Помещик

Глава 1

И вот ради этого я, идиот, горбатился два года, экономил на всем, не купил себе новую машину, а продолжаю ездить на сраных китайских дровах!!!

«Увидеть Париж и умереть». Интересно, что бы сейчас сказал господин-товарищ Эренбург, автор этой фразы, про Париж?

До знаменитого Монмартра я еще не добрался, но здесь тоже далеко не окраина, и по улицам должны спешить на учебу и работу миниатюрные белокурые красавицы в элегантных платьицах. В воздухе должен стоять запах тех самых свежих круассанов и ароматы Шанель различных номеров и Кристиан Диор.

А что я вижу и ощущаю на самом деле?

Слева и немного впереди из крошечного старого фиата после ночи, проведенной в таких «комфортабельных» условиях, выбирается на свет божий целая цыганская семья. Как они в таком количестве уместились в ней — загадка. Их целая толпа — шумная и пестрая: старики в выцветших платках, женщины с грудными детьми, завернутыми в грязные тряпки, подростки с хитрыми глазами. Они развесили на дверях машины какое-то тряпье, женщины рядом уже развели маленький костерок и варят на нем какую-то похлебку. Её резкий запах смешивается с ароматом немытых тел, и создается приторная, тошнотворная смесь.

Справа, на расстеленном ковре, плясали выходцы, вероятно, из Северной Африки — алжирцы или марокканцы. Они бьют в бубны, выкрикивают что-то на своем гортанном языке, кружатся в каком-то диком, незнакомом мне танце. Их темные лица блестят от пота, а глаза горят странным, почти безумным огнем. Это, надо полагать, у них подготовка к завтраку, который тут же выкладывают их женщины.

А прямо передо мной толпилась чернокожая публика, почти сплошь очень молодая. Среди них не было женского пола, и это были теперь уже французы. Они спорили, смеялись, перебрасывались какими-то шутками, и их белые зубы сверкали на темных лицах.

Я огляделся. Кругом грязь, нищета и ни намёка на тот рафинированный образ Парижа что был в головах у советских граждан после так любимых нами французских фильмов.

«Где же настоящая Франция?» — подумал я с горечью. — «Где тот Париж, о котором я мечтал? Можно сказать, иногда даже грезил многие годы чуть ли не наяву».

Внезапно между арабами и чернокожими вспыхнула перепалка. Кто-то кого-то толкнул, кто-то что-то крикнул — и через секунду в воздухе уже летели бутылки и камни. Я хотел отойти, но не успел. Что-то тяжелое и твердое ударило меня по голове…

Дикая головная боль, затем темнота, и я куда-то падаю…

* * *

Сознание возвращалось медленно и неохотно, рывками. Но в какой-то момент возникшие першение в горле и острая боль в затылке, а затем жгучее жжение в шее резко и окончательно выдернули меня из небытия.

Я понял, что лежу на чём-то жёстком и противном, а в шею впилось что-то колючее и ещё более противное. Руки инстинктивно потянулись к горлу и наткнулись на конец торчащей из-под воротника веревки.

Ощупав горло, я понял что это конец не просто конец пеньковой веревки, а петли на моей шеи.

«Боже правый, я что, повесился⁈» — мелькнула дикая мысль и я, судорожно дернувшись, сел, схватился за петлю, изо всех сил рванул ее и отбросил в сторону.

Дикая боль обожгла горло. Я зашелся в кашле и судорожно дергаясь, с грохотом рухнул на пол. Сердце бешено заколотилось, а в глазах появились черные круги.

Когда зрение прояснилось, я, продолжая лежать, медленно огляделся.

Небольшая и сразу видно убогая комната. Я лежал на простом деревянном полу, достаточно грубо сколоченном и совершенно безобразно обработанном. Когда-то он был покрашен, вероятно, в какой-то ядовито-коричневый цвет. Краска местами уже облупилась, и пол производил мерзкое впечатление кожи какого-то прокаженного.

Я никогда не встречал прокаженных, но на ум почему-то пришло именно такое сравнение.

Дощатые стены комнаты покрашены такой же краской и когда-то были оклеены обоями, которые местами отклеились и оборвались. Низкий, тоже деревянный, балочный потолок. На одной из стен — крошечное окошко забранное железными прутьями и застеклённое мутным, грязным стеклом, сквозь которое едва пробивался дневной свет.Но его хватало, чтобы понять: на дворе стоял хмурый день.

А прямо над моей головой к потолочной балке был привязан длинный обрывок чертовой пеньковой верёвки. Как говорится картина маслом: кретин пытался повеситься, но веревка оборвалась, и он остался жив.

Пошатываясь, я поднялся на ноги и еще раз огляделся. В углу — раковина и большой навесной умывальник. Типа такого, как у меня на даче на улице.

Но в комнате чего-то явно не хватает: дурацкая деревянная кровать, с идиотской не заправленной грязной постелью, грубый деревянный стол, на нем лежат какие-то бумаги, подобие забытого школьного пера, что-то похожее на замысловатую чернильницу и два грубых стула типа табурета.

И никаких признаков цивилизации, то есть электропроводов: лампочек, проводов и розеток

Я оглядел себя. На мне были не мои джинсы, футболка и кроссовки, специально купленные перед поездкой в Париж, а видавший виды сюртук с жилеткой, мятая и грязная сорочка с высоким разорванным воротником. Когда-то она была, вероятно, белой.

Поношенные брюки с вытянутыми коленками, заправленные в сапоги. Единственный предмет гардероба хотя и нечищенный, но более менее новый.

Первая мысль была, я что сдуру или по пьяне подрядился сниматься в каком-нибудь дешевом французском историческом фильме? Но где съемочная группа, кинокамеры и эти, как их называют, софиты?

Нет, съемками здесь не пахнет. Тут пахнет сыростью, плесенью и блевотиной.

Шатаясь, подошел к умывальнику и посмотрел на себя в зеркало на стене над ним.

От увиденного в зеркале у меня чуть ли не буквально застыла кровь в жилах. На меня, боже праведный, смотрела помятая рожа с растрепанными, средней длины грязными сальными волосами, воспаленными глазами с красными прожилками, тонкими усишками над верхней губой и редкой козлиной бородой.

Под правым глазом отцветал старый фингал и из-под разорванного воротника сверкал свежий багровый след от веревки.

«Странгуляционная борозда», — пришло на ум знакомое. А затем меня захлестнули панические мысли.

«Нет, это не я, этого не может быть! Мне шестьдесят с хвостиком! Я упитанный мужчина в самом расцвете сил, а не это вот это вот! Где ранние залысины? Где загар от постоянной многолетней работы на улице? Это не я… Это вообще не я…» — шептал я, с ужасом касаясь своего нового лица.

В этот момент я услышал какой-то грохот и понял, что до этого ничего не слышал.

Грохот доносился со стороны двери. Она была изнутри комнаты закрыта какой-то палкой, просунутой в массивную ручку, и успешно противостояла бешеному напору с той стороны, который сопровождался каким-то дикими воплями.

Кричал явно взрослый мужчина и на русском языке. А вот что он вопил, разобрать было невозможно. Скорее всего, он вежливо просил отпереть дверь.

Я перевел взгляд опять на зеркало.

— Ну и рожа. Прямо-таки «лишний человек», — выдавил из себя, говорить было трудно, горло горело огнем.

Я щипнул себя за руку. Больно. Ударил кулаком по стене — тоже больно.

— Значит, не бред. Либо я сошёл с ума, либо…

Мысль повисла в воздухе.

«Однозначно я куда-то попал. Вариант раз, попадание в дурку. Это подсознание играет со мной злые шутки после того, как один из этих французских уродов приложил меня по голове? Нет, не похоже, по рассказам тех, кто там бывал, все немного не так. Антураж не тот, повесится там нереально, да и где пресловутые санитары? Вариант два. Переместился в прошлое? Но это же бред какой-то, какой, нафиг, провал в прошлое⁈ Но стоп — это неконструктивно. Я не в дурке, это точно, и единственной гипотезой действительно является перемещение во времени. Вот тебе и альтернативная история с путешествиями во времени. Вот тебе самая что ни на есть „попаданческая“ история, над чем я всегда смеялся. Как говорит один товарищ — доигрался, хрен на скрипке».

Палка, просунутая в ручку двери, наконец поддалась энергичному напору с той стороны и сломалась. Дверь распахнулась и в комнату влетел, вернее даже стремительно, как снаряд, ворвался коренастый мужик лет сорока, в поношенном кафтане и сапогах, которые явно видели лучшие дни.

— Барин! Да что ж вы такое удумали, да как можно, — заголосил он, размазываю кулаками слезы на своем лице.

Он говорил еще что-то по-русски, но каким-то архаичным языком, с оборотами, которые я помнил разве что из классической литературы и слабо понимал.

— Степан? — рискнул предположить я.

— Вы, барин, гляжу действительно немного того, даже меня не узнаете! Конечно Степан, ваш лакей! Я же говорил дохтуру — молодой барин не в себе после того письма! Вешаться! Да как вы могли! Барин! Да что ж вы творите!

— Всё, хватит орать, как видишь, не получилось, — просипел я.

Слуга мгновенно замер с открытым ртом. Видимо, его «молодой барин» никогда не отличался чувством юмора.

Пауза несколько затянулась, и я решил, что события желательно немного форсировать.

— Ты, Степан, думается мне, хотел что-то сказать?

— Хотел, барин, хотел… Родители ваши только преставились, а вы уже в петлю полезли.

— Преставились? — я нарочно сделал глупое лицо.

— В мир иной отошли, барин! Батюшка с матушкой! Господь прибрал в один день, как известие пришло, что братья ваши старшие на Кавказе костьми легли. Имение заложено, а вы тут… — он махнул рукой в сторону оборванной веревки.

В этот момент в голове что-то щёлкнуло.

Воспоминания. Не мои. Его.

При слове «батюшка» в голове всплыл образ пожилого седого как лунь мужчины с такими же седыми бакенбардами и добрыми глазами. «Матушка» — полная женщина в чёрном платье, всегда пахнувшая какими-то травами. «Братья» — два, похожих друг на друга, молодых офицеров в военной форме.

«Имение» — и я вдруг ясно представил большой деревянный дом, сад, конюшни…

И вдруг в голове всплыло слово: «Долги».

Еще слегка пошатываясь я вернулся к раковине с умывальником и начал раздеваться. Степан хотел помочь, но я оттолкнул его.

— Принеси мыло, расческу, полотенце и свежее белье.

Содрав сапоги, бросил их в руки Степана.

— Почисти, — краем глаза я увидел очередное изумление своего лакея. Похоже мои действия были ему также непривычны, как и предыдущие речи.

Вспомнив свои армейские годы, когда приходилось с голым торсом мыться холодной водой, например, после утренней физзарядки, я, фыркая как морж, помылся с головы до пят.

Степан дважды добавлял в умывальник воду. Лакей он наверное расторопный, так как принесенная им вода была уже теплой.

Помывшись и вырядившись в чистое, я почувствовал себя намного лучше, даже шея начала болеть намного меньше. Степан принес какой-то шейный платок и он успешно скрыл красный след на шеи.

Причесавшись, я еще раз принялся разглядывать себя в зеркале.

На этот раз увиденное мне почти понравилось.

Из зеркала на меня смотрел молодой человек, я немного напрягся вспоминая, двадцати двух лет. Худощавый, немного бледный, с правильными, даже красивыми чертами лица. Длинные, закрывающие уши светло-русые волосы, серые глаза, тонкие усики над верхней губой и небольшая бородка клинышком. Вполне симпатичный малый, если честно. Да, надо привыкать к себе новому.

Чистые новые носки приятно ласкали ноги, и даже не хотелось одевать сапоги.

«А Степан молодец, шустрый мужичок. Вон как успел начистить сапоги, блестят так, что можно в них и посмотреться», — подумал я, натягивая сапоги.

Степан умчался приводить в порядок жилетку и сюртук, а я подошел к столу и взял верхнюю бумагу, исписанную немного корявым и явно дрожащим почерком.

С дореволюционной орфографией я был немного знаком и без особого труда начал читать:

«Мир жесток и несправедлив. Я, Александр Георгиевич Нестеров…» и дальше предсмертное идиотское бла-бла гения, непонятого человечеством.

Степан молодец, успел принести подсвечник с тремя зажженными свечами и что-то типа большой пепельницы. Я без колебаний сжег в ней эту чушь. То, что в этом мире меня зовут также, как в покинутом, мною было воспринято совершенно спокойно и даже как само собой разумеющееся.

После этого я взял в руки письмо, полученное накануне. Его автор, некий Семен Иванович, в памяти тут же всплыло, что это управляющий имением, сообщал «милостивому государю Александру Георгиевичу», то есть мне, что мои родители — батюшка Георгий Петрович и матушка Мария Васильевна — скоропостижно скончались в один день, получив известия о гибели на Кавказе старших сыновей Петра и Василия. И поэтому мне надлежит срочно вернуться в Россию.

А ниже было обстоятельное дополнение, написанное рукой старшего брата матушки Алексея Васильевича. Его имение было в соседнем уезде и он взялся подготовить все дела для моего вступления в наследство.

То, что он написал тянуло не на дела, а на поганенькие делишки.

Имение Нестеровых так себе: одна деревня Сосновка, деревянный господский дом, четыреста десятин пахотной земли и около ста крепостных душ мужского пола. Жить, не тужить, в принципе можно. Но есть одно «но». Долги.

Имение, как полагается у большинства нынешних русских дворян, заложено. Оставшиеся тысяч десять залога в Государственном заемном банке, которые надо платить еще целых пятнадцать лет, сумма приличная, но сущая ерунда на фоне всего остального.

Алексей Васильевич успел немного разобраться в наших семейных делах и выяснить, что батюшка оказывается назанимал еще кучу денег у, как сказали бы в покинутом мною 21 веке, физических лиц и в каких-то мутных конторах, например у какого-то еврейского менялы в славном местечке Бердичеве.

Но это полбеды. Второй половиной беды были долги моих братьев. Жалования и денег, присылаемых родителями и бездетным Алексеем Васильевичем им во время их гвардейства в славном городе Санкт-Петербурге, естественно, не хватало, и они долги делали сами. Особенно старший — Петр.

Он умудрился влюбиться в очень красивую дамочку, жениться на ней и завести двух детей: мальчика и девочку. Избранница брата была из московских беспоместных дворян и приданное за неё он получил два сундука нарядов.

Второй брат, Василий, жениться не спешил, долгов он наделал по меньше, и все исключительно карточные.

После отбытия братьев на Кавказ количество новых долгов резко уменьшилось, а невестка с детьми приехала жить к родителям мужа.

Какова сумма общих долгов Алексей Васильевич еще не знает, но обещает к приезду племянника разобраться. И дядюшка полагает, что на моей шее повиснет не меньше ста тысяч.

К моменту, когда я закончил читать письмо, вернулся Степан. Он определенно очень хороший слуга. Почищенные им сюртук и жилетка выглядят вполне пристойно, по крайней мере их не стыдно надеть.

— Степан, собирай вещи. Едем в Россию.

— Но, барин…

— Денег нет?

— Нету.

— А у нас есть что продать или заложить?

— Если покопаться то можно найти, вот ваши пистолеты, например. Или кое-что из гардеропу.

— Что-нибудь по настоящему дорогого и ценного сердцу есть? — что там есть у меня нового я, естественно, не знаю. Возможно если напрягу свои мозги, то может что-нибудь и всплывет.

— Да нету ничего у вас барин, одна… — что одна Степан не сказал. Похоже такие оценки ему давать не по чину.

— Тогда продавай и закладывай все подряд. Поедем лучше налегке, но с деньгами.

Степан ушёл, качая головой и что-то бормоча под нос. Он явно озадачен неожиданным поведением своего барина.

Я снова остался один и вернулся у столу на котором лежали еще две тетради в кожаном переплете. Взял ту, что потоньше и открыл наугад:

«О, дева ангельской красы…»

— Боже, какая пошлость.

Стал листать дальше. Стихи. Ещё стихи, затем еще и всё глупые и пошлые, некоторые на грани фола.

Записи о проигранных в карты деньгах. Суммы различные, есть даже по несколько сотен, одна даже почти тысяча сто. Правда есть записи и о выигрышах. В конце подведенный дебит с кредитом. Естественно господин Nesterof господам французам должен! Хорошо, что всего две половиной тысячи франков.

— Идиот. Романтичный, безмозглый идиот, — мне хотелось высказаться немного по-другому, но после прочитанных пошлых стихов язык почему-то не повернулся.

Но теперь я — этот идиот.

Накатившееся раздражение требовало выхода и я не нашел ничего лучше, чем запустить дурацкую кожаную тетрадь в угол комнаты. Неожиданно это меня успокоило.

Я придвинул стул, сел на него и открыл вторую тетрадь, более толстую. Это оказался дневник господина Нестерова. Вести он его начал с четырнадцати лет.

Дневник велся нерегулярно, но информация содержащаяся в нем для меня бесценна. Первое, что я выяснил, прочитав последнюю запись, а это я сделал самым первым делом, какое сегодня число, какого месяца, а самое главное, узнал год.

Итак, сегодня двенадцатое июля 1840 года, по григорианскому календарю. По юлианскому календарю, по которому живет Россия, это 30 июня. Последнюю запись тот Александр Нестеров сделал ранним утром, перед тем как решил повеситься.

Последней каплей для него был неутешительный итог его карточных игр. Этот идиот надеялся с их помощью поправить своё материальное положение.

Правда непонятно какого лешего, сидя на жопе ровно, когда через день два тараканы гоняют друг друга в пустом кармане, он умудрялся на дешевых баб спускать кучу бабла, как только оно у него появлялось.

Ну, дебил. А амбиции какие! Считать себя великим поэтом, почти равным Пушкину и Байрону! Поэтому полгода назад покатил во Францию, с целью получения европейского образования и попутного покорения Старого Света, как только ему стукнуло двадцать один, и он получил право свободного выезда из России. Оказывается сейчас из России-матушки дворянин до двадцати одного года свободно выехать не может. Государь Николай Павлович Первый — мужчина строгий, у него особо не забалуешь.

Значит, я — калужский дворянин Александр Георгиевич Нестеров. Полных лет мне двадцать один, и родился я двадцать седьмого декабря 1818 года по юлианскому календарю.

В Париж я приехал в конце января 1840 года и снял сразу же одни из самых дорогих апартаментов. Денег у меня были полные карманы, наивная матушка, души не чаявшая с своем Сашеньке, постаралась набить ему их максимально туго денежными знаками. Она всерьёз полагала, что её любимец едет учиться и заниматься серьезно литературным творчеством.

Через месяц апартаменты пришлось сменить на те, что попроще, затем еще на более попроще и в конечном итоге господин Нестеров оказался постояльцем одного из самых дешевых парижских пансионов.

А ведь по идеи не дурак и достаточно прилично образован: закончил Московский университет, по крайней мере знает чуть ли не в совершенстве четыре европейских языка: английский, итальянский, немецкий и естественно французский. На последнем балакает как самый настоящий француз, что кстати в России сейчас не редкость. После войны двенадцатого года хороших учителей французского, а также итальянского и немецкого пруд пруди.

Дневник идиота Сашеньки дальше я читать не стал. Дорога до России длинная, успею его изучить.

Надо же, Сашенька! Меня всегда называли Александром или Сашей. Во взрослом состоянии — по имени-отчеству. За всяких Сань, Шур или того же Сашеньку я даже в драки лез. Но для простоты восприятия ситуации, себя прежнего здесь, в XIX веке, так и быть, буду называть Сашенькой.

Пока Степан продает остатки имущества, мне надо решить, что делать дальше.

Сашенька был выпедрежником во всем, и оказавшись в Париже изображал из себя заядлого курильщика — курил только вошедшие в моду кубинские сигары «Ramon Allones», начатую коробку которых принес Степан. Поэтому закурив сигару, я предался размышлениям, что мне надо делать.

Есть конечно призрачная надежда, что что все происходящее — глюки ушибленного мозга и надо просто подождать. Но что-то свыше подсказывает мне, что это не глюки.

И поэтому первое: из Парижа надо уносить ноги и как можно скорее. Тут Сашенька, похоже, нырнул почти до самого дна. По крайней мере, мне оно видится уже явственно.

Дальше вариантов всего два: закрыв глаза и сломя голову куда-нибудь бежим, едем, плывем. Не камильфо, лучше снова в петлю.

Тогда остается последний и единственный вариант: едем в Россию-матушку, вступаем в наследство и действуем по ситуации. Задача минимум — расплатиться с долгами и и стать для начала калужским помещиком.

К сожалению, мои познания в истории Отечества достаточно скромные.

Я знаю что были Куликовская битва, титан русской истории царь Петр, который прорубил окно в Европу и построил Петербург. Была война с Наполеоном, восстание декабристов, отмена крепостного права. Затем революция 17 года, которую совершил Ленин. Потом был великий вождь, отец народов товарищ Сталин и Великая Отечественная война. В 1961 году в космос полетел Юрий Гагарин.

Горбачев и Ельцин под руководством Березовского и Чубайса развалили СССР, устроили дефолт 98 года и войну в Чечне.

А потом президентом России стал Путин. Чеченская война закончилась, но в проклятых горах вскорости погиб мой единственный сын, служивший в погранвойсках.

Всё: решение принято. Еду в Россию и как можно быстрее.

Глава 2

Стук в дверь разбудил меня на рассвете.

Я открыл глаза и некоторое время лежал, пытаясь понять, где нахожусь и что происходит. Потом вспомнил — убогая комната в парижском пансионе, куда Степан перетащил мои немногочисленные пожитки после того, как мы освободили предыдущее жилище. Он не успел всё подготовить к отъезду и пришлось задержаться еще на ночь.

Стук повторился, настойчивее.

— Александр! Mon chéri! Ouvre la porte!

Женский голос, довольно грубый и с заметным простонародным акцентом. Я сел на кровати и потёр лицо руками. Кто ещё?

— Александр! Je sais que tu es là! — голос становился всё более требовательным.

Пришлось встать и открыть дверь. На пороге стояла… особа женского пола. Лет тридцати с небольшим, довольно пышных форм, одетая в яркое платье сомнительного вкуса. Лицо накрашено так, что хоть скребком соскреби, а волосы завиты в тугие локоны и обильно напомажены. От неё исходил тяжёлый запах дешёвых духов, смешанный с ароматом табака и ещё чего-то неопределимого.

— А, вот ты где, mon petit canaille! — она протолкнулась мимо меня в комнату, не дожидаясь приглашения. — Думал, что от Мадлен так просто сбежишь?

Мадлен. Значит, её зовут Мадлен. Я пытался вспомнить что-нибудь из воспоминаний Александра, но кроме смутного образа этой особы в постели ничего не всплывало. А воспоминание было крайне неприятным.

«Господи, — подумал я с отвращением, — какие же у моего предшественника были вкусы. Эта… дама явно не отличалась ни красотой, ни изяществом, ни даже элементарной чистоплотностью».

— Мадлен, — осторожно начал я, — что ты здесь делаешь?

— Что делаю? — она фыркнула и уперла руки в боки. — А то ты не знаешь! Ты мне должен деньги, вот что! За прошлую неделю ещё не заплатил, а уже куда-то собираешься!

Ах, вот оно что. Конечно, куртизанка. Или проститутка — разница в данном случае невелика. И естественно, за свои услуги она требует оплаты.

— Сколько? — коротко спросил я.

— Двести франков, mon chéri. И не делай такое лицо — ты же знаешь, что я дорого стою.

Двести франков. Приличная сумма, учитывая наше бедственное положение. Но спорить было бессмысленно.

— У меня нет таких денег, — сказал я честно.

Лицо Мадлен мгновенно изменилось. Кокетливая улыбка сменилась злобной гримасой.

— Как это нет? А недавно деньги на вино у тебя были! А позавчера на карты в кафе!

— Позавчера — это было позавчера, — с раздражением повторил я. — а сегодня у меня нет денег.

— Врёшь! — она подскочила ко мне, и я невольно отступил. — Все вы, аристократики, одинаковые! Пользуетесь девочками, а потом не хотите платить!

«Девочками», — мысленно хмыкнул я, глядя на эту тридцатилетнюю тётку с лицом торговки рыбой.

— Мадлен, я не говорю, что не заплачу. Просто сейчас у меня действительно нет денег. Дай мне несколько дней…

— Несколько дней? — она залилась неприятным смехом. — А ты думаешь, я дура? Ты завтра уедешь в свою Россию, и я тебя больше никогда не увижу!

Откуда она знает про Россию? Неужели Александр ей рассказывал о своих планах? Впрочем, в постели люди говорят всякую чушь.

Хотя этого быть не может. План вернуться в Россию появился у меня вчера уже вечером. Значит все мои «тайные» приготовления видны невооруженным глазом.

— Слушай, Александр, — голос её стал вкрадчивым, — ты же понимаешь, что я не одна в этом жестоком мире. У меня есть… друзья. Хорошие друзья, которые не любят, когда кто-то обижает маленьких беззащитных девочек.

Угроза была вполне прозрачной. И судя по району, где мы находились, друзья у мадемуазель Мадлен наверняка найдутся. Причём друзья с тяжёлыми кулаками и не слишком развитыми моральными принципами.

— И если ты не заплатишь прямо сейчас, то через полчаса мои друзья будут здесь. И поверь мне, mon petit, они не станут слушать твои оправдания про отсутствие денег.

Я посмотрел на неё внимательно. Блефует или говорит серьёзно? По глазам было видно — говорит серьёзно. И действительно, что ей мешает привести пару головорезов, которые за небольшую мзду вломят мне по физиономии?

А главное — драка сейчас мне совершенно не нужна. Во-первых, я в чужом городе и не знаю всех местных порядков. Во-вторых, скандал может привлечь внимание полиции, а это последнее, что мне нужно. В-третьих, у меня есть более важные дела, чем выяснение отношений с парижскими проститутками.

«Придётся платить», — решил я с досадой.

— Хорошо. Подожди здесь.

Я прошёл к столу, где лежали немногочисленные вещи Александра, которые Степан не взял для продажи и залога. Среди них была небольшая шкатулка с остатками денег. Пересчитал — немного больше двухсот франков. Практически всё, что у нас было.

«Замечательно. Теперь мы почти нищие».

Но выбора не было. Я отсчитал деньги и протянул их Мадлен.

— Вот. Двести франков.

Она быстро пересчитала купюры и спрятала их в корсаж.

— Merci, mon chéri, — улыбка вернулась на её лицо. — Знала же, что ты не подведёшь свою маленькую Мадлен.

«Маленькую», — мысленно повторил я, глядя на её внушительные габариты.

— А теперь, может быть, напоследок…? — она многозначительно подмигнула и начала развязывать корсаж.

— Нет! — слишком быстро сказал я. — То есть… не сейчас. Мне нужно собираться в дорогу.

Она пожала плечами.

— Как хочешь. Но помни — если когда-нибудь вернёшься в Париж, твоя Мадлен будет ждать тебя.

«Надеюсь, что не дождётся», — подумал я, провожая её до двери.

Когда она ушла, я упал на постель и потёр виски. Голова болела — то ли от недосыпа, то ли от стресса, то ли от отвращения к ситуации, в которой оказался.

«Что за мерзавец был этот Александр? — размышлял я. — Молодой человек не самой дурной наружности, из благородной семьи, с неплохим образованием — и при этом пользовался услугами такой… особы. При том что в Париже полно действительно красивых и элегантных женщин».

Впрочем, красивые и элегантные женщины стоят дорого. А у Александра, судя по всему, денег уже не водилось. Отсюда и такой выбор последних подруг.

«Ладно, — решил я, — главное, что теперь эта проблема позади. А в будущем нужно быть осторожнее. Особенно в отношении здоровья».

Потому что время такое, что венерические заболевания — это не шутки. Антибиотиков нет, лечение примитивное, а последствия… лучше не думать о последствиях. Сифилис в девятнадцатом веке был настоящим приговором. Медленным, мучительным приговором. Это одно из немногих знаний о времени куда я попал.

Нужно при первой же возможности показаться врачу. Проверить, не «подарил» ли мне мой предшественник что-нибудь на память.

В дверь постучали снова. Я вздрогнул — неужели Мадлен вернулась? Но голос был другой.

— Барин, это я, Степан.

— Входи.

Степан появился в дверях с озабоченным лицом.

— Как дела с вещами? — спросил я.

— Продал почти всё, барин. Пистолеты ваши, часы, кольцо с печаткой. И ещё кое-что из одежды.

— Сколько выручил?

— Триста франков с небольшим, барин. Немного, конечно, но на дорогу должно хватить.

Триста франков плюс те немногие деньги, что остались после визита Мадлен — всего около четырёхсот. Не густо, но доехать до России должно хватить. Особенно если ехать в собственном экипаже, а не нанимать почтовых лошадей.

— А экипаж в порядке?

— В порядке, барин, — мой вопрос похоже Степана даже обидел. — Лошадки, правда, не очень — старенькие и худоватые. Но до дома довезут.

— Отлично. Собирайся, едем.

— Сейчас, барин? Может, лучше завтра с утра пораньше?

— Сейчас, мы и так должны были еще вчера уехать. Чем быстрее мы покинем Париж, тем лучше.

Степан кивнул и исчез. А я принялся складывать свои немногочисленные пожитки. Особо складывать было нечего — пара смен белья, ещё один сюртук, книга какого-то французского поэта и несколько писем. Всё поместилось в небольшой саквояж.

Последнее что я сделал — написал письмо парижскому приятелю Шарлю. Ему я должен больше всех и после визита Мадлен теперь опасаюсь уезжать по-английски — не попрощавшись.

Обещать, не значит жениться. Хотя я на самом деле планирую прислать деньги всем кому остаюсь должен.

Через час мы уже выезжали из Парижа. Экипаж действительно был не ахти какой — старая карета, видавшая лучшие дни, запряжённая парой усталых кляч. Но это было лучше, чем пешком.

Степан сидел на козлах, управляя лошадьми, а я устроился внутри кареты и смотрел в окно на проплывающие мимо парижские улицы.

«Увидеть Париж и умереть», — вспомнил я слова Эренбурга. «Ну, Париж я увидел. Теперь главное — не умереть, надеюсь Шарль и другие не снарядят мне вслед полицию или каких-нибудь своих друзей».

Город медленно остался позади. Впереди была дорога домой. В Россию, которую я знал только по книгам, но которая теперь стала моей родиной.

* * *

Францию мы покинули без проблем, но путь в Россию оказался долгим и утомительным. Европейские дороги 1840 года были далеко не такими, как я представлял. Булыжные мостовые в городах, грунтовые колеи между ними, а после дождя — непролазная грязь.

Мы ехали медленно, делая остановки в каждом более-менее крупном городе. Ночевали в придорожных трактирах, ели простую еду, меняли подковы лошадям. Степан оказался хорошим кучером и неплохим компаньоном — он знал дорогу, умел торговаться с трактирщиками и конюхами, и вообще был человеком практичным и надёжным.

Деньги несмотря на всю экономию достаточно быстро кончались и я с ужасом думал, что придется обращаться за помощью к кому-нибудь русскому посланнику. Почему-то я уверен, что это не очень хорошо в моей ситуации.

Через три недели мы добрались до Саксонии. Точнее, до того места, которое должно было быть Саксонией согласно карте.

— Степан, — позвал я, разглядывая дорожную карту, — мы где находимся?

— А бог его знает, барин, — честно ответил Степан. — По-моему, где-то возле Дрездена.

— Возле Дрездена? — я ещё раз внимательно изучил карту. — А как же Берлин? Мы же должны были проехать через Берлин!

— Должны были, барин, да только дороги тут такие — хрен разберёшь, куда ведут. Вот и промахнулись маленько.

Промахнулись. От Берлина до Дрездена больше ста километров, а он говорит — промахнулись маленько.

— Ну да ладно, — вздохнул я. — Главное, что не в сторону Швейцарии поехали. Дрезден тоже на востоке, оттуда тоже можно добраться до России.

— Конечно можно, барин. Дорога одна — на восток, к границе.

В этот момент над нами собрались тучи, и хлынул дождь. Не просто дождь — ливень, какой бывает только в самых неприятных снах. Вода лилась с неба потоками, дорога мгновенно превратилась в месиво из грязи и луж.

— Барин! — крикнул Степан с козел. — Дальше не проедем! Колёса увязли!

Я высунул голову из кареты. Действительно, колёса ушли в грязь по самые оси. Лошади тянули изо всех сил, но карета стояла как вкопанная.

— Что будем делать?

— Ночевать здесь, барин. Утром, когда грязь чуть подсохнет, попробуем выбраться.

Делать было нечего. Мы привязали лошадей к ближайшему дереву, накрыли их попонами, а сами забрались в карету.

— Барин, — сказал Степан, устраиваясь на переднем сиденье, — тут вам не Россия. Здесь лошадей уведут, не успеешь «мама» сказать. Караулить надо.

— Хорошо. Будем караулить по очереди.

Ночь прошла беспокойно. Каждые два часа мы менялись — один спал, другой следил за лошадьми. К счастью, никто не пытался их украсть, но выспаться толком не удалось.

Утром дождь прекратился, но грязи меньше не стало. Колёса кареты по-прежнему сидели в земле намертво.

— Ну что, Степан, попробуем выбираться?

— Попробуем, барин. Вы сзади толкайте, а я лошадей погоню.

Я встал позади кареты, упёрся руками в багажник и приготовился толкать. Степан взял кнут и встал рядом с лошадьми.

— Готовы, барин?

— Готов. Начинай.

Степан щёлкнул кнутом, лошади напряглись, а я изо всех сил толкнул карету. Ничего. Колёса намертво засели в грязи.

— Ещё раз! — крикнул Степан.

Мы повторили попытку. И ещё раз. И ещё. Результат был тот же — карета стояла как памятник.

— Эх, саксонские дороги, — пропел я, переводя дух, — семь загибов на версту!

Степан удивлённо посмотрел на меня.

— Барин, что-то я не слышал никогда от вас приличных стихов. А тут, глядишь, почти песня получается.

— Да так, Степан, в голову пришло…

Я не успел закончить фразу. Из ближайшего леса выбежал человек. Молодой, лет двадцати пяти, но выглядел он ужасно — одежда порвана и измазана грязью, волосы растрепаны, лицо в царапинах и синяках.

Он добежал до нашей кареты и буквально нырнул внутрь, захлопнув за собой дверцу.

— Куда прёшь, окаянный— закричал Степан.

А я уже лез в карету, чтобы разобраться, что происходит.

Незнакомец сидел в углу, тяжело дыша и дрожа всем телом. Говорил он на ломаном немецком, но постоянно переходил на английский.

— Прошу, прошу, помогите мне! — бормотал он. — Они хотят меня убить! Прошу, спрячьте меня!

— Кто ты? — спросил я по-английски.

— Вильям Тэтчер, — ответил он с явным облегчением, услышав родную речь. — Я из Бирмингема. Прошу вас, сэр, вы должны мне помочь!

— Что случилось? — продолжил я по-английски.

Он рассказал свою историю быстро и сбивчиво. Был студентом в Дрездене, изучал… что-то связанное с сельским хозяйством. И влюбился в местную девушку. Не в какую-нибудь, а в дочь члена городского совета. И теперь девушка беременна, а её отец хочет его убить.

— Она беременна, — объяснял Вильям по-английски, — а её отец… он хочет моей смерти. Он послал за мной людей. У них собаки!

В этот момент в карету залетела пчела. Обычная пчела, каких летом полно везде.

Реакция Вильяма была мгновенной и совершенно неожиданной. Он взвизгнул, как девчонка, и забился в дальний угол кареты.

— Уберите её! Уберите её! — кричал он, закрываясь руками.

— Что, чёрт возьми? — не понял я. — Это же просто пчела!

Но пчела, видимо, учуяв его страх, полетела прямо на него. Вильям продолжал вопить и пытаться от неё отбиться, но безуспешно. В конце концов пчела укусила его в левую щёку, чуть ниже глаза.

Эффект был почти мгновенным. Щека начала опухать и краснеть, превращаясь в нечто похожее на флюс.

— Боже мой! — воскликнул я. — Что с тобой?

— Идиосинкразия, — простонал Вильям, ощупывая распухшую щёку. — У меня ужасная идиосинкразия на пчелиные укусы. Это пройдёт, но…

Он не договорил. Откуда-то издалека донёсся лай собак.

Лицо Вильяма побледнело ещё больше.

— Они нашли меня, — прошептал он по-английски. — Прошу вас, сэр, умоляю…

Я быстро всё сообразил. Лай приближался, времени на раздумья не было. Либо я помогаю этому парню, либо отдаю его на растерзание разъярённым бюргерам.

«А почему, собственно, не помочь? — подумал я. — Парень явно в беде, а я не какой-нибудь мерзавец, чтобы выдавать беглецов».

Я высунулся из кареты.

— Степан! Давай сюда свою одежду!

— Какую одежду, барин?

— Лакейскую! Живо!

Степан, не понимая, в чём дело, но повинуясь приказу, начал снимать свой кафтан. Я схватил его и бросил Вильяму.

— Быстро! Надевай это! — сказал я по-английски.

Пока Вильям ловил кафтан, я, не долго думая, ударил его кулаком в правый глаз. Удар получился крепкий — под глазом сразу начал наливаться синяк.

— Какого чёрта⁈ — завопил Вильям.

— Заткнись, дурак! — зашипел я по-английски. — Ты теперь мой слуга! А морда у тебя битая, потому что ты пьяная свинья! Под сиденьем есть бутылка — глотни и плесни на себя!

Вильям, видимо, сообразил, в чём дело. Он быстро нашёл бутылку с остатками бренди, сделал глоток и плеснул себе на одежду и лицо.

Лай собак становился всё ближе. Вскоре из леса выбежала группа людей — человек пять-шесть, все с дубинками, двое с собаками на поводках.

Я вылез из кареты и продолжил толкать её, изображая озабоченного путешественника, застрявшего в грязи.

— Guten Tag! — крикнул один из преследователей, приближаясь к нашей карете. — Вы не видели молодого человека? Англичанин, грязный, бежал в эту сторону?

— Нет, — ответил я, не переставая толкать. — Никого не видел. Мы здесь застряли с самого утра.

— Можно заглянуть в вашу карету? — спросил тот же человек, видимо, главарь.

— Конечно, — я пожал плечами. — Но там ничего интересного.

Он заглянул в карету и увидел Вильяма — теперь одетого как слуга, с опухшей левой щекой и синяком под правым глазом, пахнущего бренди и выглядящего совершенно жалко.

— Что случилось с этим человеком? — спросил бюргер подозрительно.

— С этим человеком? — я презрительно взглянул на Вильяма. — Это не человек, это мой слуга. Мы здесь застряли, а вместо того чтобы мне помогать, эта свинья напилась. Пришлось его поколотить и самому толкать карету, вместо того чтобы отдавать приказы, как подобает благородному человеку.

Бюргер внимательно посмотрел на Вильяма. Опухшая щека, синяк под глазом, запах алкоголя — всё сходилось с объяснением.

— Действительно, похож на пьяницу, — согласился преследователь. — Что ж, господин, извините за беспокойство.

— Никаких проблем, — ответил я. — Но раз уж вы здесь… не могли бы вы помочь мне вытолкать эту проклятую карету из грязи? За небольшую плату, разумеется.

Ничто так не убеждает в искренности, как просьба об услуге за деньги. Бюргеры с готовностью согласились помочь за пару талеров.

Вшестером мы довольно быстро вытолкали карету из грязевой ловушки. Я расплатился с ними, они пожелали нам счастливого пути и исчезли в лесу, продолжая поиски беглого англичанина.

Когда они скрылись из виду, я забрался в карету к Вильяму.

— Итак, — сказал я по-английски, — думаю, ты должен мне кое-какие объяснения.

Вильям благодарно посмотрел на меня опухшими глазами.

— Спасибо вам, сэр. Вы спасли мне жизнь. Буквально.

— Расскажи о себе. И не ври — я не люблю лжецов.

Он рассказал более подробно. Родом из Бирмингема, сын мелкого торговца. Учился в местном колледже на… как он это назвал… animal husbandry. Животноводство, что ли. Но не закончил, потому что влюбился в дочь местного землевладельца. Когда девушка забеременела, её отец потребовал немедленной свадьбы, но выяснилось, что молодой Вильям уже женат на другой девушке, которую тоже успел обрюхатить.

Пришлось бежать из Англии. Сначала во Францию, но и там случилась похожая история. Потом в Германию, в Дрезден. И вот результат — снова бежит, снова от разъярённых родственников очередной беременной девицы.

— Клянусь вам, сэр, — божился Вильям, продолжая говорить по-английски, — я действительно хорош в том, что делаю. Я знаю всё о скоте, лошадях, овцах. Я могу улучшить любую ферму, сделать её прибыльной. Но женщины… я ничего не могу с собой поделать, когда дело касается женщин.

Я задумался. С одной стороны, парень явно проблемный. С другой — он утверждает, что разбирается в животноводстве, а мне как раз нужен кто-то, кто поможет с хозяйством в имении. Если он действительно специалист…

— Слушай, Вильям, — сказал я наконец. — Я еду в Россию. В своё имение. Мне нужен кто-то, кто разбирается в фермерстве, разведении скота, в таких вещах. Если ты действительно так хорош, как утверждаешь, я могу предложить тебе работу.

Глаза Вильяма загорелись надеждой.

— Правда, сэр? Вы возьмёте меня с собой?

— При одном условии. В России, если ты соблазнишь девушку, ты на ней женишься. Точка. Если не женишься, её братья и дядья закопают тебя под ближайшей берёзой. Россия — большая страна, легко исчезнуть там навсегда. Понятно?

Вильям энергично закивал.

— Понятно, сэр! Совершенно понятно! Я буду целомудрен как монах, клянусь!

— Посмотрим. Как твоё полное имя?

— Вильям Джордж Тэтчер, сэр. Из Бирмингема.

— Хорошо, Вильям Джордж Тэтчер из Бирмингема. Добро пожаловать на службу к Александру Георгиевичу Нестерову. Но запомни — это твой последний шанс. Если устроишь какие-нибудь неприятности, любые вообще, я сам сдам тебя местным властям. Ясно?

— Кристально ясно, сэр. Спасибо. Огромное спасибо.

Я отдал Степану приказ ехать дальше. Карета тронулась с места, направляясь на восток, к русской границе.

За время, пока мы добирались до границы, я успел лучше узнать своего нового спутника. Вильям действительно оказался не дураком. Он много знал о разведении скота, о севообороте, о современных методах ведения сельского хозяйства. Кроме того, он говорил на нескольких языках и умел читать и писать — в те времена это было далеко не у всех.

Единственной его слабостью были женщины. Он просто не мог удержаться, если видел хорошенькую девушку. И девушки, надо отдать им должное, отвечали ему взаимностью. Даже с опухшей физиономией он умудрился очаровать дочку трактирщика в одном немецком городке. Пришлось мне строго с ним поговорить и пригрозить, что высажу его посреди дороги.

Наконец мы добрались до русской границы. Пограничники осмотрели наши документы — у меня был русский паспорт, выданный Александру Нестерову, а для Вильяма я купил поддельные бумаги у одного сомнительного типа в последнем немецком городке. Стоили они недёшево, но другого выхода не было.

— Добро пожаловать домой, ваше благородие, — сказал пожилой унтер-офицер, отдавая документы обратно.

Я выглянул из кареты и посмотрел на дорогу впереди. Она ничем не отличалась от немецкой — те же колеи, та же грязь после недавнего дождя. Врали те, кто говорил, что русские дороги намного хуже европейских. По крайней мере, в 1840 году никакой особой разницы я не заметил.

— Степан, — сказал я, — сколько ещё до Калужской губернии?

— Дней десять, барин, не меньше. Может, и больше, если дожди пойдут.

— Тогда поехали. Чем быстрее доберёмся, тем лучше.

Карета тронулась с места, направляясь по русской дороге к родным пенатам. К имению, которое я никогда не видел, но которое теперь принадлежало мне. К новой жизни, которую предстояло начинать с нуля.

Вильям сидел рядом со мной и с любопытством разглядывал пейзаж за окном.

— Так это и есть Россия, — сказал он задумчиво по-английски. — Она выглядит… не так, как я представлял.

— А как ты представлял?

— Не знаю. Что-то более… экзотическое? А выглядит вполне обычно.

— Подожди, пока доберёмся до моего имения, — усмехнулся я. — Там ты увидишь настоящую русскую экзотику. Крепостные, борзые собаки, охота на медведей, водка из самовара.

— Вы правда охотитесь на медведей? — спросил он с интересом.

— Конечно, и не только охотимся, но еще и медвежат дрессируем. Каждый уважающий себя русский должен иметь ручного медведя.

За окном проплывали русские деревни, леса, поля. Всё выглядело знакомо и незнакомо одновременно. Знакомо — потому что похоже на пейзажи из русской классической литературы. Незнакомо — потому что это была живая реальность, а не картинка из книги.

«Так, — подумал я, глядя на крестьян, работающих в поле. — Теперь я здесь. В России девятнадцатого века. Владелец имения, в котором никогда не был. Хозяин крепостных, о которых ничего не знаю. Что ж, посмотрим, что из этого получится».

Карета весело катилась по направлению к Калужской губернии, увозя меня всё дальше от прежней жизни и всё ближе к новой.

Глава 3

Дорога в Калужскую губернию оказалась долгой и утомительной. После границы мы ехали ещё две недели, отдыхая на почтовых станциях и в придорожных трактирах, постепенно погружаясь в глубь России.

Пейзаж за окном кареты менялся медленно — леса сменялись полями, поля снова лесами, изредка попадались деревни, ещё реже — помещичьи усадьбы. Всё выглядело знакомо и незнакомо одновременно — знакомо по описаниям из русской литературы, незнакомо потому, что это была живая реальность.

Вильям большую часть времени молчал, изучая окружающую местность с любопытством натуралиста. Иногда он задавал вопросы о том, что видел — о способах обработки земли, о породах скота, о климатических особенностях. Некоторые вопросы ставили меня в тупик — я понятия не имел, как в России XIX века выращивают рожь или содержат овец.

— Как вы думаете, — спросил он однажды, глядя на стадо коров, пасущееся у дороги, — здесь практикуют селекцию? Или просто держат то, что есть?

— Понятия не имею, — честно признался я. — Скоро узнаем.

Степан изредка оборачивался с козел и сообщал новости о дороге:

— Скоро будет Калуга, барин. А там уж рукой подать до нашего имения.

— Как оно называется? — спросил я, вдруг осознав, что никак не могу запомнить названия своего нового дома.

— Сосновка, барин. И деревня Сосновка, и усадьба. Всё Сосновка.

Сосновка. Название как название — ничего особенного.

Степана мой вопрос не удивил. Он уже успел привыкнуть к некоторым странным и даже глуповатым вопросам своего' молодого барина', объясняя их потрясениям испытанным мною при попытке расстаться с жизнью.

Дневник Сашеньки я зачитал почти в буквальном смысле до дыр. Он конечно очень помог мне вжиться в образ Александра Георгиевича Нестерова образца 1818 года и избегать откровенных ляпов, но мелкие были пока неизбежны.

Наконец, на исходе дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, Степан крикнул с козел:

— Барин! Вон она, наша деревня!

Я выглянул из кареты. Впереди, в небольшой ложбине между холмами, виднелись крыши домов. Деревня была небольшая — три десятка изб, не больше. Всё выглядело серо и убого.

— Это и есть Сосновка? — уточнил я.

— Она самая, барин.

Мы въехали в деревню по единственной улице — если это вообще можно было назвать улицей. Скорее, это была просто дорога, по обеим сторонам которой стояли крестьянские избы.

То, что я увидел, привело меня в уныние. Деревня произвела на меня впечатление какой-то потерянности. И оно было настолько сильным, что проехав мимо первых изб, я велел Степану остановиться. Вышел из кареты и в тот же миг понял в чем дело.

Передо мною было заброшенное благополучие: деревня, где кончился достаток. В воздухе как бы висело ощущение, что когда-то здесь жили иначе.

Избы стояли, будто притихшие старики, вспоминающие лучшие дни. Их стены еще крепкие, но бревна уже темные от времени, но не трухлявые — видно, что рубили их на совесть, когда в домах водился достаток. Резные наличники, хоть и облупились, но почти везде еще угадываются прежние узоры — знак того, что хозяин не бедствовал.

Но уже кое-где скрипучие ворота висят на одной петле, есть даже изба с провалившейся крышей.

В нескольких избах когда-то выскобленные до белизны крылечки потемнели и просели, а в окнах видна пыль, которой не один год.

Но больше всего меня поразили люди.

Из домов повыходили крестьяне — посмотреть на барина, который возвращается домой. Мне показалось что они все — тени прошлого, как бы еще живут здесь, но как-то наполовину.

На одной из завалинок старик точил нож, но его глаза смотрели куда-то вдаль и он никак не отреагировал на меня. Из соседней избы баба в выцветшем платке выносила ведро с водой, её движения были как в замедленном кино, будто она уже не ждет, что завтра будет лучше.

А дети в деревне какие-то тихие, не бегают и не кричат — словно чувствуют, что играть здесь не во что.

«Господи, — подумал я, разглядывая лица, — да здесь вообще нет молодых людей!»

Хотя молодые, конечно, были. Но все выглядят старше своих лет, лица морщинистые, какие-то согнуты спины и руки в трещинах и мозолях.

Потрясенный увиденным я подумал, что случилось? Неурожай, барщина заела или хозяин-помещик обобрал. А может, молодые ушли — и деревня осталась доживать.

Но чувствуется — здесь когда-то пели. Здесь когда-то любили. Здесь когда-то верили в завтра.

А теперь только ветер гуляет по пустым дворам, да старые бревна тихо стонут, вспоминая тепло ушедших печей.

«Вот тебе и великая духовная сила русского крестьянства», — с горечью подумал я, вспомнив рассуждения славянофилов о народе-богоносце. «Какая тут духовная сила? Эти люди просто выживают. Тяжёлым физическим трудом от зари до зари».

Никакой одухотворённости, никакой особой мудрости. Просто усталые, измученные жизнью люди, которые живут в нищете и не видят никаких перспектив.

— Степан, — позвал я, — а где дом твоей матери?

Я знал, что отца Степана давно уже не было, а вот матушка живет и здравствует.

— А вон там, барин, — он показал на одну из изб, которая стояла в стороне в начале небольшого проулочка. — Степанида моя мать.

— Остановимся. Неправильно будет проехать мимо дома, где живёт мать моего верного слуги.

Степан просиял.

— Спасибо, барин! Мать-то обрадуется.

Мы остановились возле усадьбы Степаниды. Её изба резко выделялась от соседних своей добротностью и была намного больше. Сразу было видно что за срубом следят, все бревна были качественные, в глаза бросились помененное и тщательное проконопачевание мхом и свежей паклей.

Высокая двускатная крыша была крыта железом, её конек был украшать резьбой. Окна были большие, с резными наличниками и полностью стеклянные, в отличии от других домов деревни, где сплошь были слюдяные вставки.

На просторном, с резными столбами крыльце стояла пожилая женщина — крепкая, прямая, с острыми глазами и седыми волосами, убранными под платок. Это была Степанида, мать Степана. Мне с трудом верилось, что её шестьдесят, контраст с другими деревенскими бабами был потрясающий.

— Степанушка! — воскликнула она, увидев сына. — Приехал, родименький!

Степан соскочил с козел и бросился к матери.

— Здравствуй, матушка. А вот и барин наш молодой приехал.

Степанида поклонилась мне в пояс.

— Милости просим, батюшка Александр Георгиевич. Дом наш — ваш дом.

— Спасибо, Степанида. Можно войти?

— Да как же не можно! Проходите, проходите.

Мы — я, Степан и Вильям, вошли в просторные сени в которых было много утвари: различных прялок, веретен, большое разнообразие корзин и глиняной посуды. В открытых дверях кладовой стоял рослый юноша, поклонившийся мне в пояс.

— Это, барин, старший внук Афанасий, — в голосе Степаниды слышалась плохо скрываемая гордость.

За спиной юноши были видны мешки с зерном, мукой и большие запасы солений.

«Надо же, — подумал я. — Август месяц, а у семьи Степана кладовая уже ломится от запасов».

Из сеней мы попали в просторную горницу, парадную комнату с большой расписанной узорами русской печью с лежанкой. Это была чистая половина избы.

В «красном» углу стояли иконы в богатых окладах, украшенные вышитыми рушниками. Перед ними теплилась лампада. А вот Библии или еще каких-нибудь духовных книг я не увидел.

Вдоль стен были лавки, перед ними массивный дубовый стол, большой шкаф-поставец для посуды и два больших сундука с железными оковками.

Шкаф заполнен различной посудой, медной и оловянной, среди которой есть даже фаянсовая.

На столе и на лавках домотканые скатерти, на стенах рушники — вышитые полотенца, на полу домотканные дорожки.

В избе три горенки, меньших по размерам жилых комнат. В них резные деревянные кровати с перинами и горой подушек.

Степанида сразу же стала косо поглядывать на Вильяма и не выдержав, спросила:

— Барин, а это кто такой?

— Это мой новый слуга, — объяснил я. — Англичанин. Зовут Вильям.

— Ишь ты, англичанин, — недоверчиво протянула она. — А говорить-то по-нашему умеет?

— Пока плохо. Но научится.

Вильям между тем совсем не интересовался избой. Он то и дело поглядывал в сторону двора, где слышались звуки от скотины.

— Можно я посмотрю на животных? — спросил он меня по-английски.

— Степанида, — обратился я к хозяйке, — мой слуга хотел бы посмотреть на вашу скотину. Он специалист по животноводству.

Степанида сразу же насторожилась.

— А не колдун ли он какой? А то бормочет что-то на своём языке…

— Никакой он не колдун. Это хороший человек, разбирается в скоте лучше многих. Пусть посмотрит.

— Ну, коли барин велит… Только чтоб без фокусов всяких, — неохотно кивнула хозяйка.

Вильям отправился во двор, а я остался в избе разговаривать со Степанидой. Вскоре пришел Иван, старший брат Степана, который вёл хозяйство, за ним Василий, средний брат — местный кузнец. Крепкие мужики, но усталые и состарившиеся не по годам.

Мы беседовали о делах в деревне, о урожае, о том, как живётся крестьянам. Картина вырисовывалась не радостная — земли мало, урожаи скудные, подати большие. Многие просто выживают, но мне почти сразу же стала понятны причины такого благосостояния семьи Степана.

Их было две. Главной были «золотые» руки Василия. Степан недаром несколько раз хвалил брата, говоря, что он наверное лучший кузнец в уезде.

Второй причиной был отказ братьев делит хозяйство после смерти «большака»: деда, а затем отца. В итоге сохранилось большое и успешное хозяйство.

Через полчаса вернулся Вильям. Лицо у него было довольное.

— Ну как? — спросил я его по-английски.

— Неплохо. Лучше, чем я ожидал. Свиньи породистые, за двумя лошадями хорошо ухаживают, коров три, но они сейчас на выгоне. Куры — отличные несушки. Конечно, это не промышленное животноводство, но для деревенского хозяйства вполне разумно.

— А что можно улучшить?

— Много чего. Но для начала нужно посмотреть на ваше имение.

Личный осмотр хозяйства семьи Степана я решил отложить и попрощались со Степанидой и её сыновьями, поехал дальше. До усадьбы было ещё не меньше версты.

— Барин, — сказал Степан, — вон уже и наш дом виден.

Я выглянул из кареты и увидел то, что заставило меня ахнуть.

Усадьба располагалась на высоком холме, окружённом сосновым бором. Огромные, вековые сосны стояли стеной, их стволы уходили высоко в небо, а кроны шумели на ветру. Воздух был напоён запахом хвои и смолы — чистым, свежим, почти лечебным.

Земля под соснами была покрыта толстым слоем опавшей хвои, мягкой и пружинистой. Песчаная почва, сосновый бор, холм — место действительно было красивое, почти сказочное.

Внизу, у подножия холма, текла река, делая плавный изгиб. С холма открывался великолепный вид на долину, на заливные луга, на дальние леса.

— Красиво, — признал Вильям, любуясь пейзажем.

— Да, место отличное.

На противоположном берегу реки паслось большое стадо коров. Я начал считать и сбился — голов двести, а может, и больше. Животные выглядели упитанными, ухоженными.

— А это чьё стадо? — спросил я Степана.

— Соседа нашего, барин. Торопова Ивана Петровича. У него имение за рекой.

— А у нас есть коровы?

— Иван сказал с нетелями с десяток осталось. Почти всё продали ещё при покойном барине, вашем батюшке.

Я вздохнул. Место красивое, а хозяйство похоже развалено.

Карета въехала на территорию усадьбы, и я увидел то, что окончательно испортило мне настроение.

Главный дом стоял в центре усадьбы — большой, двухэтажный, каменный, с колоннами и двумя симметричными крыльями. Когда-то это был настоящий дворянский особняк, достойный богатой семьи.

Но теперь дом был заброшен. Окна заколочены досками, наверное даже крыша кое-где провалилась, штукатурка осыпалась. Сорняки росли прямо у парадного крыльца. Было видно, что здесь давно никто не живёт.

— Почему дом заброшен? — спросил я.

— Да уж считай с той войны как никто не живет, барин, — ответил Степан. — После французов-то.

— Каких французов? — о судьбе старого дома в дневнике Сашеньки не было ни слова.

— А как Наполеон в Россию пришёл, так французские дезертиры тут набедокурили, дом чуть не подожгли и жить в нём после них стало нельзя. Вот и перебрались во флигель. Это еще было при вашем деде.

Степан показал на одноэтажный дом в стороне от главного здания. Флигель выглядел гораздо лучше — крыша целая, окна не заколочены, вокруг небольшой, но ухоженный садик.

— Там и вы с братьями и родились, — добавил Степан.

Воспоминания Александра всплыли в моей памяти. Дом построил прадед, почти сто лет назад. До 1812 года семья жила в главном доме — богато, широко, по-барски. А потом пришла война, дом и усадьбу «цивилизованные» европейцы разорили. Хозяйство стало приходить в упадок и часть земли пришлось продать.

Семья с тех пор стала жить во флигеле, который изначально строился как гостевой домик.

— Да, я помню. Просто от волнения после того удара… — я многозначительно строго посмотрел на Степана.

Еще во Франции я под страхом смерти запретил ему говорить кому-либо о случившимся в Париже, а оставшийся на шее небольшой след объяснять падением с лошади. С этим как раз хорошо согласовывалось и небольшое моё «торможение» в казалось бы очевидных ситуациях.

Карета остановилась у крыльца флигеля. Я вышел и осмотрелся.

Флигель произвел впечатление очень уютного. Деревянный, обшитый тёсом, с резными наличниками и крылечком. Видно было, что дом регулярно ремонтируют и содержат в порядке. Рядом стояла баня — добротная, срубленная из толстых брёвен.

Из дома вышли слуги — шесть человек. Я их не помнил, но они, видимо, меня узнали и всё дружно поклонились.

— Барин приехали! — воскликнула женщина лет сорока, очевидно, кухарка. — Слава богу, дождались! Я, батюшка, если помните, Пелагея, кухарка, ну и…

— Ну, здравствуйте, — прервал я её. — Как поживаете, как дела в хозяйстве?

То, что подразумевалось под «ну и» совершенно понятно. И лишнее напоминание о теперь уже моих проблемах как-то не очень приятны.

— Да как, барин… — начала было кухарка, но её перебил появившийся из-за угла дома мужчина.

— Добро пожаловать домой, Александр Георгиевич.

Я обернулся и увидел человека лет сорока пяти, среднего роста, но плотного телосложения. Одет он был просто, но добротно — сюртук хорошего сукна, белая рубашка, начищенные сапоги. Лицо умное, глаза внимательные.

— Семён Иванович Макаров, — представился он. — Управляющий вашим имением.

Тот самый Семён Иванович, который прислал письмо в Париж о смерти родителей.

— Очень приятно, — ответил я, пожимая ему руку.

И тут же заметил то, что меня насторожило.

Семён Иванович выглядел слишком хорошо для управляющего почти разорённого имения. Слишком ухоженно и сытно. Его сюртук был дороже моего, сапоги начищены до блеска, а перстень с печаткой на пальце явно стоил немалых денег.

Откуда у наёмного управляющего такое благосостояние? Если имение приносит так мало дохода, что семья живёт во флигеле и влезла в огромные долги, то на что живёт управляющий? И живёт явно не бедно.

«Интересно», — подумал я, стараясь не показать подозрений.

— Семён Иванович, напомните, как долго заведуете нашим хозяйством? — спросил я.

Сашенька после отъезда на учебу в университет в имение носу не казал и подобные вопросы были вполне обоснованы.

— Уже больше пяти лет, Александр Георгиевич, — ответил управляющий. — Ещё покойный батюшка меня нанял, царство ему небесное.

— Я помню. И как дела?

— Дела? — Семён Иванович развёл руками. — Да что толку скрывать, Александр Георгиевич. Плохи дела. Хозяйство в упадке, доходов никаких, долги большие. Вот я и письмо-то вам писал — приезжайте, мол, разбираться.

Говорил он правильно, но что-то в его тоне мне не понравилось. Слишком уж уверенно он держался для человека, который должен отчитываться перед хозяином.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра утром всё обсудим подробно. А сейчас покажите мне дом.

Мы вошли во флигель. Внутри было довольно просторно — несколько комнат, высокие потолки. Мебель старая, но добротная. В гостиной горел камин, создавая уют.

Конечно, удобств в современном понимании не было никаких. Воду носили из колодца, освещение — свечное, отопление — камины. Был теплый нужник с выносным горшком и уборная, находившаяся во дворе.

На кухне рядом со столовой основательная русская печь, которая наверное выполняла ведущую роль в обогреве флигеля. Камины в России это баловство, так для антуражу.

В целом по меркам XIX века дом был вполне приличным. Главное — здесь можно было жить.

— А где я буду спать? — спросил я.

— Располагайтесь лучше в спальне покойного батюшки, барин, — ответила Пелагея. Внутри дома похоже хозяйка она. — Там всё готово, но ежели желаете, то можете и в вашей юношеской.

Батюшкина спальня была небольшой, но уютной комнатой с большой кроватью и шкафом. Окно выходило в сад, откуда доносился запах цветов и трав. Поэтому я решил расположиться в ней.

А в моей бывшей, небольшой, но тёплой комнате, расположенной рядом, я временно устроил Вильяма. Он сегодня будет один служить мне, Степан остался ночевать у матери в деревне.

— Ужин будет готов через час, барин, — сообщила кухарка.

— Хорошо. А пока я хотел бы осмотреть хозяйство.

— Сейчас темнеет, Александр Георгиевич, — заметил Семён Иванович. — Может, лучше утром?

— Нет, сейчас. Хотя бы бегло.

Мы вышли во двор. Хозяйственных построек было немного — конюшня, где стояли три старых лошади, сарай с запасами сена, погреб, ещё несколько сараев поменьше. Поразило полное отсутствие сельхозорудий. Не было даже вил и лопат.

— Коровы, овцы, свиньи есть? — спросил я.

— Немного, но есть. В деревне у крестьян держим. Многое продали ещё при вашем покойном батюшке.

— А земля?

— Господской запашки сто десятин. Да только обрабатывается плохо. Много мужиков на отхожих промыслах, а оставшиеся свои наделы еле-еле осиливают. Хорошо, что хоть оброка хватает подати платить.

Картина вырисовывалась печальная. Имение было фактически разорено. Никакого скота, барину никаких доходов, только долги.

«Хорошо хоть место красивое», — с грустной иронией подумал я.

Мы вернулись в дом. Кухарка накрыла ужин — простую, но вкусную еду. Щи, каша, хлеб, молоко. Ели мы в небольшой столовой при свете свечей.

Семён Иванович сидел со мной столом — видимо, в этом доме он чувствовал себя почти что хозяином. Это тоже было странно. Он человек конечно свободный и вполне может сидеть за одним столом с господами, но надо вообще-то получать на это разрешение.

— Семён Иванович, — сказал я, решив пока пропустить этот косяк, — расскажите подробнее о долгах.

— А что, Александр Георгиевич, рассказывать? — быстро ответил управляющий, видимо каждую секунду ожидая этого вопроса. — Должны мы много. Государственному заемному банку — десять тысяч рублей, это ещё ничего, долг долгосрочный. А вот частных долгов… — он покачал головой. — Ваш покойный батюшка занимал где только мог. Частных долгов тысяч на пятьдесят, а то и больше.

— У кого?

— Да у всех подряд. У соседей-помещиков, у купцов, у ростовщиков. Даже у какого-то еврея в Бердичеве. Везде оставил расписки. Но это только долги вашего батюшки.

— А доходы какие?

— Да по сути, Александр Георгиевич, никаких. Оброк весь уходит на подати и платежи в банк. Крестьяне еле концы с концами сводят, больше с них не выжмешь. Земля у нас скудная, с неё много не получишь, — управляющий покосился на Вильяма, он сразу же распознал кто это. — Вот только на жизнь хватает.

Семен Иванович обвел кругом руками, как бы разъясняя, на что содержится дом.

— Лес остается только продавать, его уже начали вырубать.

Я слушал и думал о том, что, возможно, зря вернулся в Россию. Может, лучше было остаться в Париже и искать там какую-нибудь работу?

В этот момент в дом ворвалась одна из служанок.

— Барин! — закричала она. — Алексей Васильевич, дядя ваш, прислали молодого казачка! Завтра ближе к полудню прибудут!

Дядя. Алексей Васильевич. Тот самый, который в письме обещал разобраться с долгами и подготовить дела к моему приезду.

«Ну вот, — подумал я, — завтра и узнаем, насколько всё плохо на самом деле».

Глава 4

Только оказавшись в постели в «родном» доме, я понял как устал за эти недели дороги из Парижа, и в каком напряжении был всё это время.

Сначала опасения погони парижских кредиторов. Деньги, которые я им должен на самом деле не велики и надо эти долги погасить в первую очередь. Хотя бы потому, что не известно как еще всё обернется здесь в России. А то, глядишь и обратно в Европу улепетывать придется. Нет, тогда лучше в США. Там точно можно будет начать жизнь с чистого листа. Сменю имя и махну на Дикий Запад.

Эти и подобные мысли были последними перед тем, как я провалился в здоровый сон молодого организма.

Беспробудно я спал почти до полудня. Никто меня не тревожил и моё благородие пробудилось ото сна в отличном расположении духа и полное сил.

Совершать санминимум здесь, в 19 веке, я уже хорошо научился, по дороге удавалось кое-где останавливаться в приличных местах. Вильям похоже тоже еще спит без задних ног, он я думаю устал по более моего, однозначно страхов натерпелся вагон и маленькая тележка.

Степана похоже тоже еще нет. Поэтому оделся я самостоятельно в не просто в чистое и свежее, а в совершенно новые белье и верхнюю одежду. Кто и когда принес всё это, аккуратно и заботливо разложил около постели я естественно не знаю, но такая забота была очень приятна.

Когда во дворе раздался шум я уже был готов, как говорится к труду и обороне.

Выглянул в окно, я увидел, что во двор въезжает роскошная открытая коляска, запряжённая парой статных вороных. На козлах сидел кучер в ливрее, а рядом с ним — здоровенный лакей с бритой головой и шрамом через всё лицо.

Из коляски вылез мужчина лет семидесяти — высокий, плотный, одетый в дорогой сюртук и белоснежную рубашку. Золотая цепочка часов переливалась на животе, а перстень с печаткой на пальце был размером с грецкий орех. Всё в этом человеке говорило о богатстве и власти — от уверенной походки до надменного выражения лица.

Воспоминания Сашеньки подсказали мне, кто это. Алексей Васильевич Боровитинов, старший брат покойной матери. Ему шестьдесят пять и это тот самый дядя, который обещал разобраться с долгами.

Поэтому я поспешил встретить его.

— Дядя Алексей! — поприветствовал я его, стараясь изобразить радость.

Как назло никаких подсказок от Сашеньки и я возможно веду себя по идиотски, естественно с точки зрения дядюшки.

— А, племянничек, — ответил он сухо, окидывая меня взглядом с ног до головы. — Здравствуй. Вижу, ты успешно добрался до родного гнезда.

Похоже моё приветствие было вполне приемлемым. Но тем не менее в голосе дядюшки слышалась лёгкая брезгливость, а глаза, осматривавшие флигель и заросший двор, выражали нескрываемое презрение. Было ясно, что для него мы — бедные родственники, которых терпят только по родственному долгу, но о которых не принято рассказывать друзьям.

Из дома высыпали слуги. И тут я заметил странную вещь — все они бросились не ко мне, а к дяде, кланяясь в пояс и заискивающе улыбаясь. Даже Семён Иванович выскочил из своей комнаты, застёгивая на ходу жилет.

— Алексей Васильевич! — воскликнул он. — Милости просим! Какая честь!

— Здравствуй, Семён, — кивнул дядя, принимая почтение как должное. — Дела как?

— Да что ж говорить, Алексей Васильевич… Плохо дела. Всё как в письме писал.

Дядя прошёл в дом, даже не взглянув больше на меня. Я пошёл следом, чувствуя себя гостем в собственном доме.

— Пелагея! — громко позвал дядя, входя в столовую. — Где ты там, голубушка?

Из кухни прибежала кухарка, вытирая руки о передник.

— Алексей Васильевич! Батюшки, как неожиданно! — всплеснула она руками.

— Давай-ка, Пелагея, свою настоечку, как ты умеешь, — приказал дядя, устраиваясь в кресле хозяина во главе стола. — На черноплодной рябине. А потом обед подавайте, да не поторопись — мы не спешим.

Кухарка бросилась выполнять приказания с такой готовностью, словно дядя был здесь хозяином, а не я. Вскоре на стол были поставлены графин с настойкой тёмно-красного цвета и закуски.

— Давай, Семён, садись, — дядя махнул рукой управляющему. — И ты, племянник, поближе присаживайся. Всё таки это твой дом и ты тут хозяин.

Я был уверен, что дядя сейчас добавит слово «пока», но он искоса посмотрел на меня и не сказал ожидаемое мною.

Дядя налил настойки в маленькие рюмки и поднял свою.

— За упокой души твоих родителей, — сказал он и залпом выпил.

Настойка была отличная — сладковатая, с ягодным привкусом и приятным теплом в горле. Видимо Пелагея делала это с душой.

— Хорошая настойка, — похвалил дядя. — Ну что ж, перейдём к делу.

Он достал папку с бумагами и положил её на стол.

— Расскажи, Семен, для начала о доходах с имения. Ты обещал мне сказать и своё мнение о доходах этого года.

Семен Иванович как школяр подскочил и немного дрожащим голосом начал докладывать:

— Доходы у нас небольшие. С оброка крестьянского шестьсот рублей в год набираем, не больше. Лес продаём иногда — ещё рублей по сто выручаем. Что-то наскребается с господской земли. Вот и все доходы — восемьсот сорок рублей за прошлый год. Всё на платежи уходит и на содержание усадьбы.

— Хорошо, Семен. Иди встречай гостей. Должны подъехать господа с уезда и из губернии. Крепостные акты и прочее здесь выправим, я решил сам всё проконтролировать.

Да, дядюшка большой человек. Не к каждому уездная, а тем более губернская канцелярия приезжает. Семен Иванович, осознав значимость сего момента, на полусогнутых удалился встречать гостей.

— А ты, племянничек, изменился. Усишки свои и козлиную бороденку сбрил, уже молодец. Позврослел, на мужчину стал похож, — изменения в свей внешности я видел и сам, глядя на себя в зеркало.

Сквозь Сашеньку проступили какие-то неуловимые, но знакомые и приятные мне черты. Я определенно выглядел старше, а самое главное серьёзнее и солиднее.

— О твоих подвигах в Европах мы тут наслышаны. Ни чем ты меня не удивил, хорошо что хотя бы не обрюхател никого. В отличии от… — продолжать дядя не стал, а хмыкнув и покачав головой достал толстую записную книжку.

— Только на своих спутников не думай, не бери грех на душу. Про твои художества я не от них знаю. Ну так вот, вчера ко мне заезжал Иван Петрович Торопов. Спрашивал, когда долг господа Нестеровы отдадут. Четыре тысячи рублей, между прочим. Немало.

Я молчал, не зная, что ответить.

— А позавчера письмо получил от купца Воронцова из Калуги. Тоже интересуется — когда его три тысячи вернём. А на прошлой неделе сам ездил в Тулу, к Кознову-банкиру, — дядюшка скривился как от внезапно увиденной гадости. — Этот паук тоже не дремлет — хочет свои восемь тысяч обратно. С ним вообще связываться, ох, как не хотелось. Ты в облаках витал, Париж покорять собирался. А твоя матушка поехала у этих кровопийцев Гинцбургов деньги занимать. Знаешь кто такие?

Я отрицательно покачал головой. Мне эта фамилия ничего не говорила.

— Немцы или евреи какие-нибудь, — предположил я.

— Почти угадал. Хорошо мир не без добрых людей. Успел я вмешаться, а то бы одни они уже по миру вас пустили. Вот еще одна расписка на пять тысяч, но чья тебе знать не положено.

Дядя методично перечислял суммы, а я подсчитывал в уме. Только по этим четырем кредиторам выходило двадцать тысяч рублей. А ведь были ещё проценты и другие долги.

— Понимаешь, племянничек, — продолжал дядя, демонстративно не называя меня по имени, — все эти люди давали деньги не твоему батюшке. Они давали их мне. Под моё честное слово и мою подпись. Почти без процентов, потому что знают, кто я такой и какова цена моего слова. И хорошо, что ассигнациями, а не серебром.

Он налил себе ещё рюмку и выпил не торопясь.

— Твой отец, царство ему небесное, был человек хороший, но непрактичный. Жил не по средствам. Да и сыновья у него выросли… — он посмотрел на меня красноречивым взглядом. — Ты в Париже просаживал деньги, братья твои в Петербурге кутили, а потом на Кавказе головы сложили. Всё это требовало немалых расходов. Нехорошо об усопших плохое говорить, да молчать еще хуже. Женился Петр на красавице, да только на редкость голожопой и с большими запросами.

«Так вот откуда деньги брались», — понял я. Семья жила в кредит, в том числе и под гарантии богатого и влиятельного дяди. И теперь пришло время расплаты.

— Но я, Александр, не бессердечный, — продолжал Алексей Васильевич, впервые назвав меня по имени. — Кровь не вода. Братья твои непутевые за Веру, Царя и Отечество головы сложили. Отец твой и дед тоже когда-то Государю честно служили. Поэтому я кредиторам сказал — дам вам гарантию, что через год деньги племянник вернет. А если нет — я сам с вами рассчитаюсь.

— А если я не рассчитаюсь… — начал я.

— То имение с молотка должно будет уйти, — спокойно закончил дядя. — Оно как раз тысяч сто стоит. Но я и с другими долгами сам разберусь. А Сосновку заберу. В счёт погашения долга. И надо сказать, Сосновка заслуживает лучших хозяев. Место тут отличное, сосновый бор тут на редкость хорош. Я бы здесь охотничий домик поставил. А лес по любому прекрати изводить.

Он говорил об этом так, словно дело уже было решено.

— А что будет со мной? — спросил я.

— А тебе, дорогой племянник, если долги не выплатишь, прямая дорога в чиновники. Человек ты грамотный, университет окончил, четыре языка знаешь. Поступишь на государственную службу. Дадут тебе четырнадцатый класс — коллежского регистратора. Станешь вашим благородием с жалованьем в пятнадцать рублей в месяц.

Пятнадцать рублей в месяц. Сто восемьдесят рублей в год. На эти деньги можно было разве что не умереть с голоду.

— А так как человек ты образованный, то через месяц другой, это зависит как быстро твоё представление в Петербург попадет, тебя произведут в губернские секретари. Это двенадцатый класс. Через три года, если будешь на хорошем счету, поднимешься до коллежского секретаря. А это уже десятый чин, — продолжал дядя. — А там уже и девятый чин не за горами. По твоим талантам как раз титулярный советник — это по тебе. Будешь получать больше ста рублей в месяц. А может и жар-птицу за хвост поймаешь, в ведомство господину Нессельроде перейдешь. Только побыстрее французские долги верни, — Алексей Владимирович брезгливо ухмыльнулся, глядя мне в глаза.

При упоминании ста рублей в месяц у меня в голове всплыл образ Акакия Акакиевича из гоголевской «Шинели». Тот получал четыреста рублей в год и жил в крайней нищете, экономя на всём, чтобы купить новую шинель. А мне предлагали в три раза больше, но лет через десять в лучшем случае. И говорили — живи и радуйся.

«Вот тебе и перспектива», — мрачно подумал я.

— Но даже если я отдам вам имение прямо сейчас, — сказал я, — останутся ведь ещё долги братьев.

— Это уж твои проблемы, — пожал плечами дядя. — Изворачивайся как хочешь. Дом в Калуге продашь, может хватит.

«Куда ни кинь — всюду клин», — подумал я.

С одной стороны, можно было согласиться на предложение дяди. Отдать имение, пойти в чиновники, жить на скромное жалование. Многие так жили — тысячи мелких служащих по всей России.

Но что-то во мне сопротивлялось этой мысли. Может быть, остатки гордости того Александра Нестерова. А может быть, просто нежелание сдаваться без боя, я всегда был бойцом и бился до последнего.

«Земля есть, — рассуждал я про себя. — Правда, немного, и людей мало. Но это только начало. Может быть, можно что-то придумать? Как-то выжать толк из этой Сосновки?»

— Хорошо, дядя, — сказал я наконец. — Год так год. Попробую что-нибудь придумать.

Алексей Васильевич усмехнулся.

— Попробуй, племянничек, попробуй. Только учти — я человек слова. Если через год денег не будет, имение забираю без разговоров. А про Гинцбургов обязательно поинтересуйся.

Он встал из-за стола.

— Ну что ж, все обговорено, осталось дело сделать. Слышу Семён ведет чиновничью братию.

Оформление моего вступления в наследство длилась несколько часов, дядя как коршун проверял каждую букву и чуть ли не под лупой изучал каждую бумагу. У меня под конец сложилось стойкое предубеждение против управляющего Семена Ивановича, уж как-то скользко он выглядел.

Когда оформление закончилось господин управляющий попросил у меня с завтрашнего дня недельный отпуск, который я ему с большим удовольствием предоставил.

Алексей Васильевич его просьбой явно был озадачен, но промолчал и тут же поторопился уехать, отказавшись от обеда.

Когда его коляска скрылась за поворотом дороги, я решил осмотреть старый господский дом. Может быть, там найдётся что-то ценное, что можно продать?

Дом встретил меня запахом сырости и тлена. Окна были заколочены досками, но сквозь щели проникало достаточно света, чтобы разглядеть внутреннее убранство.

Зрелище было печальное. Паркетные полы прогнили и провалились во многих местах. Штукатурка осыпалась со стен, обнажая кирпичную кладку. Потолки кое-где обвалились, и сквозь дыры в крыше проникали дождь и снег.

Из мебели почти ничего не осталось — видимо, всё ценное давно продали, а возможно и разворовали. В огромной гостиной стояло только покосившееся пианино с пожелтевшими клавишами, да несколько сломанных стульев.

«Чтобы привести этот дом в порядок, нужны огромные деньги, — понял я, обходя комнаты. — Полы менять, крышу чинить, всю внутреннюю отделку делать заново…»

Единственное, что ещё держалось, — это стены. Толстые кирпичные стены и красивые колонны у парадного входа. Но для восстановления дома этого было явно недостаточно.

С тяжёлым сердцем я вернулся во флигель. На кухне меня ждал приятный сюрприз — кухарка Пелагея готовила ужин, и судя по запахам, ужин предстоял отличный.

— Пелагея, — сказал я, — а что это ты готовишь?

— Да так, барин, — ответила она, раскрасневшись от жара печи. — На радость, что вы приехали, решила угощение устроить. Тельное у меня из щуки получилось, ботвинью сварила. Да ещё утку фаршированную полбой приготовила, с редькой маринованной.

— С маринованной редькой?

— А это я по-особому её делаю, барин. Рецепт у меня секретный. Очень вкусно получается.

Действительно, когда мы сели ужинать, обед как-то выпал из графика, еда оказалась превосходной. Тельное из щуки было нежное и ароматное, ботвинья — освежающей, а утка с полбой просто таяла во рту. Маринованная редька добавляла всему особый пикантный вкус.

— Пелагея, ты золото, — похвалил я кухарку. — Где ты научилась так готовить?

— Да я ещё при покойной барыне, царство ей небесное, училась, — ответила она с гордостью. — Она меня в Москву возила, к какому-то знаменитому повару. Многому у него научилась.

За стол я посадил не только Семёна Ивановича, но и Степана с Вильямом. Это вызвало удивлённые взгляды слуг — видимо, прежний хозяин так не поступал.

— Семён Иванович, — сказал я, наливая всем настойки, — расскажите подробнее о доходах имения.

— Да что рассказывать, Александр Георгиевич, — вздохнул управляющий. — Доходы у нас как я говорил небольшие — чуть больше восьмиста рублей в год. А если еще и лес перестанем рубить, как требует ваш дядя, то и будет и того меньше.

— А расходы?

— А расходы больше доходов, барин. Подати платить надо, дом содержать, людей кормить. Вот и живём в долг.

Я задумался. Доходы будут меньше восьмиста рублей в год. Даже если всю выручку тратить на погашение долгов, потребуется не один десяток лет, чтобы расплатиться. А ведь на что-то жить тоже надо.

«Нет, — решил я, — так дело не пойдёт. Нужно кардинально менять подход к ведению хозяйства. Искать новые источники доходов».

— А что можно изменить? — спросил я. — Как увеличить доходы?

— Не знаю, барин, — развёл руками Семён Иванович. — Земли у нас мало, крестьян тоже. Что с них возьмёшь?

— А что думает наш специалист по сельскому хозяйству? — обратился я к Вильяму.

Тот задумался, жуя утку.

— Нужно посмотреть на всё хозяйство, — сказал он наконец. — Земли, скот, технологии. Может быть, есть возможности, которые не используются.

— Завтра и посмотрим, — решил я.

Ужин затянулся допоздна. Настойки у Пелагеи действительно были отличные — и рябиновая, и смородиновая, и какая-то травяная, очень ароматная. Вильям рассказал о разведении скота в Англии, Семён Иванович — о соседних помещиках.

Наконец пришло время расходиться по комнатам. Я открыл окна в своей спальне — стояло лето, но в комнате было душно. Сразу повеяло прохладой и запахом сосен.

Удивительно, но комаров не было совсем. Видимо, сосны как-то их отпугивали. Это было большим плюсом — летние ночи в средней полосе России обычно превращались в пытку из-за кровососущих насекомых.

Я лёг в постель и стал размышлять о завтрашнем дне. Год — это не так уж много. Но и не так мало, если использовать время правильно.

«Посмотрим, что у нас есть, — думал я, засыпая под шум сосен. — И что можно сделать. Возможно Вильям действительно специалист и может быть от него будет толк. Но надеяться надо только на себя».

Последней моей мыслью перед сном было: «А впрочем, что мне терять? В худшем случае стану чиновником. В лучшем — может быть, удастся спасти имение».

И под убаюкивающий шорох хвои за окном я провалился в сон.

Глава 5

Ку-Ка-Ре-Ку!

Я рывком сел в кровати, сердце колотилось как бешеное. За окном очень раннее утро, но какой-то слишком резвый местный петух уже давал концерт, да такой, что казалось это происходит прямо под моим окном.

И он не один — ему ответили такие же голосистые собратья, создавая просто какофонию звуков какую я никогда не слышал.

— Вот же сволочи пернатые, — пробормотал я, потирая глаза.

А тут ещё и солнце подключилось. Несмотря на столь ранний час, его лучи уже пробивались сквозь занавески и били мне прямо в левый глаз. Спина тоже уже начала гореть от жары.

«Ну какой же строитель этого дома был оригинал, сделал спальню на солнечной стороне! — возмутился я про себя. — Я всегда был совой, есть и буду её во веки веков! А тут приходится насилие над собой совершать, вставать ни свет ни заря. Сегодня же распоряжусь, чтобы повесили самые плотные шторы».

Но делать нечего — сон как рукой сняло. Дом уже проснулся, слышались голоса во дворе, стук посуды на кухне.

Постоянное отсутствие теплой воды меня уже практически не напрягало, её комнатной температуры для меня теперь вполне достаточно.

Вот и в этот раз я умылся холодной, не спеша оделся и проследовал на кухню, где меня встретила Пелагея.

— Доброе утро, барин! — поприветствовала она меня. — Чего изволите на завтрак? Может, каши овсяной? Или яичницы?

Я посмотрел на неё, потом на её помощницу — молодую девушку лет шестнадцати-восемнадцати, которая уже хлопотала у печи.

— Знаешь что, Пелагея, — сказал я, — а давайте я сам что-нибудь приготовлю.

Кухарка удивлённо воззрилась на меня. Я довольно улыбнулся, произведенный эффект мне очень даже понравился. Уверен, что подобных речей наша кухарка еще никогда в жизни не слышала.

— Как это — сами, барин? — у Пелагеи даже голос задрожал и в нем появились нотки не только удивления, но и обиды.

— А вот так. Объяснять долго, лучше покажу. У вас есть яйца?

— Есть, барин, — кухарка начала успокаиваться, сообразив, что я вероятно просто хочу показать что-то новое. — Свежие, только что из курятника принесли.

— Масло сливочное?

— И масло есть, у нас хоть маленькая, но маслобойня своя, — а вот этот факт как-то прошел мимо меня.

Скорее всего я даже не понял, что это такое когда видел. Надо при первой же возможности восполнить этот пробел.

— Отлично. А уксус у вас найдётся? Горчица?

— Найдётся, барин. Яблочный подойдет? Только… — Пелагею опять начали разбирать сомнения. — Барское ли это дело — самому готовить?

— Я же не собираюсь вас заменять на кухне, — усмехнулся я. — Я вами буду ру-ко-во-дить, а вы мне помогать. Вы не представляете как вкусно будет.

В прошлой жизни я неплохо готовил, это всегда мне, еще со школьных времен, доставляло удовольствие.

Одно из самых приятных и пронзительных воспоминаний детства — я в начальной школе приготовил жареную картошку, любимое блюдо моей мамы. Картошку я чистил квадратным методом и извел её наверное немеренное количество, как и сливочного масла, на котором жарил её. Родители хвалили меня думаю совершенно искренне, по крайней мере блюдо ушло на ура.

Профессионалом кулинарии я конечно не стал, но близкие и друзья всегда хвалили мои омлеты, которые годам к тридцати стали моим коронным блюдом. А тут такая возможность — показать класс в XIX веке.

— Понимаете, — объяснял я, доставая яйца, — сейчас мы будем делать омлет по особому французскому рецепту. Называется «омлет Пуляр». Плюс к нему домашний майонез.

— Майонез? — переспросила Пелагею. — А что это такое, барин?

— Это такой соус. Очень вкусный. Сейчас увидите.

Конечно, миксеров и блендеров в XIX веке не было. Но зато было одно неоспоримое преимущество помещика — сколько угодно «ручных миксеров» в виде слуг.

Майонез в России еще почти неизвестен, омлет «Пуляр» тем более. Он еще во Франции редкость.

— Пелагея, — решительно скомандовал я, — ты будешь взбивать белки. А ты, — обратился я к помощнице, — кстати, как тебя зовут?

— Дуняша, барин.

— Ты, Дуняша, будешь делать майонез. Под моим чутким руководством, естественно.

Я тщательно отделил белки от желтков — восемь белков в одну миску, желтки в другую.

— Смотри, Пелагея, это залог успеха, — я показал на приготовленные мною белки. — Теперь берите вот эту вилку и взбивай белки. Долго взбивай, пока не станут как снег.

— А зачем, барин?

— Увидешь. Дуняша, а ты возьми один желток, добавьте щепотку соли, каплю уксуса и начинай мешать ложкой. Медленно, по кругу, в какую сторону неважно, как удобнее и ловчее.

Пока женский пол работал, я занялся остальными ингредиентами. Растопил масло, нашёл подходящую сковороду и приготовил специи.

— Барин, — запыхтела Пелагея, взбивая белки, — у меня рука уже устала.

— Терпи, Пелагея. Красота требует жертв. Дуняша, а ты теперь добавляй растительное масло — по капельке, и всё время мешай.

— Ой, барин, а что это такое получается? — удивилась Дуняша, глядя, как в миске образуется густая кремообразная масса.

— Это майонез, французский соус. Французы его очень любят.

Через полчаса у нас было всё почти готово. Белки взбиты до состояния плотной пены, майонез получился идеальной консистенции, желтки подготовлены.

— А теперь, — сказал я, — самое главное.

Я аккуратно вылил желтки на сковородку а потом, когда они схватились выложил на них взбитые белки. Омлет начал подниматься, становясь пышным и очень аппетитным.

— Ой, барин! — ахнула Дуняша. — Как красиво!

— Это ещё не всё, — улыбнулся я.

В нужный момент я ловко сложил омлет пополам и переложил на блюдо. Рядом поставил розетку с майонезом.

— Готово. Омлет «Пуляр» с домашним майонезом.

Пелагея и Дуняша смотрели на результат с восхищением.

— Ох, и красивый же! — восхитилась Пелагея. Она втянула в себя воздух. — А пахнет как!

— То, что я вам показал — секрет нашей кухни. Разглашать его запрещаю. А теперь, пойдёмте завтракать, — сказал я.

На веранде уже ждали Степан и Вильям. Я усадил их за стол — к удивлению слуг, которые явно не привыкли к такому демократизму.

— Ну что, господа, — сказал я, разрезая омлет, — пробуем французскую кухню.

Вильям попробовал первым и одобрительно кивнул.

— Отлично, — сказал он. — В Англии я такого не ел.

Степан откусил кусочек, тщательно прожевал и расплылся в улыбке.

— Ох, барин! Да это ж не то, что у нас в губернии никто не готовит — такие яйца и государю-императору подать не стыдно!

— А этот соус что за диво? — спросила Пелагея, пробуя майонез.

— Это французское изобретение, — объяснил я. — Называется майонез.

— Ох, и хитро же! — покачала головой кухарка.

Завтрак прошёл в приятной обстановке. Все хвалили омлет, а я насладился отцовскими сигарами — оказалось, что у покойного в этом отношении были отличные вкусы и денег на это он не жалел.

Около полудня во двор въехал верховой. Молодой человек лет двадцати пяти, одетый в модный сюртук и высокие сапоги. Конь под ним был породистый, сбруя — дорогая.

— Александр! — крикнул он, спешиваясь. — Mon ami! Как дела?

Воспоминания Александра подсказали мне, кто это. Николай Петрович Ракитин, сын соседнего помещика. Только звал он себя на французский манер — Николя. Кажется мой ровесник.

— Николя! — отвечал я, выходя ему навстречу. — Какими судьбами?

— А вот приехал тебя звать, mon vieux! — Николя обнял меня по-приятельски. — Сегодня у нас праздник! Мой дорогой друг из Парижа приехал. Соберётся вся наша компания — будем développer, как говорят французы.

— То есть? — я сделал непонимающий вид.

— Да всё что полагается — пить хорошее вино, танцевать с приятными дамами, в фанты играть, — Николя сально подмигнул. — А ты нам что-нибудь споёшь, сыграешь. Ты же у нас artiste!

Воспоминания подсказывали, что до отъезда в Париж Александр действительно был местным затейником. Особого толку от него не было, но развлекать народ он умел. Играл на гитаре, неплохо пел и рассказывал анекдоты, в основном пошловатые или даже откровенно неприличные. Но заходили они на ура.

«А теперь я ещё и парижанин, — понял я. — Наверняка от меня ждут последних европейских новостей и модных песенок».

Отказаться было нельзя. Во-первых, Ракитины были влиятельной семьёй в уезде. Во-вторых, мне действительно нужно было познакомиться с местным обществом, понять, кто есть кто.

— Конечно, приеду, — согласился я. — В которому часу?

— Вечером естественно. Часам к семи. Не подведи, mon ami!

Николя вскочил на коня и умчался, оставив облако пыли.

Перед поездкой я, уединившись, еще раз проштудировал страницы дневника Сашеньки, где он подробно описывает Ракитиных и сборища у них.

Ума Александр Георгиевич прежнего разлива был не далекого: то, что отношение к нему как к клоуну, он похоже не понимал, но публику, собирающуюся у Ракитиных описывал подробно. И даже в мельчайших подробностях изложил похабщину какой закончились его проводы в Париж.

Да, нравы русского дворянства середины 19 века еще те. Знаю все это уже не будешь удивляться глубине падения этой опоры государства Российского через несколько десятков лет. Практически детей нынешней дворянской молодежи России.

Но в этот раз я вам, господа, подобное «удовольствие» организовывать не намерен.

К семи вечера я был у Ракитиных. Деревенские мужики успели привести в порядок изрядно потрепанную на европейских дорогах карету, а Степан привел из деревни двух более менее приличных лошадей. Так что мой выезд в итоге получился вполне ничего.

Ракитинская усадьба выглядела намного богаче и ухоженнее моей — большой каменный, как с иголочки дом, ухоженный на английский манер парк, множество вышколенных слуг. Дела у них явно шли лучше.

В гостиной собралась вся местная «золотая» молодёжь. Николя с невестой — незнакомой мне девушкой лет восемнадцати, которую все называли Анжелика, хотя её настоящее имя было Евдокия. Ещё несколько молодых дворян из окрестных имений.

Я невольно про себя похвалил Сашеньку, его описания были очень точными и я «узнал» почти всех гостей.

Взяв у лакея бокал шампанского, я уже хотел было присоединиться к кружку вокруг моего «друга» Николя, как в этот момент в гостиную вошла ещё одна гостья. Дама лет двадцати, достаточно пышных форм, в ярком изумрудно-зелёном платье с глубоким декольте и в кремовых вечерних перчатках. Её представили как Аглаю Дмитриевну Самохватову.

«А, — вспомнил я, — дочка калужского купца. У нас с её отцом соседние дома в городе».

Аглая Дмитриевна сразу же обратила на меня внимание. Подплыла, так сказать, к моей персоне и заняла собою все окружающее пространство вокруг.

— Ах, Александр Георгиевич! — защебетала она. — Как я рада вас видеть! Папенька так часто о вас вспоминает!

«Ещё бы не вспоминать, — мрачно подумал я. — Небось денег должен и ему».

— Расскажите нам о Париже! — продолжала ворковать Аглая. — Там ведь такая мода интересная! А театры! А рестораны!

Она была настойчива как тяжелый танк, всё время норовила прикоснуться к моему рукаву, заглянуть в глаза и продемонстрировать глубину своего декольте. Было ясно, что дама положила на меня глаз.

«Боже, — думал я с ужасом, — только этого мне не хватало. Глупая и назойливая купеческая дочка с явными матримониальными планами. И наверняка тяжелой артиллерией будут мои долги её папеньке».

Вечер тянулся довольно скучно. Играли в карты, в домино, пили вино, обсуждали местные сплетни. Николя рассказывал о своих планах поступить на государственную службу, Анжелика — о последних парижских модах. Присутствие старших делало вечер достаточно пристойным, без откровенных пошлостей.

Ближе к концу вечера Николя отвёл меня в сторону.

— Слушай, Александр, — сказал он очень тихо и доверительно, — что ты тушишься? Аглая же прямо на тебя облизывается!

— Да вижу я, не слепой, — вздохнул я.

— Так в чём дело? Отец у неё, конечно, не миллионщик, но денег много. И приданое даст хорошее. А то что жирновата — так это не беда. Девка видная, будет что пощупать.

Николя подмигнул мне, сально ухмыльнувшись и подкрепил свои слова откровенным жестом.

— А если не нравится — так никто не заставляет тебя хранить верность. Все так живут — женятся на деньгах, а потом делай что хочешь. Ребёночка заделаешь для приличия — и с капиталом тестя обратно в Париж!

Мне стало противно. Циничность, с которой Николя говорил о браке, просто поражала.

«Натуральная проституция, — думал я. — Продать себя за деньги и жить на содержании у богатого тестя».

Но возразить я не мог. Время другое и нравы другие. Да и купцу Самохватову я тоже был должен.

— Подумаю, — уклончиво ответил я.

Думать мне естественно не хотелось, а было острейшее желание заехать в тыкву «другу» Николя за столь откровенное сватовство купеческой дочки.

В этот момент кто-то крикнул:

— А давайте музыку! Александр, спой нам что-нибудь!

— Да, да! — подхватили остальные. — Ты же наш главный артист!

Принесли гитару. Все уселись в большой кружок, ожидая представления.

«Чёрт, — подумал я. — Сейчас от меня ждут какую-нибудь модную парижскую песенку. А я что, буду петь Высоцкого? Или Битлз?»

Нужно было как-то выкрутиться, не изображать же из себя действительно клоуна.

— О, господа! — воскликнул я, беря гитару. — Конечно! Сейчас я исполню для вас новейшую французскую песню!

Все зааплодировали в предвкушении.

Я задумчиво провёл пальцами по струнам, потом начал медленно барабанить по деке гитары двумя пальцами. Тык-тык-тык-тык…

— Песня называется «Свидание на кладбище», — торжественно объявил я.

— О! — восхитились дамы. — Как романтично!

Я продолжал барабанить: тык-тык-тык-тык…

Потом резко дёрнул самую толстую струну. Раздался низкий, протяжный звук — как будто где-то скрипнула доска.

— А-а-а! — вскрикнул я и начал быстро барабанить по гитаре. Тын-тын-тын-тын-тын!

И на этом закончил. Секунду все сидели в растерянности, потом разразились аплодисментами.

— Браво! — кричал Николя. — Какая экспрессия! Какое настроение!

— Так реалистично! — восхищалась Анжелика. — Прямо мурашки по коже!

— Расскажите, что это означало! — попросила Аглая.

Похоже в этой компании она, возможно в силу своего купеческого происхождения, оказалась самым умным человеком.

— Это музыкальная иллюстрация, — объяснил я. — Влюблённый приходит на свидание к кладбищу. Сначала идёт спокойно — вот эти медленные удары. Потом слышит, как скрипнула крышка гроба — вот этот звук. Пугается, кричит и убегает — быстрые удары.

— Гениально! — восхитился Николя. — Вот это настоящее французское искусство!

Все были в восторге. А я внутренне усмехался. Обошёлся без пения, а эффект получился отличный.

На удивление от меня больше никто не стал требовать исполнения каких-либо музыкальных номеров или свежих парижских анекдотов. Только старший Ракитин несколько раз как-то странно на меня посмотрел.

Возможно, что я начинаю немного шизовать, но любого потенциального кредитора мой потрясенный разум начинает воспринимать как реального и более того, мне кажется что он сейчас на меня набросится и начнет требовать с меня долг. Причем это будет сопровождаться методами воздействия из лихих девяностых.

Мне представилась картина: я связанный лежу в каком-то пыточном подвале, а старший Ракитин готовится призвать меня к ответу с помощью огромного чугунного утюга, который на огне разогревают Николя со своей невестой.

Тряхнув головой, я избавился от этого дурацкого видения, но мне тут же пришло в голову другое. Меня пытают отец и дочь Самохватовы.

В совершенно растрепанных чувствах я покинул ракитинский вечер, дав себе самому твердое слово завтра же начать приводить с порядок дела имения. Лично.

По возвращению домой меня ждал большой сюрприз — Пелагея с красными, нареванными глазами подала мне толстый пакет запечатанный сургучной печатью батюшки с надписью сделанной вероятно его дрожайшей рукой, судя по неровным кривым буквам: «Моему сыну Александру» и родительскую печать в виде перстня.

— Ваш батюшка, умирая, велел передать вам. Он перед смертью сказал, «Алексей далеко, кругом одна измена. Только на тебя одна надежда». Алексей Владимирович были в отъезде, когда ваши родители отошли ко Господу.

От неожиданности я растерялся и не сразу взял пакет и перстень. Память Сашеньки услужливо напомнила, что у батюшке действительно был такой тяжелый золотой перстень.

— А почему ты раньше не отдала?

— Боялась.

Пелагея развернулась и зарыдав, убежала.

Глава 6

Сказано, сделано. Началом рабочего дня для себя я привычно определил восемь часов утра.

Все необходимые распоряжения я отдал с вечера и ровно в восемь переступил порог родительского кабинета.

Кабинет находился в самой тихой части флигеля. Массивный письменный стол из дуба, красивые застекленные книжные шкафы, четыре удобных кожаных кресла.

По моему приказу под присмотром Степана была произведена тщательная уборка кабинета и в нем теперь стоял запах какой-то весенней свежести с легким табачным налетом. На столе лежали стопки бумаг, которые вёл Семён Иванович.

Для начала я решил внимательно изучить содержимое пакета вчера переданного мне Пелагеей.

В нем были письма с Кавказа, извещающие родителей о гибели братьев. Я еще раз внимательно прочитал их и аккуратно положил в нижний ящик стола. Туда же последовал список долгов братьев составленный батюшкой сразу же после получения таких печальных известий.

Долги были не малые, в сумме они тянули почти на сто пятьдесят тысяч, сто из которых сделал старший брат. Юридически ни родители, ни я, не обязаны их выплачивать, но дворянская и родовая честь обязывали это сделать. Так что когда-то мне придется их выплачивать. Возможно.

После этого я разложил на столе остальное содержимое вчерашнего пакета: записную книжку батюшки, отчет губернского землемера о выполнении работы по межеванию земель имения заказанного помещиком Нестеровым Г. П. за месяц до смерти родителей, справка губернской канцелярии о состоянии сельского хозяйства в губернии и в частности об урожайности за последние десять лет, письмо с не разборчивой подписью какого-то московского агронома о качестве пахотных земель имения и список долгов батюшки, которые я унаследовал и обязан выплатить.

Их общая сумма действительно значительна — сто пять тысяч с небольшим. Дражайший родитель тщательно расписал каждый долг: когда, у кого, на какой срок и на каких условиях он взял деньги. Четко указаны суммы и то, что в будущем назовут графиком платежей.

Оказалось, что на каждый долг у кредитора есть расписка со всей подробнейшей информацией и она заверена личной печатью батюшки. Так что все сразу господа кредиторы накинуться на меня не смогут. Закон в данном случае на моей стороне.

А вот составленная отцом моего репичиента итоговая таблица платежей меня расстроила и одновременно обрадовала.

В Государственный заемный банк надо в течении пятнадцати лет платить по 750 рублей в год. Двадцать тысяч действительно в начале года взяты беспроцентно под гарантии Алексея Владимировича с обязательством вернуть по первому требованию в течении десяти дней через год после займа.

Остается долг в 74 тысячи, который надо выплачивать в течении восьми лет ежегодными платежами. Это плюс-минус девять тысяч. Платежи за этот год частным кредиторам и в банк произведены за месяц до получения известия о гибели братьев. Надо полагать отец скорее всего понял, что жить ему осталось не долго и каким-то образом нашел деньги. Скорее всего это он сделал из тех средств которые ему помог занять дядюшка, но желательно бы уточнить.

Если через год удастся расплатиться с Алексеем Васильевичем, то положение радостным конечно не назовешь, но и не «ужас, ужас, ужас». По крайней мере можно попытаться что-то сделать.

Долги были расписаны на нескольких листках твердой рукой, очень разборчиво и ровно. Последним был листок, прочитав который, я просто обалдел. Его надо было читать самым первым!

Коротко это можно назвать историей падения и разорения, написанной собственноручно рукой помещика Нестерова.

Еще пять лет он все дела в имении вел сам и оно процветало, принося доход, которого хватало на всё. Родители Александра жили скромно: в свет выезжали редко, занимались воспитанием трех сыновей и хозяйством. Понемногу ремонтировали разоренный много лет назад большой господский дом.

Но пять лет назад из столичного кадетского корпуса выпустился и пошел служить в гвардию старший брат, через год средний, а я, то есть Александр Георгиевич, пошел учиться в Московский университет.

Расходы сразу же пошли вверх, особенно когда три балбеса начали баловаться картишками. Дальше больше, любовь и последующая женитьба старшего брата отправила семейный бюджет в нокаут.

Три года назад отец начал много болеть, перестал справляться с ведением дел и итоге все дела начал вести, нанятый за два года до этого, управляющий. Но дела с каждым годом шли все хуже и хуже.

Долги начали расти с огромной скоростью и в какой-то момент батюшка стал занимать, чтобы платить по предыдущим займам.

Прошедшей весной хозяин поместья решил, что управляющий Семен Иванович просто никчемный сотрудник и решил его уволить и начать вновь вести хозяйство самому. Этим объяснялось сделанное по его заказу новое межевание земель имения и получение двух интересных справок: об урожайности в губернии и плодородии земель имения.

Алексей Васильевич совершенно прав: покойный родитель был действительно большим чудаком. Да любой нормальный человек в данной ситуации сразу же подумал бы о воровстве управляющего и выгнал его, а не смотрел бы несколько лет, как он гробит еще недавно процветающее имение и загоняет тебя в долги.

Выгнать никчемного управляющего не сложно, но сначала надо во всем разобраться и понять каким образом Семен Иванович нас обворовывал.

Первым делом я решил ознакомиться с отчетом об экономике поместья за прошлый год. Сразу же в глаза бросилось, что он составлен позже обычного, как раз после проведенного межевания и характеристика поместья соответствовало данным землемера.

Всего в поместье 830 десятин земли. 400 пахотные земли, 100 луга и сенокосы, 300 десятин лес и 30 усадьба и дороги. Болот и каких-нибудь пустошей нет.

Крестьян 103 души мужского пола и 152 женского. Это те, кто старше 16 лет. Количество детей не указано, также непонятно сколько стариков и старух. Основная причина преобладания женщин — много вдов.

Барщина 50 душ мужского пола обрабатывают 100 десятин господской запашки 3 дня в неделю. На оброке тоже 50 мужиков и платят они по 12 рублей с тягла. Трое мужиков дворня: дворник, батюшкин камердинер и кучер.

И вот тут я обнаружил первые странности. Сравнив данные по нашему поместью с тем, что написано в справке о делах в губернии, я обнаружил, что пятью десятками мужиков качественно 100 десятин земли не обработаешь.

Для этого надо применять передовые методы хозяйствования и работяги должны пахать как папа Карло. А Семен Иванович заявляет, что крестьяне ленивые.

Но еще больше меня заинтересовало другое. Крестьяне на оброке платят 12 рублей с тягла. А это как?

За время поездки по матушке России у меня уже появились некоторые познания о нашем Отечестве образца 1840 года. И я уже знаю, что в нашей стране очень интересная денежная система и сейчас вовсю идет денежная реформа министра финансов Канкрина.

Курс ассигнаций установлен в три с половиной по отношению к серебру, но есть официальный, а есть говоря, в терминах 21 века, биржевой, который может быть и немного другим.

И вот у господина управляющего почему-то не указано в каких рублях платится оброк: ассигнациями или серебром, а это как говорят в некоторых городах большая разница.

Дальше странностей оказалось еще больше.

Сразу бросилось в глаза огромное количество различных бумаг о производстве алкоголя в имении, было такое впечатление что в Сосновке крупномасштабное производство различных крепких напитков: водки, наливок и различных настоек. Всё это собрано в отдельную папку, которая была толщиной в палец, исписана мелким почерком, с подробными расчётами, таблицами, схемами. Как будто в Сосновке находился целый спиртзавод!

Странно это как-то. Я большой винокурни в имении не увидел, по моему что-то мелкокустарное для своих нужд.

Но алкогольные дела и эти странные отчеты я решил отложить, хотя было большое желание заняться сначала именно ими, уж очень все красиво составлено, прямо замануха какая-то.

Я решил сначала заняться лесными делами, вспомнив, слова дядюшку, чтобы я прекратил лес изводить и решил посмотреть, а что рубка леса дает имению.

Всего доходов от имения было в прошлом году 840 рублей: продаж зерна не было, что немного странновато: оброк составил ровно 600 рублей, продажа конопли дала 120 рублей, а винокурение и продажа леса дали по 110.

А вот расходы, очень интересные. 342 рубля подати, по двести рублей дворня и инвентарь. Это 742 рубля общих расходов за год и получается прибыль почти в сто рублей. Но в скобочках карандашиком сделана интереснейшая приписка — 250 рублей долги (проценты). Это получается, что никакой прибыли нет и более того, обитатели Сосновки, помещики Нестеровы, уже весь 1839 год жили в долг!

А еще пять лет назад отец даже, хоть и потихоньку, но ремонтировал старый дом.

Я выписал некоторые цифры, касательно вырубки леса и позвал своего камердинера:

— Степан, прикажи подать лошадей, едем лес смотреть.

Через полчаса мы ехали по дороге, ведущей в сосновый бор. Лес встретил нас прохладой и ароматом хвои. Древние сосны стояли стеной, их стволы уходили ввысь, теряясь в кронах.

Найти вырубку оказалось несложно, она была на краю леса. На мой опытный взгляд два гектара не меньше, а гектар это чуть меньше, чем десятина.

Судя по виду пней и свежей поросли лес тут валили как минимум три года. Заготовленные хлысты этого года еще не вывезены и уложены небольшим штабелем, их было чуть больше полусотни.

Вырубка леса велась довольно-таки зверским способом. Взяли похоже только самые хорошие и качественные деревья.

За два года 1838 и 39 по документам за лес выручено всего триста рублей. А пней здесь не меньше нескольких сотен. Вдвоем мы насчитали две сотни за прошлые годы и почти сотню этого года. Причем пни прошлых двух лет были посчитаны не полностью.

Картина маслом, как говорится. Неужели первоклассные сосновые хлысты сейчас в России стоят копейки?

Через три часа мы были в Калуге, на этот раз на облучке сидел батюшкин кучер Тихон. «Лесопромышленное товарищество Братьев Волковых», которому по документам продавался лес из нашего имения, найти труда не составило.

Контора товарищества располагалась рядом с рынком на углу улиц Садовой и Ново-Мясницкой, рядом со старыми мясными рядами. Старыми их стали называть недавно, когда начали строить по проекту губернского архитектора Соколова новые деревянные торговые корпуса.

За получением необходимую справку я отправился прямиком к одному из хозяев Дмитрию Андреевичу Волкову, высокому и седому старику, лет шестидесяти.

После взаимных представлений Дмитрий Андреевич спросил:

— Чем вызван, Александр Георгиевич, ваш интерес к торговле лесом?

— Мой управляющий, Макаров Семен Иванович, показал в отчете за прошлый год доход от продажи леса 110 рублей, за позапрошлый 190, — я решил задом не крутить и говорить прямо как есть. — Я три часа назад осмотрел вырубки и полагаю, что эти цифры не соответствуют действительности.

Хозяин товарищества покачал головой.

— Я сам не общался с вашим управляющим, но на моего приказчика он произвел самое благоприятное впечатление. И лес с вашего имения поступал отличного качества, пусть и в небольших объёмах. Вас, сударь, интересуют подробности или итоговые суммы?

— Если можно, то итоговые.

Конечно знать тонкости торговли лесом не плохо. Но у меня сейчас другие проблемы и задачи. Поэтому лучше сразу итоговые.

— Конечно можно, я веду картотеку и у меня информация чуть ни не на каждый поступающий хлыст и продаваемое бревно.

Лесоторговец встал и подошел к огромному шкафу. Открыв одну из его стеклянных дверей, он уточнил:

— Ваше имение деревня Сосновка.

— Да.

— Так, Сосновка, господин Макаров управляющий, а хозяин имения господин Нестеров Георгий Петрович, — Дмитрий Адреевич повернулся ко мне, — ныне покойный, а вы его сын Александр и нынешний хозяин имения. Записывайте.

Я быстро достал записную книжку и карандаш.

— С вашего имения мы купили леса в 1838 году на сумму 2534 рубля, в прошлом 1839 году на 3016 рублей и в нынешнем, 1840, еще на 2002 рубля. Итого: 7552 рубля.

Названные суммы меня просто шокировали. Какого наглого воровства я не ожидал. Но это было не все.

— Как интересно, — тихо проговорил лесоторговец. — Мой приказчик отметил, что ваш управляющий чаще всего брал ассигнациями, но иногда серебром. Учитывая ваши предположения о том что сей господин не чист на руку, которые полагаю подтвердились, — я нормально говорить еще не мог, поэтому только кивнул головой, — он занимался еще и спекуляциями на курсе рубля.

— Объясните мне, пожалуйста, в чем тут дело. Я до смерти батюшки понятия не имел о некоторых сторонах жизни, тем более последнее время вообще жил в Париже.

— По большому счету незаконного в игре на курсах каких-либо валют нет, — лесоторговец закрыл шкаф со своей картотекой и вернулся за стол. — Но российские реалии таковы, что продекларированный господином Канкриным курс серебра и ассигнаций один к трем с половиной, немного колеблется. В столицах свободный обмен ассигнаций на серебро и даже золото, а вот у нас в Калуге уже есть ограничения, в частности по сумме. Поэтому есть люди, которые делают это не официально по более выгодному курсу.

— И на этом из воздуха делают деньги, — я пришел в себя и уже был способен говорить и думать.

— Да, ваш управляющий около четырех тысяч получил серебром. Если он поменял их по не три пятьдесят, а три шестдесят, то это сто рублей ассигнациями с тысячи.

— А какие колебания курса?

Лесоторговец усмехнулся.

— До объявления манифеста курс доходил до одного к четырем. Сейчас таких колебаний нет, но тридцать копеек с рубля иногда вполне реально.

Выйдя от лесоторговца, я невольно похвалили себя за установленный режим дня. На дворе всего час по полудню, а я уже сделал то полезное для зачем приехал в Калугу. И теперь могу с чистой совестью делать приступить к неприятной мне части поездке: обязательным представительным визитам.

Сказать, что мне были не рады, значит сделать комплименты. Единственный, кто проявил ко мне некоторый интерес был губернатор Николай Васильевич Жуковский, мужчина за пятьдесят, но уже страдающий болезнями сердца, которые были видны в его внешности: бледное, одутловатое лицо и характерные пальцы — характерные барабанные палочки, которые были у моего любимого препода.

Сын известного челябинского врача, он сам был известен в России тем, что будучи не давно оренбургским губернатором пресек огромные поборы с крестьян при сдаче рекрутов. обозревшие чиновники умудрялись обдирать несчастных на сотни рублей. Он же велел брат только деньги за бумагу и письмо, что составляло всего семь или восемь рублей.

Губернатор выслушал моё представление, задал мне дежурные вопросы о моих намерениях и мв оба довольные собой и собеседником рассталась.

Предводитель уездного дворянства Никита Кузьмич Омельяненко интереса ко мне не проявил, но вспомнил моих родителей и выразил сожаление что они умерли. Возможно, что он проявил и поинтересовался бы моими жизненными планами, но мне не показалось, что семидесятилетнему старику уже до себя-то дела нет, не то, что до какого-то вернувшегося в родные пенаты парижского хлыща.

А вот вице-губернатор, председатель палаты и прокурор молча выслушали мои представления и на этом мои визиты были закончены. в свою я даже не запомнил их лица, настолько они были мне тоже не приятны.

Калужского полицеймейстера на месте не оказалось, и этот факт меня нисколько не расстроил. Невзрачный полицейский чин, позевывая общавшийся со мной в канцелярии, позевывая записал меня в какой-то журнал и окинув меня оценивающим взглядом внезапно проснувшимся ищейки, подавил свою зевоту и сказал:

— Их высокоблагородию будет доложено.

На этом я свою официальную часть счел на этот раз вполне исчерпывающей т довольный собой отправился осматривать свой дом, раз уж я оказался в Калуге. Заезжать туда мне особо не хотелось, и только по одной причине: имя которой Аглая Дмитриевна.

По закону подлости я столкнусь с ней, как никак соседи, и даже страшно думать о последствиях. Особенно теперь, когда я точно знаю сумму долга её отцу. Он один из самых крупных частных кредитор. Батюшка занял у него целых десять тысяч. Единственная соломинка за которую можно уцепиться, это сроки. Крайний конец 1844 года, но проценты…

С соседями я не встретился, но посещения собственного дома принесло только очередное расстройство. Естественно наш управляющий воровал и здесь. Право командовать домом он получил только в конце осени прошлого года, когда к своей маменьке съехала жена старшего брата, занимавшая в доме большие апартаменты.

Все деньги, выручаемые с аренды других апартаментов, на которые был перестроен дом после появления финансовых проблем, шли на его содержание.

Семен Иванович никого из арендаторов нашего дома не обижал, он просто оперативно сдал в аренду апартаменты, которые занимала Елизавета Николаевна, жена старшего брата с детьми.

О том, что её апартаменты в аренде, мне поведал наш дворник Никифор, отставной солдат из нашей деревни. Выйдя в отставку по ранению на последней войне с турками через десять лет службы, он сумел поселиться свободно в Калуге, забрал свою жену и дочь, которую успел родить до попадания в рекруты и нанялся в дворники в нашем доме.

Батюшка Никифору доверял и когда городской особняк превратился из барского жилья в доходный дом, сделал его смотрителем. Никифора я узнал благодаря всплывшим воспоминаниям Сашеньки.

Вот он и поведал о городской махинации управляющего, когда мы со Степаном решили в дворницкой попить чаю. Степан был каким-то родственником Никифора и я решил этим воспользоваться.

Он уже привык к моим «чудачеством» и очередное — барину зайти на чай к дворнику, не удивило.

Найти контакт с Никифором оказалось очень просто: я расспросил его о службе, войне с турками, а затем свернул на нужную колею.

— Никифор, а когда Семен Иванович сдал квартиру Елизаветы Николаевны?

— Да, считай чуть ли не на следующий день.

— А почему батюшка ничего об этом не знал, ты вот, например, почему не доложил? — мне не давали покоя слова Пелагеи об том, что она боялась и я уже предполагал кого.

Никифор ответил не сразу, я видел на лице старого солдата всю гамму чувств испытываемых им сейчас. Но природная честность взяла свое и он заговорил.

— Ваш батюшка ни на кого руку зря не поднимал. В имении конечно пороли, но нерадивых и дураков и не было такого чтобы невинного наказали. Мужики не боялись барину жаловаться на несправедливость. А тут Никанор пожаловался на несправедливость управляющего, а ваш батюшка вдруг разбираться не стал и более того приказал ему Никанора наказать.

Никифор сделал паузу и Степан вставил своё дополнение.

— Никанор это тот чудной дед, который точил ножи и на вас не посмотрел.

— Семен Иванович, он же кот который гуляет сам по себе. У него же даже помощников нет, все сам, — продолжил Никифор. — Вот и Никанора он лично взялся выпороть при всем честном народе в наказание. Невестка бросилась его защищать, так управляющей и ей всыпал. Вот после этого у всех в деревне страх поселился и руки опустились, а мужики все кто мог, в отходничество подались.

— Понятно, — только и смог я сказать после рассказа нашего дворника.

Оно и правда все мне понятно. И страх Пелагеи, и молчание Никифора, и леность оставшихся мужиков и атмосфера потерянности, потрясшая меня при въезде в деревню.

— А скажи мне Никифор сколько уже примерно заплатили эти арендаторы?

— А чего же примерно, я точно знаю, у их высокоблагородия камердинер как и я из отставных, сами понимаете мы подружились. Квартира эта большая и самая хорошая. Как никак в ней жена Петра Георгиевича жила. Семен Иванович сдал её с ноября прошлого года, не знаю чем она господам так приглянулась, но господин титулярный советник отдает за неё почти половину месячного жалования, целых пятьдесят рублей.

Я быстро прикинул в уме. С ноября прошло десять месяцев. Ровно пятьсот рублей положил в карман вор-управляющий за это время. Не плохо однако.

— А теперь ответь мне честно: батюшке мужики боялись после этого жаловаться. Но ты же, как отставной солдат и человек свободный, на тебя разве управляющий посмел бы руку поднять? Или почему Алексею Васильевичу не попытался правду рассказать?

— Так он, барин, — чуть не со слезами воскликнул Никифор, — мне прямо сказал, что прикажет убить меня, а люди всегда найдутся. А дядюшку вашего кто же видел, он постоянно на Урале на своих заводах, сюда редко приезжает. Да и последнее время не ладили они с вашим батюшкой. Я как-то приехал в деревню, жена просила больную мать навестить и случайно слышал как они ругались. Не знаю, что между ними произошло, да только ваш дядя в сердцах сказал, что больше он в дела вашего батюшки лезть не будет. Сел в карету и укатил.

В Сосновку мы вернулись уже затемно. Несмотря на весь негатив узнанный мною, настроение у меня было не плохое. Я понял, что имение не такое уж и нищее, надо просто быстро навести порядок, прогнав вора управляющего. И попытаться наладить отношения с дядей. Я уверен, что сумею это сделать и он сменит гнев на милость и хотя бы не будет меня топить. А это уже хлеб.

Глава 7

То, что мне удалось так быстро разобраться и понять суть махинаций управляющего с лесом и калужским домом конечно замечательно, но реально это увеличит мой доход только на пятьдесят рублей в месяц, которые платит семья переведенного служить из Москвы неведомого мне пока титулярного советника с очень редкой русской фамилией Иванов.

Да и то с сентября месяца. Шустрый господин Макаров уже успел получить деньги за август.

Встретится с господином титулярным советником, чтобы обсудить вопрос наших расчетов за съем квартиры, мне не удалось. Господин Иванов по служебной надобности на неделю куда-то уехал, прихватив с собой молодую жену.

По информации Никифора господин титулярный советник души не чаял в своей супруге и был совершеннейшим подкаблучником. Они могли снять такую же квартиру немного дешевле в другом месте, но госпоже Ивановой понравилась именно эта квартира.

В канцелярии калужского губернатора господин Иванов занимает какой-то пост связанный с торговлей. Он является перспективным чиновником, достаточно молодым, ему всего 25, и сюда временно переведен из Москвы.

Я в максимально любезной форме, воспоминания Сашеньки опять всплыли в этот нужный момент, составил послание господину Иванову в котором высказал своё сожаление, что не удалось пообщаться, и попросил известить о возвращении.

Но главным в моем послании было другое, я поставил господина титулярного советника в известность, что впредь квартплату он будет уплачивать мне лично. Это он делал в первых числах каждого месяца, передавая деньги непосредственно в руки Семену Ивановичу.

Таким образом у меня в начале сентября появятся первые живые деньги и на самом деле не такие и маленькие, на пятьдесят рублей в месяц в России сейчас можно вполне жить.

Скажи например любому чиновнику 12 или 14 класса, что он будет получать 50 рублей в месяц, человек будет просто счастлив.

По мнению Никифора остальные квартиранты не заслуживали моего барского внимания, но я тем не менее попросил его составить список всех квартирантов, уточнить суммы и даты платежей, а также обойти всех и известить что платить теперь будут лично мне в первых числах каждого месяца.

Что-то мне подсказывало, что история с присвоением денег за квартплату будет иметь продолжение.

По возвращению домой мне пришлось заняться еще одним делом.

Дворни было шесть человек, трое мужчин и три женщины. Женщины были Пелагея с Дуняшей и горничная Авдотья, девица тридцати лет.

Трое мужчин были кучер Тихон, дворник и истопник Федор и батюшкин камердинер Поликарп.

Тихон и Федор были ровесниками и обоим было по сорок, а вот Поликарп был откровенно старым шестидесятилетним человеком. Как он там служил батюшке я не знаю, но на мой взгляд ему пора на покой. Мне такой слуга не нужен.

Поэтому когда он попросил отпустить его обратно в деревню, я сразу же согласился. Мои родители, как и большинство помещиков, в отношении дворни были очень жестокими. Ни у кого кроме Пелагеи не было своей семьи. Но Тихону есть куда уйти, он не утратил связи со своим младшим братом и тот готов принять его.

Пелагея попала в дворню молодой вдовой, у нее есть двадцатилетний сын Андрей, красивый скромный молодой человек, два года назад по большой любви он женился, и у молодых маленький сын.

Остальные слуги дворни, в том числе и Степан, холостые.

Авдотья явно тяготится своим нынешним положением и возможно тоже бы попросила отпустить её, но ей уходить не куда. Для своей семью она ломоть отрезанный и возвращать её в родительский дом, значит обрекать на муки.

Пелагея была не просто кухарка, но и самый доверенный и верный человек у родителей. Она была мастерицей на все руки и фактически вела все хозяйство в барском доме.

Дуняшу она попросила взять ей в помощницы, в первую очередь в роли буфетчицы.

Вернувшись домой, я отпустил Степана, который от усталости валился с ног, и сразу же призвал Поликарпа.

— Поликарп, голубчик мой, ты был верным слугой батюшке Георгию Петровичу и я не смею отказать тебе в твоей просьбе. Но я должен быть уверен, что тебя старика не будут обижать.

— Что вы, сударь Александр Георгиевич, не сомневайтесь ни на секунду. Они ждут, не дождутся меня. Я буду малых деток учить уму-разуму, грамоте и хорошим манерам.

— Ишь ты, хитрецы какие, мне такое и в голову не приходило. Тогда ступай с Богом и знай, всегда тебя приму с просьбой какой или с жалобой. Да позови Пелагею.

Поликарп поклонился в пояс и ушел с радостной улыбкой на лице. Пелагея вероятно была за дверью потому что зашла тут же.

— Вижу, что понимаешь свою вину, — Пелагея была какой-то тихой и даже вроде как меньше ростом и стояла она потупив взор. — Объясни мне как такое оказалось возможно, ты, самый верный человек моих родителей, боялась выполнить волю батюшки.

— После вашего, барин, отъезда в Париж, родители ваши болеть стали пуще прежнего, особенно ваша матушка, когда вернулась из Тулы. Семен Иванович тут такую власть взял. Мне пригрозил сыночка и его жену на самые тяжелые работы ставить, так и сказал: «Анфиска твоя квелая, я её сгною на барщине», — Пелагея в голос зарыдала, я сквозь слезы еле разбирал, что она говорит. — Она после родов очень слабая, мои её жалеют, а этот. Она как-то прознала о его словах, полночи на луну выла, чуть молоко не пропало. А когда ваш батюшка преставились, он меня ударил и сказал, что убьет ежели рот раскрою. Прости, барин, меня.

Пелагея рухнула мне в ноги. Я растерялся, не зная, что делать. Такой оборота нашего разговора оказался для меня полной неожиданностью.

— Полноте тебе, Пелагея. Я тебя понимаю, защитить тебя перед ним было не кому, братья погибли, молодой барин в Париже, да и…

Понятно было и без слов, что от барина Александра Георгиевича прежнего разлива толку было как от козла молока.

— Встань, Пелагея. Кто старое помянет, тому глаз вон.

— А кто забудет, тому оба, — продолжила Пелагея, поднимаясь с колен.

Неожиданно она начала целовать мои руки, чем еще больше увеличила мою растерянность.

— Прости, барин. Умру за тебя.

— Всё, Пелагея, всё. Подавай ужин, голоден аки пес, — проговорил я, сам готовый разрыдаться.

Ужинал я в гордом одиночестве, Пелагея отпустила Дунюшу и молча подавала сама.

— Садись, Пелагея Ивановна, — неожиданно обратился я к ней по имени отчеству. — Хочу спросить твоё мнение.

Удивленная Пелагея присела на кончик стула.

— Да ты садись поувереннее. Примостилась на жердочке, того и гляди на полу окажешься.

Пелагея заулыбалась и увереннее расположилась на стуле.

— Я вот смотрю на Авдотью и вижу, что она, что пятое колесо в телеге, тяготится своим нынешним положением, да и откровенно говоря не вижу я её места. Да вот куда её отправлять, ума не приложу.

— А ты её, барин, замуж выдай.

— Это как? — я даже растерялся от неожиданности.

Подобное мне и в голову не приходило. Авдотья по любому человек и так распоряжаться чужой судьбой я еще не научился.

— У нас на деревне есть вдовец Никодим. Мужик он еще крепкий, живет один. Сын у него холостой, отходничает в Калуге, говорят сапожничает там хорошо.

— И что этот Никодим возьмет Авдотью в жены?

— Возьмет. Андрей слышал, что он говорил об этом как-то на деревне.

В этот момент мне пришла в голову интересная мысль. Степан слуга хороший и верный, но я же не слепой и вижу, что он тянется к своей семье и ему трудно быть при моей персоне постоянно.

— Андрею твоему двадцать и он грамотный, — уточнил я.

— Он барин не просто грамотный, а уж очень охочь до этого дела. Книгу видит, глаза сразу загорается.

— А жене его сколько, Анфисе, если не ошибаюсь?

— Девятнадцать, а ребёночку полгода. Саввой назвали, как мужа моего покойного, — Пелагея вытерла набежавшую слезу.

— Вот мне какая мысль в голову пришла. Но сначала зови Авдотью.

Сегодня вечер какой-то странный получается. Слуги все наверное в очереди стоят за дверью.

Авдотья пришла очень быстро и встала передо мною, опустив голову и теребя край платка.

— Авдотья, слышал, что есть кандидат в женихи тебе.

Авдотья неожиданно для меня не смутилась, а подняла голову и прямо посмотрела мне в глаза.

— Никодим мужик хороший, староват конечно. Да мне, барин, выбирать не приходится. Велите, пойду за него.

— Это как-то не совсем, велите, — такой поворот дела меня не очень устраивал.

— Меня в жизни любили три человека, покойная матушка, суженый мой, отданный в солдаты и сгинувший там и ваша матушка. Их я тоже любила. Никодим говорит, что обижать меня не будет, примет в любое время и под венец сразу же поведет.

— Хорошо, так тому и быть.

— Я тогда, барин, завтра утром и уйду.

— Я перед тобой с Поликарпом разговаривал, он тоже попросил отпустить его. Ему я сказал, что всегда приму с просьбой или с жалобой. Тебе говорю тоже самое.

— Спасибо, барин, благодарствую.

— Хорошо, Авдотья, ступай.

Пелагея стояла у дверей во время разговора с Авдотьей и когда та вышла, вопросительно посмотрела на меня, ожидая продолжения разговора о сыне.

— Хочу твоего сына взять в камердинеры. Степану смотрю тяжело стало постоянно при моей персоне находится. Что скажешь?

— Не пожалеете, барин, — Пелагея в пояс поклонилась.

— Так что, завтра утром перед завтраком жду его. И пусть свою Анфису тоже приводит. Она пока у тебя помощницей будет, а там посмотрим.

Я встал и прошелся по столовой, подошел к окну.

Уже практически наступила ночь и за окном стояла непроглядная темень.

«Когда появятся деньги, на усадьбе надо будет сделать уличное освещение. Поставить везде газовые фонари», — подумал я и вернулся к столу.

— Пелагея, я считаю господина управляющего вором и у меня уже есть тому доказательства. Скажи, а ты, голубушка, не замечала ничего подозрительного?

— А как же замечала, только мне все больше последнее время казалось, что хозяин он никчемный. Но он до недавней поры меня не трогал, потому и гнала от себя… — махнула рукой.

Почему Пелагея молчала мне было понятно, рассказ Никифора многое объяснял.

Несмотря на усталость мне не спалось. События дня несколько раз прокручивались в голове, я невольно снова и снова анализировал их и каждый раз приходил к одному и тому же выводу: какой я молодец.

Правда был один момент который тревожил меня. Неужели у нашего управляющего нет никаких подручных?

Семен Иванович был человеком свободным, из московских мещан. Служил в Москве, рекомендации при поступлении на службу батюшке были представлены хорошие. Семья, жена и дочь, осталась в Первопрестольной. К ней он ездил примерно раз в три месяца на неделю.

В нашей усадьбе управляющий жил одиноко, постоянного слуги у него не было, при необходимости просил у родителей кого-нибудь из дворни. Все делами в имении делал сам.

Что-то подсказывало мне, что у нашего управляющего должны быть неизвестные мне подручные и что он наверняка занимается еще какими-нибудь темными делишками.

Но мои мысли в конце концов переключились на другое. Вспомнились разговоры с Поликарпом и Авдотьей, а затем перед глазами встал сын Пелагеи со своей Анфисой. Они утром зачем-то приходили к ней.

У меня что-то заныло в груди. Я никогда не был сентиментальным и после смерти сына и развода в женой стал одиноким волком, но сейчас захотелось семейного тепла и женской ласки, да не просто женской, а чтобы любимая жена обняла и приголубила.

И на ум даже Аглая Дмитриевна пришла. Я подскочил на постели как ужаленный и затряс головой.

— Это же надо такое в голову взбрело. Что-то вы, батенька, не то съели.

Видение купеческой дочки подействовало на меня как снотворное и я крепко заснул.

Шторы в спальне поменяли, потому следующим утром меня не только солнце не мешало мне спать, но даже петухов было почти не слышно.

В итоге я поспал в своё удовольствие и встал полный сил, а самое главное в отличном настроении.

Ничего зазорного посадить за один стол с собой тех, кто тебе служит я не видел, поэтому завтраками со мной не только Вильям, но и Андрей с Анфисой.

Молодой человек быстро освоился за одним столом с барином и произвел на меня очень хорошее впечатление. Я заметил как он медленно все делает за столом, внимательно и стараясь делать это незаметно, наблюдает за мною и Вильямом, копируя наши действия.

В итоге Андрей быстро научился обращаться со столовыми приборами. На несколько моих нейтральных вопросов о погоде и природе ответил очень складно и умно.

«Да, — подумал я, — явно не дурак, очень наблюдательный и обучаемый».

А вот его молоденькая и тоненькая как тростиночка, жена, то краснела, то бледнела и несколько раз бросала жалобные взоры на мужа, а потом на свекровь, как бы прося забрать её из-за барского стола.

Закончив завтрак, я спросил:

— Андрей, знаете зачем я вас позвал?

— Знаем, барин, матушка сказали.

— Неволить вас я не хочу. Тебе не просто придется служить барину, но иногда надо будет постоянно рядом быть, в радости и бедах.

— Мы знаем барин и согласны.

— Вот и хорошо. Пелагея, покажи ребятам где будут жить и введи в курс дела. Андрей после обеда пусть ко мне в кабинет приходит.

— Барин, а как с дитем быть?

— Как понять, как с дитем быть? Обычно быть. Ребенок маленький, с матерью должен быть, сиську сосать. А дальше видно будет. Всё, ступайте.

Что же пора заняться главным в имении — положением в сельском хозяйстве.

В том, что касается земли и работе на ней и с нею, я конечно не суперас, но и не профан. Во-первых, с мололетства трудился на даче, сначала с родителями, а затем на своей, опять же часто бывал в деревне у бабушки и деда, где приходилось им помогать, вкалывая иногда от зари до зари.

А став взрослым, я, в своем строительстве, на селе потрудился достаточно и много чего видел и слышал.

Поэтому я уверен, что смогу разобраться с этим делом, здесь в 19 веке, и наладить всё в своем имении так как надо.

Внимательное изучение отчетов за последние три года меня сильно озадачило. Прошлый, 1839 год, конечно не показатель. В России во многих губерниях не урожай, наша губерния этой напасти не избежала. Поэтому низкие урожаи и полное отсутствие зерна на продажу понять можно, самим бы не помереть с голода. Но такие же цифры урожайности показаны и в 1838 году и даже в 37, когда были продажи зерна.

В сравнив эти цифры с имеющимися данными по губернии, я увидел, что они в имении за 37 и 38 год ниже средних по губернии в два раза!

Господский клин конечно не большой, всего сто десятин, но что-то все равно и на нем должно вырастать. Но это при условии, что земля обрабатывается должным образом.

Сто десятин нашей земли обрабатывали в прошлом году пятьдесят душ при трехдневной барщине.

А в губернской справке приведен пример скажем так среднестатистического успешного хозяйства губернии. ЗОО десятин господской земли при такой же трехдневной барщине обрабатывали 187 душ.

Пересчитать наши данные на зоо десятин не сложно, получается 150. То есть рабочих рук заведомо мало. В том хозяйстве и урожайность выше, и зерно есть на продажу и своя скотина есть, а у нас нет!

Нет, в отчете вроде как показано 15 лошадей, 10 коров, даже 30 овец, но в тоже время что по белому написано что, барский хлев пустой.

Похоже пардоны господин управляющий Макаров совсем потерял и капусту прямо на корню решил рубить в больших количествах. Похоже он нас нагрел не на одну тысячу рублей за свою трудовую деятельность на посту руководителя нашего имения.

В этот момент в кабинет пришел господин англичанин. Вильям, судя по всему всему, успел ознакомиться с моим имением и готов ответить на некоторые мои вопросы.

— Так, мой дорогой, что скажите?

— Я, сэр, не верю в такие низкие цифры урожайности на ваших полях. Конечно Россия не Англия и у вас тут полная отсталость, в частности везде ручной труд. Ваш управляющий для обработки ста десятин господской земли привлек заведомо мало рабочих рук, да еще и много молодых, которым далеко до матерых мужиков, — молодец Вильям, зрит в корень, подумалось мне, наверное действительно разбирается в этом деле. — Земля в вашем имении очень хорошая, лучше чем например за рекой у вашего соседа, где большое стадо.

— Молодец, Вильям, Я тоже на это обратил внимание, — остановил я господина англичанина. — Тут у меня есть письмо одного умного человека о качестве земель нашего имения, давай вместе посмотрим.

Глава 8

Пробираться через незнакомые термины да еще в старой орфографии занятие еще то. Но мне, проложив некоторые усилия, все же удалось понять смысл.

Оказалось, что отчет московского землемера это не что-то из ряда вон выдающееся, а рутинное исследование, которые регулярно проводится в империи.

Просто подошла очередь Калужской губернии, а отчет приложил землемер, когда делал межевание. Это похоже он обязан был сделать.

Так вот, оказывается в Калужской губернии есть включения черноземов. В уездах, граничащих с Орловской губернией, есть целые огромные клинья черноземов, а севернее их все меньше и затем отдельные островки.

Почва нашего имения как раз такой и является, серой лесной с какими-то компонентами черноземов. Но терминология не важна, важен вывод: природное плодородие земель нашего имения немного выше, чем плодородие большинства окрестных земель губернии. Следовательно, чтобы регулярно собирать меньше, чем в среднем по губернии, надо для этого очень стараться.

И этот вывод еще один весомейший аргумент в доказательную базу, что наш управляющий вор.

Честно говоря, мне совершенно уже не хотелось этим заниматься. Я уверен, что он придумал какую-то воровскую схему с нашей скотиной. Понятно что наведена «химия» с уплатой оброка, цифры правильные, только указаны в ассигнациях, а не в серебре, как положено. А это значит на каждом рублике он кладет в свой карман два с полтиной.

Эти цифры, увиденные вчера, после разговора с лесопромышленником о различных видах рубля в России, я сегодня уточнил первым делом.

Степан, понявший в каком направлении я копаю, задал мне вопрос на тему, до которой я еще не добрался.

— Барин, а какие цены конопли показал Семен Иванович прошлый год? Был неурожай везде и цены поднялись. Я это хорошо помню. Мужики перед нашим отъездом только об этом и говорили.

Да, Степан молодец. До конопли я еще не добрался. Естественно наше поместье, по отчетах конечно, продавало коноплю по прежним значительно более низким ценам. Считать, насколько здесь сей персонаж нас обманул, я не стал.

Воровство на конопле было последней каплей. Почти всю филькину грамоту вора управляющего я сгреб в один из ящиков стола, оставив на столе только бумаги по алкогольным делам.

Я решил что с этими шедовральными документами надо ознакомится поподробнее. И оно того стоило.

Документы о производстве алкоголя за каждый год были собраны в отдельную толстую папку в каждом отчете, они были идеально составлены и в них был полнейший порядок.

На первый взгляд, согласно документам, в поместье производились десятки видов алкогольных напитков в промышленных масштабах. Каждая партия крепкого алкоголя общим объёмом более пяти литров проводилась отдельно. Были даже объемы по два литра. И на всё куча нужных и зачастую, такая же куча не нужных, избыточных документов.

«Это какой-то бред, — думал я. — Зачем такая детализация для домашнего производства? Подобное имеет смысл только в одном случае, когда надо засрать мозги кому-то, в данном случае мне».

Ради интереса я позвал Пелагею.

— Пелагея, голубушка, — спросил я, — скажи, а кроме тебя, настойки и наливки кто-нибудь ещё делает?

— Никто, барин, — удивилась она. — Только я одна.

— А сколько ты за год делаешь?

— Да ведра два наберётся всего. Больше никак не могу — времени нет, — два ведра сейчас это около двадцати пяти литров.

Двадцать пять литров настоек и наливок! Которые оформлялись так, что казалось, что в поместье производятся сотни литров различных алкогольных напитков!

— А сколько наша винокурня вообще производит спирта?

— Да какая у нас винокурня, одни слезы. Самое большое на моей памяти десять ведер. Прошлый год например пять.

Какой смысл, кроме засирания мозгов таким лохам как Сашенька, в этом вале алкогольных бумажек? Любой здравомыслящий проверяющий разберется, что реального производства алкоголя в имении нет. И никаких налогов и сборов за это дело мы платить не должны.

Хотя возможно я чего-то и не знаю.

— Пелагея, а за что, мы помещики, должны платить в казну если занимаемся винокурением?

— Это я, батюшка-барин, знаю. Помещик должен платить если производит самогон или хлебное вино, которое поставляет в казну. Если продает его в обход казны или имеет незарегистрированные винокуренные кубы и казаны, то большие штрафы. У нас на всем стоят клейма. Но раз такое дело, я сегодня же обязательно проверю.

— Проверь, голубушка, проверь. И Степана с собой возьми, введи его в курс дела. Нечего тебе этим заниматься. Не женское это дело.

Теперь стало ясно. Семён Иванович создал гигантскую бумажную пирамиду из алкогольных дел, чтобы замаскировать свои махинации в других областях. Когда кто-то начинал изучать документы поместья, он тонул в этой массе бумаг, посвящённых несуществующему алкогольному производству.

— Хитро придумано, — пробормотал я.

Сил больше нет читать, как этот мерзавец обманывал своих работодателей. «Алкогольные» папки тоже оказались в ящике стола и на его столешнице остались только необходимые для настоящей работы справочные данные по имению.

— Сэр, — подал голос Вильям, — У меня к вам предложение. Давайте проедемся по деревне и разберемся с господской скотиной. Её на каких-то не понятных условиях отдали мужикам. Думаю, это неправильно.

Вильям оказался огромным молодцом. Еще практически не владея русским, он сумел найти общий язык с нашими мужиками, разобраться в о-чень многих вопросах и самое главное уже завоевать какой-то авторитет и уважение и мужиков и баб.

Второе мне было не удивительно. За этим персонажем в отношении слабого пола нужен глаз, да глаз. Он наверное любую может уболтать и утащить или в койку или на сеновал.

В первой же избе, в которую мы зашли, я заметил как на нашего английского специалиста украдкой посматривает внучка хозяина, молодуха лет восемнадцати. У Вильяма при взгляде на нее тоже глазки загорелись и мне показалось даже слюни потекли. По крайней мене он дважды судорожно сглотнул.

«Так, так, — подумал я. — Надо воспользоваться своей помещичьей властью, окрестить молодца, да выдать за него девку. Она по виду деваха хваткая. Глядишь нашего молодца в стойло и поставит. А то будет как вчера».

Сватовство я решил не откладывать в долгий ящик и провернуть его чуть ли не тут же.

Хозяина первого хозяйства, в которое мы зашли, все уважительно звали Сидором Матвеевичем. Отчества среди мужиков еще редкость и если так обращаются абсолютно все, это означает только глубочайшее уважение испытываемое к человеку.

Сидора Матвеевича действительно было за что уважать. Для своих семидесяти, а в деревне на удивление было много народа старше шестидесяти и все еще были достаточно крепкими, он был на редкость силен физически и умственно.

В хозяйстве Сидора Матвевича оказалось две господских коровы и одна свиноматка. Одна корова давала ведер сто в год, что в пересчете на литры составляет около 1200 литров. Это для России сейчас средние показатели, вернее даже ближе к верхней планке.

Времена больших удоев еще впереди во всем мире. Даже в Англии, которая в этом деле впереди планеты всей, удой в две тысячи литров считается хорошим и ближе к самым высоким показателям. Но скорее всего США в этом деле Англию уже обошли.

А вот вторая корова давала уже очень хорошо по нынешним временам, как раз в пересчете на литры ровно 2000.

Наличие господской свиноматки в крестьянском хозяйстве было вообще откровением. Господские свиньи в отчетах ни где не фигурировали.

— Скажи ка мне, Сидор Матвеевич, на каких условиях господин управляющий вам господский скот отдал?

Старик откровенно был не в своей тарелке, все происходящее ему явно не нравилось и он стоял передо мною потупив взор.

— Прости, барин, бес попутал на старости. Мы с мужиками уже посудачили и решили, что вор наш управляющий. Он таким образом у господ воровал и многих из нас этим повязал. Надо всю твою скотину тебе вернуть или то, что ему отдавали.

— Вот это наверное, старче, самое правильное будет. Мне сейчас скотину ставить не куда. Да и не кому и кормить чем, — усмехнулся я. — Спасибо тебе за честность. Я больше по деревне не пойду, не хочу людей в грех вводить и сам грешить не хочу. Поэтому мы поступим так. Я своим крестьянам хочу доверять и надеюсь на взаимность. Поэтому сами решите этот вопрос без меня. Проведите сход, все обговорите. Деньги, которые управляющему отдавали, будите отдавать мне. И заодно выберите на деревне старосту. Управляющего больше не будет, а мне не с руки без старосты.

— Прости еще раз, барин, все исполню как велено.

— Так это же не всё, что я от тебя хочу. Твоя девица, смотрю, на моего англичанина заглядывается. А у него глазки тоже блестят. Отдашь девицу за него? Я его паразита в ближайшие дни в нашу веру крестить буду.

Старик Сидор такого расклада явно не ожидал и от растерянности открыл рот. Но надо отдать ему должное, быстро сообразил в чем дело и поклонившись, ответил:

— Воля твоя, барин, ежели девка пожелает за твоего бусурмана пойти, то я буду не против.

— Ну вы между собой этот вопрос решите, у неё ведь мать с отцом еще имеются, а потом мне сообщите.

— Сирота она барин, я ей и отец и мать.

— Ну тогда с ней решай. А я с бусурманом, как ты её обозвал. Звать то её как?

— Маня.

— Мария значит.

Махинация со скотом на самом деле очень простая, но подлая. Повязанной оказалась чуть ли не вся деревня, а те кто напрямую не участвовал в обмане барина, против общества естественно пойти не решились. Да таких скорее всего раз два и обчелся. Возможно в этих подлых делишках всего одна семья не была замешана — Степанида со своими сыновьями.

Семен Иванович раздал барскую скотину мужикам на очень хитрых условиях, установив твердую плату за её использование. Какая-то часть продукции все равно попадала на барский стол, но основная часть оставалась у крестьян и они за это просто платили.

В принципе схема вполне допустимая кроме двух моментов: деньги шли только в карман вора и под это дело управляющий раздал часть земель барской запашки. Еще одной подлостью этого дела было то, что он непропорционально уменьшил количество рабочих рук на обработке господских десятин. Крестьянам конечно такое дело очень выгодно. А я в итоге попал в совершенно мерзкую ситуацию.

Как ни крути теперь «восстановление» справедливости, то есть возвращение в мои хлева скотины и отрезание не законно выделенной барской земли, будет выглядеть, как не крутись и не объясняй, ущемлением мужиков. И естественно молодой барин сразу же превратится в кровопийцу.

Ситуация однако! Надо что-то другое придумать.

Ладно, об этом будем думать потом. А сейчас визит к Степаниде. За него очень ратует Вильям, говорит увижу много интересного.

На усадьбу к Степаниде мы пришли в самый интересный момент — в разгаре была дневная дойка коров.

В отличии почти ото всех, у матери Степана коров доили не только утром и вечером, но и днем. Для этого коров со стада пригоняли домой. Это по очереди с удовольствием делало подрастающее поколение. Общественный выпас был не далеко и особого труда в этом не было.

Сейчас домой гоняют всего одну корову из трех, но самую продуктивную. Она оказывается прошлый год дала просто немыслимые 900 ведер молока. Это почти 11 тысяч литров. Результат фантастический для 19 века и очень даже достойный для 21.

Увидев почти полное ведро свежего парного молока, я сначала не поверил, что такое сейчас возможно. Меня скорее всего разыгрывают и это дали все три коровы. Но из хлева на выпас внук Степаниды погнал одну буренку и пришлось поверить.

Больше всех произведенным эффектом был доволен Вильям. Его физиономия расплылась в такой довольной улыбке, что не вольно захотелось ему дать под зуб.

Моё желание видимо было у меня написано на лице, потому что он отодвинулся от меня по дальше и только потом прокомментировал увиденное.

— ВЫ, сэр, не представляете чего мне стоило молчать. Я когда увидел такое, был готов кричать от восторга. Но Степанида, — имя хозяйки он медленно произнес на русском, — взяла с меня слово, что я до поры до времени буду молчать.

— Хватит томить, давайте выкладывайте свой секрет.

Степанида довольно усмехнулась, произведенный эффект ей определенно понравилось. Не каждый день барина удается видеть таким растерянным.

— Секрет, барин, прост. Скотину надо держать в тепле и чистоте, хорошо кормить, любить и ласково с ней обращаться, а не хвататься сразу за палку или кнут. И правильно раздаивать.

В хлеву у Степаниды было чисто и опрятно. Во всех клетках было убрано, везде все было застлано свежей соломой. Свиноматок в хозяйстве было две, которая должна вот-вот дать приплод, лежала в своих апартаментах и лениво жевала свежую солому.

В кормушке у неё была мешанке, запаренное зерно крупного полома и немного картофельных очисток. Рядом стояла чистая вода.

Чистота везде была такая что мне показалось, что здесь даже мух нет.

— Вот и весь секрет, барин, — довольно сказала Степанида, обводя рукой вокруг. — Хочешь иметь хороший привес с удоем, и чтобы курочка неслась в неделю раз пять, корми хорошо. Не одной травой да соломой, а зерном молотым. Да не ленись запаривай его. Солому тоже кипяточком обдай, да потоми в кадочке. Эта водичка очень животинке полезная, — Степанида секреты своего успеха рассказывала с неподдельным удовольствием.

Еще бы, не каждый день простой крестьянской бабе выпадает такое счастье: учить барина уму разуму.

Я же слушал её и думал, что век гуманизма еще впереди. Времена еще жестокие и нравы такие же.

Людям еще в своей массе не понятно, что надо хорошо и с любовью относится к друг другу и к животным, что душевнобольного человека не надо заковывать в железа, не надо всех подряд бить и истязать. Добром и лаской можно добиться большего. Хотя русская пословица уже есть: доброе слово и кошке приятно.

Я для себя честно говоря ничего нового не увидел и не услышал, для человека 21 века это всё естественно, но для века 19 это все подлинная революция.

— А где ты все это, Степанида, увидела и услышала. Не обижайся, но не поверю, что сама до этого дошла.

— Кое что, барин, сама уже поняла. Но ты прав: это все мне один очень умный человек рассказал.

Степанида остановилась в своем повествовании и оглядела довольно все вокруг.

— Лет десять назад, барыня зачем-то в Калугу поехали и меня, уже не упомню почему, с собой взяла. Попали мы с ней в одном дому на обед. Рук не хватало и меня попросили помочь подавать. И вот за столом один господин, такой солидный и важный, вдруг громко говорит: «Это вы, сударь, говорите глупости. Наши коровы намного лучше английских. У меня есть такие, что дают в год по две тысячи ведер. А тысяча рядовой результат. Приезжайте и своими глазами посмотрите на это».

Степанида сделала удивленное лицо.

— Я, барин, обомлела. Да как же, думаю, так. У меня одна коровка дает сто пятьдесят ведер, и это кажется чудом. А тут тысяча обычное дело. Уличила я момент, и этому господину в ножки. Научи, говорю, батюшка, уму разуму бабу бестолковую. А он ножкой так топнул и говорит, иж что удумала, в ногах валяться. За это прогоню сейчас, а сам так добро смотрит и улыбается. Вот он мне эти премудрость и объяснил. А потом и сама что-то додумала.

— А как его фамилия узнала?

— А как же, генерал знаменитый, Николай Николаевич Муравьев. Барыня сказала у него имение под Москвой. Еще он мне рассказал и другую хитрость, как корову правильно доить и главное, раздаивать после отела.

Этого я не знал и был поражен услышанным. Оказывается у нас в России еще при Николае Первом были достигнуты такие космические результаты.

Одним словом поход в деревню был очень полезным и плодотворным. Степанида прочитает деревенским несколько лекций как ухаживать за скотиной, а я заставлю всех отремонтировать каждый хлев, чтобы не было сквозняков и поручу кому-нибудь смотреть как ходят за скотиной.

Тех, кто будет выполнять требования барина, ущемлять не буду: оставлю скот и землю отрезать не буду. Постепенно восстановлю господское поголовье, отбирать себе буду только молодняк от продуктивных животных.

Если всё сложится, то съезжу в Москву, в имение этого генерала Муравьева. Думаю его найти будет не сложно. Глядишь удастся разжиться хорошими продуктивными животными.

Поручу Вильяму составить план улучшения работ на десятинах барской запашки, он все таки знает как это делается сейчас в Англии. Земли и рабочих пока останется столько же, сколько в этом году. И попробую собрать без потерь то, что есть.

В этом году не урожай еще более жестокий, чем в прошлом. Но Вильям сказал, что за счет лучшего естественного плодородия на наших полях дела обстоят лучше чем у соседей, главное не потерять этот урожай, собирать который надо начинать уже будет со дня на день.

Пищи для размышления я получил немало и надо всё обдумать и поступить правильно, а самое главное так, что бы была отдача. До конца следующего года надо выплатить без малого тридцать тысяч, а это огромные деньги, по любому.

Из деревни я возвращался погруженный в свои мысли, не смотрел по сторонам и не увидел много интересного, что подметил Степан.

Когда мы вернулись, он, хитро улыбаясь, спросил:

— Барин, дозволишь слово молвить?

— Глядя на твою довольную и хитро улыбающуюся физиономию не дозволю, а потребую: говори! — театрально возвысил я голос.

— Озадачили вы, барин, мужиков. Старик Сидор сразу же во все концы разослал своих внуков и мы когда возвращались по всей деревни от избы к избе малолетки бегали. А возле изб мужики стоят и судачут.

— Вот и хорошо, пусть думают.

Обед у нас из-за похода в деревню задержался и Андрей к предстоящей службе подготовился основательно и без раскачки приступил к ней.

После обеда я поручил Вильяму составить конкретный план предстоящей уборочной и доложить мне её сегодняшним вечером.

Англичанин, пыхтя как паровоз после плотного обеда, тут же уселся за работу, а я уединился в кабинете. Надо основательно поразмышлять и решить что и как делать.

Перед ужином я собирался посмотреть на результаты творчества господина англичанина. Но планы пришлось резко поменять. Я уже собирался позвать Вильяма, как Андрей доложил, что ко мне депутация крестьян деревни.

Депутация состояла из пяти мужиков во главе с Сидором Матвеевичем. Чистые и нарядно одетые, как на праздник, мужики дружно поздоровались и чинно поклонились.

Старик Сидор сделал небольшой шаг вперед и коротко кашлянув, начал говорить:

— Как ты, барин, велел, мы собрали сход и миром решили меня выбрать в старосты. Барскую скотину, отец-кормилец, просим не забирать, и землицу не отрезать, иначе мужику голодать придется. А мы на твоей запашке каждый колосок уберем и с мира будем тебе платить за твою милость каждый месяц пятьдесят рублей. Столько с нас собирал господин управляющий.

Сидор Матвеевич обернулся к мужикам и они протянули ему медный поднос на котором лежали две 25-ти рублевые ассигнации.

Пятьдесят рублей в моем, еще вчера совершенно пустом кармане, это очень замечательно.

Но судя по всему это еще не все, мужики явно что-то еще желают сказать.

— Общество, барин полагает, что завтра надо начинать поля убирать.

— Тут я вам не указка. Вильям, — позвал я англичанина.

Вильям малый сообразительный и пришел не один, а с толмачем — со Степаном.

— Правильно поступили, господа. Так как господин англичанин у нас русским еще не владеет, то на время уборочной ты, Степан, безотлучно около него будешь. На этом всё. Вильям, давай переговори с мужиками, завтра надо начинать уборочную, а перед сном ко сне зайдешь. Я буду допоздна в кабинете работать.

Глава 9

Вильям с мужиками разговаривали очень долго, дело дошло даже до жарких споров.

Я решил пока в это дело не вмешиваться. Посмотрю как без господской палки мужики сумеют организоваться на непривычное для них дело: на совесть поработать на барина.

В зерновых я не специалист, строил токи всякие, элеваторы и тому подобное. Так что с обмолоченным зерном приходилось «общаться».

А вот когда это все еще в поле, тут я пас, тем более на дворе позапрошлый век.

Вильям зашел ко мне неожиданно быстро, я думал что совещаться с мужиками он будет дольше, все таки языковый барьер вещь серьёзная.

— Что решили? — дебаты были жаркие и я не думал что они так быстро всё решат.

— Ваши мужики сказали, что в этом году все немного отстает от обычного, но сейчас самое время начать уборку ржи. Они обычно после жатвы оставляют снопы в поле примерно на неделю дозревать. Я против этого, все надо сразу вывозить на гумно и в овины. Урожай в этом году и так плохонький, а если дожди пойдут, то с этими снопами беда будет.

— Тут я вам пока не указка, Вильям. Сами решайте. Ты вот скажи как долго уборка длится будет?

— Ваши мужики, сэр, чувствуют вину перед вами. Думаю,что в этом году на уборку выйдут все кто могут и в первую очередь на ваш клин. Только есть две просьбы, — Вильям, смутился.

— Не смущайся, говори.

— Ваш батюшка раньше после окончания уборки всегда ставил ведро своей водки, а управляющий отменил это правило.

— Скажи мужикам, — засмеялся я, — барин поступит как его батюшка, а если хорошо и быстро все будет убрано, то добавит еще и наливочки от своей ключницы.

У Пелагеи расход её продукции был меньше обычного и образовалось внеплановых полведра. Так что четверть вполне можно и поставить мужикам в качестве премии.

Вильям довольно заулыбался, алкогольная тема вещь скользкая и такой исход для него был похоже неожиданным.

— Давай вторую просьбу.

— Мужики говорят надо бы немного гумно поправить. В соседнем селе строительная артель завтра освобождается, за десять рублей ассигнациями они все за день сделают.

— Хорошо, я конечно дам на это деньги. Это всё у тебя?

— Всё, сэр.

— Зато у меня не всё. Помнишь наш разговор насчет баб?

— Так я же, сэр,…— Вильям явно смутился и похоже не находит нужных слов. Английский язык оказался неожиданно скудным для их подбора.

— Ты не крути, я сегодня видел, как загорелись твои глазки на внучку старика Сидора и как она на тебя, — я хмыкнул, — за-ды-ша-ла. Еще чуток и девка будет на все согласная. У тебя действительно дар соблазнять женский пол.

— Сэр, но что мне делать. Вы же видите как они сами.

— Вижу, поэтому предлагаю тебе на этой девке жениться. Мы тебя покрестим в православную веру и после уборочной сыграем свадьбу.

— Сэр, — только и выдохнул Вильям, — а она пойдет?

— Ты, я полагаю, согласен взять Марию, внучку Сидора Матвеевича в законные жены?

— Я то согласен, а она? — опять спросил ангийцкий дон Гуан.

— Это не твоя забота, главное твое согласие.

Степан отпросился ночевать к матери и я отправил его с условием,что он зайдет к Сидору и передаст, что Вильям согласен и до утра просьба решить все вопросы со строительной артелью.

В четверг 2 августа я поднялся раньше всех.

Проку от меня на уборке будет конечно ноль, но я решил на такой важный процесс посмотреть собственными глазами и максимально в него вникнуть.

Но неожиданно пришлось задержаться. Сначала, с самым восходом солнца, пришел переговорщик от строителей-артельщиков. Им естественно надо знать моё слово. Мы быстро ударили по рукам и молодой посыльный строителей побежал к своим мужикам.

Не успел я закончить это дело, как пришел Андрей с совершенно сногсшибательным известием. Днями, но точно до окончания отпуска, вор управляющий по каким-то своим наверняка нехорошим делишкам, должен заехать к нашему соседу помещику Торопову.

— Андрей, а каким образом, — я от неожиданности просто развел руками.

— Приятель у меня там есть. Он как-то сказывал, что наш управляющий последнее время часто приезжать стал. Вот я и попросил его весточку прислать.

— Спасибо, Андрей, за службу, весточка интересная.

У меня сразу же пошел мыслительный процесс, как можно этим воспользоваться и каким-то образом прижать ушлого управляющего.

В итоге на поле я попал, когда жатва шла полным ходом.

Действительно на барский клин наверное вышли все кто мог. Несколько десятков баб ловко работали серпами и сразу же вязали снопы, часть мужиков косили «литовками». Приглядевшись я увидел, что это были не простые косы, а «под крюк», с зубьями, чтобы скошенные стебли сразу же сгребать в рядки. Это очень облегчало вязку снопов. Этим тоже занимались мужики.

Мне тут же объяснили, что такие зубья хороши на негустой и не высокой ржи. В этом году она как раз такая. Вильям трудился вместе с мужиками на увязке снопов, а старик Сидор руководил всеми работами.

Поклонившись в пояс, он уважительно поздоровался и довольно сказал:

— Ежели так дело пойдет, то с твоим клином, барин, быстро управимся. Бабы наши не меньше пяти десятин сегодня уберут, мужики в два раза больше, а то и в три. Артельщики сказали, что работы им немного, к вечеру они гумно точно поправят и еще овины посмотрят. Думаю, как раз вечерком можно будет начать снопы на гумно свозить. К ночи в аккурат управимся. Твой бусурман правильно сказал, не дело снопы в поле оставлять.

Старик как-то странно шмыгнул носом.

— Спасибо тебе, барин, что ты велел своему англичанину на девке нашей жениться. Видела его два раза, а дуром орет, хочу за него.

— После уборочной покрестим его в нашу веру и под венец, — подтвердил я принятое решение. — Он согласен.

Дело шло к полудню, когда на поле прискакал незнакомый верховой. Это оказался посыльный приказчик нашего соседа по Калуге — купца Дмитрия Тимофеевича Самохватова.

— Господин купец лично изволит сегодня вечером быть у любезного соседа Александра Георгиевича с визитом, — торжественно объявил приказчик. — Поговорить о делах наших скорбных и так же справиться о здоровье, парижских новостях, а также о том, как хозяйство любезнейшего Александра Георгиевича поживает.

«Вот тебе и на, открытым текстом намекают, да еще и так нагло», — подумал я.

Сразу вспомнилось поведение Аглаи Дмитриевны на вечеринке у Николя — как она ко мне подплывала, глазки строила, декольте демонстрировала. И намёки Николя про выгодную партию.

Всё было ясно как день. Господин купец лично едет смотреть на потенциального зятя. Намерения Аглаи Дмитриевны были прозрачны, а папенька решил лично оценить кандидата.

И мотивы купца тоже понятны. Надоело, видать, Дмитрию Тимофеевичу быть просто богатым человеком — хочется, чтобы внуки его были не простыми людьми, а дворянами. А у меня потомственное дворянство имеется, соответственно, мои потомки будут дворянами. Аглая Дмитриевна подходящего возраста, я подходящего происхождения — что ещё нужно для счастья?

Никакого желания ни то что общаться, на порог такого гостя пускать не хочу. Но нельзя.

Во-первых, Дмитрий Тимофеевич — мой кредитор. Не пускать его на порог — значит создать себе такие финансовые проблемы, что даже думать не хочется.

Во-вторых, он конечно не самый большой купец Калужской губернии, но явно не последний и очень успешный в делах. Такие известия о нем принесла мне сорока на хвосте, когда я был в Калуге.

Мужчина очень дородный — весом больше центнера с большим гаком. Но не физические кондиции главное, а состояние. Он, конечно, не миллионщик, но к этому почётному званию стремится всеми фибрами своей купеческой души.

Таких успешных людей, чье материальное благополучие растет как на дрожжах, в губернии мало, раз-два и обчёлся — можно пересчитать по пальцам одной руки, а возможно на этой руке вообще останется один палец — собственно, Дмитрий Тимофеевич и всё.

Поэтому принимать надо. И принимать достойно.

— Передайте Дмитрию Тимофеевичу, — сказал я приказчику, — что буду рад видеть его в своём доме. Ждём к ужину.

Пришлось возвращаться домой. Господина купца надо удивить каким-то кулинарным изыском, одного омлета с майонезом будет явно не достаточно.

Самохватовский посыльный сначала заезжал в усадьбу и все уже знали о возможном предстоящем визите. Пелагея на всякий случай уже заготовила то, что в будущем назовут полуфабрикатами.

— Пелагея! — с порога спросил я. — Чем сегодня будем угощать важного гостя, аж самого купца Самохватова?

— Дичь обязательно. Караси в сметане. Мы с Дуняшей освоили ваши майонез с хитрым омлетом. Но желательно что-то такое особенное сделать.

Я засучил рукава — в прямом и переносном смысле. Готовка всегда помогала мне думать. Это была своего рода медитация — руки заняты делом, а голова работает над проблемами.

— Скажите мне, дамы, как поживают каперсы, которые я по весне переслал из Парижа?

Память Сашеньки меня выручает всё больше и больше. Я иногда даже начинаю сомневаться попаданец ли я, настолько мне уже удалось вжиться в образ помещика Нестерова.

Батюшка и матушка я, например, говорю уже без всякой натяжки, Сосновку воспринимаю как родовое гнездо и действительно у меня болит душа за судьбу имения.

Дуняша достала банку с маринованными каперсами.

— Вот, барин, мы всё сделали как вы в письме велели.

— Отлично, утром я видел, как мальчишки тащили свежих раков, — Дуняша молча показала почти полное ведро этих копошащихся членистоногих. — Сегодня мы будем делать салат по особому рецепту. Называется «Оливье».

— А что это такое, барин?

— Сейчас увидите. Дуняша, отвари раков. Пелагея, приготовь вареные картошку, морковку и перепелиные яйца. Ещё нужны свежий огурец, вареные телячий язык, рябчики и свежий салат.

Картофель еще не стал вторым хлебом России и эпопея его массового внедрения впереди. Но в Сосновке его уже выращивают, правда в совершенно не заслуженно малых объемах.

В том, что телячий язык есть я не сомневался, также как и рябчики. Но если бы их не оказалось или того же салата, то все равно что-то типа «Оливье» мы бы приготовили.

Пока готовились ингредиенты салата, я размышлял о предстоящем визите.

Дмитрий Тимофеевич приедет не просто так. Он будет оценивать меня как потенциального зятя. И мне нужно как-то между струйками пройтись — так чтобы и волки были целы, и овцы сыты.

С одной стороны, не отказываться от женитьбы на Аглае Дмитриевне раньше времени. Женщина она, прямо скажем, не моего типажа. Еще конечно не перезрелая, хотя сейчас в 1840 году она уже почти старая дева, чрезмерно на мой взгляд пышнотелая, с матримониальными амбициями — совершенно не то, что мне нужно.

С другой стороны, нельзя расстроить Дмитрия Тимофеевича. Далеко не последний человек в губернии, богатый и с большими связями, против меня нынешнего — величина. Раздавит и не заметит, если захочет.

У меня по факту, одна, да и то призрачная надежда на помощь, дядюшка. Но думаю, максимум на что я могу сейчас рассчитывать, так это только на то, что он не даст мне голову открутить в буквальном смысле.

А вот спасать меня от разорения меня он явно не будет.

— Барин, — прервала мои размышления Пелагея, — раки готовы. Что с ними делать?

— Очистить их и мясо нарезать кусочками. А потом идите сюда и внимательно смотрите, что я буду делать.

Я показал, как нарезать овощи, как смешивать с раковым мясом, каперсами, перепелиными яйцами и прочими ингредиентами. Затем я контрольную партию заправил майонезом, который был изготовлен уже без меня и очень приличного качества.

— Ой, барин, — восхитилась Дуняша, — как красиво получается!

— А теперь пробуем, — предложил я.

«Оливье» в моем понимании получился именно таким как надо и внешне и по вкусу. Можно сказать классика будущего по Люсьену Оливье. Интересно как историки его назовут, я лично замарачиваться не буду: «Оливье».

Полуфабрикат был помещен в «холодильник», заправлять майонезом его еще рановато.

«Холодильником» я называл хитрый погребок. На его дно в конце зимы помещали специально вырезанные большие кубики льда. Их закрывали соломой и чистыми кусками плотного полотна, а сверху в небольшую разбежку были полки. На них и ставили ведра, банки, крынки и прочее.

Лед начинал по-серьёзному таять в середине или даже в конце сентября. Но это уже было не актуально.

Пока готовился салат, я продолжал думать о будущем. С наведением порядка в делах забрезжил свет в конце туннеля. А окончательно всё станет ясно после окончания уборочной.

Я рассчитываю увеличить доходы с доходного дома в Калуге и возможно со скотины переданной мужикам. В любом случае нынешний мужицкий полтинник и столько же с титулярного советника, это стольник в месяц. На жизнь достаточно. А всё остальное что будет, на погашение долгов.

Пока у меня нет никаких идей резкого увеличения моих доходов, но думаю, что еще не вечер. А пока будем заниматься восстановлением порушенного господином управляющим. Вернее даже только того, где нет капитальных затрат на это дело.

Когда было закончено с оригинальным салатом «Оливье», мне пришла к голову сумасшедшая идея: сделать этот же салат советского разлива.

— Следующий салат, называется «Советский», — предложил я. — Здесь всё проще.

Консервированный зеленый горошек правда отсутствовал, но под рукой был свежий. Я быстро приготовил маринад и залил им свежесобранный отборный горошек.

— Горошек добавите перед подачей. А теперь будем делать крем-брюле, — предложил я.

— Что это такое, барин?

— Французский десерт. Очень вкусный.

Пока я руководил приготовлением крема, мысли мои были далеко. Нужно думать, как зарабатывать деньги, чтобы не остаться с голой задницей, не пойти в учителя или чиновники, а остаться помещиком в Сосновке.

А Сосновка того заслуживает. Вон какая хоромина стоит, пусть и полуразвалившаяся. Архитектурный памятник середины XVIII столетия безусловно заслуживает того, чтобы в веках остаться. И я сделаю всё, чтобы его восстановить.

К вечеру всё было готово. Стол был накрыт в столовой, столовое серебро Анфисой начищено до блеска, подсвечники расставлены. Пелагея с Дуняшей и Анфисой нарядились в лучшие платья, а я надел парадный сюртук.

— Барин, — сказал Степан, выглядывая в окно, — едут!

Я выглянул и ахнул. По дороге к усадьбе двигалась целая процессия. Впереди ехала роскошная карета-шестерик, за ней — ещё две кареты поменьше. А рядом с каретами скакали всадники с не зажженными факелами.

Но больше всего поразило другое — из одной из карет доносилась музыка. Живая музыка!

— Батюшки, — прошептала Пелагея, — да он с цыганами приехал!

Действительно. Дмитрий Тимофеевич Самохватов приехал с целым цыганским хором. Настоящий концерт на колёсах!

Процессия остановилась у крыльца. Из главной кареты вышел мужчина огромных размеров — явно больше центнера весом, в дорогой одежде и с золотой цепью через всё пузо. Лицо красное, борода густая, глаза хитрые и весёлые.

— Александр Георгиевич! — загремел он басом. — Дорогой мой!

Вылитый Паратов из «Жестокого романса»! По духу конечно, только постарше и потолще. Тот же размах, та же удаль, та же показная щедрость. Интересно, а итог деятельности будет таким же?

— Дмитрий Тимофеевич, — ответил я, выходя навстречу, — милости прошу в дом.

— А вот и дочка моя ненаглядная! — Самохватов помог выйти из кареты Аглае Дмитриевне.

Она была одета ещё пышнее, чем на вечеринке у Николя. Шёлковое платье, драгоценности, веер. И тот же хищный взгляд.

— Александр Георгиевич, — пропела она, — как я рада вас видеть!

А из третьей кареты вывалилась цыганская ватага — человек десять мужчин и женщин с гитарами, скрипками, бубнами.

— Эй, детушки мои! — крикнул Самохватов. — Играй мою любимую!

И тут же двор наполнился музыкой. Цыгане запели, заиграли, затанцевали. Я ожидал «Вдоль по Питерской», но зазвучал какой-то незнакомый городской романс и я вспомнил, что Шаляпин будет жить немного позже. Зажглись факела, осветив лица, фыркающих лошадей и суетившихся слуг.

«Ну и театр, — подумал я. — Настоящее представление устроил. Что ж, посмотрим, что из этого выйдет».

Глава 10

Экипажи Дмитрия Тимофеевича скрылся за поворотом дороги, оставив после себя лишь облака пыли, да затихающие звуки цыганской музыки. Я стоял на крыльце, провожая взглядом удаляющиеся огоньки фонарей, и мысленно возвращался к событиям прошедшего вечера.

Всё-таки очень здорово было то, что я решил в очередной раз блеснуть кулинарными талантами. Благодаря «французским» разносолам мне удалось свернуть со скользкого разговора о матримониальных планах дорогих гостей на кулинарные изыски.

И надо сказать, план сработал лучше, чем я ожидал.

Вечер начался, как и предсказывал я сам себе — Самохватов сразу взял быка за рога. Едва мы уселись за стол, как он начал расхваливать достоинства своей дочери и намекать на выгоды возможного союза.

— Аглаша у меня девка золотая, — говорил он, отправляя в рот кусок карасей в сметане. — И хозяйственная, и красивая, и приданого дам — закачаешься!

Аглая Дмитриевна при этом скромно опускала глаза и краснела — весьма искусно изображая застенчивость.

— Пятьдесят тысяч рублей наличными не меньше, и не ассигнациями, а серебром! — объявил купец. — Плюс дом в Калуге, плюс лучшую лавку. Будите при деньгах!

Но как только на стол стали подавать французские блюда, ситуация резко изменилась.

— А это что за чудо? — воскликнул Самохватов, попробовав салат.

— Французский рецепт, — объяснил я. — Называется «Оливье».

— Объедение! — восхитился купец. — Аглаша, попробуй! Вот какие секреты ты из Парижа привез!

Омлет «Пуляр» купец умял молча, только крякнул от удовольствия, а вот следующий салат оценил.

— Этот салат попроще, — высказался он, поглотив советский вариант. — А почему «Советский»?

— Да откуда знаю, этих французов не поймешь, что у них в головах. Иногда мне казалось что в голове у них опилки, да-да-да, — пожал я плечами и скаламбурил по памяти.

Шутка мультяшного Винни Пуха из моего детства купцу очень понравилась и он в буквальном смысле загремел лошадиным смехом.

И вот с этого момента разговор пошёл совсем по другому руслу. Самохватов забыл про сватовство и увлёкся обсуждением кулинарных талантов потенциального зятя.

— Да я смотрю, твой повар редкостный мастер! — говорил он, пробуя крем-брюле. — Такие блюда и в лучших ресторациях Москвы не подают!

— Далеко не во всех, — скромно согласился я.

— А знаешь что, Александр Георгиевич, — вдруг загорелся Самохватов, — а что если нам ресторацию открыть? В Калуге? Я деньги дам, ты научишь поваров готовить — золотое дно получится! А там глядишь и в Москву двинем. И даже в Петербург! А что? Другим можно, а почему не нам?

Аглая с удивлением посмотрела на отца. Видимо, такого поворота она не ожидала и от неожиданности по моему даже на какое-то время утратила дар речи.

— Ресторацию? — переспросил я.

— А что? Дело выгодное! Народ у нас денежный пошёл и захочет где-то хорошо поесть. А таких поваров, как у тебя, в нашей губернии нет!

И вот тут я понял, что неожиданно получил козырь. Самохватов — купец до мозга костей. И если он почувствует запах прибыли, то жадность может перевесить даже планы на дворянского зятя.

Всё таки эта публика сделана из другого теста. Деньги это для них главная ценность. Как там классики говорили? За триста процентов прибыли капиталистические акулы мать родную продадут. Дословно не помню, но как-то так.

— Идея интересная, — сказал я осторожно. — Но мне сейчас не до рестораций. Дела в имении, а потом…

— А что потом? — насторожился Самохватов.

— А потом мне нужно выполнить волю покойных родителей, — вздохнул я театрально. — Как-то не по-христиански сейчас о женитьбе думать, когда батюшку с матушкой похоронили меньше двух месяцев назад.

Аглая скорчила кислую мину, для неё похоже такие высокие материи пустой звук. Особенно тогда гормоны мозг выносят. Самохватов тоже помрачнел, он видимо немного из другого теста, но тоже такого значения христианским ценностям не придает.

— И что же нужно делать? — спросил он.

— Паломничество совершить. В Тихвинский монастырь, к Александру Свирскому. Там пожить, помолиться за упокой души родителей. Год траура ещё не прошёл.

— Понятно, — протянул купец. — Дело, конечно, святое…

Но я в этот момент был уже уверен, что он сейчас больше думает не о дочкиной свадьбе, а о возможной прибыли от ресторанного бизнеса.

Да, вечер конечно похоже даст мне обильную пищу для размышлений как мне избежать самохватовских объятий.

Настойки и наливки ключницы из нижних подвалов у нас действительно хороши. Под конец посиделок купец дошел до нужной кондиции и перед отъездом еще раз повторил своё предложении взять в жены Аглаю Дмитриевну и озвучил следующие свои финансовые предложения: он еще и обязуется простить все мои долги перед ним, которые очень не маленькие — со скупленными у других кредиторов они составляют сорок тысяч.

Милейший Дмитрий Тимофеевич под конец вечера был совершенно пьян и язык свой контролировал плохо. Поэтому что я, сделав удивленные глаза, невинно спросил:

— Дмитрий Тимофеевич, просветите, это в серебре или в ассигнациях?

— В ассигнациях, откуда у наших голодранцах такие деньги, чтобы давать в серебре. Твой покойный батюшка эти деньги занимал почти у таких же как он. К тем, кто дают в серебре, я даже и не подъезжал.

Ну, что же на этом фронте пока выиграно время. Думаю, до следующей весны. И что очень важно, я проанализировав бумаги батюшку примерно сумею понять, какие долги перекупил Самохватов.

Кредиторы, которые уступили ему, в его глазах голодранцы. Значит это скорее всего не очень богатые помещики и которые занимали не очень большие суммы. Таких достаточно много, тех кто занимал сотни или в лучшем случае пару тысяч.

Аглая Дмитриевна визитом ко мне была явно разочарована: надула губы и было зла как мигера и не скрыла своего раздражения болтливостью папаши.

Похоже в пьяном виде он авторитетом не пользуется, так как «любящая» дочь помогала ему заползать в карету с применением мер физического воздействия. В один из моментов мне даже показалось что купчина даже получил от неё подзатыльник.

Стоя на крыльце в наступившей ночной тишине, я размышлял о произошедшем.

Идея с рестораном на самом деле была не так уж плоха. Вопрос о том, как зарабатывать деньги, по-прежнему стоял открытым. А кулинария, как это ни странно, могла стать тем локомотивом, который подтолкнёт всё остальное.

Более того, если Самохватов увидит в ресторане прибыльное дело, то я буду устраивать его больше как деловой партнёр, а не как зять. Жадность может пересилить матримониальные амбиции.

Но опасность неожиданной женитьбы на Аглае Дмитриевне всё равно оставалась. Купец время данное мне на размышления четко не обозначил, но думаю что ответа потребует намного раньше чем весной. Ничто не мешает о помолвке объявить хоть завтра, а венчание, да пожалуйста, через год.

Так что шевелится вам, Александр Георгиевич, надо. Вернее крутится как вошь на гребешке, как любили некоторые говаривать в «святые», будь они не ладны, девяностые.

От неприятных, внезапно нахлынувших воспоминаний, я неожиданно захотел есть.

Войдя в дом, я направился в столовую, где еще не убрали со столов. После богатого ужина с гостями хотелось чего-то простого и домашнего.

— Пелагея, — позвал я кухарку, — что у нас есть из еды, что-нибудь попроще?

— Да вот, барин, тушеные заячьи почки остались. Могу с гречневой кашей подать.

— Отлично, — сказал я, а про себя подумал, что у 21 веке это вообще-то редкий деликатес.

Я сел за стол и принялся доужиновать. Заячьи почки были приготовлены превосходно — нежные, сочные, с тонким вкусом дичи. Гречневая каша — рассыпчатая, ароматная.

Пока я ел, мысли опять вернулись к разговору с Самохватовым. Ресторан… А почему бы и нет? В конце концов, готовить я умею, поваров подготовлю, нет вопросов, клиентура в Калуге найдётся, а купец готов вложить деньги.

Мысли свернули на меню. Что бы я готовил в своём ресторане? Обязательно достаточно большое разнообразие блюд европейской кухни. И конечно, русскую кухню, как основа меню, но с изысками.

Например, тушёные телячьи щёки с гречкой или полбой — классическое блюдо всех хороших ресторанов. Нежное мясо, которое буквально тает во рту…

И тут меня осенило. Телячьи щёки, правильно приготовленные, по консистенции очень напоминают… тушёнку! Те же волокна, та же нежность, то же ощущение, что мясо разваливается от одного прикосновения вилки.

«Тушёнка», — подумал я, откладывая вилку.

А ведь это же суперидея! Это же рычаг с помощью которого можно попробовать перевернуть мой личный мир! Консервированное мясо, которое можно хранить месяцами, возить на дальние расстояния, использовать в походах, в армии, в дороге…

— Степан! — позвал я.

— Слушаю, барин.

— А ты знаешь, что такое тушёнка?

Степан почесал в затылке.

— Слышал в Париже, но не видел. Очень говорили дорогая.

— Вильям! Пелагея!— крикнул я. — Идите сюда!

Вильям появился в дверях, вытирая руки — видимо, помогал на кухне. А Пелагея была еще в столовой.

— А вы знаете, что такое тушенка?

— Я, нет, — коротко ответила Пелагея.

— Слышал, сэр. Но ничего толком не знаю, — пожал плечами Вильям.

Я напряг свой интеллект, последние дни мне иногда по мелочам из каких-то подвалов памяти извлекать достаточно забытые знания.

Вот и сейчас я вспомнил, что когда-то слышал, что мясные и консервы изобрел какой-то француз во времена Наполеона. Но сначала это дело пошло не очень широко, так сказать в «народ» консервы пошли через несколько десятков лет.

Слова Пелагеи, что она не знает, что такое тушенка, очень ценные. Они косвенное свидетельство, что в России этого нет или еще очень большая редкость.

А вот слова Степана и Вильяма вообще бесценны. Степан большая пройдоха и если бы консервы были вещью распространенной, он наверняка узнал бы их. А господин англичанин естественно и слышал бы и что-то знал.

Как всякий простой житель России образца начала 21 века, имеющий опыт советской жизни, я в технологии приготовления тушенки в домашних условиях был большой докой. Тем более чего только в своё время не приходилось консервировать.

Поэтому особого труда представить как это все должно выглядеть в более масштабном производстве труда не составило.

Я уже хотел направиться в свой кабинет, чтобы начать сегодня конкретно работать над воплощением своей идеи, как внезапно увидел что Вильям, Степан и особенно Пелагея ждут моих разъяснений.

— Смотрите, что получается, — решил я провести маленький ликбез. — Тушёнка — это мясо, которое можно хранить очень долго. Месяцами. И оно не портится.

— Как это не портится? — удивился Степан. — Мясо же быстро тухнет.

— А если его правильно приготовить и правильно упаковать, то не тухнет.

— И как же его упаковывать? — заинтересовался Вильям.

— В банки. Стеклянные или жестяные. Герметично закрывать, чтобы воздух не проходил.

— А зачем это нужно? — спросила Пелагея.

— Представьте, — сказал я, воодушевляясь, — солдаты идут в поход. Или купцы в дальний путь. Или корабль плывёт в далёкие страны. Что они едят? Сухари, солонину, крупу. А если бы у них была тушёнка? Открыл банку — и готовое мясо, вкусное, сытное!

Вильям все таки сделан уже немного из другого теста и он первым оценил мою идею.

— Понимаю! — сказал он с воодушевлением. — Это же революция в питании! Такой продукт найдёт покупателей везде — в армии, на флоте и среди путешественников…

Время было уже позднее и детское явно давно закончилось. Да и толочь воду в ступе явно ни к чему.

С троицей слушателей моих рассказов о тушенки можно вполне просидеть полночи. Но в кармане от этого не прибавится. А вот убыток вполне может быть приличный.

В уборочную страду день год кормит. Эту поговорку я в своё время слышал много раз. И сейчас у меня как раз такая ситуация.

Вильям болтун еще тот и вполне может просидеть несколько часов, настроив свои локаторы на болтовню барина.

А утром наверняка проспит и во время не явится на поле. А его Сидор Матвеевич поставил на очень ответственный участок уборочных работ: Вильям начал принимать привезенные снопы. От его правильной работы зависит как они будут досыхать. Одного барского гумна и двух овинов должно хватить на весь урожай с господской запашки и возможно принять что-то и с крестьянского клина.

Перед самым появлением самохватовского приказчика мужики мне говорили, что урожай в этом году в нашем уезде везде желает лучшего. И это означает, что на горизонте маячит страшная напасть — голод.

Поэтому надо максимально собрать имеющееся на полях без потерь и не важно чьи это поля, барские или крестьянские.

Мужики не сказали мне напрямую, но из их слов понятно, что они надеются, что барин разрешить им досушивать на своих гумне и овинах и крестьянские снопы.

Так что господину бусурману неожиданно достался один из самых ответственных участков уборочных работ. Брехать, как известно не пахать. И через недельки две я увижу: он брехун или все таки пахарь.

Ночью после визита купца была у меня были самые настоящие полеты во сне и наяву. Алкоголь в крови и мысли о всяких тушенках и сгущенках так возбудили мой мозг, что мне всю ночь снились сны как я строю большой консервный завод под Калугой и заваливаю Россию различными консервами.

Успех моего предприятия столь огромен, что я быстро начинаю продавать тушенку в Европе. А затем лично везу целый пароход в Америку, где мне удается сразу же покорить Нью-Йорк.

Хорошо, что августовские ночи еще короткие и мой коммерческий успех в Америке в сонных грезах был самым бесцеремонным образом прерван голосистой утренней компанией за окном. А иначе я бы наверное в своих снах, на ядре скорее всего, повез бы тушенку каким-нибудь обитателям Марса.

Весь следующий день я провел с народом на своем поле. Я оказался прилежным и способным учеником и освоил азы работы с серпом, успешно попробовал косить литовкой и вязать снопы.

То, что барин вместе со всеми убирает урожай, было для моих крепостных почти чудом. И оно явно пошло на пользу делу. Даже на мой взгляд начинающего хлебороба господский клин убирался быстро, а самое главное качественно.

За два дня было убрано десятин тридцать. На закате я перед тем как ехать домой прошелся по уже убранному полю и увиденная картина порадовала меня.

Стерня была чистой и ровной и мне не удалось набрать даже десятка оставшихся в поле колосков.

Мне сразу же вспомнились постоянные разговоры с моей молодости о снижении потерь при уборке. Меня почему-то всегда чуть ли тошнило от них, особенно когда в армии во время обязательного просмотра программы «Время» приходилось всю осень чуть ли не каждый вечер смотреть идиотские репортажи с полей.

Но сейчас эти воспоминания вызвали только грусть. В моей новой жизни мне наверняка не суждено увидеть ни телевизионных репортажей, ни с ветерком прокатится на мотоцикле, ни попросить «Алису» вечером после работы включить какую-нибудь любимую мелодию.

Во время позднего ужина Пелагея несколько раз озабоченно посмотрела на меня, а потом не удержалась и спросила:

— Понимаю! Барин, а у нас что-то случилось?

— Пелагея, с чего ты взяла? — удивился я.

— Да уж очень вид у вас озабоченный и грустный.

— Не переживай напрасно, я просто очень устал. Я ведь первый раз в жизни целый день проработал вместе с мужиками на уборке и устал аки пес.

Оказавшись в постели я действительно понял, что очень устал. Неожиданно заныла поясница и начали гореть руки наколотые при вязке снопов. А потом сразу же вспомнились разговоры мужиков, что в этом году опять не урожай и возможно опять зимой будет голодно.

Глава 11

Ночь, после дня проведенного в трудах на свежем воздухе, я провел без сновидений и даже проснулся на том же боку на котором уснул.

Вчерашняя усталость еще чувствовалась во всем теле и только во время завтрака молодость взяла своё и я из-за стола встал полный сил.

Мелькнувшую мысль сегодня заняться чем нибудь другим я прогнал и поехал на своё поле.

Еще вчера я решил, что все время уборки господского клина я буду работать вместе со своими мужиками для того, чтобы самому понимать и знать тонкости этого дела.

Моё имение через несколько лет должно стать образцово-показательным во всей губернии, но для этого я должен сам стать специалистом этого дела, а не уповать на кого-то, кто мне все организует и наладит.

Ситуация с урожаем этого года мужикам похоже уже была ясна и все разговоры, которые они вели во время коротких перерывов были только об одном —возможном голоде предстоящей зимой.

После моего попадания в 19 век прошло уже больше месяца, но я во многом еще человек того, покинутого мною времени, сытость и комфортность которого ощутил только сейчас.

Мне еще дико, что возможно через несколько месяцев кому-то, практически рядом со мной, нечего будет есть. Конечно мне как помещику это не грозит, но даже теоретическая мысль о голоде например в нашей Сосновке, была неприятна.

Эти не самые приятные мысли не отпускали меня весь день, но ближе к вечеру приятель Андрея прислал весточку: наш сосед помещик Торопов ждет гостя — господина Макарова.

Соседи по какому-то поводу принимали гостей. Отношений с ними пока не было никаких. Мой долг перед ними в четыре тысячи рублей по видимому не были для помещика Торопова поводом для общения с соседом.

Сам я тоже пока не стремился совершать визиты вежливости к соседям. Самым успешным из них я был должен и еще не очень понимал как мне выстраивать общение с ними.

Реалии нынешней российской жизни существенно отличаются от глупых представлений 21 века о помещичьем житье-бытье 19 века.

Есть конечно богатые и успешные, как те же Ракитины или дядюшка. Но есть и такие, кто живет почти также как и их крепостные, а самое главное трудится наравне с ними. Единственное их крупное отличие от крестьян то, что за нерадивость никто не прикажет высечь на конюшне.

Поэтому почти все соседи понимали, что молодому барину Нестерову сейчас не до визитов вежливости. Время для них будет осенью.

Но Тороповы принадлежали к богатым и успешным. Нестеровы не входили в круг их общения и поэтому на предстоящий праздник жизни меня не пригласили. А вот господин Макаров по какой-то причине был удостоен этой чести и это было мне удивительно.

Степан и Андрей хорошо знали все окрестности Сосновки и им не составило труда быстро найти удобное для наблюдения место на окраине леса, который вместе с рекой разделял наши имения.

Погода стояла по настоящему летняя: сухая и жаркая. Поэтому гуляли соседи на природе. Большая и удобная беседка в парке имения Тороповых хорошо просматривалась из нашей засады. А подзорная труба позволяла мне разглядывать происходящее в подробностях.

Место для наблюдения выбрано идеальное. Мои камердинеры великолепно знают окрестности.

Мы стоим под огромным развесистым дубом. И вкупе с мощными зарослями орешника, шиповника и терна, гигант русских лесов так прячет нас, что наверное мимо нашей засады можно пройти буквально в паре метров и ничего не заметить.

Степан оказывается так умеет ладить с деревенскими лошадьми, что они слушаются его как малые дети и стоят смирно, жуют сено и не фыркают.

Оснащением нашей кареты во время возвращения из Европы были две подзорные трубы и пара пистолетов, которых у господина Нестерова было шесть штук.

Степан, устроив распродажу имущества, оставил два пистолета. И сейчас они проверенные и заново заряженные лежат в карете.

Мы оснащены в комбинированном варианте: каретно-верховом. Каретой управлял Степан, а я с Андреем верхом.

Наездник я откровенно был почти никакой. В молодости я когда-то наверное неплохо умел это делать. По крайней мере у меня остались воспоминания об этом. Дед был конюхом в колхозе и внуков баловал.

Не без трепета я попробовал сесть верхом на лошадь и после пары неудач у меня это получилось. А потом всплыли навыки Сашеньки, а он верхом ездил более менее и навыки меня из 21 века. Дед оказывается был хорошим учителем.

Так что четыре или пять занятий верховой езды ликвидировали мой пробел в этом необходимом навыке.

Наша позиция просто идеальна: отлично видно все происходящее в тороповской беседке и мы контролируем дорогу из усадьбы.

Дорог от Тороповых на самом деле несколько, но мало вероятно, что господин Макаров будет уезжать по каким-нибудь буеракам или ухабам. Он естественно воспользуется главной парадной дорогой.

Рядом с нашей засадой идет основная дорога из Тороповской усадьбы. Метрах в двадцати от нас она раздваивается, та, что налево идет через лес, к мосту через реку и затем прямиком в Сосновку.

Семёна Ивановича среди гостей я увидел сразу же. Он сидел в кресле с бокалом вина и непринуждённо беседовал с хозяином и кем-то из гостей. Хозяина помещика Торопова мне показал Андрей.

Семён Иванович был одет как настоящий парижский щеголь. Сюртук великолепного французского покроя, дорогие часы на цепочке и похоже перстень с большим и наверняка очень дорогим камнем. Для управляющего разорённого имения он выглядел подозрительно богато.

Конечно очень интересно, что общего у преуспевающего помещика и не очень успешного наемного управляющего, причем даже не дворянина. Да и такой выезд стоит явно денег не малых.

Часа через два наших наблюдений, когда солнце начало клониться на закат, первые гости стали разъезжаться. В идеале конечно было бы чтобы господин управляющий задержался до сумерек.

В какой-то момент Семен Иванович подозвал лакея и что-то ему поручил. К моей радости лакей пошел на лужайку, где стояли кареты и коляски гостей, взял что-то из одной из них и вернулся к гостям.

Что именно он принес было не понятно, но определенно этот предмет он вручил Семену Ивановичу.

— Смотрите, барин, коляска нашего управляющего какая приметная, — Степан зашептал мне чуть ли не в самое ухо, хотя такая предосторожность была явно излишней. — Она уж очень добротная, думая такой выезд дорогого стоит. А какая приметная, у неё зачем-то три фонаря и их ни с чем не спутаешь.

Вечер наступил стремительно, в беседке и подле неё зажглись газовые фонари и гости как по команде начали разъезжаться.

Я хорошо видел как Семен Иванович о чем-то поговорил с хозяином и направился к своей коляске.

Мы не ошиблись, его коляской была именно та, на которую пало наше предположение. Перед тем как сесть в неё он внимательно огляделся вокруг, сел в неё и направился к выезду.

«Он определенно гнида, — сразу же подумалось мне. — Надо как-то за ним сегодня проследить».

— Не извольте сомневаться, барин, — опять зашептал Степан. — Эти три фонаря хорошо видать будет. Кучера у него нет, так что потушить он их не потушит. А я здешние дороги наизусть знаю. В любой темноте на ощупь пройду или проеду. Фонарь на нашей карете уже не горит. Ветер, — Степан ткнул пальцем в небо, — вон как шумит, темень уже, луны нет, так что поедем следом за ним.

— А фырканье наших лошадей нас не выдаст? — недоверчиво спросил я.

— Барин, — Степан раскинул руки, — в нашей деревне конюхов лучше меня раз два и обчелся. С нашими лошадушками дружить надо и они тебя не подведут.

Семен Иванович тем временем выехал из имения и и направился в нашу сторону.

«Интересно, — подумал я. — А куда это он собрался? В наше имение? Или ещё куда-то?»

Семён Иванович доехал до развилки и свернул направо, не в Сосновку.

«Очень интересно, — думал я, наблюдая в темноте за огоньками фонарей его коляски. — Мой управляющий едет совсем не в Сосновку. А куда же?»

Темнота, ветер, хорошо скрывающий все звуки, и знание Степаном местных дорог давало нам хорошие шансы не потерять из виду коляску моего управляющего и выяснить, какие у него могут быть дела посреди ночи в этих краях.

Коляска Семёна Ивановича катилась не спеша, но целенаправленно. Было видно, что ехать только при свете фонарей коляски ему трудновато и нам не составило труда следовать за ним.

Я сидел рядом со Степаном на козлах нашей кареты и мы тихо разговаривали, не теряя из виду огоньки фонарей впереди. Андрей ехал сзади верхом, моя оседланная лошадь сиротливо семенила следом.

— Барин, — тихо сказал Степан, — а далеко мы за ним следовать будем?

— Увидим, — ответил я. — Наш управляющий живёт явно не по средствам. Видел, как он сегодня был одет? А часы какие? А коляска?

Степан кивнул.

— Да уж, барин. Выезд у него получше нашего будет. И одежда, и манеры. Для управляющего разорённого имения — дюже богато живёт.

— То-то и оно. Откуда у него такие деньги?

Степан помолчал, потом сказал:

— Знаете, барин… вы всё-таки изменились. Раньше на такие вещи внимания не обращали.

— А что было раньше?

— А раньше вам всё равно было, откуда что берётся. Лишь бы самому было что тратить. А этого управляющего… я помню, как батюшка ваш его нанимал. Взял он его с жёстким условием — работать только на нас и больше ни на кого, ну и естественно быть честным. Выглядел тогда Семён Иванович, мягко скажем, не так презентабельно, — Степан очередной раз поразил меня в самое сердце.

Похоже поездка в Европу пошла ему на пользу. Такие словечки употребляет, диву даешься. И что не мало важно, правильно и к месту.

— А теперь, смотри, как шикует, зараза, — закончил Степан, не заметив моего удивления.

Коляска впереди свернула с главной дороги на просёлок. Мы последовали за ней, стараясь держаться подальше.

— Куда это он направляется? — пробормотал я.

— А вот сейчас и узнаем, барин.

Дорога вела через лес, потом через поля. Наконец впереди замаячили огни — небольшое селение, а может, просто хутор.

Коляска Семёна Ивановича остановилась у крайнего дома.

До рассвета еще не скоро, но ночи стояли достаточно светлые и дом можно было рассмотреть. Он был странный — не крестьянский, но и не господский. Что-то среднее. Добротный, крепкий, но без претензий на роскошь. Видно было, что хозяин имел деньги, но не афишировал это.

— Останавливайся здесь, — шепнул я Степану. — Подальше, в тени.

Мы спрятались за деревьями и стали наблюдать. Семён Иванович вышел из коляски, а из дома вышел человек и взяв лошадь под уздцы, повел её куда-то за дом. Управляющий же направился к входу.

— По хозяйски как-то он ведет себя, не похоже, чтобы в гости приехал, — заметил Степан.

— Тсс, тихо. Смотрим.

Семён Иванович постучал в дверь. Ему открыли, и он скрылся в доме. Почти тут же человек, забравший коляску вернулся, ведя под уздцы уже верховую лошадь и держа в руках фонарь. Неспешно сев в седло, он также неспеша куда-то удалился.

Подождав когда фонарь скрылся в темноте, я сказал Степану:

— Пойдём поближе, — решил я. — Посмотрим, что там происходит.

Потом повернулся к Андрею,

— Остаешься здесь с лошадьми. Если что, действуешь по ситуации. В крайнем случае кричи нам.

Степан достал пистолеты, мы спрятали их в одежде и осторожно подкрались к дому. Ставни были прикрыты неплотно и через них можно было заглянуть внутрь.

В комнате ярко горели два подсвечника и все происходящее было хорошо видно.

Как я и предполагал, у Семена Ивановича было свидание с дамой. Обнаженные любовники страстно предавались плотским утехам.

— Ба-тюш-ки, — прошептал Степан, заглянув через моё плечо. — Вот это да…

Я приложил палец к губам, призывая к тишине.

— Барин, — зашептал мне на ухо Степан, — а я ведь знаю её, это жена калужского полицеймейстера.

«Вот это да…» — теперь уже подумал я, от неожиданности такого оборота дела немного растерявшись и не зная что предпринять.

Ситуацию почти тут же разрешили сами любовники. Дама похоже уже успела устать от бурной страсти и что-то сказала. Семен Иванович встал и подойдя к окну, закрыл ставни, но тут же приоткрыл наверное для вентиляции окно, да так, что мне стал слышен их разговор.

— А твой молоденький дурачок хозяин, ничего не заподозрил? — услышал я вопрос жены полицеймейстра.

— Ну, что ты, милая, куда ему глупцу что-то заподозрить. Дядюшка на него такого страха нагнал, хорошо что он в штаны не наложил, — любовники вместе засмеялись, а я от ярости сжал до боли кулаки.

— А жалко, что старики так неожиданно преставились, — сказала дамочка. — Ты бы вполне мог еще раз провернуть фокус с каким-нибудь займом еще на несколько тысяч.

— Не судьба, придется довольствоваться тем что есть. Давай собираться, Николай вернется быстро, и нам надо будет спешить, а то муженек твой вдруг хватится.

— Хорошо. Я возвращаюсь в Калугу и сразу же еду в Петербург. Сколько у тебя здесь денег? — слышимость была так себе, сильно мешал ветер и я опасался что-нибудь пропустить важное.

— Тысяч двадцать, если надо, я могу сейчас пересчитать.

— Что ты милый, я это спросила не по тому, что тебе не доверяю. Просто мне надо знать — хватит ли нам денег или придется продавать драгоценности. Дорога до Америки длинная и затраты будут не маленькие.

Сильный порыв ветра помешал мне услышать продолжение разговора. Но когда ветер стих, мне показалось, что женщина попросила обязательно сжечь какие-то письма.

Степан тронул меня за плечо, я обернулся и увидел приближающийся к дому свет. Через несколько минут подъехал верховой с фонарем и подойдя к двери, постучал.

Из-за двери что-то спросили и он тихо ответил:

— Да, это я, сударь, — дверь открылась и мужчина зашел в дом.

Через несколько минут он вышел и вывел из-за дома коляску, запряженную парой лошадей. Приглядевшись я увидел, что это была другая коляска, а не та, на которой приехал наш управляющий.

Женщина тут же вышла, села в неё и я услышал её тихую команду:

— Николай, трогай, нам надо спешить. Скоро рассвет.

Негодяй управляющий вышел проводить свою любовницу и это очень облегчило нашу задачу. Пользуясь темнотой, мы подобрались к самой двери и стали ожидать возвращения управляющего.

Как только он подошел к двери, я из темноты от всей души врезал ему рукояткой пистолета. Не ожидая удара, управляющий даже не пикнул и начал падать назад. Удар пришелся ему точно промеж глаз. Степан подхватил его и быстро затащил в дом.

Ударил я действительно, что говорится, от души. Управляющий был без сознания и мы быстро связали его и положили лицом на пол. Когда он начал приходить в себя, я вставил ему кляп в рот и мы начали обыск дома.

Почти сразу же мы нашли большую сумму денег. Степан начал их пересчитывать, а я заинтересовался содержимым большой шкатулки. В ней оказалась пачка писем. Просмотрев два верхних, я понял, что это именно то, что женщина просила сжечь.

Это была её любовная переписка с нашим негодяем управляющим. И там речь шла не только об амурных делах, но и о том, кого и как эта парочка ограбила.

Предприимчивая дама на полную катушку использовала служебное положение мужа. Не знаю как это называется сейчас в 19 веке, но в 21 это называется рэкет.

— Ровно двадцать тысяч пятидесяти рублевыми ассигнациями, барин, — Степан пересчитал деньги и дал отчет. — Давайте еще сундук проверим.

Он подошел к сундуку, стоявшему в углу и заглянул внутрь.

— Ба! — воскликнул он. — Да тут же серебро из нашего дома! Вот эта солонка — я её сам чистил! А вот этот подсвечник — он в кабинете у покойного барина стоял! И фамильные украшения вашей матушки, а она все убивалась. Называла себя старой дурой, выжившей из ума и не помнившей куда их положила.

Найденные фамильные ценности, особенно матушкины украшения, потянут не на одну тысячу рублей. Продавать их совсем не обязательно, можно просто заложить на несколько лет и выручить за них очень даже приличную сумму.

Услышав сзади сдавленное мычание, я посадил управляющего и наклонился к нему.

— Веди себя, гнида, правильно, — я достал пистолет, взвел курок и приставил оружие ко лбу управляющего. — Не сомневайся. Пристрелю тебя без колебаний если что.

Я выдернув из-за рта его кляп.

— Ну что, Семён Иванович, поговорим о твоих доходах?

— Каких доходах? — он явно пытался играть роль непонимающего, дрожа и бледнея от страха.

— Да о тех, что позволяют тебе иметь коляску лучше барской, часы дороже господских и костюмы из Парижа.

— Я… я экономлю…

— На чем экономишь? — рявкнул Степан. — На жалованье в сто рублей в год?

Управляющий побледнел ещё больше. Степан тоже достал пистолет и обратился ко мне:

— Барин, разрешили я вышибу ему его паршивые мозги, — Степан тут же похабно и гадко осклабился и ткнул пистолетом управляющему между ног. — Но лучше будет ему вонючие паршивые яйца отстрелить, сначала одно, затем другое.

Семён Иванович окончательно сник. Он затрясся и заплакал.

— Я… я не хотел…

— И что ты хотел? — наседал Степан. — Обокрасть своих хозяев?

— Я думал, они всё равно не узнают…

— Вор! — рявкнул я на Семёна Ивановича. — Ты обычный вор!

— Я не вор! — запротестовал тот. — Я просто… взял на сохранение…

— На сохранение? — засмеялся Степан. — И сохраняешь в доме любовницы или кто она тебе.

Он с силой надавил на пистолет и это было последней каплей добившей управляющего.

— Хорошо, хорошо! — застонал он. — Да, я брал деньги! Да, я продавал вещи! Но не весь же доход крал! Часть отдавал!

— Сколько украл? — потребовал я.

— Не знаю точно… Может, тысяч двадцать за все годы…

— Двадцать тысяч! — ахнул Степан. — Да это же целое состояние!

— Помилуйте! — взмолился Семён Иванович. — У меня семья!

— Надо было думать раньше, — отрезал Степан. — Воров не жалеют.

Семён Иванович зарыдал.

— Я всё расскажу… всё отдам…

— Вот и правильно. А сейчас я забираю украденные у меня деньги и вещи. Письма я отправлю властям, им же сдам и тебя.

Мы погрузили все найденное в нашу карету, запихали в неё негодяя Семена Ивановича и не дожидаясь рассвета, поехали в имение.

Коляску управляющего и найденную оседланную лошадь решили тоже захватить с собой.

Что за хутор мы не знали, Степану неожиданно он был не знаком. Поэтому судьбу лучше не испытывать и побыстрее унести отсюда ноги.

— Барин, — сказал Степан, когда мы подъезжали к Сосновке, — а ведь вы и правда изменились после того случая. Раньше вы бы до такого ни за что не додумались бы.

— Может быть, Степан, — ответил я. — А может быть, просто время пришло взяться за ум.

— А что теперь делать будем? — спросил он.

— Теперь, Степан, мы займёмся настоящим хозяйством. Будем из Сосновки образцовое имение делать. Деньги есть, руки есть, голова на месте. Что ещё нужно?

Карета въехала во двор усадьбы. Я смотрел на свой дом, на сосновый бор вокруг, на реку внизу, и думал о будущем. Двадцать тысяч рублей — это шанс. Шанс начать всё сначала и сделать правильно.

Но сначала надо закончить мерзкую историю с Семеном Ивановичем. Я совершенно не представлял как правильно поступить.

Мысль сдать негодяя напрямую властям, я сразу же отмел. Неизвестно как эту историю воспримет тот же полицеймейстер Калуги. Он, коснись чего, своей властью меня в порошек сотрет.

Поэтому пораскинув умишком, я приказал Степану вооружить деревенских чем можно, выставить вокруг тайные караулы и послал его самого посыльным к дядюшке с просьбой приехать срочнейшим образом.

Алексей Васильевич примчался через четыре часа. Ситуацию он воспринял правильно и крайне серьёзно. Его сопровождало два десятка верховых серьёзно экипированных и вооруженных саблями, ружьями и пистолетами.

Семена Ивановича я поместил в холодный подпол флигеля под охраной среднего брата Степана и Андрея. Ожидая дядюшку, я просмотрел «любовно-бандитскую» переписку бывшего управляющего и к своей огромной радости нашел два письма с описанием ограбления моей семьи.

Эти письма я решил оставить себе, а остальные, если не будет неприятных сюрпризов от дядюшки, отдать ему в придачу к бывшему управляющему.

Алексей Васильевич в кабинет, где я, закончив изучение «вещдоков», перевязывал их тесемкой, влетел стремительно как молодой горячий жеребец.

— Здравствуй, Александр Георгиевич, веди — показывай товар лицом.

«Опаньки, — подумал я. — Лед тронулся, господа судебные заседатели. Дядюшка перешел на имя, отчество. Занятно, однако».

Подойдя к крышке подпола я скомандовал Степану с братом:

— Доставайте.

Вид бывшего управляющего был ужасный. Грязный и голый, я специально приказал его засунуть в подпол в таком виде, увидев, что во время дороги от хутора до Сосновки он немного пришел в себя, Семен Иванович выглядел ужасно.

Лицо от моего удара представляло огромный синяк с полузаплывшими глазами. От манипуляций Степана у него еще один огромный синяк был между ног, а отек заставлял его стоять в раскорячку.

Он с воем хотел упасть в ноги мне и дядюшке, но Степан не дал ему это сделать.

— Стой, гнида ровно, а то еще и жопу тебе сейчас починю.

— Звери вы, однако, Александр Георгиевич. Недаром твой дед в Тайной Канцелярии при Анне Иоанновне начинал служить. Думаю, этот голубчик теперь как соловей на допросе петь будет. Ну, что, Семен, все сам расскажешь, где кого и как ограбил, с кем, — дядюшка сделал акцент на последнем слове. — Смотри, крутить начнешь, опять племянничка приглашу. Он в допросах таких как ты боль-шой специалист.

Бывший управляющий падать в ноги больше не пытался, но тихо заскулил.

— Алексей Васильевич, все как на духу расскажу, на всех покажу.

— Да я и сомневаюсь, — усмехнулся дядюшка. — Ну, что, Александр Георгиевич, отдаешь мне свою добычу?

Я молча кивнул и протянул Алексею Васильевичу пачку писем.

— Здесь голубки о люб-бове своей изъясняются и заодно делишки свои гадкие описывают. Два письма с описанием ограбления нашей семьи я себе оставил.

— Хорошо, тащите его ко мне в карету и отдайте его Герасиму, да скажите ему пусть срам Семену дерюжкой прикроют.

Герасимом звали мужика со шрамом на лице, он со слов Степана был одним из самых доверенных слуг дядюшки.

— А с тобой, Александр Георгиевич, пойдем к тебе в кабинет. Кое о чем еще поговорим.

— Один момент, Алексей Васильевич. Забыл спросить нашего «уважаемого» гостя, а что он делал на вечере у нашего соседа?

— Моя матушка и супруга Ивана Петровича родные сестры. Тетушка и порекомендовала меня Нестеровым.

— Понятно. Все ведите негодяя, — скомандовал дядя.

Умница Пелагея принесла любимый напиток Алексея Васильевича и тонко нарезанное какое-то копчённое мясо.

— Подлец украл фамильные ценности и деньги и на какую сумму?

— Двадцать тысяч, по крайней мере так он сказал и примерно такая же сумма фигурирует в письмах.

— Ну, что же тогда найденные деньги справедливо тебе принадлежат. А коляска с лошадью пусть будут боевым трофеем. Продашь если что. Она думаю на тысячу потянет самое малое.

Дядюшка засмеялся, налил себе еще любимой настойки и добавил:

— Это надо же, как ты выкрутился из ситуации. Теперь все твои кредиторы будут ждать твоей милости, когда ты соблаговолишь отдать деньги. Но не тяни, пардоны знай, батенька. Особенно с теми, кто под мое честное слово деньги дал. Они конечно еще с год подождут. А Ивану Петровичу в ближайшие дни нанеси визит, думаю он о делишках племянника не подозревает. Я его знаю как порядочного честного дворянина. Он тебе думаю признателен будет если ты эту историю похоронишь.

Глава 12

Следующим утром после разоблачения негодяя управляющего, я первый раз после попадания проснулся с головной болью.

«Господи, — думал я, лёжа в постели и слушая утреннюю какофонию петухов, — ну почему их так разбирает именно сейчас, когда у меня просто раскалывается голова?»

И неожиданно я понял, что у меня голова болит по очень оригинальной причине.

Я просто хочу нормальной яичницы с беконом, бутерброда с маслом и чашку горячего сладкого кофе!

Закрыв глаза, я представил как на столе передо мной стоит тарелка со свежеприготовленной яичницей: ломтики бекона покрытые аппетитной корочкой жаренного белка. Рядом дымится чашка ароматнейшего кофе с молоком и лежит бутерброд с маслом.

Голова сразу же перестала болеть как только я это понял. Бутерброд с маслом и чашка горячего сладкого кофе не проблема. А вот бекон…

В матушке России его, как это не удивительно, сейчас нет. Когда мы пересекли границу, я в каком-то польском городке, где мы остановились поправить подковы лошадям, попросил приготовить мне любимую яичницу с беконом.

На меня странно посмотрели и после долгой паузы попросили объяснить, чего я желаю.

Минут пять я тщетно пытался объяснить старому поляку, хозяина заведения, чего я желаю. Наконец он понял и пробурчал, что пан хочет яичницу с солониной.

А затем развел руками и разочаровал меня. Солонины, то есть бекона, у них нет.

Для меня это был цивилизационный шок. Оказывается уже в Польше бекон, или как его чаще сейчас называют шпик в Германии и копченая солонина в России, восточнее Варшавы практически не встречается.

В России по понятным причинам свиней еще разводят исключительно для получения жирного сала с минимальными мясными прожилками. Кое где есть простая солонина, но до её копчения еще почти никто не дошел.

Это было на самом деле очень удивительно. Многие русские дворяне и купцы уже пробовали его в той же Англии и Франции.

Перед завтраком я зашел в кабинет и по памяти на чистом листе бумаги набросал технологию приготовления бекона. Если я все правильно помню, она довольно проста. Главное — правильный рассол и терпение.

Технология приготовления домашнего бекона, утвердившаяся в нашей семье, была достаточно простой.

На килограмм свиной грудки, причем чем меньше в ней сала тем лучше, берется 50 грамм соли, 30 грамм сахара, 10 грамм черного молотого перца, три средних зубчика чеснока и пара лавровых листов.

Можно конечно добавить еще какие-нибудь травы или специи. Но я лично ничего подобного не любил.

Мясо очень тщательно натирается смесью соли, сахара и специй. Как говорится, спешить здесь не надо. Затем оно укладывается в емкость, подойдет например, любая эмалированная посуда, и под гнетом убирается в холод. В нынешних условиях подойдет погреб оборудованный ледником.

Через неделю заготовку надо достать, промыть и возможно даже вымочить. Это очень интересный момент, время вымачивания зависит от опыта и вкусов заготовителя. Затем полуфабрикат сушится.

Так получается солонина. А бекон получается когда её коптят, если есть коптильня, или запекают в духовке 2–3 часа при температуре +80°C.

Коптить можно более коротким горячим способом, или длинным холодным.

Существует масса разновидностей приготовления бекона, например, не сухой посол, а засолка в рассоле, более длительная засолка, различные способов вымачивания и сушки.

Но это уже детали, как и способы копчения. Мой рецепт для меня самый простой, а самое главное знакомый. Я таким образом готовил его не один десяток раз и без ложной скромности могу утверждать что продукт получался такой, что пальчики оближешь.

После завтрака я объявил о своих планах.

— Пелагея, сегодня мы будем делать бекон по английскому рецепту.

Кухарка удивлённо подняла брови:

— А что это такое, барин?

— Это особым образом приготовленная свинина. Очень вкусная. У нас есть свиная грудинка, но не очень жирная?

— Конечно есть, барин. Вчера как раз зарезали борова.

— Отлично. Ещё нужна крупная соль, сахар, лавровый лист и чёрный перец горошком.

Вильям, который завтракал вместе с нами, оживился:

— Бекон? Вы знаете, как готовить бекон? В Англии это очень популярно, но технологию каждый производитель держится в секрете!

— Знаю, — улыбнулся я. — Не уверен, что у меня с первого раза получится именно английский бекон, но я постараюсь, а ты оценишь моё искусство через неделю.

Особых секретов в приготовлении бекона для человека 21 века нет.

Специальный беконный откорм, когда чередуются корма, например зерновые с бобовыми и свиньям устраивают специальный моцион на свежем воздухе. Это позволяет получать грудинку с идеальным соотношением сала и мышечной ткани.

Затем кто во что горазд с рецептами сухого посола или замачивания в рассоле и естественно способах вымачивания.

Вот тут начинается самая шизофрения и загибание пальцев. Чего только люди тут не на придумывали и чего только не использовали, и у каждого рецепт самый, самый.

Потом следующий этап безумия — копчение. Тут «тонкостей» и «секретов» еще больше.

В итоге каких только беконов в магазинах России 21 века нет. Если всё собрать возможно будет сотни, а возможно и тысячи видов.

Но я сделаю так, как делал много раз в покинутом мною времени.

В холодной кладовой среди висящих свежих кусков свинины, я выбрал подходящий кусок грудинки килограмма на три.

Натерев его специально заранее приготовленной смесью соли, сахара, чеснока и лаврушки, я положил мясо в большую эмалированную чашку.

Эмалированная посуда сейчас еще редкость, её делают пока исключительно вручную. Поэтому она вещь редкая и достаточно дорогая.

Но Нестеровы все таки помещики и еще не давно не бедствовали, поэтому подходящая эмалированная в наличии есть. Сверху я положил гнет, такой же как при засолке капусты.

— Пелагея, это называется сухой посол. Можно использовать и рассол. Но так быстрее и мне больше нравится. Всё запомнила?

— Конечно, барин. Всё очень просто, — сказала наша ключница-кухарка.

— А теперь заготовку на неделю ставим в подпол, потом достаем и коптим.

— Так всё просто, — покачала головой Пелагея.

— Простота — залог успеха, — философски заметил я. — А сейчас я займусь другими делами. Уборочная в самом разгаре.

Посильная физическая работа на свежем воздухе это лекарство от очень многих болезней, настоящий эликсир, очищающий и душу и тело.

В этом я лишний раз убедился когда оказался среди мужиков и баб, заканчивающих уборку господского клина. Сразу же вся грязь и мерзость вчерашнего дня, связанная с разоблачением вора управляющего отошла на какой-то второстепенный план.

Настроение на поле царило приподнятое. Старик Сидор, встретив меня поклонился и довольно сообщил.

— Дела, барин, идут хорошо. Твой бусурман оказался прав, когда говорил что снопы лучше сразу на гумно и в овины вывозить. Думается мне, так несколько дней выгадывается. Август он месяц коварный, в любой момент могут дожди зайти не на один день и половина урожая на стерню высыпется.

— Тут вы сами решайте, как правильно поступать. Я пока в этом деле не очень разбираюсь.

— Хитрите, барин. Я вот вижу другое. Вы в крестьянском деле больше многих понимаете. Даже удивительно. Такие советы даете. Батюшка ваш, Георгий Петрович, в крестьянском деле толк конечно знал, а вот вы когда в это дело вникли? Удивительно даже. Мы вас с братьями на полях не видели.

Я многозначительно развел руками и изрядно озадаченный отошел от старика Сидора, который в этот момент отвлекся на ребятню неожиданно устроившую беготню среди снопов.

— А ну, кышь пострелята! Нашли места где бегать. Вот я вас.

Пацанята и девчонки в рассыпную бросились прочь от грозного старосты. Они уже хорошо знали, что он слов на ветер не бросает и легко можно вечером оказаться лежащим поперек давки в родной избе, ожидая наказания за баловство.

Что уж там во мне разглядел Сидор я не знаю, но он калач тертый и глазастый. А высказанный комплимент конечно очень приятный.

Но на лаврах буду пребывать потом. А сейчас надо продолжить осваивать самое тяжелое на мой взгляд, работу с косой на уборке зерновых.

В большинстве деревень в окрестностях, хлеба убирают преимущественно серпами. Но еще старый барин, так мужики называли деда, Петра Георгиевича, будучи по делам службы Государю в Курляндии, увидел как там ловко убирают хлеба косами.

Наши мужики нововведение приняли в штыки, но со временем с правотой барина согласились и в некоторые года большую часть зерновых убирали косами.

Работу серпами я конечно видел, а вот про уборку литовками только слышал и сразу же решил освоить это непростое дело.

Косами хлеб убирался быстрее и намного чище. Стерня за косарями была любо дорого смотреть.

Я встал между двумя рослыми молодыми мужиками. У косарей был небольшой перерыв и они помогли мне правильно встать в ряд и поправить косу.

— Вы, барин, не спешите, — сказал один из мужиков. — Очень важно спину правильно держать и руками плавно всё делать, без рывков. На меня посматривайте.

Про держание спины я уже хорошо знал, прошлый раз у меня было чувство, что с поля не смогу даже уйти и придется уползать. Но похоже я неплохой ученик, так как сегодня у меня неожиданно стало что-то получаться.

Конечно я еще не специалист, но на мой дилетантский взгляд после обеда в полевых условиях дело на господской запашке успешно двинулось к окончанию работ.

Мужики заметно повеселели, а бабоньки даже затянули какую-то веселую песню. Слов разобрать не мог, вжиканье кос кругом их заглушало, но мотив слышен был ясно.

— Хорошо, барин, в этом годе мы уборку начали и как идет любо-дорого. Никогда так рано господский клин не заканчивали, — поделился со мной один из мужиков во время короткого перерыва. — Вам хорошо и мужику лишний день, а то и два на уборку будет.

Мужик сложил ладонь козырьком и посмотрел куда-то вдаль.

— Дожди думаю могут зайти на пару, а то и тройку дней. А у нас запас есть. Сидор Матвеевич говорил, что возможно можно будет и мужицких наделов снопы на барское гумно возить. Ежели разрешите, то деревня точно с хлебушком будет и не придется лебеду есть.

— А что приходилось лебеду есть? — спросил я. У меня в голове не укладывалось, как в деревне может быть голод. Неужели всё может быть так плохо.

— Приходилось, барин, и не раз.

Продолжать разговор на эту скользкую тему желания не было. С молодым барином мои крепостные похоже пока не боятся вести более менее откровенные разговоры.

Но на дворе сейчас 1840 год, вроде бы нынешние времена Николая Первого, которого если я помню правильно называли Палкиным, свободными не назовешь. Наверное самые махровые времена крепостничества. И существующие сословные ограничения и различия вещи очень серьёзные.

Поэтому надо ухо держать востро и не переходить некоторые, как любят говорить в покинутых мною временах, «красные» линии.

Вот выкарабкаюсь из дурно пахнущей субстанции, в которой оказался благодаря воровству господина Макарова, тогда и можно будет позволять себе изображать из себя либерала и вести скользкие разговоры.

Наш ряд косарей стоял на последних десятинах моего клина и первые в ряду косари уже начали победно поднимать литовки в знак окончания своего тяжелого труда, как сзади, где бабы увязывали снопы, сразу же укладывая их на телеги, раздался чей-то дикий вопль.

Я в этот момент уже был почти при последнем издыхании. Спина просто раскалывалась, руки я уже совершенно не чувствовал. В глазах всё начинало плыть и оставшиеся буквально три или четыре метра казались мне километрами.

Но раздавшийся сзади почти звериный вопль встряхнул меня. Сразу же прошла боль в пояснице, появилась сила в руках и резко просветлело в глазах.

Обернувшись, я увидел, что одна из молодух в буквальном смысле рвет на себе волосы и дико истошно вопит. Я с трудом разобрал в её крике имя Ванечка. Бросив литовку, я бросился на крик.

Около крайней телеги на стерне лежало маленькой скрюченное тельце, трясущееся в судорогах. В глаза сразу же бросились полыхающие розовым кожные покровы. Малыш естественно был без сознания и очень часто, глубоко и не ровно дышал.

Несчастная мать, рыдая, упала на стерню рядом с малышом и похоже потеряла сознание.

У меня был тяжелый жизненный опыт связанный с детским судорогами на фоне высокой температуры. Страшные слова «фебрильные судороги» я запомнил на всю жизнь с одного раза и всегда помнил горестную усмешку старого врача, который однажды в детской инфекции ответил молодой мамаше:

— Если вам, милочка, не дай Бог, доведется их увидеть, то вы это запомните на всю жизнь.

Мне довелось и сейчас я сразу же понял в чем дело.

Но одно дело понять, совсем другое знать, что делать.

А вот тут была полная засада. Чистое поле, август месяц, жара.

— Самогон, уксус, просто холодная вода есть? — вопрос я задал естественно риторический и не удивился нестройным ответам.

— Барин, да откуда это на поле, — и тут меня осенило.

В сотне метров на краю поля возле реки был огромный валун, высотой метра три. Это была местная достопримечательность. Из под камня бил мощный родник. Его вода летом была такой студеной, что сводило зубы, а зимой он не замерзал.

В паре метрах от самого родника образовалось небольшое проточное озеро, шириной метра два и длиной три. Прозрачную и чистейшую воду с этого озера наш народ и тороповские из-за реки брали для питья.

Рядом с валуном росли удивительно красивые березы, родник и маленькое озеро поэтому всегда были в тени.

Схватив малыша, я в буквальном смысле как пуля, помчался к роднику.

Упав на колени перед озером, я погрузил ребенка в ледяную воду, стараясь держать его голову над её поверхностью. Досчитав до двадцати, я выдернул ребенка из воды.

Судороги прекратились, кожные покровы сразу же стали бледными. Малыш тут же открыл глаза и попытался заплакать!

Сзади к роднику бежали мужики и бабы, мне казалось что от их топот содрогается земля. Подбежав, они все замерли и только кто-то сдавленно выдохнул:

— Барин!

Прижимая к себе малыша, я кое как встал с колен и обвел взглядом толпившихся кружком своих крепостных. В глазах некоторых из них я разглядел какой-то мистический ужас. Похоже народ к таким зрелищам не привычный.

Толпа расступилась и ко мне начала подходить мать ребенка. Она продолжала беззвучно плакать и похоже была готова опять в любую секунду потерять сознание.

Малыш на руках у меня зашевелился и более активно начал пытаться плакать.

— Барин, Ванечка мой живой? — выдавила из себя мамаша.

— Живой, — как можно добрее ответил я.

Сзади толпы я увидел подъехавшего на моей коляске Андрея, а кто-то из мужиков вел оседланную лошадь.

— Андрея, грузи мамашу с ребенком и в усадьбу, а я следом верхом.

Андрей перехватил малыша, а я наконец-то перевел дух. С трудом пропихнув в себя воздух, кое-как взгромоздился в седло и потрусил за своей коляской.

Трехлетний Ваня остался жив. Когда его с мамашей привезли в усадьбу, я распорядился разместить их в одной из свободных спален и послал за лекарем в Калугу. Уездный Малоярославец был конечно ближе, но вероятность приезда эскулапа из Калуги была не сравнено выше.

Я конечно не был доктором и не имел никакого соответствующего образования. Но мой жизненный и родительский опыт прошлой жизни говорил, что с ребенком всё хорошо.

Пелагея тут же заварила липу и малыша начали ею поить, а я тщательно обтер ребенка яблочным уксусом и подробнейшим образом проинструктировал мамашу что, как и когда делать.

Это я сделал в качестве перестраховки, так как твердо решил не отходить от ребенка пока не минует опасность его здоровью и жизни.

Глава 13

Лекарь из Калуги приехал почти в полночь. Мальчик полностью пришел в себя и внешне ничего не говорило и не напоминало о страшной опасности подстерегавшей его в начале жизненного пути.

Достаточно старенький доктор, внешне копия Айболита, выслушал меня и мамашу ребенка, покачал головой и тщательно, не меньше получаса, осматривал ребенка.

Поправив своё пенсне, он окинул меня взглядом с ног до головы и проговорил:

— Не верить вам, сударь, у меня нет оснований, также как и этой крестьянке. Но… — господин лекарь возвысил голос, — я нахожу ребенка здоровым. Он конечно не доволен, что ему в такой час не дают спать. И это всё, что я вижу.

Получив свой червонец за вызов, лекарь удалился, в знак благодарности за мою щедрость пообещав рассказать об этом случае своим коллегам.

Всю ночь я просидел над спящим мальцом. Молодая крестьянка, мать ребенка, была так потрясена случившимся, что после ухода лекаря, наконец-то поверив, что её сын вне опасности, заснула рядом с сыном.

Пелагея рассказала мне, что Настя, мать ребенка, живет одна с маленьким сыном. Её муж, как и многие другие мужики, отходничает. Они оба сироты, оставшиеся одинокими во время последнего голода лет семь назад. Серафиму, мужу Насти, тогда было 16, а ей 15. Сын Ванечка у них единственный ребенок.

В деревне у молодых людей жизнь как-то не складывалась, их постоянно преследовали неудачи, то пала корова, то на барщине в прошлом году Серафим поранил ногу и зимой почти голодали.

Серафим в отходничество подался буквально накануне моего возвращения. Он отправился в Калугу работать разнорабочим в какую-то кожевенную мастерскую. В ближайшие пару недель Серафим должен навестить свою семью.

Рассказывая о своей жизни, Настя разрыдалась. Оставшись круглой сиротой семь лет назад, она очень страдала без мужа от одиночества.

— Нас тут, барин, как прокляли. То одно, то другое, А теперь вон Ванечка, — Настя под моим нажимом все-таки рассказала о своих семейных проблемах и разрыдалась пуще прежнего.

— Хватит рыдать, мальца разбудишь, — скомандовал я. — Мужу скажешь никакого ему отходничества. Поручу ему какое-нибудь дело в имении и тебя тоже пристрою.

Пообещав Насте какое-нибудь дело в имении, я конечно порячился. Куда их пристраивать я совершенно не знал. Но мне ужасно стало жалко несчастную молодую крестьянку. Так что придется что-то изобретать.

Хотя у меня тут же возникла бизнес-идея. А что если наладить производство бекона?

Проблема одна единственная — наличие должного количества свежей свиной грудинки необходимого качества. Так её вполне можно и закупать. Чего чего, а свинины вокруг выращивается достаточно. Можно хоть завтра начинать закупки.

Пустить на это дело тысячи две рублей. Закупить хорошую посуду, построить необходимый ледник, над ним деревянное строение, дерево для этого есть, Семен Иванович не все успел продать, что в этом году повалили, провести пару раз хорошие мастер-классы и можно будет начинать. Идея вообще-то ничего, надо её хорошенько обмозговать.

В работать будет Серафим с женушкой.

Под утро я все-таки немного заснул, а то наверное еще пара не менее гениальных мыслей посетила бы мою воспаленную голову. Хотя идея с производством бекона вполне ничего.

Ванюшка утром был как огурчик, даже не верилось, что еще двенадцать часов назад он собирался умереть от высокой температуры.

Настю с ребенком я отправил домой и велел её неделю заниматься ребенком и упреждая её слова о том, что как её жить эту неделю, подал серебряный рубль:

— На неделю с мальцом я думаю тебе хватит.

После вчерашнего происшествия остались недоделанные хвосты на барском клине и я поспешил в поле. Надо сегодня обязательно закончить все дела в поле, наверное пора начинать обмолот и хотелось бы понять как мужики убирают свои наделы.

Когда я появился на поле мужики и бабы собирались уходить с господского клина. Все уже наверняка знали, что с мальчиком всё хорошо и поэтому поклонились мне все дружно, до земли и добро улыбаясь.

Настроение у меня от такого поднялось еще больше и я спросил у стоящего впереди Сидора Матвеевича:

— И какие дальнейшие планы?

Старик посмотрел на меня с некоторым непониманием и после короткой паузы ответил:

— Господские снопы обмолачивать пора начинать и свои наделы убирать.

— Вот про это я и хочу у вас спросить, как вы это делаете?

— Обычно, барин, собираются все и идут на свои наделы, — ответил кто-то из мужиков, а вот Сидор промолчал, вопросительно узрившись на меня.

— И получается, кто-то у кого рук рабочих больше успевает во время, а кто-то, где с этим похуже, может и опоздать с уборкой. Я правильно понимаю, мужики, как дело поставлено?

— Правильно, барин. А как же его, дело то, можно иначе поставить? — опять из толпы спросил кто-то.

— Я вот, смотрю на нашего старосту, — я повернулся к Сидору Матвеевичу, — и вижу что он знает ответ на этот вопрос.

Вчера в один из перекуров старик неожиданно мне сказал, что миром, да когда все по хорошему, работать лучше и быстрее. Господский клин в этом году убрали чуть ли не наделю быстрее.

— Сидор Матвеевич, что скажешь? — мне до колик в животе хотелось, чтобы первый шаг к правильному коллективному труду наши мужики и бабы сделали без моей прямой подсказки, как бы по собственной инициативе.

— А что люди, — не уверенно начал говорить староста. — Мы в этом годе барину клин убрали вон как скоро. Погода пока позволяет, рожь уже подошла, овес почти тоже. Крестьянские наделы все одним клином. Ежели дружно все вместе сплошняком начнем убирать, управимся быстро и потерь будет меньше.

— А как же потом зерно делить будем? У меня две десятины, а у Федьки рябого одна? — ехидно спросил кто-то из толпы.

Стоящий рядом со старостой мужик, в котором за версту была видена рассудительность, густым басом тут же ответил:

— Каждый знает, сколько у него десятин земли. После обмолота урожай измеряем и по честному поделим на десятины.

— Ишь ты, какой шустрый, — опять проговорил тот же ехидный голос. — А ежели у меня колос по лучше, а у тебя по плоше?

Но тут слово опять взял староста.

— Ты, Егор, —обратился он видимо к обладателю ехидного голоса, — цирку мне тут не устраивай. Привык, понимаешь на своем отшибе все вышучивать. Колос у него лучше, — передразнил староста. — У всех колос одинаковый. По моему прицелу, мы в этом годе на барском клину собрали по более. А в прошлом годе хлебушек был получше. А почему?

Вопрос повис в воздухе. Старик Сидор оглядел притихших мужиков и баб.

— Моё мнение. Надо всем миром убирать крестьянский клин. Сделаем это быстрее и без потерь. А поделить честно сумеем.

Такого расклада я совершенно не ожидал. Это на самом деле тысяча баллов, первый шаг к крестьянской кооперации, которая позволит совместно выбраться из бедности.

Крестьянский клин начали всем миром убирать сразу же. Я решил что и здесь буду работать со всеми вместе. Но прежде чем взять в руки литовку, мы с Андреем поехали посмотреть как начали обмолот господских снопов.

Ни каких современных методов ведения хозяйства в Сосновке еще нет и помине. Все делается по старинке, вручную Правда господский ток вполне приличный.

Начавшимся обмолотом руководит Вильям. Он сумел завоевать авторитет у мужиков и своего будущего зятя староста поставил на такое ответственное дело.

Первые снопы уже обмолочены, и мало того, уже стоит несколько мешков провеянного зерна.

То, что на току более менее порядок и дело делается мне настроение повысило существенно. Вильям оказался реально на что-то способным, кроме болтовни и порченья девок. И это уже хорошо, не даром хлеб ест.

Организация труда и отдыха на уборочной у Сидора Матвеевича мне очень понравилась с первого дня. Через равные промежутки времени по его команде перерывы на пять, когда десять минут. И один большой — обеденный.

Бабы и молодые девки по очереди готовят обед на всех, каждый делает посильный вклад в общий котел и получается достаточно и сытно. Хватает в итоге всем.

Наблюдая за тем кто как ест, не трудно сделать какие-то выводы о полноте семейной чаши в каждой семье.

Некоторые, особенно молодые парни и девицы, съедают всё в момент и никогда не отказываются от добавки, которая частенько бывает.

А некоторые едят степенно с чувством и расстановкой. Особенно меня поразила одна из девиц, отложившая в сторону кусок очень жирного мяса, когда была приготовлена картошка со свининой.

Улучив момент, я спросил у Андрея кто это такая.

— Это, барин, Дашка Новосёлова. Их изба на отшибе стоит у самой дороги.

Кто такие Новосёловы я уже знал. После семьи Степана это наверное вторая семья деревни по достатку. Крыша у них железом не крыта, но в окнах тоже стоят уже стекла.

Секрет достатка семьи прост. Живут тоже большой семьей и уже три поколения мужиков славятся своим умением делать отличную обувь, преимущественно мужскую.

Старший сапожничает на дому и к нему едут со всего уезда, а двое отходничают в Калуге. Дарья невеста на выданье, По осени должна привести в родной дом мужа.

Старик Новосёлов приглядел ей жениха из бедной семьи, который примаком придет в дом жены. В этой семье такое уже бывало.

— Она, барин, что зря не ест. Её все балуют, осособенно дед.

— А чего же за голодранца выдает, жених то её вроде из самой бедноты.

— Так это Дашка сама его выбрала. Говорит, что любит и будет на руках носить.

— А он?

— А кто его, барин, спрашивает. Старик Тимофей говорят чуть ли не сто рублей серебром за жениха дает.

Вот тебе и патриархальный 19 век. Да тут в крестьянской среде вон какие страсти кипят.

В обеденный перерыв Дарья подсела поближе ко мне и выбрав момент спросила:

— Барин, а вы же в Париже жили?

— Жил, а с какой целью интересуешься? — усмехнулся я.

— А там правда, как говорят, все женщины в шёлках ходют?

— Не все, — засмеялся я. — Но многие действительно красиво одеваются.

— А кушают что? — живо спросила пожилая баба, сидящая рядом.

— По-разному. Есть блюда, которых у нас не готовят. Например, лягушек едят.

— Ой, господи! — ахнула баба. — Лягушек? Как же это можно?

— А они говорят, что очень вкусно, — подмигнул я. — Я научился у них их готовить. Вот уборочная закончится, поручу мальцам наловить по крупнее и приготовлю. Тебя позову попробовать.

Последние мои слово потонули в дружном хохоте. Мое намерение приготовить лягушек вызвало общий дружный смех.

Я же всерьез подумал, что надо обязательно попробовать приготовить этот экстравагантный французский деликатес. Мои кулинарные увлечения, участия в различных телевизионных тематических шоу похоже сейчас сослужат мне добрую служб.

«Эх, — подумал я. — Сейчас бы мне сюда мои кулинарные книги. Тот же кулинарный словарь Дюма или Кулинарный путеводитель Жоржа Огюста Эскофье».

Я сразу же вспомнил как я был доволен, когда в моей библиотеке появились эти наконец-то изданные на русском книги. Прочитать их я успел, весь вопрос что я смогу из прочитанного вспомнить. Вот, например, рецепт приготовления лягушачьих лап помню. Так что надо попробовать.

От кулинарных размышлений и воспоминаний меня оторвал Сидор Матвеевич.

— Если в ближайшие дни не будет дождей, то свой клин мы тоже быстро уберем. Мужики, барин, знаешь что говорят? — мне конечно это очень интересно, но даже не могу предположить. Но видимо что-то для меня приятное и полезное.

— Мужики говорят, что миром получается лучше работать. В этом году не урожай, а наша деревня с хлебом будет. Это уже видно. Мы тут вчера совет держали думаем пахать и сеять тоже сообща надо. Василий кузнец сказал, что если не будет межи между наделами, это сразу несколько десятин земли дополнительно.

Слова нашего старосты мне бальзам на душу. Самый первый и важный шаг в сторону правильной организации труда на земле мужики похоже делают сами. Конечно с моей ненавязчивой подачи, но сами.

И уже на следующий год я энергично займусь преобразованиями в поместье.

— Сидор Матвеевич, а с сеном как? Без сена дело труба.

— Сена, барин, в этом году наготовили все преизрядно. Год на траву был благоприятный.

— Сидор Матвеевич, ты специально проследи чтобы солому всю аккуратно заскирдовали. Как будет время я одну штуку с ней хочу провернуть.

— Как скажешь, барин. Обязательно прослежу.

Высказанную Степанидой здравую мысль о запаривании соломы я решил развить. Мне не надо изобретать велосипед, как ею кормить скотину я знаю. И даже сейчас, в 19 века, это не проблема. Всего лишь надо сделать маленький механизм, который будет её измельчать, то есть просто рубить. А если еще удастся изготовить и более менее производительную крупорушку, то к весне в отдельно взятом имении мне удастся произвести сельскохозяйственную революцию.

И весной следующие мои преобразования пойдут на ура.

На господском поле мужики и бабы похоже хорошо отработали навыки коллективного труда, да и своё удирать как-то ловчее и приятнее.

Поэтому крестьянский клин убирался с какой-то немыслемой скоростью. Мужики похоже и сами не ожидали от себя такой прыти.

В один из последних дней, когда выполняя мои пожелания, староста мобилизовал несколько десятков баб и молодняка для финишной уборки соломы, по какой-то надобности приехали из-а реки тороповские мужики.

Они буквально открыли рты от изумления, что у нас уже всё убрано.

— Сидор, — спросил самый старший из тороповских, — это как вы так сумели управиться. У нас только господский приканчивают. А за свои наделы еще и не брались. Душа болит, урожай всего ничего, а зерно вот вот начнет сыпаться.

— А мы, Матвей, благодаря нашему барину с этом годе с хлебушком будем. Александр Георгиевич приказали нам правильно работать и видишь, — Сидор довольно обвел руками убранное поле. — У нас все снопы доходят под крышей. Так что дождей, если пойдут, мы не боимся, наше зерно не пропадет.

Заметив, что я слышу их разговор, мужики смутились и перешли на другую незначительную тему.

Сказать, что я был доволен, значит ничего не сказать. Всего-то оказывается надо было в нужное время сказать нужное слово. Я даже не могу точно вспомнить когда у меня со старостой был разговор о пользе и преимуществах коллективного труда.

А смотри как оно всё обернулось. И главное, что получается, главный молодец — это я.

В великолепней состоянии духа я возвращался в поместье после инспекции убранных полей, своих и крестьянских. В голове роились различные мысли и планы на будущее, которым можно дать только одно наименование — наполеоновские.

К моему удивлению во дворе имения я увидел незнакомую лошадь и из дверей дома тут же вышел офицер и направился ко мне.

Я еще не силен в тонкостях формы одежды служивого сословия империи образца 1840 года. Но то, что это полицейский сообразил.

Поприветствовав меня в положенной уставной форме, он спросил:

— Господин Нестеров Александр Георгиевич, хозяин местного имения?

— Да, с кем имею честь?

— Подпоручик Светлов. Их высоблагородие калужский городской полицеймейстер полковник Чернов Сергей Андреевич, поручили мне передать вам, что они предполагают нанести вам визит во второй половине третьего дня.

— А с чем связано такое внимание господина калужского городского полицеймейстера к моей скромной персоне? — у меня неприятно заныло под ложечкой.

«Неужели это связано с какими-то возникшими проблемами в деле моего негодяя управляющего. Вдруг я ошибся, передав его дядюшке? И теперь господин полицеймейстер мой враг?»

Подпоручик немного снисходительно улыбнулся, похоже прочитав мои мысли.

— Их превосходительству господин губернатор поручили лично знакомиться со всеми дворянами пребывающими в нашу губернию из некоторых стран Европы. Знаете ли, неизвестно какие веяния оказывают на них там влияние, — так, это немного успокаивает.

Я всего лишь один из многих, а возможно и из немногих, к кому просто надо присмотреться. Но судя по всему это еще не все.

— Их высоблагородие слышали много лестных слов о вас от вашего дяди Алексея Васильевича Боровитинова, — офицер как-то странно улыбнулся. — А вчера купец Самохватов так расхваливал вашу кухню, что все господа присутствующие при этом, теперь думают как бы попасть к вам в гости.

При этих словах у меня, как говорится, отлегло. Подпоручик улыбнулся и посоветовал:

— Мой вам совет, Александр Георгиевич, постарайтесь удивить гостей своей кухней.

Глава 14

Среди вещей Сашеньки оставшихся после распродажи была совершенно новая толстая записная книжка. Которая замечательно умещалась во всех карманах моей одежды.

С какой целью он её приобрел мне было не ясно. Но вещь определенно была дорогая и очень хорошая. Замечательная, почти идеальная бумага для нынешнего века, крепкий дорогой переплет, жесткая обложка главной достопримечательностью которой была изящная застежка покрытая позолотой.

Два кармашка для карандашей и какое-то подобие ластика, вероятно каучуковое. По крайней мере свою функцию он хорошо выполняет.

Первые записи в ней появились еще во Франции. А очень активно я стал её заполнять после пересечения границы с Россией.

Записную книжку я достал и пролистал с одной единственной целью: попытаться найти в ней хоть какую полезную информацию об адмистративном устройстве нашего Отечества образца 1840 года. То есть о Российской империи.

Ни какой полезной информации по интересующуму вопросу я не нашел.

Сашенька в этом отношении оказался просто уникумом.

Как можно прожить двадцать лет, получить высшее образование и не иметь элементарных базовых понятий. Все таки он же был, а теперь есть я, потомственный дворянин и не понимал что такое табель о рангах.

Я уже конечно слышал эти мудреные слова, например, от дяди, когда он объяснял мои чиновничьи перспективы. Но руки пока разобраться в этом еще не дошли.

А тут еще меня озадачили господа полицейские.

Из литературы и всяких фильмах я помню почти бранные слова: становой пристав, городовой, городничий. Но все эти названия должностей моей нынешней эпохе пролетали в своё время мимо моего сознания и сейчас я откровенно бывал многим сильно озадачен.

Ну никак они пока еще не вмещались в моей голове. А ведь я услышал, что еще есть капитаны-исправники и это очень даже большие люди. По крайней мере некоторые о них отзываются с каким-то душевным трепетом.

Закончившийся визит полицейского офицера вообще вызвал у меня в шок. Оказывается в полиции есть и армейские звания: полковники и прочие поручики.

Глупых вопросов офицеру приехавшему из Калуги я задавать не стал, резонно решив, что пришло время в этом всем разобраться. А вот как сегодня немного погодя и придумаю.

У меня ведь возникла целая куча вопросов. Например, а почему с приезжающими из-за бугра дворянами должен знакомиться полицеймейстер Калуги, а не глава губернской полиции, если конечно таковой существует.

Я уже собрался закрыть и убрать записную книжку, но как-то машинально пролистал её до конца.

И как говорится искал медь, а нашёл золото!

В самом конце, буквально на последних страницах я увидел какие-то каракули, очевидно написанные рукой моего «реципиента». Почерк у него мягко скажем ужасный, плюс тут он еще и пьян был так что сначала я не стал это читать.

Но дальше я увидел очередные ужасные стихи.

Дворянская во мне течёт кровь,

Вино и вирши — вот моя любовь!

Торгашество — удел людей презренных,

А мы должны быть от работы избавленных!

Купец копейку гоняет по рынку,

Марает руки, гнёт свою спинку,

А я с бокалом на мягкой перинке —

Вот истинной чести картинка!

Что Апраксин хотел торговлей заняться?

Ах, низко пал! Надо было одуматься!

Дворянин должен только землю иметь,

И в винном погребе сладко преть!

Пусть мужики работают в поле,

Пусть купцы торгуют по своей воле,

А я буду стихи сочинять,

И дворянскую честь прославлять!

И течёт, и течёт во мне синяя кровь,

А к виршам с вином — вот моя любовь!

Работа — позор для дворянского рода,

Лень с выпивкой — вот наша природа!

Внизу стихов была поставлена дата и место написания. Сашенька их наваял в Смоленске на пути в Париж.

И честно сказать они меня удивили. Но не качеством, этот тип в принципе не умел писать стихи, а темой. Делать нечего, пришлось вернуться к каракулям. И после их чтения я с от всей души сказал моему предшественнику спасибо. Потому что он написал мне кто имеет право чем заниматься в Российской империи.

Это была запись изливания души друг другу пьяных купца и скорее всего обиженного дворянина на каком-то постоялом дворе, на основе которого Сашенька написал «поэму о дворянской чести».

Прочитав это, я был сильно озадачен. Получается, что я, как дворянин, ресторацию открыть скорее всего не имею права. По крайней мере на прямую на своё имя.

Торговать собственным лесом, выращенным с поместье зерном и скотом — пожалуйста. Имей у себя огромную винокурню или, например, ткацкую фабрику и какой-нибудь другой заводик. Где ты будешь эксплуатировать своих крепостных, тоже пожалуйста.

А вот торговля «скупными товарами», такой термин употребила матушка Екатерина Великая, дворянину запрещена.

Он конечно чисто теоретически может записаться в купеческое сословие, но реальных примеров нет. Графа Апраксина, пожелавшего это сделать чуть до гробовой доски не довели устроенной травлей. И императрица в этом кстати тоже участвовала.

Конечно жизнь берет своё, через подставных лиц дворяне занимаются многими видами бизнеса. Поэтому было бы желание и обойти эти препятствия на пути создания производства того же бекона или ресторации не проблема. Но противно.

То. Что источник этой информации два сильно пьяных человека объясняет почему я записав это забыл о ней.

Но она хорошо объясняет причин отсталости России при царях.

Интересно, а как у Алексея Васильевича на Урале решен вопрос собственности на тамошних заводах? Можно конечно спросить в лоб, да вот не факт, что ответит.

То, что у меня, человека 21 века, в голове по этому вопросу пусто вполне понятно. Во-первых, я смутно помню школьный курс истории СССР, а другого у меня и не было. А во-вторых, в моей школьной программе такие вопросы просто отсутствовали.

После не долгих размышлений я решил пока не загружать свою голову такими проблемами полицейского и предпринимательского мироздания России и заняться насущными проблемами.

Времени на подготовку к визиту важного гостя немного. И дел полон рот. Хорошо, что самые трудоемкие работы на уборочной закончены и можно будет без ущерба делу привлечь к подготовке какое-то количество мужиков и баб.

Принимать гостя я решил на улице. Погода стоит прекрасная и местные метеобюро утверждает, что в ближайшие дни особых погодных неприятностей не ожидается. Коротенькие летние дожди сегодня и завтра обедню нам не испортят.

Поэтому надо навести порядок во дворе и поставить крытый павильон.

Строительная артель занималась какими-то работами у Тороповых и я послал человека с вопросом не построят ли они мне нужный павильон быстро, а самое главное за умеренную цену.

Мужицкий полтинник стремительно начал убывать и подготовка к намеченному визиту полицейского начальства оставит в моем кармане гроши в буквальном смысле слова.

Поэтому я послал в Калугу Степана с двумя деликатными миссиями: не навязчиво поинтересоваться об авансовых платежах за сентябрь с арендаторов нашего дома и узнать купят ли у нас лесоторговцы заготовленный еще Семеном Ивановичем лес.

Я его предполагал попридержать, но наверное это не получится. А за него вполне можно выручить несколько сотен полновесных серебряных рубликов.

Через пару часов пришел ответ от строительной артели и принес его мне наш сосед Иван Петрович Торопов собственной персоной.

Совет дяди Алексея Васильевича нанести визит соседу, я выполнять не спешил, а вернее сказать вообще не собирался это делать.

Вор и негодяй управляющий племянник его супруги, а не моей. Так что нехорошей субстанцией немного они измазаны, а не я. Предложат раскурить трубку мига, проявлю великодушие. Не предложат, расплачусь быстренько с ними и будем «по-соседски» жить, здороваясь сквозь зубы при неожиданных встречах.

Но Ивана Петровича дядя не даром охактеризовал как порядочного дворянина. Многие мужики строители были тороповскими и он решил их ответ привезти мне лично.

Сашенькины воспоминания опять помогли мне и в пассажирах добротной коляски въехавшей ко мне во двор я безошибочно узнал соседей, супругов Тороповых.

Прежний Александр Георгиевич Нестеров естественно с соседями был знаком, но в силу разницы в возрасте достаточно поверхностно, можно сказать шапочно. Все таки разница почти в двадцать лет, а Ивану Петровичу был уже пятый десяток, существенна. Вернее была существенной.

Теперь обстоятельства изменились. Я не избалованный бестолковый мажор разоряющий свою семью, а полновластный хозяин Сосновки, уже сумевший показать свои зубы, которыми могу легко перекусить чей-нибудь хребет. И это уже оценил мой дядя, сразу же перешедший в общении на имя-отчество вместо презрительного племянничек.

Мне достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что раи между соседями не летают и возможно даже их корабли следуют хоть и в одном напрвлении, но паралелльными курсами.

Жена соседа, Анна Сергеевна, была значительно моложе и не дурна собой, но по всему было видно, что отношения у них достаточно холодные.

Иван Петрович протянул жене руку, но стоило её покинуть коляску, как он отвернулся и поспешил мне навстречу.

— Любезнейший Александр Георгиевич, рад вас видеть в добром здравии. Примите мои запоздалые соболезнования, раньше, вы же понимаете, у меня не было такой возможности, — затараторил он явно испытывая неловкость и не совсем понимая как ему подобает себя вести со мной. — Мы все были потрясены несчастьями свалившимися на вашу семью и какое счастье, что вы сумели выстоять.

«Да уж, — злорадно подумал я, — счастья полные штаны, особенно у вас. Кто его знает, что там племянничек напоет на следствии».

Подробно я с письмами сладкой парочки ознакомиться не успел, но то, что успел прочитать было такой картиной маслом. В мои прежние советские времена за такие проделки люди шли по расстрельным статьям по совокупности украденного. Двадцать тысяч, которые господин Макаров состриг с простодушных хозяев Сосновки, это сущие семечки.

И если Тороповы каким-то боком в этом деле повязаны, то им можно очень сильно «завидовать». Не каждому такое «счастье» в жизни выпадает.

Они видимо жили в мире и согласии, так как неуловимо чем-то были похожи друг на друга.

В этот момент к нам подошла Анна Сергеевна и присоединилась к соболезнованиям супруга, при этом кокетливо стрельнула в меня своими глазками. У нас с ней разница меньше десяти лет, а сейчас я выгляжу старше своих календарных лет этого века и по моему мнению молодой мужчина достаточно интересный.

Недостаточно уместные в данной ситуации заигрывания своей жены, Иван Петрович или не заметил, а возможно просто и про игнорировал. Тем более, что их уместность вопрос вообще-то спорный, возможно наоборот. Все таки Семен Иванович её племянник.

— Наслышан о ваших успехах о предстоящем визите к вам его высоблагородия полковника Чернова. Мы имеем честь быть с ним знакомы не только официально. Поэтому счел своим долгом помочь вам с организацией приема.

— Да, да, Александр Георгиевич, Сергей Андреевич птица высокого полета и его визит честь для любого дворянина нашей губернии. Он не просто так стал полицеймейстером Калуги. Скорее всего Государь вскорости предложит ему более важный пост уже в Петербурге.

«Её моё, мне только не хватает встрять в какие-нибудь высокие сферы. Вот уж точно со свиным рылом с калашный ряд, — с какой-то тоской подумалось мне. — Как бы эта сука управляющий не подвел меня под монастырь. Эти птицы высокого полета люди не предсказуемые, могут быть и очень благодарными, а могут и сделать так, что прикопают тебя под сосенкой в твоем же бору».

Супруги обменялись короткими взглядами, которые я как-то сумел перехватить и ситуация мне стала понятна. Передо будто положили исписанный лист бумаги на котором понятным русским языком изложили весь расклад.

Кандидат в царские любимцы полковник Чернов едет ко мне не мои разносолы пробовать, а как раз решить окончательно, что со мной делать: прикапывать под сосенкой или даровать мне жизнь. С Тороповыми он все вопросы уже перетер и наверняка они «случайно» тоже заглянут на огонек.

— Вы, я слышал желаете принять Сергея Андреевича на свежем воздухе и это очень правильное решение. Погода стоит уж очень жаркая и душная. Ради такого случая, визита в наши края столь высокого гостя, не откажите в любезности принять мою помощь. Мои мужички, артель она почти вся из моих крепостных, вам завтра же поставят павильон. У меня есть и что натянуть на него. — Сашенька конечно был лох трамвайный, но я все-таки из другого теста.

И мне отлично видно все ваши ужимки, господин Торопов, и я понимаю скрытый смысл каждого вашего слова. Вы никаких неприятных последствий для себя уже боитесь и будите решать свою локальную задачу: требовать с меня долг или подождать..

— Буду вам очень признателен за такую услугу. Надеюсь полковник не сочтет за дерзость что я отобедать вместе с ним приглашу и вас. К слову кстати, вам я думаю надо будет пригласить господина предводителя нашего уездного дворянства и капитан-исправника.

Анна Сергеевна бросила на мужа еще один красноречивый взгляд, как бы говоря, что я сообразительный малый и правильно понимаю всё, что мне говорят.

Сашеньку похоже они как и Ракитины со всей их компанией держали за клоуна и лоха. Иначе поостреглись бы метать друг в друга такие красноречивые взгляды.

— Мужики будут у вас завтра как только встанет солнце и к обеду я думаю управятся. Они знаете ли, — Торопов не добро усмехнулся, — бывают иногда такими расторопными, что диву даешься.

До самого отъезда Тороповых, я не подавая никакого вида мучительно решал проблему предполагаемого источника информации для восполнения зияющего пробела в своих знаниях о России.

Можно конечно откровенно включить дурака и в лоб обо всем расспросить Ивана Петровича. Но это скорее всего будет гвоздь в крышку гроба заколоченный самим усопшим.

Потому что здесь два варианта.

Первый, Александр Георгиевич Нестеров полный идиот. Как можно русскому дворянину окончившему Московский университет ничего не знать.

Второй вариант, еще более хреновый. Вывод тут только один — я включаю дурака.

В первом варианте есть шанс уцелеть, потому что полковник все-таки солдат. А как говаривали в мое время: солдат ребенка не обидет, а идиот это больной и что-то типа ребенка. Во-втором варианте, исход один — в расход.

Поэтому Ивану Петровичу никаких уточняющих и наводящих вопросов я не задал.

Через несколько минут, бросив еще несколько ничего не значащих фраз о погоде и природе, супруги укатили.Только в этот момент я понял, каким напряжением мне дался этот «любезный» разговор и я понял почему дядя советовал мне нанести визит самому.

Эта парочка хищники видать еще те и такого как я сожрут без закуски. Никакой опасности в разоблачение управлящего лично для Ивана Петровича нет. Возможно его супруге немного неловко. Она похоже просто оценила мой нынешний экстерьер и не более того.

Тем не менее визит Тороповых для меня очень даже полезен. Диспозиция предстоящей битвы, где на кону стоит моё бренное нынешнее существование, мне понятна как ясный день. А то, что это будет именно так и не иначе, я не сомневаюсь.

Ну и конечно, чисто материальная приземленная выгода — павильон, который завтра в полдень будет уже готов.

И конечно наверное бесценен данный в последнюю минуту совет: лично господину полковнику вино, а особенно шампанское, не подавать.

Оказывается он предпочитает напитки по-крепче. Особенно всякие ягодные наливки от различных ключниц. От Алексея Васильевича он слышал о чудесном напитке из рук Пелагеи и самым правильным будет лично ему подать наливки на черноплодке.

Растение это в России еще редчайшее и на мой взгляд совершенно не похоже на знакомое мне. Как она оказалась у Нестеровых большая загадка.

А вот вкус такой же. Я еще конечно не пробовал её зрелой, только в сушеном виде и в наливочном.

Возможно эта информация окажется бесценной. А России во все времена угадать с напитком желаемым важным гостем дорого стоит.

Что делать с поиском источника необходимой информации я решу завтра, вернее я уже решил его принципиально.

Завтра мне обязательно надо совершить марш-бросок в уездный Малоярославец и назад. Вот там и найду того, кто мне все это расскажет.

И это будет не предводитель дворянства и не капитан-исправник, а какой-нибудь мелкий уездный чиновник.

Предводитель дворянства и уездный полицейский чин не просто так должны быть у меня. Они будут в качестве судебных заседателей «суда» при вынесении окончательного приговора помещику Малоярославского уезда Александру Георгиевичу Нестерову. И хотя их голос даже не совещательный, а просто никакой, идиотом в выглядеть перед ними мне резонов нет.

Всеми делами, связанными с предстоящим визитом калужского полицейместера я буду заниматься завтра, а сегодня мне предстоит завершить операцию «Английский бекон» и решить каким будет меню.

Глава 15

На выемку полуфабриката я пригласил только Пелагею и Дуняшу. Шутки шутками, а вдруг с этого роя что-то получится и я действительно разверну его производство.

А при таком раскладе коммерческая тайна вещь не мало важная.

— Внимательно смотрим и запоминаем. Все вопросы потом, — с серьезным видом распорядился я.

Есть туман войны, когда противники дурят друг друга на поле боя. Но в других делах есть такой же туман, особенно он важен там, где реально дело так себе. Как говорится овчинка выделки не стоит, но если подпустить туману, то на вес золота идет.

Пелагея и Дуняша прониклись значимостью момента и наблюдали за моим «священнодейсвием» в буквальном смысле почти не дыша. Через раз точно.

Степан с Андреем по моему приказу готовили всё для копчения. Сегодня я решил выбрать горячий вариант.

Полуфабрикат был на мой взгляд идеален. Когда я достал его, обработад как положено и осмотрел, то сразу же передумал. По горячему я закопчу только половину, а вторая половина будет приготовлена по холодному. И то, что на не попадет в этот раз на стол гостей абсолютно не важно.

Поздним вечером первый мой английский бекон приготовленный здесь был готов. Ровно половина продолжила копчение, но уже холодным способом, а часть самого первого куска была нарезана тонкими пластиками, как положено, в моем конечно понимании, была разложена на двух тарелках и ждала в столовой всех заинтересованных лиц.

На дегустацию я позвал всех кто участвовал в его приготовлении и Вильяма, как эксперта. Как ни крути, а на самом деле настоящий английский бекон пробовал только он.

Вильяма пришлось немного подождать. Он явился весь запыленный и грязный и совершенно не предполагал зачем я его зову. Естественно предполагая, что меня интересует как идет обмолот господского зерна.

Господин англичанин осторожно поддел вилкой кусочек нарезанного бекона, поднял его на свет и внимательно рассмотрел со всех сторон.

Затем понюхал его и положив в рот, медленно начал жевать. Свой кусочек Вильям проглотил так громко, что мне показалось что у меня заложило уши.

— Сэр, это настоящий английский бекон. Если бы я сам не знал, что он приготовлен в вашем поместье, то никогда не поверил бы, что здесь в России кто-то умеет это делать!

Остальные просто попробовали бекон и дружно дали ему отличные оценки. После этого со мной остались Пелагея и Дуняша.

Меню будет если так можно выразиться, двухуровневым.

Для господина полицмейстера, а он я почему-то уверен поклонник европейской кухни, высокая кухня: свиная отбивная с грибами под соусом демиглас с картофельным пюре; шашлык, как экзотика с Кавказа; салат «Оливье» и адаптация греческого салата с брынзой вместо феты. Его я назову «Калужским».

На десерт безе с ягодами и французские сыры.

Для сопровождающих все попроще: шашлык, простые закуски и жареная птица.

До чая я думаю дело не дойдет, но если вдруг, то крем-брюле.

С напитками все очень просто. Господину полковнику пелагеина наливка крепостью не меньше сорока градусов. Остальным возможно коньяк и какие-нибудь вино. Этим добром желательно будет разжиться в малоярославце.

Ожидая Вильяма, я набросал на бумаге задание Пелагеи: повторить пройденное и сделать заготовки на вечер.

Марш-бросок в Малоярославец я предполагаю осуществить в сопровождении Андрея и верхом, чтобы завтра не только успеть вернуться, но еще и поработать с моими поварами.

Степан едет с Калугу и помимо всего он переходит у меня на другую работу. Винокурение это быстрые и живые деньги и пренебрегать этим делом не стоит. А гнать я предполагаю не из картофеля, как это делает большинство, а из пшеницы.

Её конечно у меня пока немного, но найду способ закупить. А качество пшеничного продукта на порядок выше и соответственно цена.

В итоге спать я лег уже за полночь.

Из имения мы выехали как я планировал очень рано, но не верхом, а в карете. Четыре часа сна явно не достаточно и свалиться из седла потому что заснул перспектива не самая приятная.

Но на самом деле это не принципиально. До Малоярославца чуть больше двадцати верст и даже час туда сюда не принципиально.

Когда мы приехали, то первым делом я решил пообщаться с господином предводителем. И тут мне можно сказать немного повезло.

Предводителем уездного дворянства был князь Гагарин. По той скудной информации, что у меня была, сороколетний князь был не очень богат, но принадлежность к славной фамилии в данном случае было главным.

Мои поиски князя были очень короткими, он чуть ли не прямо перед моим носом уехал к другому нужному мне уездному начальнику: капитану-исправнику Алексею Петровичу Буркову.

Ведомство уездного капитана-истравника располагалось в достаточно затрапезном здании. Если бы не пролетка со скучаюшим каким-то полицейским чином, да не достаточно шикарная карета с каким-то гербом на двери, я бы даже подумал что здесь ведомство уездной полиции.

Внутри было примерно так же как и снаружи.

В небольшом помещении, которое вероятно выполняло функции приемной у окна скучал еще какой-то полицейский чин. Он с ленцой поглядел на меня и нехотя проговорил:

— Что изволите? — и сделав паузу, на всякий случай добавил. — Ваше благородие.

— Доложите господину капитану-исправнику, что помещик Малоярослаского уезда просит принять его.

Полицейский чин смерил меня с ног до головы и вероятно расценив, что я птица не высокого полета, вразвалочку направился к своему начальству.

Двери капитанского кабинета закрывались очень хорошо и плотно и ни одного звука из-за них до меня не донеслось.

Но красный как рак полицейский чин быстро вылетил оттуда и сложившись чуть ли не попалам, угодливо выпалил:

— Будьте любезны, господин Нестеров.

В воспоминания Сашеньки про их сиятельство и господина капитана никакой информации не было. Полагаю, что он даже их скорее всего никогда не видел.

Но князь и капитан дружно поднялись мне навстречу и наперебой стали приветствовать меня как старого знакомого. Потом они поинтересовались как там Париж и только после этого приступили к делу.

Говорить начал естественно князь Гагарин. Он наверняуа богаче, однозначно знатнее, да и должность его повыше.

— Что вас привело к нам, Александр Георгиевич?

— Видите ли, господа, ко мне с визитом собирается полковник Чернов и я счел своим долгом пригласить в гости и вас господа, — я сделал легкий поклон в сторону князя. — Вас, ваше сиятельство, и вас, господин капитан.

Князь Гагарин в моем приглашении ничего эктраординарного естественно не увидел. Думаю несмотря на небольшое личное богатство, для него такое привычно.

А вот явно собирающемуся в отставку капитану-исправнику Буркову такое было не привычно. Нет ни приглашение к уездному дворянину на обед, таким его я думаю было не удивить.

А вот то, что он будет сидеть за одним столом со столь высоким для него начальством, это для него скорее всего какой-то космос.

Думаю между уездным полицейским и губернским полицейским чином, который как я понял в Калуге выслуживает какой-то необходимый служебный минимум чином, разница примерно такая же как между дворянином и крепостным.

Князь довольно кивнул и ответил за двоих:

— Наслышаны и сочтем за честь, — полицейский чин попытался что-то проговорить, но у него получилось что-то не членораздельное.

Князь ответил мне таким тоном, что я услышал в его интонациях признание, что как раз перед моим прибытием они перемывали мои кости и гадали это все это значит и какова цель этого мероприятия.

Через полчаса я был в следующей точке своей поездки: лавке моего «хорошего» знакомого купца Самохватова, который оказывается успешно торговал этим делом в Малоярославце.

Самохватовский приказчик калач был тертый и сразу же сообразил, что я зашел к нему не просто так. Он угодливо поклонился и услужливо проговорил:

— Чем могу быть полезен, господин?…

— Нестеров, милейший. Моя фамилия Нестеров — помещик Малоярославского уезда. Скажи-ка какие французские вина у вас сейчас в наличии?

— Есть прекрасное «Шато Марго» 1834 года, шампанское «Вдова Клико», не далее как вчера привезенное из Реймса.

— А что есть из крепкого из прекрасной Франции?

— Есть вполне достойный коньяк «Реми Мартин», это, поверьте моему опыту, восходящая французская звезда.

Я конечно не большой ценитель и знаток француского алкоголя середины 19 века, но проснувшийся во мне в этот момент Сашенька вполне доволен предложенным.

Пока я решал вопросы количества необходимого алкоголя и его доставки завтра ко мне в самохватовскую лавку зашел какой-то чиновник и попросил бутылку самого дешевого шампанского.

За «Вдову Клико» мне пришлось выложить по шесть рублей серебром за бутылку, а зашедший чиновник даже затрясся услышав цену в один руль ассигнациями.

Приказчик презрительно не попросил, а приказал ему ждать пока он не закончит со мной и несчастный униженный человек, низко наклонив голову, отошел в сторону.

Выйдя из самохватовской лавки, я достал сигару родителя и решил подождать несчастного и наверняка полунищего чиновника. Через открытую дверь лавки мне хорошо было слышно как он пытается торговаться. Его попытка неожиданно для меня увенчалась успехом, приказчик, уставший от его натиска, скинул целых пять копеек.

Чиновник, выйдя из лавки, правильно расценил мое поведение и слегка поклонившись, представился:

— Губернский регистратор Волков Иван Прокофьевич.

На ловца и зверь бежит. Оказалось, что Иван Прокофьевич Волков служит в казенной палате уезда и за два часа он обстоятельнейшим образом рассказал мне что из себя представляет государственное устройство империи, какие есть губернии и генерал-губернаторства, что такое табель о рангах и с чем её едят. И еще много полезнейшей и так необходимой мне информации.

Оказалось, что действительно сейчас в России есть ограничения на занятие дворянами бизнесом. Причем они по большей части не официальные, а негласные или чисто формальные.

Конечно например купцы, особенно первых двух гильдий в этом отношении находятся в лучшем положении. Их никто не осуждает, а даже крайне успешные и очень богатые графья Шереметьевы и ставшие потомственными дворянами еще при Петре Первом Демидовы, например, нашей аристократией критикуются «недворянский» образ жизни.

Но если дворянину на эти вещи плевать, то любые ограничения легко обходятся.

Губернский регистратор это высшее внетабельное звание приказного служителя, которое уже практически ни где не используется и заменено на канцелярист. Со дня на день это нововведение появится в у нас.

Социальный статус чиновника от этого не изменится, как и жалование. Сам Иван Прокофьевич был поповским сыном и окончил семинарию. Неудачная женитьба закрыла ему путь священнослужителя и оставила только поприще гражданской службы. Но и здесь особых успехов у него пока не было.

Несмотря на достаточное образование службу пришлось начинать в уездной канцелярии и с самых низов: с копииста.

За восемт лет он поднялся на две ступени в чиновничьей иерархии и может теперь претендовать на первый, самый низший 14-й чин Табели о рангах — коллежского регистратора.

Но только претендовать. Для его получения необходима самая малость — протекция.

Иван Прокофьевич получил из моих рук пять рублей серебром и я ему непрозрачно намекнул, что наше сотрудничество может успешно продолжиться, чему он откровенно обрадовался и сказал, что он всегда к моим услугам.

В имение я вернулся в великолепном настроении ближе к вечеру и отобедав уже собирался заняться кулинарной подготовкой, как неожиданно быстро из Калуги вернулся Степан.

Обе его миссии завершились успешно. Торговцы лесом готовы купить у меня то, что осталось не реализованным почти на две тысячи рублей и Никифор оказался очень исполнительным и расторопным слугой.

Он составил список, который я его просил, провел все необходимые беседы и даже передал двадцать рублей недоимки от жильцов за прошлые месяцы.

Как я и предполагал в этом деле оказался бардак. Ежемесячно калужский дом приносит почти триста рублей дохода без учета платы господ Ивановых. На какое содержание дома уходили такие деньги совершенно не понятно.

Пресеченная деятельность Семена Ивановича на этом поприще меня привела просто в дикий восторг. Никифор окащзался человеком грамотным и честным, но понять как наш управляющий воровал было невозможно.

Затраты на содержание дома реально большие, но в любом случае они не превышали ста рублей в месяц. Куда и как ежемесячно уходило еще почти двести было не понятно.

Но вникать в эти прошлые дела никакого желания у меня нет. Я теперь знаю, что с учетом платежей господ Ивановых ежемесячно калужский дом будет пополнять мой бюджет почти на двести пятьдесят рублей.

Плюс пятьдесят рублей мужицких и того триста в месяц. И это очень неплохие деньги. На них я буду жить. Конечно по сравнению с теми же Ракитиными и теми же Тороповыми вероятно достаточно скромно.

Но лиха беда начало. Неделю назад я о таком и мечтать не мог.

Павильон за строительством которого надзирала Пелагея готов. А от Вильяма поступила многообещающая информация: в пересчете на привычные мне центнеры ржи должно быть не меньше 120, 15 пшеницы, 75 овса и 90 конопли.

Времени сегодня еще предостаточно и после запоздалого обеда я решил приступить непосредственно к приготовления блюд.

Проверив, как мои помощницы выполнили мои поручения, я остался доволен результатом.

Самая большая проблема приготовление соуса демиглас. Это один из старинных французских соусов и он входит в в список пяти «материнских» соусов французской кухни. Готовить надо очень тщательно и долго.

Сначала говяжьи кости обжаривают, запекая их до коричневого цвета. Это ответственный момент и это надо уметь делать. Поэтому для первого раза сам, только сам.

Пелагея с Дуняшей как коршуны стояли надо мной и ловили каждое слово и каждый жест.

Затем обжареные кости и овощи я поставил вариться на медленном огне. В процессе надо снимать пену и жир.

Делать это надо непрерывно, не меньше суток, а желательно вообще 36 часов. Так что к следующему этапу приготовления соуса мы приступим завтра поздно вечером и рано утром непосредственно в день званого обеда.

В процеженный бульон надо будет добавить вино и уваривать вдвое. Затем это дело охлаждается и получается густой, темно-коричневый соус желеобразной консистенции.

Этот соус я в прежней жизни готовил не раз и не сомневаюсь в успехе.

Русского человека мясом приготовленным на открытом огне не удивишь. Так называемое «верченое» мясо знакомо любому дворянину который хотя бы пару раз бывал на охоте.

Но там на вертеле туша того же поросенка, зайца или птицы готовилась целиком. Процесс был долгим и достаточно сложным. У любителей охоты для этого в свите были специально обученные люди. А дров на это уходило вообще немерено.

В вот приготовление на огне порционного и заранее замаринованного мяса еще огромная диковинка и только только появилась в России.

Я естественно его рецепт «знаю» от братьев, воевавших на Кавказе. С ним я сделаю тот же фокус, что и с «Оливье», он будет двух видов: бараний и свиной.

Маринадов будет несколько: винный, луково-масляный, его надо будет приготовить завтра утром, и яблочный уксус. Шашлык будет жарить Андрей, завтра я его обучу этому делу и пройдет, естественно, дегустация.

С домашними сырами вообще все просто. Брынза для салата есть, оказывается её в наши края «кавказцы» уже принесли во времена генерала Котляревского.

Но я решил приготовить еще два вида домашнего сыра: творожный и типа моцареллы.

Их приготовить не проблема. Инградиенты самые простые: молоко, простокваша, соль, яблочный уксус и лимонный сок как заменитель уксусной кислоты.

Лимоны в России сейчас во многих местах выращивают в оранжереях, в том числе и в Калуге. Степан по моему поручению купил их и привез.

Так что завтра с самого рассвета у нас закипит работа. Во время небольшого перерыв, когда будет мариноваться мясо и доходить до нужных кондиций промежуточные продукты моего сыроделания, я собираюсь совершить набег в леса.

Мальчишки мне покажут где уже есть грибы. Отказать себе в таком удовольствия я не могу, тем более, что это явно много времени не займет.

Глава 16

Следующим утром я поднялся действительно с первыми петухами и к завтраку, который был в обычное время было сделана масса дел.

К вечеру для дегустации должно быть приготовлено абсолютно всё, кроме соуса демиглас. А завтра, также с первыми петухами, будет готовится «чистовой» вариант нашего меню, то что будет подано на стол гостям. Все будет свежайшим, как говорится с пылу с жару.

Грибная «охота» мне нравилась чуть ли не с младенчества. В моей семье грибниками были все до последнего известного мне колена. И к школе я знал все грибы Центральной России.

В лес я любил ходить еще и для успокоения расшатанных нервишек или когда погано было на душе.

Воот и сегодня именно это основная причина почему я решил сам сходить по грибы, тем более что Воспоминания Сашеньки неожиданно подсказали мне, что он тоже любил прогулки в лесу.

Помощь деревенкой ребятни мне на самом деле совершенно не нужна, я уже несколько раз был в нащих лесонасаждениях и великолепно понимал, что где надо искать.

Но отказать ребетне в таком удовольствии, показать барину грибные места, я не мог. Поэтому когда я вышел из дома меня сопровождала целая кавалькада юных помощников.

Окрестности деревни они действительно знали великолепно и быстро показали мне настоящие грибные места.

Через какое-то время я отправил своих помощников восвояси, что они кстати сделали с большим удовольствием и углубился в сосновый бор, которым можно только восторгаться — высокие стройные деревья, чистый воздух, пропитанный смолистым ароматом. Дышалось в нем легко и свободно.

Кроме вырубки леса чевеческих следов в нем нет. Совершенно девственными места, где смело можно пить из любого ручья не опасаясь отравления.

Грибов оказалось много. Маслята блестели шоколадными шляпками под соснами — именно то, что нужно для завтрашнего мероприятия. Их мягкая текстура и нежный вкус идеально дополнят соус демиглас. Попадались и благородные грибы — крепкие белые, подосиновики с оранжевыми шляпками.

Лукошко наполнилось быстро, а мысли начали приходить в порядок. Завтрашний прием пугал и волновал одновременно. От него многое зависело — репутация в губернии, отношения с властями, да и просто доказательство самому себе, что я могу справиться с ролью помещика. А самое главное, что возможно и сама моя жизнь. От этой мысли я никак не мог отделаться.

Пора было возвращаться и повернул в сторону деревни, которая была недалеко и к которой вела лесная дорога — обычная грунтовка, которые наверное во все времена одинаковые.

На дне небольшого овражка, не далеко от дороги, журчал ручей. Его вода оказалась кристально чистой и ледяной. Напившись, я даже поежился — зубы заломило от холода, но какая же она была вкусная, родниковая, живая вода.

Поднявшись из овражка я, присев на поваленное дерево, закрыл глаза и решил еще немного просто наслаждался тишиной. Только шум ручья, легкий шелест ветра в кронах да стрекотание кузнечиков…

Внезапно со стороны дороги донеслось конское ржание, а потом женский крик — пронзительный, испуганный. Затем какой-то рык — низкий, угрожающий. И выстрел!

Я бросился к сторону дороги, оставив лукошко с грибами у поваленного дерева.

Выскочив на дорогу, я увидел картину, от которой кровь застыла в жилах. Огромный бурый медведь стоял на задних лапах над упавшей с лошади женщиной. Лошадь на моих глазах исчезала в чаще леса.

Женщина лежала на земле, в руке у нее дымился маленький пистолет — явно она успела выстрелить, но медведь только разъярился еще больше.

Перед походом в лес, Степан с Пелагеей настаивали, чтобы я взял с собой ружье. В наших местах по их словам объявился какой-то агрессивный медведь и уже не раз с ним у людей бывали не очень приятные столкновения. Я над ними посмеялся, но два заряженных пистолета пришлось взять.

И вот я воочию вижу этого медведя и он может сейчас на моих глазах растерзать женщину.

Я выхватил один из пистолетов, взвел курок, прицелился и понял, какой же идиот.

Рассчитывать что выстрелом из пистолета можно убить огромного медведя, может только наивный глупый человек. Итогом моего «героизма» будет скорее всего очень быстрое убийство несчастной женщины, а затем мой забег от смертушки с большими шансами на проигрыш.

В и этот момент мне приходит в голову совершенно дикая идея. Я вспомнил Пушкина и его «Дубровского»!

Медведь был слишком разъярен и увлечен предстоящей расправой над врагом причинившим ему неприятности. Он опять заревел и сделал шан в сторону лежащей женщины. Я четко увидел, как она закрыла глаза и подняла руки, как бы закрываясь от врага.

Бросившись вперед, я успел достать второй пистолет, взвести и его курок, на какое-то мгновение опередить косолапого и поднырнув под его поднятую лапу и немного привстав на цыпочки вставить оба пистолета медведю в ухо и нажал на курок.

Невероятно, но один из пистолетов, при том тот который я достал первым, дал осечку!

Но второй не подвел. Медведь зашатался и издав просто душераздирающий, рвущий перепонки рык рухнул навзничь!

Если бы он упал вперед, то бренная жизнь дамы точно бы закончилась и возможно что и моя.

Но дамочка отделалась испугом, а мне падающий косолапый разорвал рукав сюртука и когтем зацепил руку. Боли я не почувствовал и своё ранение обнаружил не сразу.

Женщина похоже была не робкого десятка. Она сразу же попыталась подняться и достаточно спокойным голосом сказала:

— Спасибо… Я думала, все кончено.

— Вы ранены? — спросил я, протягивая ей руку.

— Кажется, подвернула ногу при падении, — поморщилась она. — Но это ерунда по сравнению с тем, что могло случиться. Вы меня буквально спасли!

Помогая ей встать, я внимательно разглядел её: дама лет двадцати пяти — очень красивую, с правильными чертами лица и пышными темными волосами, наполовину растрепавшимися от падения. Одета она была в элегантную английскую амазонку для верховой езды — дорогую и модную. Явно не местная крестьянка.

Почти тут же я почувствовал на себе оценивающий взгляд. Последнее время женщины действительно стали все, а чаще обращать на меня внимания, особенно после расставания с усами.

— Разрешите представиться — Александр Георгиевич Нестеров, — сказал я, поддерживая ее.

— Софья Павловна… Измайлова, — после небольшой паузы ответила она. — Ездила к родственникам, Тороповым, вашим соседям. А тут этот зверь…

— Хорошо, что у вас был пистолет. Думаю, что ваш выстрел его немного остановил.

— Отец всегда говорил: дама должна уметь постоять за себя, — улыбнулась она, но улыбка показалась мне несколько неестественной.

Лошади нигде не было видно — понесла и скрылась в лесу. Идти пешком с подвернутой ногой дама явно не могла.

— Давайте я посмотрю вашу ногу, я в этом деле немного понимаю, — предложил я, наклоняясь.

В этот момент капля крови упала женщине на одежду и она испуганно вскрикнула.

— Боже мой, вы же ранены!

— Да? — удивленно спросил я. — Я честно говоря, ничего не чувствую.

— Да нет же, вон у вас порвал рукав и течет кровь.

В этот момент сзади раздался лошадиный топот, а затем человеческий крик. Обернувшись назад, я увидел как из леса вылетела мчащаяся бешеным аллюром взмыленная лошадь, запряженная в обычную телегу.

Её управлял стоящий во весь рост Степан, а сзади него сидели Андрей и какой-то мужик. В руках они держали вилы.

Деревня конечно была рядом, но чтобы так быстро! Мне казалось, что прошло буквально несколько мгновений.

Степан резко остановил лошадь, чуть не подняв её на дыбы и бросился ко мне.

— Барин! Вы ранены! — с каким-то отчаянием прокричал он.

— Успокойся, Степан, Косолапый немного зацепил меня. Думаю ничего страшного, — боли я по-прежнему не чувствовал и был уверен, что в самом худшем случае это небольшая царапина.

В этот момент я понял, что моё лукошко с грибами осталось в лесу и попросил Андрея.

— Андрей, принеси пожалуйста грибы, они остались у поваленного дерева возле ручья.

Услышав мою просьбу, а не приказ, дама удивленно посмотрела на меня. Почему я не понял, мои мысли были заняты другим.

У прекрасной амазонки как минимум очень хороший вывих голеностопа, сустав на глазах стал отекать и ей явно становится очень больно. Так что надо скорее попадать в имение.

— Степан, аккуратненько даму разместите на телеге и давайте быстрее в имение, — распорядился я.

Степан и второй мужик осторожно и бережно перенесли Софью Павловну и максимально комфортно разместили её в телеге в которой было достаточно много свежей соломы на которую постелили мой сюртук.

Сняв его я действительно увидел, что медведь зацепил меня, разорвав рукав сорочки. Рана была наверное неглубокая, крови было всего ничего и я реально не чувствовал боль.

Андрей успел принести грибы и мы поспешили в имение.

Пока нашу невольную гостью переносили из телеги в дом, а идти она от боли уже не могла, Пелагея сдернула с меня сорочку, быстро промыла самогоном действительно неглубокую рану, правильнее даже сказать царапину, ловко со знанием дела наложила повязка и протянула мне чистую свежую сорочку, уже принесенную Анфисой.

Молодцы, девки! Ничего не скажешь, расторопные и сопли не развели.

— Пелагея, скажи всем пусть язык за зубами держат. Кто разболтает об этом, — я ткнул в свою руку, — от барина награду получит, собственноручно плетью награжу. Не дай бог, кто узнает и завтрашний визит отменится.

Нашу невольную гостью разместили в прихожей на диване, ей было явно очень больно и её просто пожалели.

Пелагея похоже неплохо разбирается в экстренной медицине, она не только ловко промыла мою рану и наложила повязку, но и с полуслова поняла, что надо принести для наложения тугой повязки.

— Софья Павловна, я сейчас попытаюсь вам помочь. Но чтобы вам было не так больно, я хочу вас попросить выпить коньяку. Он вас быстро обезболит и вам сразу же станет легче.

Дама безропотно приняла из моих рук бокал с крепким алкоголем и неожиданно для меня махнула тремя глотками почти сто пятьдесят.

— Ой, это какой-то ужас! — выдохнула она. Её глаза расширились и в них действительно читался ужас. — Как же все горит.

Коньяк на неё подействовал очень быстро. Через две-три минуты её глаза осоловели она заплетающимся языком что-то попыталась сказать и заснула уронив голову на грудь.

Её нога представляла ужасное зрелище: отекший, посиневший голеностоп, В травмах я немного разбирался и тщательно осмотрев поврежденную ногу решил, что перелома здесь нет. Никаких локальных болезненностей, смещений костей и нарушения так сказать геометрии сустава, я не обнаружил, а это, по моему мнению, говорило, что тут сильный ушиб.

Пелагея принесла какое-то деревенское снадобье от ушибов, маслянистое и очень приятно запашистое. Я смазал даме ногу и наложил тугую повязку.

— Пелагея, перенесите даму в одну из свободных спален, переоденьте её во что-нибудь домашнее и пусть спит. Из ледника достаньте лед и обложите ногу. Кого-нибудь поставь дежурить у неё. Проснется в незнакомом месте, мало ли. Нам проблемы не нужны. Только ни ты, ни Дуняша в дежурные не годитесь.

— Не переживайте, барин, всё сделаю.

Пока я занимался нашей гостью Степан организовал транспортировку в имение убитого мною медведя.

О моей царапине все заинтересованные лица промолчали, а вот слух о моем подвиге по деревне разлетелся мгновенно и началось паломничество. Всем хотелось посмотреть на зверя, которого завлил выстрелом в ухо молодой барин. Такое событие случается не часто.

На деревне естественно оказались знатоки и мужики быстро занялись обработкой туши.

Предварительно тушу взвесили. Мне было очень интересно на сколько потянул мой «трофей».

— Ну и сколько пудов вы намеряли? — нетерпеливо спросил я Степана, который занимался этим делом.

— чуть больше двадцати пудов, барин.

— А это как? — поинтересовался я у наших охотников.

— Это, барин, обычно. Не много и не мало, так бывает чаще всего, — ответил один из них. — Но косолапый не матерый, а еще молодой. Заматерел, вот зверюга был бы. Как вы, барин, догадались ему в ухо выстрелить.

— В книжке одной читал, как молодой человек такой фокус провернул, — усмехнувшись ответил я и отошел от мужиков от удивления открывших рот.

— Пелагея, а ты умеешь готовить медвежатину? — спросил я.

Мне пришла в голову мысль завтра подать её к столу. Это будет наверняка гвоздь программы. Тем более, что моя гостья наверняка на завтра задержится в нашем имении и мой «подвиг» станет известен гостям.

— Барин, —укоризненно протянула Пелагея. — Да так же барской кухарке не уметь готовить медвежатину. Ваш батюшка иногда даже специально покупали её. Неужели вы не помните?

— Вот, не поверишь, Пелагея, не помню, — пришлось мне импровизировать. — У меня вообще все воспоминания до смерти родителей как-то, — я помахал руками, — как бы стушевались.

— Что ж теперь, барин, с этим ничего не поделаешь. На все божья воля.

Вечером все пробные блюда завтрашнего обеда, кроме соуса демиглас, были готовы. Больше всего я переживал как Андрей справится с шашлыком. Собственно из-за этого блюда я и решил устроить пробу пера. Да и мои готовники должны знать и понимать вкус того что готовят, все тонкости не только приготовления, но и разбираться во вкусе творения своих рук.

Наша невольная гостья хорошо отдохнула и чувствовала себя превосходно. Её нога выглядела неплохо, отек резко спал и пришлось заново накладывать повязку.

Я еще раз тщательно осмотрел её ногу и опять не нашел никаких локальных болезненностей. Конечно моё самомнение никогда не было таким. Чтобы считать себя умнее и грамотнее дипломированных медицинских специалистов, но жизненный опят подсказывал, что если есть перелом или какая-нибудь трещина кости, то в этом месте будет болезненность при нажатии.

Убежавшую лошадь нашей амазонки мужики нашли и поймали. Испуганное животное уже успокоилось и отдыхало в деннике конюшни.

Софья Павловна очень переживала за свою лошадь и даже заплакала от радости когда узнала что с ней ничего не случилось. Её походный баул, притороченный к седлу, от лошадиных метаний по лесу не пострадал и она с помощью Анфисы переоделась и эффектно вышла к столу.

Я невольно её залюбовался и это было тут же дамой подмечено, которая наградила меня кокетливым выстрелом своих глаз.

Дегустационный ужин удался на славу. Всё было и внешне и по вкусу именно таким как я и предполагал. Вот только гвоздем программы завтра будут не блюда а-ля Франция, в медвежатина.

Пелагея оказалась знатоком этого не совсем обычного мяса и приготовила два вида тушеной медвежатины: скажем так обычным способом и заранее вымоченным в вине.

Такую вкуснятину я ел первый раз в жизни. На гарнир были жареные грибы с картошкой и получилось в буквальном смысле слова пальчики оближешь.

Но Пелагея на этом не остановилась. На завтра она предложила приготовить еще комбинированный свино-говяже-медвежий холодец и шашлык из медвежатины.

Я на мгновение даже закрыл глаза, представив себе какой бомбой будет сочетание французских блюд, шашлыка и приготовленного моего охотничьего трофея. Да еще за столом будет и «виновница» моего героизма.

Софья Павловна не смогла скрыть своего изумления от происходящего, она похоже отметила что с крепостными я веду себя не так как все русские дворяне нынешнего времени.

Я естественно ко всем обращаюсь на «ты», но не потому что я барин. Я конечно уже освоился со своей новой ролью в 19 веке, но главное прожитые раньше шесть десятков с хвостиком из песни не выкинешь. А там я «выкал» только общаясь со старшими, начальством и в официальной обстановке.

Но похоже все равно со своими людьми я разговариваю немного не так как обычные дворяне. Особенно Софью Павловну поразило моё шуточное «вы» и «сударыня» когда рассыпался в комплиментах Пелагее.

Да и контраст накрытого стола и откровенной бедности поместья естественно бросался в глаза. Как ты не наводи порядок и лоск во флигеле и вокруг, но общую бедность не скроешь и полуразрушенный кирпичный барский дом не спрячешь.

Но это все я думаю сыграет мне в плюс. А Софья Павловна окажется скорее всего еще одним моим козырем. О моем главном госте она отозвалась как о хорошем знакомом.

Глава 17

Итак наступил первый важнейший день моей новой жизни после моего попадания.

Проснувшись опять с первыми петухами, я с постели поднялся не сразу, а еще раз все взвесил и проанализировал. Окончательный вывод моего умственного штурма окончательно укрепил меня во мнении, что сегодня решится моя судьба в этом новом моем мире.

Последним решающим доводом было письмо любезное письмо Алексея Васильевича.

Дядя очень галантно извинялся, что завтра не может нанести мне визит. У него открылась старая рана и он лежит в постели, страдает и вспоминает дела минувших дней. Даже уронил скупую мужскую слезу, вспомнив как когда геройствовал на поле брани мой батюшка и как он, Алексей Васильевич, постигал азы службы Государю под руководством моего деда.

В моей ситуации всё абсолютно ясно и понятно. Моя участь еще не решена и дядя не желает участвовать в возможном моем наказании.

Но страха перед приездом грозного гостя у меня не было. Даже более того, я был уверен в благоприятном исходе своего дела.

Кулинарная подготовка к визиту гостей шла своим ходом и, к огромному моему удовлетворению, практически без моего участия. Я только контролировал действия шеф-поваров: Пелагеи и Дуняши. Единственное, что я сделал собственноручно, были финишные штрихи в приготовлении соуса демиглас.

В самого ранья Пелагея отправила деревенскую ребятню в лес за свежими грибами и через пару часов на кухне было изобилие даров леса.

Ребятня принесли не только грибы, но и свежие лесные ягоды, которые в эту пору можно собрать в лесах и полях. Особенно Пелагея обрадовалась бруснике, её она решила тут же использовать при приготовлении медвежатины.

Я, как подобает воспитанному человеку и джентльмену, а на такое входящее в моду звание вполне могу претендовать в силу своей полугодовой жизни в Париже, большую часть свободного от дел времени провел в обществе Софьи Павловны.

Она была не только хороша внешне, но и общение с ней доставляло удовольствие. Я быстро увидел, что вызываю у неё некоторый интерес.

А затем мне, не менее быстро стало понятно, что она альфа-самка находящаяся в режиме свободной охоты.

Самым потрясающим было то, что это понимание пришло ко мне во время ничего не значащих разговоров о природе и погоде. Единственной реальной информацией были только слова Софьи Павловны о её очень дальнем родстве с Тороповыми, что-то типа возможной пяти и шестиюродности и заочном знакомстве с господином полковником.

Она знала о его существовании и ей очень хотелось познакомится с ним лично.

А он вполне вероятно знал о её существовании от кого-то из своего окружения. Главное в этой фразе «вероятно знал».

Около полудня приехали первые гости. Ими ожидаемо были господа из Малоярославца. Вместе с ними приехал нижний полицейский чин с тремя узкими нашивками на шнуре, обозначающие его унтер-офицерский ранг.

Он известил меня, что их превосходительство господин полковник Чернов прибудут в три часа по полудню.

Теперь, после общения с Иваном Прокофьевичем Волковым, я понимал кто есть кто в огромном аппарате управления империи и понимал почему полицеймейстер Калуги сохранил армейское звание, как и офицер третьего дня прибывший от него.

Господин Чернов был настолько временной фигурой в Калуге, что никто не стал заморачиваться его переаттестацией. Все равно со дня на день он скорее всего убудет в Петербург.

А вот прибывший унтер-офицер был настоящим полицейским. Он должен остаться в моем имении до прибытия гостей.

По его внешнему виду было понятно, что унтер болеет после вчерашних излишеств и я позвал Степана:

— Степан, голубчик. Распорядись чтобы господина унтер-офицера угостили обедом и расположи его немного отдохнуть.

Унтер расплылся в довольной улыбки.

— Благодарствую, ваше благородие, — кто я такой и как меня зовут он похоже точно не знает, но я дворянин и обращение благородие на все сто беспроигрышное.

Передав служивого в руки моего человека, я поспешил к первым гостям.

— Александр Георгиевич, приятно вас видеть в добром здравии, — уездный предводитель не знает подводных камней предстоящего визита полковника Чернова и выбирают на его взгляд беспроигрышный вариант — демонстрацию наших добрых и давних отношений. — Давненько, больше суток как никак мы с вами не виделись.

Капитан-исправник тоже промычал что в этом стиле. А князь Гагарин уже устремился к моей невольной гостье.

Старый и опытный ловелас, которого видно за версту, с одного взгляда успел оценить её достоинства и наверное на автомате, мастерство как говорится не пропьешь, уже готов ринуться в бой.

— Александр Георгиевич, представьте меня вашей прелестной спутнице.

— Князь Гагарин Михаил Иванович, предводитель дворянства нашего уезда, — князь учтиво поклонился

Я выдержал паузу и продолжил.

— Прекрасная Софья Павловна, родственница моего соседа Ивана Петровича Торопова. Она у меня… — я немного запнулся подбирая нужное слово, — проездом.

Князь галантно приник к женской ручке и затараторил.

— Как приятно вас видеть, Софья Павловна. Наслышен о вас от Ивана Петровича. Очень рад нашему знакомству.

Софья Петровна таким поворотом дела была явно обескуражена и бросила на меня недоумевающий и удивленный взгляд. Я также недоуменно ответил ей взглядом и слегка развел руками.

Князь определенно желал еще раз облобызать прекрасную дамскую ручку и наши переглядывания прошли мимо него. А капитан-исправник Бурков, судя по всему был болен тем же, что и унтер и откровенно крутил головой в поисках лекарства, которое ему на подносе уже несла сообразительная Пелагея.

Уездный полицейский начальник оказался не менее сообразительным и тут же включив программу — вижу цель, не вижу препятствия, устремился в нужном направлении.

А князь Гагарин продолжал тараторить своё.

— Любезнейший Александр Георгиевич, вот уже не ожидал что у вас такая прелестная гостья, польщен знакомством.

Очередной комплимент князя Софье Павловне похоже понравился и она одарила меня еще одним красноречивым взглядом с откровенной просьбой ко мне немного очистить горизонт.

Я ничего не имел против и отправился инспектировать своих людей, решив, что лишняя проверка не помешает.

Около двух прикатили Тороповы. Я сразу же после происшествия в лесу распорядился отправить им известие о случившемся, а утром известил о состоянии здоровья моей гостьи.

Но тем менее жена Торопова чуть не на ходу выпорхнула из кареты и не обращая внимания на меня, устремилась к Софье Павловне, которая в этот момент похоже принимала очередные комплименты князя.

Слушать дамские охи и ахи мне не очень то хотелось, тем более что намного важнее поприветствовать приехавшего соседа.

— Приветствую вас, уважаемый Иван Петрович, рад вас видеть, — совершенно не знаю и не понимаю как это надо делать. Паразит Сашенька похоже в этом деле не компетентен и приходится отдуваться самому.

— Взаимно уважаемый Александр Георгиевич. Мы вчера были потрясены полученным известием с Софьей Павловной. Наши покойные матушки были когда-то близки, несмотря на достаточно дальнее родство. И вы сами понимаете, — Иван Петрович посмотрел на меня тоже очень красноречиво.

Проинформировав меня таким образом о тонкостях своих родственных отношений с Софьей Павловной, Торопов завершил разговор на эту тему словами.

— Сонечка часто бывает оченьне осторожной. Эти поездки верхом в одиночестве так опасны, так опасны.

Похоже, что здесь классическая ситуация, когда говорят одно, а тон сказанного совершенно противоположного смысла.

Софья Павловна определенно на короткой ноге с Тороповыми, но Ивану Петровичу она явно поперек горла. И он явно был бы рад немного другому исходу дорожного приключения своей родственницы.

Но эту тему он оставил очень быстро и перевел разговор на здоровье моего дяди.

— Сожалею, что старая рана не дала возможности приехать Алексею Васильевичу. Достойнейший человек, общение с ним всегда приятно и полезно. Не удивляюсь, что у него столь достойный племянник. Я думаю мы с вами, Александр Георгиевич, будем добрыми соседями и возможные разногласия всегда будем решать мирным путем.

В это момент я меня мелькнула мысль, а о каких разногласиях сейчас может идти речь кроме моего долга, но пока я на этом решил внимание не заострять. Проблемы, как говорится надо решать по мере поступления.

Час до намеченного времени «Ч» — прибытия полковника Чернова, пролетел незаметно.

Мы с Иваном Петровичем присоединились к дамам, которых осыпал комплиментами и порхал вокруг князь Гагарин. Он явно не мог определиться какая из дам заслуживает большого внимания.

Это вызывало с трудом сдерживаю иронию у Ивана Петровича Торопова, да и мне в некоторые моменты хотелось просто по лошадиному заржать, насколько комичным выглядел стареющий ловелас.

Надо отдать ему должное. Несмотря на свои пятьдесят, князю Гагарину его возраст можно было дать с большой натяжкой. Большинство здесь, на мой взгляд, выглядят старше своих календарных лет. Вернее почти все, кроме князя.

Ему на вид сорок, и не как не больше. Но это только внешне, а по повадкам старый перечник совершенно вышедший в тираж. И похоже молодую красивую Софью Павловну он начал утомлять и она с нетерпением уже поглядывает украдкой на ворота, на которых свои боевые позиции заняли полицейские.

Принятые внутрь живительные градусы вернули к полноценной жизни обоих, но особенно уездного капитана-исправника Буркова.

Он распрямил свою согбенную спину, поднял голову и оказался даже способен на пару комплиментов дамам перед тем как занять свою позицию у ворот.

На моё удивление Бурков у ворот оказался как бы на вторых ролях. Первым и заметно впереди стоял прибывший из Калуги унтер-офицер. По тому как он держал себя с начальством уездной полиции было ясно, что в его чине главное слово не унтер, а офицер.

Как ни крути, но капитан-исправник это офицер восьмого, а то и седьмого классного чина. А унтер все равно нижний чин. Но конкретно этот птица видать более высокого полета и явно считает капитана-исправника почти равным себе.

Даже мне, молодому помещику с еще сомнительным статусом, он явно выказывает больше почтения.

В этот момент мне пришла очень интересная мысль.

«А может быть этот унтер особа близкая к начальственному телу и он уже знает предварительный настрой своего шефа».

Если это так, то «все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо».

Их высокоблагородие господин полковник Чернов оказались достаточно пунктуальными и не заставили себя долго ждать, приехав в первых минутах четвертого.

Никакой особой свиты у полицеймейстера не было, два офицера: знакомый мне подпоручик, который судя по всему был его адъютантом и еще один офицер полиции вроде в тем же чине, что наш уездный капитан-исправник.

Полковник явно был молод, на мой взгляд ему лет тридцать, статный и красивый мужчина. Настоящий полковник.

Коротко, можно сказать по-армейски, ответив на мое достаточно цветистое приветствие, полковник с полоборота начал конкурировать с князем Гагариным, устремившись сразу же к дамам.

Софья Павловна похоже оказалась сверхметким стрелком и он сраженный одним единственным выстрелом упал к её ногам.

С супругой Ивана Петровича господин полицеймейстер судя по всему знаком достаточно близко и мою невольную гостью представляла она, а не я.

Господин полковник почти тут же был посвящен в обстоятельства появления Софьи Павловны в моем поместье.

Когда госпожа Торопова ответила на приветствие полковника и начала представлять Софью Павловну, то у меня появилось чувство, что я здесь гость, а не хозяин имения.

Но это чувство быстро сменилось другом. Рассказ об истории появления Софьи Павловны в моем имении был столь красочным и впечатляющим, что я предстал Гераклом победившим Немейского льва.

— Вы, Александр Георгиевич, однако настоящий герой. С таким хладнокровием вступить в бой с медведем может далеко не каждый. Полагаю, вы знакомы с одним из произведений недавно почившего господина Пушкина.

— Вы знаете, господин полковник, я действительно в тот момент вспомнил строки из «Дубровского».

— Похвально, похвально, что что не перевелись еще в России рыцари и богатыри способные без раздумий вступить в бой с диким зверем и победить его. Знаете, у нас с вами не настолько большая разница в возрасте и думаю вполне можно перейти на имя отчество с господина полковника.

— Спасибо, Сергей Андреевич, — свои слова я сопроводил сдержанным поклоном головы, хотя в душе у меня уже начиналось небольшое ликование.

Счет явно пока начинал складываться в мою пользу.

— Вот так будет лучше. У нас здесь полагаю будет не официальный прием, а, — полковник неожиданно ухмыльнулся, — дружеское застолье. Я чувствую запахи, которые велят нам скорее за стол. Поговаривают, что вы, Александр Герогиевич, большой знаток французской кухни и можете удивить ею любого.

Похоже настал на сегодняшней момент мой звездный час. Гости расселись за столом, Софья Павловна естественно подле Сергея Андреевича, и я подал знак Пелагеи.

Полковник оказался большим говоруном, он неоднократно бывал в Париже и действительно был знатоком и ценителем французской кухни. Присутствие рядом прекрасной дамы, которая явно произвела на него впечатление, похоже делало его еще красноречивее и он пару раз своими кулинарными вопросами сумел меня немного озадачить.

Моё общее впечатление было, что полковнику понравилось всё. Особенно мои французские блюдо, но он также оценил и шашлык и поднял бокал за моих погибших братьев. Пил полковник действительно исключительно наливку от ключницы Пелагеи, сразу же сказав что согласен с оценкой напитков слышанных от уважаемого Алексея Васильевича.

Медвежатина тоже зашла, особенно полицейским нижним чинам. Они обедали немного в стороне и явно были в восторге от моего стола.

Никаких сомнений в окончательном вердикте полковника у меня уже не было, но все равно был какой-то интерес: озвучит ли он мне его в лоб.

Обед уже длился больше трех часов и по всему было видно, что полковник вот вот встанет из-за стола. Софья Павловна получила любезное приглашение продолжить своё путешествие в его карете и попросила разрешения удалиться, чтобы переодеться.

И в этот момент получилось так, что я с полковником остался как бы случайно наедине.

— Моя супруга очень вам благодарна, Алесандр Георгиевич, что вы вырвали её из рук этих негодяев. Они, воспользовавшись её женской слабостью, не только шантажировали, но и угрожали жизням всем членам нашей семьи. Даже маленьким детям, нашим сыну и дочери. Негодяи уже наказаны и думаю, что никогда даже память о них никого не потревожит.

Эти слова полковника были столь неожиданными, что я даже не сразу понял, о чем он говорит.

— Эта история очень пагубно отразилась на её здоровье и доктора посоветовали нам срочно отправиться на курорт в Баден-Баден. Моя жена уже заграницей. Она была вынуждена была даже оставить детей и очень сожалела, что не смогла лично вас поблагодарить. Но смею вас заверить, Александр Георгиевич, что мы всегда будем вам благодарны.

Полковник окончил говорить и немного отстранившись окинул меня взором. Затем как-то странно обвел рукой стол.

— Купец Самохватов на паях с вами желает открыть в Калуге ресторацию. Я вам сделаю протекцию и буду всем рекомендовать вашу кухню как истинно высокую французскую. Только вот господин купец будет смотреться как-то, — полковник скривился как человек неожиданно попробовавший горького вместо сладкого, — не очень.

Софья Павловна собираясь не долго и после нашей беседы полковник тут же уехал, увозя в карете свой приз.

Понятное дело, что дрожайшая супруга их высокоблагородия на иностранных водах будет поправлять подорванное здоровье очень и очень долго и возможно у неё вообще ничего не получится. А такой кавалер не может быть один и вакантное место похоже уже занято.

Глава 18

Полковник Чернов уезжал от помещика Нестерова в отличном настроении. Дурацкая «командировка» в Калугу подходила к концу.

Из достоверных источников из окружения Государя Императора Николая Павловича он знал, что со дня на день его позовут в Петербург. И хотя в столь желанной столице Российской империи он пробудет не долго, а возможно даже и всего дней, но его ожидает пост губернатора не в самой последней губернии и скоро его титуловать будут уже вашим превосходительством.

Кто бы мог подумать, что назначение на дурацкий пост в Калуге окажется действительно трамплином перед взлетом. Все таки отсутствие переаттестации в полицейское звание действительно означало внимание Государя, а не его равнодушие.

Мерзкая история, в которую его вляпала законная жена, в итоге имела такой блестящий и неожиданно удачный финал.

Когда Алексей Васильевич Боровитинов привез ему двух полуголых избитых людей, один из который еще несколько часов назад был управляющим его племянника, о котором дядя отзывался как о совершенно никчемнейшем представители славного дворянского рода, полковник испытал чувство отвратительного животного ужаса.

Этот человек оказался вором у своего управляющего и любовником его жены, с которым она собиралась бежать в Америку. Но это была половина беды.

Другой половиной было то, что она со своим любовником и еще одним подручным, прикрываясь его именем и должностью, вымогала большие деньги у купцов и дворян губернии. Были даже монастыри, которым пришлось платить отступные.

И дело было даже не в достаточно больших суммах этих взяток, а в том как нагло, совершенно не заботясь о последствиях для него, действовала женщина, которую он называл супругой.

Женившись против воли родителя, полковник в своё время вызвал неудовольствие Государя. Но со временем все как-то притерлись к друг другу и небольшой сбой в карьере казался просто недоразумением.

Дети радовали и его и деда и вдруг такое.

И открывшиеся преступления жены это не слухи. Племянник Алексея Васильевича свидетель измены жены, на его глазах она отдавалась любовнику.

Господин Нестеров схватил любовника и захватил кучу писем, где изложена история преступления и падения жены. И этого негодяя и их переписку он передал господину Боровитинову.

Тот пошел еще дальше и схватил сообщника жены и её любовника. У ужасу полковника он тоже пользовался телом его жены.

Нестеров своего бывшего управляющего допросил достаточно жестоко, а Алексей Васильевич допрос продолжил, допросил и схваченного сообщника. Допрашивали их с большим пристрастием и выложили они все, как говорится, что знали, а что не знали, то вспомнили.

После таких допросов с пристрастием негодяи, вероятно от большого раскаяния, отошли в мир иной, а полицеймейстер Калуги остался на первый взгляд у разбитого корыта.

Но свою жену полковник не даром считал очень практичной особой. Всё, что попало в её руки в результате вымогательства, оказалось в сохранности. Это должно было стать стартовым капиталом за океаном, куда она собиралась убежать.

Поэтому все эти деньги можно сказать до копейки, вернули пострадавшим от рук его жены. И мало того. По совету господина Боровитинова он ничего скрывать не стал. Конечно все было сделано публично на половину.

Два сообщника жены ничего рассказать уже не могут, поэтому по совету Алексея Васильевича, дело было представлено так, что его жена тоже жертва этих негодяев.

Правду знают только трое: Алексей Васильевич, его племянник и он сам.

Алексей Владимирович будет молчать. Во-первых, сообщники жены замолчали навсегда не просто так; во-вторых, не первый день знакомы.

Оставался его племянник, за которого Боровотинов открыто просить не стал. Но…

Последний раз Алексей Васильевич отозвался о господине Нестерове совсем по другому. Оказывается это его единственный кровный родственник, а все обстоятельства дела говорят в его пользу.

Всё равно полковник Чернов сомневался. Но тут ветры удачи подули в его паруса. История получила некоторую известность и шитая белыми нитками версия о причине отъезда жены полицеймейстера, получила высочайшее одобрение.

Полковник давно уже был человеком ради карьеры способном на многие подлости, но к этому незнакомому помещику у него появилось какое-то чувство благодарности.

Неожиданно губернатор поручает ему выносить личное суждение обо всех без исключения дворянах прибывающих в губернию из-за границы, особенно из Франции — рассадника революционной заразы. А тут длинный на язык купец Самохватов начал чуть не на каждом углу Калуги расхваливать кухню Нестерова. И полковник решил лично съездить и посмотреть на этого господина в «полевых» условиях, чтобы совместить приятное с полезным.

Как он и ожидал, Боровотинов отстранился от момента принятия окончательного решения, хотя возможно у него действительно открылась старая рана.

Когда Сергей Андреевич вышел из кареты, он сразу же увидел прелестную незнакомку и подумал, что все сделал правильно, приняв решение о смотринах в «полевых» условиях. Через несколько минут госпожа Торопова его познакомила с этой дамой и это оказалась их родственница о красоте и очаровании которой полковник много раз слышал.

В результате положительные шансы господина Нестерова стали почти абсолютными, а его действительно великолепная кухня была последним штрихом.

Плавный ход кареты убаюкал уставшую Софью Павловну, но не успокоил разгорячённое внезапно вспыхнувшей страстью и алкоголем сердце полковника. Он был уверен в своих амурных силах и глядя на спящую красавицу предвкушал, как он сегодня же овладеет её телом.

«Своё место в строю этот Нестеров знает, — Сергей Андреевич подумал о хозяине покинутой усадьбы. — И по всему хорошо понимал и понимает кто есть кто в этом мире. Недаром этого Семена и мерзкие письма твой твари, — свою пока еще жену иначе он в своих мыслях не называл, — он сразу же отдал своему дяде. Звезд с неба хватать не собирается и похоже будет счастлив спокойно ковыряться в своем имении. Ну и возможно откроет ресторацию французской кухни. А там видно будет, жизнь штука длинная».

Софья Павловна отнюдь не спала. Последние месяцы она была в активном поиске: годы начинали стремительно бежать, пенсия за погибшего на Кавказе мужа разлеталась мгновенно и ей хотелось обрести не только материальное благополучие, но и достойное положение в обществе.

Внезапно возникшие перспективы общения с полковником она поняла сразу же и была не против.

Если ей суждено сегодня разделить с ним постель, то она её никогда не покинет, будучи сегодня уверенной в своих женских чарах как никогда.

* * *

Когда карета полковника скрылась из вида, я испытал чувство облегчения и в тоже время досады. Наконец-то я займусь тем, к чему сейчас больше всего лежит душа: делами своего поместья. А чувство досады было от того, что Софья Павловна уехала с полковником.

Я отлично видел, какого полета эта дама, но её красота и очарование зацепили меня и была кроме досады еще и легкая грусть, что предпочли не меня.

Но оказалось, что меня ожидает еще один сюрприз и он оказался не очень приятным. Остальные гости собрались разъезжаться почти тут же и Иван Петрович уже садясь в карету как бы случайно обронил.

— Твой английский любитель топтать чужих кур вчера посетил мой курятник. Хорошо, что ноги успел унести. Ты уж, Александр Георгиевич, образумь молодца. А то не по-соседски получается.

Я от такого известия чуть дар речи не потерял. Надо же быть таким мерзавцем и когда спрашивается успел, да и откуда силы берутся. Вечер определенно собирается быть томным, от предчувствия его томности у меня даже кулаки зачесались.

Но это будет немного попозже, а после отъезда всех гостей мне захотелось еще раз посмотреть на разоренное фамильное гнездо Нестеровых.

В старом доме естественно ничего не изменилось. Только у меня появилось чувство, что он как бы спрашивает у меня, долго ли ему быть таким, что я собираюсь предпринять и когда.

А одно дело предпринять надо действительно срочно. Кровля еще не в таком состоянии чтобы её надо было менять полностью. Вполне можно и нужно сделать срочный косметический ремонт и когда придет ненастье ветер и дождь, а потом снег не будут делать своё черное дело.

А я спокойно решу когда и как начну приводить старый дом в надлежащее состояние.

Как на самом деле сложится моя судьба и по какому пути развития пойдет Россия, я конечно не знаю. Все что я знаю о будущем, возможно и не сбудется.

Но по любому такое великолепие достойно лучшей участи, чем вот так медленно разрушаться. И в будущем в окрестностях Калуги это имение и его красивейший дом могут стать настоящей жемчужиной.

Мои мысли неожиданно заработали в каком-то неожиданном направлении и я подумал, что в таком доме можно организовать какой-нибудь дворянский пансион и при правильной постановке дела это может оказаться вполне выгоднейшим делом.

От этих и других мыслей меня отвлек пришедший за мной Андрей. С тока по моему зову пришел Вильям.

Негодник похоже отлично знал зачем я его позвал и стоял опустив голову и как-то бочком. Вид его был столь жалок, что колотить мне его сразу же расхотелось.

Но спускать такое нарушение моей воли негоже. И я поднял плеть, которую сжимал в руке.

— Ты помнишь наш разговор в Германии? — максимально сурово спросил я.

— Помню, сэр.

— И что прикажешь с тобой делать? Ты на свое счастье вчера благополучно унес ноги из чужого курятника. Если бы тороповские тебя отловили, то возможно и прикопали бы уже где-нибудь.

Так ли было дело я конечно не знаю, возможно никто Вильяма вчера и не пытался отловить.

— Я знаю, сэр. Но… — английский бусурман горестно вздохнул и обреченно добавил. — Жените меня по скорее, сэр. Пожалуйста и пусть она меня наверное на короткой цепи держит.

Такого я от Вильяма никак не ожидал. Моя злость на него прошла и я рассмеялся.

— Ну как скажешь, Вильям так и будет. В ближайшие дни станешь православным и сразу же под венец.

В женитьбе господина бусурмана есть один скользкий момент. Если его супругой становится русская крепостная, то помещик в праве обратить его тоже в крепостное состояние.

Делать мне этого не хотелось. Я вообще подумывал дать вольную всем своим крепостным, но еще не совсем понимал как многое работает в России и меня очень насторожило прохладное отношение к получению воли той же семьи Степана.

Это кстати одно из первых в чем мне надо разобраться прежде чем бросится с головой в омут российского предпринимательства образца 1840 года.

А коллизию с будущей женой Вильяма в решу самым простым способом: Мария, внучка старосты, под венец пойдет свободной. Вольная будет моим свадебным подарком.

В Вильяме как специалисте сельского хозяйства я особо на самом деле не нуждался. Он конечно на голову выше всех в пределах видимости, кроме одного человека — владельца Сосновки Александра Георгиевича Нестерова.

Я не был специалистом сельского хозяйства, но большую часть жизни проработал на стройках на селе, закончив свою карьеру прорабом. Плюс всегда была дача. А самое главное я был очень любопытным и много читал и задавал кучу вопросов всяким агрономам и прочим когда строил для них всякую всячину.

Поэтому от Вильяма я ничего нового не услышал, а вот как вести селекционную работу я бы мог его даже поучить.

У меня был один очень серьезный объект, где заказчик просто снимал с нас три шкуры: селекционная станция одного из новомодных агрохолдингов.

За нами присматривала одна дама, которая должна будет потом там работать начальником. Она мне проела весь мозг подробно объясняя что, зачем и как будет работать на её станции.

Стройка длилась без малого два года, из которых первые и последние полгода я большую часть своего рабочего времени проводил на ней.

Так что по моим скромным подсчетам прослушанный мною лекционный курс по разведению животных вполне мог посостязаться с каким-нибудь институтом.

Но сейчас я эту мымру вспоминал добрым словом. Все,что она мне начитывала я оказалось хорошо помню, а самое главное, представляю как мне действовать.

Для этого мне нужны деньги и время. Рабочих рук, земли и прочего сугубо материального для начала в имении вполне достаточно.

Но сейчас задача номер один другая. До конца прошлого года надо отдать долгов почти тридцать тысяч рублей.

Положим двадцать есть. Калужский дом, платежи мужиков за аренду господской скотины, продажа уже вырубленного леса и выращенное в этом году зерно, которое можно будет продать, дадут мне гарантировано тысяч семь.

Пять пускаю на выплату долга. На следующий год надеюсь удастся опять что-то вырастить на продажу и недостающее покрыть дополнительной вырубкой леса.

То есть при правильной организации труда в имении и мобилизации всех источников я за десять лет вполне могу и выбраться из долговой ямы.

Но придется извести почти весь лес. Калужский дом за десять лет прилично обветшает и придется снижать цену аренды. Старый дом просто начнет рассыпаться.

Да и жить придется, положив чуть ли не буквально, зубы на полку. И это при том, что не будет никаких проколов: действительно неурожая, когда земля вообще ничего не родит. Подобное доводилось лицезреть.

Значительное снижение цен, например, на необработанную древесину. Все эти лесоторговцы еще те капиталистические акулы и подобные коленца выделывают только так.

Так что по-любому надо что-то еще замутить.

Я достал свою записную книжку и еще раз прочитал написанное когда-то Сашенькой.

Вернее, уже не написанное им, а переписанное на бело мною с подробными комментариями и поправками, сделанными после беседы с губернским регистратором или канцеляристом Волковым.

Он мне показался очень грамотным человеком и если мое впечатление окажется не ошибочным, то я попробую составить ему протекцию для служебного продвижения нужного человека.

Еще раз все внимательно прочитав, я решил выбрать для себя вариант занятия бизнесом когда я буду хозяином или арендатором земли, зданий и оборудования.

Никаких ограничений в этом деле нет. Даже дворянское общество за это не скажет «фи». А вот непосредственно бизнесом займется наемный управляющий, который со мною заключит договор найма.

Он будет иметь право только на оперативную деятельность. Делать стратегические покупки и тем более продажи, ему будет нельзя. Всё это будет под моим жестким контролем.

Кое что, например, производство бекона в имении, а скорее всего в деревне, возглавят мои крепостные. Это очень упрощает любой контроль над этим делом.

А вот предполагаемую ресторацию должен возглавить не крепостной и лучшей кандидатурой пока является Вильям.

Он иностранец и ему в этом деле зеленая улица. Если у него получится реально этим заниматься, то пожалуйста. Не получится — будет свадебным генералом.

Пелагея завтра же возьмет в обучение его и Маню и думаю через три-четыре дня скажет будет ли от них прок на кухне. Кроме них она подберет еще парочку-тройку способных ребят из деревенской молодежи.

Пока еще в мире публично на кухне правят шеф-повара мужчины, но я считаю, что способных надо искать и среди девиц.

Но пока в мировой истории всего две знаменитых женщины-поварихи: сама Жанна Дюбарри, последняя фаворитка Людовика XV, и её повариха. Имя и фамилию этой дамы я не знаю.

А Жанна была из поварской семьи и фактически выросла на кухне. Именно блогадоря этим двум женщинам французская кухня и начала приобретать нынешний легкий и утонченный вид.

Завтра я утром еду в село к Тороповым, знакомлюсь с местным батюшкой, у нас своего храма нет, и договариваюсь насчет крещения и венчания Вильяма.

Затем визит в Калугу. Главная цель приглядеть подходящий дом для ресторации. В прошлую поездку к лесоторговцу я приметил интересный домик около торговых рядов и Степан дал задание Никифору разузнать все о нем.

Второй, не менее важной целью, является встреча и беседа с титулярным советником Ивановым. Он любезно ответил на мое письмо и может принять меня в удобное мне время во второй половине любого дня.

И в зависимости от успеха смотрин дома возможна встреча с купцом Самохватовым.

И последнее сверхплановое: поискать в Калуге нужного мне торгового представителя. Пора начинать присматриваться и прицениваться к современным сельхозорудиям.

И конечно надо без раскачки начинать производство бекона.

Глава 19

Встретится и поговорить с настоятелем прихода к которому приписана наша Сосновка, оказалось самым простым и легким делом из намеченных мною на сегодняшний день. Один из деревенских парней с утра слетал в тороповское село и передал моё письмо священнику.

Утренней службы в этот день не было, батюшка меня ждал и я быстро всё решил. В течении недели Вильям примет крещение, а начале сентября станет женатиком. Батюшка наречет его православным именем Вильгельм. Оказывается есть такой общий святой с католиками Вильгельм из Занна, имя которого означает «воля и защита». Он был супругом католической святой Геммы из Гурка. Он вроде бы умер по пути домой, возвращаясь из паломничества в святую Землю.

Вот уж действительно — век живи, век учись. Никогда не думал, что такое имя есть в православных святцах. И день памяти этого святого не так давно был, 27 июня.

Буду басурмана за прегрешения дошкурять: демонстративно Вильгельмом называть. Он германское все очень «любит», да так сильно, что бедолагу начинает трясти при воспоминании бега по пересеченной местности по саксонской земле. А Вильгельм сейчас считается немецким именем.

Тороповы еще вчера, сразу же по возвращению от меня, по какой-то срочнейшей надобности укатили на целых три месяца в столицы и поэтому наносить визит мне им не пришлось.

В полдень я был в Калуге. Никифор оказался очень расторопным служакой и выложил мне всю информацию об интересующем меня доме.

Моё первое впечатление, что дела у его владельца идут плоховато, оправдалось. Запустение и начинающуюся разруху мой опытный строительный взгляд увидел сразу же еще в первую мою поездку.

Большой дворянский дом, стоящий на перекрестке двух улиц недалеко от торговых рядов, был почти идеален для намеченного мною дела.

Он имел два выхода на каждую из улиц и с одной из сторон был приличный полусад-полупарк. Один из входов с улицы ведущей к торговым рядам. А основной парадный, был со стороны парка и другой улицы.

Третий, я его назвал черным, по внешнему виду совершенно рабочий, был с торца здания, обращенного к рынку.

История семьи владевшей домом была печальной. В войне с Наполеоном она понесла большие материальные потери. Два богатых и преуспевающих поместья были разорены, и как многие дворянские семьи их хозяева не смогли подняться после такого удара.

Постепенно былое благополучие исчезло и дом оказался в руках младшего сына женившегося на дочери какого-то уральского купца. Своим нынешним хозяевам он был совершенно не интересен. Превращать его в доходный они почему-то не желали, возможно это наверное требовало немалых вложений, и они намеревались дом продать или сдать в долгосрочную аренду.

Город и губерния пострадали во время неурожая и последующего голода пять лет назад и почти аналогичные перипетии прошлого года и нынешнего, переживаются тоже очень тяжело. В Калуге сейчас не проблема купить или арендовать необходимый мне дом, но этот самый подходящий.

Потрепанный и судя по всему пьющий, сторож и по совместительству вероятно агент по продаже, с недовольным видом впустил меня в дом. Мне показалось, что он пропустил мимо ушей всё, что я сказал о цели своего визита. Его похоже интересовало только одно и очень обрадовался моей просьбе-предложению:

— Ты, голубчик, не утруждай себя сопровождать меня. Я сам осмотрю дом, а когда понадобишься, я тебя позову.

Свои слова я подкрепил пятирублевой ассигнацией и расплывшейся в довольной улыбке, сторож, поклонившись, удалился со словами:

— Как вам, сударь, будет угодно.

Внутри дом был вполне в приличном и более лучшем, чем мне показалось сначала, состоянии. Кроме этого у него оказалось еще несколько достоинств.

Дом стоял пустой, в нем совершенно не было никакой мебели и везде было чисто убрано. Его можно быстро и без проблем разделить на две почти одинаковых половины.

Большая гостиная вполне может служить общим залом ресторана. Планировка дома с большим количеством каких-то комнат, комнаток, которых я насчитал не меньше двух десятков, и коридоров, мне, еще в большой степени человеку 21 века, была непонятна. Но я достал свою записную книжку и быстро нарисовал план дома.

Через час был нарисован другой план, что как нужно переделать в доме, чтобы сделать из него два в одном: элитный ресторан и трактир или кофе-столовую, оперируя более знакомыми и понятными мне понятиями и названиями.

Ресторан или ресторация будет в той части где большая гостиная и бывший парадный вход. Будет общий зал, как я сразу же и подумал, увидев гостиную. Будет несколько отдельных номеров с входом со стороны сада. Его еще нет, но проблем как и где его сделать.

Кухня будет общей и поэтому достаточно большой.

Вторая половина для простой публики, даже для крестьянина и солдата. Утром и днем она будет обычным кофе-столовой в моем понимании, то есть там будут доступные «демократичные» цены. Алкоголь пожалуйста. Как в Европах и Америках бар со стойкой.

Это по-моему для России будет новинка. От уже существующих в трактирах буфетных, она принципиально будет отличаться «маленькими» деталями. У нас будут предлагать коктейли, стойка будет более высокой и широкой, появятся высокие барные стулья.

Ничего этого в Европах и России-матушке сейчас еще нет, по крайней мере в тех городах через которые я проехал. Так что я буду здесь первопроходцем и уверен, что это зайдет.

Вечером эта половина тоже будет чем-то вроде ресторана, но для публики попроще. И здесь тоже будут отдельные кабинеты, конечно отличные от ресторанных.

Заслышав мои возвращающиеся шаги, сторож поспешил выйти из дворницкой. «Подлечившись», он выглядел вполне достойно.

— С кем мне, голубчик, конкретно решать вопрос об аренде дома? — я полагал, что в Калуге должен быть какой-то доверенный человек у хозяев дома и не ошибся.

Но каково же было моё изумление, когда я услышал кто это.

— Титулярный советник Андрей Григорьевич Иванов снимает квартиру в вашем доме, барин. С ним решайте. Я уже своего мальца к нему послал известить о вас, сударь.

Такого оборота дела я не ожидал, но совершенно не был расстроен.

Титулярный советник оказался внешне почти моим ровесником, только в отличии от меня он видимо еще не знаком с процедурой бритья, которая мне сейчас каждый раз доставляет неудобство. Это так в нынешнем времени редко и неожиданно, что я даже немного опешил.

Тем более что он говорил низким раскатистым басом и сразу была видна его недюжинная физическая сила. И при всем этом выглядел безусым юнцом.

Его жены дома не было, она уехала на пару дней к какой-то тетушке в имение под Калугой. О главной цели моего визита он знал и сразу же перешел к делу.

— Моему кузену этот дом большая обуза, тем более у него с этим связаны какие-то неприятные воспоминания детства, — Андрей Григорьевич многозначительно посмотрел на меня, вероятно полагая что это должно объяснить мне многое. — Поэтому он просил меня, узнав о моем назначении, как-то пристроить этот дом. Желательно конечно продать. Полагаю, что вас в данный момент интересует длительная аренда, но с учетом ваших планов заняться ресторанным делом возможно вы будете и заинтересованы в его дальнейшем выкупе.

Это называется без меня меня женили. Оказывается мои ресторанные планы уже известны. И большого ума не надо, чтобы сообразить от куда растут уши.

«Трепло хреново, — с раздражение подумал я, имея в виду купца Самохватова. — И как с таким дятлом можно иметь дело. Козел толстомясый».

Хотя скорее всего я не прав, покатив бочку на купца. Из моих расспросов и сказанного мною, только совершенно глупый человек не поймет цель моего осмотра дома. А сторож, несмотря на увлеченность горячительным, впечатление дурака на меня не произвел.

Такая откровенность титулярного советника на самом деле даже подкупает, задним местом не крутит и говорит всё как есть.

— Спасибо за откровенность, Андрей Григорьевич. Полагаю мы с вами тогда сразу же обсудим условия моей аренды. Сами понимаете, главный и принципиальный вопрос её стоимость и сроки.

Титулярный советник позвал лакея и спросил, показав на принесенное заранее:

— Что предпочитаете, вино или покрепче. Русское или…

— Французский коньяк, — я еще не совсем понимаю как в подобных случаях отвечать и надеюсь, что веду себя правильно и адекватно.

Пока я еще не большой знаток современного алкоголя и он почему-то вызывает у меня какое-то необъяснимое чувство похожее на страх.

По дороге в Россию я попробовал какой-то алкоголь в Пруссии, а затем в Русской Польше. Оба напитка я могу назвать только одним словом блевотина.

После этих неудачных опытов мне казалось, что сейчас любой алкогольный напиток из этой же серии. Но осторожно попробовав своё производство и решил, что напитки произведенные в Сосновке, я вполне могу употреблять. А перед приездом полковника попробовал еще и «Реми Мартин», которое сейчас смело выбрал.

Господин Иванов подождал пока лакей нальет напитки, он тоже выбрал коньяк, и когда тот вышел, продолжил:

— Я по долгу службы немного имею представление о ресторанном деле и знаю о подводных камнях и течениях этого дела. И мне хотелось бы, чтобы у вас, Александр Георгиевич, всё сложилось. Поэтому я хочу вам предложить такой вариант, — титулярный советник видимо успел подготовиться к нашему разговору.

Он достал плотно исписанный лист бумаги, быстро проглядел его и положил перед собой.

— Чтобы в том доме начать своё дело вам потребуется некоторое время и что самое важное немалые средства. Чтобы упростить вашу задачу, я предлагаю такой вариант.

Господин Иванов еще раз посмотрел на текст, лежащий перед ним.

— Мы с вами оформляем аренду, я полагаю это можно будет сделать очень быстро, учитывая… — он показал на свой форменный мундир. — Вы открываете своё заведение и только после этого начинаете платить арендную плату в размере десятой части вашей прибыли. И в течении, положим десяти лет, имеете приоритетное право на покупку этого владения.

Насколько такое предложение выгодное, я естественно не имею понятие. Вполне возможно, что это грабеж. Но такая же вероятность, что и наоборот, условия почти даром. Тут уж как пойдет.

Титулярный советник усмехнулся и поставил точку в своем предложении.

— Понимаю ваши сомнения и поэтому есть небольшое дополнение. Если у вас дело не пойдет, то вы будете в праве расторгнуть договор, поставив хозяина дома в известность об этом за месяц.

Главное во всем этом, что этот дом идеальное место для открытия задуманного заведения. все остальные варианты, а их в Калуге совсем не много, очень ему проигрывают. Конечно возможно надо сделать умный вид и взять паузу, сказав, что я подумаю. Но мне этого делать не хочется.

— Я согласен на ваши условия и прошу вас, Андрей Григорьевич, как можно быстрее оформить всё положенное в данном случае. И прошу вас об одной небольшой услуге: посодействовать одному внеклассному чиновнику Малоярославца с повышение по службе.

— Это кто таков, Александр Георгиевич? — интонации голоса титулярного советника сменились. Видимо его значимость в чиновничьей иерархии немного больше занимаемого формального места и ему не в диковинку решение таких задач.

— Губернский регистратор или канцелярист Волков Иван Прокофьевич. Ему 27 лет, сын священника, закончил духовную семинарию. Женат.

— Хорошо, я вас в ближайшие дни извещу о возможности продвижения вашего протеже.

Поговорив немного о мелочах и еще раз обговорив арендную плату за квартиру мы расстались. У меня были еще вопросы к господину титулярному советнику, но я решил не форсировать развитие наших отношений, а приглядеться к этому господину.

Спустившись к Никифору, я застал его и Андрея за чаепитием, а Степан возившийся только что с каретой, зашел следом за мной.

— Барин, тут мимо меня господин полковник Чернов с этой дамой Софьей Павловной, проехали. Бают, что они сегодня срочно убыли в Петербург.

«Ну что же убыли, так убыли, — подумал я с легкой грустью. — Как поется, не моя ты, не моя, а жаль».

Софья Павловна зацепила меня и я надеялся, что мы с ней еще встретимся. Но наверное не судьба.

А вот встреча с купцом Самохватовым и его дочерью похоже неизбежна. Выйдя из своего дома, я в буквальном смысле столкнулся с ними нос к носу.

— Александр Георгиевич, — расплылся в улыбке купец и мне показалось, что сейчас он начнет меня тискать в своих объятьях. — Как я рад вас видеть.

Ответить на его приветствие я не успел. И произошло это благодаря Аглае Дмитриевны. Она возмущенно по-лошадиному фыркнула и наградив меня презрительным взглядом, чуть ли не бегом бросилась к своему дому.

Я от удивления опешил, а её папаша как ни в чем не бывало подхватил меня под руку.

— Здесь, — он красноречиво обвел вокруг, — нам с вами совместную ресторацию открыть не судьба. Но в Калуге не одни дворяне проживают, так что мое предложение остается в силе. Можно вполне открыть хороший трактир и не один. А ресторацию в том же Малоярославце. Я в вас уверен, Александр Георгиевич, вы свою выгоду знаете. Мы ведь люди свои и знаем друг другу цену и нам лучше жить в мире и дружбе.

Купец все таки не удержался и показал свои зубы. Его амбиции и хотелки похоже немного поубавились, но деньги все равно превыше всего и он не сдержался чтобы не напомнить мне о моем щекотливой ситуации.

Только вот почему Аглая Дмитриевна так интересно отреагировала на меня? И почему нам не судьба открыть совместную ресторацию?

Неужели, судя по всему стремительно покинувший нашу Калугу, господин полковник Чернов успел передать Самохватову своё одобрение его участия с моем предполагаемом ресторанном бизнесе?

Чудно всё и непонятно. Хотя самое правильное не забивать себе этим голову. Проблемы надо решать по мере поступления.

Укатили Тороповы из наших мест на три месяца и отлично. Возможно они будут отсутствовать и дольше, поэтому про долг этим благородным господам забываем на время.

Не требует купец в открытую вернуть долги ему, тоже отлично. Кожа у меня толстая, намеками не пробьешь. Хочет все таки вместе рублики зарабатывать, тоже отлично.

Вторая половина дома арендованного будет фактически трактиром. Вот и берем его в долю только на это дело. Первая скрипка все равно будет моей, особенно когда я его выкуплю. А в договор аренды включим положение, что продать его кому бы то ни было можно только после моего отказа. Так что все пока замечательно.

Эти мысли пронеслись в моей голове как вихрь во время коротенькой паузы пока тучный Самохватов переводил дух.

Вот действительно что очень странно, так то, что стоя на тротуаре, он похоже собирается вести со мной какие-то серьезные дела. Купец явно немного не в своей тарелки. Все таки интересно, что или кто так на него повлиял.

— Наша Калуга маленький городишко и тут когда чихнут на одном конце, на другом скажут на здоровье. Вы не успели дойти до своего дома чтобы побеседовать с господином Ивановым, как полгорода уже знали о ваших планах.

— Ну что же, — засмеялся я. — раз мои планы секрет Полишенеля, то мое слово будет таким. Вторую половину дома, та что в сторону торговых рядов, я планируя пустить под трактир. Когда мы с господином Ивановым оформил как положено все бумаги, я вас сразу же извещу и трактир будем держать с вами на паях.

Такого расклада Самохватов явно не ожидал. Он пару раз как рыба на берегу хватанул воздух, а потом, как несколько минут назад его дочь, тоже по-лошадиному фыркнул. Но не презрительно как она, а радостно и довольно.

— Уважил ты, Александр Георгиевич, уважил старика. Вижу с тобой кашу можно варить. Не бери в голову плохие мысли. Зачем мне обижать своего компаньона, дела у нас пойдут хорошо и быстро и ты можешь на меня рассчитывать. А Аглая, — купец махнул рукой, — баба она и есть баба и неважно сколько ей годов. У неё дуры одно на уме. И невдомек ей, что дело надо сначала делать. Дело!

Самохватов ткнул в небо указательным пальцем, как бы подчеркивая значимость своих последних слов.

— Жду тебя как все решится с господином Ивановым.

На такой, приятной мне мажорной ноте, мы расстались.

Заниматься поисками агента по продажи сельхозмашин уже было некогда, день уверенно клонился к завершению и пора возвращаться домой. Ехать по темноте не очень приятно.

* * *

Молодой помещик Нестеров не знал и возможно никогда не узнает, какие круги на воде пошли после его столь удачного выстрела в медвежью голову.

Тогда еще калужский полицеймейстер все равно принял бы благоприятное для него решение и история с разоблачением негодяя и вора управляющего не имела бы для него никаких неприятных последствий. Да её исход в любом случае был бы таким же.

Все его страхи были глупостями от не знания российских реалий 19 века. Ну появился бы у него не доброжелатель в лице полковника Чернова и все. Полковник в любом случае рано или поздно отбыл бы в столицу.

А вот появление на сцене Софьи Павловне, благодарной Александру Георгиевичу за свое спасение, оказалось полезным для него в другом.

Она некоторое время провела в Калуге, где заочно заинтересовалась полковником. А тут такой исход её неприятного дорожного происшествия.

За столом она услышала от полковника об интересе Самохватова к открытию совместной ресторации и решила ему в этом «посодействовать».

Она успела пересечься в Калуге с Аглаей Дмитриевной на «охотничьей» тропе и не преминула при первой же возможности сделать ей бяку.

С её подачи полковник сказал Нестерову о не желательности заниматься ресторацией на паях с Самохватовым. А после бурной ночи, итогом которой было окончательное решение полковника развестись с женой и найти себе другую спутницу жизни, которую он уже видел в прекрасной и страстной Софье Павловне, она узнала что Аглая желает женить на себе Нестерова.

Чуть ли не с первыми петухами пред полковником предстал прибывший из столицы фельдъегерь. Полковника требуют в Петербург.

Разрешившийся год с небольшим назад Бельгийский кризис снял напряжение в Европе, грозившее вылиться в очередную войну, но еще оставались нюансы и полковника через месяц-другой ждала поездка в Европу с важной деликатной миссией. И никакие его семейные перипетии и даже возможная, уже полностью теоретическая, подстава в Калуге не может этому помешать.

Софья Павловна едет с ним. Это решение он принял окончательно и оно обжалованию не подлежит. Его предстоящий развод будет принят благосклонно, в этом полковник не сомневается.

Как и в том, что его новая избранница произведет нужное впечатление и он получит Высочайшее одобрение на новый брак.

Когда Софья Павловна узнала о своих блестящих перспективах, она не удержалась и решила отомстить Аглае по полной программе.

Купец Самохватов из-за свары двух склочных баб узнал, что не по Сеньке шапку примеряет, желая заняться ресторацией, где изюминкой будет французская кухня. А Аглая получила совет искать мужа среди дурно пахнущих мужланов, например присмотреться к калужским кучерам.

Почему Софья Павловна решила, что купеческой дочке надо обратить внимание именно на этих достойных во всех отношениях мужчин, большая загадка. Человеческая душа потемки, особенно женская.

Так что помещик Нестеров, довольный прошедшим днем и возвращающийся в полном благодушие в своё имение, даже не подозревал, какие последствия были у его недавнего удачного выстрела.

Пуля, разнесшая медвежьи мозги, еще зацепила и разрушила все матримониальные планы купеческой дочки. Её папаши такое тоже было неприятно, но от главного, участия в возможных делах соседа, он отступать не собирался.

Его идеальный денежный нюх говорил ему, что дело того стоит, чтобы на некоторые обиды закрыть глаза. И сосед его не подвел, предложив участие в своем деле. Пусть и не такое как хотелось, но все равно денежное, а вот в этом купец Самохватов был уверен.

Глава 20

Выехав из Калуги, почти сразу же мы были вынуждены остановиться.

Дорогу преградило целое стадо свиней, которых гнали двое босоногих мальчишек лет десяти-двенадцати. Дробненькие, ростом они едва дотягивали до колеса моей кареты, но настроение у них было превосходное — смеялись, свистели хворостинками, подгоняя упитанных калужских свинок.

— Эй, ребята! — крикнул Степан, он традиционно был за кучера. — Дорогу господину!

— Сейчас, дяденька! — весело откликнулся один из свинопасов. — Хрюшки наши, они важные, спешить не любят!

Глядя на этих розовых, откормленных животных, я вернулся к своим мыслям о беконе. Отличный продукт, совсем не похожий на привычное русское сало. Правильно приготовленный бекон вполне может стать одним из кирпичиков моего будущего финансового благополучия. Но для этого нужно много поработать. И не только над его производством, но необходимо еще создать спрос на этот деликатес.

Вообще время в котором я оказался, довольно интересное и полно странностей.

В далекой Англии во всю строили паровозы, дымящие чудовища уже бороздили по рельсам от Ливерпуля до Манчестера. На уральских заводах дядюшки паровые машины откачивали воду из шахт, позволяя добывать руду с невиданных прежде глубин. Мир вокруг бурлил и кипел, готовый прыгнуть в объятия промышленной революции.

Даже в нашем богоспасаемом отечестве эта самая революция уже стучалась в двери. В Петербурге и Москве появлялись первые фабрики, строились дороги, менялся уклад жизни.

А здесь, в калужской глуши, было совершенно непонятно, какой сейчас год. То ли 1840-й, и на троне Николай Павлович, то ли 1690-й, и только-только отгремели раскаты стрелецких бунтов.

Хотя если вспомнить историю или например покинутое мною время, то всегда были, есть и будут такие контрасты.

Всю последующую дорогу до Сосновки я размышлял о проблемах мироздания и о том, как такое могло произойти конкретно со мною.

Совершенно неожиданно из Калуги я вернулся раньше чем планировал и решил сразу же заняться беконными проблемами, так как Пелагея с порога сказала, что приходила Настя со своим мужем, который приехал домой.

— Сказывала, что вы, барин обещали ему работу в имении дать.

— Обещал, это точно, — пробурчал я. — Пошли кого-нибудь за ними, пусть не медля идут ко мне.

С утра до ночи около Пелагеи крутилась деревенская ребятня. Им что-нибудь постоянно от неё перепадало и добровольные помощники у неё всегда были под рукой.

Босоногие курьеры умчалась с поручением. А я поинтересовался у Пелагеи трудились ли сегодня на кухне Вильям со своей невестой.

— Трудились, барин. А как же могли не трудиться, коли велено, — я еще вчера распорядился чтобы сладкая парочка немедленно начинала обучаться поварскому искусству. — Мария попросила попросила отпустить их. Сидор хочет поближе познакомиться с Вильямом.

— Ну отпустили и отпустила. У них это тоже горит. Против барской воли не пойдешь, да только желательно понимать за кого любимая внучка пойдет. А то может быть лучше помочь тороповским прикопать молодца где-нибудь, — мне иногда черный юмор доставлял удовольствие.

Пелагея чистая душа, а в этом я уже успел убедиться, замахала на меня крылами как ветряная мельница.

— Скажите вы, барин. Аж страшно слушать. Как это можно — прикопать.

Она похоже о «художествах» нашего басурмана не в курсе и о нем довольно таки высокого мнения.

— А вот так, голубушка. Он здесь не просто так оказался, а по поводу. Я его в Германии от смерти спас, когда его бюргеры хотели на части разобрать за то, что девок портил. И у нас уже успел отличиться, Иван Петрович жаловался, что он у них пытался «курочек» щипать.

Пелагея теперь если что, за возможные похождения басурмана будет отвечать почти головой. Так что должна быть в курсе, что это за фрукт.

— Так что смотри, ухо с ним востро держи. Коснись что, с тебя спрос.

— Господи, — всплеснула Пелагея руками. — Вот уж не подумала бы. А с виду-то чуть ли не сморчок. И что в нем такого. То-то я смотрю Маня Дуняше кулак сегодня показала как только пришла.

Пелагея заливисто засмеялась. Видать сцена была очень комической.

— Одна надежда, что она его на цепь посадит и будет держать на коротком поводке.

Её смех был столь заразителен, что я не мог удержаться и подержал я Пелагею.

— Так ведь Вильям и сам желает этого. Вчера я его хотел плетью вразумлять, так ведь не получилось, когда он заговорил и сам попросил посадить его на манину цепь.

— С этим, барин, будь-те уверены все будет в порядке. У Сидора любимая внучка вся в деда, мужик в юбке. Дюже характерная. Ежели рассвирепеет любого мужика наверное разгонит. Меньше была постоянно в ребячьих драках участвовала, когда они ватага на ватагу сходились. Всегда верх брали там, где Маня была.

Вот уж не подумаешь, что такая видная девица, про таких говорят, что всё при ней, такой боец.

— Надо же, — покачал я головой. — Никогда не подумал бы.

Разговор о Вильяме и его пассии на этом закончился, так как пришел посыльный с письмом от батюшки. Отец Петр предлагал обратить нашего басурмана в православие через три дня.

Я быстро набросал несколько строк своего согласия и протянул ответ посыльному.

Стоило ему закрыть дверь, как раздался робкий стук и дрожащий женский голос спросил разрешения войти.

Настю я сразу же узнал и громко ответил:

— Настя, входите, не тушуйтесь.

Но оказалось, что Настя пришла одна, от этого она явно была немного не в своей тарелке и поспешила объяснить.

— Серафим, барин, сейчас прибежит. У соседей сараюшка завалилась. Он с мужиками жердями крышу подпирает, пока бабы скотину выводят.

— А не завалит их, скотину конечно жалко, но люди вообще-то дороже.

— Что вы барин. Там крыша такая, что и синяков не будет. Солома она и есть солома. А слеги сгнили полностью. Соседи собирались после уборки перекрывать, да вот не успели.

— Хорошо, подождем.

Ждать пришлось недолго. Серафим пришел вскорости и мне сразу же стало ясно почему он помогал соседям. Молодец, как говорится кровь с молоком, румянец во всю щеку. Когда заматереет, будет настоящим русским богатырем.

Ожидая Серафима, я распорядился нарезать остатки бекона и приготовить яичницу.

— Угощайтесь, — предложил я молодым людям попробовать незнакомый продукт. — А потом чай с бутербродами.

Чтобы не смущать своих крепостных, которым такое очень в диковинку, и угощение, и поведение барина, я пошел переодеться. Почему-то очень устали ноги, они просто гудели и требовали сбросить сапоги.

Андрей принес воды и я с удовольствием окунул в неё ноги, а потом несколько минут лежал забрав их, испытывая от этого блаженство.

«Мелкие человеческие радости наверное во все века на короткие мгновения делали человека счастливым», — подумал я и поднявшись с постели, пошел в столовую.

Дегустация уже закончилась и я нетерпеливо спросил:

— И как вам такое угощение?

— Вкусно, барин, каждый день можно такое есть, — за двоих ответил Серафим.

— Ну так вот, голубчики мои. Я хочу эту вкуснятину начать делать в нашем имении. Тебя Серафим я больше ни на какое отходничество не отпущу. Нечего такую силу богатырскую растрачивать на кого-то, будешь на своего барина работать, — Серафим довольно улыбнулся.

Думаю такая перспектива, а сообразить о чем идет речь не сложно, его вполне устраивала. Пелагея подтвердила, что они с Настей живут очень дружно и он в буквальном смысле носит жену и сына на руках. Силищи у него на это хватает с избытком.

— Называется это бекон. Делается он из свинины, но таким же образом можно и другие виды мяса и даже птицу готовить. Но этим сейчас мы заниматься не будем, пока только свинина. Основной рецепт пока у нас будет таким: свиную грудку мы солим двумя способами, сухим и в рассоле, потом обрабатываем специальным образом и коптим.

Я решил пока с ребятами отработать именно такую технологию с одним видом мяса. Должно получиться четыре немного различающихся по видам засолки и копчения вида бекона.

Сам я попробую другие части свиньи: спинку, подбрюшье и самое главное щечки.

Из свиных щек бекон получается вообще супер, но надо восстановить навык, после пятидесяти я этим делом занимался намного реже.

На стройке я перешел в разряд супердедов, в основном со своему опыту. И меня так нагружали работой, что сил и желания заниматься чем-то другим зачастую не было.

Да и карман мой так топорщился, что это четко заставляло работать по-другому мозги. Во некоторых случаях я действовал по принципу — проще и лучше купить.

Отпуск я чаще всего проводил на теплых морях, дачу не забросил, но уделял ей времени намного меньше, а вот бекономаньячил очень редко.

Но мастерство, как говорится, не пропьешь и я уверен, что голова и руки всё вспомнят.

Всякой экзотикой, а все эти вяленные варианты, особенно итальянская гуанчале, в моем понимании экзотика. Для приготовлении конкретно этого деликатеса я считаю необходима обязательна морская соль.

Первый раз я её пробовал в солнечной Италии, когда был там в командировке. Местные товарищи угостившие меня, а затем показавшие рецепт приготовления, сказали:

— Александр, у нас останутся от общения с вами только добрые воспоминания. И мы сразу же почувствуем, если вы начнете готовить гуанчале по-другому.

Всё это было сказано естественно по-итальянски через переводчика, но с такими интонациями и такой экспрессией, что я, даже сейчас в 19 веке, решил это делать только тогда, когда у меня будет морская соль.

Но кроме этих «тараканов» есть еще и более важные вещи. В моем прошлом 21-го века используется мясо специально выращенных свиней. А в России сейчас выращивают только сальные породы, но с натяжкой их можно назвать сально-мясными.

Поэтому надо, по большому счету, уже думать о селекции и разведении мясных пород. И конечно принципиально менять рацион откорма имеющихся хрюшек.

Так что работы вам, Александр Георгиевич, непочатый край. В том числе и вашего любимого профиля — строительного.

Даже хлев Степаниды по-моему мнению тянет на троечку. А это космос по сравнению с другими. Конечно я еще ни где не видел как это дело обстоит у господ, но по отзывам тех же Пелагеи и Степаниды примерно так же.

Так что, строить вам, Саша, не перестроить.

— Завтра вы с Пелагеей узнаете как дела обстоят со скотиной в нашей деревне. Я конечно понимаю, что еще не сезон и большинство будет резать свиней позже. Но вы должны мне сказать есть ли подходящие хрюшки уже сейчас. Мясо необходимо как можно постнее. Конечно не совсем, будем считать пока лучшим соотношением пополам — половина мясо, половина жир. Как только будет фунтов сорок, начнем учиться готовить.

Фунт сейчас основная мера веса в России. Конечно метрическая система мер уже есть и, например, во Франции она уже можно сказать пошла в народ. И России её уже знают продвинутые и ученые люди.

Но русский народ живет в старой системе мер и весов. Фунт это 410 грамм и он составляет ровно одну сороковую пуда, который чуть больше 16 килограмм.

Но я граммами конечно голову себе забивать не собираюсь и считаю фунт равным 400 граммам.

Так что сорок фунтов это пуд, то есть 16 килограмм. И на выходе мы должны получить четыре вида продукта по четыре килограмма каждый или по десять фунтов.

Когда они появятся, я поеду в Калугу, найду в мясных рядах подходящую лавку и предложу сотрудничество.

И вот по его результатам я и решу как развивать беконный бизнес.

В том, что в конечном итоге с этого роя получится неплохой выхлоп, я не сомневаюсь, но тут много подводных камней и спрос нового продукта мне предстоит организовывать с нуля.

А это может оказаться очень не тривиальной задачей.

Мысли на беконную тему не давали мне спать полночи. О чем только я не думал и что только не вспомнил. Даже неожиданно вспомнил как по молодости первый раз пробовал бекон на даче у одного приятеля.

Главной изюминкой той дегустации в итоге оказался не бекон, а девицы, ради охмурения которых всё это было организовано.

В итоге и бекон пошел на ура и с девицами всё склеилось. Да еще так, что в итоге у меня получился полнейший полугодовой вынос мозга.

Ту девицу кстати звали Софией. С тех пор у меня на это имя не совсем адекватная реакция. Сразу же чего-то начинает хотеться.

Несмотря на полубессонную ночь, я утром поднялся свежим как огурчик и после легкого завтрака отправился в деревню.

У меня перед ответственными мероприятиями часто с утра не бывает аппетита, зато потом наступает форменный жор. Когда и почему так происходит мне не ведомо, но сегодня было именно так.

Тем более, что Серафим уже пришел с первыми результатами разведки.

Даша Новосёлова не даром считается любимицей деда, большака этой семьи. Она попросила зарезать свинью, свинина предыдущего забоя закончилась, и дед тут же взял под козырек.

Тем более, что это была одна из немногих семей деревне, где мясо не переводится даже летом.

Приказ начальства — закон для подчиненных. И отказать Серафиму Новоселовы конечно не посмели. Грудинка у них была по мнению моего заготовителя именно такой как требовалась. Поэтому он сразу пришел ко мне.

Позавтракав, я вышел к нему.

— Барин, у Новосёловых есть свежая грудка, такая как вы говорили. Вчера свинью забили, Дашка попросила.

— Ну что же пойдем посмотрим.

Новосёловская грудка мне очень понравилась. Она на первый взгляд была почти идеальной, мясо и жир почти пополам и вес наверное не меньше четырех килограмм.

Новоселовский большак свой товар показывал лично и похоже не расстроен, что барину потребовалось для чего-то его грудинка.

Человек он уважаемый и возраст вполне подходящий, поэтому я решил к нему обращаться пусть и на ты, но по имени отчеству.

— Тимофей Ильич, продашь мне свою грудинку, уж очень она мне приглянулась?

Старик довольно усмехнулся в своё шикарное мужское совершенно седое украшение и собрав в кулак бороду ответил:

— От чего же, барин, не продать, продам конечно. Деньга она лишняя никогда не бывает. А грудинки, если кому захочется, я найду где взять. Вон, — старик махнул в сторону хлева, — там есть кого резать хоть завтра.

— Хорошо, скажи своим пусть взвесят, я сразу же заберу, — в сарае где висело мясо, которое было развешено чтобы правильно дозревало, я сразу же приметил безмен и более современные коромысловые весы с рядком различных гирь, на которых четко были видны клейма.

— Как скажешь, барин.

— По десять копеек фунт пойдет? — в Калуге, со слов Степана, в мясных рядах свинину продавали по цене десяти фунтов и это только когда летом относительный дефицит и очень, очень отборное мясо.

— Пойдет, барин, кто же откажется от такой цены. Тут, — старик прищурился, — одиннадцать фунтов будет не меньше, а то и все двенадцать. Дашка, — позвал он любимицу, которая крутилась где-то рядом.

— Что, дедуня? — как из под земли выскочила девица.

— Наладь-ка быстро весы. Барину надо грудинку взвесить.

Пока Дарья налаживала весы, её дед пару раз попробовал кусок на вес и внимательно посмотрел на срез.

— Серафим сказал, что в самый раз будет грудинка, где мясо тянет на половину. Вот тут, барин так и будет.

Намеченная для меня свиная грудинка действительно потянула почти ровно на двенадцать фунтов.

— Рубль семнадцать, барин, — быстро в уме посчитал старик.

— Тебе как живыми деньгами или списать с оброка?

Старик похлопал себя по карманам добротной кожаной куртки с большими накладными карманами. Здесь в!9 веке такую деталь гардероба я вижу впервые.

— Так это, барин, все равно что из одного кармана в другой переложить. Лучше с оброка списать. Это как ни как будет больше трети с одной души.

Глава 21

Старик похлопал себя по карманам добротной кожаной куртки с большими накладными карманами. Здесь в 19 веке такую деталь гардероба я вижу впервые.

— Так это, барин, все равно что из одного кармана в другой переложить. Лучше с оброка списать. Это как ни как больше половины с одной души будет.

Я позвал Серафима, который на пару с Андреем ожидал моего вердикта.

— Заверни мясо в ткань, — для этого Пелагея специально дала большой чистый холст, — и иди. Отдашь Пелагеи и жди меня.

Я собирался еще побеседовать с хозяином и самое главное посмотреть его хозяйство.

— Покажи–ка мне, Тимофей Ильич, своё хозяйство.

Хозяева правильно оценили ситуацию и попридержали своих животных дома. А возможно, что их Серафим надоумил во время своего первого раннего визита. Для меня это совершенно без разницы. Главное, что показали то, что мне хотелось увидеть.

Меня впечатлили только свиньи. Я ни как не ожидал увидеть таких крупных и упитанных животных.

Заметив моё удивление старик Новосёлов довольно объяснил.

— У нас некоторые дураки Степаниду колдуньей зовут. А моя баба с Васькиной женой родня. Вот она и рассказала некоторые её секреты. Васька сделал мне хорошую крупорушку. Только крутить её надо вдвоем, но мужиков у нас пока, слава богу, хватает, — старик откинул полог и показал свою кормокухню.

Подождав пару минут, пока я все рассмотрел, он продолжил.

— Из избы приносим кипяток и запариваем помол, как Степанида делает. Вот мои свиньи и растут хорошо. А еще я, барин, такую штуку приметил. Ежели запаренного даешь больше, то и мяса больше получается. А на траве, тыкве да картохах сало больше.

— Ишь-ты, молодец какой, углядел секрет. А другим говорил?

— А кому тут говорить? — старик развел руками. — Степаниде сказал, а другим без пользы. Может быть только Сидору еще надо сказать. Ведь для этого, барин, зерна должно быть достаточно.

«Да, не дурак дед, — подумал я. — Зрит в корень. Сейчас наверняка опять услышу про какие-нибудь художества этой подлой твари, обиравшей меня».

— Управляющий был такая пройдоха, поискать еще надо. Сначала землицы было маловато, иной раз концы с концами еле сводили. Когда лет пять назад неурожай был, нас голод тоже не обошел. Даже народ умирал. Он когда барскую скотину раздал, то и землицы подкинул. Ну тут вроде бы должно зерна побольше быть. Так ведь прошлый год опять неурожай был, — последние слова старик не сказал, а громко выкрикнул и отвернулся.

Мне показалось, что на глазах у него навернулись слезы.

— У меня, да у Степаниды, деньжат немного водится. Мы с ней можем в той же Калуге и подкупить если что. А больше ни кто так не может. Так что, кому говорить-то тут, барин? Голода прошлый год не было, но и сытости особой не видели.

— А в этом году как? — спросил я.

Староста Сидор утверждает, что скорее всего зерна будут даже излишки, немного правда. Но новосёловское мнение наверное мне будет интереснее.

— Сидор еще когда господский клин убирали сказал, что с зерном будем если по уму убрать, а не по дурости, — старик Новосёлов хотел добавить что-то солёное, но промолчал и перекрестился.

— Господь нам погоду дал, — продолжил он, — и народ хорошо послушался Сидора и своё всем миром убирали. Я сначала ему не поверил, а как всё в снопах под крышей оказалось, то сказал всем, что староста прав. Голода, барин, в этом годе у нас точно не будет и кое-что продать даже можно будет или вот.

Старик Новосёлов показал на своих упитанных хрюшек, которые наглядно демонстрировали разумность их хорошего кормления.

— Я, барин, считаю нам выгоднее хорошо свиней кормить. Мясом выгоды больше, чем зерно продавать. Тут риск какой?

Старик вопросительно посмотрел на меня, понимаю ли я о чем идет речь. Я в ответ засмеялся.

— Риски, Тимофей Ильич, в любом деле есть. Например, падеж. Или как говорится, не в коня корм, её кормишь, а она все в навоз спускает. Да много еще чего может быть.

— Правильно, барин. Но вот мою обувь и сыновей все хвалят. Говорят сносу ей нету. Хотя мы берем дороже других, но у нас очередь. А другой сапожник целями днями мух ловит. Так и в этом деле. За свиньей надо уметь ухаживать и видеть, что из каждой получится.

— А ты их, что насквозь видишь? — усмехнулся я.

— А тут, барин, ума большого не надо. Просто смотри на них чаще, да примечай кое-что. Сколько каждая матка приплода дает, какой он, как сосут. Грамотным надо быть и записывать все это, потом записать сколько тянет каждая туша при забое, — старик начал перечислять азы селекционной работы. — А самое главное любить скотину надо. Я еще мальцом был, так любил больше в хлеву мамке помогать, чем полкать без толку. А сапожное дело у нас в роду еще от древности наверное идет. Но мне больше хрюшки по душе были. Да с моими дедами да батяней было не поспоришь. Дашка у них неделями сидеть бы не могла. Это только я её кобылицу балую.

Чего, чего, а такой тирады ни по смыслу, ни по длительности, ни по складности от простого крестьянина я не ожидал.

Чтобы скрыть свое смущение и удивления, я сделал шаг в сторону станка, где лежала свиноматка, которая похоже только что опоросилась.

Дюжина поросят усердно сосали мамашу, она от этого тихонько похрюкивала, не обращая внимания на меня и хозяина. Я заметил, что еще пара задних сосков была свободна, а один хитрец пару раз на моих глазах менял сосок.

— Ишь, ты хитрец. Думаю, он, барин, будет покрупнее других, когда отнимать будем. Так вот, барин, мой сказ такой. У меня свиньи в деревне самые крупные. И у некоторых мяса больше бывает больше, чем сала.

— А зачем ты, Тимофей Ильич, все это мне рассказал? — я вопросительно посмотрел на старика.

Он прищурился и хитро улыбнулся.

— Сорока на хвосте принесла, что наш барин хочет свою скотину завести и интересуется что у кого есть. Мои свиньи дюже хороши, вот думаю барин глядишь и моих приглядит для себя.

— А тебе то какой резон в этом? — удивился я.

— Так у меня, барин, родни в деревни сколько. Я же не могу всех за так и почти даром обувать. А будет барин богатеть, глядишь и мужику что-то перепадет. Родитель ваш, Егор Петрович, да и дед тоже, когда в силе были, мужика не обижали и всегда делились своим богатством. Это супостаты подкосили имение, потом батюшка ваш болеть стали. А уж когда этот пришел…

Старик махнул рукой и опять отвернулся.

— Порадовал ты меня, Тимофей Ильич, порадовал. А скажи-ка мне вот что. А вес какой твоих свиней перед забоем бывает. Ты ведь наверняка взвешиваешь.

— Живую свинью, когда она уже взрослая, взвесить трудновато, поэтому редко это делаем. В основном на глаз определяю. Пудов по шесть бывает, иногда семь. Меньше редко. А после забоя все до кусочка взвешиваем. Пять пудов это хорошо, меньше плоховато, а уж четыре ни куда не годиться.

— Хорошо. Ты мне, когда попрошу, на племя троечку свинок отбери от самых продуктивных самок, и чтобы помясистей. И хрячка, а то и парочку. От них тоже многое что зависит.

— Знамо дело, барин. От плохого хряка хорошего приплода не жди. Какая бы там у тебя свиноматка не была. Хряк это полдела, — старик Новосёлов явно был доволен беседой с барином.

Мне даже показалось, что он немного распрямился.

— Не буду тебя, Тимофей Ильич, учить, ты в этом деле, как я погляжу, специалист хороший, — не знаю в ходу ли сейчас слова племя, продуктивность и специалист, но мой собеседник похоже меня отлично понял.

— Все сделаю, барин, в самом лучшем виде. Только лучше свиноматок штуки четыре взять, если два хрячка брать.

— Так ты меня разоришь своей племенной скотиной, — засмеялся я. — Ладно потом, ближе к делу решим. Ты мне вот еще что скажи. Степаниду говоришь колдуньей некоторые кличут, а тебя колдуном не зовут.

Тимофей Ильич весело засмеялся.

— Кликали, барин, её колдуньей. Да сейчас язычки прикусили. У Василия знаешь кулаки какие, да и кузнец он от бога. У нас во всей округи таких больше нет, бают даже калужским с ним тягаться тяжко. А у колдуна очередь на сапоги, вдруг обидится, что тогда?

«А что тогда? — подумал я. — Босиком ходить придется».

— Ведь зубоскалить и поганый язык распускать можно только когда сдачи не получают. Вот Серафима с его Настеной обижали когда они сиротствовали с одной бабкой на двоих, а как года два в силу вошел, так языки прижали. А Сидору, старосте, еще недавно некоторые остряки могли в лицо шуточки отпускать. А как Манька с пацанов на мужиков перешла, так теперь все боятся.

— А что она и с мужиками может подраться? — поразился я.

— Она за деда на кого угодно бросится. Зимой как-то вилы схватила и на управляющего пошла. Он потом их избу стороной обходил. Если что надо было через соседей передавал.

От Новосёловых я ходил под большим впечатлением от разговора с их большаком.

Похоже основу моего будущего племенного хозяйства составят местные породы: новоселовские свиньи и точно телочки от Степаниды.

«Самая продуктивная корова у неё скорее всего стельная, надо на эту тему срочно переговорить», — подумал я, когда вернулся к себе.

Настроение у меня было отличное, еще бы такой удачи от похода в деревню я ни как не ожидал. Конечно я понимал, что возможно это просто какое-то невероятное везение. И на тебе суперсвиньи в деревне, да еще в семье каких-то крутых сапожников, и суперкорова, опять же в довесок к кузнецу золотые руки.

Хотя если хорошо подумать, то ничего тут странного нет и все очень закономерно.

В каждой деревне и каждом селе всегда были, есть и будут хотя бы процента два-три тех, кто живет лучше других своим честным трудом и умом.

Когда начальство, а сейчас баре, просто твари, этих людей не видно. Они в силу своего ума маскируются так, что никакая спецслужба их не разоблачит.

А когда начальник или как сейчас барин, умница и человек, то эти люди сразу же раскрываются.

Так что все правильно и иначе быть не может.

Просто вы, Александр Георгиевич, молодец. Народ он в корень зрит и уже оценил вас. Так что так держать, нос не задирать и помнить, что в обличие дворянина и барина образца 1840 года простой русский работяга более позднего разлива.

В своих восторгах от беседы со стариком Новоселовым, я забыл попросить его продать мне свиные щечки и другие нужные мне детали свиньи, необходимые для других экспериментов.

«Не беда, — подумал я. — Сейчас пообедаю и займусь обучением будущих беконоведов. Проконтролирую будущего Вильгельма, пригляжусь к его суженой, что в ней такого, что мужиков умудряется гонять. А вечерком прогуляюсь и зайду к Степаниде и еще раз к Новосёловым. Попрошу зарезать еще одну свинью и договорюсь купить у него свиные щеки и все остальное».

Вернувшись в усадьбу, я обошел все хозяйственные постройки и своим опытным строительным взглядом оценил их состояние. Порадовало только что, что ни где не увидел дырявых крыш. Все крыши были крыты так называемым гонтом.

Настоящий гонт я видел в реальной жизни однажды, когда мои работяги строили распальцеванный коттеджный поселок в Подмосковье.

Проблем там у нас не было. Из-за бугра привозили деревянные дома, сделанные в Европе на заводе, затем аккуратно разобранные, упакованные и за большие деньги привезенные к нам.

Мы их собирали согласно инструкции, и получали за каждый дом неплохие живые деньги.

Но был один дом, где хозяину оказалась нужна деревянная крыша, крытая этим самым гонтом.

Ей занимались какие-то специально обученные люди и взяли они за крышу наверное больше, чем мы за два стандартных дома.

Мне это стало интересно и я поинтересовался что это такое. И вот теперь я вижу крыши усадьбы, крытые этим самым гонтом.

В экскурсии по усадьбе меня сопровождал наш дворни к и истопник Федор. Он Нестеровым начал служить чуть ли не с десяти лет и помнил то, что другими уже забылось.

— Федор, а ты помнишь в каком году эти крыши перекрывали? — спросил я, будучи уверенным в положительном и подробном ответе.

— Точно, барин, не скажу. Но это было где-то в тот год, что вы родились. Ваш батюшка, Георгий Петрович, пару лет деньги собирал. Артель была вольных мужиков из Петрозаводска. Они и гонт оттуда привезли, он из их лиственницы, колотый, а не пиленый. Высушен правильно и скат видите какой крутой, — скат всех крыш покрытых гонтом был на глаз около шестидесяти градусов.

Это понятное дело не давало ни воде, ни снегу скапливаться на крыше и порывы ветра легко уносили любой мусор.

— Те мужики говорили, что эти крыши простоят лет сто, а то и больше, — Федор покрутил головой обозревая крыши. — Меня когда на дворницкое дело поставили, особо про крыши наказывали. Но ухода за ними всего ничего. Я два раза в год чищу их от мусора и всё, слава богу.

Крыши действительно были почти в отличном состоянии, жалко конечно что сейчас нет нормальных красок или лаков. Если такую крышу мне поручили бы привести в порядок в моем прошлом прорабстве, то про неё сказали бы потом, что она в идеальном состоянии.

— Двадцать лет простояли, — я тоже покрутил головой вслед за Федором. — А выглядят как новые, почернели только.

А вот внутри всех сараев и прочего был откровенный бардак и запустение. Во многих местах грязь и такой слой паутины, что невозможно разглядеть что она скрывает.

Но везде сухо и нет запахов плесени, а самое главное следов обитания грызунов и летучих мышей.

Федору похоже вид внутренностей сараев был неприятен, он скорее всего счел, что я начну предъявлять ему претензии и начал оправдываться:

— В одни руки, барин много не сделаешь. Тут мне помощник нужен.

— Найдем мы тебе помощников, не оправдывайся. Ты вот скажи почему грызунов тут нет?

В этот момент я услышал характерные «ух-ух» и «ух-ух-хыч» и подняв голову, увидел ответ на свой вопрос.

Под самым перекрытием сидели две совы и в одна из них держала еще трепыхающуюся мышь.

— Тут барин и другие охотники есть, ежи и ласки, — Федор ткнул палкой в полутемный угол. — Вон глазками сверкает.

Кто там сверкал глазками я не увидел, но сторожу наверное виднее.

Осторожно обойдя все сарая, я в конечном итоге остался доволен, не увидев ничего страшного и негодного.

Конечно надо будет потрудится и не один день, подметание только чего стоит, а ведь надо сделать еще и влажную уборку, дезинфекцию и прочее.

Один из сараев стоящий на отшибе, привлек моё наибольшее внимание. Возле него росла большая настоящая корабельная сосна и было странно, что её еще никто не спилил.

Под ней был толстый частично уже перепревшей слой хвои. Я палкой разворошил её и увидел не растаявшие характерные крупнозернистые крупинки старого снега.

— Федор, а в глубине леса сейчас можно найти не растаявший прошлогодний снег?

— Конечно можно. Граница нашего имения со стороны Торопово Дунькин овраг. Так там есть места, где снег под листвой и землей иногда до следующей зимы лежит. Только он в это время часто в лед превращается.

— А топорами и пилами его можно взять?

— Можно взять, ума большого не надо.

Я с малолетства помнил, как в деревне мы, мелкая ребятня, собирались в конце лета и шли искать в лесных оврагах старый, слежавшийся с прошлой зимы снег. Иногда, когда лето бывало особенно жарким, наши поиски заканчивались неудачей.

Но это бывало редко, чаще всего нам удавались наши поиски и мы довольные набивали этим снегом и льдом специально прихваченные для этого хозяйственные ведра.

Зачем мы это делали, я не знаю. Но это был какой-то почти священный ритуал. Снег и лед почти всегда мы находили в одних и тех же местах и постоянно заключали пари: растаял ли он в этом году.

Глава 22

Ревизию своего хозяйства я закончил на току. В поле основные работы закончены, осталось убрать только небольшой клин господской картошки, да на своих огородах убрать этот второй русский хлеб.

Пять лет назад во время прошлой голодухи мужики оценили достоинства картофеля и сейчас не надо никого уговаривать и заставлять для себя его выращивать.

На току работали преимущественно женщины и молодежь. Командовал всеми староста. Господский урожай уже почти весь довели до ума и мешки заполненные зерном стояли рядами в одном из овинов.

— Сколько примерно тянет каждый мешок? — спросил я Сидора, который лично контролировал их наполнение.

— Три пуда барин, фунт в фунт. У меня глаз такой, что не ошибаюсь. Ну, а когда обществом зерно делить начнем, тут уж каждый мешок взвешивать будем.

Сидор вопросительно посмотрел на меня, одобряю ли я такое решение.

— Хорошо будет если вы это дело без меня сделаете по совести и без обид, — вмешиваться в мужицкую дележку урожая мне не хотелось бы.

Я надеялся что они во всем должны увидеть плюсы совместного труда. Сидор молодец, своим крестьянским умом сразу же увидел пользу и надеюсь что на следующий год мне удастся сделать следующий шаг в превращение имения в коллективное господско-крестьянское хозяйство.

— Тороповские утром приезжали. Все удивляются как так получилось, что мы быстрее их управились и собрали больше, — рассказ об том, что соседям нос утерли явно старосте был приятен.

— А ты уверен, что собрали больше?

— Конечно, барин, еще как уверен. Вот возьми от своих мешков десятую часть убери, заметно будут? Вот не меньше этого каждый раз теряется мужиками про уборке своих наделов. Дружно убирать не получается, у кого мужиков мало, да еще то, да сё. Вот и теряется урожай. В ведь еще есть и черезполосица.

— Я слышал, что мужики обсуждают идею на будущий год крестьянский клин обработать целиком, а потом после уборки поделить урожай по величине надела.

Тут я конечно немного передернул и решил все таки форсировать события.

— Я об этом тоже думал. Сколько десятин гуляет из-за межевых борозд, — Сидор покачал головой. — Только из-за этого стоит подумать.

— Думайте. Я дельные мысли только приветствую. Но это всё ближе к весне решать наверное.

— Нет, барин, надо сейчас. Скоро под зиму пахать и озимые сеять. Ведь как получается. У одного трехполка, а рядом клин с двухполье. Не порядок это.

— Тогда не тяните и решайте. Думаю, главное сейчас честно поделить нынешний урожай.

Тонкостей земельных отношений в нынешней России я не знаю. Слышал когда-то бранное слово черезполосица. Но что это зверь, не знал.

Иван Прокофьевич немного разъяснил мне этот вопрос, но тут на самом деле темный лес. Я понял самое главное: от этого большой вред и надо как-то с этим всем бороться.

И тот вариант, который в нашей Сосновки начал неожиданно получаться, очень классный. Главное не спугнуть.

— Мне Сидор работники нужны. Надобно в усадьбе все сараюшки в порядок привести. Грязи там много, везде паутина. А сарай возле большой сосны надо перестроить.

— Как скажите, барин. Завтра с утра десяток мужиков придет как вы завтракать закончите.

— Отлично, — деловая часть разговора закончена, вполне можно и о личном. — Ну что познакомились с будущим зятем?

— Познакомились, барин. Как сидорову козу его брать надо, чтобы на баб меньше глазел. Ну, вы барин, не переживайте, Маня его в черном теле держать будет. Вильгельм, имянем каким чудным батюшка его наречь хочет.

— Ему Сидор Матвеевич виднее.

Оставшуюся часть дня я потратил на начало обучения. Серафиму и Насте я подробно рассказал, что и как мы будем делать, а Вильяму и Марии устроил небольшой зачет.

Если им судьба стать поварами, то это видно будет сразу. А на нет и суда нет.

Но первое впечатление от моих учеников было очень благоприятное. Все очень старались буквально смотрели мне в рот, особенно наш басурман. Его обучение будет даваться сложнее других, языковой барьер пока что очень значительный.

Вечером я еще раз прогулялся по деревне, попросил Новосёловых зарезать еще одну свинью и застолбил у Степаниды будущий приплод от её коровы-рекордистки.

Довольный плодотворно проведенным днем я вернулся в усадьбу и там меня ждало письмо от Алексея Владимировича.

Сразу же после отъезда полковника Чернова и остальных гостей, я написал дяде письмо, в котором сожалел, что он не смог приехать в гости и пожелал ему скорейшего выздоровления.

Дядя прислал ответное письмо, в котором еще раз выразил своё сожаление, что не смог быть у меня в гостях, а затем огорошил известием, что дела требуют его срочного отъезда на Урал, несмотря на открывшуюся старую рану.

«Ну, что же, баба с возу, кобыле легче», — подумал я без тени сожаления.

К Алексею Васильевичу я относился как к совершенно чужому человеку, который считается моим дядей. Чисто по-человечески мне его жалко, что он стрдает от старой раны, но не более того.

А известие об его отъезде только порадовало. Долговая петля на моей шеи ни куда не исчезла, но его отъезд, как и Тороповых, изменение настроя Самохватова ослабляют эту удавку и дают отсрочку на несколько месяцев, которой надо воспользоваться.

Староста решил возглавить лично бригаду мужиков, которой я намеревался поручить ремонт и реконструкцию сарая.

Подав мне утренний кофе, Пелагея доложила:

— Староста и десяток мужиков ждут вас, барин.

Главное в реконструкции сарая, намеченного мною под беконный цех, конечно строительство ледника или ледяного погреба.

Полуфабрикаты в нем должны храниться при температуре до четырех градусов Цельсия. Мясо должно быть дозревшим, а это требует достаточно много времени. И месяцев пять в году это сопряжено с большими проблемами.

А я предполагаю бекон производит почти в промышленных масштабах, не килограммами, а центнерами, а если пойдет, то тоннами.

Но начинать я буду со скромного сарая возле огромной красавицы сосны.

Староста и сам не дурак, и мужиков привел с мозгами и рукастых. Поэтому, хоть и на пальцах, но мне удалось быстро объяснить, что мне надо построить и как переделать уже существующее.

Вопрос об оплате даже не обсуждался, судя по всему как должное будет принято моё решение зачесть эти работы в повинности в пользу барина или как-то в оброк.

Поэтому когда я сказал, что за работу заплачу деньгами, мужики опешили и ошарашенно стали переглядываться. Такое им было в новинку и совершенно не привычно, барин будет платить своим крепостным.

Но я твердо решил экономические отношения в имении между мною и крепостными перевести на товарно-денежную основу.

Староста первым переварил эту новость и несколько раз тряхнув головой прокомментировал:

— Как скажешь, барин. Мы люди подневольные. Желаешь платить нам твоя воля.

Работать мужики сразу же начали без раскачки и как говорится с огоньком. Я покрутившись вокруг, минут через сорок понял, что только мешаю людям работать.

Увидев, что я вернулся, Пелагея не сдержала удивления и спросила:

— Барин, а что за мужиками присмотр не нужен?

— Думаю, что они и так справятся, Чай не дети.

— Чудно это все как то, барин. Везде заведено, что за мужиком глаз да глаз нужен.

— А у нас, Пелагея, будет по-другому. Вот за тобой нужен глаз да глаз.

— Ну, барин, я это я. Мне в этом доме всегда доверяли и не приучена по-другому.

— вот и будем с сегодняшнего дня всем доверять, тем более, что я решил всем жалование платить. Кем, кто хорошо служит мне, работает честно и правильно буду платить больше. А лентяев, нерадивых и не дай бог воров буду гнать в шею.

Пелагея покачала головой и ничего не ответила.

Мой план работ на ближайшие дни таков.

Заканчиваем основные работы на уборочной и проводим праздник урожая. Его изюминка то, что барин проставляется как обещал.

Оставшаяся неубранной картошка на своих участках будет постепенно убрана бабами и мелкими. Времени для этого вполне достаточно.

Всем сосновским в ближайшие дни решаем как жить дальше. Надеюсь, что мужики решат попробовать, говоря терминами времен КПСС, обобществить средства. Навскидку это даст несколько десятин пашни за счет отказа от межевых борозд.

Не решатся попробовать, будем работать по старому и думать что делать.

После наведения порядка в запушенных сараях Сидору будет поставлена задача привести в порядок вырубки леса.

То, что там оставлено надо удалить, кое-что вполне можно назвать деловым лесом, но по большей части это пойдет на дрова.

Меня лично ждут беконные эксперименты и попытки получения сгущенки.

Но первым делом я, вернувшись с реконструкции сарая, продолжил экзаменовать Вильяма с Маней.

Вильям об уготованной ему участи еще не знает, но догадывается судя по всему. С Дуняшей и Анфисой заигрывать больше не пытается, в отличии от предыдущего дня.

Со французским омлетом, майонезом и «Оливье» знакомство уже состоялось и на мой взгляд успешно.

Вильяма таким серьезным я вижу первый раз, он очень старается и ведет себя идеально, ну прямо ангел во плоти.

Наконец он не выдерживает и задает мне вопрос:

— Скажите, сэр, что вы задумали в отношении меня?

Я его вопроса ждал и мне было интересно сколько времени он будет терпеть.

— Женить тебя на Марии.

— Сэр, я не это имел в виду, а моё обучение поварскому искусству.

— В моих планах открыть ресторан в Калуге и чтобы ты там был шеф-поваром.

— Надо полагать, что изюминкой ресторана должна стать французская кухня? — резонно предположил Вильям.

— В правильном направлении мыслишь.

— Вы, сэр, предполагаете, что мы с Маней будем вместе работать?

— А ты что-то имеешь против? — интонации в голосе Вильяма какие-то удивительно странные.

— Нет, сэр, что вы. Мне эта идея очень нравится, как и поварское дело. Очень интересное и захватывающее. Только у меня вопрос имеется, а что будет из английской кухни.

— Из английской? — переспросил я. А что действительно можно предложить из островной кулинарии.

Я знаю блюда из говядины: ростбиф и бифштекс; естественно овсянка по английски, то есть на молоке с сахаром, для России это диковинка; суп «Тортю» и конечно пудинги и яблочный пирог. Естественно яичница с беконом и сам бекон в нарезке.

— Ты сам знаешь, что такое суп «Тортю»?

— Конечно знаю, сэр. И умею его готовить. К сожалению на кухне нет трюфелей, а то бы я приготовил его.

— Без трюфелей можно и обойтись, я их конечно закажу или мы найдем здесь. В России этот гриб тоже растет. А ты, дружок, давай показывай класс, как у нас говорят: назвался груздем — полезай в кузов.

Вильям не смутился и без раскачки принялся готовить этот английский деликатес. Но я видел, что у него есть еще один вопрос, вернее как минимум один вопрос.

— Ты, я вижу еще что-то хочешь у меня спросить.

— Да, сэр. А кто будет моим небесным покровителем в России?

— Святой Вильгельм из Занна?

— А русские его тоже почитают?

— Так мне сказал наш батюшка.

— Это замечательно, сэр, у меня останется тот же святой.

Во время нашего разговора будущая мисс Тэрнер прислушивалась к нашему разговору и мне даже показалось, что что-то она поняла.

Каких-либо проблем с её профпригодностью нет. Пелагея очень довольно новой ученицей и несколько раз при мне похвалила её. Так что если Вильям окажется молодцом, то проблемы с шеф-поварами в будущем ресторане не будет.

Окончательное решение о возможной административной карьере Вильяма на этом поприще я еще не принял. Спешить в этом деле не надо.

А ведь есть еще и немецкая кухня. Что здесь имеет место.

Шницель, это раз. Какие-нибудь копченые колбаски к пиву, это два. В трактире оно будет обязательно. Яблочный штрудель конечно, это три.

Куда без блюд из картошки, немецкий салат и теже кнедлики. Это четыре. И конечно пять — знаменитый зурбратен.

Зауэрбратен или зурбратен это вкуснейшее жаркое из замаринованного в винном уксусе мяса. Обычно немцы готовят его из говядины[], но когда мы переправились через Рейн, то я попробовал это блюдо из конины. А повар, которому я выразил свой восторг сказал что можно исползовать любое мясо, даже крольчатину и дичь.

Так что мюню у нас будет ого-го. Конечно придется попотеть, чтобы обучить поваров всему этому. Но овчинка стоит выделки.

Прошедшей ночью мне опять пришла в голову мысль о производстве тушенки. Но теперь я немного более трезво и реалистично посмотрел на эту идею.

Приготовить саму тушенку не проблема, а вот её упаковка и хранение скорее всего проблема. Знакомых мне стеклянных банок еще нет. Так же как и крышек. Значит надо организовывать что-то самому.

Это на самом деле не проблема. Я хорошо понимаю и представляю всё это. Кроме одного. Денег на организацию таких производств надо не мерено.

Конечно я не буду сидеть сложа руки и ждать у моря погоды и буду узнавать и при необходимости продвигать для начала необходимые стеклянные банки. Но быстро здесь ничего не получится.

Металлические консервные банки пока вообще фантастика, кустарно в мастерской их производство не наладишь. Опять деньги, деньги, деньги.

А вот сгущенное молоко попробовать стоит. Его хранение намного проще. Любая емкость годится. Есть правда одна проблема, технологию его производства в домашних условиях я подзабыл. Но это поправимо.

Идею я знаю и примерно помню как это делалось. И начать пробовать можно в любой момент.

— Пелагея, у нас есть сахар.

— А какой, иностранный тростниковый или русский свекловичный?

— А и тот, и тот есть.

Голову я себе заморачивать сегодня не буду. Еще и еще все продумаю и только потом возьмусь за это дело.

А сейчас надо закончить подготовку к производству бекона.

Заготовленная грудинка должна дойти, это несколько дней. Если начать работать со свежим мясом, то оно будет более жестким и менее ароматным.

Свинина дозревает достаточно быстро. Трех дней вполне достаточно. Как мне когда-то рассказывали критерием является образование корочки на мясе.

Но думаю сейчас крестьяне, а особенно торговцы мясом в этом деле разбираются лучше меня и когда мы начнем серьёзное производство бекона, то использовать будем только «правильное» созревшее мясо.

А сейчас надо быстрее готовить нужные кадры и шевелиться. Кредиторы могут в любой момент активизироваться.

Завтра же надо написать письмо лесоторговцам, узнать остаются ли в силе их предложения о покупке у меня леса. Причин, чтобы цены на него упали по-моему нет.

Поэтому все, что этот подлая тварь хотела продать надо реализовать немедленно. От того, что эти хлысты лежат они лучше не становятся. Дожди и повышенную влажность никто не отменял.

На ужин был суп «Тортю» и зурбратен. Суп приготовил Вильям, а немецкое блюдо я.

Оба блюда конечно были приготовлены по упрощенным технологиям, для ускорения процесса и из-за вынужденной замены ингредиентов.

На ужин я позвал всю дворню и Серафима с Настей. И это была не игра в демократию, а необходимость. За два дня интенсивного учебного процесса было всего наготовлено как на Маланьину свадьбу.

Пелагея куда-то отвлекалась во время финала выступления Вильяма и увидев итог рабочего дня, схватилась за сердце.

— Барин, где же я это все хранить сегодня буду? Да тут еды чуть ли не на неделю наготовлено.

— Зови тогда всех кто в доме.

Я ничего зазорного в общей трапезе со своими крепостными не видел, но сословные различия игнорировать мне не стоит. Поэтому ужин был накрыт не в столовой, а в людской.

Новинки понравились всем. Вильям был так горд собой, что казалось что сейчас воспарит в небеса, а Маня смотрела на него восторженными глазами.

Это было так комично, что мы с Пелагеей с трудом сдерживали смех.

Остальным, кто по моложе или кому по статусу не полагается, были сама серьезность.

Когда я заканчивал готовить зурбратен, то почувствовал недомогание, которое быстро стало нарастать. С трудом дождавшись отзывов о новых блюдах, я ушел в свою спальню.

Слабость начала нарастать столь стремительно, что я даже не смог сам раздеться и Андрей помог мне лечь в постель. Вскорости начался жар и я внезапно стал весь мокрый. Состояние было такое, что мне казалось, что лежу в горячей ванне.

Прибежавшая Пелагея сразу же заохала, тут же положила мне холодное мокрое полотенце на лоб и убежала, чтобы принести мне лекарство. Так она назвала какую-то темно-коричневого цвета жидкость с выраженным самогонным ароматом, который перекрывал все другие запахи и вкусы.

— Выпейте, барин, две ложки, сразу же заснете и к утру полегчает. Федя, приготовит вам баньку и попарит вас. И к вечеру все пройдет. А утром, когда встанете с постели, почувствуете что как заново родились.

Возражать и тем более спорить не было ни сил, ни желания. Поэтому я покорно проглотил две глубоких столовых ложки этой дряни и почти тут же начал засыпать.

«Ну и хрень же мне подсунула Пелагея, — успел подумать я, проваливаясь с сон. — Интересно такая трава дает такой отвратный вкус?»

Из царства Морфея меня выдернул удар солнечного луча по глазам. Вот буквально было настоящее ощущение. В голове была какая-то дымка и я не сразу понял где нахожусь.

Вроде что-то знакомое, но какое-то чужое. У меня же вроде обои на стенах, а здесь что-то типа дерева.

— Барин, как вы себя чувствуете? — спросил меня дрожащий женский голос, вроде приятный и молодой.

Я повернул голову налево и увидел, что около моей постели сидит молодая приятной наружности крестьянка. В этот момент в голове что-то щелкнуло и я узнал её.

Это Настя, а я помещик Нестеров, её барин. И лежу в своей спальне. Вчера вечером, надеюсь, что вчера, заболел и какая-то женщина напоила меня чем-то ужасно гадким на вкус.

Эта женщина тоже моя крепостная. Звать её Пелагея и она кухарка и по совместительству еще кое-кто.

Пелагея сказала, что утром мне полегчает, потом Федя полечит меня в бане и к вечеру я буду как огурчик. Федя у меня в имении дворник и истопник, и получается, что еще и банных дел мастер.

Вот что-то такое пронеслось у меня в голове и мне сразу же действительно полегчало. При чем не только телесно.

Я чуть ли не физически ощутил как мою голову покинул страх, страх нового попадания.

— Настя, Федор баню приготовил? — голос по моему у меня вполне добрый.

— Истопил, барин, и уже присылал узнать когда вы придете к нему. Веники надо заранее приготовить. Вам нельзя долго в жаре быть.

— Зови тогда Андрея, вставать буду. Нечего тебя на чужого мужчину почти в неглиже глазеть.

Настю мои слова совершенно не смутили. Она стрельнула в меня своим взором, дернула плечиками и вышла из спальни.

— Андрей, барин зовет.

«Ишь ты какая», — подумал я.

Правда какая, я решить не успел, в спальню зашел Андрей.

— Помоги встать, штормит.

Андрей помог мне выбраться из постели, накинул на меня халат и помог справиться с тапками.

— Кто нибудь еще заболел? — на мой взгляд хворь, которая на меня напала какая-то странная.

— Часа через два Дуняша слегла. Её маманя тоже напоила своей настойкой и она уже ничего. В баню сходит и будет здоровой.

— За лекарем посылали? — я конечно не высокого мнения о нынешней медицине, но это лучше чем ничего.

— Посылали, — Андрей начал отвечать с какой-то странной интонацией. — Степан в ночи ездил, да на рассвете вернулся один. Лошадь только зря гнал. Не поехал лекарь.

— Как не поехал? — я даже остановился от удивления.

— Сказал, не знает что за хворь такая у нас в Сосновке приключилась. А трястись полночи просто так нет резону.

— Вот козляра, — озвучил я своё мнение.

Внутри себя я конечно был еще более категоричного мнения о калужском эскулапе, отказавшемся ехать к больным.

— Да он и не нужен нам. Маманя сказывали, что больше никто не заболеет.

— А твоя маманя, что у нас лучше лекарей в этом деле разбирается? — удивился я.

— Не знаю барин. Она со мной про это говорить не хочет. Не твоего ума дело. Знаю только, что её бабушка болезни заговаривала.

Пелагея еще и какая-то народная целительница. Ну чудеса прямо. И все вокруг меня.

Говорить на эту тему мне больше не хотелось. Во-первых, еще конкретно штормит; во-вторых, очухаюсь, устрою допрос с пристрастием самой Пелагеи.

Русскую баню с влажным паром я не люблю и никогда не любил. Как собственно и все остальные виды, где была высокая температура и очень горячая вода. У меня просто какая-то непереносимость температур выше шестидесяти градусов. Я не поленился и уже взрослым человеком провел измерения допустимых для меня температур.

Когда я зашел нашу баню, то сразу же понял, что даже в помывочном отделении температура явно выше. Но в деревянной кадушке возле двери в кипятке, мне показалось что вода еще бурлит, запаривались какой-то веник и большой букет трав.

Дух стоял просто ошеломительный. Я мгновенно почувствовал что хворь покидает мой организм и что оздоровительный сеанс на этом можно вполне заканчивать.

Но тут же я увидел, что у двери в парную или правильнее говорить в мыльную, дремлет Федор. Он сразу же вскочил и открыл мне дверь:

— Заходите, барин.

Зайдя в парную, я от неожиданности обомлел. На верхнем полоке лежала обнаженная девушка. Я сразу же понял, что это Дуняша.

Обнаженной она вообще-то была наполовину, поясница и мягком место у неё были прикрыты большущим букетом распаренных трав, а на голове была войлочная шапка. Лежала тихо как мышка, отвернувшись к стене. Я почему-то подумал, что она спит.

«Наверное поэтому на Федоре кальсоны», — мелькнула у меня мысль.

— Не подумайте чего, барин. Дуняша моя дочь, — смущённо начал объяснять Федор. — Я не пошел бы с ней, да Пелагея в нечистоте. Говорит: нельзя мне. А ты, что девке смерти желаешь. Да как скалкой огрела. Чудно как не сломала. Я на неё, барин, не глядел. Она сразу же отвернулась, а я потом зашел. С закрытыми глазами два раза веником прошелся и будя. Полежит еще чуток, дух травы ей хворь и так выгонит.

Глава 23

Банная «лечебная» процедура длилась наверное не меньше часа.

Облив меня дважды с ног до головы приятной в меру горячей водой, набранной из кадушки стоящей в углу отделения, Федор скомандовал:

— Ложитесь, барин.

В кадушке тоже вероятно были заварены какие-то травы. Их аромат я сразу не почувствовал, но брызги попали на пышущие жаром камни и пошел такой дух…

Федор протянул мне войлочную шапочку и сразу же начал работать веником.

Счет, сколько раз он им прошелся по моему организму, я потерял быстро. Как и количество использованных веников. Их было скорее всего не меньше пяти.

Несколько раз он обливал меня настоями каких-то трав. Они наверное были совершенно разные и точно различной температуры.

Орудовал вениками Федор молча. Закончив процедуру, он протянул мне корец какого-то теплого напитка.

— Всё, барин, я закончил.

В предбаннике было выложено три комплекта свежей чистой одежды и три больших льняных полотенца.

Я с удовольствием оделся в чистую сухую одежду и действительно почувствовал себя совершенно здоровым. И сразу же во мне проснулось любопытство, как это всё понимать.

Меньше чем за полу сутки я узнал совершенно поразительные вещи. Первое, это даже не то, что Пелагея с Федором умеют что-то там в целительство, а то, что Дуняша его дочь.

— То, что Дуняша моя дочь у нас, барин, никто кроме Пелагеи не знает. Она считается сиротой, подкидышем. Я по молодости как-то приболел, барыня и определила меня в Хлюстинский лазарет. Там почти три месяца был. Выздоровел я быстро, да лекари попросили вашего батюшку, чтобы он меня оставил работать до зимы. Ну и получилось, — Федор на пальцах показал что получилось.

Рассказывать ему было похоже не очень приятно, но ситуация обязывала.

— Когда я уезжал, то уже знал, что она понесла, но от кого не сказала. Ежели дознались, то меня бы точно до смерти запороли. Ваш батюшка в этом деле дюже строг был.

«Однако старшему брату с рук сошло, — машинально подумал я. — Женился правда».

— Как об этом Пелагея узнала, мне не ведомо. Только однажды в начале следующей зимы она зачем-то поехала в Калугу и вдруг привезла дитё малое. Сказала что подкинули в калужский дом. По всему девочка была не благородного сословия, поэтому барин с барыней записали её в церкви в деревенскую книгу, — Федор горько усмехнулся. — как дочь моей старшей сестры.

Федор подошел к двери и приоткрыв её проговорил:

— Дуняша, просыпайся. Мы вскорости с барином уйдем. А ты ополоснись и приходи.

Закрыв дверь в парную, Фёдор продолжил рассказ:

— Не знаю как Пелагея все это провернула. Когда Дуняше исполнилось два года, она сказала мне что это моя дочь. И что мать её исчезла. Ваш родитель меня всегда ценил и разрешал мне к сестре ходить, у неё детей было четверо и Дуняшу я старался не выделять. Но она как-то почувствовала и когда её барыня взяла в дворню, спросила у меня прямо.

— Понятно, родители мои конечно этого не знали.

— Что вы, барин, как можно. Не буди лихо пока тихо.

— А мне зачем рассказал?

— Так на душе плохо от этого. Мне наш батюшка, отец Петр велел все вам рассказать. Сказал что вы, барин, поймете меня и простите.

Насчет понять вопросов нет, а вот кто я такой, чтобы прощать и самое главное за что. В моих мозгах как-то уместилось, что я теперь дворянин, русский барин и хозяин энного количество крепостных. Но сказать, что я из-за этого нахожусь, так сказать в своей тарелке, это будет не правдой.

Червячок сомнений гложет меня чуть ли не каждый день. Как так, я воспитанный в своё время на идеях гуманизма и всеобщего равенства, вдруг оказался по сути рабовладельцем.

Жизнь конечно существенно поправила мои детские и юношеские взгляды и лозунг «свобода, равенство и братство», я считал вообще-то дурью, воплощение в жизнь которой вызвало потоки крови.

Тем не менее я не настолько изменился, чтобы как должное принимать своё нынешнее общественное и социальное положение.

То, что спешить с принятием «судьбоносных» решений не надо, я понял очень давно и поэтому сразу же отверг пришедшую мысль дать немедленно всем вольную.

Российская действительность немного не такая, как её рисовали знатоки истории в моем покинутом времени. И скорополитное решение с бухты барахты освободить несколько сотен крепостных ничего хорошего им не принесет, как и мне собственно.

Но вот судить нашего дворника за его жизненную ситуацию я по-любому не в праве.

— Все, Федор, проехали. Я тебе в этом деле не судья. Рассказал и рассказал. Ты мне вот что лучше расскажи. Как понимать всё это ваше с Пелагеей, — я пощелкал пальцами, — целительство.

Федор усмехнулся и покачал головой и я на мгновение увидел перед собой очень мудрого и умного человека, скрытого в обличии крепостного дворника.

— Наши места, барин, когда-то такими были, что в здешних лесах чего и кого только не было. Если бы глупый француз знал куда суется, они по нашей дороге ни за что не пошли бы. Кутузов не просто так перехватил супостатов в Малоярославце и сумел повернуть их на Смоленскую дорогу. Тут еще почти в каждой деревни, а в селах везде остались те, кто своё родовое умение не растерял. Но с каждым годом таких становится все меньше. Будут у Андрея девки, может Пелагея своё им и передаст, а может и нет. На все воля Божья. Я вот только умею веником махать, да травы для бани готовить. А научить ни кого не получится.

— Это почему? — удивился я. — Неужели эта наука столь мудреная?

— Не знаю, барин. Это мне не ведомо. Только я пытался старшим племянникам что-то передать, позвал в наш бор, хотел травы кой-какие показать, да только ушел не солоно хлебавши. Ни одной нужной травинки не увидел. А на другой день целую охапку нарвал в тех же местах.

— Чудно ты говоришь, чудно.

— Как есть, барин, так и говорю. Ты, барин, Пелагею не расспрашивай про это всё, не вводи её и себя в грех. Она, сердешная, и сама не рада своему умению.

Я в первой своей жизни частенько говаривал: не буди лихо, пока оно тихо. Вот сейчас как раз такая ситуация.

То, что всякие Калужские, Брянские и прочие Орловские области или как сейчас их называют губернии, очень непростые места, я отлично знал. Например, есть такой русский святой Кукша Печерский. Так его язычники убили если не ошибаюсь в начале пятнадцатого века как раз за то, что он где-то в этих краях крестил народ.

Вот Федор помянул сражение под Малоярославцем. А ведь тут была еще и на самом деле очень загадочная практически во всем Куликовская битва, да и сражение при Молодях произошло в каких-то километрах шестидесяти-семидесяти.

Так что, Александр Георгиевич, не суй свой нос в чужой вопрос, меньше знаешь крепче спишь.

После банной процедуры я чувствовал себя почти здоровым, осталась только слабость которая прошла к вечеру.

У Пелагеи я ничего спрашивать не стал.

Кроме меня и Дуняши никто больше не болел. Как поступить с лекарем, который не поехал к нам, я не знал и поразмыслив, решил что больше к нему обращаться не буду. Он в Калуге не один.

Это был первый день после попадания, который прошел в праздности и безделье. Причём можно сказать абсолютном.

Когда мы ехали из городу Парижу в родные пенаты, физически я конечно мало что делал. Но голова у меня работала…

Думаю со стороны наверное было видно как мои мысли бурлили в черепной коробке. Хорошо, что в карете до Саксонии ехал один.

А после банной процедуры и более легкого чем обычно завтрака, я снова лег в постель. И через некоторое время вдруг понял, что я ни о чем не думаю! Просто лежу и совершенно ни о чем не ду-ма-ю!!!

Это было так неожиданно и не привычно, что я тут же заснул.

В моей первой жизни у меня была пассия, которая иногда становилась какой-то странной и как бы ушедшей куда-то.

Когда это стало повторяться достаточно часто, я спросил:

— Зайка, — она любила когда я так её называл, — о чем ты сейчас думаешь?

«Зайка» тряхнула своей огненной шевелюрой, смерила меня оценивающим взглядом и ответила, поразив меня до глубины души.

— Ни о чем. У меня реально в голове не бывает ни одной мысли.

— Это как ни одной мысли? Так не бывает, — в моей голове мысли всегда и я в подобное не мог поверить.

В этот вечер мы с ней поругались первый, но не последний раз.

Вскорости это безмыслие меня стало раздражать, затем стало напрягать обращение «Зайка». Когда я перестал её так называть, она устроила мне скандал и на следующий день обновила огненность своих волос и создала из них творческий беспорядок.

Увидев до тошноты рыжую лохудру, я понял что всё: пора на выход.

И вот теперь я сам испытал это чувство: отсутствие каких-либо мыслей в своей голове. Жалко что рядом не было никого с мобильником. Как интересно это выглядело со стороны?

Следующее утро началось привычным образом: петушиный концерт и попытки солнца прорваться через закрытые шторы.

Самочувствие прекрасное, полон сил и бодрости, готов к труду и обороне.

Во время завтрака Пелагея порхала вокруг меня как легкое перышко. Наверное мои внешний вид и отличное настроение доставляли удовольствие.

— Пелагея, ты, голубушка, знаешь где Серафим?

Одна из первых мыслей после пробуждения была, что мясо вполне могло уже и созреть. А раз так, то пора за дело.

— Знаю, барин. В людской вас ждет. Он с самого ранья прибежал и говорит, пора мясо проверять.

— Ну и как?

— На мой взгляд вполне уже можно и употреблять. Конечно если повесит больше, мягче будет и аромата поднаберется еще. Да только вы же его будите всякой специей заправлять, а потом коптить. Так что я бы уже и солить начала.

Пелагея принесла две больших солонки и поставила их на стол.

— Вот, барин, я по вашему рецепту приготовила. Одна солонка, — она показала какая, — смесь для сухого посола. Другая, для рассола.

— Спасибо, а записала состав? На память в таком деле лучше не полагаться.

— Как вы велели, так я делаю. Всё новое записываю, тщательно и подробно.

В кабинете родителя было несколько больших и толстых совершенно чистых тетрадей. Он их вероятно приобрел, когда решил вернуться к делам.

Вот одну из них я и приспособил под «Кулинарную книгу деревни Сосновка». Такую надпись я сделал на её обложке и строго настрого наказал всем работникам кастрюли и половника записывать все рецепты.

Первый рецепт я записал собственноручно. Этой чести удостоился майонез.

У Пелагеи неожиданно оказалось достаточно бойкое и грамотное перо и почти всё было написано её рукой.

Серафим с Настей ожидали меня и увидев их, я неожиданно подумал:

«Ну прямо бегуны на низком старте, — Серафим от нетерпения постоянно тер ладони и переминался с ноги на ногу. — Прямо горит от нетерпения».

— Андрей, Серафим, несите куски на кухню. Цех еще не готов, поэтому пока будем работать здесь.

Пока мужики носили мясо Пелагея, Настя, Мария и Анфиса начали готовить рассол. Дуняшу я распорядился сегодня не трогать и отпустить к отцу.

То, как Серафим с Настей начали работать, мне очень понравилось: с большим желанием и пониманием, очень старались и все у них быстро и ладно получалось.

К полудню первый этап приготовления полуфабриката был закончен. Тщательно обработанные и уложенные куски грудинки были опущены в подпол.

— А теперь, ребятки, давайте сами приготовьте вот это, — щечки, спинки и все остальное заготовленное мною для «эксперимента» с другими видами мяса, я решил в последний момент поручить обрабатывать будущим мастерам-беконоведам.

Они похоже уже чувствовали себя уже вполне уверенно и тут же принялись за работу.

Глядя как ребята работают, я вдруг подумал:

«А как дело пойдет, так сразу же могут появится конкуренты. Ума большого не надо, чтобы сообразить как такой продукт готовить. Тут и промышленный шпионаж не нужен».

Мне сразу же вспомнился разговор с губернским регистратором Волковым.

«Интересно как обстоят дела с моей протекцией и арендой дома? По идеи господин титулярный советник уже должен и нарисоваться, — я потрогал карман, на месте ли моя записная книжка. — Ну раз такая мысль пришла в голову, жди сегодня известий из Калуги».

Обед в итоге у меня получился позже обычного. Настроение у меня было на все сто: отличное самочувствие, без сучка и задоринки проведенная заготовка и засолка беконного полуфабриката, ни каких признаков туч на моем «горизонте».

После обеда меня ждала беседа со старостой. Сидеть в доме желания не было и я расположился в павильоне, где недавно принимал калужского полицеймейстера.

Староста немного робел, сразу же видно, что ему не привычно находиться в барской усадьбе.

— Садись, Сидор Матвеевич, в ногах правды нет. Мы с тобой я думаю о многом должны обстоятельно поговорить, — мое предложение было видимо полнейшей неожиданностью для старосты и он залился румянцем как красна девица.

Примостившись на краю стула, он ни как не мог начать говорить и вдруг к моему изумлению достал из кармана смятую грязноватую бумагу.

— Ты, Сидор Матвеевич, давай-ка садись по-людски, а то как воробушек примостился на жердочки. Того и глядишь, свалишься.

Старосту мои слова успокоили, а листок бумаги придал ему видимо уверенности.

Он положил его на колени и аккуратно разгладил. Мне хорошо было видны какие-то не понятные и мне каракули.

— Барин, дозволь сначала о своем.

— Мы все, — Сидор Матвеевич обозначил какую-то фигуру в воздухе, — интересуемся когда крестины будут у басурмана.

В этот момент я вспомнил, что перед завтраком Пелагея подала мне записку от батюшки. Я её положил в записную книжку и успешно забыл прочитать.

— Сейчас, мы с тобой это и выясним, — перебил я старосту и достал записку.

Отец Петр спрашивал, удобно ли мне будет провести крестины дней через пять. Если да, то он хотел бы познакомиться поближе с Вильямом и провести с ним несколько бесед.

Языкового барьера у них нет. Оказывается наш батюшка, в отличии от многих других, человек образованный и знает в частности языки. Тороповым невежда в фактически домовом храме был не надобен и они добились назначения на приход своего кандидата.

Наличие крестных Вильяму не обязательно, оказывается взрослого можно крестить и без них.

Я прочитал еще раз вслух записку батюшки и вопросительно посмотрел на старосту. Он довольно заулыбался, его смущение как рукой сняло.

— Хорошо, барин, хорошо. Вот и меня вопрос и просьба по этому поводу. А где вы, барин, желаете чтобы молодые жили?

— Да мне все равно, — пожал я плечами. — Решай как вам удобно. Марии я дам вольную, это будет мой свадебный подарок.

Старосту как подбросило со стула. Он рухнул мне в ноги.

— Спасибо, барин. Спасибо, благодетель.

В беседе невольно получился перерыв. Я спокойно подождал пока староста возьмет себя в руки и снова сядет на стул.

— Продолжай, Сидор Матвеевич.

— Мы, барин, то бишь я и все мои остальные, просим разрешения молодым жить у нас, — староста замялся. Ему вероятно сложновато барину объяснить почему он так просит.

— Не объясняй, — усмехнулся я. — Понятно почему просишь об этом. Если вам так удобно, — я развел руками, — баба с возу кобыле легче. Только на службу являться без опозданий. А как на другое поставлю, без звука и бегом.

Старосту такое решение явно устроило и обрадовало и он заговорил увереннее.

— Дозволь, барин, ему уже перейти к нам. Баловства я не допущу, а мы начнем приглядываться к нему. Уж очень чудно нашей девке за басурмана идти.

— Ну коли так вопрос ставишь, тогда давай поступим, — я выбил барабанную дробь пальцами, — давай поступим так. Я им даю отпуск до крестин, на крестины естественно и два дня после. Годится?

— Годится, барин, — на распев произнес довольный староста.

— Тогда, как с тобой закончим совет держать, забирай.

Почти час, после решения личного вопроса, староста рассказывал мне об общественном.

Оказывается вчера на деревне был сельский сход. Дорешивали сегодня с утра, поэтому никто мне ничего не рассказал, так как договорились барину сообщить уже готовое решение.

Решение схода меня порадовали. После длительных дебатов, временами переходящих чуть ли не в драки, решили предложить барину всю землю обрабатывать одним клином.

Особенно за это ратовали братья Степана. Они грамотные и оказывается провели свое исследование земель имения. По их подсчетам получилось, что не меньше пяти процентов пашни уходит на межевые борозды. Этот аргумент оказался решающим.

«Офигеь, — подумал я, услышав эту цифру. — Не меньше двадцати гектаров земли пустует».

Староста на этом месте сделал паузу, давая мне возможность переварить эту информацию.

Я позвал Анфису, которая что-то делала на крыльце.

— Принеси коньяк, два бокала, нарезанный лимон и сигары.

Анфиса ушла, а я продолжил:

— Не думал, что так много, — покрутил я головой. — Это же не меньше двадцати десятин.

— Да неправильно они, барин намерили. Я промолчал, да только земли больше гуляет.

— Даже так, — слова старосты меня вообще повергли в трепет.

Да только из-за одного этого коллективизация сельского хозяйства насущнейшая необходимость для страны. Особенно здесь в Центральной России.

Анфиса девица на ногу оказалась легкая и на столе передо мной появился коньяк, два бокала, тарелка с нарезанными лимонами, две вилки и коробка сигар с принадлежностями.

Два бокала и две вилки повергли старосту в трепет. Он в буквальном смысле задрожал, покраснел как рак, затем побледнел и мне показалось перестал даже дышать.

Понятное дело двумя бокалами барин пить не будет и пользоваться двумя вилками тоже. Значит второй бокал и вилка для него.

Для крепостного мужика, даже и деревенского старосты, это разрыв всех шаблонов.

Я ухмыльнулся и налил в бокалы на два пальца.

— Давай выпьем за успех всех наших начинаний.

Староста оказался молодцом. Спешить пить он не стал, внимательно наблюдая за мною, повторил все мои действия.

Коньяк он выпил не поморщившись, а вот с лимоном справился не сразу, видно что вилкой ему орудовать не просто.

— Крепкая зараза, барин, как наше хлебное. А то и покрепче будет.

— Коньяк называется. Тебе я думаю его осваивать придется.

— Это как? — опешил староста.

— Басурман его потребляет.

— Ух ты! А дорогой?

— Этот дорогой, настоящий французский. Наши русские дешевле, но тоже хороши. Будет хорошо работать и не дурить, будут у него деньги и на коньяк.

— Это на какое же ты его дело, барин, поставить хочешь?

Коньяк явно ударил старосте в голову. Он и не заметил, что перешел на «ты». Похоже пора закругляться.

— Не скажу, военная тайна, — хотя это наверняка секрет Полишенеля. — Ты вот мне что скажи. Какие планы на ближайшие дни?

— Надо, барин, начинать пахать. Думаем завтра и приступим. Потом сразу озимые сажать. Потом окончательный дележ зерна и…

Староста помялся и показал на бутылку коньяка.

— А потом гулянка за счет барина как обещано, — засмеялся я. — Так?

— Так, барин, — довольно подтвердил староста.

— Ну с богом. Иди забирай басурмана со своей внучкой.

Все, что я сказал старосте, мною было повторено для Вильяма и Марии, а господину англичанину еще и порекомендовал пока держать язык за зубами и не тренькать по поводу моих планов о их будущей работе.

Оставшись один, я выпил еще коньяка и закурил сигару, размышляя об услышанном. Моё глубомыслие было вскорости прервано известием, что из Калуги мне письмо от господина титулярного советника Иванова.

В первой моей жизни «чуйка» меня никогда не подводила. Иногда она правда меня покидала, но подводить ни разу не подводила.

Я быстро распечатал письмо и по своей многолетней привычки 21 века, прочитал его конец. Смысл прочитанного дошел до меня мгновенно.

Мне надо ехать в Санкт-Петербург!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Помещик

Content

Помещик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene