в сознание. То ли заявилась она в лазарет без верхней одежды, видимо, очень торопилась прирезать Будкина, или где-то разделась и полушубок спрятала, только Сергей его не нашёл. Хорошо, добираться пришлось недолго, и почти никого не встретил по дороге, двое прохожих прошли мимо Травина, его не заметив. Молодой человек уложил Поземскую на кровать, принёс самогон, потом набрал из колодца в посудину ледяной воды, и аккуратно, приподняв учительницу, вылил ей почти литр за шиворот. Визг стоял такой, что, наверное, на другом конце села слышно было, зато женщина пришла в себя, и даже попыталась Сергея ударить ногой. Пришлось вдавить лицо в подушку, подержать так секунд двадцать, а потом повторить ещё пару раз, и только тогда Поземская поняла, что сопротивляться бесполезно.

— Ненавижу, — учительница сделала первый глоток, сморщилась, и решительно опрокинула стакан в рот.

— Кого?

— Тебя.

— Меня-то за что? — удивился Травин, — я же тебе помог, от трупа оттащил, сюда принёс.

Стоило вспомнить убитого Будкина, Поземская снова залилась слезами. Сергей было подумал, что понадобится ещё стакан, но алкоголь, да ещё на пустой желудок, быстро делал своё дело, учительница вытерла слёзы и начала сбивчиво говорить.

Тося Звягина приходилась ей сводной сестрой, мать у женщин была одна, а отцы — разные. Обе родились в Ново-Николаевске, там же закончили техникум, и пошли работать в одну девятилетку. В феврале 1928-го Тосю бросил муж, и она решила уехать в деревню, чтобы там учить детишек грамотности. Поначалу женщине всё нравилось, она посылала сестре пространные письма, описывая село прямо как рай земной, но в апреле того же года почта приходить перестала. У Поземской и в мыслях не было, что с Тосей что-то случилось, только осенью она узнала, что та умерла. На выяснение подробностей и сборы ушло несколько месяцев, к декабрю Анна Ильинична добилась от окрпросвета направления в село и появилась здесь, в Камышинке, и то только потому, что ещё одна учительница, приехавшая было на подмену, неожиданно уволилась и вернулась обратно к себе в город Каинск.

— Не слишком тут быстро учителя меняются? — спросил Сергей.

Но Поземская его не слушала, её развозило всё больше, глаза периодически закрывались, и тогда она замолкала, но потом снова словно просыпалась и начинала бубнить, уже совсем не о сестре. Звучали незнакомые имена, учительница то жаловалась, то ругалась, Травин решил, что сегодня он больше ничего не добьётся, но тут Поземская внезапно широко раскрыла глаза, и впилась ему в руку.

— Мне нужны бумага и карандаш, — сказала она спокойно, совершенно трезвым голосом. — Они лежат в тумбочке. Подай, пожалуйста.

Переход был настолько резким, что Сергей не стал спрашивать, с чего ей вдруг приспичило порисовать, открыл ящик, достал оттуда блокнот и огрызок грифеля. Учительница писала аккуратно, твёрдым почерком, выводя каждую букву и высунув кончик языка. Травин сел рядом с ней, она не протестовала, точнее, просто его не замечала.

Одного листа Поземской не хватило, она перевернула страницу и продолжала на обороте, но Сергей успел прочитать то, что уже было написано. Учительница сознавалась. В том, что приехала в село специально, чтобы отомстить за сестру, в том, что нашла Будкина, убила его ножом, взятым в доме у Сазоновых, и в том, что сделала это исключительно по собственной воле.

— Прошу в моей смерти никого не винить, — прочитал Травин последние строчки.

Под ними женщина расписалась, поставила сегодняшнее число. Потом отложила блокнот на тумбочку раскрытым, исписанными страницами вниз, огляделась.

— Моя сумка, — сказала она. — Где моя сумка?

Сергей пожал плечами, но Поземская не смотрела в его сторону. Она поднялась, и начала шарить по комнате. Травин не помнил, чтобы у неё было что-то с собой в сельсовете, видимо, сумка валялась там же, где и полушубок.

— Мне нужна сумка, — чётко выговаривала учительница, — Ираида будет недовольна. Где моя сумка?

— Кто такая Ираида?

— Она будет злиться. Я не хочу, чтобы она злилась. Отдайте мою сумку, зачем вы её взяли.

Движения Поземской, до тех пор уверенные, стали дёрганными, в голосе снова появились истеричные нотки, Травин не придумал ничего лучше, как легонько сжать ей шею. Женщина не сопротивлялась, и через несколько секунд потеряла сознание. Сергей уложил её на набок на кровать, проверил, не запал ли язык, забрал блокнот и вышел, к этому моменту учительница уже сопела.

Мимо хозяйской половины пройти незаметно не удалось, на кухне при свете керосиновой лампы сидели Маша и трое молодых людей, и вместе читали газету. Рядом стояли кружки с чаем, выпивки Сергей не заметил.

— Далеко собрались? — спросила Сазонова. — Темень кругом, спят все уже.

— Пойду прогуляюсь, — Травин пожал руки ребятам, — портсигар на площади потерял, сейчас закурить хотел, а нету его. Да и лежать неудобно, бок тянет.

— На площади у нас светло, как днём, — похвасталась Маша, — даже ночью, так Пётр Лаврентьевич распорядился. Сегодня там собрание было, в бывшей церкви.

— Я знаю, Грише помог Будкиных найти, ну не тех, что придавило, а других. Ну и послушал немного, за дверью.

— А, так это вы там стояли, — сказал один из парней, — я рядом сидел, думал, кто из тутошних, которые новые, войти стесняется, а ведь сквозняк. Зря не решились, товарищ, у нас с этим свободно, даже если не позвали, можешь зайти и послушать, хуже не будет. Товарищ Гринченко правильные вещи говорит, про пролетариат и мировую революцию, если не мы, то кто. После его слов наши проблемы личные мелкими кажутся, да, ребята?

Двое парней дружно закивали, а Маша просто сидела, положив руки на сцепленные ладони, и смотрела на приятеля влюблённым взглядом.

— Гринченко — это милиционер ваш? — уточнил Травин.

— Гришка-то? Он Петра Лаврентича сродственник, а так да, такая же фамилия. Так вы, значит, у церкви портсигар-то потеряли? Народу много шло, может нашли уже, я завтра поспрашиваю. У нас народ честный, чужого брать не станут.

— И всё же пройдусь.

Можно было разговорить парней, и узнать, кто такая Ираида, почему осенняя учительница решила отсюда сбежать, и куда делась Тося Звягина, но Сергей решил, что лучше порасспросить Машу наедине. Девушка нынешнюю учительницу ненавидела, и наверняка выложит всё, что знает. Скорее всего, у происходящего тут было какое-то логическое объяснение, череда непонятных смертей не прошла бы мимо милиции, но Поземская уж очень странно себя вела.

Сергей забрал в сенях фонарь, и не спеша отправился обратно, к сельсовету. Фонари действительно освещали совершенно пустую площадь, на дверях церкви висел замок — наверное, от честного народа. Погода стояла тёплая, снег активно таял, увеличивая глубину луж, пока Травин добрался до нужного места, он успел основательно промочить ноги.

Дверь чёрного хода никто не запер, Сергей пригасил лампу, осторожно прошёлся по коридору, заглянул в лазарет. Будкин всё так же лежал на спине, в комнате неприятно пахло, молодой человек обшарил углы, но никакой сумки не нашёл. Ещё раз проверил покойника, надавил тому сильно на живот — из ран на груди потекла кровь. Травин пожалел, что оставил нож в доме Сазоновых — один из проколов казался ему слишком глубоким, не могла хрупкая женщина всадить не слишком острое лезвие в переплетение мышц и связок, это и мужчине-то не всегда под силу. Он ещё раз пригляделся, рубашка на Будкине была застёгнута неровно, одну пуговицу пропустили.

— Непорядок, — Сергей расстегнул их все, откинул ткань, — ага, вот что.

С правой стороны, ниже рёбер, виднелся прокол. Кровь вытерли, но небольшое количество осталось, и оно засохло буро-коричневой корочкой. Эта рана была похожа на прижизненную, нанесли её не ножом, а чем-то тонким, вполне возможно — вязальной спицей. Глубину ранки Травин исследовать не стал, но если догадка была верна, то проникающее ранение в печень наверняка вызвало обширное внутреннее кровотечение, в брюшной полости достаточно места, чтобы кровь не выталкивалась наружу. Спицы у Поземской молодой человек не видел, и чтобы она вязала — тоже.

Вместо двух вариантов событий вырисовывались три — или Будкин сам помер, а ранка неглубокая и случайная, или учительница пришла заранее, проколола Будкину печень, подождала часа полтора в углу, а потом решила, что этому мерзавцу надо добавить, или Ивана пришил кто-то другой. Тот, кто знал, что придёт учительница, и начнёт тыкать труп ножом. Сергей склонялся к третьей версии. Оставался нерешённый вопрос — раз Поземскую подставили, то её должны были тут обнаружить, так сказать, на месте преступления, но никто в сельсовете до сих не появился, даже санитарка — хотя бы для того, чтобы больного Ваню проведать. Почему?

Учительница искала свою сумку, возможно, разгадка была именно там. Травин подумал, куда женщина могла её бросить, сначала поискал в сенях возле чёрного хода, раз уж она им воспользовалась, а потом прикрыл глаза, чтобы вспомнить, где находится учебный класс.

Вполне естественно, Поземская оставила свои вещи именно там — на спинке стула возле учительского стола висел полушубок, рядом стояли валенки, холщовая сумка с ремнём лежала на сидении. Травин поставил лампу на стол, на котором лежал лист бумаги и химический карандаш, откинул клапан — внутри спицы не оказалось, там лежали верёвка, смотанная кольцом, и кусочек мыла. Он посмотрел на потолок, прямо над ним на толстом железном крюке висела керосиновая лампа. Травин скатал полушубок, засунул валенки в сумку, загасил свет, и уже собрался уходить, как со стороны коридора послышались шум и приглушённые голоса.

Глава 15

Глава 15.

Один голос Сергей узнал — тот принадлежал милиционеру Грише, а второй, женский, до сих пор не слышал. Женщина старалась говорить тихо, но сбивалась и переходила на полный голос, она картавила и пришепётывала.

— Тут точно кто-то ещё есть, я чувствую.

— Не может быть, дверь-то закрыта, — убеждал её Гриша, — а ключ у меня, потому что я дежурный.

— Нет, это парадная дверь закрыта, а вдруг кто через чёрный ход зашёл.

— Да нет тут никого, вход тот давно на засов закрыт, да и кому в голову взбредёт ночью шастать.

— А ну пойдём проверим.

— Может, не сейчас, — взмолился милиционер.

В щели под дверью в учебный класс показался свет. Шаги приблизились, незваные гости миновали комнату, где притаился Сергей, и пошли дальше. Травин осторожно, стараясь, чтобы створка не скрипнула, выскользнул в коридор и увидел два удаляющихся силуэта, один повыше, другой потолще. Гриша держал в руке свечу в подсвечнике, свет от неё прыгал, заставляя тени двигаться, Сергей вжался в стену, как мог, но парочка не стала на него оглядываться. Они остановились перед дверью лазарета.

— Там Ванюша лежит, — сказала женщина, — может, зайти проведать, а ну как плохо ему?

— Ну его, — Гриша нетерпеливо пританцовывал на месте, — Пётр Лаврентич сказал не беспокоить попусту, потому как сон — он пользу приносит. Спит Будкин, чего ему ещё делать, потревожим, весь процесс лечения наперекосяк пойдёт. Ну давай же, вдруг хватятся, а меня нет на месте, искать начнут, разговоры пойдут, мол, оставил Гринченко свой пост.

— Это я должна думать, кто найдёт, я — женщина, и рискую своим добрым именем, — возразила его подруга, но всё же дала себя увлечь дальше, туда, где Травина недавно допрашивали.

За неплотно запертой дверью послышались шум, чмоканье, скрип мебели, к этим звукам вскоре присоединилось пыхтение, парочка явно не теряла времени даром. Сергей решил, что он тут лишний, и даже отлип от стены, но тут же прислонился обратно. Гриша в порыве страсти назвал свою подружку Иридочкой.

Судя по репликам в допросной, молодые люди до главного пока не дошли, но и останавливаться не собирались. Сергей прикинул, куда бы ему спрятать полушубок Поземской и её сумку, дошёл до прихожей, освещённой керосиновой лампой, и там обнаружил кладовую, в которой валялся всякий ненужный скарб. Вещи учительницы он сложил на небольшой антресоли, которая, судя по слою пыли, оставалась нетронутой минимум год, вернулся к двери, за которой всё ещё пыхтел милиционер, и попытался открыть соседнее помещение. Эта дверь не была заперта, когда Сергей тут всё осматривал в свой предыдущий визит, и сейчас отворилась, едва скрипнув.

Луна, прятавшаяся до сих пор за плотными облаками, появилась на небе аккурат с той стороны здания, куда попал Сергей, и теперь он смог рассмотреть убранство комнаты. По стенам стояли несколько шкафов со стеклянными дверцами, на полках лежали и стояли пачки и склянки, ещё один шкаф был набит книгами, по центру находился длинный стол, обшитый брезентом, с тёмными пятнами, а рядом с ним — рукомойник. Ещё один стол, письменный, стоял у окна, на спинке мягкого кресла с резными ручками висел белый халат. Все предметы отбрасывали длинные тени, тот, кто сюда бы заглянул, мог обнаружить Травина хотя бы по чёрному силуэту на полу. Только обнаруживать пока было некому, Гриша и его пассия сдерживаться перестали, женщина умоляла милиционера действовать жёстче и активнее, тот, видимо, очень старался, потому что слова его подруги перемежались довольными вскриками.

— Бесстыдники, — покачал головой Сергей, зажёг спичку, подсветил содержимое шкафов.

Тем, что там лежало, можно было укомплектовать небольшую аптечную лавку, часть названий он не знал, но вот нашатырь отыскал сразу, спрятал в карман. Рядом с ним стоял хлороформ — отличное средство, если нужно, чтобы человек быстро потерял сознание. Травин и его взял, на всякий случай, а с соседней полки прихватил скальпель.

Через некоторое время звуки любовной борьбы в соседней комнате стихли, а ещё через пару минут влюблённые вышли в коридор. Сергей на всякий случай встал между шкафов, но парочка прошла мимо.

— Давай Будкина проведаем, — томно произнесла женщина, — а то Фрося только через час придёт, вдруг ему нужно что, а встать не может.

— Конечно, проведаем, — согласился Гриша, — я же дежурный. Только ты позади держись, а то вдруг увидит, ещё подумает что. Или скажем, что сама зашла, беспокоишься, от комсактива.

Скрипнула и хлопнула дверь, шум стих.

— Раз, два, три, — начал считать Травин.

На счёте «четырнадцать» раздался вопль. Торопливые шаги прогрохотали перед провизорской, а потом обратно, ещё несколько секунд Гриша разжигал лампу, уговаривая «Иридочку» не волноваться. Та визжать перестала, но начала всхлипывать. Снова послышался стук шагов, милиционер бегал по коридору, открывая дверь за дверью, он добрался сначала до парадного входа, потом до противоположного крыла, вернулся.

— Никого нет.

— Ты хорошо посмотрел? — голос женщины звучал громко и требовательно

— Да, пусто.

— А в классе? Гриша, там же полно столов, кто-то мог спрятаться.

— Чёрт, я же револьвер забыл, — Гриша снова кинулся в допросную, потом бросился обыскивать учебный класс.

Травин выбрался из комнаты, перешёл в соседнюю, приоткрыл дверь. Он надеялся, что милиционер больше здесь ничего не оставил. Из лазарета, где лежал труп, вышла женщина, она держала перед собой лампу, на секунду обернулась, и Сергей смог её рассмотреть. Полненькая, черноволосая, с острым носом и выступающей вперёд нижней челюстью, совершенно невозмутимая, она очень была похожа на ту, что стояла во время собрания рядом с начальником артели. Со своей стороны женщина ничего рассмотреть не могла, и тем более увидеть Травина — яркая лампа погружала всё окружающее в темноту, но, видимо, незнакомке так было спокойнее.

— Тут тоже никого нет, — доложил ей милиционер, — убёг, никак, сволочь. Кто же мог Будкина пырнуть? Ванька-то парень был хоть и ершистый, но без врагов. Я останусь здесь, присмотрю, а ты за Федотом и Колькой сбегай. Нет, лучше ты останься здесь, а я побегу, вдруг он на улице притаился. Нет, вместе побежим.

— А если он здесь?

— Дверь снаружи запру, а окна с зимы приколочены. Никуда денется, — Гриша махнул рукой, — ходу из села ему всё равно нету, отыщем голубчика. Нет, надо же, Ваньку зарезал, сволочь. Всю грудь исполосовал, словно белогвардеец какой. А вдруг это пришлый, проверить бы. Нет, пришлый не мог, он же сам Ваньку спас. Тогда кто, Мальцев? С Мальцевым они в ссоре, вдруг он? Тоже нет, на собрании сидел, я видел. Голова кругом идёт, надо же такое, что делать-то?

— Нам нельзя вместе, спрашивать начнут, чего это я с тобой так поздно, — твёрдо сказала женщина. — Беги один, а я околицей пройду, словно тут не было. И Кольку сразу к Петру Лаврентьевичу пошли, нечего ему тут просто так ошиваться.

— Да, так и сделаем, только выйдем вместе, а потом ты налево, я направо. То есть прямо.

Пока милиционер и его пассия выходили через парадную дверь, Травин выбрался через чёрный ход, добежал до угла здания. Гриша, оказавшись на пустой площади, нервно дёргал револьвером в разные стороны, и отвлекался больше на тени, чем на реальную возможную опасность, женщина пыталась осмотреться, но её спутник ей только мешал, поэтому Сергея никто не заметил. Он подождал с минуту, когда парочка разойдётся, и пристроился за Иридой. Или Ираидой. Та быстрым шагом, не оглядываясь, шла в сторону дома Сазоновых. На улице было пустынно, только в одном доме из распахнутой двери неслись звуки гармошки и смех.

Собака отреагировала на открывающуюся калитку громким лаем, женщина поднялась на крыльцо, требовательно постучала. На пороге появилась Маша в сопровождении знакомого Сергею парня, брюнетка их о чём-то спросила, достаточно громко, чтобы Травин мог услышать, но из-за лая собаки неразборчиво. Маша кивнула, ушла, а через четверть минуты окно комнаты, где жила Поземская, осветилось. Собака перестала лаять, ушла в будку.

— Спит она, — Сазонова-младшая вернулась с лампой, — как дитя.

— Спит? — уточнила толстушка.

— Без задних ног храпит, а вином от неё несёт, ох как, словно ветром сбивает, и где только набралась, в первый раз такое вижу. Как пришла, я не заметила, но мы тут недавно сидим, правда, Егор?

— Да, меньше часа, — подтвердил парень. — Как собрание закончилось, так и сели. Что случилось?

— Я утром зайду, как проснётся, дело к ней есть, ко дню Интернационала пора уже готовиться, — сказала женщина. — Пойду, а то поздно, да и оделась легко. А вы что не спите, готовитесь?

— Да, подковываемся политически, пока вот классово несознательные элементы спят, — важно сказал парень, кивая в сторону тёмных окон хозяйской половины. — Не хотите зайти, поучаствовать, Ираида Михайловна?

— Нет, — ответила та, — не сегодня, поздно уже, да и вы расходитесь, утром на работу. Завтра на активе проработаем политический вопрос, и смотрите мне, не опаздывайте.

Она одёрнула куртку, и засеменила к ограде, стараясь не упасть на скользкой дорожке. Травин отодвинулся в сторону, встав в тень дерева, подождал, пока Ираида выйдет, и вернулся в дом. Комсомольцы расходиться не собирались, они спорили, стараясь говорить потише.

— Нашли? — спросила Маша, увидев молодого человека.

— Ага, валялся рядом с лавкой, — Травин продемонстрировал портсигар, — я там куртку купил, а карман с дырой оказался. Тулуп-то лавочник забрал, непривычно пока.

— Ярошенко, — кивнул Егор, — тот ещё куркуль, за копейку удавится, да товар худой старается всучить. Не удивлюсь, товарищ, если он ваш тулуп починит и кому-нибудь перепродаст, да с прибытком. Но ничего, мы от всех этих нэпманских пережитков избавимся, не сомневайтесь. Не желаете обсудить программу первой пятилетки и резолюцию партийной конференции? Мы вот решили здесь, в Камышинке бывшей, социалистическое соревнование развернуть, взять повышенные обязательства, повысить отдачу от пилорамы на сорок процентов.

— Обязательства — это хорошо, а пилорама-то выдержит? — не удержался Сергей.

— Конечно, — включился в разговор ещё один парень, рябой, с подстриженными под горшок волосами, он поднял со стола исчерканный лист бумаги, — мы вот тут думаем, как ловчее брёвна пропускать, чтобы они быстрее шли. Может, надавить на них чем-то, или рессору приспособить. что думаете?

— Я тут милиционера вашего встретил, и женщину с ним какую-то, — Травин уселся рядом с Машей, вгляделся в чертёж, — их взволновало что-то, да так, что и меня не заметили. А сюда шёл, женщина как раз из вашей калитки выходила.

— Это Ираида Михайловна, завскладом, — сказала Маша, — спрашивала по учительницу, наверное, новую песню будут учить к Первомаю. А почему с Гришей, непонятно, у них контры, не переваривают друг друга. Ой, я вспомнила, мне же Фросю надо подменить, она с малым нянчится. Ребята, мне к Ване Будкину бежать нужно, повязку поменять, и просто проверить.

— Нужно — беги, — разрешил Егор, — а вы что скажете, товарищ?

— Будет бревно сильнее давить, вот эти пилы вдруг не справятся, — Травин отметил на схеме карандашом слабые места, — древесина сырая, увязнут. Мне кажется, проще вторую раму рядом поставить, от того же привода, пока одно бревно сползает, другое рядом заносите. И подъёмник механический сделать, по принципу весов, тогда платформы по очереди пойдут, а опускать рабочие смогут, или с помощью двигателя. Котёл мощный? Потянет?

— Много вы, товарищ, понимаете, — обиделся рябой.

— Уж не меньше тебя, — вдруг подал голос третий активист, который до сих пор молчал, — идея-то хорошая. Только сами мы не справимся, механик нужен грамотный, в Дятлово такой есть, правда, на голову ушибленный, но прошлым летом косилку нам враз перебрал, да шестерни.

* * *

Бейлин не стал ждать, пока на улице стемнеет, его хватило всего на час. Уже и чай был выпит, и варенье съедено, и хозяйка, выпив самогоночки, пересела поближе, прижалась к нему горячим бедром, и говорила, что нечего мужчине ночлег искать, когда у неё целая комната свободная.

— Пойду поищу сам, — Митя поднялся, — если он недалеко. А потом вернусь, отчего не переночевать-то, коли место есть.

Вызванный в горницу Ванька как мог, объяснил, где найти Герасима, хотел проводить, но мужчина отказался.

— Сам найду, мне бы вещицу его какую и валенки.

— Снегоступы лучше возьми, — посоветовала женщина, — в лесу снег глубокий лежит, когда ещё оттает. Вон, Ванькины, потом возвернёшь.

— И то верно, — Бейлин вышел на улицу, пролез под жердиной, порылся на крыльце у подручного бандитов, нашёл рукавицы.

— А отыщешь? — забеспокоилась соседка. — Не заблудишься?

— Так у меня ж собака.

Доберман прибежал на свист, обнюхал вещи, Митя завязал верёвки вокруг сапог, потоптался на месте. Широкие лыжи из проклеенной древесины, длиной в метр, легко скользили по насту, палки с кожаными ремешками, заострённые на концах, чуть гнулись. Бейлин оттолкнулся, невзначай хлопнул себя по боку, проверяя, удобно ли лежит браунинг. На лыжах он ходил в последний раз лет восемь назад.

— За полчаса обернусь, — пообещал он соседке, и неловко поковылял в сторону зарослей.

На тающем снегу отпечатались четыре колеи. Две, поглубже, принадлежали, наверное, Герасиму, другие один в один как те, что оставляли лыжи, соседскому сыну. По его следам Бейлин и пошёл, доберман трусил рядом, чуть поотстав, и никого искать не собирался. Выехав за околицу, Митя решил, что под ритм ему двигаться будет легче. Он начал с «Песни Кенигсберга» Хорста Весселя, потом спел, сбиваясь и перевирая английские слова, «Красивую девушку», которую сочинил его родственник дядя Изя, живущий в Североамериканских Штатах, снова вернулся на немецкий язык, бодро два раза подряд проорал «Тревожный марш» Ганса Эйслера, и наконец затянул польку «Напрасную любовь».

— Denn zur Stunde, Rosamunde, ist mein Herz gerade noch frei, — вопил Бейлин дурным голосом, распугивая трясогузок и зайцев.

Густые заросли сменялись редкой порослью и обширными заснеженными пространствами, видимо, замерзшими болотами. Митя проехал не меньше четырёх вёрст, Герасим, судя по следам, периодически уходил куда-то в сторону, но потом возвращался на лыжню, с него сталось бы при появлении незнакомца укрыться где-то незаметно, так, что даже с собакой его не отыщешь, но песня на чужом языке, наоборот, должна была заставить его высунуться. Поющий человек вызывает гораздо меньше подозрений, чем молчаливый, на это Бейлин рассчитывал, только одного не учёл — контуженный пулемётчик прошёл Германскую, и немцев на дух не переносил.

Пуля ударила в дерево рядом с головой Бейлина, Митя тут же пригнулся, упал на одно колено и выхватил пистолет.

— Султан, взять, — приказал он доберману.

Собака кинулась вправо, припадая к снегу, и понеслась к небольшой возвышенности, с которой почти сошёл снег. На том месте, где она только что стояла, в снегу появилось отверстие, Герасим стрелял пулями. И это обнадёживало, от холма до Бейлина было метров сто пятьдесят, картечь на таком расстоянии разлетится, но стоит подойти поближе, сделает из Мити решето. Мужчина сбросил лыжи, и побежал зигзагами, целясь перед собой.

Ещё два выстрела чуть было не продырявили Бейлина, а вот следующий ушёл в воздух, и сразу после этого послышался вскрик, Митя прибавил шагу, выдирая ноги из наста и отталкиваясь палкой, чуть ли не взлетел на вершину холма, и обнаружил там добермана, держащего старика за горло. Рядом валялась берданка, метрах в трёх — связка зайцев. Старик хрипел, скрёб пальцами сырую землю, но высвободиться не пытался. Один глаз у него заплыл белым, видимо, поэтому он в Митю и не попал.

— Герасим? — Бейлин присел рядом на корточки. — Если это ты, рукой постучи по земле, а если нет, то и не нужен.

Мужичок послушно похлопал ладонью.

— Говорить можешь?

— Да, — прохрипел Герасим.

Он раскрыл рот, закатил глаза, зубы у него были жёлтые вперемешку с почерневшими, но почти все на месте, изо рта несло чесноком и тухлятиной, Бейлин отодвинулся подальше, удерживая позывы к рвоте.

— Чего стрелял?

— Дивился, немчура тут разгуливает.

— Да, это я оплошал, — признал Митя.

— Кобелю своему прикажи, а то чую, от страха откинусь.

— Султан, ко мне. Ко мне, сказал! Да брось ты его, скотина тупая.

Доберман наконец отпустил Герасима и отвернулся, высунув язык.

— Чего не возвращаешься домой? — Бейлин встал, прижал ногой берданку. — Я тебя сижу, жду, чаи с твоей соседкой гоняю, а ты тут прохлаждаешься. Ты ведь мне, Герасим, нужен вот по какому делу, человека ты подвёз вчерась, приятеля моего, так найти его хочу. Где высадил?

— В Кандагуловке, — крестьянин уселся на землю, опасливо глядя на собаку и растирая горло, — там он и слез.

— Врёшь, — вздохнул мужчина. — Вот скажи, чего его выгораживаешь? Он ведь никто тебе, так, чужак, небось и заплатил-то немного?

— Червонец, — обидчиво произнёс Герасим, — я ж его часа три возил, лошадка охромела, еле тащилась.

— Нет, не было его в Кандагуловке. Смотри, — Митя достал удостоверение Липшица, показал мужичку, — я из ОГПУ, а тот, кого ты возил, опасный преступник, убийца, раз покрываешь его, то и ты тоже вместе с ним под монастырь пойдёшь. Он ведь ранен был?

— Что?

— Кровь текла?

— Как есть текла, — обрадовался Герасим, — я ещё гляжу, прострелянный, кумекал, может лихой человек. Да, точно, он же Лукича дружок, из кодлы его, так я сразу сказал, как приедем, тут же в милицию сдам, он и говорит, давай в Дятлово не поедем, давай лучше в Кандагуловку. А я ему, мол, какая Кандагуловка, в этой Камышинке одни нехристи живут.

— В какой Камышинке? — переспросил Бейлин.

— Так не дотянули мы до Кандагуловки, — осклабился мужичок, — высадил я его пораньше, чтобы, значит, отвязаться, так он червонец заплатил, дурак. Ещё казал, что Лукич, мол, помер, и Федька тоже, а тулуп-то на нём Федькин был, я сразу узнал

— А там он куда пошёл?

— Да кто его поймёт, я посреди дороги высадил Федьку, у Камышинки оставил, хорошо, что тулуп на нём был, авось не замёрзнет. Или не Федьку? Погоди, тот ведь помер, значит, кого же я оставил?

— Да какая тебе разница, — пожал плечами Митя, обходя Герасима со спины.

Он схватил голову за затылок и подбородок, резко крутанул вбок, позвонки хрустнули. Мужичок обмяк, он ещё дышал и хлопал глазами, когда Бейлин прокрутил ему шею в другую сторону, разрывая нервные пучки между первым и вторым позвонком.

Из Дятлово Митя выехал, когда рассвело. Ночь, проведённая у соседки Герасима, пошла мужчине на пользу, он не только выспался, но и поутру хорошо поел, покормил добермана, и ещё взял с собой запас продуктов. Пришлось заплатить, точнее, почти силком сунуть деньги женщине, потом та помогала снарядить повозку и уложить припасы, глядя на Бейлина влажными глазами. Насчёт Герасима мужчина соврал, сказав, что тот решил остаться в лесу на ночёвку, только вот зайцев передавал, чтобы выпотрошили и ободрали. Видимо, делал так сосед женщины часто, поскольку ни вопросов, ни недоуменных взглядов это объяснение за собой не повлекло. То, что тело наверняка через какое-то время найдут, и свяжут с ним, Митю не волновало — он рассчитывал к тому моменту оказаться далеко отсюда. Пусть местная милиция побегает, а то сидит себе в Барабинске, мух не ловит.

Правда, на полпути от Конопельки к развилке его повозка встретилась с небольшим конным отрядом, в который входили три незнакомых ему милиционера и двое мужчин в кожанках, не иначе как из местного окротдела ГПУ, только они на Митю внимания не обратили, а собаку, зарывшуюся в тряпьё на заднем сидении, не заметили. Но Бейлин понимал, что это — временно, поэтому на безлюдной дороге распряг лошадь, надел на неё попону и седло, прихваченные со двора Герасима, пристегнул к ремню саквояж и мешок с припасами, а повозку оттолкал в сторону, завалил ветками, засыпал как мог подтаявшим снегом следы. Отъевшаяся за сутки лошадка выглядела и вела себя куда бодрее.

— Пешочком пробежишься, чай, не из графьёв, — ответил Бейлин на укоризненный взгляд добермана, тронул кобылу каблуками, и сокращённой рысью направился в ту сторону, откуда приехал.

Глава 16

Глава 16.

31/03/29, вс

Камышинка показалась, когда на карманных часах стрелки ткнули в полдень. Пятеро мужчин очищали от остатков снега площадь, на которой стояла церковь с красным флагом на колокольне, перед каменным зданием напротив стоял парень в милицейской фуражке и с пустой кобурой на поясе. Митя спешился, угодив ногой в лужу, привязал лошадь к церковной ограде. Доберман уселся там же, и принялся чесать задней лапой за ухом.

— Отдел ГПУ на транспорте, — представился Бейлин, махнув закрытым удостоверением Липшица перед лицом милиционера, — тут разве есть милицейский участок? Не припомню такого. Или вы не местный?

Парень в фуражке растерялся.

— Меня артель уполномочила, — сказал он, — Григорий Гринченко меня звать, так я столяр, а вот народ в милицию избрал.

— Раз избрал, значит, были основания, — согласился Митя. — Скажите, товарищ Гринченко, не появлялся ли в вашем селе мужчина, с ранением, высокий, светлые волосы, крупного телосложения?

— Как не быть, — Гриша слегка расслабился, — объявился у нас подозрительный гражданин именно такой наружности второго дня, мол, от бандитов отстал, да к нам завернул, только мы за этим гражданином строго следили, и вот будьте здоровы, споймали его этим утречком, потому как он преступник и убийца. Возможный.

— Убийца?

— Так Будкин Ванька у нас работал, на пилораме, его этот гражданин спас, а потом зарезал, точнее, мог зарезать. Но может быть, и не он вовсе это сделал, идёт следствие. Обратите внимание, вот за мной как раз место преступления располагается, в нём всё и произошло буквально ночью.

— Ясно, — протянул Митя, хотя на самом деле ничего ясного тут не было, — из города уже вызвали уголовный розыск?

— Пока нет, но обязательно сообщим, не сомневайтесь, у нас с этим строго. На работе все, самое время, но Ярошенко собирается сегодня за мануфактурой, он и доложит. Ярошенко — лавочник наш, в Кандагуловку едет.

— Так задержанный сейчас где?

— А вот здесь и сидит, — Гриша ткнул пальцем в ближайшее окно, — потому как временно арестован. Чтобы не скрылся, понимаешь.

— Послушай, — Митя не сдержался, улыбнулся, — мне бы поговорить с ним. У вас он задержанный, а у нас свидетелем проходит по ограблению поезда.

— Да ты что! Это где ж ограбили-то?

— Курьерский, позавчера днём, недалеко отсюда. Только учти, дело секретное, потому как следствие ещё ведётся, а гражданин этот может ценные показания дать.

— Понимаю, — Гриша важно кивнул. — тогда конечно, раз служба.

Он распахнул дверь, и пропустил Митю вперёд, показывая, что надо повернуть направо.

В коридоре из приоткрытой двери нёсся громкий женский голос, который объяснял правила умножения. Гриша забежал вперёд, и довёл Бейлина до последней двери, за которой, как он показал знаками, сидит задержанный.

Задержанный действительно находился там, он стоял возле приоткрытого окна и курил. Решёток на окне не было, и руки у пленника были свободны, а на столе лежал наган.

— Вот чёрт, — Гриша покраснел, бросился вперёд, схватил револьвер и торопливо, промахиваясь, попытался засунуть в кобуру, — гражданин Добровольский, займите своё место на стуле.

Он выронил наган, поднял, на четвёртый раз всё-таки запихнул куда надо.

— Мы разберёмся, товарищ Гринченко, — улыбнулся Бейлин, — спасибо вам за содействие. Не возражаете, оставите нас одних?

Гриша не возражал, он быстро кивнул и вышел. Бейлин опёрся на спинку стула, подождал, когда Сергей докурит и займёт своё место, вытащил из кармана блокнот и перьевую ручку Ватерман. Потом встал, выглянул за дверь, убедился, что там никого нет, и закрыл окно на шпингалет. Сергей смотрел на его действия с интересом.

— Помню, вы — Дмитрий. Вас Лапина прислала? — спросил он, когда Бейлин наконец уселся.

— Да, — Митя черканул золотым пером в блокноте, скорее для Гриши, который заглянул в окно, — попросила вас вытащить, беспокоится.

— И что, сумеете? А то здесь бардак какой-то творится.

— Да уж наслышан, убийство в сельской местности. Вы ведь точно этого Букина не убивали?

— Будкина. Нет, не убивал, зачем мне, я его за день до этого от верной смерти спас.

— Может, конфликты какие были?

— Тоже нет, я его в первый раз тогда увидел, а потом он уже без сознания лежал.

— Да, в таком состоянии ругаться сложно. Вот что, Варвара Алексеевна велели вас аккуратно доставить куда пожелаете, без шума. С милицией затянется, следующий курьерский послезавтра, а мне позарез нужно на него успеть. Или вы хотите здесь остаться?

— Не особо, — признался Травин.

— Тогда сделаем всё быстро. Но для ясности, что у поезда случилось?

Сергей вкратце рассказал о том, как чудом освободился, обезвредил бандитов, нашёл Марочкина без сознания, а потом чуть не погиб от милицейской пули, и уехал вместе с Герасимом сюда, чтобы отлежаться после ранения, а потом уже, когда всё прояснится, спокойно уехать.

— Дела, — протянул Бейлин, — я Марочкина видел, когда он без сознания был, но шёл на поправку. Значит, сможет ваши слова подтвердить?

— Конечно.

— Вот и превосходно. Тогда у нас с вами, товарищ… как мне вас называть — Травин, или Добровольский?

— Добровольский, вон и документики мои лежат.

— Да, действительно, — Митя развернул служебное удостоверение, повертел и так, и эдак плацкартную квитанцию, — у нас с вами, товарищ Добровольский, есть две важных задачи. Во-первых, разобраться с местным убийством, дело наверняка выеденного яйца не стоит, я, как вы знаете, сотрудник НКВД, поэтому полномочия имеются, так что сам могу в расследовании преступления поучаствовать. Запишу ваши показания, потом передам куда следует. Ну а второе, опять же записать ваши показания относительно происшествия в поезде. Их я в транспортный отдел отдам, если захотят вас допросить, то сделают это позже, под горячую руку им действительно попадаться не следует. Куда вы там направлялись?

— В Читу.

— Ах да, точно. Ну а я Варваре Алексеевне отчитаюсь, что довёз вас до места назначения целым и невредимым. Договорились?

— Вы ведь сегодня собираетесь уезжать? — уточнил Сергей.

— Да, чего тянуть. Доедем до Барабинска, а там обождём поезда.

— Или можем повременить, и поехать завтра в ночь, — предложил Травин, — а за это время, как вы говорите, тут расследовать всё. Я хоть в этом и не специалист, но может быть свежим взглядом что подскажу.

Митя задумался, как лучше поступить, вывезти отсюда собеседника тотчас, по дороге допросить и обыскать, или сперва получше разузнать, нащупать слабые стороны. Будь здесь всё спокойно, Бейлин бы не задумывался, вывез Травина и прикопал бы в ближайшем лесочке, но тогда к вечеру нагрянет милиция, а местные расскажут про двух чужаков, которые уж больно похожи на тех, кого сейчас разыскивают. Этот Травин-Добровольский подал неплохую мысль, так и местных успокоить можно, и не торопясь выбраться. Главное — найти бумаги, лучше незаметно, всего-то и надо их прочитать, может курьера убивать не придётся, и доверием его он, Митя, заручится. Глядишь, ещё какая ниточка отыщется интересная.

— Я поговорю с сельским начальством, — сказал Бейлин. — Думаю, если председатель здешний разрешит, я покажу, что и как делать, вы, главное, не мешайте. Сидите здесь, возьмите пока вот бумагу, перо, изложите подробно, что произошло в поезде, начиная с самого начала, как на перрон попали, а я обо всём договорюсь.

Хлопнула дверь, Сергей остался один в комнате. Бейлину он не доверял ни на грош, мужчина с самого начала ему не нравился, и неожиданное появление в отдалённом селе только усиливало подозрения. С чего бы порученцу высокопоставленного сотрудника НКВД сходить с поезда, и хлопотать о постороннем человеке? В участие в этом Лапиной молодой человек не верил, Варя всегда была эгоисткой, и думала прежде всего о себе, хотя вероятность того, что старые чувства вдруг хлынули на неё девятым валом, заставив поставить под угрозу отношения с мужем, существовала. Но очень маленькая. Значит, Бейлин преследовал свои интересы. Вот только какие, Сергей пока не мог понять, раньше они не встречались, впрочем, как и со шведом, который хотел его, Сергея, убить. Или же интерес Бейлина был связан с Ленинградом, с тем поручением, которое дал Травину Меркулов? Но тогда приходилось признать, что для слежки подстроено слишком много совпадений и замешано слишком много людей — и Лапина, и проводники, и иностранный корреспондент, и бандиты из Конопельки, и один поезд, и дата отъезда, и новое купе, и товарняк. Значит, Травин будет исходить из того, что какие-то события подстроили, а какие-то произошли случайно, но цель одна — помешать ему передать сообщение во Владивосток. Даже если это не так, лишняя предосторожность не помешает.

Крутова убили именно в том купе, где Сергей должен был ехать, но Лукин, опять же, не тянул на иностранного шпиона, скорее, мелкий воришка, если он порешил командировочного, то разве что по стопёрке, а потом со страху Сергею перо подкинул. Вот только Лукина на это купе кто-то навёл, и теперь Сергей думал, что не просто так, а с целью. Мог это быть Бейлин? Вероятность составляла один к двустам, именно такое количество пассажиров ехало в поезде, вот только кроме Бейлина, никто за Сергеем не погнался. Травин жалел, что события пошли именно так, как всё случилось, в противном случае он бы уже подъезжал к Иркутску.

Раз Бейлин хочет знать, что произошло в поезде, хорошо, Сергей ему напишет. Напишет правду, любая нестыковка вызовет подозрение. А вот то, что не всю, это уже дело второе, факты можно так подтасовать, что получится совсем другая история. Но сперва нужно привести в порядок то, что произошло здесь, в Камышинке. Травин взял блокнот, ручку, и принялся рисовать схемы и делать пометки, вспоминая последние двенадцать часов.

Собрание с участниками соцсоревнования закончилось очень быстро — прибежала Маша, и выпалила, что, мол, Ваню Будкина зарезали. Активисты вскочили, и выбежали из дома, побросав бумаги и карандаши. С хозяйской половины никто не появился, Сазоновы-старшие отдыхали и в общественной жизни артели не участвовали.

Поземская спала крепким, и судя по улыбке, счастливым сном. Сергей вырвал из блокнота лист с признанием, спрятал в карман, а блокнот вернул на место. Тайны тайнами, а из артели следовало уехать — убийство дело серьёзное, самозваный милиционер полномочий расследовать его не имеет, значит, артельщики могут вызвать настоящую милицию. Сделают они это или нет, неясно, но Травин рисковать и встречаться тут с представителями закона не хотел. Уголовный розыск в убийстве разберётся без него, колотую рану на животе навряд ли пропустят, за Травиным, если он в розыске, бросятся вдогонку, но не найдут.

На ночь глядя ехать молодой человек не хотел, во-первых, это вызвало бы подозрения, а во-вторых, он в темноте вполне мог заблудиться, поэтому отложил побег на завтра. Наверняка у лавочника, продавшего ему куртку, есть лошадь и повозка, которую тот с удовольствием предоставит за небольшую мзду. А бок заживёт, здешний начальник штопал качественно, да и мазь, которую Сазонова-младшая не жалела, прекрасно помогала.

С этими мыслями Сергей улёгся в кровать, и почти сразу уснул.

Проснулся он в восемь утра. На дворе кудахтали куры, верещала свинья, возле дровяника тётя Сима возилась с поленом, возле кровати лежали чистая рубаха и штаны. Дверь в комнату учительницы была крепко заперта. Сергей умылся водой из колодца, растёрся остатками снега, отобрал у хозяйки топор и за несколько минут наколотил груду дров, отнёс их на кухню, натаскал воды в бадью.

— Помощник по хозяйству никогда не помешает. Дочку тебе замуж надо выдать, мамаша, — сказал он тёте Симе.

Та в ответ взглянула пристально и оценивающе.

— Не за меня, — огорчил её Травин, — вон вчера тут трое женихов сидели, в следующий раз, прежде чем бумагу портить, пусть хоть чего полезное сделают. Хотя бы вон, сарай подновят, а то к осени развалится.

Хозяйка с ним полностью соглашалась. И кивала, и ломти хлеба резала толще, чем обычно, и каши наложила с верхом, и кусок масла туда бухнула такой, что чуть ли не в треть тарелки. Маша вышла на шум, глаза у неё были красные, она тёрла их кулаками и отчаянно зевала. Увидев Травина, всплеснула руками.

— Повязку-то я вам вчера не поменяла, дурёха. А ну, снимайте рубаху.

— Там всё в порядке, — Сергей расстегнул пуговицы, — скажи лучше, что произошло.

Девушка, по её словам, дошла до сельсовета, когда Гриша и его помощники вовсю искали по комнатам преступника. Живым Будкина она видела незадолго до собрания, покормила, пощупала пульс, проверила дыхание и живот. Ваня чувствовал себя гораздо лучше, шёл на поправку, поэтому известие о смерти пациента для девушки стало ударом. Маша была уверена, что его убили ножом, но Пётр Лаврентьевич попросил её прийти утром, чтобы ещё раз осмотреть труп.

— Не знаю, кто такое мог сделать. Но ничего, разберёмся, наверняка кто-то из своих, чужаков-то нет, — сказала она и осеклась, глядя на Травина. — Ой, извините. Не выспалась я, от волнения до утра глаз не сомкнула. Вы куда-то собрались?

— Да, пойду расплачусь за новую куртку. Лавка у вас ведь утром открывается?

— Открыта уже, чтобы люди перед работой могли отовариться. Ярошенко своего не упустит, буржуй.

На улице вовсю светило солнце, бежали ручьи, луж стало столько, что на твёрдое место приходилось перепрыгивать. Лавочник стоял за прилавком, обслуживая покупателей, Травин дождался своей очереди, купил папиросы, отдал пять червонцев за куртку, и ещё за четыре рубля договорился, что Ярошенко, когда днём поедет в Кандагуловку, захватит его с собой. Сельский нэпман хотел было, чтобы Травин ещё и товар погрузил, но молодой человек сослался на рану и отказался.

Время до отъезда тянулось медленно, Сергей успел и поесть ещё раз, и прогуляться по окрестностям, наблюдая нехитрый сельский быт. Вокруг все были заняты, отрывать людей от работы не хотелось. Перед сельсоветом стоял помощник милиционера Гриши с двустволкой, Травин сунулся, чтобы узнать последние новости, на окрик помощника вышел сам Гриша, и Сергея арестовал.

Как Травин уже успел убедиться, допрос вести самозваный милиционер не умел, зато любил болтать. За час, проведённый вдвоём с задержанным, Гриша не столько выяснил, сколько рассказал то, что знал, и о чём догадывался. Оставалось сложить то, что Сергей уже знал, и то, что услышал, и попытаться оформить так, как это любила делать Лена Кольцова — с помощью таблиц, схем и пометок.

Собрание в церкви началось в девять тридцать вечера, и продолжалось часа полтора. В десять тридцать лавочник запирал лавку, Травин ещё тогда посмотрел на часы, и ещё через десять минут он обнаружил возле трупа Поземскую. Во сколько они добрались до дома Сазоновых, он не помнил, но явно раньше, чем закончилось собрание, потому что улицы были пусты. Ещё минут двадцать он расспрашивал учительницу, а когда вышел, на кухне сидели Маша и её друзья. По словам одного из ребят, они пришли туда сразу после собрания.

В сельсовет Сергей вернулся в четверть двенадцатого, а в половине туда заявились Гриша с подругой сердца. Обратно вышли через двадцать минут, и без четверти двенадцать Ираида стучалась в дверь Сазоновых.

По словам Гриши, Будкин жил один, в общежитии, которое располагалось в господском доме рядом с деревообработкой. Кроме него, в четырёх оставшихся комнатах ночевали ещё семнадцать человек, в основном — парни, и все одинокие. Поговаривали, что за неделю до этого у Ивана случился конфликт с одним из приятелей из-за женщины, но быстро угас, когда оба узнали, что кроме них, у их подруги есть ещё трое ухажёров. Их имена Травин написал по памяти. А ещё за месяц до этого Будкин поругался с Ираидой Михайловной Рапкиной, заведующей складом, с которой одно время состоял в отношениях, но с тех пор эти двое почти не разговаривали. О своих отношениях с женщиной Гриша умолчал.

Для Будкина суббота стала днём несчастливым. В полдень Травин спас его от смерти, а через восемь или девять часов кто-то ткнул его спицей в печень. Гриша утверждал, что в семь вечера Будкина осмотрел Пётр Лаврентьевич, Начальник артели при милиционере сказал, что Будкин скоро встанет, и что придавило его несерьёзно, ребро сломало и кишки слегка сдавило. Вечером с больным посидели некоторое время приятели из бригады, попили чаю, а в восемь Маша сделала ему укол, и Будкин уснул. Опять же, Гриша при этом присутствовал, потому что готовился дежурить возле церкви. В восемь пятнадцать он проверил сельсовет, запер двери, и ушёл ужинать, а в пятнадцать минут десятого уже стоял возле церкви.

С Будкиным до девяти должна была остаться Фрося, санитарка, только она ещё к вечеру слегла с расстройством желудка, иначе говоря, бегала каждые десять минут до отхожего места, и поэтому пациент остался в здании один. Ничего плохого в этом Гриша не видел, чай, не ребёнок, чтобы за ним лужицы подтирать, но в девять вечера и после полуночи к нему должна была зайти Маша, на всякий случай. Травин точно помнил, что в разговоре с Ираидой милиционер говорил о Фросе, поправлять он Гришу не стал, но пометку сделал.

Выходило, что Будкина убили примерно с восьми сорока пяти до четверти десятого, когда возле церкви появился Гриша, но не позже, иначе кровь бы от ударов Поземской свернулась. Оставалось порасспросить Машу, и подкинуть идею Бейлину.

Бейлин всерьёз расследовать убийство не собирался. Местные, как он считал, сами найдут виновника, и сами с ним разберутся. А вот милиция или другие посторонние ничего не отыщут, потому что тут чужие. Начальник артели принял Бейлина у себя в алькове.

— Что будешь делать? — с ходу спросил он, перекладывая на столе бумаги. — Милицию-то мы не вызвали пока, тело на леднике лежит, картина ясная, убили Ваньку ни за что. Где-то у нас ходит сволочь, которая своих режет, его мы не упустим, найдём рано или поздно, только по закону нужно сообщить. Этот-то, которого Гриша задержал, он, наверное, не виноват.

Митя кивнул.

— Я допросил Добровольского, он тут явно не при чём. Согласитесь, зачем ему Будкина убивать, они едва знакомы.

— Согласен. Гриша его так запер, для порядка, пока настоящего душегуба не нашли.

— Будкин никуда не убежит, убийца за один-два дня — тоже, иначе все поймут, что это он сделал. Давайте так поступим…

Бейлин говорил, и лицо Гринченко постепенно прояснялось.

— А что, это может сработать, ты — лицо официальное, вроде как закон мы не нарушили. Если не отыщешь, в Барабинск мы завсегда послать успеем, на льду тело хоть месяц пролежит. Только уж ты, товарищ, постарайся, хоть зацепку какую найди, чтобы народ успокоить, а потом мы уж сами этого гада прижмём так, что не отвертится. Дам тебе Гришу в помощники, он хоть и без царя в голове, но зато всё про всех знает. Заселиться можешь вон там же, где товарищ Добровольский, у Сазоновых, скупердяи те ещё, но комнаты свободные имеются. С ним-то что делать?

— С Добровольским? — Митя развёл руками, поморщился, в ране стрельнуло, — отпустить пока. Если оставим, убийца подумает, что всё шито-крыто, а как увидит его на улице, забеспокоится, и вдруг выдаст себя. Ну а если не выдаст, всё одно проболтается.

— И то верно, — начальник артели улыбнулся, — от народа не убежишь. Ибо сказано, что если кто ударит кого железным орудием так, что тот умрет, то он убийца, а убийцу должно предать смерти. То есть революционному суду.

Глава 17

Глава 17.

31/03/29, вс

Лаури Векстрём не считал себя сумасшедшим. Когда бросил университет и ушёл воевать против русских в Карелии, когда бил кухонным тесаком часового в поезде. И даже когда проклятый Хийси двинул его головой о стену, он только на секунду потерял сознание, но не разум.

Валяясь на кровати в обшарпанной больничной палате, корреспондент старательно выкрикивал шведские слова вперемешку с русскими. Идиоту никто не задаст серьёзный вопрос, и следят за ними гораздо меньше. К тому же, в советской больнице неплохо кормили, без изысканных блюд, но к ним Лаури и не привык. Привык он к другому — слушать других, задавать вопросы, выуживать факты — это в газетной работе самое главное.

В соседней комнате лежал полицейский по фамилии Марочкин, которого бандиты подстрелили. Их с Марочкиным привезли вместе, в пятницу, и тут же возле палаты, куда положили полицейского, поставили ещё одного, с винтовкой. Когда к полицейскому пришёл его коллега, Лаури того перехватил. И изображая ненормального, выложил кое-что про Хийси. Полицейский оказался любопытным, просидел возле постели Лаури не меньше получаса, выслушал историю о злодеяниях, а заодно и сам кое-что рассказал. Фамилия Хийси была Добровольский, Лаури мог поклясться, что раньше убийцу брата звали иначе, но теперь вот так. А ещё этот Добровольский сбежал, но полицейский заверил, что деваться ему некуда. И что они ждут, когда очнётся сосед Лаури, Марочкин, чтобы того допросить.

Марочкин упорно не желал возвращаться в этот мир, зато допросили Лаури — ближе к вечеру к нему пришли чекисты, и долго выясняли, что же он знает про Хийси-Добровольского. Лаури повторил им почти то же самое, что и полицейскому, а поскольку говорил он в основном по-шведски, а гости — на ломаном немецком, чекистам постоянно приходилось уточнять и переспрашивать. Они злились, теряли терпение и постоянно переговаривались между собой. Так Лаури узнал, что бандиты, которые на него напали, из села Дятлово, и что скорее всего Хийси не дурак садиться в другой поезд, и побежит через Кандагуловку, небольшой посёлок, стоящий на дороге из Москвы в Японию. Туда чекисты собирались послать целый отряд, чтобы схватить злодея, но сперва решили поискать по деревням. В принципе, Лаури мог бы на этом успокоиться, через пару дней показать, что пришёл в себя, дождаться, когда его врага расстреляют. Он даже для этого добавил несколько понятных русских слов о том, что он из коммунистической газеты и всегда поддерживал мировой пролетариат. Этого оказалось достаточно, чекисты поняли, что ничего больше от иностранца не добьются, строго настрого предупредили, чтобы Лаури оставался на месте.

— Dra åt helvete, för fan bögar, — сказал он им на прощание, вежливо улыбаясь.

Чекисты тоже что-то такое пробормотали про мать Лаури, зашли к полумёртвому Марочкину, убедились, что тот до сих пор не пришёл в сознание, и отправились по своим делам.

Когда Лаури остался один, он прогулялся по больнице, благо его никто не останавливал. Одноэтажное здание было поделено на несколько палат, в которых лежали пациенты, ещё тут была операционная, комната для врачей, смотровой кабинет, две печи в подвале рядом с покойницкой, и одна наверху, кухня, где сердобольная повариха наложила иностранцу целую тарелку пшённой каши со сливочным маслом, две кладовые и коморка сторожа. Больных оказалось немного — вместе с ним и Марочкиным семеро, трое лежали в большой палате на шесть коек, и ещё двое в такой же, только на восемь. Ещё две палаты были пусты. Комнаты, где лежали Лаури и полицейский, находились в самом конце коридора, так что, получалось, часовой охранял их двоих,

Марочкин очнулся часа через два после ужина, когда окончательно стемнело, и больница практически опустела. Он стонал и тихо звал сестричку, но никто так и не появился. Солдат возле его палаты спал, удобно устроившись на деревянной лавке, винтовка лежала рядом, на полу, Лаури подошёл к кровати полицейского.

— Ты кто? — тот, прищурясь, вглядывался сквозь полумрак.

— Я есть иностранный корреспондент, — ответил Лаури, пододвигая табурет, — ехал в тот поезд. Что, вы в порядке?

— Не знаю, — признался Марочкин, — который сейчас час?

— Полночь почти, скоро тридцать первый март.

— Ох, это я сутки провалялся. Нет, больше. Дай попить, что ли?

Лаури подождал, пока Марочкин осушит кружку воды, даже помог придержать.

— А скажи, приходил ко мне кто? — агент шумно вздохнул, закашлялся.

— Да, полицейский был, — подтвердил Лаури, — спрашивал про господин Добровольский, который заперт в поезде, но ты плохо говорил.

— Не помню, — признался Марочкин, с трудом выговаривая слова, — вообще ничего. Только как этот Добровольский бандитов убивал, а потом как отрезало. Он где сейчас?

— Бежал. Боится, что вместе с бандитами. Твои друзья сказали, его расстреляют, как только найдут.

— Нет, — сотрудник угро попытался приподняться на кровати, понял, что не сможет не то что встать, а даже сесть, и заговорил, стараясь чётко и медленно выговаривать слова, чтобы иностранец понял, — послушай, надо им сообщить, что он нам помогал, считай, спас всех. Точно, он же говорил, что не убивал этого Крутова, по ошибке его взяли, а по поступкам свой, однозначно. Вдруг они его до утра отыщут? Не поверит же никто, что он лиходеев, как котят, придушил. Слушай, будь ласков, сходи к медсестричкам, может, пошлют кого, а? Дело срочное, вдруг завтра не очнусь, надо доложить, иначе поздно будет.

— Конечно, — Лаури успокаивающе улыбнулся, кивнул, наклонился над собеседником, — дело есть дело. Я понимаю.

Он резко выдернул из-под головы Марочкина подушку, придавил её к лицу агента, и держал двумя руками, пока тот не перестал дёргаться. Лаури проверил для верности пульс — полицейский умер, и больше никому ничего не расскажет. Швед мысленно прибавил ещё одного большевика к своим победам, за последние несколько дней это был уже второй, неделя выдалась удачной. И вышел в коридор. Часовой всё так же сладко спал, людей вокруг не наблюдалось, Лаури поднял винтовку, покачал в руках, ощутив знакомое по войне чувство уверенности. Нет, он не будет ждать, пока чекисты поймают беглеца, он сам с ним разберётся. В войну им выдавали коммунистов за несколько десятков марок, здесь он тоже найдёт, с кем договориться.

На винтовке не было штыка, и задушить часового подушкой Лаури не рискнул, но о в больницах хватало других средств, чтобы лишить человека жизни. Швед пробрался сперва в кладовую с вещами, забрал пальто, ботинки, фотоаппарат и пиджак, в котором лежали бумажник и путеводитель. Два чемодана уехали вместе с поездом на Дальний Восток, но Лаури о них не жалел, наверняка они дождутся его на вокзале, если он решит ехать дальше. Потом он залез в каморку с бинтами и склянками. Коричневые баночки с хлороформом он помнил ещё с войны, но сперва откупорил другую, прозрачную, с притёртой пробкой. В склянке был спирт, Лаури почувствовал, как огненный комок прокатился по горлу, бухнул в желудок, а потом выстрелил вверх, в мозг, десятикратно усиливая чувство уверенности. Комок бинтов, пропитанный хлороформом, прижался к носу и рту часового, тот открыл глаза, попытался вскочить, но не успел, затих, свесившись с досок.

— Третий будет, — удовлетворённо сказал Лаури, вытащил из кобуры солдата наган, из кармана — пачку патронов, винтовку он брать поостерёгся. — И ещё несколько. Это вам за Карьяла.

Деревянное здание больницы освещалось керосиновыми лампами, сторож спал, две медсестры пили на кухне чай и разговаривали, дверь туда была закрыта. Швед подпёр её стулом, огляделся, намечая места, откуда должно пойти пламя, затушил одну лампу, пролил немного керосина на пол, потом хлопнул себя по лбу, и достал из кладовки склянки со спиртом. Перетащил в свою комнату солдата, раздел его догола, уложил в кровать, а одежду разбросал по полу. Обильно полил свою комнату и комнату агента, щедро разбрызгал спирт по бумажным обоям в коридоре, а в кладовке налил побольше керосина — там огонь разгорится в первую очередь. Голубые огоньки побежали в разные стороны, перекидываясь с мебели на стены и поджигая бумажные обои, швед не стал ждать, пока вокруг воцарится горящий ад, открыл окно в палате Марочкина, выскользнул на улицу. Если брат смотрел на него с того света, то наверняка гордился.

К трём часам ночи пожар в больнице потушили, команда огнеборцев вместе с милицией, общественниками и двумя насосами, поливая водой стены и крышу, сумела отстоять часть здания и не дала перекинуться огню на соседние дома. Правое крыло, где лежали больные, выгорело дотла, там и крыша обрушилась, оставив торчащую к небу печную трубу, левое крыло пострадало меньше.

Из спасшихся были две медсестрички и четверо больных. Внутри оставались сторож, задохнувшийся от дыма у себя в коморке, милиционер, агент Марочкин, один пациент, иностранный корреспондент и два покойника на леднике в подвале. Медсёстры утверждали, что их то ли заперли, то ли дверь заклинило, только когда из щели повалили струйки дыма, они сначала бросились спасать больных, но открыть кухню не смогли, вылезли в окно, а потом помогали снаружи пациентам выбраться. Обгоревшие трупы Марочкина и корреспондента лежали на кроватях, эти даже с места не сдвинулись.

— Задохлись, видать, прежде чем помереть, — сказал один из пожарных, — сестрички говорят, отсюда огонь начался по причине возгорания, а как занялось, уже не остановить.

Инспектор Лихой, которого подняли с кровати в половине первого, кивнул, подумал, что стреляться надо было вчера, а теперь уже поздно, придётся отвечать. Штатный состав барабинской милиции за ночь уменьшился на одного агента угро и одного милиционера, который то ли сбежал, то ли сгорел до такой степени, что даже костей не осталось. Погиб иностранец, тут тоже неприятностей жди, а к утру надо ещё послать в Дятлово с сотрудником окротдела ГПУ своих агентов и двух милиционеров. Из Ново-Николаевска днём должен прибыть полуэскадрон бойцов ОГПУ для розыска пособников бандитов, им тоже надо дать провожатых, эти начнут прочёсывать поселения неподалёку от Дятлово, особенно на заимках — там и беглец мог укрыться, и сообщники Луки Лукича Парамонова. Но сначала найдут извозчика, и уж тот точно скажет, где эти сволочи прячутся. Окружной следователь наверняка помянет Лихого добрым словом, потому что главный свидетель помер, прокурор тоже не останется в стороне. Короче говоря, лучше уж кочегаром на паровозе, чем эта работа. Или в кузнецы пойти, и зарплата больше раза в два, и волнений никаких, знай только молотом маши.

Лаури добирался до места, где прятался враг, окольным путём. Сначала он доехал на извозчике в Каинск, изображая пьяного, переночевал в кооперативной гостинице, обосновавшейся в бывшем особняке купца Волкова, а рано утром отправился искать фотографическое ателье. Таких в Каинске было два десятка, все они начинали работать в восемь утра, но только на одном в половине девятого не висел замок. Фотограф содрал с Лаури десятку за срочность, зато через час молодой человек получил три карточки с лицом Хийси. И ещё через пять минут он на извозчике ехал в Кандагуловку по упомянутому чекистами тракту. Повозку нещадно подбрасывало на каждом ухабе, которых оказалось множество, швед думал, что у него зубы выпадут, такой тряски он не испытывал даже на булыжной мостовой в Мальме. На одной из кочек из кармана Лаури выпал револьвер, хорошо что не выстрелил, но теперь молодой человек не только держался руками за сиденье, но ещё и локтем придерживал оружие. Получив пять рублей, извозчик покачал головой, плюнул, коротко и ёмко выругался, щёлкнул кнутом, и умчался, оставив Лаури одного на улице.

Кураж, пришедший ночью, улетучился, теперь швед жалел, что не изобразил спасшегося при пожаре, сейчас бы приобретал железнодорожную плацкарту и устраивался в купе вместо того, чтобы гоняться за Хийси. Но что сделано, то сделано, Лаури поправил наган, и отправился в ближайшую столовую — где, как не в злачном месте, найти нужных людей.

Со столовой Лаури ошибся — тут обедали работники советских учреждений, их приезжий иностранец не интересовал. Они быстро ели, почти не разговаривая, а без нескольких минут двенадцать вскочили и бросились бежать. Спиртное в столовой не продавали. Лаури с трудом дожевал кусок мяса в коричневой подливе, достал фотографию, показал девушке за прилавком и спросил, не заходил ли сюда этот человек. Та отрицательно покачала головой, и посоветовала обратиться в милицию. Лаури расплатился, вышел на улицу, задрал голову и прочитал:

«Столовая нарпита №2. Образцовое предприятие питания».

И ниже — «Трезвость — норма жизни».

— Скажи, товарищ, где здесь можно выпить водку? — спросил он у дворника.

— Так полдень на дворе, — удивился тот, — кто ж в обед нажирается. Вот если в ужин, понятно, желудок требует, оно же для сна и расслабления. Ты, товарищ, почему интересуешься?

— Надо, — твёрдо сказал иностранец, в его стране днём пили в основном те, кто не спал ночью, то есть воры и грабители.

— Так это тебе к лошадиному рынку, там, коли попросишь, нальют. Вон по той улице иди, не сворачивай, туда и упрёшься.

* * *

Фёдор Кулик по кличке «Краплёный» привык вставать поздно. Поначалу из-за того, что в деревне, наоборот, приходилось просыпаться затемно, потом, когда переехал в Москву, он вылезал из постели после обеда, и до поздней ночи прогуливал шальные деньги. В банде Краплёного всегда хватало людей, подельников он не обижал, долю выделял справедливую, даже марухами делился, когда надоедали. Потом их взяли, по-глупому, на малине, после ограбления мехового магазина на Моховой. Там, как всегда, без мокрого дела не обошлось, а перед этим ещё губернский банк обнесли, поэтому дали ему по максимуму, по десять лет, с учётом пролетарского происхождения, которое он сам сочинил. И ещё потому, что сам руки не марал, на подельников спихивал. Двоих к стенке поставили, их продавщица опознала, а Краплёного отправили на кичу, на юга. Только оттуда он сбежал год назад, вспомнил, откуда родом, да и добрался сюда. В Москве, в уголовном розыске, он проходил как Дмитрий Пантелеймонов, поэтому Фёдора Кулика никто пока что не разыскивал. Только проболтался он про кичу бабе своей, та — малому, а тот уже растрепал всему хороводу. С одной стороны, Фёдору почёт и уважение, а с другой, менты рано или поздно узнают, и тогда опять тикать по большой стране. Хотя невелика потеря, в мелком посёлке развернуться по-настоящему было негде, разве что нэпманов щипать да на станциях вагоны обносить. Большие деньги крутились в крупных городах, а туда Фёдор соваться боялся, легавые — они тоже не зря хлеб едят.

Краплёный вылез из-под тулупа, свесил ноги с кровати, нашаривая чуни, вышел во двор.

— Где Сенька с Клешнёй? — спросил он у своего помощника, Пятака, который сидел на крыльце, щурясь от солнца, и швырял кусочки хлеба курам.

— Не появлялись, Фёдор Мироныч, небось загуляли.

— Вот оглоеды, совсем в голове нет ничего, — Краплёный повернулся, чтобы зайти обратно в дом.

— Погоди, парнишка прибегал, ну соседский, говорит, в селе иностранец появился.

— И что?

— Приехал барином жирным, на руке подсолнух, флирт шерстяной, коша с бабками[1]. Час уже сидит у лошадиного базара, словно ждёт кого, червонцами трясёт. В кармане машинка.

— И что думаешь?

— Или менты на живца ловят, или кого из деловых найти хочет, фраер себе на уме, рожа длинная.

— Давай, сбегай к нему, спроси, может разговор есть. А если нет, пусть тюкнут где-нибудь, да барахлишко снимут.

Краплёный успел поцапаться до драки со своей марухой, которая сыночка своего не доглядела и теперь винила в этом любовника, и только уселся позавтракать, а заодно и пообедать, как привели иностранца. Фёдор кивнул на стул напротив себя. Лаури уселся, с сомнением посмотрел на главаря местных бандитов. Низенький, рябой, с узким лбом и толстыми щеками, в поношенной рубахе и кальсонах с оттянутыми коленками, тот зачёрпывал из миски квашенную капусту и громко чавкал.

— Ты кто будешь? — рябой вытер пальцы об рубашку, от него несло перегаром.

Лаури рассказал, что живёт в Швеции, сюда доехал на поезде, который пытались ограбить, а потом его отвезли в больницу, из которой он сбежал, а теперь здесь по делам очень важным, и ему нужна помощь.

— Да, слышал. Эй, Пятак, принеси-ка гостю пожрать чего и выпить, — Краплёный откинулся на спинку стула, — так чего тебе надо, мил человек? И с чего это мы тебе помогать должны?

— Ищу. Здесь есть мужик, высокий, вот такой, — Лаури встал, показал рукой, — сильный, волосы светлые, глаза тоже, очень большой. Он ехал в поезде, убежал. Я заплачу много, что есть. Хочу его найти и стрелять.

Молодой человек снял часы, положил на стол, вытащил из нагрудного кармана бумажник, а из бокового — фотографию. Всё это пододвинул Краплёному.

— Вот, — ткнул он пальцем в портрет, — это ищу. Полицай сказал, он здесь.

Краплёный уставился на карточку, и словно током ударило — с картонки на него как живой смотрел легавый, который их хоровод в столице замёл. Не один он там был, с кодлой ментовской, но отличился особо, до сих пор бандит помнил, как его приятеля Кирку выволок на улицу, прямо по лошадиному дерьму, и там ногу словно спичку сломал, а потом и самого Краплёного рядом уложил. И как револьвер в рот засунул, два зуба выбив, уже совсем на курок нажал, да старший ихний прикончить не дал. Бандит пощупал языком дырку в верхней челюсти, накрыл портрет ладонью. В такие совпадения он верил, всякое в жизни случалось, что обычными словами не объяснить.

— Может и сговоримся, — сказал рябой. — А ну подробнее расскажи, где ты его видел, и почему он тут должен оказаться. Как, говоришь, его фамилие?

[1] Золотые часы, шерстяной пиджак, бумажник с деньгами

Глава 18

Глава 18.

31/03/29, вс

Бейлин показал начальнику артели удостоверение Липшица. Некоторое сходство определённо имелось, Гринченко повертел красную книжечку и так, и эдак, вернул владельцу.

— Просьба имеется, — сказал он, — конечно, мракобесие и пережиток, только про месяц я загнул. Третьего дня от смерти полагается покойника в могилу положить, а это завтра. Мы искореняем, но не получается все привычки разом под корень, поэтому если придётся, потерпим, конечно. Вы уж, товарищ помощник уполномоченного, постарайтесь побыстрее, от всего сердца прошу.

— Не извольте беспокоиться, сделаю всё в лучшем виде, опыт есть, — заверил его Митя.

Расположившись в импровизированной допросной, он начал с членов бригады, в которой работал Будкин, и Травин, так никуда оттуда и не ушедший, очень скоро понял, что почти никакого следственного опыта у Бейлина нет. Порученец Лапиной словно невзначай хватался за пистолет, заходил собеседнику со спины, и сжимал его плечи, стучал кулаком по столу, скорее запугивал свидетелей, чем добывал нужные ответы. Доберман тоже не оставался в стороне, он клал допрашиваемому голову на колени, и скалил зубы, нагоняя ужаса.

Травин словно смотрел на себя со стороны, он тоже предпочитал не нянчиться с подозреваемыми, только эти люди были свидетелями, и ничего плохого ни самому Травину, ни Будкину не сделали. После третьего работяги, вышедшего из комнаты на трясущихся ногах, Сергей решил помочь.

— Погоди, браток, — сказал он парню, заглянувшему в дверь, — посиди пока в коридоре, нам с товарищем следователем переговорить надо.

— О чём? — удивился Бейлин.

Вместо ответа Травин достал блокнот, показал Мите свои записи, попутно объясняя, что к чему. Поначалу тот смотрел на каракули скептически, но через несколько минут сам листал страницы, тыкал пером и спрашивал, что и почему. Рабочих он велел отпустить, приказав прийти через час, а лучше к вечеру.

— Так какого чёрта тебя сюда понесло на ночь глядя?

— Увидел свет, решил проверить.

— Удачно зашёл, — кивнул Бейлин, — а насчёт крови откуда знаешь, что она после смерти не сворачивается?

— Приятель у меня есть, в госпитале познакомились, он — энтузиаст, вот и рассказывает часто всякие новинки медицинские.

— Надо же, как организм человеческий устроен, — Митя качнул головой, — но так всё логично выходит, будто это ты Будкина зарезал. Шучу. И откуда ты только такой взялся начальник почты, или кем ты там сейчас работаешь.

— Спички заготавливаю.

— Вот-вот. Смотри, как заправский сыщик распутал, точнее, запутал, тебе в милицию дорога, а не в совспецы. Видел, как ты книжку читал в поезде про полицейских, оттуда набрался?

— И оттуда тоже.

— Дашь полистать на досуге?

— Так отобрали её у меня в поезде, — Травин развёл руками, — жалко, до конца не осилил.

— Ничего, в жизни, брат, оно поинтереснее будет. Значит, по всему выходит, что виновата некая Ираида?

— Мотив у неё был, если верить Гринченко. Только улик против неё никаких, кроме слов Поземской, а бормотала она имя в состоянии опьянения.

— Вот её и допросим в первую очередь, учителку эту, чего тянуть. Выложим письмецо, верёвку с мылом из сумки достанем, и пусть вертится, как грешник на решётке, пока не сознается, зачем в комнате с ножом сидела. Собачка опять же её опознает, по запаху. Так что выдаст она кладовщицу, как миленькая, потом ту прижмём, запугаем так, что вспомнит каждую мелочь, сознается. Народ тут дружный, я подглядел, председатель сельсовета себе на уме, но рассудительный и всех в кулаке держит, значит, меж собой всё решат. Соберут суд, вечером к стенке поставят, или на холод посадят. Да пусть даже милиции сдают, если охота, а мы с тобой завтра с утречка тронемся, и глядишь, уже днём будешь трястись в спальном вагоне прямого сообщения Столпце-Манчжурия. Вам что, девушка?

В комнату заглянула Маша.

— Извините, — сказала она, — вы ведь, товарищ, у нас столуетесь вместе с Сергеем, так я могу проводить, показать комнату.

Доберман при виде гостьи зарычал, оскалил зубы, Маша взвизгнула и прикрылась дверью.

— Простите, не до вас, — отрезал Бейлин, — вот закончим тут, и придём. Не знаете, где у вас некая Ираида обитает?

— Ираида Михайловна? Так это заведующая складом наша, она на складе и сидит, который бывшая башня водяная. А вы что, уже знаете, кто убийца? А что это у вас на столе?

— На столе — важная улика. И кто убийца, мы вычислили, — кивнул Митя, — так что не волнуйтесь. Следствие обладает неопровержимыми уликами, но пока что каждый — под подозрением.

Маша ойкнула, и исчезла.

— Хорошенькая, — сказал Бейлин, — в теле. Смотри и учись, сейчас она своим подружкам растрезвонит, что мы кое-что знаем и даже уверены, а там преступник сам объявится. Или преступница. Ты, как учителка зайдёт, молчи, будто не при чём, ну а если запираться будет, тогда скажешь.

— Не пойму, о чём вы говорите, — Анна Ильинична, которую оторвали от занятий, садиться отказалась, она стояла возле стола, опершись руками, и выглядела рассерженной, — я легла спать в десять, может даже раньше, а в шесть утра была здесь, готовилась к Дню Интернационала вместе с Ираидой Михайловной. Уж точно не помню, чтобы мы с вами, товарищ Добровольский, пили спиртное, так что ваши фантазии извольте оставить при себе.

Травин пожал плечами, потрепал добермана за ухом. Султан сидел около стола, на Поземскую он не отреагировал.

— Это разве не ваша сумка? — напирал Митя.

— Первый раз вижу.

— Значит, вешаться вы не собирались?

Поземская фыркнула, и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

— Не собиралась, — Бейлин полистал блокнот. — И кобель считает, что это не она. Что скажешь?

— Может и вправду не помнит, её словно опоили чем-то, но записку она написала.

— Согласен, почерк похож, — перед Митей под картонной папкой лежали два листа, с признанием Поземской, и с объявлением о репетиции школьного хора, снятым в коридоре с деревянного щита, — но точно утверждать мы не можем. Остаётся только эта Ираида, которая завскладом, может, она главный злодей. А вот и наш шпион пожаловал, давай, Григорий, выкладывай всё как на духу.

Милиционер Гриша, слегка запыхавшийся от быстрого шага, ничего нового не рассказал. Убийца ничем себя не раскрыл, никто из села сбежать не пытался, по делам только Ярошенко уехал. То, что лавочник может быть убийцей, Гриша отмёл напрочь — лавка была открыта весь вечер, а торговец ни за что бы не оставил её даже на минуту. Покупателей Ярошенко отлично помнил, даже составил для милиционера список, Гриша всех этих людей успел опросить. Никто из них ничего подозрительного на площади не заметил, кроме Травина, который отирался у церкви, но внутрь не заходил, и причин убивать Будкина у них не было. По крайней мере, явных.

— Молодец, — похвалил его Бейлин, — теперь вот вижу, что ты настоящий милиционер, всамделишный. Пока что отдыхай, мы с товарищем Добровольским уже закончили. Сейчас зайдём на ваш склад, побеседуем с заведующей, потом пообедаем, а уже на сытый желудок решим, что делать дальше, так что к вечеру ближе приходи. Только ушки на макушке держи, нам убийцу поймать надо как можно скорее.

Оттаявший лёд обнажил на дорогах ямы, Бейлину и Сергею то и дело попадались рабочие с тачками, груженными щебнем, Камышинка активно готовилась к тёплому сезону. При виде гостей многие бросали работу и начинали расспрашивать о том, как идёт расследование, и поймали ли убийцу. Местные не стеснялись и свои версии выдвигать, до самых невероятных. Бейлин от них только отмахивался, но всё равно, останавливаться приходилось, и дорога до водонапорной башни растянулась на полчаса. В этот раз замка на двери не было, возле входа за канцелярским столом сидел Сазонов-старший и читал газету «Каинский рабочий» за октябрь прошлого года. При виде Травина он поморщился, вставать не стал, и руки для приветствия не протянул.

— Чего нужно? — спросил он.

— Начальство твоё видеть, Рапкину, — Митя убрал протянутую руку обратно. — На месте она?

— Второй этаж. Но вам туда нельзя.

— Почему это? — удивился Бейлин

— Посторонним вход закрыт, там материальные ценности хранятся.

— Какие?

— Какие надо, такие и хранятся.

Митя покачал головой, достал удостоверение Липшица, протянул Сазонову. Тот внимательно изучил фотографию, с сомнением поглядел на Бейлина, но возражать не стал, вернул книжечку обратно, мотнул головой в сторону лестницы, и снова углубился в чтение газеты.

Башня первоначально предназначалась совсем для других целей. Она была выстроена лет пятьдесят назад здешним помещиком, желавшим показать, что он тоже человек образованный и желает смотреть на звёзды через телескоп. Телескоп помещику быстро надоел, и он решил, что раз уж строение имеется, то лучше приспособить его для водопровода. По замыслу каинского архитектора, бак на триста вёдер должны были смонтировать на самом верху, создавая давление внутри труб в одну атмосферу, рядом с печью, подогревающей воду. Не успели, помещик проигрался в карты и землю продал, а новые владельцы разделили башню на пять ярусов, на каждом ярусе пробили окна, понаставили перегородок и приспособили под жильё. Кирпичное круглое здание возвышалось на пятнадцать метров, внутренний диаметр первого этажа был в полтора раза меньше. Склад обустроили уже при артели, для этого перегородки снесли, выбитые окна забили досками, а на месте одной из лестниц сделали пандус.

На втором этаже Рапкиной не было, в помещении, уставленном стеллажами и коробками, возилась Маша. Она перекладывала в сумку куски мыла.

— Ага, — сказал Бейлин, — вот и оно. Мыло для каких целей берёте?

— Так для банных, — смутилась Маша, — точно по разнарядке, Пётр Лаврентьевич выписал восемь кусков. А ещё простыни шесть штук и керосин две бутылки, только он не здесь хранится, а в каретном сарае, который возле старого господского дома.

— Проверим, — Митя даже не взглянул на протянутую бумажку, — начальник склада где?

— Ираида Михайловна? Так она наверх пошла, — девушка ткнула пальцем в потолок, — к себе на последний этаж. Но вы не беспокойтесь, я её дождусь, чтобы она всё проверила, я ведь себе ни кусочка.

— А много тут мыла?

— Хоть сто лет мойся, — Маша махнула в сторону целой пирамиды коричневых кирпичиков, — мы их в Дятлово берём, там мыловаренная мастерская, а взамен жир везём. Раньше в городе покупали втридорога, но Пётр Лаврентьевич посчитал, и решил, что так…

— Хорошо, я понял, — прервал её Бейлин, — молодец ваш Пётр Лаврентьевич. Идёмте, товарищ Добровольский.

Подъём на пятый этаж дался Мите тяжело. Рана разболелась, бок словно огнём жгло, воздуха не хватало. Травин выглядел и шагал куда лучше, Бейлин даже подумал, что с таким справиться будет сложно, но пощупал пистолет, и приободрился. Башня сужалась кверху, и последний ярус был по размерам гораздо меньше первого. От комнаты лестницу отделяла перегородка, Сергей шагнул первым, и увидел брюнетку, стоящую к ним спиной на подоконнике. При виде незваных гостей Ираида Михайловна вздрогнула.

— Уйдите отсюда, — сказала она, чуть повернув голову.

— Мы только пару вопросов зададим, и тут же уйдём, — Бейлин высунулся из-за плеча Сергея, — пожалуйста, спуститесь.

— И так всё ясно, — сказала Ираида.

Она сделала шаг вперёд, раскинула руки, словно пытаясь взлететь, но гравитация утянула Рапкину вниз. Травин подбежал к оконному проёму — тело завскладом лежало, распластавшись по земле, Бейлин кинулся к лестнице. Сергей огляделся, пытаясь понять, почему женщина решила покончить с собой. Ответ лежал буквально перед глазами — на столе. Лист бумаги, исписанный круглым небрежным почерком, прижатый ножом Сазоновых.

«Во всём виновата я», — прочитал Травин, — «я попросила Поземскую убить Ваню Будкина».

— На личной почве по причине обиды за равнодушие. Но та отказалась, нож не взяла, тогда Рапкина решила сама убить Будкина, а чтобы свалить на Поземскую, позвала её в здание сельсовета, но та не пришла. Рапкина раскаялась, хотела повеситься, только смалодушничала, поэтому сумку оставила в классе, — пересказал Бейлин содержание посмертной записки, и ткнул пальцем в бумагу. — Вот здесь она признаётся, что ударила Будкина сначала спицей, а потом ножом для верности, и когда убедилась, что тот умер, убежала. А потом поняла, что дальше так жить не может, и покончила, так сказать, свой грешный путь самоубийством.

Начальник артели вертел лист бумаги и так, и эдак, словно пытался обнаружить на нём то, что Ираида не написала.

— Не может быть, — наконец сказал он, — я знаю её уже несколько лет, и знаю только хорошее. Может, вы что-то упустили? Что говорит Поземская?

— Говорит, что вчерашний вечер не помнит вообще, словно отрезало, то, что Рапкина просила её кого-то убить, тоже не помнит, но утверждает это неуверенно, наверняка что-то такое было. Только мне кажется, врёт, наверняка всё знала и, может быть, участвовала.

— Нож откуда, выяснили?

— Это Сазоновых. Говорят, мол, утром обнаружили пропажу, но особого значения не придали, мало ли куда задевался. А когда Сазонова-младшая его увидела, сразу признала по характерным признакам — щербина на рукояти и следы зубов, и про Рапкину вспомнила, будто та заходила вчера поздно вечером, спрашивала Поземскую. Что, кстати, с вашей помощницей, она ведь выжила?

— Пока жива, но скорее всего, преставится, всё тело переломано до чрезвычайности. Сейчас без сознания, даже если вдруг выкарабкается, ходить не сможет, да и вообще, не знаю, сможет ли двигаться и разговаривать, — ответил Гринченко. — Хорошо, что дышит сама, это благоприятный признак. По причине беспамятства спросить мы её не можем, да и навряд ли когда-нибудь спросим. Спасибо вам, конечно, товарищ, за следствие, но таких результатов я не ожидал. Что с вами?

— Да рану жжёт, — Бейлин приложил ладонь к боку, — когда эту Рапкину тащил, открылась и гной пошёл, медсестра ваша, Сазонова, сказала, что ещё немного, и гангрена бы началась, помазала чем-то, чтобы унять, только ещё хуже стало. Она вообще разбирается в лекарствах?

— Конечно, — Гринченко вздохнул, — медицинский техникум окончила в Ново-Николаевске, раз сказала, что поможет, значит поможет, излечение, оно через боль часто идёт. Вот что, товарищ уполномоченный, милицию мы вызывать не будем, вы уж нас простите. Только пока Ираида Михайловна в сознание не придёт, и сама всё не расскажет, не могу я её убийцей считать, вот что хотите делайте, не могу.

— Тут я вам не советчик, — Бейлин через силу улыбнулся, — мы завтра в утро с товарищем Добровольским дальше отправимся. Материалы для следствия я вам под расписку оставлю, ну а дальше уже решайте, у нас власть народа и суд тоже народный. По мне, убийца сама себя наказала так, что хуже некуда.

— С Поземской-то что делать?

— Я её допрошу, вдруг вспомнит чего. Ну а если нет, заприте её, думаю, что через день-два память к ней вернётся, дальше уже сами поступите, как считаете нужным. Может быть, даже сознается, хотя на это я мало надеюсь.

— Виновата — сознается, — уверенно сказал начальник артели.

Выходило складно, Рапкина решила отомстить Ване Будкину за поруганные чувства, но сама на преступление идти не хотела, решила для этого привлечь Поземскую. Учительница наверняка сначала согласилась помочь, только когда завскладом ткнула Будкина спицей, впала в истерику, и осталась сидеть около тела, где Травин её обнаружил, а сама Рапкина убежала. Поземская потом ткнула Будкина ножом, только парень уже мёртвый лежал, и хуже она ему не сделала. Когда появился Травин, учительница думала, что она тоже убийца, вину за собой чувствовала, написала признательную записку, а сумку искала, потому что Рапкина с самого начала хотела повеситься на месте преступления. Только сумку Сергей нашёл первым, и спрятал её, тем самым отсрочив акт самоубийства.

Когда Ираида поняла, что свидетель остался на месте, и вернулась вместе с милиционером Гришей, чтобы проверить, не ушла ли Поземская. А поскольку той не было, и сумки — тоже, Рапкина «нашла» покойника, и подняла тревогу, думая, что Поземская уже на себя наложила руки в доме Сазоновых. Вот только та оказалась жива, утром следующего дня наверняка заявила, что ничего не делала, и Рапкиной, которая чувствовала, что следствие вот-вот её раскроет, ничего не оставалось, как спрыгнуть. Ну а Поземская симулировала потерю памяти, чтобы обелить подругу, и самой не сделаться виноватой.

— Вот так всё и было, — закончил Митя, — что думаешь?

Они с Сергеем сидели у Сазоновых, за окном стемнело, тётя Сима готовила завтрак, и в разговоре не участвовала, а вот Маша расположилась за тем же столом и слушала в оба уха.

— Вроде логично, — признался Травин. — Никто же не мог предугадать, что я туда зайду, и найду Поземскую. Но что-то тут не вяжется.

— А ты не вяжи, — Бейлин от стрельнувшей боли вздрогнул, — некогда нам болтать попусту, завтра в девять утра трогаем, насчёт повозки я договорился.

— Нет, — Сергей покачал головой, — ты езжай, спасибо за заботу. А я, пожалуй, задержусь ещё на пару дней. Поземская обязательно всё вспомнит и расскажет, что и как, а мне выслушать лучше, я посторонний.

— Ну как знаешь, — Митя поднялся из-за стола, через силу улыбнулся Маше, — может и я останусь, вдруг чего раскопаешь. Или лучше, давай допросим учительницу рано утром, часов в шесть, чего тянуть, потом аккурат в девять тронемся. А ну, красавица, покажи, где мне переночевать. И может передумаешь, впустишь собачку в дом?

— Нельзя ей, папа не разрешает, лает она на него.

— Раз нельзя, так нельзя, — согласился Бейлин, — тулуп что ли бросьте старый, а то замёрзнет. И накормить бы его, я чего-то ослаб.

— Конечно, — пообещала девушка, — я через полчаса на собрание пойду, тогда и отнесу.

За входной дверью громко завыл доберман.

— Я покормлю, он ведь не успокоится, — Травин положил на стол рубль, показал Сазоновой старшей, что ему нужно, и отправился вслед за ней в кладовку, за мясом.

* * *

Поземская сидела в подвале бывшей церкви в полной темноте, в небольшой келье без окон и тяжёлой дверью. Её привели сюда совсем недавно, после двух часов допроса, на котором она только рыдала, но так ничего внятного и не сказала. Приезжий следователь не успокоился, пока учительница не потеряла сознание, только после этого ей дали отдохнуть — перевели сюда. Поначалу откуда-то сверху слышался гул, в который сливалась человеческая речь, из чего она заключила, что стрелки часов перевалили за половину десятого вечера. Потом гул стих, топот множества сапог означал — собрание закончилось. Анна Ильинична следила за временем, чтобы не потерять рассудок, происходящее казалось ей сном. Ещё вчера она была обычной учительницей, а сегодня стала практически убийцей. Поземская не отвечала на вопросы следователя не из желания что-то скрыть — она действительно не могла вспомнить, что же случилось прошлым вечером. В три часа дня закончились уроки, она забрала у Серафимы Сазоновой продукты, чтобы сварить себе суп, а потом вышла прогуляться. И после этого словно оборвало, в себя она пришла только сегодняшним утром, когда Рапкина постучалась в дверь её комнаты.

— Никого я не убивала, — Поземская с силой ударила кулаком по стене, так, чтобы боль остудила голову, но ничего не добилась, кроме крови на костяшках пальцев.

Память не возвращалась. Хуже, что она сама не была уверена в своей невиновности, ведь из-за Будкина, как она считала, погибла Тося. Или не из-за него? Или это была не Тося? Проблески в сознании мелькали так быстро, что она не успевала за них ухватиться.

Дверь в келью приоткрылась, внутрь вошёл, судя по силуэту, Гриша, местный милиционер. В руках он держал поднос с едой, на котором стояла зажжённый огарок церковной свечки, тонкий, с крохотным язычком пламени. Вслед за Гришей зашла женщина, Поземская не видела её лица, но предположила, что это санитарка Фрося. Милиционер поставил поднос на кровать, пробормотал, что таких не кормить надо, а вешать на месте, и вышел. Женщина осталась. Она села рядом с Поземской, взяла её руку, начала что-то говорить тихим размеренным тоном. Что именно, Анна Ильинична не осознавала, слова проходили мимо неё, веки налились тяжестью, почти закрылись, горьковатый запах щекотал ноздри.

И тут словно обухом ударило, раздался выстрел, вспышка обожгла глаза, за ней яркий свет залил келью, в распахнувшуюся дверь вбегали люди, женщина, сидящая рядом, вскрикнула, вскочила.

— Куда же вы собрались, — раздался знакомый голос, это говорил новый сосед, приезжий, — не торопитесь. Гриша, вытащи у неё из руки склянку, только аккуратнее, не пролей, это улика, и все на свежий воздух, а то надышимся ещё этой гадости.

Глава 19

Глава 19.

01/04/29, пн

— И что теперь мне делать прикажете? — Гринченко мрачно постучал карандашом по столу, — как мне народу объяснить? Слухи пойдут, что она ведьма, люди, кто постарше, потребуют сжечь, а у нас, между прочим, не шестнадцатый век и не испанская инквизиция на дворе. Суд устраивать — посмешище получится, как бы хуже не стало, материализм такие явления отрицает. И даже если устроить, чего мы добъёмся?

— Вы её удавите, — посоветовал Бейлин, — по-тихому.

Пётр Лаврентьевич закашлялся.

— Чуть было не сказал «Бог с вами», — признался он, — вы вот шутите, а мне всерьёз Гриша предложил похоронить заживо, а перед этим кол осиновый в живот вбить. А ведь он — комсомолец, подобную чушь говорить не должен. Если бы я знал, чем этот ваш спектакль закончится, лучше бы её вот этой рукой…

Обсудить версию убийства Будкина в присутствии Сазоновых предложил Травин. Бейлин сначала сопротивлялся, но потом вынужден был согласиться — Сергей поставил ультиматум, либо всё делают, как он предлагает, либо он это сделает один, но потом, без Мити. Ниточки вели в дом Сазоновых — здесь жили пропавшая Тося Звягина, её сменщица, попытавшаяся утопиться в болоте, и Поземская, тут же Сергей нашёл фотографию двух сестёр, нож, которым пырнули несколько раз Будкина, тоже принадлежал Сазоновым. Митя считал, что это всего лишь совпадения, Гринченко согласился со скрипом, предупредив, что, если ничего не выйдет, он вызовет из города нормальный уголовный розыск. Самым трудным было найти подходящее место, чтобы и Поземская не подозревала, что за ней следят, и чтобы настоящий убийца, если он вдруг заявится, ничего не заметил.

Келья в подвальном помещении церкви имела не одну дверь, а две, первая вела в коридор, а вторая, замаскированная под стену, со слуховым окошком — в небольшую смежную комнату. Там заранее расположились Травин и один из помощников начальника артели. Милиционера Гришу никто предупреждать не стал, его роль во всём происходящем пока что не прояснилась, и он тоже находился под подозрением.

Сначала Бейлин допрашивал Поземскую. Нужно было вывести её из себя, и Митя с этим отлично справился. К концу допроса учительница почти ни на что не реагировала, и даже в обморок упала, только ничего не вспомнила. После этого Анну Ильиничну заперли в келье, а у входа поставили охрану. Оставалось ждать, прав был Сергей или нет.

Сазонов-старший из дома не выходил и пил горькую, его жена приготовила еду, спать не легла, а собрала свёрток, и отправилась к церкви аккурат к концу собрания. Здесь Бейлин засомневался, стоит ли продолжать следственный эксперимент — старуха была немой и неграмотной, а Травин утверждал, что внушить что-то человеку можно лишь при помощи слов. Но тётя Сима не подвела, отдала свёрток Маше, а уже та потребовала у милиционера, чтобы тот накормил заключённую. Гриша сам не помнил, как согласился, только взял поднос, на который раньше прихожане клали пожертвования, еду, и спустился вместе с Машей в подвал. Когда Сазонова, выпроводив милиционера, передала учительнице склянку, Травин выстрелил холостым из нагана. Девушка, которую взяли, что называется, с поличным, поначалу отпиралась, но потом начала говорить, причём с гордостью.

В техникум, где она училась, приезжал с лекциями известный психиатр Гиляровский, после этого Маша загорелась опытами гипноза, сначала практиковалась на своих товарищах, а после того, как у неё ничего не получилась, начала изучать учебники. Оказалось, не хватало малого — ввести подопытного в нужное состояние, в этом помогли препараты, которых в медицинском техникуме было достаточно. Сазонова оказалась девушкой способной, да ещё с врождёнными талантами.

— Бабка ихняя по слухам была ворожеей, прикосновениями лечила, а если кто поперёк шёл, до смерти могла заговорить, хоронили, как мне рассказывали, в закрытом гробу, потому как очень страшно выглядела покойная, будто черти мучили, — поделился Гринченко, — а Маша, поскольку любимая внучка, ни на шаг не отходила. Касаемо внушения, уж извините, я знаю достаточно, в церкви служил и такого понаблюдал, что медиумы и прочие гипнотические специалисты нашим попам в подмётки не годятся. Человека введи в нужное состояние, а потом внуши что хочешь, сделает не задумываясь, а ещё уверен будет, что сам так решил, и поблагодарит. Да что уж там говорить, иногда сам этим грешу, буянов каких унять приходится, или на путь истинный наставить, но только в целях общественного блага и без перегибов, и уж точно опоить всякой гадостью не пытаюсь.

Тосе Звягиной не повезло. Её мужем был нэпман, или как их ещё называли, совбур, который спекулировал мануфактурой. Мужа поймали, осудили с конфискацией, Тосе удалось спасти только драгоценности — кулон с изумрудом, несколько колец и браслет с бриллиантами. Всё это она хранила в шкатулке, но не удержалась, похвасталась Маше. Сазоновой-младшей показалось несправедливым, что украденные ценности достались одному человеку, тут она впервые применила знания, как считала, для народного блага — убедила Звягину, чтобы та передала драгоценности ей на сохранение, а сама спряталась так, что милиция её никогда не найдёт. И ни с кем связь не поддерживала. Куда именно уехала Тося, Сазонова не знала, или не хотела открыть, драгоценности передала Каинскому обществу «Друзей детей», себе оставила только одно колечко, самое скромное.

А вот со второй учительницей не вышло, та действительно на себя руки наложила от несчастной любви, и утопилась, Маша в этом винила себя — не смогла переубедить, лекарство на бедняжку не подействовало. Зато на Будкина затаила обиду. И когда подвернулся случай, решила, что сможет отомстить и ему, и Поземской, которая держалась с Машей свысока, и Рапкиной, та была помощницей Петра Лаврентьевича, то есть, по убеждению Сазоновой, занимала в артели место, которое должна была занимать сама Маша. К тому же Рапкина подворовывала, продавала товар со склада в город через лавочника Ярошенко, а начальник артели этому не поверил, и посоветовал Сазоновой чушь не выдумывать.

— Вправду воровала? — уточнил Бейлин у Гринченко.

— Проверим, — нехотя сказал тот, — ну не могла она, я её столько лет знаю, всегда помогала, когда нужно. Нет, товарищ, уверен, ложное это обвинение, из зависти оговорили, если вправду чего не досчитаемся, у Ярошенко выбью, кто со склада таскал. Тут уж будьте спокойны, выведем на чистую воду.

Для Маши обработать обеих подруг не составило труда, Рапкина была натурой истерической, внушению поддалась быстро, к тому же хоть и воровала, но совесть её грызла, а Поземская чувствовала за собой вину в судьбе сестры и желание отомстить. На это у Маши ушёл почти месяц, она уже подумывала, как лучше поступить — заставить Поземскую броситься в колодец, а Рапкину — прийти с повинной, но тут Будкина придавило бревном, план созрел моментально, Сазонова едва успела убедить Поземскую, что та должна убить бывшего ухажёра сестры. В том, что именно она ткнула спицей молодого человека, Маша не созналась, валила всё на Рапкину, которая якобы до сих пор страдала от того, что Ваня Будкин её бросил. Но и Травин, и Бейлин были уверены — это сделала она, именно девушка последней видела Ивана, причём без свидетелей, а Ираида в это время находилась в другом месте. Ну а потом Поземская ткнула мёртвое тело ножом, проревела и уже хотела было идти вешаться от осознания вины, как появился Травин и всё испортил.

Как именно Сазонова убедила Ираиду Михайловну спрыгнуть, она отказалась объяснить. Сжала губы, улыбнулась, и гордо молчала, не отвечая на вопросы. Почерк в записке оказался не Рапкиной, но и не Маши. Не объяснила девушка, зачем принесла нож на склад, но по её виду стало понятно — тут она явно не всё продумала.

— Мы не с опытным преступником дело имеем, а с обычным фельдшером, не стоит от неё талантов криминальных ждать, хотя способности явно имеются, — сказал Травин. — Продумано всё в спешке, но если бы Поземская повесилась, никто бы ничего не узнал. А так, статья сто сорок один, максимум три года, с учётом смягчающих обстоятельств суд даст два года, а то и вовсе освободит, если посчитает, что совершалось всё это из идейных соображений.

— Откуда у вас такие познания, товарищ? — удивился Гринченко.

— Пришлось узнать, — туманно ответил Сергей. — И это в лучшем случае, сейчас у вас есть признания Анны Ильиничны в попытке убийства, думаю, она, когда память вернётся, это отрицать не сможет. И Ираида Рапкина в бессознательном состоянии, возможно — воровка, которая с собой пыталась покончить на наших глазах, в то время как Сазонова стояла двумя этажами ниже. Протокол допроса у вас имеется, передадите следователю, а дальше уж он пусть сам решает, что и как.

Бейлин отвернулся. Документ, лежавший в папке, был подписан помощником уполномоченного ТО ОГПУ по Транссибирской железной дороге Липшицем, который умер и подпись свою поставить по понятной причине не мог. Прокурор первым делом обратит на это внимание, и с Сазоновой никто возиться не станет, переключатся на проблему поважнее.

— Между собой решите, — посоветовал он Петру Лаврентьевичу, — народ вполне способен вынести справедливое наказание, сами так сказали. Готовы ехать, товарищ Добровольский?

Лошадь впрягли в открытую повозку без бортов, временно национализированную у лавочника Ярошенко, сельский транспорт скрипел и вот-вот готов был развалиться. Бейлин уселся сзади, вместе с доберманом, Травин неумело взмахнул вожжами. Через десять минут Камышинка скрылась за поворотом.

Начальник артели сидел у себя в алькове, перелистывая бумаги.

— Уехали, — в кабинет заглянул Гриша, — поворот прошли, вроде мирно сидят, болтают о чём-то, я близко не подходил, собачка чует, волнуется. Как думаете, Пётр Лаврентич, вернутся?

— Нет, — тот покачал головой, — по своим делам едут. И что-то между ними неладно, в контрах они. Тот, что пониже, чекист, он попроще, умным себя считает, только мысли его как открытая книга. Видел, как он всё сделал, чтобы мы в город не послали? И под конец тоже наказал, мол, сами разбирайтесь, без посторонних. А почему?

— Не знаю, Пётр Лаврентич.

— Дурак, это вопрос риторический, то есть предназначенный для следующей реплики, дабы возбудить к ней интерес. Здоровяка он хотел с собой увезти незаметно, тот ему важнее, чем Поземская, Ираида и социальная справедливость. А ещё хотел, чтобы про это милиция не прознала.

— Так может и не чекист он вовсе?

— Нет, Гришка, чекист, тут по всему видно, и как он людей допрашивал — с наскоком, без жалости, и как сразу отделил важное от незначительного. Навидался я их за гражданскую да в первые революционные годы, ошибиться трудно, так что наш это человек, советский.

— Ну а второй?

— Тут посложнее имеется соображение, себе на уме этот Добровольский. Говорит, что бандиты в него пульнули, и вправду, рана в наличии, как я ковыряться в ней начал, не поморщился, значит, к боли привычный, это раз, — Гринченко-старший загнул палец, — смотри второе, в законе разбирается, статейку сразу выпалил, по памяти, и людей он спрашивал с умом, это третье. Не давил, а в самую душу, подлец, залезал, а засаду устроил, как только додумался. Такие люди спичками не торгуют, помяни моё слово, может сам бандит какой, а может и похуже чего. Ну да ладно, видели мы их в первый, и дай Господь, в последний раз. Да не лыбься ты, поминаю по привычке. Машка в подвале сидит?

— Сидит.

— Что говорит?

— В основном молчит, прощения у меня вымаливала, что такое с Иридой Михалной сотворила, но я бы её, подлюку, к стенке поставил без жалости.

— К стенке успеется ещё. Про воровство не брехала?

— Говорит, от отца узнала, Семёна Егорыча, по мелочи та брала, а деньги сестре передавала в Ново-Николаевск по большой надобности, из нужды.

— Слухи какие идут?

— Да пока талдычут, что Ираида Михайловна от пропащей любви скинулась, потому как Будкина не разлюбила, а Поземская, значит, из ревности его порешила. Про письмецо-то я молчок, понятие имею.

— Молодец, соображаешь, пусть пока так и думают. Ираида сама себя наказала, даже слишком.

— С учителкой чего делать, Пётр Лаврентич?

— Как она сейчас?

— Спит, словно младенец, даже завидно.

— Надо же, младенец, а ведь она Будкина ножом пырнула из личной вражды. Пусть по наущению, но без её собственной воли ничего бы не вышло. Вот и признание её, лично рукой написанное, имеется, — начальник артели достал бумажку из папки, похлопал по ней ладонью. — С Сазоновой их вместе посади, может чего новое расскажут, что весы правосудия качнёт, только помыслы у советского человека, Григорий, должны быть чисты, без этого в новую жизнь не войти. Если ты убийца, грабитель или обманщик, если вместо общего дела свои интересы блюдёшь, не по пути нам с людьми такими. Так что, вдруг Анна Ильинична сама решит на себя руки наложить, я горевать не стану, народу объясню, что к чему, ну а коли не захочет, передумает, то чужая она нам. В милицию отвезёшь, пусть окружной суд её судьбу решает.

Митя смотрел по сторонам, нащупывая в кармане пистолет, раньше, чем повозка минует поворот, действовать было опасно — мало ли кто из сельских активистов за ними следит. Только если в прошлый раз дорога была пустынной, то в этот день пользовалась популярностью — то и дело попадались встречные повозки и верховые, на глазах у всех Бейлин стрелять не решился. Ждать пришлось не меньше четверти часа, прежде чем показался поворот на Мамоново, где-то здесь валялись тела двух подручных вора из Кандагуловки. Дорога к этому времени очистилась, только впереди маячила попутная телега, и та постепенно от них отрывалась.

— До ветру бы сбегать, — сказал Митя.

Травин потянул вожжи, лошадь облегчённо всхрапнула, остановилась.

Бейлин подался вперёд, словно собираясь слезть с повозки, потянул руку из кармана. Убивать попутчика он пока не собирался, по крайней мере до того времени, как допросит, связать такого здоровяка Митя бы не смог, оставалось припугнуть — вжатый в спину ствол кого угодно сделает сговорчивым, а там уже в ход пойдёт нож, коленки подрезать, чтобы не сбежал, сухожилия на руках. И какой бы не был Сергей сильный и крупный, никуда он не денется.

Травин рисковал, Бейлин мог и выстрелить. Но ночью, вернувшись с допроса Сазоновой, чтобы пару часов поспать, молодой человек обнаружил, что в его комнате побывали гости — вещи лежали вроде и на своих местах, но не совсем, пиджак явно обшаривали, видимо, искали, не зашито ли чего в подкладку. Хорошо, что он спрятал книжку в поленнице, а бумажник, наоборот, оставил на видном месте. Такой интерес можно было объяснить простым любопытством, но Бейли и так вызывал слишком много подозрений, а когда сказал, что ему надо отдохнуть, и час отсутствовал — они только окрепли.

Когда они от Камышинки только отъезжали, тень отбрасывалась влево, но через три километра повозка повернула на прямой угол, и теперь солнце било им в спину. Любое движение попутчика Травин мог наблюдать, и всё равно, приходилось тратить много сил, чтобы не пропустить нападение. Он был уверен, что это случится в ближайшие полчаса — и бдительность Сергей успеет потерять, и подходящий момент наступит. Тут Митя сам ему помог, сначала взвёл курок, и только через пять минут на пустой дороге решил, что — пора.

Доски скрипнули, Бейлин приподнялся, тень головы показалась справа, плечо пошло вверх, Сергей оттолкнулся, падая навстречу, перехватил запястье, дёрнул поверх себя, закрутил тело попутчика, нажимая локтем на то место, где у Мити была рана, ударил кулаком в висок. Пистолет вылетел из повозки, Бейлин закашлялся, замотал головой, но сознания не потерял. Травин навалился сверху, прижал горло, перехватил поудобнее шею обеими руками, сильно сжал. Дмитрий крутился словно уж, пытаясь выбраться из-под противника в полтора раза больше весом, он успел достать нож, даже пырнуть попытался, а потом перед глазами всё поплыло, потемнело.

В распоряжении Сергея было не больше половины минуты — артерии он пережал коротко, так что противник мог очнуться в любой момент, Травин вытащил из своего кармана пузырёк с хлороформом, а из кармана Мити — несвежий носовой платок, смочил ткань, приложил к носу, зажимая рот, дождался, когда противник сделает два вдоха, и добавит к своему обморочному состоянию ещё несколько минут. Затем тронул вожжи, уводя лошадь с дороги, и там уже выбросил платок. Доберман спрыгнул с повозки и шёл рядом, словно происходящее его не касалось, даже голову отвернул.

— Хороший пёсик, — сказал Травин, — куплю тебе пожрать.

За придорожными зарослями он раздел Бейлина до нижнего белья, снял с кобылы поводья, и ими уже связал вяло стонущего Дмитрия понадёжнее, заткнул ему рот его же портянкой, а потом не торопясь обыскал одежду и багаж. Оружие — нож и пистолет, переложил себе, отдельно просмотрел бумажник и два удостоверения, из бумажника достал багажные квитанции на имя Крутова. Пошарил в саквояже — там, кроме Маузера, ничего интересного не нашлось, вспорол ножом подкладку, вытащил из потайного отделения ещё одно служебное удостоверение, выданное «Совкино», с Митиной фотографией, его изучил гораздо внимательнее.

— Надо же, какие штуки случаются. Подождём, когда наш общий знакомый придёт в себя, — Травин пошлёпал пленника по щекам, потом опустился на корточки перед собакой, — и послушаем, что скажет. Как думаешь, за что меня допросить хотел, а потом убить? Хотя, лучше ты мне вот что скажи, Бобик, мы друзья, или как?

Кобель наклонил морду, зевнул, словно раздумывая. Потом сделал шаг вперёд, и потёрся головой о плечо Сергея.

Бейлин пришёл в себя через три минуты, когда ещё Сергей его пеленал. Он лежал с закрытыми глазами, но больше не стонал, ритм дыхания поменялся, руки напряглись на мгновение, оценивая крепость верёвок, и сквозь чуть приоткрытые веки наблюдал, как потрошат его имущество. Попутчик проделывал это умело, явно не в первый раз, и Митя ругал себя последними словами за потерю бдительности.

— Орать не советую, — Травин наконец закончил изучать трофеи, вытащил у пленника изо рта портянку, — хотя можешь и поорать, всё равно никого рядом нет.

— Отпусти, — Митя открыл глаза, он говорил медленно, но чётко, — ты чего? Я же друг Вари Лапиной, тебя спасти ехал, в голову что взбрело? Бросился словно зверь, связал зачем-то.

— Хорошая попытка, но — нет, Дмитрий Бейлин, он же Тимофей Липшиц, хотя нет, на Липшица ты мало похож. И вдобавок ещё Иван Модестович Бентыш, представитель «Совкино». Сначала поговорим, и ты мне расскажешь, зачем за мной гонялся, и зачем вы с Лукиным толстяка Крутова пришили, ну а потом уже я решу, что с тобой делать. И ещё у меня вопрос есть, который тебя, возможно, удивит.

— При чём тут Крутов? — попытался возразить Митя, но увидев багажные квитанции, криво усмехнулся, — ничего я тебе не скажу, хоть режь меня на куски. Только учти, далеко тебе, гнида германская, не уйти, а вот если сдашься, может, жить останешься.

Глава 20

Глава 20.

01/04/29, пн

Травин хоть и не показывал этого, находился в замешательстве, потому что то, что он нашёл при обыске, ситуацию меняло в корне. Или не меняло, всё зависело от того, что скажет пленник. Времени было достаточно, Бейлина Травин связал надёжно, прикончить его и прикопать где-нибудь рядом заняло бы минут десять, отчего не разобраться.

— Кто такой Бентыш? — спросил он у Мити.

Тот равнодушно смотрел в сторону, не собираясь отвечать.

— Представитель «Совкино», фотография вот явно твоя, хоть в очках и с усами, и печать совсем как настоящая, — Сергей раскрыл сложенный вчетверо лист бумаги, — направляется в город Владивосток для организации проката и закупки иностранных фильмов, смотри-ка, товарищ Ефремов Михаил Петрович расписался. Наверное, важный человек, а может, и не он вовсе пером чиркнул. Молчишь? Хотя, при современном развитии печатного дела на Западе, сделать подобную бумажку — пустяк.

— Глумись, — тихо сказал Бейлин, — я таких, как ты, давил и давить буду, лучше сразу убей.

— Успеется. Я ведь как думаю, ты Крутова прикончил, потому что его за меня принял — проводник одолжил мне место в соседнем вагоне, рядом с товарищем Пупко и его женой, только ты этого не знал. Крутова ты, наверное, убил случайно, следов пыток на нём не было, скорее всего припугнуть хотел, но переборщил, а за мной ты гонялся и момент выжидал, хотя мог так же, как и его, прирезать. Мало того, комнату мою обыскивал, пиджак ощупывал, значит, что-то искал важное, что у меня должно с собой быть, но не нашёл. Так?

— Ну, — нехотя проговорил Митя.

— Так за чем же ты гонялся, Бейлин-Бентыш?

— Сам знаешь.

— Предполагаю. Только понять не могу, зачем работнику наркомата внутренних дел, да ещё по кинематографической части, это нужно. Если он, конечно, не предатель или не иностранный шпион. Ты из них кто будешь?

— Зубы не заговаривай, сволочь, — Бейлин ещё раз дёрнулся, но кожаные поводья держали намертво, — не пойму, куда ты клонишь, только пустой это разговор.

— Как знать, — Сергей достал из-за пазухи томик Хэммета, раскрыл на пятой странице, поднёс к глазам пленника, — может, то, что ты искал. Красным написано, читай.

Митя нехотя взглянул на страницу, потом пристальнее, глаза его забегали по строчкам.

— Переверни, — потребовал он.

Травин перелистнул одну страницу, потом ещё одну.

— Хватит, а то зрение испортишь, — сказал он, убирая томик в карман. — Что скажешь?

— Где ты это взял?

— Где взял, там уже нет. А ещё видел я лист любопытный, со стишком и твоей фамилией, той, что из «Совкино».

— Нет, — Бейлин мотнул головой, — этого быть не может.

— Вот и я так думаю, — кивнул Сергей, — но проверить надо. Я руку тебе сейчас развяжу, и мы вместе на листочках напишем, что я передать должен был. Если совпадёт — поживёшь ещё, а если нет, значит умрёшь.

— Ладно, — сказал Митя, — только я тебе всё равно не верю. Так сделаем, ты пишешь номер дома, я — улицу, ты время, я — число, и стишок этот напишу, а ты черканёшь, что я ответить должен был. И не подглядываем.

— Разумно, так и поступим.

Травин отвязал Бейлину правую руку, вложил в неё карандаш, из книги вырвал пустую страницу, ещё одну взял себе. Митя никак не мог приноровиться писать на досках, бумага постоянно скользила, карандаш мазал, но за несколько минут он справился. Сергей давно уже закончил буквы и цифры выводить, сидел, насмешливо глядя на пленника.

— Готово? — спросил он, — ну давай сравним.

Сергей насчёт того, что Бейлин ничего не напишет или напишет, но какую-нибудь чушь, не беспокоился — максимум, что тот бы себе выторговал, это несколько лишних минут жизни. А вот Митя был уверен, что Травин ему пустой листок сунет, и ошибся — на желтоватой бумаге написано было именно то, что он должен был ответить человеку, приехавшему пятнадцатого апреля в восемь тридцать утра на улицу Ленинскую, бывшую — Светланскую.

— Вот, значит, кого мне в шофферы определили, подсуропили, нечего сказать. Ну а почему Пермь?

— Уехать мне надо было срочно, — Сергей сравнивал записи на обеих страницах и разночтений не находил, — должен был перекантоваться. А ты?

— У меня дела в Харбине, а уже оттуда до места чуть больше суток на поезде, — нехотя сказал Митя, — ну что, развяжешь теперь?

— Не спеши. Расскажи-ка про то, как Крутов помер, и какую роль во всём этом Варя Лапина играет.

Митя утверждал, что Лапина о том, что он на самом деле собирается делать в поезде, ничего не знала, только сопровождала мужа. Сам Бейлин получил задание просмотреть бумаги, которые вёз курьер германского посольства в консульство во Владивостоке. Что именно было в этих бумагах, Митя говорить отказался, а Сергей не настаивал. Кто повезёт пакет, узнать не удалось, но каким-то образом стал известен курьерский поезд, на котором тот поедет, дата отправления из Москвы, и номера вагона и купе. Митя выписал из Омска одного стукача, который должен был незаметно вытащить бумаги, передать их Бейлину, а потом так же незаметно подложить обратно. Но всё пошло наперекосяк, Крутов, занявший купе в последний момент, оказался не при чём, пакета при нём не нашлось, да ещё Лукин не смог опоить командировочного, и в ходе драки того порешил. А Мите пришлось убить Лукина.

— И вот тогда ты попался, проводник сказал, мол, плацкарту поменял, — буркнул Бейлин, — только это неважно. Важно, во-первых, те, кто мне это поручил, не знали, что я во Владивосток отправляюсь и для чего именно — я, если бы этот текст увидел, сразу понял, что он мне предназначается, и что-то тут нечисто. А во-вторых, чую, где-то у нас сволочь сидит, которая на зарубежную разведку работает, в этот раз она просчиталась, а потом может и выйти чего. И это, товарищ Добровольский, очень важно, сволочь эту найти нужно обязательно. Развязывай, и давай сюда свою книжку.

— Развязать я тебя развяжу, — Травин начал аккуратно распутывать узлы, — только скажи, невинного человека не жалко было убивать?

— Ты про Крутова? Сначала я его курьером германским считал, а эта падаль другого не заслуживает. Ну а потом, когда ясно стало, что он случайный пассажир, да, пожалел, но у нас работа такая, что приходится жертвовать во имя великой цели не только собой, но и другими, или ты по-иному думаешь?

— Угу, — усмехнулся Сергей, — вот, значит, как рассуждаешь. Ладно, одевайся, а книжку получишь, как и договаривались, пятнадцатого в восемь тридцать, в городе Владивостоке. Ну что, на поезд поедем?

— Хочешь с книжкой гулять, гуляй, она мне в дороге без надобности, всё равно ключ на месте находится, а без него это просто набор слов. Только вот на поезд тебе нельзя, — Митя растирал посиневшие руки, — ищут тебя, потому что думают, ты чекистов убил. Довезу до Кандагуловки, устрою, а сам уже на курьерский до Харбина.

Травин в Кандагуловку не торопился. Приезжать туда ясным днём значило сразу нарваться на милицию, у которой наверняка имелось описание Сергея. Бейлин, наоборот, теперь забеспокоился, что оставил документы с фамилией Липшица в Камышинке. Тревоги добавил десяток всадников в форме бойцов ОГПУ, проскакавший мимо зарослей, где они прятались.

— Как думаешь, по нашу душу? — спросил Травин.

— Наверняка, — Митя протирал браунинг ветошью, — я, когда из Дятлово выезжал, пятерых встретил, то ли из угро, то ли наши, из ОГПУ. Значит, вчера у них целый день был, чтобы про меня узнать, а теперь, видишь, нас связали, будут по сёлам рыскать. Ну и пусть, мы к этому времени уже исчезнем, ты на обозе, а я сам по себе.

Он достал из саквояжа очки, нацепил на нос, из маленькой плексигласовой коробочки вытащил усы, прилепил над верхней губой.

— Похож?

— Вылитый Бентыш, — подтвердил Сергей, — располагайся, Иван Модестович, будем ждать. Ты чего морщишься?

— Да бок тянет, — пожаловался Бейлин, располагаясь на досках и подложив мешок с припасами под голову, — вчера фельдшерица помазала, сверху вроде затянулось быстро, даже не поверил, а внутри вон печёт.

* * *

Разъезд из трёх милиционеров, агента уголовного розыска второго разряда и уполномоченного ТО ОГПУ задержался в Конопельке до позднего вечера. По горячим следам, показаниям машиниста и фотокарточкам мёртвых бандитов установили личности всех, кто грабил поезд, их семьи допросили и посадили в горницу избы Парамонова до приезда старшего следователя окружного суда. Тот появился только в четыре часа пополудни, когда голодные и трясущиеся от страха люди готовы были рассказать всё, что угодно, лишь бы их выпустили. Ничего путного следователь от задержанных не добился, хотя ясно было, что отъезд группы людей не мог пройти незамеченным.

Зато в шесть вечера по собственному почину заявился племянник Парамонова, который рассказал, что его дядя, кулак недорезанный, вёл дела с жителем соседнего села Дятлово, Герасимом Кузьмичом, инвалидом империалистической войны, и именно этот инвалид мог их и отвезти на место преступления, а встречались Лукич и его прихлебатели где-то за околицей. Герасим же проезжал на повозке мимо Конопельки в пять утра, это племянник знал точно, потому что в это время пас коров и повозку инвалида видел.

Два милиционера остались со следователем, а остальные выдвинулись в Дятлово, только к этому времени уже стемнело, а дом Герасима оказался закрыт. Соседка рассказала, что тот на охоте уже третий день, что с головой у одинокого инвалида войны не в порядке, так что может и на неделю задержаться, и что позавчера его искал мужчина, который остался у неё ночевать, а утром следующего дня уехал. Агент уголовного розыска в докладе отметил, что свидетельница фотографию Добровольского не опознала, своего гостя описывала как невысокого, с ясным лицом и серыми глазами, при этом глаза самой свидетельницы были влажные и мечтательные. Сын свидетельницы, Иван, подтвердил, что Герасим в тот день охотился, а незнакомец расспрашивал о человеке, которого инвалид мог подвезти. Как зовут гостя, соседка Герасима и её сын знали точно, она утверждала, что Матвей, а он — что Трофим.

— Подозрительная личность, — сказал уполномоченный, — а ну-ка, мать, ещё раз его опиши.

Глаз у сотрудника ОГПУ был намётанный, агент угро тоже слепотой не страдал, и в портрете гостя они признали человека, с которым столкнулись утром, на въезде в соседнее село. Ну а поскольку Герасим мог везти только одного человека, подозреваемого Добровольского, то, скорее всего, гость женщины вполне мог ехать тем же поездом и быть его сообщником. Поэтому наскоро составленное словесное описание отослали в город, чтобы показать милиционерами Сидорчуку и Гулькину, которые пассажиров поезда хоть как-то, но видели. Вместе с портретом уполномоченный ОГПУ передал запрос по ходу курьерского, не сходил ли кто из пассажиров на станции Убинск вперёд плацкарты.

Ответ на запрос не потребовался, потому что Сидорчук, прибывший около полуночи на место, заявил, что узнал в описании сотрудника НКВД, ехавшего в том же поезде, а именно основной отличительной приметой выступил свёрнутый на бок нос, это агент угро тоже отметил в своём докладе, как и то, что по ранее полученным данным, именно этот человек первым осмотрел трупы бандитов.

. Пассажир с фамилией Бейлин, несмотря на ранение, потребовал, чтобы его сняли с дрезины на железнодорожной станции Кожурла, которая располагалась вблизи села Александровское. Вместе с ним сбежало имущество отдела милиции, а именно розыскная собака породы доберман. Тут же и уполномоченный, и агент угро вспомнили, что именно такая собака лежала на повозке, которой управлял встреченный ими человек.

— Лихому надо доложить срочно, — сказал агент, — похоже, дело серьёзное, с крупной бандой дело имеем.

— Как он у вас, ещё не застрелился? — уполномоченный не сдержал улыбки, о привычке начальника уголовного розыска Барабинска прикладывать револьвер к виску по любому поводу знали почти все.

— По такой жизни любой бы хотел. Только времени нет.

Ранним утром по лыжным следам милиционеры, следователь и сотрудник ОГПУ отыскали мужчину, который к моменту их прибытия был давно мёртв. Причину смерти на месте установить не удалось, потому что, опять же указал в докладе агент угро, лицо и часть тела жителя Дятлово, предположительно Герасима Кузмича Запойлова, 1875 года рождения, были объедены дикими зверьми, предположительно волками.

— Странно, — сказал уполномоченный, глядя на труп, — соседи сказали, что охотник он опытный, как мог вот так опростоволоситься?

— Голова повёрнута странно, — следователь зарисовывал расположение тела и других предметов, — словно сломал шею, или свернул кто.

— Может, Бейлин свернул?

— Может и он, — согласился следователь, — отправим тело в больницу. Барабинская станционная сгорела, придётся в Убинское везти, или в Каинск. Вот ты подумай, если Добровольский, Бейлин и эта шайка были заодно, зачем друг в друга стреляли? Не сходится.

— Найдём — сойдётся, — уверенно сказал уполномоченный, — раз Бейлин искал Добровольского, наверняка или нашёл, или знает, где он. Пожалуй, десятком сабель мы не обойдёмся, надо по сёлам послать людей вместе с милицией.

— Тут, насколько я помню, вариантов-то немного, дорога идёт от путей до самой Кандагуловки, а в другую сторону до Убинского. Вот ты бы куда поехал?

— В Убинское, там на поезд сесть можно.

— Вот и я о том же, — следователь кивнул, -если так, то они уже в пути, надо на станции поспрашивать, не садились ли такие лица в железнодорожный состав, и если да, то в какой.

— Сделаем, только вон Сидорчук говорит, что Добровольского подранил, на санях Герасима следы крови имеются, и Бейлин тоже ранен. Далеко они уйти не могли, где-то отлёживаются, потому как на станции подозрение вызовут своим израненным видом. Ну а если вдруг они сглупили, и в Кандагуловку отправились, тоже не беда, оттуда разве что с обозом, а их мы проверим на раз. Начнём искать прямо сейчас с теми, кто есть, — уполномоченный расстелил карту, ткнул пальцем в пунктирную линию, — сегодня до полудня обещались полувзвод прислать, их тоже снарядим на разведку. Попадутся, голубчики, как в силки.

Вестовой добрался до Кожурлы к полудню. Ещё десять минут он ждал, пока телеграфист заправит аппарат, и почти сразу сообщение получили в Барабинском окротделе. К этому времени взвод кавалерийского полка ОГПУ из Ново-Николаевска разделился, двадцать бойцов остались в Барабинске, а десять отправились на помощь уполномоченному в Дятлово. Комвзвода, получив приказ, направил ещё десяток бойцов в сопровождении двух милиционеров в Кандагуловку, на поиск беглецов. В селе они никого похожего из приезжих не нашли, оставили словесные портреты в местном милицейском участке, и отправились дальше, в сторону Дятлово, заезжая по пути в населённые пункты.

Штат милицейского участка в Кандагуловке состоял из двух милиционеров и машинистки Раечки. Раечка перепечатала описание подозреваемых в пяти экземплярах, один остался в участке, ещё один передали в сельсовет, два листа отдали в кооперативную столовую и чайную при лошадином базаре. Последний экземпляр она отнесла в артель «Ново-Николаевские баранки», и через час его читал Фёдор Кулик по кличке «Краплёный».

— Менты ищут, — поделился он с помощником, — что наши?

В отличие от милиционеров, у бандитов имелась фотография, её размножили и раздали своим людям.

— Ждут, — помощник полировал наган, — Сенька с Клешнёй так и не появились.

— Вот черти, как бы не случилось чего.

— Послать искать?

— Погоди, сначала с обидчиком моим разберёмся, а потом уже всякими мелочами заниматься будем.

Помощника слово «мелочи» по отношению к членам бандитского коллектива покоробило, но виду он не подал.

— Может, Кривошееву отдать всё же карточку? А то ещё гурнут поперёк нас, тут видишь какой шухер поднялся, краснушки шевелятся.

— Дело хрипишь, только уже заблатовано всё. Райку позови.

Машинистка, ждавшая на крыльце, получила фотокарточку и бумажку в три рубля, и тут же отнесла их в участок милиционеру Кривошееву, который только уселся обедать.

— Фёдор Миронович, жлоб поганый, просили передать с уважением про того, о ком вчера говорили, — сказала она, оставив деньги себе, и умчалась за Ундервуд, подводить губы помадой.

— Вот стерва, — Кривошеев, пожилой мужчина с нездоровым цветом лица, сплюнул, отодвинул тарелку борща, протянул карточку своему сослуживцу помоложе, — весь аппетит испортила, как посмотрю на неё, так и тянутся руки пощупать. Глянь, Санька, вот наш главный подозреваемый, который по описанию огромного роста, а с ним тот, что лошадь у Трофимыча увёл. Как увидишь их, хватай, и в кутузку, якобы для выяснения обстоятельств, и в район, или в Барабинск, телеграмму на следующий день отправим. Ну а что тут ночью выйдет, не наше дело, советская власть рабочий день определила.

Глава 21

Глава 21.

01/04/29, пн

Пятеро бойцов ОГПУ добрались до Камышинки в половине четвёртого. Беглецов по дороге они не встретили, зато обыскали обоз с подозрительными личностями и разжились махоркой. На площади перед лавкой стояла повозка, с которой сгружали тюки. Бойцы спешились, четверо остались возле коней, а пятый, командир звена Плошкин, направился к грузчикам. Те охотно показали, где у них находится сельсовет.

— Были тут оба, — подтвердил один из сельчан, — утром сегодня уехали, начальник наш Гринченко их провожал. Повозка простая, без верха, кобыла каурая, дохлая такая, как только жизнь держится, но лопает, что характерно, за двоих.

Плошкина аппетит кобылы не интересовал, он рассудил, что один может час или полтора потратить, прежде чем найдёт нужного человека, разослал четверых бойцов на поиски, а сам остался возле церкви. Гринченко отыскали быстро, буквально за двадцать минут, тот сидел на складе вместе с кладовщиком Сазоновым и проверял расписки. Услышав, что дело срочное, Пётр Лаврентьевич забрал у бойца коня, и ещё через несколько минут жал руку командира звена.

— Лично с ними распрощался, — подтвердил он, — товарищ Липшиц неоценимую помощь оказал в поимке преступников, только почему в вашем документе он Бейлиным зовётся, не пойму.

— Разберёмся, — ответил Плошкин. — Так, говорите, давно уехали?

— В девять утра.

— Куда направились?

— Вроде как в Кандагуловку, там, по словам товарища Липшица, у них важные дела.

Командир звена точно знал, что ни в какую Кандагуловку двое разыскиваемых не отправились, потому что их отделение уже там побывало, и никого подходящего не нашло. За те шесть часов, что прошли с момента отъезда, подозреваемые должны были добраться не то что до Кандагуловки, до Александровска или даже до Каинска, или наоборот, скрылись в Убинске. Следовало срочно доложить командиру взвода, который сейчас находился в Дятловке, или уполномоченному — там же.

— А что за преступники? — всё же поинтересовался Плошкин, забираясь на коня.

— Убийство у нас произошло, вот товарищи Липшиц и Добровольский их поймали, сейчас в подвале сидят, собирались их отправить в район, только вот пока не с кем. Не желаете проверить?

— Нет, — решительно мотнул головой комзвена, — не до этого сейчас. Оставлю вам одного красноармейца на случай, если снова объявятся, а в Дятлово сейчас из уголовного розыска кто-то и следователь, я им передам. Линько, останешься здесь, жди приказа.

Один из бойцов, молодой парень с русыми вихрами и веснушками во всё лицо, кивнул, спешился, а четвёрка умчалась в сторону железной дороги. Линько достал обрывок газеты, ловко свернул козью ножку, набил махоркой, предложил Гринченко, и когда тот отказался, с наслаждением закурил.

— Ох хорош самосад, аж пробирает, — поделился он, торопливо глотая дым, — вы уж простите, с утра без курева, не положено нам на задании. Так где ваши преступники, товарищ председатель?

Гринченко дождался, пока боец досмолит самокрутку, махнул рукой, и направился в сторону церкви. Линько одобрительно цокнул при виде красного флага, а внутри уважительно покачал головой.

— Прямо как агитационный зал, всех попов выкурили.

— Сюда, — начальник артели показал на лестницу, ведущую в подвал.

Возле кельи, где сидели Поземская и Сазонова, расположился второй сельский милиционер. При виде Гринченко он вскочил, стукнул прикладом двустволки по скамье.

— За время дежурства происшествий не случилось, — отрапортовал он.

— Задержанные на месте?

— Никак нет.

— Как это? — удивился Гринченко, дёрнул дверь в келью, та оказалась пуста.

— Так уехали они.

— Куда уехали?

— Гришка их в город повёз.

— Кто ему велел? — председатель наклонился к милиционеру, он был почти на полголовы выше, и теперь нависал над ним.

— Не знаю, только Гришка сказал, что не может терпеть, пока правосудие не сбудется, и сам отвезёт их. Часа три назад и уехали.

— Куда?

— Так в Убинск, в район, я ещё повозку снаряжать помогал, а Гришка и говорит, мол, у двери дежурь дальше.

— Зачем? — не понял Гринченко.

— Не знаю, только — приказ такой отдан.

— Гришка — это кто? — уточнил Линько.

— Милиционер наш, — председатель сплюнул, — я ему такого вставлю, когда вернётся, ещё пожалеет. Ничего, товарищ, просто один из членов артели решил действовать самостоятельно, и надеюсь, хорошо перед этим подумал. Тут до Убинска где районное отделение находится, часа четыре езды, так что ещё в пути, хорошо если вечером обернётся. а то и завтра утром.

— Утром вернее, — добавил помощник Гриши, — припасы с собой взял.

* * *

Разговор у Травина с Бейлиным не клеился. Хотя оба вроде бы определились, что находятся по одну сторону фронта, Бейлин попутчику до конца не доверял. Вполне могло случиться, что послание перехватил какой-нибудь иностранный разведчик, чтобы потом проникнуть в организацию и уже там навредить. Как именно может навредить шпион, затесавшийся в Дальневосточный отдел ИНО, Бейлин даже думать боялся, это ставило под удар всю сеть в Китае и Японии, которая поредела после провала операции «Горох». Отдел тоже сократили, переселив в цоколь особняка наискось от Дальневосточного окркома ВКП(б), но сейчас обещали дать новые фонды и увеличить штат — назревали нехорошие события на КВЖД.

Митя мысленно сосредоточился на другом предателе, оставшемся в Ленинграде или Москве.

Телеграмма, отправленная из Александровска, вполне могла попасть в руки самому шпиону, и теперь тот может узнать, что его могут вычислить, и тогда наверняка что-то предпримет. Например, прикажет убить Бейлина и Лапину. Насчёт себя Митя не беспокоился, смерти он перестал бояться с двух часов дня шестого июля 1918-го, когда на автомобиле Роллс-Ройс подъехал к калитке особняка Берга в Денежном переулке, и высадил двух пассажиров. Через двадцать минут из дома, который занимало германское посольство, раздался взрыв, потом началась стрельба, Бейлин выскочил из машины, помог одному из товарищей, сбежавшему через окно, добраться до автомобиля, а сам побежал внутрь, спасать второго. По всем раскладам выходило, что им не уйти, но всем троим удалось сбежать целыми и почти невредимыми. С тех пор Бейлин верил, но не в ангела Рафаэля, поскольку был безбожником, а в судьбу, которая берегла его для чего-то важного.

А вот Варя оставалась беззащитной, её следовало охранять, или же взять с собой во Владивосток, пойти против правил, но и обстоятельства были чрезвычайные. Хотя, промелькнула у Бейлина мысль, её можно, наоборот, принести в жертву, а себя изобразить умершим или убитым, и тогда уже связаться с кем-то из надёжных товарищей, чтобы вывести предателя на чистую воду.

Травин тоже не доверял Бейлину. Вся эта история казалась ему подозрительной, сначала Лапина садится в тот же курьерский, потом какой-то марвихер убивает постороннего пассажира, и подбрасывает улики Сергею, хотя мог бы просто незаметно сойти с поезда. С одной стороны, это означало, что Лукин запаниковал, и значит, вперёд убийства не планировал, а с другой — попутчик не гнушался пользоваться услугами преступников. Слишком многое в этой операции казалось Травину натянутым, возникал вопрос — почему нельзя было отдать Бейлину бумаги в Москве или Ленинграде?

Его он задал прямо, но ответ получил обтекаемый, мол, не хотели рисковать — ключи к записям находятся по указанному в инструкциях адресу, значит, раньше они не нужны. А содержание самому Бейлину неизвестно, может, там ничего важного и нет, очередные ценные указания. Достаточно ему было, как утверждал Митя, увидеть несколько первых предложений, где содержался порядок слов, как он понял, что послание адресовано именно ему. Но тогда зачем Бейлин хотел читать дальше? И это Травин спросил, но Митя сделал вид, что обиделся, сказал, что разговор превращается в допрос, повернулся на бок и театрально засопел. Через полчаса он и вправду заснул, только стонал сквозь дремоту.

Поскольку попутчики решили ждать сумерек, делать особо было нечего. Травин раскрыл книжку, и продолжил читать приключения сотрудника детективного агентства по прозвищу «Оп» в насквозь прогнившем американском городишке, периодически доставая из мешка припасы. Бейлин от еды отказался, пожаловавшись на боли в животе, так что содержимое мешка делилось на двоих — Сергея и добермана. Кобель ел всё подряд, пища, казалось, падает в него как в бездонную бочку.

— Горазд ты жрать, приятель, — Сергей разломал на две половины палку кровяной колбасы, — чего такой тощий?

Доберман не ответил, подтягивая к себе кусок лапой, но внезапно вскинул голову в сторону дороги и зарычал. Лошадь меланхолично жевала траву, проглянувшую из-под подтаявшего снега, и никак не отреагировала на раздавшееся из-за зарослей ржание. Травин спрыгнул с повозки, добрался до придорожных кустов, осторожно выглянул сквозь голые ветки.

По дороге к ним приближалась кибитка. На козлах сидел милиционер Гриша, а внутри, под навесом — две женщины. У Сергея не было бинокля, лица пассажирок оставались в тени, но Травин готов был поспорить, что это Маша Сазонова и учительница Поземская. Гриша не торопился, лошадь лениво перебирала ногами, одна из пассажирок вертела головой, словно выискивая что-то.

— Я ненадолго, — Сергей тронул Бейлина за плечо, — тут наши знакомые появились.

— Какие? — спросонья не понял Митя.

— Которых мы в подвале заперли, и с ними ихний милиционер.

— Справишься? Это тебе не спичками торговать.

Травин усмехнулся, забрал браунинг, потрепал добермана по голове, наказав никуда за ним не ходить, и вдоль зарослей последовал за повозкой. Примерно через километр та остановилась возле раскидистого старого дуба.

— Как думаешь, это здесь? — спросил Гриша.

— Определённо да, — пассажирка вылезла на свет, теперь Сергей точно уверился, что это Маша Сазонова, — глаза разуй, дурак, ты же первый здесь был.

— Что мне все тычут дурак да дурак, — самозваный милиционер обиделся, — не глупее других, между прочим.

— Если бы не твоя дурость, мы дальше в Камышинке сидели, — парировала Маша. — Ладно, давай, тащи её, а потом отгонишь повозку подальше, не хватало нам только лишних глаз.

Поземская выглядела заторможенной, Гриша хотел её спустить, но она сама слезла, оперлась на Машину руку. Женщины, о чём-то тихо переговариваясь, пошли прочь от дороги. Сергей подождал, пока Гриша оставит упряжку на небольшой поляне метрах в тридцати, и осторожно последовал за ними.

Идти пришлось минут десять. Петляя между деревьями, троица спустилась в небольшой овраг, так что только макушки их торчали, Травин как смог спрятался за деревом. По оврагу протекал ручей, наверное, летом совсем мелкий, но сейчас воды в нём было по колено, она уносилась дальше вглубь леса. Обитатели Камышинки сгрудились вокруг небольшого холмика с деревянным крестом.

— Это здесь, — послышался голос Маши, — здесь она померла.

Поземская села на подтаявший снег и заплакала. Она размазывала слёзы по лицу, и одновременно гладила холмик с показавшейся поверху чёрной землёй, отчего щёки быстро стали грязными, в подтёках.

— Тося, — говорила она, — Тосечка, как же я без тебя, родная, зачем ты меня одну оставила.

Фельдшер и Гриша отошли от неё на несколько шагов, теперь они говорили тихо, Травину приходилось прислушиваться.

— Кончать её надо, — взволнованно говорил парень, — если бросим в Кандагуловке, ментов приведёт, а они уж раскопают тут всё, а нас споймают.

— Тебя, дурака, расстреляют, а я не при чём, разве что покрывала, — Маша была совершенно спокойна, — скажу, что меня угрозами заставил, наганом тыкал. Когда учительницу насильничал, а потом головой об камень, чем думал? Не собираюсь я руки марать.

— Да они у тебя по локоть, — возмутился Гриша, — забыла, что с другой сделала, когда её ещё живую принесли? А с Иридой?

— Ты докажи.

— И докажу. Мы с тобой одной верёвочкой повязаны, куда я, туда и ты.

— Ладно, — неожиданно согласилась Маша, — обещание я своё выполнила, где сестра, она узнала, и вправду ей лучше не жить, вон как горюет.

Она подошла к Поземской, достала из кармана фляжку, дала учительнице. Травин ничего не успел сделать, как та отхлебнула глоток.

— Ну вот, отдохни, — Маша погладила её по голове, — сейчас тебе легче станет, ты плачь, от этого сердце чистится. Ещё немного, и вы с ней встретитесь в другом мире, лучшем, там нет горестей и страданий, там вам будет хорошо.

Поземская кивнула, она легла на могильный холм, прижавшись к нему щекой и обнимая руками.

— Всё? — спросил Гриша, подойдя со спины, — померла?

— Вот ещё, спит она, — Маша фыркнула, — я же сказала, руки за тебя марать не буду. Дальше ты сам делай, на что смелости хватит, не собираюсь ещё один грех брать.

— Вот жеж ты стерва, давай я её к дереву привяжу, ну или подвешу за шею низко, звери обглодают так, что никто не узнает, а мы скажем — сбежала.

— Кому ты говорить собрался, дурень. А может сдать меня хочешь?

— Надо будет — сдам.

Парень подхватил Поземскую подмышки, та безвольно повисла на руках. Гриша тяжело дышал, на лице выступил пот.

— Что-то тяжёлая она больно, нет, лучше утоплю, а потом закопаю, всё же не по-людски зверям скармливать, — он потащил её к ручью, — за лопатой только возвращаться придётся. Чёрт, да что в ней, десять пудов?

Травин и так достаточно услышал, он достал браунинг, прицелился и выстрелил Грише прямо в спину. А потом съехал на ногах в овраг.

Артельный милиционер лежал на Поземской, та не шевелилась, но за учительницу Сергей пока не опасался — пистолетная пуля не винтовочная, с такого расстояния навылет не пробивает тело. Он навёл ствол на Машу. Та от внезапного нападения растерялась, но быстро взяла себя в руки.

— Вы как снег на голову, товарищ Добровольский, — затараторила она, — прикончили гада? Он нас с Анной Ильиничной похитил, угрожал убить.

— Я всё слышал, — Травин пожал плечами, — вопросов не имею. Хочешь что-то сказать напоследок?

Маша затравленно на него посмотрела.

— Это всё он, я только делала, что он велел. Гришка Звягину убил, сначильничал, а потом камнем по голове стукнул, а меня заставлял молчать, говорил, что тоже убьёт. И Аннушку хотел извести, сволочь такая, ты же слышал.

— Будкина он тоже ткнул? — поинтересовался Сергей.

— Он, он!

Травин покачал головой.

— Ну ладно, я ткнула, — Маша отчего-то усмехнулась, — так он, Ванька-то, с виду на поправку шёл, а внутри всё сдавлено в лепёшку, к утру так и так бы окочурился, не веришь, у Гринченко спроси, Петра Лаврентьевича, он всё равно труп будет вскрывать, прежде чем хоронить. Гришка уже потом Рапкину приволок, чтобы та Ваньку мёртвым нашла, а рядом учительницу с ножом, но сам посуди, разве она его смерти не хотела? А сама Рапкина, как её хахаль бывший помер, только и думала на себя руки наложить, она с Гришкой-то спуталась, чтобы Ваньку позлить. Доволен? Всё узнал?

— Ты ещё не сказала про ту, которая утопилась.

— Подумаешь, одной дурой на свете меньше стало, сопли по стенке размазывала, и ладно бы по кому, Будкин тот ещё кобель был. И не убивала я её, могла спасти — да, но не стала. И Аньку вот спасти могла, кабы ты не поторопился и Гришку пристрелил, он бы минут через десять сам помер.

— Выкрутиться хочешь?

— Так ты тело-то его возьми, и милиции сдай, накажи кровь взять — там и найдут. Не веришь? Что теперь делать будешь, раз поймал меня?

— В милицию сдам, — Сергей на самом деле колебался, уж очень ему не хотелось Сазонову с собой тащить, рука так и тянулась всадить ей пулю.

— А я не поеду, — решительно сказала девушка, — вот хоть убей.

Молодой человек кивнул, прицелился.

— Хорошо, раз сама так решила.

— Погоди, — торопливо сказала Маша, — скажи, и вправду застрелишь меня?

— Да, — честно ответил Травин.

— Нет, не хочу так, и в тюрьму тоже не хочу, не люблю я взаперти сидеть, лучше сама всё сделаю, — она достала из кармана флакон синего стекла, — на особый случай берегла. Чем пулю получить, лучше уж просто уснуть, и не проснуться.

Молодой человек опустил пистолет, Маша вытащила пробку, бросила её на снег, залпом выпила содержимое склянки, села.

— Дай руку, — попросила она, — страшно умирать одной вот так, когда точно знаешь. Это недолго, не беспокойся, вытяжка быстро действует.

Травин заколебался, но подошёл, протянул ладонь, Маша вцепилась в неё пальцами.

— Ну вот и всё, я ведь не хотела вредить никому, а что так вышло, значит, судьба распорядилась. Чужую жизнь забрать легко, если причина есть, ты вон как Гришку пристрелил, не поморщился, видать не впервой, так что, Сергей Олегович, похлеще меня будешь, только ты жить останешься, а я — нет. Бабка мне всё талдычила, что молодой умру, а я не верила. Ещё старая карга говорила, что за собой одного утяну, я тебя не тронула, а ты меня убил. Забавно, правда? Ты хоть похорони нас по-человечески, закопай, лопата к повозке привязана. И крест поставь, я ведь крещёная…

Голос её становился всё тише, пока и вовсе не пропал. Девушка из последних сил улыбнулась, дёрнулась, голова её безвольно упала на бок, тело расслабилось, рука разжалась. Сергей проверил пульс — Сазонова была мертва.

Гриша ещё дышал, когда молодой человек стащил его с Поземской, на губах парня пузырилась серая пена, лицо налилось синим, Травин ещё подумал, что может быть, Маша не соврала, действительно его отравила. Милиционер попытался что-то сказать, но это усилие отняло у него последние силы, грудь перестала подниматься и опускаться, глаза закатились. Сергей уложил его рядом с могильным холмиком.

Поземская была без сознания, но дышала ровно. Травин на всякий случай вымыл руку, за которую держалась Сазонова, ледяной проточной водой, взвалил учительницу на плечо, и отправился к артельной повозке. Лошадь встретила их ржанием, нетерпеливо перетоптываясь. Сергей положил Анну Ильиничну на сиденье, отвязал лопату, скрутил кобыле морду вожжами, чтобы та молчала — на дороге мелькнули вооружённые кавалеристы в форме, наверняка по его душу. Когда шум от копыт утих, Травин обождал ещё несколько минут, отпустил обиженную лошадь, оставалось последнее — вырыть в промёрзлой земле две могилы. Или одну общую.

Вот только вместо двух трупов у ручья лежал один, а вместо Маши на могиле Тоси Звягиной оставили серый холщовый мешочек, словно на прощание.

— Вот чёрт, куда ты делась?

Дно оврага истоптали, а вот на склонах отпечатков ног почти не было, Сергей как ни приглядывался, найти следов Сазоновой не мог. Значит, наверх она не выбиралась, прошла по ледяной воде, и где-то выскочила на берег. Он сам отсутствовал минимум полчаса, Маша могла убежать километра на два, а то и три, и увеличивала это расстояние с каждой секундой, хотя с замерзшими ногами и после манипуляций с собственным пульсом наверняка прошла гораздо меньше.

Следы обнаружились гораздо раньше, метрах в двадцати по течению — здесь Сазонова выбралась из воды, и побежала к дороге. Чувствуя, что не успевает, Травин кинулся вслед. Отпечатки ног вели к повозке, точнее, к тому месту, где она стояла, брички и след простыл, Сергей высунулся из зарослей, но никого не увидел — дорога была в обе стороны совершенно безлюдна.

. Маша перед тем, как уехать, стащила Поземскую на землю, но не бросила — уложила на старый тулуп. Пришлось ещё раз оставить учительницу одну, и идти обратно, закапывать Гришу. Тело Сергей положил в неглубокую могилу, засыпал землёй вперемешку со снегом, а потом смастерил крест. В оставленном мешочке обнаружились несколько склянок с непонятным содержимым, обтянутая кожей фляжка и кожаная шкатулка с драгоценностями, о которых Сазонова говорила, что сдала их на нужды беспризорников — кулон с изумрудом, несколько колец и браслет с бриллиантами.

Глава 22

Глава 22.

01/04/29, пн

— Гришу я проморгал, должен был сообразить, что раз они вдвоём с Ираидой пришли, то вполне возможно, не она его туда притащила, а совсем наоборот.

Травин сидел на поваленном стволе перед расстеленным прямо на снегу мешком, и разбирал браунинг. На части повозки, отвоёванной у добермана, расположились Бейлин и Поземская. Учительница спала, подложив ладонь под щёку, мужчина сидел, поджав под себя скрещенные ноги, ему явно не здоровилось. Щёки запали, на них появился нездоровый румянец, Митя кашлял, одновременно придерживая живот — тот на напряжение отвечал острой болью.

— Мы оба проморгали, — заметил он, — но мы там люди посторонние, так можно каждого подозревать. С ним ты разобрался, всё, черта подведена, уж как, судом или тобой лично, это не суть важно, а вот девку упустил, это плохо. Но и ладно, пусть за ней милиция гоняется, а то лишний груз. Лучше скажи, что мы с этой спящей красавицей делать будем? Сопит в две дырки, аж завидно.

Поземская, словно подтверждая его слова, сладко зевнула и перевернулась на другой бок.

— До Кандагуловки довезём, а там пусть сама решает, — сказал Сергей. — Взрослая уже, и мы не няньки.

— Я бы с ней понянчился, — Бейлин мечтательно улыбнулся, потянулся, расправляя суставы, и тут же скривился от боли. — Чёрт, все внутренности горят.

— Поехали сейчас, к доктору.

— Нет, — Митя осторожно рубанул ладонью воздух, — сидим, как договаривались, ещё два или три часа, тогда тронемся. Раз сюда войска вызвали, ищут серьёзно, а Кандагуловку они уже прочесали вдоль и поперёк, милицию предупредили. Там небось один сидит, он в шесть вечера комнату закроет, и домой, баранки с чаем жевать, вот тогда. Ничего, вытяну, вот увидишь, не было такого, чтобы Митя Бейлин не выкарабкался.

Сверху рана Бейлина выглядела обнадёживающе — воспалённые части побелели, она начала стягиваться и даже рубцеваться, и от лёгкого прикосновения никаких болей не возникало, но стоило надавить сильнее, и Митя заходился от безумного крика, кусая губы и сжимая кулаки — ощущение было, словно раскалённый прут воткнули.

— Держи вот, — Травин протянул ему фляжку, оставленную Сазоновой, — эту штуку учителке давали, так она видишь как отрубилась от одного глотка.

— Может яд какой? — с сомнением повертел фляжку Бейлин, и не дожидаясь ответа, глотнул, — кислая, зараза. В шесть не проснусь, буди. Если помру, тоже буди, только громче.

Через минуту он уже храпел рядом с собакой.

— Ты бы хоть побегал, — сказал Травин доберману, — лежишь весь день, жрёшь в три горла, так пузо отрастёт. Как тебя там звать, Султан?

Султан поднял морду, посмотрел на Сергея, как тому показалось, с насмешкой, и снова опустил голову на лапы.

Сергей прочистил ствол пистолета ветошью, пропитал чистый кусок смазкой. За оружием ухаживали кое-как, а пользовались активно, в некоторых местах нагар едва отходил. Закончив с браунингом, молодой человек принялся за маузер, потом проверил наган покойного Гриши, подточил ножи, поменял себе повязку, снова напитавшуюся кровью, хотя в этот раз гораздо меньше. Солнце подошло к линии горизонта, Бейлин проснулся сам, он чувствовал себя гораздо лучше, Поземская и не думала открывать глаза.

— Тронулись.

Травин залез на козлы, щёлкнул вожжами, отдохнувшая лошадь возмутилась тому, что её заставляют снова двигаться, но вывезла повозку из придорожных зарослей и потрусила к Кандагуловке. Доберман спрыгнул с повозки и семенил следом. Сергей ехал, в любой момент готовясь свернуть на обочину, но навстречу попался только один обоз из трёх телег, гружённых тюками, а попутного транспорта не было вовсе. Большую часть пути они проделали засветло, пришлось ждать, когда солнце зацепит горизонт, и только тогда, с погасшим фонарём, повозка подъехала к Кандагуловке.

* * *

Случайно оборонённая фамилия мёртвого помощника уполномоченного, особого эффекта на живого уполномоченного не произвела — при трупе Липшица документы не нашли, и учитывали, что скрывшийся Добровольский их может в своих целях использовать. Но насторожиться заставила.

— Повтори-ка ещё раз, — попросил он.

— Ихний председатель сельсовета считает, что товарищ Бейлин, которого мы разыскиваем — он же и есть товарищ Липшиц, — сказал начзвена Плошкин, — потому как сказал, что уехали Липшиц и Добровольский. Разрешите идти, товарищ уполномоченный.

— Да, через двадцать минут поедем. Ну что я говорил, — повернулся уполномоченный к следователю, — они заодно. Здесь вы закончили?

— Практически, — следователь похлопал по потолстевшей картонной папке с завязками. — Версия о том, что гражданин Добровольский с бандой связан, не подтвердилась, отчёт криминалиста вы видели, у всех, кроме Пенькова, который из зарослей из трёхлинейки стрелял, ранения произведены с близкого расстояния. Могу свой предварительный вывод озвучить, тут кто-то из этих двоих постарался, а может быть даже оба. Поскольку законопослушных граждан они не трогали, и то, что произошло в поезде, меня не касается, теперь это ваша забота.

— Разберёмся, — недовольно сказал уполномоченный.

— Желаю удачи, ну а я умываю руки. Раз все члены банды мертвы, дальше копать смысла нет, отдам дело прокурору. И без этих ковбоев забот хватает, ещё с больницей в Барабинске разбираться, там, похоже, поджог, и в Камышинку надо заехать, забрать новых подозреваемых, с тамошних станется самосуд над ними учинить. Слухи разные про это село ходят, только по моей части за последние два года ни одного преступления, даже пьяной драки, учительница разве что утопла, но добровольно.

Следователь вышел из здания сельсовета, залез в дрожки, и в компании милиционеров уехал в сторону Кандагуловки. Уполномоченный проводил его глазами, сам он намеревался отправиться в Убинское, а уже оттуда на дрезине или попутном поезде — в Барабинск, но после слов начзвена передумал, и решил, что не лишним будет заскочить в Камышинку.

Поиски беглецов результата не дали, конные разъезды прочесали почти все деревни и сёла от Кандагуловки до Убинского, и нигде Бейлина и Добровольского не видели. Нигде, кроме Камышинки, но раз они оттуда уехали, значит, скорее всего будут пробираться лесной дорогой, ведущей в Александровск. Так предположил следователь, который хорошо знал здешние места, а уполномоченный согласился, и отправил туда отделение кавалеристов. На лесной дороге, петлявшей по вырубкам, из поселений были два десятка хуторов, откуда выбираться некуда, кроме как через снежную целину. Второе отделение продолжило патрулировать дорогу, расставляя посты на перекрёстках. Двое мужчин и собака — компания приметная.

— Как он у них только не сбежал, — сказал агент уголовного розыска, который тоже собрался ехать обратно, в окружной отдел милиции, — Марочкин покойный на него всё жаловался, мол, ищет хорошо, но шебутной, команд не слушает, у других собак пайку крадёт. Приписали на выбраковку, только кроме него ни одной путёвой собаки в питомнике нет, весной обещались прислать. Так в Убинское вместе поедем?

— Нет, без меня, — уполномоченный пожал ему руку, и вышел на улицу.

Он ждал отчёт криминалистов, которые в Ново-Николаевске осмотрели отцепленные от состава вагоны с мертвецами — спальный и почтовый, и намеревался вернуться в Барабинск до полуночи.

Небольшой отряд обогнал следователя за поворотом, через час с небольшим повернул с дороги к Камышинке, и оказался на площади перед церковью с красным флагом. А ещё через двадцать минут уполномоченный перебирал листы бумаги, заполненные убористым почерком, на которых расписался Тимофей Липшиц.

— Так значит, этот Липшиц на самом деле другой? — уточнил начальник артели.

— Товарищ Липшиц мёртв, а тот, кто у вас был — самозванец.

— Надо же, а с виду вполне приличный человек, — невозмутимо сказал Гринченко, — и следствие провёл, вывел на чистую воду. Только вот подозреваемые сбежали.

Об этом уполномоченный уже знал от красноармейца Линько, так что не удивился. Лже-Липшиц, на его взгляд, провёл расследование кое-как, но признательных показаний каким-то чудом добился, мужчина представил лицо следователя, который вскоре тут появится, и невольно улыбнулся.

— Так куда они поехали, неизвестно?

— Гришка за ними следил, а потом сам сбежал, паразит, только тут дорог немного — налево и направо. Если в Кандагуловку, так они давно уже там, в Убинскому может подъезжают, а если на лесную, крюком, то к ночи хорошо если доберутся, там места есть неудобные для повозки. Что скажете?

— Скажу, что не нужно заниматься самодеятельностью и дублировать органы, — ответил уполномоченный, — сообщили бы в район, а так головотяпство. Хорошо, что завхоз ваша выжила, и что не контрреволюционный элемент это устроил, а на бытовой почве, иначе, товарищ Гринченко, проблемы у вас были бы куда серьёзнее. Ладно, разобрались быстро, так ещё в округ успею. Троицу мы в розыск объявим, не беспокойтесь, хорошо, что фотографии есть, ну а в остальном товарищ следователь подскажет, он вскоре будет тут.

Уже подъезжая к дороге, уполномоченный подумал, что неплохо бы послать в Кандагуловку звено, но потом представил, как будет ехать по темени один через лес.

— Плошкин, — сказал он начальнику звена, — у тебя вроде котелок варит, поэтому слушай приказ. Твоё звено я забираю, а ты и Линько скачите обратно к тракту, переговори с милиционером, убедись, что он ничего не видел и не слышал подозрительного, а потом оттуда телеграфируешь. Или нет, там же нет телеграфа. Тогда, как что узнаешь, доберёшься до Каинска, и оттуда доложишь. Но если вдруг встретишь наших беглецов, задержи и отконвоируй. Живыми.

— Каких беглецов? — уточнил Плошкин.

— А каких встретишь, тех и задержи.

* * *

Кавалеристы Плошкин и Линько добрались до Кандагуловки меньше чем за полтора часа. Громкоговоритель возле бывшей почтовой станции, где находился сельский участок милиции, хрипел, передавая радиогазету. Трансляция шла с первого в Сибири передатчика на железнодорожной станции Алтайка в Ново-Николаевске мощностью в 4 киловатта. Пока диктор бодро рапортовал о трудовых успехах, красноармейцы любовались на мощный навесной замок.

— Эй, отец, — окликнул Плошкин дворника, — а милиция-то где?

— Известно где, — охотно ответил дворник, — за преступниками бегает. Но токма до пяти вечера, а потом законно отдыхает.

— А преступники, значит, тоже отдыхать идут? — съязвил Линько.

— Поскольку люди, потребности имеют, — невозмутимо сказал работник метлы. — Вам, соколики, если товарищ Кривошеев надобен, так они водку кушают напротив ночлежки, а ежели Санька Флягин, то этого оболтуса не сыскать, шляется где попадя, окурки разбрасывает, и ведь ни слова не скажи поперёк, грозится в кутузку запереть.

— Вот таких людей ты видел? — Плошкин сунул ему под нос бумагу с описанием внешности беглецов.

Собеседник оказался неграмотный, пришлось текст ему зачитать.

— А то ж, проезжал тут такой, у Трофимова лошадь отобрал, — дворник внушительно сморкнулся на мостовую, — позавчера. Тоже искал кого-то, вот хотя бы который, как ты сказал, высокий и белобрысый. Только не нашёл, таких не было, я б знал.

Получив нужные адреса, красноармейцы разделились. Плошкин отправился искать Кривошеева, а Линько — в чайную, где в последний раз видели Бейлина.

Положением о рабоче-крестьянской милиции устанавливался для начальствующего состава ненормированный рабочий день, для рядового состава — семь часов, и шесть часов для канцелярских работников. Старший милиционер Кривошеев рассудил, что начальство его находится в райцентре, в селе Убинском, а значит, сам он относится к составу рядовому, поэтому оставлял милицейский пункт ровно в шесть вечера. Машинистка Раечка, у которой по тому же положению рабочий день длился на час меньше, убегала в пять. Милиционер Саня Флягин, который приходил на работу на час позже, обычно вешал замок в семь вечера, но в этот день он отправился следить за порядком на лошадином рынке, который прекращал работу в четыре, и по уговору, должен был до самой ночи заходить в заведения общественного питания и показывать словесный портрет граждан Добровольского и Бейлина. Так что участок пришлось запирать самому Кривошееву.

Старший милиционер предвкушал, как и сам зайдёт в пивную при артели «Каинскмасложир» напротив гостиницы «Сибирский тракт», возьмёт пирогов с дичью, горшочек горячих щей и маленький графинчик водки, и душевно отдохнёт час, а то и полтора, прежде чем отправится домой. Кандагуловка, в которой до германской войны жили почти четыре тысячи душ, опустела, на неполную тысячу остались несколько заведений общепита, две лавки, ткацкая артель, школа, амбулатория, скорняжные мастерские и лошадиный рынок, который, собственно, и давал жизнь этому селу. Но не успел он дойти до поворота в переулок, как увидел двух всадников, спешившихся возле участка. Кривошеев постоял, пока те расспрашивали дворника, подождал, пока те уедут, и пошёл не к тракту, а совсем в другую сторону, к местному коммерсанту Фёдору Кулику.

Краплёный прикидывал, сколько человек он сможет найти для расправы с давним врагом, кроме чокнутого шведа Лаури, на которого особой надежды не было. Всего артель «Ново-Николаевские баранки», промышлявшая поборами с торговцев и извозчиков, насчитывала, не считая конторщика и машинистку, одиннадцать человек. Из них двое, Сенька Вялин по кличке Вялый, и Фрол Раков, он же Клешня, пропали, когда отвозили приезжего в Дятловку. Краплёный не стал говорить милиционерам, что приезжий наверняка давно мёртв, и встречать надо только одного, здоровяка, но теперь начал сам сомневаться, разобрались ли Сенька и Клешня с чужаком, или это он с ними разобрался. Вслух он это не говорил, только другие артельщики, тоже не дураки, всё понимали. А значит, могут и в спину выстрелить, если почуют, что дело не в их пользу поворачивается. Будь у Краплёного два-три дня в запасе, он бы придушил самых ненадёжнх, а на их место набрал других, но московский мент мог в любую секунду появиться, и рисковать Федя не хотел.

Из оружия у банды были обрезы, три нагана, одна трёхлинейка, а ещё ящик с шестью гранатами Миллса, которые с зелёной полоской, их Краплёный хранил на всякий случай, потому что пользоваться не умел. Весь этот арсенал лежал в горнице, под бдительным взглядом одного из артельщиков.

Кривошеева внутрь не пустили, он остался стоять на крыльце, дожидаясь Кулика. Тот вышел минут через пять, растирая руки полотенцем, и известию о том, что в городе появились двое бойцов ГПУ, не обрадовался.

— Всю малину нам разнесут, — мрачно сказал он, — а спровадить можно?

Кривошеев молча развёл руками.

— Так чего стоишь тут? Иди, и глаз с них не спускай.

— Ты, гражданин Кулик, особо не напирай, — милиционер не стушевался, — я тебя предупредил, дальше дело твоё. Сделал бы, как договаривались, а если посторонние заявились, от меня не зависит. Смогу задержать, задержу, нет — значит нет. И всё!

Краплёный было дёрнулся, чтоб перо несговорчивому менту в бок воткнуть, но вовремя спохватился и даже улыбку выдавил.

— Вот гнида, — сказал он помощнику, когда Кривошеев ушёл, — бабки берёт, не гнушается, а как до дела, в кусты. Может, тебя мильтоном сделать? Ты посмышлёнее будешь.

Помощник вежливо улыбнулся, не ответил.

— Так чего с этими пришлыми делать, из ГеэПеУ?

Тот развёл руками, мол, откуда знать. Краплёный вздохнул, всё приходилось делать самому.

Старший милиционер разговором с Фёдором Куликом тоже доволен не был — по его мнению, бандит в последнее время стал слишком наглым, власть почуял. Если случится перестрелка, можно будет это исправить, только так, чтобы никто ничего не заподозрил, а кореш у Кулика куда умнее и сговорчивее, с ним Кривошеев всегда общий язык находил.

Пивная напротив гостиницы у местных спросом не пользовалась — цены здесь задирали для приезжих. Работник прилавка лениво протирал кружки, при виде начальника местной милиции наклонился и доверительно сообщил, что вот только что заходил военный, искал Кривошеева, а потом пошёл в гостиницу, заселяться.

— Как заселится, ещё заглянет.

Кривошеев сделал заказ, уселся так, чтобы видеть улицу, забрал у подавальщицы графин и тарелку с пирогами, налил полную рюмку, досадливо крякнул. Перед входом в пивную остановилась бричка, перекрывая весь обзор. Через несколько секунд в дверь вошла девушка лет двадцати, полненькая, рыжая и вся в веснушках. Лицо у неё было бледное, в руках девушка держала саквояж. Увидев человека в форме, она смутилась, и хотела было выйти обратно, наружу, но выход ей перекрыл красноармеец.

* * *

Рецепт настойки Маше оставила бабка — вытяжка из нескольких растений вызывала спазм мышц, сердце начинало гонять кровь в основном по малому кругу, а конечности и голова холодели, сосуды в них сжимались. Само собой, старуха не понимала, как это работает, а Сазонова-младшая — поняла, и даже в техникуме опыты проводила и над собой, и над другими.

С собой склянку Маша носила на всякий случай, и тут как раз он представился — надо было или отправляться с Сергеем в милицию, где у неё бы отобрали драгоценности Звягиной и заперли на год или два, или ложиться рядом с Гришей в могилу. Девушка выбрала третье, изобразила собственную смерть, даже что-то такое возвышенное сказала, а потом на несколько секунд потеряла сознание. Если бы Сергей догадался размотать платок и прощупать пульс на шее, то сразу понял, что его обманывают, но Маша сунула ему руку, и пульс он проверял на запястье. Эффект держался недолго, две-три минуты, ноги после этого слушались плохо, Сазонова, мало что не соображая, еле добежала за Сергеем до повозки. А потом молодой человек сам дал ей время уехать — забрал лопату и ушёл.

К этому моменту девушка выпила ещё одну склянку, в которой содержался экстракт красавки в сочетании с эпинефрином, который, как утверждал североамериканский доктор Абель, вырабатывается надпочечниками в момент опасности. В голове словно шаровая молния взорвалась. Маша вдруг поняла, что оставила сумочку с ценностями и настойками в овраге. Получалось, что зря она рисковала, всё равно имущества лишилась, только возвращаться за ним времени и сил не было, кое-как вывалила Поземскую, забралась в кибитку, тронула кобылу, и через десять минут провалилась в сон.

Девушка очнулась примерно в пять вечера. Лошадь почти добрела до Кандагуловки, но свернула на Мельково, откуда её взяли полгода назад. Пока Маша пыталась прийти в себя, прошло ещё полчаса. Чувствовала она себя отвратительно.

Красноармейцев Сазонова увидела, когда снова выворачивала на дорогу, двое бойцов проскакали, напугав кобылу, и быстро уходили вперёд. На повозку, едущую из другого села, они внимания не обратили. Маша не спешила, она осталась почти без денег, и могла рассчитывать только на повозку, которую вечером всё равно не продашь. Темноты она не боялась, и хотела к ночи добраться до Александровского, переночевать возле станции, а уже на следующий день, избавившись от лошади и кибитки, сесть на поезд, идущий в Москву.

Драгоценностей было жалко, но девушка в их потере в этом не винила никого, кроме себя. Не винила она и Сергея, который её готов был застрелить, тот ей почти ничего плохого не сделал, а вот другого чужака, который представлялся Липшицем, и копался в прошлых делах, считала ответственным за то, что ей пришлось бежать.

— Но он своё получит, — подвела Маша итог собственным размышлениям, и чуть не упала на дорогу.

Голова закружилась, в груди сдавило, а перед глазами замелькали круги, в таком состоянии ехать ещё несколько часов девушка бы не рискнула. Можно было бы подлечиться, но все лекарства остались в сумочке, которую она забыла в лесу, а профессиональный опыт подсказывал, что с таким состоянием лучше не шутить. В Кандагуловке Сазонова была несколько раз, и видела вывеску гостиницы «Сибирский тракт», предлагающей «уютные номера с удобствами за небольшую оплату». Гостиницу она нашла, и даже собиралась туда зайти, но у входа стоял военный, и Маша подумала, что лучше зайдёт в артельную столовую, дождётся, когда человек в форме уйдёт, и уже тогда возьмёт комнату. В столовой тоже сидел человек в форме, милицейской, правда, он внимания на Сазонову не обратил, зато военный, стоящий у гостиницы, перешёл дорогу и преградил Маше путь.

— Гражданочка, вам плохо? — спросил он.

— Нет, — пискнула Маша, от волнения голова снова закружилась, и она упала на пол, прямо под ноги красноармейца.

— Вроде похожа, — Плошкин разглядывал справку, в которой говорилось, что Клавдия Сидоровна Агапова направляется учительницей в село Камышинка Убинского района Барабинского округа Сибирского края, — лицо круглое, волосы с пробором, печать как настоящая. И веснушки вон видать. Ты её знаешь?

— Видел здесь пару раз, — Кривошеев вытирал мундир салфеткой, Машу стошнило прямо на него, когда милиционер попытался её поднять, — вроде она.

— С описанием Марии Сазоновой тоже совпадает, но особых примет нет, — комзвена опёрся о стену, обморочная комплекцией обладала плотной, и держать одной рукой её, а другой — лист бумаги, было неудобно, — что будем делать?

— Давай её в участок, — со вздохом посмотрев на почти полный графин, оставшийся на столе, сказал Кривошеев, — пусть посидит, и целее будет, и места у нас там достаточно. Доктора я к ней позову, Яков Самуилыч у нас по обморокам большой специалист, специализируется на женских болезнях. Ну а с утра в Камышинку кого пошлю, или оттуда кто приедет, тогда и опознают. Вы, товарищ, не беспокойтесь, опыт имеется.

Дойдя до участка, старший милиционер отпер амбарный замок, распахнул дверь, пропуская Плошкина с Машей на руках в участок. Девушку поместили в камеру, Кривошеев расщедрился, принёс старый тулуп, а под голову — небольшой мешок, набитый сеном. Сазонова пыталась сесть, но никак не могла удержать равновесие, и снова падала на лежанку. Срочно вызванная Раечка сбегала за доктором, тот пришёл через двадцать минут, благо жил и принимал напротив, поставил диагноз «переутомление» и посоветовал до утра ничем не кормить.

— Еда в ослабленном организме есть яд, — сказал Яков Шмульевич, сцепив пальцы на объёмном животе, — потому как требует сил, которых и так нет. Лечебный голод настоятельно рекомендую в качестве лекарства от всех болезней. Если всё же попросит, дайте тёплого молока с мёдом стакан, опять же, способствует сну и успокоению нервов.

Кривошеев выступал за то, чтобы оставить временно задержанную тут под замком до утра в одиночестве, но Плошкин вызвался нести дежурство, только попросил, чтобы его напарника, Линько, сюда прислали с вещами из гостиницы. Старший милиционер, для вида покочевряжившись, согласился, и отправился обратно в пивную. Стемнело, на улицах зажигали фонари, бросавшие причудливые тени, работник общепита заменил графин на другой, с ледника, разогрел щи и пироги. Вторая рюмка приятно обожгла пищевод и провалилась в желудок, Кривошеев зачерпнул паюсной икры из стеклянной вазочки, поднёс ложку ко рту.

На улице перед гостиницей появился Санька Флягин, он бежал в распахнутом мундире, не разбирая дороги. Метров за десять до входа в пивную милиционер споткнулся, упал, но тут же вскочил и влетел внутрь.

— Здесь они, — завопил он.

— Кто они? — ласково спросил Кривошеев.

— Они, — облегчённо выдохнул Флягин, — которых ищут. Только что приехали, и сразу в чайную, что у рынка, только того, кто лошадь у Тимофеича увёл, нету, а который поздоровее, тот сидит, жрёт. Я его сразу срисовал, вот прям в момент, и сюда бегом. Развалился, понимаешь, сволочь такая, чаи гоняет, словно ничего за ним нет. Да, ещё барышня с ним, хорошенькая, только сонная, может просто спит, или наклюкалась и не в себе.

Глава 23

Глава 23.

01/04/29, пн

К семи вечера Бейлину снова поплохело. Его вырвало желчью с кровью, Митя лежал на досках, глядя вверх, на темнеющее небо, и тяжело дышал. Он то молчал, то начинал бредить, хватал Сергея за полу куртки, называл Яшей, радовался, что тот вернулся из Персии живой и невредимый, и пытался что-то объяснить, переходя с русского на идиш и обратно. Травин напоил его отваром из фляжки, только тогда Бейлин успокоился и снова забылся сном. Доберман подполз к Мите, положил голову на грудь. Поземская проснулась, она сидела, обхватив колени, и молчала. Травин попытался её разговорить, но учительница сжала губы, отворачивалась, и вообще, всем своим видом показывала, что идти на контакт не намерена. Только когда вдали показались дома, она передумала.

— Что вы со мной сделаете?

— Ничего, — ответил Сергей, — сейчас доедем до села, и иди куда хочешь.

— Я всё помню, — сказала Поземская.

— Что?

— Могилу. И как из села уезжали, и что они в лесу говорили. Он правда её изнасиловал?

— Так сказал.

— И убил?

Травин пожал плечами.

— Где он теперь?

— Мёртв.

— Ты его убил?

— Да.

— Спасибо, — учительница замялась, — а как?

— Выстрелил в спину, потом закопал в землю.

— Это хорошо, — Поземская мяла в руках носовой платок, — по-христиански. А Маша?

— Сбежала.

— Ну и пусть, хватит уже смертей.

— Как получится, — Сергей дёрнул вожжи, но лошадь потянула не в ту сторону, и повозка попала колесом в глубокую рытвину.

Раздался треск, одна сторона резко осела. Травин спрыгнул, подсветил фонарём — колесо лежало на боку. Ремонтировать повозку не имело смысла, Сергей распряг лошадь, взвалил на неё бессознательное тело Бейлина, хотел и Поземскую добавить, но та отказалась, заявив, что пойдёт сама. Лошадь недовольно всхрапнула, тащить на спине седока было куда тяжелее, чем тянуть повозку, она заартачилась, упираясь, доберман цапнул её за ляжку, зарычал. Кобыла вздохнула, почти как человек, и смирилась.

Врачей в Кандагуловке было трое. В амбулатории возле церкви принимал Архипов, возле бывшей почтовой станции — Гаклин, и сразу перед лошадиным рынком, в двухэтажном каменном здании бывшего правления страхового общества — зубной техник Булочкин, который, несмотря на узкую специализацию, лечил всех подряд. Кабинет техника находился на первом этаже во дворе, но вывеска, на которую Травину показал случайный прохожий, висела сбоку от входа в чайную. Тот же прохожий охотно рассказал, что к Архипову лучше по пустякам не соваться, а Гаклин известен по женской части и срамным болезням.

Булочкин жил над зубоврачебным кабинетом, вместе с сестрой, которая ему помогала принимать пациентов, они спустились, стоило Травину заколотить в дверь. Зубной техник, тощий мужчина лет пятидесяти, маленького роста, с прокуренными зубами и редкими светлыми волосами, велел положить Бейлина на кушетку, сначала раздвинул челюсти, поцокал языком, потом оттянул веко, наконец медленно нажал двумя ладонями на живот и резко отпустил. Бейлин, не просыпаясь, заорал от боли.

— Лидочка, немедленно беги к Архипову, — распорядился доктор, — пусть с собой хирургические инструменты несёт, скажи, дело срочное. Ситуация, товарищ, тревожная и требующая вмешательства безотлагательно.

Травин достал четыре червонца, положил на столик возле кушетки, потом добавил ещё два.

— Если бы здоровье можно было купить, — вздохнул Булочкин, — было бы замечательно, да-с. Мы бы все ходили юными и прекрасными. Но у друга вашего антонов огонь, или, по-научному, перитонит, конкретно сказать не могу, пока внутренности от взгляда закрыты. Что вы ему дали сногсшибательного?

Сергей достал флакон, доктор открыл, понюхал.

— Не пойму, что такое, но действует отлично, смотрите, даже не проснулся. Оставьте на всякий случай. Сам я оперировать не смогу, у меня и инструментов подходящих нет, зато есть хлороформ, а вот Евгений Иосифович мастер резать, как появится, сразу и начнём, так что не беспокойтесь, если больному суждено выздороветь, никуда от этого не денется. Но прогноз неблагоприятный, сразу скажу, потому как внутренности сильно воспалены. Медицина хоть и сделала сто шагов вперёд, только обратились вы несвоевременно. Иными словами, поздно.

— Помереть может?

— Всё в руках Божьих, — философски заметил техник, — хоть нонешняя власть и иначе говорит. Так или иначе все там будем, мы лишь помогаем отсрочить, но не всегда получается. Да, вот ещё что, операция затянется, и уж точно пациент не встанет на ноги в ближайшие десять часов, ваша помощь ему ни в каком виде до утра не потребуется. Захотите, оставайтесь переночевать, я комнаты сдаю недорого, только за собачку придётся доплатить. Желаете?

Сергей кивнул.

— Ну вот и отлично. Для гостей мы не готовим, да и сами дома не едим почти, если перекусить желаете, или беленькой трахнуть рюмочку-другую, внизу, в заведении общепита, завсегда найдётся и выпивка, и закуска, и компания соответствующая. Барышня на вид вялая, от чего лечить будем?

Барышня от осмотра и лечения решительно отказалась, а от ужина — нет, Булочкин так же решительно выставил её за дверь, Травина трогать поостерёгся, но Сергей и сам видел, что тут он лишний, так что взял ключ, сложил в небольшой уютной комнате вещи Бейлина и Поземской, засунул за пояс браунинг, и отправился вместе с учительницей в чайную. Доберман остался с Бейлиным, улёгся в углу, положил голову на лапы и делал вид, что спит, его, в отличие от людей, выгонять не стали.

Кривошеев отправил Саньку Флягина следить за красноармейцами, а сам, чертыхаясь, поспешил к Фёдору Кулику.

— Что-то ты зачистил, — Краплёный следил, как зажигают фонарь у него перед воротами, — никак хорошую весть принёс?

Старший милиционер покачал головой, и рассказал о двух гостях в чайной и двух посторонних в участке. Новость Кулика не обрадовала, он рассчитывал разделаться с Травиным в замкнутом помещении, когда тот будет заперт и частично обездвижен, хотя то, что его враг расположился в чайной возле рынка, тоже было неплохо.

— А спровадить этих товарищей нельзя? — на всякий случай спросил он.

— Пусть лучше там посидят, я постараюсь, чтобы не вмешивались. И никаких мне насильственных действий в заведениях общепита, — строго предупредил Кривошеев, — вымани его наружу, и там уже что хочешь делай в тёмном переулке, иначе вынужден буду отреагировать соответственно, начальство у меня, знаешь ли, тоже не дурни, вдруг разобраться приедут. Всё, я спать иду, время позднее.

— Балабаны, значит, брать хочешь, а рисковать, значит, нет, — злобно осклабился Краплёный. — Баба с ним, говоришь? Ладно, будет тебе выезд на природу, гражданин милиционер.

Кривошеев повернулся, чтобы уйти, но дорогу ему преграждали двое. Он потянулся за наганом, и почувствовал, как в спину что-то упёрлось.

— Тихо, тихо, гражданин начальник, — бандит дыхнул ему в ухо чесноком, — ты куда собрался свинтить? Дома-то у тебя жена, детишки мал-мала, только подумаешь, как в доску загнать, мы их мигом на портянки распустим. Думал, можно вот так гоголем ходить? Нет, голубь мой, мы с тобой одной верёвочкой повязаны, и тебе не деться никуда. Сейчас сделаешь, что я тебе скажу, да фуражку не забудь, а потом возвращайся, поедешь с нами, выведешь фраера на улицу, и смотри, без глупостей, тогда и ты и детишки твои живы останетесь. Мякиш и Сыч тебя проводят, и проследят заодно, вдруг поперёк пойти захочешь, выродков своих не пожалеешь.

Кривошеева потряхивало от сдерживаемой ярости. В сопровождении двух бандитов он вернулся в пивную, приказал завернуть пироги, варёный окорок и крутые яйца, остатки водки тоже забрал, и всё это отнёс в участок. Флягина он отпустил домой, наказав тому до утра из дома нос не высовывать.

— Держите, — Кривошеев разложил припасы на столе, — а то сколько тут сидеть. Коли до ветру захотите, у нас клозет внутри имеется, в конце коридора. Как там задержанная?

— Спит, — сказал Плошкин, — как убитая. Подождём до утра, а там я Линько в Камышинку отправлю, для свидетельского опознания. Ты чего такой дёрганный?

— Замёрз, что-то колотит, пойду домой, отлежусь.

— Ага, — начзвена повертел графин водки, мыкнул, отставил в сторону, — мы тут посидим, а утром чтобы как штык, наверняка ночью тут появятся, чтобы взгляда избежать, а как никто их не потревожит, бдительность потеряют.

Кривошеев угодливо улыбнулся, предупредил, что как раз утром вернётся, незаметно прихватил амбарный замок и вышел, хлопнув дверью. Он отошёл к противоположному зданию, прислонился к стене рядом с сопровождающими, и начал ждать.

Минут через десять красноармеец помоложе, Линько, выглянул наружу, шумно втянул в себя воздух, и снова исчез внутри. Кривошеев осторожно заглянул в светящееся окно — гости сидели за столом, о чём-то беседовали, размахивая руками, графин на четверть опустел. Милиционер тихо, чтобы не скрипнуло, продел дужку замка в петли, повернул ключ. Здание почтовой станции строили на совесть, дверь разве что тараном вышибалась. К этому времени сумерки сгустились, силуэты ещё кое-как было видно, а лиц не различить.

Травин и Поземская устроились у стены, женщина от еды отказалась, попросила принести чай и мёд. Сергей выбрал место так, чтобы видеть выход на случай, если вдруг сюда заявится милиция. Перед тем, как приступить к ужину, он обошёл здание по кругу, подмечая, куда можно выскочить незаметно. С левой стороны возле открытого люка стояла телега, с неё сгружали продукты, Травин закурил, подошёл к грузчикам, перекинулся парой слов, даже помог дотащить тяжёлый тюк до лестницы. Та вела вниз, значит, под домом имелся подвал, где находилась кладовая. В самой чайной Сергей никаких лестниц не заметил, зато за прилавком была дверь, из которой выносили готовую еду.

Напротив люка, метрах в двадцати, в глубине участков стояли две деревянные избы с тёмными окнами, эта часть улицы освещалась фонарём, висевшим на стене здания. Словно играясь, Травин ткнул мыском ботинка в обломок кирпича, отбрасывая его к стене, и приметил место, куда тот откатился. Теперь он примерно знал, как может уйти из общего зала и раствориться в темноте, слабым звеном казалась Поземская, но Сергей решил, что подумает об этом позже, по обстоятельствам. Он вернулся к входу, ещё раз осмотрелся, и ничего подозрительного не обнаружил.

Чайная к этому времени заполнилась народом больше, чем наполовину — барышники сидели за столами, пуская дым и беседуя о своих делах. Компания здесь подобралась сугубо мужская, и Поземская выделялась как белая ворона. На несколько секунд внутрь заглянул милиционер в форме, косолапый детина с взъерошенными волосами и круглым лицом. Он уставился на Травина, словно где-то уже видел, потом на Поземскую, ойкнул и исчез.

— Скажите, Сергей Олегович, вы куда направляетесь? — Поземской, которая до этого ковырялась ложечкой в блюдце с мёдом, внезапно захотелось поговорить.

— В Ново-Николаевск.

— А я бы хотела уехать далеко-далеко, к морю. Мы в детстве часто к морю ездили, или на воды, в Кисловодск, вот как революция случилась, перестали. Вы до революции что делали?

Травин промолчал, растёр окурок в пепельнице. Решение прийти сюда казалось ошибкой, надо было заказать еду в комнаты, но, с другой стороны, Сергей не хотел раскрывать место, где они переночуют. Теперь риск быть обнаруженным вырос. Появилась мысль отсесть от Анны Ильиничны, чтобы та послужила приманкой, если вдруг заявится милиция, но за соседними столиками сидели явно нетрезвые люди, и бросали на учительницу сальные взгляды. Присутствие Сергея, точнее, его комплекция, их от решительных действий пока удерживала, стоит оставить женщину одну, как придётся её от пьяной компании отбивать.

— Пойдёмте в комнаты, — предложил он, — чай, смотрю, уже выпили, мёд слопали, пора спать.

— Нет, я хочу здесь посидеть, не могу остаться одна. Идите сами.

Сергей вздохнул, поймал подавальщицу и заказал тушёного мяса с картошкой.

* * *

— За иностранцем следи, выпустишь его в нужный момент. Мильтона во вторую повозку сажайте, и смотри за ним в оба глаза, умом длинный, ещё выкинет чего.

Краплёный подпрыгнул на месте, проверяя, не скрипят ли сапоги. Когда он планировал очередной налёт, всегда внимательно относился к мелочам. Вот и в этот раз наказал всем хорошо смазать обувь, чтобы в темноте не выдать себя лишним звуком, лично проверил оружие. Вооружились ножами и обрезами, заряженными картечью — чтобы если стрелять, то сразу в решето. Но основная роль отводилась Лаури, тот должен был выстрелить в чужака, которого Кривошеев выманит наружу. Шведа затолкали в повозку, и через несколько минут банда почти в полном составе выехала из ворот.

Лаури был на взводе. Его держали в запертой комнате, обходились вежливо, но наружу не выпускали и ничего не говорили. Швед чего только себе не передумал, новость, что Хейси уже в селе, свалилась на него как снег на голову. Помощник Краплёного налил молодому человеку полстакана крепкого самогона, для куража. От возбуждения алкоголь не туманил голову, а наоборот, раскрепостил, заставил поверить в себя. Сидя в повозке, Лаури крепко сжимал наган в руке, мысленно целясь во врага. Краплёный уселся в головную тарантайку, благо ехать до чайной было рукой подать, раскрыл ящичек с гранатами — пять штук лежали в своих ячейках, одна была пуста.

— Малявый точно умеет? — спросил он у помощника.

— Сказал, что сможет, — ответил тот, — божился, не в первый раз.

Идея Краплёного помощнику не нравилась, до сих пор банда кое-как сосуществовала со властью и законом, то, что решил сделать главарь, подводило в этих отношениях жирную черту. Петька Малявый должен был по условному знаку швырнуть гранату в милицейский участок, где заперли двух приезжих бойцов ОГПУ, и тогда, как считал Краплёный, власть в этом селе окончательно перейдёт к бандитской шайке — аккурат к тому времени, как наступит лошадиная ярмарка и тут появятся настоящие деньги. Рядом с местом взрыва собирались положить московского мента, надев на палец чеку, а рядом — Кривошеева, который якобы его пристрелил в момент броска. Из представителей закона в селе оставался недалёкий Флягин, которому главарь шайки собирался подсунуть в качестве напарника своего человека. Помощник считал, что всё это можно сделать почти без жертв, но его мнения никто не спрашивал.

Красноармейцы не торопясь прикончили еду, которую принёс Кривошеев, Линько не удержался, разлил водку по стаканам, разбавленный спирт пронёсся по сосудам, согревая их после долгой скачки на холоде. Но всю пить не стали, разогрели на примусе чайник с проржавевшим носиком, благо заварка стояла тут же, насыпанная в стеклянную банку. Плошкин проверил задержанную, та лежала на спине с открытыми глазами, на вопрос ответила, что ей ничего не нужно и чувствует она себя гораздо лучше.

— Лошадей бы проведать, товарищ командир, — Линько сыто потянулся, — как они там, на конюшне, вроде бы и рядом, а беспокойство.

— Так сходи.

— Сей момент, — красноармеец поднялся, одёрнул гимнастёрку, накинул шинель.

Он подошёл к двери, попытался её открыть.

— Заперто, товарищ комзвена.

— Да ты сильней пихай.

— Нет же, ни в какую.

Плошкин отставил стакан с чаем, подошёл, ударил дверь плечом. Дверь не поддавалась, створка двигалась на сантиметр-полтора, и открываться не желала.

— Неужто заперли нас? — догадался Линько.

— Похоже, что так, — Плошкин прошёлся вдоль окон, забранных решётками, сплюнул, — небось милиционер учудил, я ему утром устрою. Отставить ломать дверь.

— Как думаете, товарищ командир, зачем он это сделал? — спросил Линько, открывая окно и дёргая решётку.

— Славу себе забрать хочет, если подозреваемых поймает, — предположил Плошкин, — выслужиться хочет. Не поддаётся?

— Болтается, чуть поднажать, и готово.

— Ты окно приоткрой, пусть проветрится, а если понадобится, мы эту решётку высадим.

Линько кивнул, улёгся на лавку, Плошкин проверил ещё раз задержанную, открыл соседнюю камеру, и расположился на дощатой кровати, прикрыл глаза. Не успел он задремать, как послышался выстрел.

Малявый ждал в тени, когда привезут тело приезжего. Граната неприятно оттягивала карман, мысленно он представлял, как выдёргивает чеку, бросает снаряд в окно, как звенят осколки стекла, а потом раздаётся мощный взрыв. Бандит считал до семи, пытаясь делать это размеренно, но сбивался на удары сердца, которое начинало колотиться быстрее.

Солдаты сами ему помогли, открыли створку окна, и теперь Малявый не боялся промахнуться. Подбежать, швырнуть, скрыться за угол, и все дела.

Он тоже услышал выстрел, значит, чужака прикончили, и приготовился. Но тут один из тех, кто сидел внутри, подбежал к решётке и начал её раскачивать. Кованые прутья скрипели и поддавались, один угол уже отошёл, Малявый запаниковал. Можно было сбежать, но за такое Краплёный по голове не погладит, а скорее, по шее полоснёт. И когда второй угол тоже поддался, бандит решился. Он развёл усики, выдернул чеку, подскочил к окну, просунул руку почти до плеча через решётку, чуть не задев красноармейца, и отпустил гранату.

Линько увидел в тусклом свете фонаря силуэт человека, подскочившего к окну, в последний момент. Незнакомец вытянул руку, красноармеец было подумал, что тот пытается его зарезать, и навалился на локоть, прижимая к решётке. По полу что-то покатилось.

— Чего там? — раздался голос Плошкина.

— Да ненормальный какой-то, — Линько удерживал чужую руку, — порезать меня пытался.

Малявый дёргался что есть силы, пытаясь вырваться, о том, что надо считать, он даже не думал. И почти было высвободился, когда яркая вспышка ослепила его, а потом шестьдесят граммов тротила разорвали чугунную оболочку на множество осколков.

Линько погиб почти сразу от нескольких попавших в него рваных кусков чугуна и взрывной волны, Малявого посекло оконным стеклом, вывернутая решётка ударила в висок. Плошкину досталось меньше, в момент взрыва он находился от гранаты метрах в восьми, к тому же тянулся к нагану, лежащему на табуретке в камере, так что половина корпуса и голова были прикрыты, и вполне мог бы уцелеть, но словил два осколка. Один, большой раздробил плечо, а другой, размером с ноготь, пробил лёгкое. Комзвена упал, чуть было не потеряв сознание от болевого шока, он пытался вздохнуть, и не мог.

Машу не задело совсем. Она не спала, когда произошёл взрыв, лежанку тряхнуло, с потолка посыпалась штукатурка, по стене поползли трещины. Девушка скатилась на пол, встала на четвереньки и поползла к выходу. Толкнула решётку, дверь отошла на двадцать сантиметров и дальше не открывалась, снаружи клубилась пыль. Маша замотала лицо платком, кое-как ужом выскользнула через щель. И наткнулась на лежащего Плошкина, тот лежал, пуская кровавые пузыри.

— Помоги, — просипел красноармеец, хватая Машу за кофту.

Маша кивнула, разорвала гимнастёрку, обнажая рану, пощупала рёбра, покачала головой.

— Не могу, тут хирург нужен.

Плошкин не мог говорить, только умоляюще смотрел на неё. Девушка вздохнула, стянула с себя платок, подсунула под тело, крепко перетянула и завязала узлом. Потом схватила Плошкина за здоровую руку, закинула себе на шею, и потянула за собой. Сорванная вместе с замком дверь валялась на улице, Сазонова вытащила красноармейца на крыльцо, к участку бежали люди. Когда первый из них появился возле Плошкина, Маши рядом уже не было.

Глава 24

Глава 24.

01/04/29, пн

Кривошеев сразу узнал Травина, описание составили более-менее точно, и вообще, подозреваемый в убийстве чекистов выделялся среди двух десятков посетителей чайной ростом и мощным телосложением, не заметить его было сложно. Парень невозмутимо ел, словно за ним не гонялся весь окружной отдел ОГПУ вместе с милицией. Сидящая рядом с ним черноволосая женщина подходила под приметы учительницы Анны Ильиничны Поземской из села Камышинка, и, видимо, ей и являлась. Глаза у женщины были закрыты, она привалилась к плечу подозреваемого, вроде как спала.

Сопровождавший его бандит остался возле двери, усевшись за столик, Кривошеев прошёл по небольшому залу, сдержанно кивая на приветствия барышников, и уселся напротив Травина.

— Гражданин Добровольский?

— Ага.

— Старший милиционер Кривошеев я, из местного участка. Прошу вас, выслушайте внимательно, только сразу не возражайте и вида не показывайте.

Пока Кривошеев рассказывал ему о бандитах, собравшихся снаружи, Травин спокойно доел пропитанную мясным соком картошку, добрал коркой хлеба подливку, положил вилку на стол. Тут уже появлялся другой милиционер, глазел на Сергея и его спутницу, а потом исчез. Первые тридцать минут молодой человек готов был в любую минуту сорваться, но потом в чайную зашла сестра Булочкина, и сказала, что доктор Архипов обещался подойти в течение часа, и что милиционеры поймали какую-то воровку, по слухам — беременную, к ней ещё доктор Гаклин бегал, осмотреть на предмет возможности выкидыша или тройни. Местные сплетни Травин слушал вполуха, возня с воровкой значила, что у милиции есть дела поважнее, чем он, и что можно спокойно доесть ужин. Поземская снова заснула, уткнувшись носом Травину в плечо, и от движений руки не просыпалась.

И вот теперь оказалось, что родная милиция о нём, Сергее, не забыла, и готова свой долг исполнить. Или, наоборот, на этот долг наплевать.

— Сколько их там?

— Три повозки, человек десять.

— Точно сколько их?

— Да не считал я точно, времени не было, только в банде примерно столько. Что скажешь?

— Значит, предлагаешь сдаться, и пойти в участок, где они меня ночью пришьют?

— С чего ты взял, — попробовал возмутиться Кривошеев, но потом кивнул, — только в участке двое красноармейцев сидят, они, если что, вступятся, подкрепление вызовут. А утром сопроводим тебя в Барабинск, там уже следователь решит, как с тобой поступить.

— И как он решит?

— Всё зависит от тяжести преступления.

— Выходит, у меня два варианта — или здесь с ворами схлестнуться, чего ты не хочешь, или в тюрьме в Барабинске посидеть?

— Да пойми ты, бандиты эти не перед чем не остановятся, если решили тебя прикончить, до конца пойдут, а при мне остерегутся, если верить будут, что потом тебя легко достанут. Опять же, жертвы случайные мне в селе совершенно не нужны.

— Тебе, гражданин милиционер Кривошеев, какой с этого интерес? — Травин внимательно посмотрел на милиционера, усмехнулся. — Ты ведь не о людях заботишься, чем-то пригрозили? Или денег дали? Скорее и то, и другое, и их ты боишься. Смотри-ка, твой надсмотрщик нервничает, время-то идёт, а ты со мной тут лясы точишь.

— Так ты выйдешь? — Кривошеев оглянулся на человека Краплёного, тот делал жесты рукой, мол, заканчивай быстрее.

— А как же, — Сергей приподнялся, аккуратно придерживая Поземскую, перевалил её к стене, — садись на моё место, вместо себя вот эту барышню оставляю, её тоже милиция разыскивает. Так что теперь это твоя забота. Смотри, как спит, пушкой не разбудишь, так ты за ней приглядывай, а то снова убежит.

Кривошеев потянулся к нагану, вспомнил, что бандиты его отобрали, а потом уставился на матовый ствол, направленный в его сторону.

— Ну? — требовательно сказал Травин, похлопал по лавке.

Милиционеру ничего не оставалось, как подчиниться. Сергей, быстро дошёл до стойки, бросил раздатчику пятирублёвую бумажку, аккуратно перелез через барьер, и скрылся за дверью на кухню.

— Чёрт, чёрт, — попытался броситься за ним Кривошеев, но было уже поздно, молодой человек исчез.

Бандит у входа тоже вскочил, кинулся было за Травиным, но тут же сообразил, что в одиночку он мало что сделает, и вылетел наружу. Через несколько секунд трое подручных Федьки Кулика пробежали через чайную, и тоже исчезли за прилавком, а сам Краплёный сел напротив милиционера.

— Значитца, решил сбежать, гадёныш, не поверил. А ты молодец, мильтон, по нотам сыграл, глянь, как резво фраер поскакал. Только далеко не свинтит, через люк он хочет уйти, а там уже людишек я поставил. Малец его срисовал, как шарился вокруг, он, сволочь, себе на уме, нахрапом не возьмешь, уж я-то знаю. Ну ничего, выкурят. Шмару свою тебе оставил?

— Не его она, учителка из Камышинки, которая сбежала. По ней тоже приметы были.

— Жаль, — огорчился Краплёный, — уж я бы на ней тоже отыгрался. Ну ничего, в дело пойдёт, правда, тощая больно, зато образованная. Откормим, от клиентов отбою не будет.

Через приоткрытую дверь чайной послышался негромкий хлопок, на который никто внимания не обратил, а стоило бы. Взорвалась граната, брошенная Малявым, с этого момента Кандагуловский милицейский участок перестал существовать.

На кухне топилась большая печь, выходящая одним боком в общий зал, плиту заставили лужёными кастрюлями, на самом краю в большом низком котле тушилось мясо. Пожилая повариха потела рядом, читая газету, при виде Сергея она вздрогнула от неожиданности. Травин не стал ей ничего объяснять, показал пистолет и подтолкнул к дальнему углу. Женщина оказалась понятливой, забилась между открытых шкафов и голову газетой прикрыла. Сергей подхватил с разделочного стола нож, огляделся — в небольшом помещении спрятаться было некуда. Он распахнул дальнюю дверь, та вела в небольшую тёмную комнатку с мётлами и распахнутым люком, через который виднелась лестница в подвал. Наверняка там, внизу, находился лаз, который Травин обнаружил с торца здания, но лезть в ловушку он не собирался. Повалив мётлы, Сергей кинулся обратно, забрался на печь. Места тут было в обрез, только чтобы не свалиться, зато печная труба отгораживала Травина от взглядов снизу.

Трое бандитов ворвались на кухню меньше, чем через минуту. Как повариха не пыталась спрятаться под газетой, её они нашли сразу, женщина ткнула пальцем в дальний конец комнаты.

— Ага, попался, — один из преследователей, низенький мужичок, щербато улыбнулся, — гони его дальше, ребя, а я тут пошарюсь, вдруг где притаился, а как его увидите, сразу за вами.

Двое побежали дальше, оставшийся начал обшаривать углы, прихватывая продукты и запихивая в рот. Когда он добрался до котла, то почувствовал, как что-то с силой надавило на затылок. В следующий момент лицо обварило кипящей подливой, бандит открыл рот, чтобы заорать, но чужая рука продолжала вжимать его в котёл. От болевого шока щербатый потерял сознание, и уже не почувствовал, как лезвие ножа вскрывает ему горло.

Всё испортила повариха, при виде заживо сваренного, а потом зарезанного человека она завопила, что-то загрохотало в кладовке, раздался мат. Травин бросился к двери, встал за створку, та приоткрылась, в образовавшуюся щель просунулась рука с обрезом. Сергей навалился на дверное полотно, рванул кисть на себя, бандит за дверью заорал, разжал пальцы, обрез упал на пол. Травин дёрнул створку в другую сторону, на себя, ударил падающее тело кулаком в висок, придержал.

Третий бандит наполовину скрылся в люке, но смотрел не вниз, а на вход, целясь из обреза. Травин выстрелил в него из-под руки, промахнулся, в ответ противник пальнул с обоих стволов. С такого расстояния картечь попала кучно, превращая спину подельника в решето, одна дробина ободрала Травину мочку уха. Не дожидаясь результата, бандит прыгнул вниз. Сергей не стал его преследовать, в браунинге оставалось семь патронов, а банде, про которую говорил Кривошеев, ещё насчитывалось как минимум восемь живых. Молодой человек торопливо набросал на люк тюков, чтобы его невозможно было открыть из подвала, и побежал обратно, в зал, подхватив по дороге оба обреза.

Выстрелы здесь наверняка слышали, но посетители у выхода не толпились, сидели на своих местах, хоть и вели себя настороженно. Травин нашёл глазами свой столик — там всё так же сидели милиционер и учительница, к ним прибавился ещё один, рябой, с низким лбом и мясистым носом, маленького роста. Лицо выглядело знакомо, даже в памяти рыться не пришлось, хотя Сергей увидеть здесь старого знакомого не ожидал.

Долго думать, почему вдруг убийцу и главаря воровской шайки выпустили на волю, он не стал, наметил точку, с которой ему никто Краплёного не загородит, распахнул дверь, перемахнул через прилавок, сметая тарелки, едва приземлившись, вскинул пистолет и сделал два выстрела. Рябой только начал подниматься, подтягивая к себе наган, и тут же повалился обратно на стол. Поземская как раз в этот момент открыла глаза, сонно озираясь, кусочек черепа с волосами отскочил ей на щёку, она, ещё не понимая, что это такое, взяла двумя пальцами кровавый ошмёток, пригляделась, и завижзала что есть мочи.

В подвале было темно, хоть глаз выколи, только где-то вдалеке виднелся тусклый свет, бандит сперва попытался вылезти обратно, упершись плечом в люк, но потом сообразил, что так только он появится в кладовке, его тут же пристрелят, и спрыгнул с лестницы. Зажжённая спичка осветила крохотный кусочек пространства, но этого хватило, чтобы не споткнуться о тюки и ящики. Одной спички не хватило, ушло три, пока бандит добрался до люка. осторожно высунулся.

— Я это, — закричал он, — не стреляйте.

— Мякиш, ты что ли? Что произошло? — помощник Краплёного подбежал первым, за ним ещё двое, — где фраер?

— Не знаю, — Мякиш вскарабкался наверх, вылез наружу, — он Сыча прикончил и Гнилого, а потом лаз завалил, небось, на кухне сховался. Бежать надо, предупредить. Быстрее.

— Да, беги и скажи, что может через вход пробираться, — кивнул помощник, — а там уже Фёдор Мироныч решит.

— А вы? — бандит замялся, ему совершенно не хотелось снова лезть под пули.

— Нам тут приказано стоять и ждать. Давай уже, — заместитель главаря для верности пнул Мякиша ногой, — шевелись, падла.

Когда Мякиш не торопясь и постоянно оглядываясь, скрылся за углом, один из оставшейся троицы почесал за ухом.

— Слышь, Барин, чего делать будем?

— Подождём, — помощник усмехнулся, — в темноте.

Он поднял примеченный возле стены обломок кирпича, и запустил в фонарь. Стеклянная колба разбилась вместе с калильной сеткой, фитиль не погас, но света почти не давал. И тут раздались один за другим два громких выстрела.

Одного взгляда хватило, чтобы понять — Краплёный мёртв. Первый выстрел оказался смертельным, вышибив бандиту мозги, вторая пуля прошла по касательной, и застряла в стене. Напротив трупа учительница из Камышинки билась в истерике, Кривошеев вскочил, потянулся к выпавшему из рук главаря нагану, Травин на ходу покачал головой.

— Даже не думай, — он быстрым шагом подошёл и забрал оружие, — успокой её как-нибудь, и не высовывайтесь.

Сказал это Сергей достаточно громко, и те из барышников, кто приподнялся со своих мест, опустились обратно, в бандитские споры никто лезть не собирался. Кривошеев кивнул, что есть силы хлестнул Поземскую по щеке, та на несколько секунд замолчала.

— А когда выберешься, — добавил Травин, пользуясь тишиной, — обязательно свяжись с московской милицией, скажи, нашёлся Дмитрий Пантелеймонов, он же Краплёный, осуждённый по сто шестьдесят седьмой, они поймут. Запомнил?

Не дожидаясь ответа, Сергей пробежал ко входу, но в дверь высовываться не стал, вытащил обрез и пальнул в окно, целясь снизу вверх. Дробины ушли, никого снаружи не задев, зато мелких осколков стекла посыпалось предостаточно, молодой человек ногой выбил деревяшки, выбрался на улицу.

Лаури поначалу стоял возле повозки, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Ему пообещали, что Хийси выбежит прямо из дверей, и первые несколько минут он примеривал винтовку, знакомую ещё с войны. Но милиционер, который должен был вывести врага, не появился, вместо него выскочил один из членов шайки, что-то быстро сказал главарю. Из нескольких слов, долетевших до него, Лаури понял, что Хийси может выскочить не только здесь, но и с другой стороны здания.

Тем временем трое бандитов побежали внутрь, а сам главарь, не торопясь пошёл за ними. О Лаури, казалось, все забыли, вместе с ним остались двое мужчин с обрезами, только следили они не за шведом, а за дверью. Молодой человек снял с козел винтовку, огляделся. Выбежавший бандит махнул вправо, значит, где-то там находится второй выход. Лаури прикинул, откуда можно будет и за входом наблюдать, и врага не пропустить, если вдруг тот решит отсюда не выходить, и что есть духу помчался к невысокому сарайчику метрах в пятидесяти от угла, с болтающимся под козырьком крыльца фонарём. Бандиты переглянулись, один хотел было его остановить, но другой махнул рукой, мол, пусть делает что хочет. Швед закинул винтовку за спину, забрался на плоскую крышу, растянулся, пристроил оружие перед собой, поводил стволом из стороны в сторону. Эту позицию надо было занять с самого начала. Ждать пришлось недолго, враг появился, откуда не ждали, Лаури нажал на спусковой крючок, человек, выбежавший из-за угла, словно напоролся на невидимое препятствие, и упал, вопя во весь голос. Только в этот момент швед сообразил, что раненый совершенно не похож на Хийси, и как минимум, на голову ниже.

Сергей выпрыгнул наружу, на площадке перед чайной стояли три повозки, возле них суетились два бородатых мужика в полушубках. При виде Травина они всполошились, в руках блеснуло оружие. Молодой человек прицелился, краем глаза заметил вспышку слева. Почти сразу раздался звук выстрела, стреляли из винтовки. Стрелка видно не было, но судя по вспышке, тот залез на сарай неподалёку — на небольшом строении качался фонарь. Кто-то заорал, вполне возможно, что целились вовсе не в Сергея, но и то, что цель перепутали, он тоже со счетов не сбрасывал. Травин оказался в невыгодной позиции — свет из окна его ярко освещал, и он был словно на ладони.

Сам он делал тридцать прицельных выстрелов в минуту, и считал это неплохим результатом. Неизвестно, что держал в руке стрелок, Мосинку или Маузер, но выстрел произвели почти в упор, только на четверть поворота правее, значит, пока пять килограммов винтовки займут нужное положение, понадобится секунды три, а то и четыре. Всё это моментально пронеслось в голове, Травин два раза пальнул, кинулся вперёд, к повозкам, навстречу бандитам.

Подручные Краплёного привыкли угрожать оружием, но применять его почти не доводилось. Местные торговцы расставались с деньгами, стоило чуть пригрозить, да и щипал их главарь умеренно, так что никто не возмущался особо, к тому же самых боеспособных членов шайки отправили к чёрному ходу. Двое против одного — солидное преимущество, только Травин не дал им воспользоваться — сначала открыл огонь, легко ранив одного из воров, а потом понёсся прямо на них с пистолетами в руках. Бандиты запаниковали, задёргались, один из них, подраненый, швырнул обрез на землю, и что есть мочи понёсся куда подальше, второй, более самоуверенный, всё же решил вступить в схватку. Он выставил вперёд оружие, только бегущий человек рыскал из стороны в сторону, не давая нормально прицелиться, а тяжесть бывшей двустволки тянула руку вниз. Когда до Травина оставалось метра три, наконец решился. Сноп огня и дроби вылетел из укороченного ствола.

Сергей понял, что противник будет стрелять — мышцы напряглись, лицо исказилось, рука непроизвольно выпрямилась, словно несколько сантиметров дистанции что-то решали. Он упал плечом буквально перед выстрелом, перекатился, и кулаком заехал бандиту в живот. А потом, когда тот согнулся, ударил в лицо.

Лаури возился с винтовкой, последние семь лет он тренировался стрелять из пистолета, а длинноствольное оружие как-то упустил, разве что на охоте использовал. Поэтому прошло шесть секунд, прежде чем он навёл прицел на повозки, за которыми скрылся Хийси. Когда тот выглянул, Лаури был готов, но не стал стрелять, а выжидал удобного момента. И тот настал — враг не стерпел, бросился зигзагами к сарайчику, пытаясь укрыться в темноте. Света, отбрасываемого от чайной, хватало, чтобы увидеть силуэт, он был какой-то странный, с двумя головами, но швед приписал это оптическому обману. Враг сам подбежал под прицел, Лаури радостно улыбнулся, выстрелил. Силуэт на мгновение остановился, покачнулся, одна из голов пропала.

Под винтовку без минимальной защиты Травин лезть не собирался, он подхватил обмякшего бандита, прижал к груди, и побежал. Голова местного жителя болталась возле его плеча, бандит стонал, но в себя пока не приходил. За голову Сергей не особо беспокоился, как за свою, так и за чужую — любой стрелок целится прежде всего в корпус, куда легче попасть. Так и вышло, винтовочная пуля образца 1891 года попала бандиту в спину, дробя рёбра, прошла через верхнюю часть лёгких, перевернувшись почти на 90 градусов и деформировавшись, раскрошила переднее ребро, замедлилась с начальной скорости в две трети километра в секунду, и впилась на три сантиметра Травину в грудную мышцу. Сергей почувствовал удар, отбросил ненужное тело, ещё больше ускорился, почти взлетел на крышу сарайчика, и обнаружил там знакомое лицо. На него со страхом глазел иностранец из поезда.

— Да кто ты такой? — пробормотал Сергей.

Иностранец пытался что-то сказать, но Травин ждать не стал, он прижал коленом тощего противника, воткнул ему в глаз наган и выстрелил два раза. Винтовка так и просилась в руки, но пистолеты всё же в уличном бою были куда удобнее. Рану начинало тянуть, значит, кончать с теми, кто засел у люка, следовало как можно быстрее. Он обшарил карманы шведа, не глядя сунул находки в карман.

Помощник Краплёного выбрал себе место поудобнее — за крышкой люка, двое его подручных укрывались рядом. Барин насчитал уже шесть выстрелов, сколько из них нашли себе жертв, оставалось только гадать. Тусклый фонарь раскачивался, заставляя тени танцевать, и когда из-за угла показался почти невидимый в темноте человек, бандит решился.

— Эй, кто там? — позвал он.

Тень качнулась, и слилась со стеной.

— Сколько наших осталось?

— А сколько вас было? — раздался голос из темноты.

— Со мной, Краплёным и иностранцем десять. И мент.

— Мент внутри сидит, один ваш удрал, на углу труп валяется, — ответила тьма.

— Это Мякиш. Мы тоже уходим, — Барин поднялся, поднял наган так, чтобы тот было видно, бросил на землю. — Нас здесь трое.

— Ты чего, — прошипел один из бандитов, — он же один.

— Как хочешь, — помощник Краплёного пожал плечами, — только шестерых он уже прикончил.

Один за другим на мостовую полетели ещё два нагана, раздался топот, Травин проследил, как в темноте растворяются фигуры. Прицелился, дошёл вдоль стены до люка в подвал — там никого не было, враги закончились. Только Сергей это подумал, как из-за угла вышел ещё один человек. Он торопился, и проскочил бы мимо Травина, но тот протянул руку. Человек взвизгнул.

— Извините, — сказал Сергей, — вы ведь сестра Булочкина? Операцию уже делают? Мне бы тоже зашиться.

Зубной техник Булочкин поглядывал на часы — пациент лежал на кушетке в разрезанной на животе одежде, склянка с хлороформом стояла на жестяном столике, рядом с бутылкой спирта, на тканевой салфетке лежали скальпель и два зажима. Сестра Булочкина, Лидия Феофановна, второй раз ушла к Архипову, и до сих пор не вернулась. Ко всему, в доме что-то происходило, даже через закрытое окно слышались выстрелы, доберман сидел возле входной двери и скалил зубы, словно готовился к визиту непрошенных гостей.

Наконец, хлопнула дверь, женщина вбежала в кабинет, следом за ней вошёл Травин с кровавым пятном на груди, потрепал по голове собаку, завилявшую обрубком хвоста.

— Не придёт, — сказала Булочкина, развязывая платок.

— Что случилось?

— Сначала займись товарищем, а я тебе расскажу.

Булочкин усадил Травина на табурет, разрезал рубаху — деформированная пуля засела в мышцах, крови было много, гораздо больше, чем могло натечь из такой раны.

— Это не моя, — Сергей проследил его взгляд. — Тащи, я потерплю.

Зубной техник взял пинцет, не особо сдерживаясь, засунул в рану, нащупал кусок металла, ловко подцепил, провернул по ходу пулевого отверстия, и вытащил.

— В рубашке родились, товарищ, — сказал он, промывая рану раствором гипохлорита натрия, — как аккуратно дошла, почти до косточки, словно рукой положили. Потерпите немного, а хотите, уколю.

Травин отказался. Сестра Булочкина хлопотала вокруг, меняя бинты, и одновременно выкладывала, почему хирург не пришёл.

— Ой, всего много произошло. Сначала милиционер наш, Санька Флягин, дуралей, себе в ногу выстрелил, когда пистоль чистил, вот ведь ума палата, а потом участок милицейский взорвался, говорят, бомба там была заложена белогвардейцами. Два покойника, один-то наш, местный, Петька, Григорьевых сынок, который с Федькой Куликом водился, а второй солдатик ненашенский. И ещё одного солдата посекло, его сейчас Евгений Осипыч оперируют, сказали, ранение сложное, крови много вытекло, раньше, чем через час не освободится. А то и через полтора. И тебя просил подойти, чтобы подсобил.

— А Гаклин? Хотя толку от него никакого.

— Бегал вокруг, советы давал, пока не выгнали. Девочка ему помогает, из Камышинки, помнишь Машу, Сазоновых дочку, после техникума которая?

Булочкин кивнул, поправил Травину повязку, пощупал у Бейлина пульс, оттянул веко, зачем-то ещё раз осмотрел зубы, вздохнул.

— Хуже ему становится, Лидочка, как бы не отошёл, а я не справлюсь. Может, действительно, извозчика взять, и к Архипову?

— Тут три повозки внизу без дела стоят, — сказал Сергей, — сейчас одну подгоню, и доедем. Не беспокойтесь, я его донесу.

— Вы с ума сошли, товарищ, — возмутился зубной техник, — я вам только повязку наложил.

Но Травин его слушать не стал, подхватил сумочку со склянками, оставленную Сазоновой, взял Митю на руки, понёс к выходу. Проходя мимо опустевшей чайной, он заглянул в разбитое окно — Поземской и милиционера внутри не было. И повозка возле входа осталась только одна.

Дмитрий Бейлин пах отвратительно, а выглядел ещё хуже. Он совершенно точно умирал, доктор Архипов давал ему пятнадцать минут, максимум двадцать.

— Потом отравленный организм не выдержит, — сказал он, — медицина пока что бессильна. Могу сделать укол, чтобы вы не мучились, товарищ, умрёте без страданий.

Митя впервые отчаянно хотел жить. Он хотел страдать, чувствовать, как организм откликается и борется, и от этого ему было стыдно. И вообще, не так он представлял свой последний час. Умереть в бою, или в пыточной, отказываясь отвечать на вопросы врага — почётно, а вот здесь, на заблёванной клеёнке, из-за инфекции, случайно занесённой в рану своими собственными руками, слишком глупо.

— Два часа, дай мне хотя бы два часа, коновал, — просипел он.

Архипов покачал головой, он удивлялся, что пациент вообще до сих пор не откинулся. Вмешалась Маша Сазонова, фельдшерица из Камышинки, которая незадолго до этого притащила самого Архипова буквально за шкирку к раненому красноармейцу. Доктор не знал, что она там в своих склянках намешала, но Бейлин даже порозовел слегка.

— Один час, — сказала девушка, — может, с четвертью, но потом — всё.

Бейлин благодарно кивнул.

— Оставьте нас с товарищем Добровольским с глазу на глаз, — попросил он.

Доктор не возражал, в соседней комнате громко стонал раненый Плошкин с почти оторванной рукой, у красноармейца только что отошёл наркоз, и работы там было невпроворот.

— Хочешь, записывай, хочешь, запоминай, — сказал Митя Сергею, — только ты уж твёрдо это заучи, потому как я сейчас никому, кроме тебя, не доверяю. Хотя ты тоже, может быть, германский шпион, который мне в доверие втёрся, но иного выхода не вижу.

Травин кивнул, достал томик Хэммета с чистыми листами в конце, карандаш. Митя сначала какие-то каракули на последней странице изобразил, заявив, что временный начальник группы с псевдонимом Петров это поймёт, а потом диктовал, прерываясь, чтобы отдышаться. На бумагу легли несколько адресов, по которым располагался Дальневосточный сектор ИНО — то место, которое Травин уже знал, и куда должен был прийти пятнадцатого апреля, номер в гостинице «Версаль», что на Ленинской улице, дом 10, и ещё одно небольшое подвальное помещение, на углу Пекинской и Китайской улиц, которое использовалось как склад и жилище для курьера.

Дальневосточный сектор ИНО расформировали летом прошлого года после провала какой-то операции под названием «Горох», но в октябре воссоздали, теперь уже в виде оперативной группы, подчинённой напрямую Москве, и набрали новых сотрудников. Опергруппа всё так же маскировалась под Дальневосточный отдел фотокинопромышленного общества «Совкино», для этого, имитируя деятельность, закупали иностранные кинокартины и организовали производство документального фильма об иностранных концессиях, позволявшее их посещать.

Петров, раньше руководивший сектором, с приездом Бейлина должен был сдать дела и убыть в Ленинград. В группу, помимо Петрова, сейчас входили пять человек, все они жили по первому адресу на втором этаже в восьмикомнатной квартире — шифровальщик Чижов, он же кассир, с женой-машинисткой, переводчик с японского Ляпис, фотограф Милютин, и стенографистка Станиславская, одновременно — переводчица с европейских языков. Фамилии сотрудников Митя назвал, но предупредил, что они — не настоящие, и что к июню приедут ещё двое. Петров ранее проживал в гостинице «Версаль» в номере 33 из двух комнат, но, когда сектор распустили, переехал к остальным. Номер оставили, в нём Петров в присутствии стенографистки проводил встречи с сохранившимися резидентами Китая и Японии. В том же номере раньше жил ещё один сотрудник, помощник Петрова по фамилии Каспаров, но он в марте этого года он уехал в Ленинград. Связь с окружным отделом ГПУ поддерживалась через старшего оперуполномоченного КРО, имени которого Митя не сказал. Вообще, по мнению Сергея, Бейлин наговорил много второстепенной информации, но чем конкретно занимается группа, он не раскрыл.

— Твоё дело маленькое, приказы выполнять, а книжку свою отдашь тому, кого вместо Петрова и меня пришлют, прямо в руки. Я тебе это всё говорю, потому что знать должен, куда едешь, смотри, вот не объяснили тебе ничего, и каких дел мы тут наворотили. Ты, Сергей, ещё вот что сделай обязательно, возьми на моё имя телеграмму в Александровском, — Митя схватил, как ему казалось, крепко Травина за рукав, — напиши ответ, мол, бабушка в Москве тяжело заболела тифом, срочно просит лекарство. Там поймут. А саму телеграмму уничтожь. Что я помер, сами узнают, удостоверение на Бейлина оставь, а остальные прихвати, пригодятся. И деньги забери, отдашь в кассу. Да, ещё о собачке позаботься, будь ласков, пропадёт без хозяина.

Доберман жалобно заскулил, словно понимал, что говорили о нём.

Ещё через несколько минут умирающий потерял сознание, и больше в него не приходил. Сергей дождался, пока Бейлин окончательно перестанет дышать, перед уходом перебрал оставленные вещи. С собой он взял бумажник Бейлина, справку на имя Бентыша, представителя «Совкино», фальшивые усики и очки. Драгоценности Тоси Звягиной оставить было некому, Сазонова вполне могла утаить их ещё раз, а Поземская пропала куда-то вместе с милиционером из столовой. Поэтому Сергей решил, что распорядится ими позднее.

Последнюю просьбу умирающего Травин выполнить не смог, в почтовом отделении Александровского, где он, рискуя быть пойманным, появился утром, ни о какой телеграмме не слыхали. Возможно, Бейлин что-то перепутал, или отправление ещё не выслали, только ждать несколько дней Сергей не собирался. Он оплатил почтовый тариф, заполнил бланк, попросил, если вдруг телеграмма поступит, отправить по обратному адресу ответ. Телеграфист, пожилой усатый мужчина, получил сверху рубль и заверил, что всё сделает в лучшем виде.

До Владивостока пришлось добираться на перекладных. Травину повезло, в Томске, где он оказался третьего апреля, Сергей встретил агитбригаду с кинопроектором, курсировавшую по Транссибу в собственном вагоне. Представителя «Совкино» охотно приютили с условием, что тот два или три раза выступит с лекцией перед кинопоказом. С процессом кинопроизводства Травин познакомился случайно в Пятигорске, и рассказ о том, что удалось подглядеть, у слушателей, молодых железнодорожных рабочих, прошёл на «ура», картина «Профсоюзная путёвка» добралась и до этих мест. Он и агитбригада расстались в небольшом посёлке под названием Ерофей Павлович, там вагон киношников остался, а Травин пересел в курьерский, и 15-го апреля рано утром прибыл во Владивосток.

Эпилог

Эпилог.

15/04/29, пн

— Что скажешь? — старший оперуполномоченный ДТО ОГПУ Омской железной дороги Миронов раздавил окурок в пепельнице.

Новый начальник милиции Барабинска Лихой только руками развёл.

— Готов ответить по всей строгости.

— Ваньку не валяй, — посоветовал окружной прокурор Фриш, сидящий напротив, — строгость суд определит, если и дальше будешь лясы точить, вместо чтобы дело делать. Товарищ из ГПУ верно спрашивает, какие результаты предъявишь?

— Результаты, — Лихой по привычке поискал на поясе наган, — имеются как есть. Материалы на Дмитрия Пантелеймонова из Москвы получены, это действительно житель нашего района Фёдор Кулик, только имя, гад, сменил, чтобы от розыска уйти. Отпечатки пальцев совпадают, остальные члены банды тоже установлены, считай, частью посмертно. В живых осталось четверо, троих поймали, они нам всё и выложили, а сынок бывшего управляющего Кригера по кличке «Барин» до сих пор в бегах. Но мы его найдём, будьте уверены.

— Следствие бесконечно ждать не может, — прокурор достал платок, шумно высморкался, — две недели прошло, а контра ещё на свободе. Непорядок.

— Так что я сделать могу, Генрих Павлович, округ большой, а Франц Кригер человек тутошний, все места укромные знает, люди, сами знаете, у нас ещё тёмные, не понимают до конца ответственность перед Советской властью, могут и укрыть по старой памяти. Зато, отмечаю ответственно, шайки больше нет, она и так на соплях держалась, а теперь и вовсе преступность искоре… искорине… в общем, уничтожена в данной местности. Бывший старший милиционер Кривошеев сидит, показания даёт, сначала отпирался, себе заслуги приписывал, но потом его Флягин сдал, который второй милиционер.

— Бывший.

— Как есть, и среди нас паршивые овцы, так сказать, случаются. Про товарища Бейлина вы сами знаете, из комиссариата внутренних дел пришёл ответ, и из Ново-Николаевска рапорт от окружного адмотдела, так что погиб вследствие геройского ранения, двух мнений быть не может. Уж иностранца, извините, это ваши проморгали, Сергей Наумович, — Лихой повернулся к оперуполномоченному, — только кто мог подумать, что этот доходяга зарубит часового ножом, как отпечатки изобличают, больницу сожжёт вместе с людьми, и с бандитами якшаться станет. Бешеный зверь оказался, помер, туда ему и дорога. Причина неприязни к гражданину Добровольскому не выяснена, кто такой хийся — мы узнали, по-фински это дьявол значит, только на этом расследование зашло в тупик.

— С Добровольским ясности нет. По тому, что в курьерском случилось, и следователем, и нашим оперотделом его вина не доказана, — Миронов перелистнул бумаги, — в убийстве отвработника Крутова установлен виновник, по проездным документам некий Лукин, житель города Омска, чьё тело найдено на станции Ишим с ножевыми ранениями, отпечатки пальцев совпали. Ну да вы это уже знаете.

— Выходит, зря товарища задерживали, — Фриш постучал мундштуком папиросы по гранёному стакану в подстаканнике, полному остывшего чая.

— Может, зря, а может и не зря, странный тип, в Госспичсиндикате утверждают, что там такой не работает и никогда не работал, но этим наше управление заниматься будет отдельно. Он ведь исчез сразу после перестрелки? — поинтересовался Миронов.

— Следователь показания свидетелей к делу приложил. Архипов, доктор из Кандагуловки, утверждает, что дождался гражданин, когда Бейлин умрёт, перед смертью с ним наедине беседовал, а потом ушёл и не попрощался. Зато подозреваемая из Камышинки, Мария Сазонова, осталась, — прокурор печально качнул головой, — и проходит по делу об убийствах пока что свидетелем. По известным причинам, признание её вы, конечно, читали.

— Да уж, — Миронов снова пошелестел бумажками, — довелось, нечего сказать. Вы ведь понимаете, товарищи, что разговор наш характер носит неофициальный?

Лихой и Фриш кивнули.

— Так вот, — продолжал Миронов, — есть мнение, что Сазоновой обвинение предъявлено быть не может, и дело в отношении неё нужно закрыть, чтобы не будить, так сказать, волнение в народных массах. А то мы так до чертей и ведьм додумаемся, это же надо представить, чтобы один советский человек другого заставил что-то против воли делать, к примеру, в окошко выброситься или ещё что похлеще, просто в глаза посмотрев. К тому же чистосердечное признание, как-никак, и вот ещё характеристика от доктора Архипова Евгения Иосифовича, который утверждает, что Сазонова в спасении, а потом и лечении красноармейца Плошкина содействовала активно, и с места жительства тоже числится положительно. Что скажете, Генрих Павлович?

— Прокуратура согласна, — Фриш легонько стукнул ладонью по столу, — потому как фактов нет, одни домыслы. К тому же другая обвиняемая, Поземская Анна Ильинина, страдает расстройством рассудка, и показания её противоречивые и спутанные. Единственное, что мы можем утверждать, так это то, что она из ревности ткнула ножом Будкина, который ранее скончался от естественных причин. Есть ещё самозваный милиционер из Камышинки, да, товарищ Лихой?

Начальник милиции не ответил.

— Так вот, — продолжал прокурор, — вскрытие установило, что Антонина Звягина действительно захоронена в указанном месте, и убита из револьвера, который этот Гринченко носил незаконно. Так что со смертью подозреваемого и это дело мы закроем, не доводя до суда.

— Возражений нет, — Миронов покрутил в пальцах карандаш, — убийца наказание понёс, хоть и не по закону, а от руки неизвестного, подчёркиваю, гражданина, следы захоронения в лесу уничтожены, а тела эксгумированы и перенесены на кладбище села Александровское. По документам Григорий Фёдорович Гринченко числится как пропавший без вести, с начальником артели, его дальним родственником, беседа проведена, товарищ с нами согласился. Ну а иностранец проходит погибшим при пожаре, по каналам НКИД мы работаем. Всем всё ясно?

— Ну и ладно, он своё получил, сволочь. Так что нам делать, если Добровольский снова появится? — уточнил Лихой.

— А ничего, кроме как сразу сообщить нам, в управление. И настоятельно попрошу без самодеятельности, мы сами разберёмся, если к тому времени все обстоятельства не выясним. Но, между нами, уж очень бы хотелось побеседовать.

— Всё же занимательный тип, — прокурор не сдержал улыбки, — с одной стороны, герой, с бандитами вон и у поезда, и в Кандагуловке с шайкой расправился, а с другой, личность мутная и сомнительная. Опять же, собачку увёл, да, товарищ начальник окружной милиции? Слямзил, так сказать, имущество.

Лихой промолчал, только челюсти сжал так, что желваки заходили.

* * *

— Пожалте ваши манатки, — китаец в фартуке и с нагрудным знаком поставил перед Травиным чемодан в красно-серую клетку и похлопал по большой коробке, стоящей на тележке, — не извольте беспокоиться, собачка в целости и сохранности.

В доказательство его слов доберман просунул морду сквозь отверстие в стенке и негромко гавкнул.

— Отлично, братец, — Сергей достал рубль, кинул носильщику, — держи.

— Мог бы и прибавить, янгуйцзы проклятый, — пробормотал китаец всё так же на чистом русском языке, выпустил собаку из ящика, спрятал серебряную монету за щёку, и повёз тележку дальше, к концу поезда.

— Он выйдет из вагона, пройдётся вдоль перрона, — пропел Сергей, не без удовольствия глядя на своё отражение в вагонном окне, — на голове его роскошный котелок[1].

Часы на вокзале показывали без двадцати минут восемь, поезд прибыл с небольшим опозданием. Травин пригладил щегольские усики, поправил очки, сдвинул котелок на затылок, потрепал добермана за ухом, огляделся, вдыхая полной грудью морской воздух. Владивосток встречал его встающим со стороны Японии солнцем и длинным перроном городского вокзала, похожего на московский Северный. Состав насчитывал восемь вагонов, из которых пассажирских было только два, из остальных шести выгружали тюки и грузили на телеги, слышалась громкая китайская речь. Молодой человек отмахнулся от китайского извозчика, предлагавшего очень недорого доехать куда угодно, а ещё развлечения на любой вкус, нашёл взглядом Морской вокзал, сдал там чемодан в камеру хранения, а уже потом отправился к месту назначения.

От Алеутской улицы, теперь называвшейся 25-м Октября, Сергей, следуя за прогрохотавшим мимо трамваем, свернул на Ленинскую, бывшую Американскую, не торопясь дошёл до здания, которое занимал Дальне-восточный краевой комитет ВКП(б), дождался, пока доберман пометит крыльцо с колоннами, и перешёл на другую сторону улицы, к пятиэтажному дому с высокими окнами первого этажа.

Здесь, по словам Бейлина, обитал Дальневосточный сектор ИНО, а точнее то, что от него осталось после прошлогодней чистки. На высоком цоколе возле неприметной двери, запертой на висячий замок, красовалась табличка «Дальне-восточный отдел фотокинопромышленного общества 'Советское кино». Возле двери стоял бежевый Шевроле серии Ф с чёрной кожаной крышей, доберман и его не обошёл стороной, пометив колесо, потом принюхался, заскрёб лапой по двери.

— Рано ещё, — сказал Сергей, — сказано же, в восемь тридцать. Это через пять минут.

Но в половине девятого дверь никто не отпер, и через четверть часа — тоже. Пёс вёл себя нервно, он пытался заглянуть в окна, занавешенные наглухо, и иногда рычал. Дверь была заперта изнутри, плотно примкнутая створка не давала ничего разглядеть. Травин решил, что дальше ждать не имеет смысла. Сотрудники спускались в помещение сверху, значит, где-то должен находиться второй вход. Обойдя дом, Сергей зашёл в подъезд со стороны улицы, поднялся на второй этаж. Квартира номер пять тоже была закрыта, на звонок никто не ответил, зато ещё одна лестница вела вниз, к чёрному ходу, Травин спустился по ней, и через узкий коридор упёрся в ещё одну дверь. Здесь замок был проще, английский, Сергей достал перочинный ножик, просунул лезвие в щель между створкой и косяком, и через несколько минут оказался внутри.

Дальневосточный отдел «Совкино» встретил его тишиной и полным отсутствием людей. Сергей прошёлся по четырём комнатам. В большом помещении стояли три конторских стола и два шкафа с папками, столы были чисто убраны, Травин поднял чистый лист бумаги, провёл рядом с его контуром пальцем по лакированной поверхности — пыль не вытирали несколько дней, не больше. В соседней комнате стоял фотоувеличитель и хранились материалы, катушки с плёнками лежали в картонной коробке, здесь же лежала фотокамера Лейка. Ещё одна коробка, с надписью «Для отправки», была пуста. На полу оставили открытым чемодан с кинопроектором, бобины плёнок сложили тут же, в шкафу, две нижние полки были забиты, а верхняя — девственно чиста, тут пыли было ровно столько же, сколько на столешнице в первой комнате.

Третью комнату, видимо, занимали переводчики — здесь стояли словари с японского, китайского и португальского языков, что именно переводили сотрудники группы, узнать не удалось — ящики столов оказались пусты, и никаких бумаг на самих столах не было. В углу зиял голыми полками сейф с приоткрытой дверцей.

Такой же сейф, только запертый, стоял в четвёртой комнате, самой маленькой, здесь же находились огромный письменный стол и высокое кресло, на вешалке висело пальто. Боковые ящики стола легко открывались, в них ничего не было, а большой, под столешницей, оказался заперт.

В кладовке обнаружились две большие канистры с бензином и рабочая одежда, а ещё заряженная кинокамера. Доберман, до этого без особого интереса следовавший за Травиным, поскрёб лапой в углу, за откидывающейся доской обнаружился небольшой арсенал — два пистолета-пулемёта Томпсона, выпущенные фирмой Кольт в 1922 году, шесть полных барабанов на 50 патронов, два пистолета Кольт М1911 и стопка коробок с патронами.

Сергей прикрыл дощечкой тайник, подождал несколько минут — никто не спешил на рабочее место. Тогда он вышел из конторы, прикрыв неплотно дверь, поднялся снова на второй этаж, постучал, приложил ухо к деревянной створке. Никто не отозвался. Травин покачал ручку, потянул на себя, потом толкнул, дверь затрещала и распахнулась. Доберман кинулся вперёд, остановился в коридоре и заскулил. Молодой человек почувствовал трупный запах, услышал, как жужжат мухи, и только потом обнаружил покойников. Ближние по коридору три комнаты — гостиная, столовая и библиотека, были пусты, в столовой на столе стояли пустая фарфоровая супница, тарелки с хлебом, мочёными яблоками, заветренной красной рыбой, и три прибора.

Дальше шли четыре спальных комнаты. В первой обнаружилась пара, лежащая в одной кровати. Мужчина лежал на спине, женщина — на боку, серая пена возле губ засохла некрасивой коркой, такие же следы были на белье. Оба были мертвы, и уже давно, минимум сутки, но не больше трёх — это всё, что Травин мог предположить, тела успели полностью окоченеть, но мышцы ещё не начали разлагаться.

Следующая спальня с двумя отдельными кроватями была пуста, в третьей на полу лежал мужчина лицом вниз, с засохшими следами рвоты на ковре.

В последней нашлись ещё два трупа. На широкой кровати с балдахином, поперёк лежала женщина, лицом вниз, без одежды, со знакомыми родинками треугольником на спине возле копчика. Переворачивая её, Травин практически был уверен, кого увидит, так и оказалось — четвёртой жертвой стала Лена Кольцова, его бывшая подруга, с которой они познакомились в 1925-м в Москве, а расстались совсем нехорошо несколько месяцев назад, в Пскове. Лену задушили, чёрная полоса проходила вокруг шеи, почти исчезая на затылке. Мужчина, видимо, продержался дольше всех — его привязали к стулу и пытали, кожа лица была вся в следах от ожогов, нос сломан, левая скула вмята в череп. Под конец ему пробили висок — кости черепа смялись, и воткнулись осколками в мозг. Крики должны были бы насторожить соседей, но за сутки-двое тут никто не появился, и милицию не вызвал.

Каких-то выводов Травин пока делать не стал, кроме одного — трупов было пять, а сотрудников, по утверждению Бейлина, шестеро.

Молодой человек успел отщёлкать две плёнки, и перешёл к третьей, когда пёс зарычал. Аккуратно прикрыв входную дверь, Сергей поднялся на лестничную площадку между этажами — кто-то зашёл в подъезд. Невысокий мужчина в кожаной куртке и полосатых брюках, заправленных в сапоги, поковырял ключом в замке, ругаясь себе под нос, потом обнаружил, что квартира не заперта, зашёл внутрь, и почти сразу выбежал, каблуки застучали по ступеням.

Времени терять было нельзя, Травин ещё раз спустился вниз, в контору, пробежался по кабинетам, стараясь подметить то, что поначалу ускользнуло. В первой комнате обнаружились личные дела сотрудников и какие-то расписки, Сергей запихнул их в портфель, туда же бросил пистолет и две коробки патронов, однако главным наверняка было не то, что он мог найти, а то, что исчезло. Этого Травин знать не мог.

В комнате с запертым сейфом он задержался, попытался открыть кодовый замок, опёрся рукой на пол и почувствовал, как в ладонь впилось что-то острое. В выщерблине лежала серебряная запонка с чёрным камнем и вензелем, её Сергей тоже забрал, на всякий случай. Послышалось тихое рычание, Травин едва успел в сопровождении пса добраться до парадной двери, и выйти на улицу, как из-за угла вылетел крытый автомобиль. Оттуда выскочили четверо, и забежали в подъезд.

— Случилось что? — спросил Сергей у водителя, раскуривая папиросу.

— Ничего не случилось, проходите, товарищ, не задерживайтесь. И собачку заберите.

Сергей спорить не стал, свистнул доберману, который метил колесо автомобиля, и отправился в дом 41 по этой же улице, где находилась почтово-телеграфная контора. Отправлений на его имя не оказалось, напоминать о себе Травин не стал — на месте Меркулова он бы первым делом отозвал командировочного обратно, подальше от несостоявшегося места работы. У командировочного на Дальнем Востоке ещё оставались незаконченные дела, как оказалось, личного характера.

Конец пятой книги.

[1] «Семь сорок», авт. слов Рудольф Соловьёв

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Беглец (Управдом 5, весна 1929)

Content

Беглец (Управдом 5, весна 1929)

Пролог+Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Nota bene