Немировский Александр Иосифович

Этрусское зеркало

Александр Немировский

Этрусское зеркало

Приглашение к путешествию

Итак, друзья, я приглашаю вас в путешествие. Но вам не придется собирать чемоданы и прощаться с близкими. Запаситесь в дорогу одним лишь терпением. Страна, куда мы отправимся, называется Этрурией, и путь до нее — длиною в две с половиной тысячи лет…

Нет, я не автор фантастического романа. Я не могу воспользоваться машиной времени и опустить вас на улицу этрусского города, показать его чудеса.

— Значит, без чудес!

Не торопись, мой друг. Будут и чудеса. У меня есть зеркало. Художник нарисовал его на обложке. Всмотрись в него внимательно. Правда, ведь оно не похоже на знакомые тебе зеркала? Не удивляйся! Оно из металла.

— Что же в нем можно увидеть?

Это тыльная сторона зеркала. Этруски переворачивали его и смотрелись в гладко отполированный диск. Теперь металл окислился, покрылся зеленой пленкой. Но удивительное дело! На оборотной стороне зеркала древние мастера оставили гравированные рисунки. Могли ли они думать, что зеркало донесет до нас облик их современников и современниц, мебель, одежду, украшения? Словно изображения прошли сквозь металл и запечатлелись на нем.

Рассматривая этрусские зеркала, мы проникаем в духовный мир этрусков. Зеркала отразили их представления о богах, героях, красоте, жизни и смерти.

— Волшебное зеркало?!

Именно волшебное.

Сейчас я это докажу.

Как должен был удивиться наш отдаленный предок, когда впервые на поверхности воды или отполированного камня увидел самого себя! Он, наверное, в страхе закрыл лицо руками. Но что-то властно заставило его еще раз взглянуть на своего двойника. В привычном, давно знакомом ему мире, населенном соплеменниками и враждебными племенами, в мире, где текли реки, росли деревья, шумели моря, высились скалы, появилось нечто зримое, но неосязаемое. Что же это? Мираж или сновидения? Спящий видит леса и реки за много дней пути до них. Во сне он охотится на зверей, которых нет, ведет беседы с людьми, которых давно исклевали хищные птицы. Но стоит толкнуть спящего, все мгновенно исчезает, как будто ничего и не было.

Значит, есть нечто, покидающее тело человека во время сна. Иначе откуда бы он мог видеть то, чего не видят другие? Когда его толкнули, это нечто мгновенно вернулось к нему. Наверное, оно выходит изо рта вместе с воздухом, так как спящий дышит. Мертвый уже не дышит, он испустил дух.

Дыхание, дух, душа… Не случайно это слова одного корня. Но как же выглядит душа? Она должна быть похожа на человека, которому принадлежит, но, в отличие от него, быстра, как молния, и неосязаема. Она появляется на поверхности воды, может промелькнуть на блестящем камне, гладком металле. Зеркало — это вместилище души.

Отсюда страх перед зеркалом, испытываемый первобытными людьми. Подобно тому, как враг может толкнуть спящего (друг этого не сделает!) и заставить его душу возвратиться в свою телесную оболочку, врагу ничего не стоит уничтожить зеркало вместе с обитающей в нем душой. Тогда тело останется бездыханным.

Этот страх дожил до наших дней в виде суеверия: разбить зеркало — к смерти. Известен и обычай занавешивать зеркала, когда в доме покойник. Это тоже древнее представление о зеркале как вместилище души. Покойника унесут, а душа его останется в зеркале на страх живым. Лучше пусть душа мертвеца находится там, где похоронено тело! Что для этого надо сделать? Положить зеркало, принадлежавшее покойнику, в его могилу!

Так и поступали древние этруски. Тысячи этрусских зеркал найдены в гробницах.

Зеркало! Небольшой кусок металла! Оно служит для нас пропуском в пестрый и таинственный мир этрусков. Но разве другие предметы, находящиеся в музеях, не могут стать такими же зеркалами?

«Этрусское зеркало» — это книга о вещах, которые добыты во время раскопок в Этрурии, о древних гробницах, храмах, статуях, картинах, сосудах, украшениях. Рассказывая о вещах, было бы несправедливо забыть о людях, благодаря которым вещи обрели дар слова, об ученых, прочитавших этрусские надписи, понявших смысл изображений на зеркалах, сосудах, стенах гробниц.

Однажды в библиотеке Воронежского университета я наткнулся на книгу: «А. Г. Бекштрем. Исследования в области этрускологии. Спб., 1908». Разумеется, для меня уже в общих чертах было понятно, о чем эта книга. Но фамилия автора была мне незнакома. Поначалу я решил, что это перевод со шведского — шведы давно и успешно занимаются этрускологией. Перевернув обложку, я прочитал на титульном листе: «Посвящается будущим русским этрускологам». Я понял, что передо мной труд патриота русской науки, человека, верившего в ее будущее. Вскоре я узнал, что у Альберта Густавовича Бекштрема было много других трудов, посвященных изучению древних языков и письменности. Это был первый русский ученый, серьезно занявшийся языком древних этрусков. Тем более мне захотелось о нем узнать, но ни в одном справочнике не было данных.

Совершенно случайно я обнаружил список профессоров и преподавателей Воронежского университета, умерших до 1925 года, и в нем под 1919 годом нашел фамилию А. Г. Бекштрем. Этрусколог приехал в Воронеж из города Юрьева (теперь Тарту) вместе с другими профессорами закрытого немецкими оккупантами русского университета. Протокол постановления о переводе юрьевских профессоров в Воронеж подписал Владимир Ильич Ленин.

Незаметно для себя я втянулся в этрускологию. В Воронежском музее изобразительных искусств, в экспозиции, открытой в 1966 году, после тридцатилетнего перерыва, я обнаружил несколько этрусских ваз, в том числе одну с надписью. Наверное, Бекштрем знал, что это надпись этрусская, но не успел ее изучить и опубликовать.

Мне пришлось обратиться за консультацией к единственному в нашей стране специалисту по этрусскому языку Алексею Ивановичу Харсекину. Оказалось, что он живет не в Москве и не в Ленинграде, а в районном центре Тернопольской области — Кременце. Это не мешает ему успешно заниматься этрусским языком, публиковать свои работы не только в нашей стране, но и в Италии и других странах.

Мой новый знакомый занялся этрусским языком по собственной инициативе, мало рассчитывая на чью-либо поддержку. Я почувствовал, что в нем есть что-то родственное с прежними энтузиастами этрускологии.

Интерес к науке может начаться со случайного, второстепенного. Сын бедного пастора Генрих Шлиман, когда ему было девять лет, увидел картинку с изображением пылающей Трои. Через многие годы он раскопал Трою, в существование которой не верили многие ученые, и открыл неведомую эгейскую цивилизацию. Это открытие все равно было бы сделано наукой, но, не попадись юному Шлиману книга с картинкой, оно произошло бы гораздо позднее.

Этот пример, который я всегда держу в памяти, беседы с А. И. Харсекиным, труд А. Г. Бекштрема с его знаменательным посвящением — все это укрепило меня в мысли побольше узнать о людях, посвятивших себя изучению этрусской истории и языка.

Роясь в фолиантах, перелистывая архивные дела, подшивки газет и журналов, я выбирал факт за фактом, деталь за деталью, чтобы восстановить облик, характер, склонности этих ученых, о которых до нас дошло не так уж много сведений. Чем больше я знакомился с моими героями, жившими в Древнем Риме, Англии, России в разные времена и часто не знавшими друг о друге, тем яснее вырисовывалась картина титанических усилий, предпринимаемых для решения этрусской загадки.

Она столетиями высилась, как неприступная крепость, и тысячи смельчаков бесстрашно шли на ее штурм. Трудно даже представить себе, сколько сделано ошибок, сколько понесено потерь. Но даже ошибочные пути и решения, поскольку они осознавались наукой, не были бесплодными и никому не нужными жертвами. Неудачный опыт все же был опытом. И ученые избирали другие пути, пока кому-нибудь не удавалось нащупать уязвимое место в обороне противника или вырвать у него одну из тщательно скрываемых тайн. Еще и теперь этрусская твердыня не уступила перед дружественным натиском ученых, еще поныне она не выкинула белый флаг. Но уже видно, что час окончательного решения этрусской загадки недалек.

Легенды и факты

Первая встреча

Кормчий из-под ладони долго вглядывался в плоскую полосу песчаного берега, постепенно переходящую в округлые холмы. Наконец, отняв руку от лица, не оборачиваясь, он что-то крикнул зычным голосом. Двое матросов повели кормовые весла вправо. Поднимая брызги и водяную пыль, корабль двинулся к берегу. Вот его нос уткнулся в прибрежную мель. И все, кто были на палубе, спрыгнули в воду.

— Эйя! — раздался протяжный возглас кормчего.

— Эйя! — подхватили матросы и мощным рывком столкнули корабль с мели.

Киль заскрипел по влажному песку. Капельки пота заблестели на смуглых лицах. Матросы не отпускали корабль, пока он весь не вышел из воды и не лег на песок, задрав осмоленный, покрытый скользкими ракушками борт. Глаз, выведенный желтой краской на носовой части судна, развернулся. Теперь он смотрел на облака, окрашенные розовоперстой Эос[1].

Люди в длинных льняных одеждах и остроконечных меховых шапках с удивлением и страхом наблюдали за чужеземцами. Им уже приходилось видеть корабли в открытом море. Паруса, надуваемые ветром, подобны лепесткам болотных лилий. И так же, как лилии, эти паруса покачивались, словно приветствуя землю, пока не исчезали в туманной дымке. Ни один корабль еще не приставал к берегу. Что надо этим чужеземцам? Может быть, их преследуют злые духи вод и они ищут заступничества и гостеприимства?

А чужеземцы не теряли времени даром. Они вытащили из чрева своего корабля множество удивительных предметов и разложили их рядами на видном месте. Чего тут только не было! Расписанные яркими красками чаши, удивительно ровные, а не кособокие, как у местных горшечников; блестящие металлические щиты — в них можно смотреться и видеть себя; острые бронзовые ножи и наконечники копий; ткани, пестрые, как весенний луг!

Как не разгореться глазам при виде этих вещей! Как устоять от соблазна прикоснуться к ним! Вскоре поселяне покинули свои убежища и окружили корабль. Торг разгорелся, как пламя костра, куда брошены смолистые ветви. Что могли предложить местные жители мореходам в обмен на их богатства? Шкуры, меха, шерсть, воск, деготь? Чужеземцы знаками показывали, что нуждаются в другом товаре. Вождь первым понял, что´ им нужно. Он привел к кораблю юношу со связанными сзади руками. Это был пленник, захваченный во время сражения с соседями.

Чужеземцы радостно закивали головами. Кормчий протянул вождю щит, несколько наконечников копий и четыре сосуда. Сделка состоялась. Юношу отвели в сторону. Мореходы купили также шкуры, меха и воск. Но все это они ценили меньше чем живой товар.

Представим себе, что другой корабль высадился на том же берегу Италии, где и первый, но спустя двести лет, в VII веке до н. э. Тогда бы взору мореходов открылась совершенно иная картина.

Вместо жалких деревень, разбросанных по болотистому побережью, они увидели бы богатые города, гордо возвышающиеся на холмах и защищенные массивными каменными стенами. Ворота охранялись воинами в железных шлемах и панцирях. В гаванях стояли нагруженные товарами финикийские корабли. Чужеземцы в длинных одеждах толпами бродили по улицам. С удивлением они разглядывали изделия местных мастеров. О! Они могут поспорить своим искусством с греками! А на полях, окружавших города, каналы собирали излишнюю воду. Она орошала сады и пашни. На земле работали закованные в цепи рабы и подневольные люди, наподобие спартанских илотов. Все богатства, добытые трудом земледельцев и ремесленников, стекались во дворцы царей и дома знати.

Вместо кладбищ с тесно прилегающими друг к другу погребальными урнами появились высеченные в скалах гробницы. Покойники наиболее богатых семей погребались в настоящих подземных дворцах. На тот свет их сопровождали золото, серебро и другие предметы роскоши, окружавшие их при жизни.

Что же это за народ — этруски, появление которого принесло столько разительных перемен в жизни племен, населявших Италию, народ, чьи владения простирались от Альп на севере до Неаполитанского залива на юге, от Тирренского моря на западе до Адриатического на востоке, чьи поселения находились на островах Эльбе, Сардинии и Корсике, чьи корабли заплывали в океан? Греки называли его по имени легендарного героя Тиррена — тирренами, римляне — тусками или этрусками, сам же себя он именовал «расена». Это они, тиррены, туски, расена, разрушили 300 крепостей, принадлежащих первоначальным обитателям — полудиким умбрам. Это они, этруски, построили на холмах настоящие города с мощными каменными стенами, выдержавшими не только удары таранов и катапульт, но и разрушительное действие времени.

Это им, этрускам, принадлежат древнейшие памятники письменности на Апеннинском полуострове. Это они научили грамоте римлян, ставших впоследствии учителями многих других народов. Они же были первыми в Италии скульпторами, актерами, художниками, музыкантами. Римляне заимствовали у этрусков знаки государственной власти, одежду, древнейшую военную организацию, устройство дома, цирк, гладиаторские бои. Многие боги, которым приносили жертвы римляне, были богами этрусков. Откуда же пришел этот удивительный народ? Когда это было?

Вопросы эти волнуют ученых уже много столетий. На них пытались ответить как современники и очевидцы расцвета этрусков, так и историки, искусствоведы, языковеды нового времени.

Дионисий против Геродота

Первое по времени свидетельство о происхождении этрусков мы находим у историка V века до н. э. Геродо´та, уроженца греческого города Галикарна´сса в Малой Азии. В древности Геродота называли «отцом истории». В равной, если не в большей мере он заслуживает быть названным отцом этнографии, науки, изучающей обычаи народов. Благодаря Геродоту, мы обладаем сведениями о множестве народов Азии, Африки и Европы. В своем труде, посвященном греко-персидским войнам, Геродот рассказывает и об обитателях Малой Азии — лидийцах, часть которых переселилась в Италию.

«Как сообщают лидийцы, во времена Атиса, сына Мана, во всей Лидии царил страшный голод. Некоторое время люди выжидали спокойно, но так как голоду не было конца, стали искать способ себе помочь. Тогда-то они изобрели игру в биты, кости, в мяч и все другие игры, кроме игры в шашки, так как ее изобретение лидийцы себе не приписывали. Этими играми они старались прогнать голод. Один день они играли, чтобы не чувствовать голода, другой — кое-что ели и не играли. Но так как голод не проходил, но еще более свирепствовал, царь разделил народ на две части и дал им решить, какая из них остается в стране, а какая должна выселиться. Во главе тех, кто должны выселиться, он поставил своего сына Тиррена. У Смирны они вышли к морю, построили корабли и, когда все, что было необходимо для плавания, доставили на борт, подняли паруса, чтобы искать новую родину. Наконец, после того как их дорога провела через многие страны, прибыли они к омбрикам, где они построили города и живут еще теперь. Но имя „лидийцы“ они потеряли и называют себя по имени сына царя, который их вел, тирренами».

Преобладающее большинство греческих и римских авторов писавших об этрусках-тирренах после Геродота, приняли его взгляд на лидийское происхождение этого народа. Насколько нам известно, и сами этруски считали себя выходцами из Малой Азии.

Но в конце I века до н. э. греческий писатель Диони´сий, родившийся в том же городе Галикарнассе, что и Геродот, выступает против своего великого земляка. Дионисий считает этрусков-тирренов «одним из наиболее древних народов, не похожих ни на какой другой ни по своему языку, ни своими обычаями». По мнению Дионисия, этруски ниоткуда не переселялись и жили в Италии испокон веков. В качестве доказательства ошибочности мнения Геродота Дионисий указывает на то, что переселение лидийцев в Италию было неизвестно лидийскому писателю Ксанфу, составившему историю своего народа.

Дионисию не удалось поколебать взгляда, высказанного Геродотом о лидийском происхождении этрусков. И после выхода труда Дионисия почти все поэты и историки называют этрусков лидийцами. Более того, мнение, что этруски родственники лидийцев, получает официальное признание. Когда в I веке н. э. древнейший лидийский город Сарды был разрушен землетрясением, потомки этрусков выступили в римском сенате ходатаями за своих «кровных родственников»: они просили оказать пострадавшему городу помощь.

Спор о происхождении этрусков, начавшийся более двух тысяч лет назад, был продолжен в Новое время. У Дионисия нашлось немало приверженцев. Это были по преимуществу итальянские ученые. Они не хотели отдавать Востоку такую высокую культуру, как этрусская. Их вполне устраивал взгляд Дионисия: этруски ниоткуда не приходили, были местным народом. В XIX веке появляется совсем новая теория: этруски пришли из Центральной Европы. Этот взгляд отстаивали преимущественно немецкие ученые.

К середине XX века теория происхождения этрусков с севера потеряла почти всех своих сторонников. Что касается спора между сторонниками Геродота и Дионисия, то он не утихал. Правда, в самое последнее время большинство ученых отдает, хотя и с некоторыми оговорками, предпочтение Геродоту.

Этруски и Эней

В тот день, когда корабли троянца Эне´я после долгих скитаний шли вдоль берегов Италии, Нептун, бог морей, успокоил волны. Корабли вскоре вошли в устье реки, изливавшей в море мутные волны. Это была Альбула, или, как ее стали называть позднее, река Тибр.

Эней охватил взглядом и желтый прибрежный песок, и лес, подступавший к самому берегу, и птиц, парящих над деревьями. Может быть, именно эта страна предназначена богами беглецам из сожженной Трои? Но как узнать волю богов?

Эней в сопровождении сына Юла и других мужей сошел с корабля и расположился под могучим дубом. Весело затрещали сучья в пламени костра, обещавшего трапезу. Но в спешке троянцы не захватили посуды. Не возвращаться же за нею на корабли! На костре испекли круглые пшеничные лепешки, и они заменили им столы и тарелки. На лепешках разложили троянцы скудную снедь и, помолившись богам, принялись за трапезу. Запасы иссякли прежде, чем был утолен голод. И троянцы принялись за лепешки. Юл шутил: «Мы съедаем свои столы». Все пропустили шутку мимо ушей. Только Эней поднялся с земли и, протянув вперед руки, молвил:

— Здравствуй, неведомый край! Тебя предназначили боги. Исполнилось древнее предсказание: «Голод приведет вас на берег безвестный. Там свои вы съедите столы». Кончились наши скитания. Будем строить жилища!

Пока троянские мужи рубили лес, Эней снаряжал посольство к царю лауре´нтов Лати´ну, правившему всей этой страной. Как еще отнесется царь к чужеземцам? Не знал Эней, что в то время, когда его корабли входили в устье реки, боги дали Латину знамение. У царского дворца рос старый лавр, посвященный Аполлону. Внезапно на его вершину опустился густой рой пчел. Кто-то послал за гадателем, чтобы узнать смысл знамения. Гадатель сказал: «Я вижу мужа и войско, идущих из чужих земель, из одной страны света в другую. Будет владыкой он здесь».

Вот почему, когда послы Энея с оливковыми ветвями в руках приблизились к дворцу Латина, царь встретил их с распростертыми объятиями. Ведь так повелели боги.

Латин заключил с Энеем союз и уступил троянцам часть своей страны. Эней обручился с царской дочерью Лави´нией и основал город, названный ее именем. При этом возникло новое чудо. В соседней роще сам по себе вспыхнул огонь. Тотчас же между обитателями леса произошла схватка, в которой победителями вышли волк и орел.

Вскоре царь руту´лов Турн, разъяренный тем, что Латин отдал Лавинию в жены чужеземцу, начал войну против Латина и его союзников троянцев.

Эней слышал о том, что на холмах, в излучине Тибра, живет старец Эва´ндр из Арка´дии. Снарядив два корабля, он направился вверх по течению реки.

На следующее утро показались стены замка на высоком холме. Это был Палла´нций, крепость Эвандра.

Как раз в это утро Эвандр со своим сыном Палла´сом и друзьями приносил на прибрежном лугу жертву Геркулесу. Увидев чужеземцев, люди Эвандра испугались и хотели прервать священнодействие. Но храбрый юноша Паллас, дав знак, чтобы они продолжали начатое дело, с копьем наперевес бросился к берегу.

— Что вам надо, чужеземцы? — крикнул Паллас. — Откуда вы и куда держите путь? Несете вы войну или мир?

Эней на высокой палубе корабля поднял оливковую ветвь.

— Мы троянцы, — ответил он. — Нас хочет изгнать Турн. Мы пришли к царю Эвандру, чтобы просить его о союзе и помощи.

Когда Паллас узнал, что перед ним троянцы, он пригласил гостей в дом своего отца.

Эвандр посадил своего гостя на почетное место у очага и выслушал его рассказ. Затем он ему сказал:

— Я рад оказать тебе помощь. Но силы наши слабы. Я могу дать тебе совет, о потомок славного Те´вкра! Знаешь ли ты, что во владеньях рутулов укрылся Мезе´нций, царствовавший над тирренами в Цэ´ре? Слышал ли ты о его жестокостях? Он силой поработил свой народ. Он привязывал живых к мертвым и казнил их страшной медленной смертью. Граждане Цэре, устав терпеть эти насилия, окружили его дом и перебили его свиту. Мезенций бежал к Турну. И теперь вся Этрурия поднимается в праведном гневе. Этруски требуют казни царя без отсрочки. Вот тебе войско, Эней. Стань во главе его!

Вот когда Эней понял смысл знамения, данного богами при основании города Лавиния, когда волк и орел в схватке победили лису.

Волк — священное животное латинов, орел — священная птица бога этрусков Тини. Союз между волком и орлом обеспечит победу над лисою Ту´рном, царем рутулов.

Так этруски стали союзниками троянцев в борьбе против Мезенция и его покровителя Турна. Мезенций вскоре был убит самим Энеем. Эней разбил и главного врага, Турна, и связал свою судьбу и судьбу своего рода с латинами и их землей Ла´циумом.

Отношение к этому преданию об Энее менялось на протяжении столетий. В XV–XVI веках настолько преклонялись перед античной культурой, что принимали на веру любой рассказ древних писателей. Эней, все его спутники и противники, считались такими же историческими лицами, как Цицеро´н или Август, Неро´н или Константин. В конце XVII века и в XVIII веке отношение к троянской легенде резко изменилось. Она отвергалась полностью как не имеющая ничего общего с действительностью. Но уже в то время один крупный итальянский ученый, Ви´ко, высказал взгляд, что, хотя Эней и является вымышленным, никогда не существовавшим лицом, в легендах имеется какая-то историческая основа, какое-то зерно истины. В начале XIX века с подобных же позиций подходил к римским преданиям крупный немецкий ученый Бартольд Нибу´р, но все же в науке прошлого века отношение к римским преданиям было резко критическим. Считалось, что эти легенды, в отличие от гомеровских поэм, творений самого народа, созданы из стремления объяснить названия местностей, рек, городов.

Ученые, как им казалось, нашли объяснение и тому странному факту, что легенда о троянцах получила распространение в Италии, и не менее удивительному обстоятельству, что римляне считали себя потомками троянцев. Во время великих римских завоеваний III–II веков до н. э. в Италию нахлынула масса греков. Они познакомили римлян со своим искусством, художественной литературой, мифами, а так как у римлян не было своей истории и своих поэм наподобие «Илиады» и «Одиссеи», они перенесли героев греческого эпоса на территорию Италии и так сжились с ними, что стали считать себя их потомками.

Археологические находки последних лет не оставили от этих объяснений камня на камне. Оказалось, что задолго до завоевания римлянами Греции Эней был известен населению Италии. Связь между Энеем и этрусками, казавшаяся смехотворной, нашла неожиданное подтверждение. Эней является любимым героем в искусстве этрусков. Его изображения на вазах относятся к V веку до н. э., задолго до завоевания римлянами Греции. Конечно, ученые далеки от мысли считать Энея историческим лицом, так же как и признавать фактом правление Мезенция. Но в легенде об Энее как о союзнике этрусков имеется историческое зерно. У малоазийского города Трои был главный враг — греки, выходцы с Балканского полуострова. Этруски, родиной которых также была Малая Азия, должны были считать Энея своим земляком, союзником. Если для греков взятие и сожжение Трои было величайшей победой, то для самих троянцев и для этрусков величайшим несчастьем. Отсюда сочувствие этрусков к Энею.

Не менее интересным является и тот факт, что римляне считали себя потомками Энея. Если бы римляне заимствовали троянскую легенду у греков, что их могло бы заставить вести происхождение от врагов греков — троянцев? В легенде о родстве римлян с Энеем нашло отражение раннее этрусское влияние в Риме. Видимо, в составе древнейшего римского населения были этруски, которые познакомили римлян с троянской легендой. Знатные роды этрусков должны были сохранить предания о происхождении от выходцев из Малой Азии. Таким образом, троянская легенда — один из доводов в пользу мнения Геродота.

Этруски в Риме

Прошло немало лет с тех пор, как из отдельных поселений в излучине Тибра вырос Рим. Сменилось уже четыре царя, и Римом правил Анк Ма´рций. Согласно преданию, при Анке Марции из этрусского города Таркви´ний в Рим переселяется богатый чужеземец, по имени Лукумо´н. Он был сыном знатного грека Демара´та, бежавшего из Кори´нфа в Этрурию. В Тарквиниях Демарат женился на девушке из знатного этрусского рода и имел от нее двух сыновей. Старший сын, Лукумон, унаследовал все имущество отца и взял в жены знатную этрусскую девушку, по имени Танаквиль… Как сын чужеземца, Лукумон, несмотря на все свои богатства, не мог достигнуть в родном городе почетного положения. Танаквиль, обладавшая сильным характером, посоветовала своему супругу перебраться в Рим, где может добиться почета и чужеземец.

Лукумон не мог противостоять уговорам своей властной супруги. Распродав имущество, он нагрузил золотом повозки и отправился в Рим. Вскоре он достиг укрепленного холма, который назывался Яникулом. За рекою на прибрежных холмах раскинулось бесчисленное множество хижин с камышовыми кровлями.

— Вот Рим, — сказала Танаквиль, простирая руку.

И в это время — так рассказывает легенда — огромный орел камнем упал с неба, схватил дорожную шляпу Лукумона и снова взмыл в воздух.

Все бывшие свидетелями этой сцены долго не могли прийти в себя от удивления. Первой опомнилась Танаквиль. Она бросилась к супругу и со слезами заключила его в свои объятия.

— Этот орел, — сказала она, — посланник отца богов Тини. Тини дал знать, что тебя ожидает корона и царская власть.

Танаквиль, как вскоре все убедились, оказалась права. Лукумон, или Луций Тарквиний, как его называли римляне, стал римским царем, сменив умершего Анка Марция. С именем этого первого этруска на римском престоле предание связывает ряд замечательных построек.

Через низины города в то время протекали ручьи, уносившие вместе с водой и нечистоты. В дни весенних разливов эти ручьи превращались в гнилые болота, распространявшие малярию и другие болезни. Тарквиний пропустил ручьи в специально прорытые каналы и покрыл их сверху каменными сводами. Эти сооружения назывались клоаками. Ядовитые испарения больше не угрожали здоровью римлян.

Одну из осушенных таким образом долин римляне называли цирком. Здесь в честь трех божеств — Юпитера, Юноны и Минервы — ежегодно совершался бег коней и происходили кулачные бои. Эти состязания, установленные Тарквинием, получили название «великие игры».

Другая осушенная долина была превращена в базарную площадь и место сбора граждан — форум. Торговцы стали здесь строить лавки и склады. Впоследствии на форуме вознеслись общественные постройки и храмы.

Над форумом возвышался крутой холм, служивший местным жителям убежищем. Во время тяжелой войны с сабинянами Тарквиний обещал соорудить на этом холме храм, если боги даруют ему победу. После успешного окончания войны Тарквиний пригласил из Этрурии мастеров и начал строить величайший из храмов — храм Юпитера Капитолийского.

Луция Тарквиния сменил его зять Се´рвий Ту´ллий. Этруски считали, что до своего воцарения в Риме Сервий Туллий стоял во главе дружины храбрецов и носил имя Маста´рна. Римляне же рассказывали, что Сервий Туллий чудесным образом родился в доме Тарквиния от царской рабыни Окри´зии. Царица Танаквиль предрекла младенцу великое будущее и помогла ему стать царем.

По преданию, Сервий Туллий был добрым царем, покровителем плебеев. Плебеи не обладали политическими правами, не могли участвовать в народных собраниях, избираться в сенат. Они не наделялись землею, которую римляне захватывали в войнах с соседями, но служили в войске и платили налоги. В Риме господствовали патриции.

Патриции в страхе перед плебеями, составлявшими большинство римского населения, прибегали к помощи знати соседних городов. Плебеи, не заинтересованные в победах Рима, плохо сражались или вообще отказывали государству в поддержке. Поэтому Сервий Туллий решил разделить граждан по богатству, а не по происхождению. Это деление уже существовало в Афинах, где его ввел мудрец Солон. Сервий Туллий якобы отправил в Афины послов, чтобы поучиться у Солона. Но скорее всего Сервий Туллий перенес в Рим этрусские порядки. Он разделил всех свободных граждан, способных носить оружие, на пять классов. Граждане первого класса должны были обладать имуществом, в пять раз большим, чем граждане пятого класса. Имелись совершенно неимущие граждане, их называли пролетариями. Каждый класс выставлял определенное количество воинских единиц — центурий (сотен). Первый класс имел восемьдесят центурий пехотинцев, второй, третий, четвертый классы — по двадцать центурий, пятый класс — тридцать центурий. Центурии различных классов обладали различным вооружением, а следовательно, и местом в строю.

Сервия Туллия сменил другой этрусский правитель — Тарквиний. Он был самодержцем и не считался с сенатом и народом. Поэтому за ним закрепилось прозвище «Гордый». Тарквиний расширил владения Рима, поработив племена в горах Лациума. Он пригласил опытных этрусских мастеров и, поставив их над римскими гражданами, завершил строительство сооружений, начатых Тарквинием Древним.

Однажды произошло событие, заставившее трепетать Тарквиния Гордого. Из алтаря в царском доме выползла змея и съела жертвенные дары. Никто не мог понять, что этим хотят сказать боги. Тогда царь решил отправить посольство в Грецию, к знаменитому Дельфийскому оракулу, чтобы узнать смысл знамения. Посольство состояло из царских сыновей Тита и Арунса и знатного римлянина Юния Бру´та.

Оракул ответил, что появление змеи, съевшей царские дары, означает скорую потерю Тарквинием царской власти. Тогда юноши решили спросить о своем будущем. Под сводами пещеры прозвучали слова: «Тот, кто первым поцелует свою мать, тот примет высшую власть в Риме».

Тит и Арунс обрадовались, услышав этот ответ. Они решили, что указание оракула относится к ним. У Брута не было в живых матери, а их брат Секст, оставшийся в Риме, не мог знать предсказания оракула. Братья решили ничего не говорить Сексту, а, вернувшись домой, одновременно обнять и поцеловать мать, чтобы после смерти отца вдвоем занять римский престол. Но Брут перехитрил всех. Он, которого считали дурачком, глубже всех проник в смысл оракула. Едва лишь сойдя с корабля на берег, он, будто бы споткнувшись, упал на землю и незаметно покрыл ее, мать всего живого, поцелуями.

Вскоре после этого Тарквиний Гордый начал войну с племенем рутулов, с которыми когда-то пришлось иметь дело Энею. Тарквиний хотел захватить их богатый город Ардею, чтобы передать свою державу наследникам еще более сильной, чем он сам принял ее от Сервия Туллия. Но Ардея находилась на высоком холме и была окружена крепкими стенами. Первый натиск римлян был отбит горожанами. Пришлось разбить под стенами города лагерь и ждать, пока его жители, не выдержав мук голода, сложат оружие.

В осаждающем войске были и царские сыновья Тит, Арунс и Секст. Они убивали время в своем шатре за кубком вина и любимой этрусками игрою в кости. Однажды они пировали вместе с Луцием Коллати´ном, своим дальним родственником. Речь зашла о женах. Каждый хвалил свою жену и уверял, что в его отсутствие она занята работой и только этим прогоняет скуку. Спор становился все более жарким и окончился бы дракой, если бы Луцию Коллатину не пришла в голову счастливая мысль.

— Оставим наш спор! — сказал он вставая. — Словами мы друг друга не убедим. Давайте неожиданно возвратимся домой, тогда вы убедитесь, что моя Лукреция лучшая из жен.

Молча переглянулись между собой царские сыновья. И так же молча они направились к выходу, где были привязаны их кони. Через несколько часов они уже были в Риме. Даже не входя во дворец, глядя на его ярко освещенные окна, слыша звуки флейт и звон чаш, можно было понять, что жены царских сыновей проводят время в свое удовольствие.

— Наши жены веселятся! — сказал Секст Коллатину. — Но и твоя жена также не теряет времени даром.

Закипела кровь в жилах Коллатина. Он с трудом удержался, чтобы не обнажить меч.

— Едемте ко мне в Коллацию! — ответил он глухо.

Еще через час они были в маленьком городке, находящемся в десяти милях от Рима. Все жители уже спали. Но в доме Коллатина горел свет. Путники сошли с коней и переступили порог дома. Они увидели Лукрецию в кругу рабынь. Тихо шелестела прялка.

Услышав шаги, Лукреция обернулась. Краска покрыла ее щеки. Еще мгновение, и Коллатин обнял ее.

С изумлением наблюдал за этою сценою Секст. Он уже забыл о проигранном споре и о своем позоре, свидетелем которого был Коллатин. Его поразила красота молодой женщины, ее необыкновенные чистота и скромность. В голове этого юноши, испорченного властью и привыкшего удовлетворить любые свои желания, возник преступный план.

На следующую ночь он покинул лагерь, сославшись на неотложные дела в Риме. Секст отправился в Коллацию. Вот и дом Коллатина. Услышав стук копыт, Лукреция бросилась к двери. Она думала, что вновь приехал муж. Но это был Секст Тарквиний. Скрыв разочарование, Лукреция радушно встретила гостя. Рабыни принесли еду и отвели Сексту комнату для отдыха. Но сон не приходил к нему. С обнаженным мечом он ждал, пока в доме все стихнет. Тогда он ворвался в покои Лукреции.

Едва только негодяй покинул дом Коллатина, Лукреция послала слуг за отцом и мужем. «Пусть они явятся немедленно!» — приказала она.

Коллатин, к которому прибыл слуга, очень взволновался. Зная характер своей супруги, он понял, что случилось нечто ужасное, иначе она не послала бы за ним. Поэтому Коллатин попросил своего товарища Брута, чтобы тот сопровождал его.

Они застали Лукрецию в траурном одеянии. Слезы текли по ее белым, как мел, щекам.

— Что случилось? — спросил Коллатин.

И тогда поведала Лукреция о неслыханном оскорблении, которое нанес ей царский сын.

— Поклянитесь мне, — закончила она, — наказать подлого преступника.

— Клянемся! — произнесли мужчины в один голос.

— Теперь я могу спокойно умереть! — сказала Лукреция.

С этими словами она сорвала со стены кинжал и вонзила его себе в грудь.

Все оцепенели от ужаса. Первым опомнился Брут. Он вынул кинжал из раны и поднял его над головой.

— Клянусь кровью благородной Лукреции отомстить роду Тарквиниев. Преступление Секста сделало всю царскую семью врагами римлян. Рим должен освободиться из-под власти царей!

Брут передал кинжал потрясенному Коллатину, который также дал клятву. Поклялись отомстить тиранам и все присутствующие.

После того Брут приказал поднять ложе с телом Лукреции и отнести его на площадь. Площадь заполнили все жители Коллации. Сурово осудил Брут поступок Секста Тарквиния и призвал граждан к оружию. Вскоре огромная толпа вооруженных мужчин двинулась на Рим.

Римляне были напуганы внезапным появлением вооруженных людей и разбежались. Но Брут разослал вестников во все концы города, чтобы собрать граждан на форуме. Так римляне узнали о преступлении в Коллации и решили навсегда изгнать из Рима Тарквиния Гордого со всей его семьей. Принимая это решение, граждане вспоминали и тяжелые работы, которыми этрусский правитель обременял народ, и другие его преступления и насилия.

Весть о событиях в Риме достигла и Ардеи, где стоял лагерем Тарквиний. Рассчитывая, что ему удастся склонить римлян на уступки, Тарквиний двинулся к Риму. Римляне заперли перед ним ворота и с городских стен объявили ему свое решение. Тарквинию пришлось отправиться в изгнание. Вместе со своей родней он бежал в соседний этрусский город Цэ´ре.

Рим стал отныне управляться народным собранием, сенатом и выборными должностными лицами — консулами. Такой строй римляне называли республикой. Первыми консулами были избраны Брут и Коллатин.

Вот что рассказывали римляне об этрусских властителях, некогда управлявших их городом и изгнанных в 509 году до н. э. Несмотря на множество сказочных деталей, основные линии этого рассказа находят подтверждение. Прежде всего не вызывает сомнения сам факт этрусского владычества в Риме. О нем говорят сохранившиеся постройки, выполненные в технике, известной нам по памятникам этрусских городов. До сих пор в Риме имеются остатки стены Сервия Туллия, которая когда-то окружала Рим. По площади, охватываемой стенами, Рим уступал лишь греческой колонии Таренту, но далеко оставил позади другие греческие и негреческие города Италии, в том числе и города Этрурии. Среди других крупных сооружений Рима VI века до н. э. выделялся Капитолийский храм, посвященный трем божествам — Юпитеру, Юноне и Минерве. Согласно легенде, он был воздвигнут при Тарквинии Древнем и освящен при первых консулах. Легенда сообщает также об украшении храма этрусским мастером Ву´лкой из города Вей.

Это предание подтверждается не только самим фактом почитания в Риме троицы этрусских божеств, но и найденными археологами остатками раскрашенных глиняных украшений, общих Этрурии и Риму. В Риме были и другие постройки, возведенные этрусками.

Здание цирка, сооруженное Тарквиниями, до наших дней не сохранилось. Но хорошо известные по описаниям римлян церемонии открытия цирка позволяют безошибочно считать цирк и цирковые зрелища нововведениями этрусских правителей. На стенах этрусских гробниц часто встречаются изображения, обычные для цирка, — состязания колесниц и схватки атлетов.

Много споров вызывает у современных ученых приписываемая Сервию Туллию политическая реформа, разделившая граждан не по происхождению, а по богатству. Некоторые черты этой реформы, например, указание на расчет имущества в денежном измерении — ассах, — имеют позднее происхождение. Но не приходится сомневаться, что именно этруски ввели в Риме тяжеловооруженную пехоту, предусматриваемую реформой.

Своеволие одного из царских сыновей вполне могло явиться последней каплей, переполнившей чашу терпения римлян, хотя эпизод с Лукрецией скорее всего выдумка. Предание, сохраненное римскими историками, совершенно правдоподобно указывает на причины восстания: царь не совещался с сенатом, не спрашивал мнения сенаторов, казнил и конфисковывал имущество, наполнял свои кладовые огромными запасами зерна и не в меру обременял римлян военной службой.

О том, как был озлоблен римский народ против Тарквиниев, свидетельствует слепая ненависть, с которою с тех пор относились к слову «царь».

В рассказах о правлении этрусских царей в Риме интересны даже те детали, которые на первый взгляд могут показаться сказочными. Они при внимательном рассмотрении создают картину жизни этрусского общества, во многом отличную от римской жизни.

Обратили ли вы внимание на то, что этрусские правители обязаны своей властью женщинам? Танаквиль, согласно легенде, принадлежал замысел переселения Тарквиния в Рим. Она же истолковывает знамение в том смысле, что Тарквиний должен стать царем. Особую роль сыграла Танаквиль и в судьбе другого римского царя — Сервия Туллия. В этом же плане интересен и ответ оракула этрусским послам: высшую власть получит тот, кто первым поцелует свою мать.

Все это не случайность, за этими деталями скрываются определенные черты быта и религии древних этрусков.

О высоком положении этрусской женщины говорят также данные, добытые с помощью археологии. На погребальных надписях этрусков часто наряду с именем отца умершего встречается также имя его матери, в то время как в подобном случае у римлян упоминается лишь отец. Судя по фрескам на стенах гробниц, этрусские женщины вместе с мужчинами участвовали в пирах, посещали спортивные состязания и гладиаторские игры. Этрусская женщина пользовалась свободой, о которой даже не могла мечтать римлянка.

Муций Левша

Нет, не хотел простить Тарквиний Гордый римлянам своего позорного изгнания. Не мог он примириться с потерей царской власти. Из Цэре Тарквиний бежал к Порсе´не, могущественному царю этрусского города Клузия, и обратился к нему со следующими словами:

— Я такой же этруск, как и ты. Можешь ли ты спокойно видеть, как я и мои близкие, люди того же происхождения, той же крови, влачим свою жизнь в нищете? Если цари не будут поддерживать друг друга, они испытают то, что пришлось испытать мне. Поэтому я прошу защитить не меня, а самого себя, свое господство, свой трон.

— Как же тебе помочь? — спросил Порсена.

— Собери сильное войско, — сказал Тарквиний. — Я покажу твоим воинам дорогу к стенам Рима. Одно твое имя внушит римлянам ужас и заставит их открыть городские ворота. Когда я вновь стану царем, то буду тебе полезен.

Порсена не стал медлить. Он не рассчитывал ни на щедрость Тарквиния, ни на его благодарность. Порсену прельщала возможность разграбить богатый город и захватить огромную добычу.

Поэтому он отправил в Рим послов с требованием принять обратно Тарквиния. Римляне отказались выполнить это требование. Тогда Порсена объявил им войну и, как говорят, даже указал место и время своего вторжения.

Когда стало известно, что Порсена движется с огромной армией, ужас охватил сенаторов. Отцы города опасались не только этрусков, но и обитателей Рима — плебеев. Можно было ожидать, что плебеи поднимут восстание и откроют Порсене городские ворота. Надо было задобрить плебеев. Поэтому сенат позаботился об обеспечении плебеев хлебом, отправив за ним своих посланцев в другие города. Продажа соли была отнята у частных лиц, так как они, пользуясь бедствием, вздували цены. Соль стала продаваться в государственных магазинах. Беднейшие плебеи были освобождены от налогов.

Тем временем в город под защиту стен стекалось сельское население. Шли старики и женщины с плачущими детьми. Пастухи в войлочных шляпах и грубых плащах гнали овец.

Римские воины, разбившие лагерь у Яникула, с тревогой смотрели на это бесконечное шествие. Казалось, весь Лациум снялся с насиженных мест. Ведь не может Рим вместить обитателей всех селений.

И в это время из-за холма раздались звуки труб. Их нельзя было спутать с пастушескими рожками. Это были резкие звуки изогнутых этрусских горнов.

— К оружию! К оружию! — закричали центурионы.

Подробности о сражении на склонах Яникула не сохранились. Известно лишь, что римское войско, уступавшее этрусскому и по численности, и в выучке воинов, было разбито и в беспорядке бежало. Этруски действовали с такой стремительностью, что римлянам не удалось разрушить единственный в то время свайный мост, соединявший правобережную и левобережную части города. Воины Порсены подошли к самому мосту, и в это время, словно из-под земли, выросла фигура римского юноши. Он стоял, широко расставив ноги, выставив вперед меч. Его безбородое лицо, пересеченное шрамом от лба до уха, было полно решимости. Это был Гора´ций Ко´клес. Своим прозвищем «Коклес» (одноглазый) он был обязан тому, что в одном из сражений лишился глаза. Коклес задержал этрусков, дав римлянам время для разрушения моста.

Не удалось этрусскому царю взять город штурмом. Он надеялся одолеть его осадой. Перерезав реку, заперев все дороги и тропинки, ведущие в Рим, Порсена хотел задушить римлян голодом. Хотя однажды консул Валерий разбил крупный отряд этрусков, грабивший поля, кольцо осады не разомкнулось. Все новые и новые отряды этрусков приходили на помощь Порсене. Римляне посылали лазутчиков, чтобы нащупать слабые места в осаждающем войске, но каждый раз они возвращались с дурными вестями. Кольцо осады было плотным, враги не дремали. Сдача Рима казалась неминуемой.

Тогда юноша из знатного рода, Гай Му´ций Корд, решил спасти сограждан. Муция в детстве нянчила этрусская женщина, и язык врагов он знал так же хорошо, как родную латынь. Была у него и этрусская одежда, с помощью которой он рассчитывал обмануть врагов. Храбрый юноша боялся одного: римская стража может принять его за перебежчика и помешать осуществить задуманное. Поэтому он отправился в сенат. «Отцы, — сказал он сенаторам, — я намереваюсь переправиться через Тибр и проникнуть в стан Порсены. Не спрашивайте, зачем мне это нужно. Речь идет о спасении нашего города».

Сенаторов удивила отвага юноши. Они не стали допытываться, каковы у Муция планы, и пожелали ему счастья и успеха. Дома Муций натянул на себя этрусскую одежду и спрятал в ее складках кинжал. Стража у городских ворот, предупрежденная сенаторами, пропустила Муция без лишних слов.

В этрусском лагере Муций смешался с толпой воинов, шедших к одной из палаток. Это был день выдачи жалованья и Муций мог беспрепятственно проникнуть в царский шатер.

Пламя жертвенника освещало палатку и двух богато одетых людей, сидевших на возвышении. Один из них был занят тем, что рассматривал свои пальцы в золотых кольцах. Другой был окружен солдатами, чего-то ожидавшими от него. Муций решил, что это и есть царь. Он не знал, что в этот день этрусским воинам выдают жалованье и человек, которого он принимал за Порсену, — царский писец. С быстротою молнии он вытащил кинжал и бросился к мнимому царю. Без звука упал писец на землю. Все произошло так быстро, что солдаты застыли от удивления и ужаса. Муций бросился бежать. Но пришедшие в себя этруски догнали его, вырвали кинжал и привели к царю.

В ярости вскочил Порсена со своего трона и крикнул пленнику в лицо:

— Кто ты? Чего ты хотел добиться?

Бесстрашно выдержал юноша взгляд царя и ответил с достоинством:

— Я римлянин. Мое имя Муций. Я хотел убить тебя, врага моего народа. Случай спас тебе жизнь.

— Уведите его, — приказал Порсена. — Развяжите ему язык или вырвите его. Пусть он расскажет, кто его послал.

Но Муций сам шагнул к жертвеннику и сказал:

— Теперь смотри, этруск, как римляне умеют переносить боль и хранить клятву.

С этими словами он протянул правую руку к огню. Пламя стало лизать пальцы. Они почернели и обуглились, как головешки. Запах горящего мяса распространился вокруг, вытесняя аромат благовоний, исходивший от царских одежд.

— Довольно! — воскликнул потрясенный Порсена. — Ты ненавидишь свое тело больше, чем меня. Я был бы счастлив, если бы в моем войске были такие храбрые воины. Я дарую тебе свободу, римлянин. Возвращайся в свой город.

— Благодарю тебя за милость, — сказал Муций, поднимая обугленную руку. — Но знай, что я не один. Триста юношей дали вместе со мной клятву убить тебя или дать себя сжечь в огне. Что не удалось мне, удастся другому.

Порсена медленно опустился на трон. Он даровал римлянину жизнь, чтобы поразить и этрусков, и римлян своим благородством. Но это не спасет его от смерти, если все римляне таковы, как этот юноша.

— Ты победил, Муций, — вымолвил царь. — Я пошлю с тобой послов в сенат. Я согласен заключить мир с городом, имеющим таких защитников, как ты.

Мир вскоре был заключен. Порсена отказался от мысли вернуть Тарквинию римский престол. Римская республика была спасена. Правда, ей пришлось возвратить захваченные у города Вей семь районов и выдать перебежчиков. Войско Порсены покинуло римскую область.

Муций же стал римским героем. Все граждане считали его одного спасителем отечества. Он получил прозвище Сцевола (что значит Левша) и передал его своим потомкам. Сенат в благодарность за отвагу выделил Муцию за Тибром участок земли, который впоследствии называли «Муциевы луга».

Рассказ о Муции Сцеволе, спасителе Рима от этрусского царя Порсены, сохранен поздними писателями и поэтому вызвал у историков сомнения. Некоторые ученые считали, что подвиг Муция выдуман для объяснения прозвища Левша и Муциевых лугов за Тибром. Но поход этрусского царя Порсены на Рим является историческим фактом. Молодой Римской республике удалось отстоять свою независимость в упорной борьбе против союза этрусских городов. В борьбе с этрусками римляне находят поддержку у своих соплеменников — латинов. Окрепнув, римляне переходят в наступление. Главным их соперником был соседний этрусский город Вейи, борьба с которым затянулась на долгие годы.

Падение Вей

Семь долгих лет стояли римляне у стен Вей. Семь лет римские матроны ожидали своих мужей и сыновей. Семь лет жрецы в римских храмах приносили жертвы богам, моля их о победе. Но так же, как и в первый год осады, были неприступны каменные стены Вей. С их высоты вейенты насмехались над римской доблестью и римским упорством.

На восьмом году осады произошло событие, казалось, не предвещавшее Риму ничего доброго. Воды Альбанского озера, омывающие подножие священной горы Лация, казалось, без всякой причины поднялись и достигли небывалой высоты. Никто в Риме не мог объяснить этого знамения, ниспосланного богами. Из-за вражды с этрусками в Риме не было этрусских знатоков гаданий — гару´спиков. Решили отправить послов в Дельфы, чтобы там растолковали смысл знамения.

Но еще до того, как вернулись послы, римлянам удалось приоткрыть завесу тайны, окружавшей Альбанское озеро.

Однажды римские воины Гай и Луций обходили дозором свой участок стен Вей. Внезапно они услышали песню. Подняв голову, они увидели седовласого старца. Гай хорошо понимал этрусскую речь, так как его кормилицей была этрусская женщина.

— Ты знаешь, что поет этот старик? — спросил римлянин, обращаясь к своему товарищу.

Луций пожал плечами.

— Он поет о том, что нам никогда не удастся взять Вей, пока мы не спустим воды Альбанского озера.

— Тебе, наверно, показалось! — откликнулся Луций. — Но если это и так, стоит ли обращать внимание на слова этого выжившего из ума старика.

Гай промолчал. Но он решил во что бы то ни стало узнать, кто этот старик, певший на городской стене.

Через несколько дней Гай подошел к воротам, находящимся поблизости от того места, где он услышал пение старца. За долгие годы осады противники хорошо знали друг друга не только по именам, но и в лицо. Поэтому, как только этруски увидели Гая, они окликнули его:

— Эй, Гай! Почему ты сегодня без Луция?

Гай раздраженно махнул рукой.

— Надоел он мне со своими снами! На прошлые нундины[2] ему снилось, что он нашел кубышку с золотом, а вот уже три дня, как ему во сне является тот самый старик, который поет со стены таким отвратительным скрипучим голосом. Вот и пристал ко мне, словно репей: скажи ему, что значит этот сон.

Этруски расхохотались.

— Да это ему гаруспик Толу´зий снится. Заколдовал он твоего Луция.

Это и нужно было знать Гаю. Но он не подал виду, что его заинтересовал старик.

— Гаруспик так гаруспик, — проворчал он. — Но зачем он поет? Лучше бы сидел дома. А то здесь его продует или шальная стрела в него угодит.

Еще через несколько дней у этих же ворот показался Луций с какой-то ношей за спиною.

Этруски еще издали встретили его оглушительным хохотом и криками:

— Ну как, Луций, отстал от тебя сон?

— Нет. Вот повидать бы мне вашего гаруспика наяву, тогда и сниться перестанет.

— Мы его позовем. Только ведь Толузию тоже сон снится — амфора фалернского.

— Мой Геркулес! О вине я позаботился, — молвил римлянин, ставя на землю свою ношу.

Прошло еще немного времени, пока открылись железные ворота, выпустив старика в черном хитоне с вышивкою на груди.

— Ты хотел меня видеть, римлянин? — сказал старец.

Но Луций вместо ответа схватил гаруспика, взвалил его себе на плечи и под вопли этрусков, не ожидавших такого коварства, потащил своего пленника к римскому лагерю.

В тот же день гаруспик был доставлен в римский сенат. Там он повторил древнее предсказание о гибели Вей в тот день, когда будут отведены воды Альбанского озера. Но римские сенаторы не могли положиться на слово одного человека, и они решили ожидать возвращения послов из Дельф. Послы подтвердили пророческие слова гаруспика, только Дельфийский оракул приказал не спускать воды озера в море, а распределить их по окрестным полям. Тогда падут Вейи.

Тотчас же начали римляне рыть отводный канал, и едва были закончены работы, как богиня счастья Фортуна улыбнулась римлянам. Больше ни одна вылазка не приносила осажденным успеха.

Римский полководец Ками´лл, будучи уверен в победе, запросил у сената, что делать с добычей. Тысячи граждан, мал и стар, услышав об этом, заполнили римский лагерь, чтобы принять участие в дележе.

Тем временем Камилл приказал рыть подземный ход к самому центру города, где находился храм богини Уни, или Юноны, как ее называли римляне.

День и ночь работали римские воины, разбивая камни и вынося их наружу. Наконец они были под храмом. Они слышали шаги жреца и блеяние овцы, которую тащили к алтарю. В тишине прозвучали слова гаруспика, обращенные к царю Вей: «Победит тот, кто принесет Уни эту жертву!» Царь уже протянул руку к жертвенному ножу, но в это время поднялась плита пола, и из отверстия показалась голова в металлическом шлеме с гребнем. Камилл — это был он — выхватил у царя нож и принес Юноне жертву.

И сразу римские воины с торжествующим криком бросились на улицы и площади города. Здесь им пришлось иметь дело не с мужчинами, защищавшими городские стены, а с женщинами и детьми, которые осыпали врагов камнями, забрасывали их черепицами. Беспощадно убивали римляне всех встречавшихся им на пути. Кто-то открыл городские ворота, и новые толпы римлян хлынули в город.

После того как были очищены дома вейентов, римляне подступили к храмам, считавшимся жилищами богов. Здесь нужно было действовать осторожнее. Боги мстительны. Они могут покарать каждого, кто посягнет на святыни. Жрецы, сопровождавшие римское войско, отобрали несколько юношей из знатных римских фамилий. Придирчиво они осмотрели их с головы до ног, чтобы на теле не было физических недостатков: боги могут оскорбиться, если к ним послать каких-нибудь уродов. Из расспросов они убедились, что у юношей живы отец и мать: боги не любят сирот. Приказав своим избранникам помыться и надеть белые тоги, жрецы повелели им вступить в храм главной богини города — Уни.

Со страхом переступили юноши порог святилища. Из его глубины на них смотрела сама богиня, восседавшая на троне. Искусные этрусские мастера вылепили ее из глины, раскрасили и обожгли в печи.

Один из юношей выступил вперед и дрожащей рукой прикоснулся к плечу божества.

— Хочешь ли ты, Уни, перебраться в Рим? — спросил он.

— Смотрите! Она кивнула головой! — воскликнули другие юноши.

Позднее кто-то даже уверял, что слышал, как богиня отчетливо произнесла: «Хочу!»

«Так пали Вейи, — заключает древний историк, — богатейший из этрусских городов, который показал величие в последние свои мгновения. Десять лет и зим без перерыва он вел борьбу и был случайно взят не силой, а искусной выдумкой».

Победитель Камилл с необычайной пышностью отпраздновал свой триумф. Он проехал по Риму в бронзовой колеснице, запряженной четверкой белых коней. Ни один полководец до него не позволял себе ничего подобного. Белые кони считались святыней и принадлежностью отца богов — Юпитера. Это вызвало недовольство римлян. Еще большим нападкам Камилл подвергся за то, что всячески препятствовал заселению завоеванных Вей плебеями.

Рассказ о падении Вей, сохраненный поздними историками, насыщен многими подробностями, могущими показаться недостоверными или даже анекдотичными. Но ими не следует пренебрегать. Эти детали раскрывают характер верований древних людей.

Представление о том, что судьбы города связаны со священными водами, известно нам из множества данных. В самом Риме, находившемся на Тибре и его притоках, каждый год исполнялись религиозные церемонии умилостивления духов рек. Сооружение мостов через реки и ручьи рассматривалось как действие, наносящее ущерб или оскорбление божеству, поэтому постройкой мостов ведали особые жрецы — понти´фики (мостоделатели), знакомые не только с технической стороной дела, но и религиозными правилами. Одно из этих правил нам известно: мосты должны были строиться без применения железа.

Не менее интересен обряд переселения Уни в Рим. Он характеризует не только отношение римлян к чужеземным богам, но и объясняет, каким образом в Риме оказались храмы многих божеств, первоначально почитавшихся соседями римлян.

Завоевывая города Италии, порабощая ее племена, римляне переселяли в свой город богов и богинь, которые когда-то покровительствовали врагам римлян. Это переселение совершалось по строго разработанному жрецами церемониалу. На новом месте жительства бог или богиня получали новое жилище. Так в Риме появились многочисленные храмы Уни (Юноны), Менрвы (Минервы), Тини (Юпитера) и других божеств.

Галльская опасность

В VI–V веках до н. э. обширные земли Центральной Европы были заселены воинственными племенами галлов. Жадные к богатству своих соседей, галлы не раз вторгались в их земли и уже в VI веке до н. э. обосновались в Северной Италии. В долине реки По в это время находились этрусские города, объединявшиеся в Двенадцатиградье, наподобие городов самой Этрурии. Вот эти-то города в V веке до н. э. они захватили и разрушили.

В тот же день, когда римляне взяли Вейи, в долине реки По галлами был захвачен и разрушен богатый этрусский город Ме´льпум. Затем галлы вторгаются в Среднюю Италию.

Некоторые из этрусских городов откупились от галлов золотом. Так, например, поступили жители Аре´ццо, втайне надеявшиеся, что галлы уничтожат их давнишнего врага — Рим. У Клузия галлы потребовали землю для поселения. Клузинцы отказались выполнить это требование галлов, осадивших город, и отправили послов в Рим.

Явившись в римский сенат, послы сказали:

— Клузий — последняя преграда на пути к вам. Если мы будем разбиты и порабощены, наступит ваша очередь, римляне!

Молча выслушали сенаторы эти слова. Война с дикими варварами была нелегкой. Но можно ли отказать в помощи городу, осажденному полчищами врагов? Все взоры обратились к почтенному сенатору Ма´рку Фа´бию.

— Клузинцы! — сказал Марк Фабий. — Вы не были нашими врагами, когда мы воевали с Вейями. Мы помним о благородстве вашего царя Порсены. Рим отправит послов к галлам с требованием оставить вас в покое.

Сразу же были избраны послы для переговоров с галлами. Выбор пал на трех сыновей Марка Фабия.

Бренн, вождь галлов, принял римлян в своем шатре, увешанном коврами и дорогим оружием. По украшенным золотом рукоятям Фабии легко узнали этрусские мечи. Это были трофеи галлов.

— Именем сената и римского народа я объявляю тебе, царь Бренн, — начал старший из Фабиев, — чтобы ты оставил в покое дружественный нам город. Ведь клузинцы не причинили тебе никакой обиды. Если потребуется, мы защитим наших союзников оружием. Но мы предпочитаем, чтобы наше первое знакомство было мирным. Теперь выбирай, Бренн! Война или мир у тебя в руке.

Бренн вскочил. Зловещая улыбка играла на его губах.

— Вы хотите знать, римляне, какую обиду причинили нам клузинцы? Тогда слушайте! У Клузия много земли, столько, что его граждане не в состоянии обработать. Разве не было бы справедливым, чтобы они передали излишнюю землю нашему многочисленному народу? Ведь вы сами, римляне, также страдали от несправедливости, когда лучшие земли принадлежали вашим соседям. Вы объявили им войну и отнимали землю силой, разрушали города, обращали их жителей в рабство. Вы следовали древнейшему закону, по которому сильный владеет имуществом слабого. Сами боги верны этому закону — они на стороне сильного. Поэтому я вам могу посоветовать: не помогайте клузинцам, если не хотите, чтобы мы помогли тем городам и народам, которые обижены вами.

Римляне с некоторым удивлением выслушали эту речь. Они уже знали, что галлы придают умению красиво говорить не меньшее значение, чем искусству сражаться. Но все же они не ожидали, что варвар окажется таким красноречивым.

— Те города, о которых ты говоришь, Бренн, — отвечал римлянин, — никогда не были союзниками галлов. Мы спрашиваем тебя, по какому праву ты вторгся в земли наших союзников и угрожаешь им оружием? И что вообще делают галлы в Этрурии?

Бренн отступил на шаг, выхватил меч из ножен и воскликнул:

— Передайте сенату, римляне, что наше право — на острие галльских мечей. Сильным и храбрым принадлежит всё!

Тогда все галлы вытащили мечи, ударили ими о свои громадные щиты и издали торжествующий вопль.

Молча покинули римские послы лагерь галлов. Они были так возмущены оскорбительным обращением Бренна, что направились прежде всего в Клузий. В беседах о клузинцами они поднимали их боевой дух, воодушевляли на борьбу. Когда клузинцы совершили вылазку из осажденного города, послы сражались в первых рядах. Квинт Фабий выбрал среди галлов самого рослого и хорошо вооруженного и бросился ему навстречу. В пылу боя никто не мог отличить римлянина от этрусков. Но когда Квинт, одержав победу, стал снимать с убитого противника оружие, Бренн узнал в победителе римского посла. Законы, известные всем народам, запрещали послам принимать участие в битве. Но эти же законы запрещали убивать послов. Бренн прекратил сражение и приказал своим воинам отступать. В тот же день он отправил в Рим своего гонца. Требование было коротким и ясным: выдача послов или война. Римский сенат после долгих колебаний отказался удовлетворить требование Бренна, сославшись на то, что послы занимают в городе должности и до окончания срока службы не могут быть смещены.

Терпению Бренна пришел конец. Сняв осаду Клузия, он повел огромное войско на юг, к Риму. Путь галлов проходил через Этрурию. Сельские жители, захватив все, что можно было унести, бежали в города, под защиту их стен. Этруски готовились к войне. Но галлы всё шли и шли, не обращая внимания на эти приготовления. Иногда они криками и жестами объясняли этрускам: «Не бойтесь нас! Мы идем на Рим! Только с римлянами мы ведем войну».

На равнине, где речка Аллия сливает свои струи с мутными водами Тибра, галлы встретили вышедшее им навстречу римское войско. Самонадеянные римские военачальники воображали, что имеют дело с дикарями, и даже не позаботились о постройке лагеря, куда можно было бы укрыться в случае неудачи. Бешеный натиск разъяренных галлов обратил римлян в бегство. Тысячи воинов погибли при попытке перейти реку. Лишь немногим удалось скрыться за стенами обезлюдевших Вей, и им казалось, что боги мстят Риму за разрушение этого города и расправу над его мирными жителями. «День Аллии» — 18 июля 390 года до н. э. — много лет спустя отмечался римлянами как день траура и величайшего народного несчастья.

Через три дня галлы ворвались в Рим и рассыпались по его площадям и улицам, сея смерть и уничтожение. Языки пламени заплясали над кровлями храмов. Треск рушащихся зданий сливался с воплями женщин и детей.

Часть безоружных людей разбрелась по соседним латинским и этрусским городам, предоставившим беглецам кров и убежище. Нескольким сотням храбрецов удалось укрыться на Капитолийском холме, укрепленном не только искусством этрусских строителей, но и самой природой. Но и они вскоре были вынуждены заплатить галлам выкуп.

Галльское нашествие не нанесло серьезного ущерба этрусским городам, расположенным на высоких холмах и укрепленным массивными стенами. Галлы, не обладавшие катапультами и таранами, не могли взять этрусские города, так же как они оказались бессильны перед римским Капитолием. Но урон, нанесенный земледелию и торговле этрусков, был велик. Позднее этруски не жалели золота, лишь бы удовлетворить требования галлов и предотвратить их набеги. Галльская опасность по-новому поставила вопрос об отношениях с Римом. После взятия Рима галлами исчезла даже видимость единства этрусских государств. Одни города пытались использовать галлов как союзников в борьбе против римлян, другие искали союза с Римом.

Последний гвоздь

Восстание это произошло в Вольси´ниях. Вольсинии, находившиеся близ Больсенского озера, были религиозным и политическим центром союза двенадцати этрусских государств. Здесь находился храм главного бога этрусков Вольту´мна. В этом храме происходили совещания представителей этрусских государств. В Вольсиниях же находился храм богини Но´рции, где каждый год в стену вбивался гвоздь. Это символизировало течение времени и удары судьбы. Историки по числу гвоздей определяли число прошедших лет.

В 265 году до н. э. в стену храма Норции был вбит последний гвоздь. Восстали рабы. Обычно эти восстания подавлялись рабовладельцами. Но на сей раз рабам удалось одержать победу и захватить власть. Они запретили собрания и праздники свободных граждан, вошли в сенат и даже вступали в брак с дочерями знати. Было изменено право наследования и, по-видимому, произведен передел земель. Никто из писателей, сообщающих об этих событиях, не говорит, что рабы перебили господ. Указывается лишь, что они подчинили их своей власти.

Знать Вольсиний обратилась за помощью к римлянам и сдала город римскому войску, которое возглавляли консулы Квинт Фабий и Луций Мани´лий. Город был разрушен дотла, и тем из его жителей, которые избежали смерти и плена, пришлось переселиться на новое место. Так возник город Новые Вольсинии.

В 217 году до н. э. в Этрурию по пути в Рим вторгся карфагенский полководец Ганнибал. Богатые, знатные этруски могли воспользоваться этим и получить независимость. Но они, опасаясь собственных рабов, предпочли сохранить верность Риму и на протяжении всей Второй Пунической войны оказывали ему всемерную помощь. Этрусские города обеспечили римскую армию всем необходимым. Цэре прислал зерно, Популония — железо, Тарквинии — лен для парусов, Вольте´рра — вооружение для флота и зерно, Арреццо — три тысячи щитов, пятьдесят тысяч дротиков и много другого оружия. Это было то оружие, которое римляне с таким успехом применили против Ганнибала на заключительном этапе войны.

После Второй Пунической войны, в 196 году до н. э., вновь поднимаются рабы Этрурии. Древний историк говорит: «Заговор рабов сделал Этрурию как бы вражеской стороной». Таким образом, уже не этруски, некогда могущественные соперники римлян и претенденты на господство в Италии, а их рабы представляли угрозу Риму. И Рим высылает целый легион под начальством претора. На дорогах Этрурии появились кресты с распятыми рабами.

В 30 годах II в. до н. э. римлянин Тиберий Гракх, проезжая через Этрурию, наблюдал множество закованных в цепи невольников. Они обрабатывали пашни и виноградники этрусской знати, проводившей время в пирах и увеселениях. Рабство на протяжении веков являлось основой хозяйственной и культурной жизни этрусского общества. Оно же подготовило его упадок и гибель.

Поиски и открытия

Этрусколог на троне

Может быть, в облике и характере первого ученого, изучавшего историю этрусков, как в зерне или семени, заложены некоторые черты, которые проявятся много лет спустя в его последователях. Клавдий был чудаком. Впрочем, мало ли чудаков есть на свете! Но не все чудаки становятся императорами, а став императорами, совсем немногие посвящают себя науке.

Наука была страстью Клавдия с юных лет. И неудивительно, что среди своих сверстников Клавдий был белой вороной. Казалось, его не прельщает слава полководцев императора Августа, донесших римских орлов до берегов океана и за Рейн, в леса, населенные дикими и воинственными германцами. В то время как другие проводили время на Марсовом поле или на форуме, участвуя в парадах, триумфальных шествиях и пиршествах, Клавдий сидел за свитками. Наверное, от беспрерывного чтения лицо его приобрело землистый цвет, а тонкие, как жерди, ноги заплетались при ходьбе. Гладиаторские бои его тоже не интересовали. Даже на играх, которые давались от его имени, он не снимал шапки, по забывчивости ли или чтобы предохранить себя от простуды — этого никто не знал.

Что говорить о сверстниках! Даже самые близкие люди не понимали Клавдия и насмехались над ним. Мать, желая укорить кого-нибудь в тупоумии, говорила: «Он глупее моего Клавдия». Бабка вообще не удостаивала его вниманием.

Речь Клавдия многим казалась бессвязной, так как он обычно терял основную нить мысли и заходил в такие дебри, откуда трудно было выбраться, как из Тевтобургского леса, где погиб со своими легионами Квинтилий Вар. Клавдия не назначали на должности, требовавшие публичных выступлений: не хотели давать повод для насмешек над императорской фамилией.

В день убийства Гая Калигулы, этого чудовища на троне и безумца, Клавдий случайно попался на глаза гвардейцам. Они вытащили его из-за двери, куда он спрятался, посадили на носилки и отнесли к себе в лагерь. Люди, видевшие Клавдия в эти мгновения, впервые не смеялись над ним. Клавдий был достоин жалости. «Оставьте этого человека! — крикнул кто-то. — Он не причинил вам зла». Но заговорщики и не думали убивать Клавдия. Они тащили его к себе в лагерь, чтобы провозгласить императором.

Клавдий управлял Римом в 41–54 годах н. э. Подобно своим предшественникам и преемникам, он вел войны и праздновал триумфы над побежденными племенами, сооружал дворцы и водопроводы, устраивал цирковые игры и гладиаторские бои, творил суд и расправу. Но в его поведении было немало странностей. Он вел себя, как считали придворные, с недостойной своего высокого положения скромностью. При выборных должностных лицах на суде он сидел простым советником. На зрелищах, ими устроенных, он вставал вместе с толпою и приветствовал появление должностных лиц криком и рукоплесканиями. Не раз он отвергал предлагаемые ему непомерные почести и вообще держался как простой гражданин.

Кажется, он чувствовал себя человеком, только оставаясь наедине со своими свитками. Он не разлучался с ними даже в столовой и бане. Отсюда эта забывчивость, так удивлявшая всех, кто близко знал императора. После вынужденного убийства своей супруги Мессалины, садясь за стол, Клавдий мог спросить, где императрица. Многих приговоренных к казни он приглашал на игру в кости и удивлялся, почему они не приходят.

Главной страстью Клавдия была история. Много лет он работал над сочинением, излагающим историю Рима со времени смерти диктатора Юлия Цезаря, и довел рассказ до своих дней. Желая ознакомить публику с содержанием своего труда, он оглашал его с помощью чтеца.

Клавдия занимала не только история Рима, но и его старинных противников — этрусков и Карфагена. Для того чтобы создать историю этрусков, Клавдию пришлось прочесть все, что о них написали греки и римляне. Как много в их рассказах невежества и прямого вымысла! Необходимо было обратиться к сочинениям самих этрусков. Знал ли Клавдий этрусский язык? Об этом нет прямых свидетельств. Но отдельные косвенные указания говорят о том, что Клавдию были доступны памятники этрусского языка. В своей речи, произнесенной по поводу принятия в римский сенат знатных галлов, Клавдий приводит такие подробности о герое этрусских сказаний Мастарне, которые могли быть им заимствованы лишь из этрусских источников.

Известно также, что Клавдий, еще не будучи императором, прибавил три новые буквы к латинскому алфавиту. Две из них он заимствовал из этрусского алфавита. Когда Клавдий пришел к власти, он, по словам древнего историка, «без труда добился принятия этих букв во всеобщее употребление». Знаки их сохранились в книгах, ведомостях и надписях на постройках.

До нас не дошли книги и ведомости того времени, но на обломках мраморных и бронзовых плит времен Клавдия мы действительно находим буквы, которые не употреблялись до Клавдия. Значит, Клавдий знал этрусские документы и владел этрусским языком.

Интерес к этрусским древностям мог возникнуть у Клавдия еще в юности, под влиянием учителей. В зрелые годы этот интерес могла поддержать первая жена Клавдия — Плавция Ургуланила, принадлежавшая к древнему этрусскому роду.

История этрусков, написанная Клавдием, содержала двадцать книг. Не надо представлять себе это сочинением большого объема, так как древняя книга была фактически большой главой. История Карфагена, известная современникам гораздо лучше, чем история этрусков, была изложена Клавдием лишь в восьми книгах. Обе истории написаны на греческом языке. Клавдий приказал оглашать их в знаменитом александрийском Мусейоне, бывшем научным центром греческого мира (отсюда наше — музей). По установленным дням сменяющиеся чтецы читали в одном из зданий Мусейона этрусскую историю, в другом — карфагенскую.

Вряд ли это можно считать проявлением сумасбродства Клавдия или его непомерного честолюбия. В своей политике Клавдий пытался опереться на знать народов, считавшихся прежде «варварами». Он ввел в римский сенат знатных галлов. В своей речи, произнесенной по этому поводу, Клавдий приводил примеры из этрусской истории или, вернее, из истории взаимоотношений этрусков с Римом. Когда-то, говорит Клавдий, этруски были злейшими врагами Рима, теперь же они такие же римские граждане, как и их прежние противники.

Потомки древних римских родов считали оскорблением присутствие в сенате галлов, совсем недавно носивших вместо тоги штаны. Сам император подвергался насмешкам. Видимо, это отношение к Клавдию было одной из причин утраты и его исторических трудов. От истории этрусков, насчитывавшей двадцать книг, не сохранилось ни одной строки.

На заре этрускологии

Прошло много лет после правления Клавдия. Пала Римская империя, на ее развалинах возникли средневековые государства. В Риме обосновался глава католической церкви — папа. Не только язык этрусков, но даже имя этого народа, казалось, были забыты. Стоявшая близ башни папского дворца на Латеране бронзовая волчица не вызывала у прохожих воспоминаний о далеких временах. Никто не подозревал, что она была отлита этрусскими мастерами и водружена римлянами на Капитолийском холме в память о вскормленных ею близнецах.

Помнили другое. В базарные дни здесь творились суд и расправа. Прохаживался палач с топором в руке. Сквозь толпу окружавшую помост, вели связанных преступников — воров, разбойников. Отрубленные руки складывали к ногам волчицы, словно для того, чтобы подтвердить древнее изречение: «Человек человеку — волк». Средневековый художник изобразил волчицу с двумя отрубленными руками по сторонам.

В XIV–XVI веках территория, на которой некогда расцвела этрусская культура, стала колыбелью культуры эпохи Возрождения. Родом из Тосканы были величайшие художники, скульпторы, ученые — Донате´лло, Леонардо да Винчи, Микельа´нджело. В это время впервые за много столетий пробуждается интерес не только к грекам и римлянам, но и к этрускам, древнейшим обитателям Тосканы.

Уже в XIV–XV веках были известны некоторые этрусские гробницы. Писатель того времени Сигизмунд Ти´ций в своей хронике сообщает, что в конце XV века, когда папой был Александр Бо´рджиа, многие производили на свой страх и риск раскопки и извлекали из могил мраморные колонны и раскрашенные суриком статуи с этрусскими надписями. Тиций воспроизводит текст надписей из многих городов. Одна из гробниц, известная ныне под именем «Му´ла», имеет надпись — «1494». Ее оставил неизвестный посетитель по распространенной уже в то время дурной манере «увековечивать» свои имена, расписываясь на памятниках старины.

И уже в те времена были люди, стремившиеся воспрепятствовать разрушению исторических памятников. В конце XV века папа Иннокентий VIII отправил своего представителя в Корне´то (древние Тарквинии), чтобы изучить мраморную гробницу, об открытии которой стало известно в Риме. Жители Корнето обязывались показать папскому посланцу гробницу, возвратить вещи, которые были найдены, с целью восстановить памятник в первоначальном виде. Но власти Корнето заявили, что в гробнице не нашли ничего, кроме небольшого количества золота, использованного для ремонта городских укреплений. Папский посланец вернулся в Рим ни с чем. Двести лет спустя эту гробницу посетил англичанин Джемс Ба´йрес и скопировал рисунки с ее стен.

В творчестве деятелей Возрождения явственно влияние памятников этрусской культуры. Голова святого Георгия работы Донателло удивительным образом напоминает голову юноши из росписи этрусской гробницы. Среди рисунков Микельанджело имеется изображение человека с головным убором в виде скальпа, снятого с волка. Это перерисовка одной из этрусских фресок, изображающих владыку подземного царства Аи´та. Можно предположить, что фрески этрусских гробниц, показывающие, как уводят души в подземное царство и страшные их наказания, вдохновляли величайшего поэта Италии Данте на изображение мрачных сцен Ада.

О существовании этрусских гробниц знали не только тосканцы, но и образованные люди, жившие в соседних с Италией странах. В романе великого французского гуманиста Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» мы находим рассказ об этрусской гробнице, будто бы раскопанной в окрестностях родного города писателя. Рабле рассказывает также о кубке с надписью «этрусскими буквами».

В эпоху Возрождения часто не понимали значения памятников этрусской культуры. Гробницу в Тарквиниях считали дворцом. Не делая никакой попытки отделить факт от легенды, ученые того времени и в Риме искали вещественные следы никогда не происходивших событий.

Первая известная нам попытка объяснить этрусские памятники принадлежит итальянцу Аннио из Вите´рбо. В 1498 году Аннио закончил свой труд «Семнадцать свитков о различных древностях». Аннио выбрал из сочинений древних авторов то, что касалось италийских племен, в том числе и этрусков. Заслугой Аннио было то, что он пытался дополнить свидетельства древних данными этрусских надписей.

Среди современников Аннио пользовался дурной репутацией подделывателя. Считали, что ради прославления родного города он изготовлял подложные надписи из еврейских слов, написанных этрусскими буквами, закапывал камни в землю и снова их отрывал. Но недавно этрускологи нашли среди хранящихся в музеях бесспорных этрусских надписей те, которые впервые издал Аннио. Обвинения в адрес Аннио оказались несправедливыми.

Уже после смерти Аннио обнаружили много других этрусских памятников. В 1534 году была случайно обнаружена прекрасно выполненная статуэтка богини Минервы. Женская фигура во весь рост. Левая рука — в складках плаща, обнаженная правая протянута вперед. На голове у богини шлем с извивающейся священной змеей.

В 1553 году в древнем этрусском городе Ареццо была найдена бронзовая фигура химеры, фантастического зверя, сочетающего в себе свирепость волка, упрямство козла и злобу разъяренной змеи. Впрочем, от змеи сохранился лишь небольшой хвостик. Статую химеры восстановил знаменитый художник того времени Бенвену´то Челли´ни. Так во времена Возрождения поступали и с другими скульптурами, дошедшими в поврежденном виде. Считалось неприличным иметь статую без рук, носа, ушей. И скульпторы доделывали руки, носы, уши и даже головы.

Грива химеры сохранила следы позолоты, в глаза вставлялись драгоценные камни.

На правой ноге зверя была надпись. Только в наше время ее удалось прочитать.

В 1566 году в местности Пила´, близ этрусского города Перузии, была открыта бронзовая статуя: мужчина в тоге с поднятой вверх правой рукой. Статуя получила название «Оратор». Ныне она хранится во Флорентийском музее. На полах тоги — длинная этрусская надпись, из которой мы узнаем что статуя изображает Авла, сына Вела Мете´лла и Весии. Надпись прочитали недавно, но ее этрусское происхождение было известно ученым уже в XVI веке.

Этрусские памятники-надписи, статуи, вазы, саркофаги, украшения легли в основу первых успехов новой науки — этрускологии.

Неистовый шотландец

Ученых нередко представляют себе людьми не от мира сего, углубленными в свои изыскания и не замечающими ни времени, ни бренных земных радостей. Такое представление не соответствует биографиям выдающихся ученых Англии эпохи Возрождения. Это были люди, жизнь которых проходила в острой, требующей огромного напряжения сил борьбе. Они были знатоками не только латинских и греческих текстов, но и искусства политических интриг. Они ловко лавировали среди подводных камней эпохи, владели не только пером, но и шпагой. В них жил авантюрный дух. Недаром они были современниками отважного пирата, основателя английского флота Фрэнсиса Дрейка и незадачливой королевы Шотландии Марии Стюарт. Они брались за многое и во многом преуспевали. Они были поэтами и прозаиками, полководцами и дипломатами, естествоиспытателями и драматургами. Это были люди эпохи Шекспира, жадные к жизни, дерзкие, неутомимые в научных поисках и наслаждениях.

Таким был и То´мас Де´мпстер, отец этрускологии, шотландский барон, профессор многих академий и университетов, родившийся 23 августа 1379 года в Кли´фтбоге (Абердинши´р), и скончавшийся 6 сентября 1623 года в итальянском городе Болонье.

В «Двух веронцах» один из персонажей Шекспира рассказывает о том, как отцы

Шлют сыновей за прибылью и славой,

Тот — на войну, чтоб испытать фортуну,

Тот — в море, чтобы земли открывать,

Тот — в университет, во храм науки.

Отец Томаса барон Муре´цкий послал своего сына, бывшего двадцать четвертым ребенком в семье из двадцати девяти детей, в университет. Университет этот находился в маленьком городке Кембридже и являлся не только старейшим в Англии, но и лучшим. Наставником Демпстера в университетские годы был выдающийся голландский ученый Юст Ли´псий, прекрасный знаток латинских писателей, автор трудов, посвященных различным сторонам быта и культуры древнего мира. Подобно другим студентам, Демпстер занимался латынью и древнегреческим, выступал в диспутах, участвовал в студенческих спектаклях.

Современность с ее накалом политических страстей вторгалась в аудитории и спальни воспитанников, несмотря на все попытки учителей заставить своих питомцев заниматься только чистой наукой. Томасу Демпстеру было восемь лет, когда на плаху упала голова Марии Стюарт. Демпстер, соотечественник и единоверец шотландской королевы, всегда сочувствовал ей и впоследствии, будучи за границей, опубликовал свои сатиры против английской королевы Елизаветы, противницы Марии Стюарт и ее убийцы.

Первый город, в котором Демпстер начал свою самостоятельную деятельность, был Торунь в Польше, славившийся своей академией (так в те годы иногда назывались высшие учебные заведения), а также тем, что здесь родился замечательный астроном и мыслитель Николай Коперник.

В Торуни Демпстер пробыл лишь год. Парижский университет провозгласил его доктором юриспруденции. Демпстеру тогда было шестнадцать лет.

Париж, где жил ряд лет молодой ученый, был одним из важнейших центров образованности. Уже в XVI веке расцвела французская филология. Не только итальянцы, но и французы считали себя потомками древних римлян и наследниками их литературы.

В те годы, когда Демпстер преподавал в Парижском университете, наиболее влиятельным ученым был Жозеф Жюст Скалиге´р (1340–1609). Он не занимался преподаванием, но участвовал во всех важнейших научных предприятиях своего времени и переписывался с учеными разных стран. Скалигер пользовался таким же непререкаемым авторитетом, как до него Эразм Ротердамский и был бесспорно первым ученым своего времени. Его еще при жизни называли орлом, парящим в облаках, и единственным светочем века. Скалигер много путешествовал и во время путешествий собрал много надписей, в том числе и греческих.

В те годы издавалось много произведений античных авторов. Впервые стало возможным серьезно заняться изучением истории древних греков, римлян и других древних народов.

Демпстер пробовал свои силы в разных областях гуманитарных наук и литературы. Он писал стихотворения, панегирики знатным мира сего, в том числе папам Клементу VII и Павлу V, трагедии на темы античной и современной истории — «Стилихон», «Максимилиан», «Яков I, шотландский король», «Четыре книги писем к папам, королям, кардиналам, князьям и ученым всех народов с ответами адресатов», «Суждения обо всех временах, народах», «Политическое сочинение, посвященное Александру Радзивиллу, герцогу Польши», «Естественная история животных», «Десять книг римских древностей», «Комментарии к сочинениям Клавдиа´на, Ста´ция, Элиа´на», «История Шотландии в XIX книгах».

Томас Демпстер не любил долго оставаться на одном месте. Он был человеком по своей натуре неуживчивым, к тому же готовым ответить не только на оскорбление, но и на косой взгляд ударом шпаги. Его пылко любили и остро ненавидели. Но даже враги признавали его высокие достоинства лектора и ученого. Томас Демпстер обладал не только феноменальной памятью, но той живостью ума и воображением, которые обычно делают лектора кумиром слушателей. Поток его мыслей, то безудержно рвущийся вперед, то текущий медленными извивами, переносил их через века и страны и давал им истинное наслаждение в познании прошлого, его обычаев и нравов. Меняя город за городом, Демпстер стал профессором юриспруденции в Пизанском университете.

Томас Демпстер не был первым шотландцем, посетившим Тоскану. Тысячи его соотечественников проложили туда путь в качестве наемников или прелатов. Но никто из шотландцев не приходил сюда, вооруженный знаниями богатого прошлого этой страны. Никто из обитателей Тосканы не мог соперничать с Демпстером в знании текстов древних авторов. Неудивительно, что чужеземец был сразу окружен вниманием ценителей науки. Его приглашали в лучшие дома светских и духовных владык. Демпстер принимал эти приглашения. Он нуждался в покровителях. Но более всего его привлекала возможность лицезреть произведения искусства, которыми синьоры украшали свои гостиные и спальни.

В 1616 году Демпстер начал работать над книгой о древней Этрурии. Им овладело неистовство, с которым можно сравнить лишь чувство влюбленного. Он расставался с гусиным пером только в короткие часы ночного отдыха. Но даже во сне не мог забыть о своих этрусках, и слуга Антонио часто слышал, как с уст синьора слетают странно звучащие имена: Верту´мн, Фельзи´на, Тархо´н. Но однажды Демпстер произнес имя Цецина.

Утром Антонио осмелился сказать, что дом Цецины находится во Флоренции, близ церкви Сан Лоренцо, и если господин пожелает, то он сможет его показать.

Слова эти были по своему действию подобны тарантулу, попавшему за пазуху. Демпстер сорвал с себя ночную рубаху и стал метаться по спальне.

— Как ты сказал? Цецина близ церкви Сан Лоренцо? Не может быть!

— Но я бывал в этом доме. Синьора зовут Авл Цецина, а его брата Бернардо. Дом его — близ церкви Санто Спирито.

— Коней! Немедленно коней! — закричал Демпстер.

Антонио не обманул. Авл Цецина был не призраком, а синьором лет пятидесяти, с брюшком, лысиною и равнодушным выражением лица. Он принял чужестранца в роскошном зале, украшенном портретами предков. Потирая пальцем кожаную обивку кресла, он рассказал, что имя Авл передается у них старшим сыновьям. Его брата — он известен всей Флоренции как знаток древнего права — зовут Бернардо. Бернардо Цецина.

— Но позвольте, — перебил нетерпеливый гость. — Авл Цецина был подзащитным Цицерона, а сын этого Цецины, тоже Авл, — другом юности знаменитого оратора.

— Он сражался против Цезаря на стороне Помпея и славился как знаток этрусских гаданий. Наш род происходит из Вольтерры. Мои предки были царями в этом этрусском городе.

Демпстер молчал. Казалось, он лишился дара речи. Перед ним человек, принадлежавший к древнему этрусскому роду. Теперь он в этом не сомневался. Род, которому две с половиной тысячи лет. Он теперь не удивится, если какой-нибудь синьор представится ему: Тарквиний или Порсена. Но даже если обитатели этой страны не сохранили имен, которые носили их предки, они могли сохранить древние обычаи, черты характера и внешность. Теперь Демпстер внимательно вглядывался во все, что его окружало, и находил то, что хотел найти. Гробницы похороненных в церкви знатных горожан удивительно напоминают древние этрусские саркофаги. Что это — подражание этрусским памятникам или передающаяся из поколения в поколение традиция? В облике каноника, принимающего отпущение грехов, он узнавал древнего гаруспика — гадателя по внутренностям животных. Конечно, прошли столетия. Кто не побывал в этой Тоскане! Карфагеняне, римляне, готы, лангоба´рды. Сменялись боги и религии. Но время не смогло уничтожить древние обычаи и верования, как оно оказалось бессильным перед каменными гробницами этрусков.

Писать об этрусках — значило выбрать все имеющееся о них у греческих и римских авторов. Надо просмотреть сотни книг и рукописей. Но это лишь часть задачи. Следовало использовать все надписи, в которых упоминаются этруски.

В предисловии к первой книге Демпстер восхваляет открывшееся ему, чужестранцу, богатство этой страны с ее многочисленными гаванями, холмами, покрытыми садами и тенистыми рощами, плодородными полями, тучными лугами, с ее многолюдными городами, населенными искусными ремесленниками, мощными, неприступными крепостями.

Демпстер счел своим долгом высказать похвалу и в адрес нынешних правителей Этрурии, отличающихся своей образованностью, приверженностью вере и восстановивших монархическую власть. Еще в королевской библиотеке Британии в рукописи об одиннадцати провинциях Европы он вычитал, что племена Этрурии храбры на поле боя, в мире же преданы благочестию, получили свое имя от Этруска, сына Геркулеса, который, возвратившись из Испании в Италию, стал во главе этого народа. В другой же рукописи, знакомству которой он обязан достопочтеннейшему пизанскому патрицию Рафаэлю Ранцио´ни, ученейшему мужу, а также архиепископу, сказано, что этруски — древнейший и благороднейший из народов Италии.

Так мы узнаем не только о древних авторах, но и о тех современниках Демпстера, которые обладали рукописями, о библиотеках, которыми славилась Флоренция и другие города Тосканы.

У каждого, кто даст себе труд прочитать сочинение Демпстера, возникнет представление, что этруски чуть ли не самый культурный народ древности. Демпстер доказывает, что они ввели в Италии законы, были первыми философами, геометрами, гадателями, жрецами, строителями городов, стен, храмов, изобретателями военных машин, врачами, художниками, скульпторами, агрономами. У Демпстера, видимо, даже не возникал вопрос, что осталось на долю греков и римлян в области техники и культуры. Доказательства, приводимые Демпстером в пользу столь необычайной разносторонности этого древнего народа, не могут не вызвать у нас иронической улыбки. Первенство этрусков в философии и геометрии «доказывается» ссылкой на древнего автора, считавшего Пифагора тирреном. Но Пифагор не был первым греческим философом и происходил не из Этрурии, а принадлежал к древнейшему тирренскому населению острова Самоса.

Столь же опрометчив Демпстер в характеристике этрусского владычества. Он полагает, что этруски владели всей Италией. Не лишним будет заметить, что к этрускам он относит многие племена, близкие по языку и происхождению к римлянам.

Более того, история этрусков у Демпстера выходит за те временные рамки, в которых протекала жизнь этого загадочного народа. Он не только вполне серьезно рассматривает вопрос, был ли этрусским царем начальник императорской гвардии Луций Сейя´н, но и включает в свою книгу сведения, относящиеся к истории Тосканы в XIII–XV веках. Данте и Боккачо для него такие же знаменитые люди Этрурии, как Порсена.

В объяснении тех или иных явлений этрусского быта, религии, культуры Демпстер, вслед за древними авторами часто прибегает к истолкованию слов, обозначающих эти явления. Этот прием нередко ведет к грубейшим ошибкам, так как слова неведомого языка объясняются из известных в то время языков: латинского, древнегреческого, древнееврейского. Чтобы понять ошибочность этого приема, можно представить себе, что кто-то, зная один лишь русский язык, попытался бы объяснить значение такого иностранного слова, как поликлиника. Он бы, наверное, сопоставил первые два слога — «поли» — с русским словом «половина» — пол, между тем «поли» в переводе с древнегреческого означает «много». Так же ошибочно было для Демпстера объяснять непонятное нам слово «туски» (этруски) от греческого «тус» (ладан) на основании внешнего сходства обоих слов и этрусского обычая использовать ладан в жертвоприношениях богам.

Излагая свой предмет, Демпстер не раз вспоминает о родной Шотландии, как бы стремясь сделать ее обитателей причастными к истории далекого прошлого. В связи с рассказом о варварах, вторгшихся на территорию Тиррении во времена так называемого великого переселения народов, Демпстер говорит о царе шотландцев Фергу´зии, который со своим отрядом был в войске Алариха и после захвата Рима не взял ничего из добычи, кроме рукописей, привезенных им на родину.

В 1617 году через Петра Стро´ция Демпстер послал папе Павлу V сокращенное изложение своего труда. В июне этого же года он отправился на родину, но в ноябре снова возвратился в Пизу к своему труду. В 1619 году Демпстер принял решение покинуть Пизу и переехать в Болонью, где его ожидала кафедра словесности. Мотивы переезда остались нам неизвестны.

В 1625 году профессор свалился в лихорадке. По комнатам сновали слуги с нагретыми тарелками и полотенцами. Один врач сменял другого. Демпстер метался в постели, выкрикивал что-то непонятное. Может быть, это была его родная речь, которую не понимал никто в Болонье. А возможно, это были слова, которые он прочитал на вырытых из земли статуях и саркофагах. 15 сентября Демпстера не стало. Его похоронили в соборе святого Доминика.

Неисповедимы пути творений, выходящих из-под пера, резца или кисти. Их творцам не дано предвидеть, что им суждено — забвение или вечность. Мог ли предполагать Демпстер, что не десятки написанных им книг, а всего лишь одна незавершенная рукопись донесет его имя потомкам, которые по праву назовут неистового шотландца отцом этрускологии. Эта рукопись пролежит сто лет, дожидаясь своего времени. В 1723 году соотечественник Демпстера Фома Кок издаст ее во Флоренции в двух томах, с приложением таблиц, воспроизводящих надписи, статуи, вазы, погребальные памятники, монеты древних этрусков. На много лет труд Демпстера станет энциклопедией этрускологии, к которой будет обращаться каждый интересующийся историей и искусством этого древнего народа.

Правда, уже в год издания «Семи книг царской Этрурии» наиболее проницательным умам были ясны пробелы и недостатки труда Демпстера. Сенатор Филипп Буонаротти, статья которого помещена в приложении ко второму тому, дополнил труд Демпстера сведениями о богах, почитаемых этрусками. К ним он отнес Минерву, Геркулеса, Аполлона, Меркурия, Вакха, Цереру, Прозерпину, Викторию, Немезиду, Фортуну, Януса. Используя памятники, открытые после смерти Демпстера, Буонаротти установил различные типы написания этрусками букв. Так, буква Л писалась этрусками L и V. Выход труда Демпстера с дополнениями и исправлениями Кока и Буонаротти совпал с новым невиданным ранее подъемом интереса ко всему этрусскому.

Ночи Кортоны

На склоне горы, откуда открывается вид на цветущую долину Вальди Кьяна и зеркальную гладь Тразименского озера, расположен итальянский городок Кортона, славившийся, однако, не столько своим живописным расположением, сколько блестящим прошлым. Кортона — об этом знали ее жители — была древнее Рима. Писатель V века до н. э. Гелланик Лесбосский считал, что Кортона основана древнейшими обитателями Греции и островов Эгейского моря пелазгами на их пути в Тиррению. Впоследствии, по утверждению того же автора, пелазги, поселившиеся в Италии, стали называться тирренами.

Отцу истории Геродоту Кортона известна как тирренский город.

Жителей Кортоны и посетителей этого города поражали массивные стены, в глубокой древности которых никто не сомневался. В окрестностях Кортоны имелось также много курганных погребений, называвшихся в просторечии «дынями». Там же находилась ныне исчезнувшая гробница, сложенная из массивных, тщательно отесанных камней. Все были уверены, что это могила известного философа и математика Пифагора, одна из теорем которого известна каждому школьнику. На самом деле философ жил на юге Италии, в городе Кротоне. Сходство в звучании названий городов и породило легенду о том, что Пифагор был обитателем Этрурии.

29 ноября 1726 года над узкими улочками Кортоны, над ее площадями плыл колокольный звон. Обыватели, застигнутые им, не крестились и не возносили очей к небу. Это не гудели колокола городского собора, возвещавшие о каком-нибудь празднике или кончине знатного кавалера. Колокола муниципального дворца возвещали о первом заседании Этрусской академии. Основателями этого учреждения были двенадцать патрициев, воодушевленных не только научными, но и патриотическими целями. Задолго до этого времени Италия утратила свою славу передовой страны Европы. Ее ремесло и торговля пришли в глубочайший упадок. Иностранные нашествия и внутренние усобицы разоряли страну. С 1701 года Италия сделалась ареной кровавых битв между франко-испанскими и австрийскими войсками. Кто бы ни выходил из этих битв победителем, все равно на итальянские города налагались контрибуции, а крестьяне подвергались ограблению. К 1714 году испанцы и французы были изгнаны с Апеннинского полуострова. Бывшие испанские владения перешли к Австрии. Австрийцы хозяйничали и на части территории древней Этрурии, а с 1737 года на тосканский престол был посажен один из членов Габсбургского дома.

Изучение славной истории этрусков, которых жители Тосканы считали своими предками, давало моральное удовлетворение в эти годы национального унижения. Членами академии были благородные синьоры Кортоны и других городов Тосканы. Иностранцы весьма неохотно допускались в академию. Заседания Этрусской академии, насчитывавшей сто сорок членов, происходили по ночам. Они получили название «Ночи Кортоны».

Ночные заседания сохраняли атмосферу таинственности, окружавшую все, что связано с этрусками. Ежегодно торжественно избирался президент, которому присваивали древнеэтрусский титул — лукумо´н. На заседаниях при свете лампад зачитывались доклады и сообщения, демонстрировались новые памятники, велись дискуссии. Опубликовано девять томов материалов этих заседаний. Они могут заинтересовать ныне лишь историка науки. Отсутствие серьезной научной основы, всевозможного рода фантастические измышления, которыми изобиловали работы первых этрускологов, привели к появлению особого термина — этрускерия (точнее, этрускомания), которым с тех пор обозначают подобного рода ненаучные труды.

Одним из главных заблуждений историков и искусствоведов того времени была уверенность, что все памятники древнего искусства Италии от Тосканы до Кампании принадлежат этрускам. Более того, областью распространения этрусской культуры считалась и Малая Азия, откуда, по уже знакомому нам преданию, происходили этруски, и даже Испания. Поэтому на «Ночах Кортоны» можно было услышать не только отчет о раскопках гробницы близ Рима или Неаполя, но и рассказ путешественника, только что прибывшего из Анато´лии.

И, конечно же, кортонские академики не сомневались в том, что их предки превосходили все другие народы мира не только своим могуществом, но и образованностью. Правда, находились ученые мужи, утверждавшие, будто греческая культура выше этрусской. Но эти маловеры были иностранцами — французами или немцами. Француз Пьер Жан Мариет даже уверял, что этруски были учениками греков. Академики были уверены в обратном: греки ученики этрусков. Этруски же ученики самого древнего народа на земле — египтян.

Гордостью Этрусской академии в Кортоне было ее собрание этрусских древностей, с 1750 года именуемое музеем. В особом шкафу хранился шедевр этого музея — знаменитая «Кортонская муза».

Это портрет молодой женщины с пышной шапкой темно-каштановых волос. Миндалевидные глаза устремлены вниз. К груди прижат какой-то предмет, скорее всего лира. Это позволило кортонским академикам считать, что портрет изображает Полигимнию, покровительницу музыкального искусства.

Кортонская муза, судя по сохранившимся отчетам, была открыта в 1735 году кавалером Джовани Томмази в хижине одного из крестьян. Крестьянин поначалу принял полуобнаженную женщину за мадонну и оказывал ей почести как матери Христа и благодетельнице всех христиан. Но вскоре, поняв свою ошибку, наказал язычницу тем, что закрывал ее изображением вьюшку печи. Тогда-то кавалер Томмази и открыл древнюю картину, высоко оценил ее достоинства и взял ее у крестьянина.

Поклонники и знатоки этрусского искусства того времени оказались не менее наивными, чем крестьянин, у которого первоначально хранилась «Кортонская муза». Если бы картина действительно была древней, она не выдержала бы близости огня. Греческие, этрусские и римские художники писали свои картины не маслом, а восковыми красками. Не только краски, которыми написана «Кортонская муза», но и характер изображения говорят о том, что перед нами не памятник этрусской культуры, а произведение неизвестного мастера XVI века.

Из восьмидесяти одного экспоната Кортонского музея, судя по изданному в 1730 году каталогу, только пятнадцать были памятниками этрусского искусства. Остальные относились к поздней римской эпохе или явились фальшивками.

В XIX веке музей пополнился новыми памятниками, подлинность которых не вызывает сомнений, а художественные достоинства не могут оставить равнодушным даже самого сухого человека. До сих пор восхищает посетителей музея Кортонской академии бронзовая люстра, не знающая себе равных среди этрусских светильников. Кортонская люстра — это подлинный шедевр этрусской металлургии. Она имеет форму круглого блюда с шестнадцатью клювами, в каждый из которых наливалось масло и вставлялся фитиль. Поверхность блюда украшена выпуклыми изображениями. В самом центре люстры — страшилище с вытаращенными круглыми глазами, разинутой пастью, из которой высовывается язык, с клубками змей вместо волос. Это Горгона — мифическое чудовище подземного мира. Один ее взгляд обращал все в камень. Маска Горгоны окружена узкой лентой с фигурками львов, пантер, грифонов, нападающих попарно на коня, быка и оленя. Следующая лента условно изображает языки волн и летящих над ними дельфинов с острыми плавниками на длинных, вытянутых телах. По краям диска, окружая клювы-светильники, выступают шестнадцать сидящих в одинаковых позах Га´рпий — крылатых богов вихря, Силе´нов — духов земли и растительности.

Удивительная кортонская люстра не просто произведение искусства. Она запечатлела представления древних людей об окружающем их мире, животных, населяющих землю и море, демонах и чудовищах, созданных воображением.

Иоганн Винкельман

Давно уже забыты имена тех, кто на «Ночах Кортоны» произносил глубокомысленные речи об этрусках. Никто не поднимает с книжных полок трудов Этрусской академии. Но имя одного ее члена сохранилось в веках. Впрочем, не все знают, что Иоганн Винкельман состоял в этой академии. И совсем немногим известно, что он добился чести быть членом этого сообщества с колоссальными усилиями. Его предки варвары. Что ж! Всему миру придется признать, что потомку варваров, уничтоживших античное искусство, удалось впервые проникнуть в его тайны и открыть эти тайны всей Европе. Но Винкельман был не только родоначальником научной истории искусства, его можно считать первым археологом. Поэтому мы не можем пройти мимо этой колоссальной в научном и чисто человеческом отношении фигуры.

Сын сапожника из маленького городка, рано познавший нищету, оскорбления, провинциальную немецкую тупость, Винкельман взрастил в своей душе мечту о прекрасном и совершенном мире античности. Разбирая фолианты княжеских библиотек, целыми днями делая выписки для исторических трудов, которые так никогда и не увидели света, или вдалбливая азбуку в головы учеников, Винкельман мысленно совершал путешествие по Риму и по земле, по которой ступали Цицерон и Цезарь, Катулл и Вергилий. Казалось, этой мечте не суждено осуществиться. Откуда у Винкельмана возьмутся средства для путешествия в Рим и для жизни в Вечном городе? А если он и попадет в Рим, кто пустит его в княжеские дворцы, где хранятся статуи, знакомые ему лишь понаслышке или по дурным воспроизведениям в публикациях Монфоко´на и других антикваров?

Переезжая из города в город, Винкельман попадает в Дрезден. Дрезденские князья были католиками, и при дворе большим влиянием пользовались иезуиты. Они-то и обещают Винкельману послать его в Рим, если он примет католичество. «Рим стоит мессы!» — решил Винкельман. Решение это далось ценою жестокой внутренней борьбы и колебаний. Винкельман не был стойким приверженцем протестантизма. Его, скорее, смущало общественное мнение, всегда нетерпимое к тем, кто меняет религиозные или политические убеждения. Охотно принимая перебежчиков из чужого лагеря, оно бросает им вместе с тридцатью сребрениками и свое презрение.

И вот Винкельман в Риме. Он бродит по его улицам, любуется развалинами века гигантов. Но подлинные сокровища скрыты за стенами дворцов духовных или светских владык. Богатые дилетанты — князья, кардиналы — превратили свои дворцы в кладовые искусства. Здесь безо всякой системы соседствовали друг с другом памятники скульптуры и живописи различных эпох. Владельцев меньше всего заботило эстетическое наслаждение. Ими руководило тщеславие. Они хотели прослыть знатоками искусства, не умея отличить творение древнего мастера от поздней подделки.

Некоторые статуи своей несообразностью напоминали Винкельману бронзовую химеру, виденную им во Флоренции. Химера была составлена из частей разных животных, статуи соединяли в себе части древних статуй и позднейшие дополнения. Можно было увидеть Орфея со скрипкой, вложенной ему в руки, или римскую бронзовую лошадь с совершенно современными подковами. Это не могло смутить «ценителей древности». Находились такие, которые занимались изучением древнегреческих скрипок и древнеримских подков.

С негодованием наблюдал Винкельман кощунственную распродажу статуй знатным иностранцам. Это казалось ему ссылкой памятников античного искусства в отдаленные поместья, под чужое, туманное небо. Никто не мог этому помешать. Фавны и Венеры были такой же собственностью феодальных владык, как и земля, из которой они выкопаны.

В древней притче говорилось о мудром родителе, обманувшем ленивых сыновей. Перед смертью он уверил их, что в завещанном им участке хранится клад. Жадные сыновья перерыли весь участок в надежде на обогащение. И виноградник на будущий год принес небывалый урожай. Но земли Италии и впрямь таили бесчисленное количество кладов. От статуй, которые ценились не только в соседних странах, но и в далекой, занесенной снегами России, был больший доход, чем от виноградников. И каждый, у кого была земля, копал где хотел и как хотел или поручал это делать другим. Если в вырытой яме не оказывалось статуй и целых ваз, ее зарывали (на орудия труда, дешевую утварь и даже стенные фрески не найдешь покупателей). Начинали копать в другом месте.

Так в 1711 году случайно наткнулись на город Геркуланум, засыпанный пеплом Везувия в 79 году н. э., а в 1738 году открыли местоположение другого города — Помпей. Здесь сокровища были всюду, куда только ни входил заступ или лом каторжников, которым поручили раскопки. Посторонним же лицам — путешественникам или ученым — посещение раскопок было запрещено: они могли рассказать о королевских сокровищах или, еще хуже, зарисовать их. В виде особой милости некоему Бая´рди было разрешено составить каталог находок, и он приступил к описанию даже не дав себе труда посетить раскопки. Предисловие к каталогу составило 2677 страниц! До основного труда Баярди так и не дошел!

Можно себе представить, сколько мучений стоило Винкельману добиться разрешения на доступ в королевский музей и на место раскопок у подножия Везувия. Но это разрешение было получено, и результатом его явились «Донесения о раскопках в Геркулануме». Это и другие сочинения, возникшие из непосредственного созерцания памятников античного искусства под небом, где они родились, доставили Винкельману еще при жизни всеевропейскую известность. Делом жизни Винкельмана была «История искусств древности», явившаяся первым произведением подобного рода. Не имея перед собой никакого образца, руководствуясь художественным вкусом, выработанной инстинктивно системой и отрывочными сведениями древних писателей, Винкельман рассматривает развитие античного искусства.

Особое внимание уделяется греческому искусству. Его содержание и идеи Винкельман объясняет климатом Эллады, свойственным эллинам образом мысли и демократией. «Из всей истории явствует, что именно свобода родила искусства», — заявляет Винкельман. Причину падения современного ему искусства Винкельман видит в деспотизме: «Деспотизм ограничивает поле искусства тем, что одно лицо имеет право быть великим в своем народе и сделаться бессмертным, лишая всех других этой возможности».

Знакомство с тысячами памятников античного искусства, скрытых от науки за стенами княжеских особняков и королевских музеев, помогло Винкельману установить особенности одежды, утвари, украшений древних народов. Винкельман видит то, что до него никто не замечал, а если замечал, то не придавал этому значения: формы мужских и женских одежд, их цвет и даже ткани, из которых они сшиты. Он различает эти ткани по складкам и изломам на мраморе! Он устанавливает не только все способы подвязывания сандалий, но и толщину подошвы, и количество слоев кожи, из которых она сбивалась сапожниками, — и все это по статуям. От его зоркого взгляда не ускользнула ни одна деталь прически римских красавиц, начиная от способа их укладки и кончая формой шпилек и шириною головных лент. Луцилла, супруга императора Луция Вера, обольщала современников холмом кудрей. Винкельман разоблачил ее ухищрения, показав, что у нее накладка из чужих волос.

В поле зрения Винкельмана не только греческие и римские статуи, но и скульптура этрусских мастеров. Он устанавливает, что этрусские одеяния располагались большей частью мелкими складками, шедшими почти параллельно друг другу, и заключает, что греческие одеяния более древнего стиля должны были походить на этрусские. Это делает честь его наблюдательности. Греки в древнейший период заимствовали одежду из Малой Азии, откуда были родом этруски.

Винкельману знакомы и расписные вазы, находимые в Этрурии. Воспроизведения этих ваз он видел в трудах Монфокона, Демпстера и других антикваров. Он опубликовал несколько подобных ваз в своей «Истории искусства». Но он признавал эти сосуды не этрусскими, а греческими и предложил называть их итало-греческими или греко-сицилийскими, полагая, что они доставлены торговцами из греческих колоний с юга Италии и Сицилии.

Большой интерес проявляет Винкельман к живописи древней Италии, о которой в его время можно было судить, не только по описаниям древних авторов, но и по остаткам картин, найденных в Геркулануме, Стабиях, Риме и некоторых других городах. Знаменитые фрески Помпей в то время были еще неизвестны. Винкельман знает и о некоторых картинах, обнаруженных на стенах этрусских гробниц и воспроизведенных в труде Демпстера. В связи с этим он замечает: «В настоящее время от самих картин не осталось ничего, за исключением следов женской фигуры в натуральную величину, с венком на голове. Одни из них погибли от действия воздуха после вскрытия гробницы, другие были разбиты киркой в поисках клада, скрытого якобы позади картины».

Эти замечания не оставляют сомнений, что Винкельман посетил Корнето и спускался в этрусские гробницы, чтобы своими глазами увидеть фрески, воспроизведенные у Демпстера. Но от фресок ничего не осталось.

Винкельман наблюдал в окрестностях Корнето, называвшегося в древности Тарквиниями, множество погребальных холмов. «Вход в гробницы, — писал он, — засыпан, и нет сомнений, что если бы кто-нибудь взял на себя расходы на раскопку нескольких из них, то там нашлись бы не только этрусские надписи, но и картины на стенах». Эта мысль оказалась пророческой. На стенах гробниц в Корнето было найдено много картин и надписей, но эти открытия были сделаны более чем через семьдесят лет после смерти Иоганна Винкельмана.

В споре между поклонниками этрусского и ценителями греческого искусства Винкельман был на стороне последних. Он являлся решительным противником этрускомании и правильно определил греческий характер многих памятников, ошибочно считавшихся этрусскими. Винкельман полагал, что искусство у этрусков никогда не могло достигнуть того расцвета, который характеризует греческое искусство. Причиной этого он считает суеверия, наложившие мрачный отпечаток на характер этрусского народа и обусловившие ту меланхолию, которая будто бы сквозит в каждом произведении этрусского искусства. Этот взгляд Винкельмана, как и многие другие высказанные им мысли, на целые столетия определил отношение европейской науки к этрускам.

Спящий воин

Жарким летом 1823 года Карло Авво´льта работал у дороги близ родного города Корнето. Карло не был землекопом. Его знали как человека богатого и независимого и обращались к нему «синьор Аввольта». Но Карло не чуждался физического труда, особенно если он был полезен или приносил выгоду. В этом году Карло поручили надзор за ремонтом дороги. Материал до´рог, да и везти его приходится издалека. Тогда-то Карло и предложил использовать плиты, покрывавшие небольшой холм. И в доказательство того, что снять их — это дело нетрудное, решил сам выломать несколько плит.

Облюбовав плиту, он просунул под нее лом. Удивительно! Лом не встретил сопротивления и ушел в землю во всю глубину. «Эге! Да здесь яма!» — догадался Карло и наклонился, чтобы посмотреть в образовавшееся отверстие.

Прямо под ним на возвышении лежал воин с копьем, щитом, в поножах и шлеме. Это был безбородый юноша с красивым загорелым лицом. Брови над опущенными веками составляли сплошную линию. Правая рука юноши покоилась на груди.

Видение продолжалось какую-то долю секунды. Не успел Карло пошевелиться, как воин рассыпался. Вместо него остались обрывки материи, обломки металла и кости. Столбик золотой пыли поднимался вверх.

Карло понимал, что это был этрусский воин. Ведь Корнето стоял на месте древних Тарквиний. В окрестностях города в прошлом находили много этрусских гробниц. На стенах некоторых из них имелись картины в ярких красках. Но Карло никогда не слышал, чтобы кому-нибудь удавалось видеть спящего воина.

Много лет назад, когда был еще жив отец Карло, а самому Карло минуло едва ли пять лет, их дом посетил английский художник из Рима. Мальчику запомнились его необычная одежда, странно звучавшая речь и богатые подарки матери. Отец водил англичанина по гробницам, а тот срисовывал картины с их стен. Несколько рисунков до сих пор валяются где-то на чердаке. «Как жаль, что я не умею рисовать! — подумал Карло. — Я бы нарисовал воина по памяти. Я бы изобразил его лицо, его одежду и вооружение! Кто мне поверит, что это не сон!»

Карло решил спуститься в гробницу, чтобы спасти все, что не разрушил ворвавшийся свежий воздух. Для этого ему пришлось отодвинуть плиту.

На ложе рядом с останками воина лежало копье и восемь дротиков, слипшихся в какую-то ржавую массу. Когда Карло попытался их разделить, масса распалась на несколько кусков. Можно было также видеть кусочки дерева, остатки древка. Тут же был короткий двусторонний меч. Его рукоять должна была покоиться в руке мертвого воина.

На земле, рядом с ложем, находилась большая бронзовая ваза. У противоположной стены виднелась прямоугольная плита наподобие стола. На ней — кучка черной земли, покрытая золотой диадемой. Когда Карло взял ее в руки, то он увидел, что диадема составлена из кусочков драгоценного металла в форме лилий. К другой стене были прислонены два бронзовых щита, украшенных фигурками людей, лошадей и других животных. Все эти изображения вписаны в три концентрических круга. Рядом стояли две бронзовые урны и два высоких кувшина, также из бронзы. По-видимому, они первоначально висели на стене, так как на ней еще можно было видеть следы гвоздей.

В ногах у воина было восемь больших сосудов из терракоты. Их стенки покрыты изображениями каких-то фантастических животных, наподобие тех, какие рисуют в книжках о морских путешествиях. Тут же было несколько небольших, но очень изящных чаш. У самой двери стоял еще один ряд сосудов из черной глины.

Вновь и вновь Карло спускался в могилу воина и извлекал ее содержимое.

Наиболее ценная из находок, золотая диадема, предназначалась для римского музея, но в пути она распалась на куски и погибла.

Продолжая поиски, Карло под той же насыпью отыскал другую гробницу. Она была разрушена, но на земле лежали обломки женских украшений. Тут же было несколько сосудов с землей и остатками костей. Карло решил, что это погребение жены воина.

Открытие «спящего воина» было самым сильным впечатлением в жизни Карло. Он всегда о нем вспоминал в разговорах с друзьями и чужеземцами, посещавшими Корнето.

Случайный успех не сделал Карло ученым, но его открытие дало толчок новым и новым поискам. Стало ясно, что в районе Корнето можно найти другие неразграбленные гробницы и обнаружить на их стенах росписи.

Этрусская ваза

«Долг историка обязывает меня сообщить, что однажды июльской ночью, за несколько минут до восхода солнца, калитка парка одной из усадеб отворилась и пропустила человека, который вышел на дорогу со всеми предосторожностями вора, опасающегося, что его поймают. Усадьба принадлежала графине де Курси´, а человек, вышедший из парка, был Сен-Клер…»

Нет, я не намерен перепечатывать в своей книге известный рассказ Проспера Мериме «Этрусская ваза». История трагической любви и гибели Сен-Клера не будет нас интересовать. Но мы попытаемся пойти по следам принадлежавшей красавице де Курси этрусской вазы. Эта ваза, возбудившая ревность Сен-Клера, была подарена неким Масиньи, который привез ее из Италии. Как будто это не слишком много для того, чтобы выяснить происхождение вазы. Но на помощь историку приходит дата опубликования рассказа — январь 1830 года.

Всего лишь за два года до этого, ранней весной 1828 года, на горе Кавалу´по, что на землях крошечного итальянского княжества Кани´но, пахарь шел за плугом. Внезапно один из быков провалился под землю. В глубине ямы, как стало позднее известно, находилось несколько разбитых кувшинов. Вскоре они попали к торговцам древностями, которых было немало в Италии, а от них — к немецкому коллекционеру М. Дорову, уверенному в законности своего приобретения. Поэтому он не стал скрывать ценности купленных им ваз, и вскоре о находке стало известно владельцу земель Люсьену Бонапарту, брату Наполеона.

В октябре 1828 года Люсьен Бонапарт приказал начать раскопки. Местом их было выбрано поле, известное под именем Догане´лла, на берегу реки Фио´ра. Вновь были найдены сосуды Их качество было так высоко, что принцесса Канино решила продолжать раскопки. На этот раз центром работ стал холм Кукуме´ла, который, как полагали, имел искусственное происхождение.

Результаты раскопок превзошли все ожидания. В течение нескольких месяцев с площади в два-три акра было извлечено более двух тысяч ваз, стенки которых оказались покрыты великолепными рисунками, подчас с надписями, поясняющими изображение или указывающими имя владельца.

Подобные вазы были известны и прежде. Их воспроизведения мы находим в грудах Демпстера, Монфокона, Кейлюса и других ученых XVII–XVIII веков. Итальянский этрусколог Пассери издал в 1767–1775 году три тома с красочными изображениями ваз из различных коллекций. Самым богатым собранием расписных ваз обладал в XVIII веке Британский музей. Они были проданы музею в 1767 году английским посланником в Неаполе сэром Уильямом Га´мильтоном. Француз Гуго д'Анкарвиль издал великолепный труд в четырех томах с иллюстрациями ваз этого собрания. Но даже Британский музей по количеству расписных ваз теперь не мог соперничать с собранием Люсьена Бонапарта. К тому же на холме Кукумела были найдены великолепные золотые и серебряные украшения.

Однажды принцесса Канино посетила Ватикан, где происходил очередной прием. Появление принцессы вызвало восторженный шепот.

— Смотрите! Смотрите! Какие великолепные серьги! А браслеты! Вы видели что-нибудь подобное?

— Это из раскопок моего мужа, — небрежно произнесла принцесса, не оборачиваясь.

Пока в высшем свете Рима спорили о стоимости сокровищ, добытых в землях Канино, в научном мире возникла дискуссия о происхождении этих шедевров. Одна из больших ваз имела надпись «Витлон». Это дало основание ряду исследователей утверждать, что находки сделаны на месте древнего города Ветулонии. В настоящее же время известно, что здесь был другой этрусский город, Вульчи.

Странный путешественник

Летом 1843 года обитатели маленьких городков, расположенных к юго-западу от Флоренции, видели странного путешественника. Судя по всему, это был англичанин. Странным в поведении чужеземца было то, что, в отличие от своих соотечественников, бродивших толпами по улицам больших городов и с глубокомысленным видом рассматривавших ветхие дома и соборы, этот иностранец всегда путешествовал один и забирался в такие закоулки, куда не знали дороги даже местные знатоки древностей. Чужеземца занимали бесформенные развалины, видневшиеся то тут, то там. Они были известны местным крестьянам под именем «мура´чча». Пастухи пасли в этих остатках стен скот и находили тень от палящего солнца. Что видел иностранец интересного в этих грудах камней? Он даже зарисовывал их в альбом, словно это были какие-нибудь достопримечательности. При этом он насвистывал какую-то мелодию, столь же резко отличающуюся от мотивов Италии, как его вытянутое белое лицо с длинным носом и гладко выбритыми щеками от загорелых, обросших щетиною физиономий поселян. Мелодия была мрачной, как и интересы этого чужеземца. Он никогда не спрашивал, где находится тратто´рия или как можно познакомиться с красивыми девушками. Он обращался к прохожим лишь с одним неизменным вопросом: «Не попадались ли вам древние гробницы?» Однажды, когда он был близ Корнето, кто-то посоветовал ему обратиться к Карло Аввольта.

— Кто такой Карло Аввольта? — с просил чужестранец.

— О, это удивительный человек! Однажды он нашел спящего воина в золотых доспехах. Он уже протянул руку, чтобы его схватить, как воин исчез. С тех пор Карло перерывает все гробницы, но воина не может найти.

На тонких губах чужеземца проскользнула улыбка.

— В золотых доспехах? И на пальце у него был перстень с бриллиантом? И шлем у него был тоже из чистого золота? Слышал. Точно такую историю мне рассказали во Флоренции. Только там героиней была юная синьорина Беа´та. И конечно же, она влюбилась в древнего воина, и он утащил ее в могилу.

— Я вижу, синьор, вы мне не верите, — обиделся прохожий. — Идемте, я покажу дом Карло. Я за это с вас ничего не возьму.

Через несколько часов они стояли у дверей большого дома на одной из тихих улиц Корнето. Высунувшаяся из окна чья-то голова не слишком любезно прокричала, что Карло в траттории. Пришлось идти в тратторию, хотя время уже было позднее. Но Джордж Деннис (так звали иностранца) никогда не жалел, что поверил случайному прохожему, познакомившему его с интересным человеком.

Впоследствии Деннис написал: «Передо мной был живой, интеллигентный пожилой джентльмен, опытный в раскопках, глубоко интересующийся древностями Корнето, своей родины, всегда готовый поделиться сведениями, любезный в обращении с иностранцами и сердечный с друзьями. Несмотря на свои восемьдесят лет, он неутомимый спортсмен и обладает энергией и живостью тридцатилетнего мужчины. Он живет в просторном и мрачном доме, в котором все дышит древностью, но после дневных трудов проводит вечера в кафе, где со свойственным его характеру энтузиазмом поет песни или рассказывает о росписях и богатствах этрусских гробниц».

От Карло Аввольта Деннис узнал удивительную историю о спящем воине. Карло рассказал также, что семьдесят лет назад эти места посетил английский художник, сделавший ряд зарисовок гробниц. Карло не знал его имени. Но оно было хорошо знакомо Деннису. Он не сомневался, что Карло имел в виду шотландца Джемса Байреса, жившего в Риме в середине XVIII века. Рисунки Байреса были опубликованы лишь в прошлом, 1842 году в обширном томе под длинным названием «Гипогеи или подземные пещеры Тарквиний, столицы древней Этрурии, сделанные покойным Джемсом Байресом, эсквайром, из Тонлея, Абердиншир, жившим в Риме свыше сорока лет, до 1790 года». Деннис хорошо знал эту работу и никогда с нею не расставался. Его удивляло странное совпадение: Байрес был земляком Демпстера, и его труд пролежал в рукописи почти столько же лет, сколько «Царская Этрурия».

Показав Карло книгу Байреса, Деннис объяснил ему свою цель. Он хотел сверить рисунки шотландского художника с оригиналом и, если это возможно, зарисовать новые настенные росписи.

— Превосходно! — отозвался Аввольта. — Я вам дам гида. Это Агапито Альданези. По профессии он сапожник, но у нас известен под именем «счастливчик, показывающий гробницы».

К тому времени, когда Деннис начал изучать гробницы Корнето, древних Тарквиний, ему было около тридцати лет. Он родился в 1814 году в семье чиновника, занимавшего крупный пост в налоговом ведомстве. Пятнадцати лет от роду Джордж поступил на службу клерком в то же ведомство, а в двадцать лет уже был столоначальником. Но карьера чиновника мало привлекала юного англичанина. Все свободное время он посвящал занятию языками и историей или же совершал путешествия по континенту. В 1839 году вышла его книга «Лето в Андалузии», содержащая описание путешествия по Южной Испании. В 1845 году появилась его другая, также основанная на испанском материале книга «Сид». Но в это время Деннис уже интересовался этрусками. Пять лет подряд он путешествовал по древней Тоскане, поражаясь не только богатству ее памятников, но не в меньшей мере тому, что они никому не известны. Он однажды записал: «В стране, подобной Англии, трудно себе представить, что памятники прошлых веков, весьма броского характера, могут находиться на поверхности и оставаться неизвестными много столетий. Но именно так дело обстояло в Италии. Здесь изобилие памятников античных времен и следов исчезнувших цивилизаций, они расположены в нескольких милях от проезжей дороги, а мир ничего не знал об их существовании, словно они находились в центре великой пустыни».

На всю жизнь Деннис запомнил первую гробницу, которую ему показал Агапито. Она называлась «пещерой Кверчолы» по имени владельца земли. Но Агапито не был удовлетворен этим названием и предлагал другое: «гробница охоты на кабанов».

Внутрь гробницы вел спуск длиною в двадцать шагов, вырубленный еще в древности в сплошной скале, но вход был закрыт современной дверью. Открыв ее, Деннис оказался в просторном помещении. Сначала наступило разочарование. Камера имела форму этрусской гробницы. Но где же росписи? По мере того как глаза привыкли к мраку, на стенах стали появляться фигура за фигурой, и можно было различить два ряда изображений, отделенные друг от друга узкой цветной полоской.

Художник показывает пир. Пирующие возлежат на ложах, внимая звукам лиры и флейты. Слуги разносят яства, разливают вино. Юноши и девушки кружились в танце. В стороне — сцена охоты на кабана.

Деннис стал внимательно изучать каждую фигуру. На центральном ложе была женщина исключительной красоты. Одной рукой она обняла возлежащего рядом супруга, другой подняла кубок с вином. Изящные формы лож и столов, яркие ткани, вышитые подушки — все говорило о роскоши этрусской жизни. Богато одеты были даже танцоры, особенно женщины, в хитонах с цветной каймой, с браслетами, серьгами, подвесками. Пир происходил на открытом воздухе, как это видно было из нарисованных за ложами деревьев, но светильники показывали на ночное время.

Глядя на сцену охоты, Деннис вспомнил встречавшееся при чтении древних авторов выражение «этрусский вепрь». Охота на вепря была любимым занятием древних римлян. Но рисунок говорит, что охотились еще и этруски. Ощетинившееся чудовище окружили собаки. Двое людей, один из них на коне. В руках у всадника дротик. За фигурами людей и животных сети, куда обычно загоняли преследуемого зверя.

В нескольких сотнях метров от «пещеры Кверчолы» была «гробница Кардинала». Ее обнаружили в 1699 году, вновь открыли в 1738-м, затем в 1760-м и, наконец, в 1780 году. В последний раз ее исследовал кардинал Гара´мпи, епископ Корнето. Поэтому она известна под именем гробницы Кардинала.

Деннис спустился в огромное помещение. Потолок поддерживался четырьмя вырубленными прямо в скале, как и гробница, колоннами. Агапито подвел путешественника к стене справа от входа.

— Здесь! — сказал Агапито.

Деннис едва различил смутные очертания фигур. Росписи были почти уничтожены копотью. Несколько поколений туристов рассматривало их при свете факелов. Но этого было мало. Многие сочли нужным еще оставить о себе память в виде надписи: по надписям было видно, что гробницу посещали французы, португальцы и, конечно, англичане.

«Какое счастье, — подумал Деннис, — что Байресу удалось сделать рисунки тогда, когда росписи были еще в хорошем состоянии!»

Несколько недель потребовалось Деннису, чтобы осмотреть гробницы Корнето. Он уходил из дому на заре и возвращался при свете луны. Но и среди ночи он не раз вставал, чтобы сделать запись в свой блокнот. «Разве не удивительно, — записывал Деннис, — что рисунки на стенах изображают женщин и мужчин, участвующих в совместных пирах и увеселениях? Это подтверждает высказывания древних о свободе, которой пользовались этрусские женщины. В Афинах женщина всегда была принижена. Она никогда не занимала место рядом с супругом, как друг и помощница, она следовала за ним, как рабыня. Это третирование женского пола, считавшееся типичным для Востока, наблюдалось даже во времена Перикла. Но в Этрурии женщина почиталась и уважалась. Она сидела за столом рядом с мужем, что ей не позволили бы сделать в Афинах. Она получала воспитание и образование, а иногда даже посвящалась в тайны гаданий. Ее дети получали ее имя так же, как имя отца. И ее могила обставлялась с той же роскошью, что и могила ее мужа».

Во время одного из своих путешествий по Тоскане Деннис посетил Черветери. Эта «жалкая деревня», как он называл ее в своих записках, была расположена на месте богатого и могущественного города, который этруски называли Цэре, а греки — Агилла. «Подымающиеся то здесь, то там курганы хранили останки царей, может быть бывших современниками троянских героев». Самой знаменитой была гробница, раскопанная в 1836 году священником Реголини и генералом Галасси и названная по именам открывателей гробницей Реголини-Галасси. Содержимое этой могилы, избежавшей разграбления, наполняло несколько залов Римского музея. Деннис каждый год посещал музей и любовался колесницами, деревянным троном с ножками в виде звериных лап, щитами, сосудами, золотыми украшениями из гробницы Реголини-Галасси. Если вся эта роскошь предназначалась для сопровождения на тот свет лишь покойников — царицы Ларции, ее мужа-воина, то можно себе представить, какие богатства окружали лукумонов при жизни.

Сама гробница Реголини-Галасси, даже лишенная своих сокровищ, произвела на Денниса огромное впечатление. Это узкая погребальная камера длиною в семь с половиной метров и шириною в полтора метра. Стены ее, сложенные из гладко отесанных камней, не имели никаких украшений. Из центрального помещения направо и налево вели двери в боковые овальные помещения. План погребального склепа воспроизводил форму дома. Деннису стало ясно, что, изучая гробницы этрусков, можно понять, как выглядели их дома. В склепе Тарквиниев в Черветери его внимание привлек большой четырехугольный зал. Плоский двускатный потолок копировал конструкцию из досок и бревен. Потолок подпирался двумя колоннами квадратного сечения. От потолка склепа через скалу наружу проходило отверстие, занимающее место римского имплувия.

Деннис посетил и окрестности древних Вей, некогда могущественного соперника Рима. Здесь его привлекла недавно открытая маркизом Кампа´на гробница. На ее фресках — сцены охоты и фантастические животные. Миссис Гамильтон, описывавшая в своей увлекательной книге могилы Этрурии, не могла ее видеть.

«Что это за странная фигура? — думал Деннис. — Ноги у нее тонкие и длинные, как у кузнечика, а корпус может соперничать с туловищем быка. А какое разнообразие красок! Шея и грудь красные с желтыми пятнами, голова черная, грива и хвост лимонного цвета. Но удивительнее всего, что нет никаких следов греческого влияния. Определенно, эта гробница самая древняя!»

Во время другого путешествия Деннис побывал в Мизинья´но, где некогда находилась резиденция младшего брата Наполеона — Люсьена Бонапарта. Деннис знал, что принц и принцесса в 1828 году в течение четырех месяцев производили раскопки. С нетерпением он приближался к зданию, мало напоминавшему дворцы итальянских князей. Издали его можно было принять за монастырскую постройку. Но по обе стороны массивных ворот стояли этрусские львы и грифоны. Деннис счел это хорошим предзнаменованием и с приподнятым настроением вступил во владения вдовы Бонапарта.

Синьор Валенти´ни, приемный сын принцессы, принял путешественника в высшей степени любезно и провел его в кабинет. Там оказалось не более десятка ваз. Все остальные, а их было несколько тысяч, были куплены папой для Грегорианского музея или приобретены музеями других стран. Торговые агенты принцессы были во всех столицах Европы, от Лондона до Санкт-Петербурга. Наиболее редкие и ценные золотые и серебряные изделия купил маркиз Кампана, тот самый, что открыл могилу близ Вей.

Приглядевшись к вазам принцессы, Деннис заметил, что они склеены из черепков. И хотя художественная ценность их от этого не уменьшалась, они не могли быть проданы за приличную цену. Бронзовые изделия кабинета были тоже немногочисленны — несколько канделябров, два-три зеркала, треножники, крюки для мяса. Видимо, на них не нашлось покупателя.

Окружавший виллу парк был разбит в английском стиле. Под подстриженными деревьями стояли каменные ящики — саркофаги. Деннис вытащил свой альбом. Замелькал карандаш. «Кто знает, в чьи они попадут руки, — думал Деннис. — А ведь эти памятники не менее интересны, чем росписи на стенах! Что изображает этот барельеф? Погребальную процессию? Два крылатых демона сопровождают юную женщину. Не она же на погребальном ложе? А это, должно быть, ее отец. Он протягивает к ней руки. А мать с ребенком на руках застыла в молчаливом горе. На другой стороне саркофага — еще одна группа. Бесспорно этот демон с веслом — перевозчик в подземное царство, Харон. Он ожидает душу покойной. А в руках у другого демона — молот судьбы».

Осмотр саркофагов не был еще закончен, как появился синьор Валентини с приятным известием: «В нескольких милях от Мизиньяно производятся раскопки. Сэр может их посетить, если желает».

И вскоре в блокноте Денниса появилась новая запись: «У входа в яму, где производились работы, сидел капо, или надсмотрщик. Рядом с ним было ружье. Он наблюдал, чтобы люди ничего не украли. Мы пришли в тот момент, когда вскрывали гробницу. Ее кровля из вулканического туфа обрушилась, наполнив гробницу землей. Теперь все предметы нужно было выкапывать по частям. Это было дело, требовавшее большого внимания и осторожности. Извлекаемые предметы не обладали ценностью, которой ожидали. Грубая, не имеющая изображений и даже не покрытая лаком керамика, небольшие вещички из черной глины. Наше удивление сменилось возмущением, когда рабочие швыряли находки обратно на землю и дробили их ногами как вещи, которые „дешевле морской травы“. Напрасно я молил спасти их от уничтожения. Хотя они и не имели значительной цены, но обладали своеобразной и даже элегантной формой, не говоря уж о том, что это были реликвии древних времен. Но для капо все это „ненужная дрянь“. Капо был неумолим. Ему было приказано немедленно уничтожать все, что нельзя продать. Он не мог разрешить мне унести несколько этих реликвий».

Подобное варварское обращение с памятниками старины не было исключением. Деннису было известно множество примеров «итальянского варварства», как он называл разрушение памятников древнего искусства. Принцесса поручила ведение «своих раскопок» какому-то проходимцу безо всякого образования или знания античности, но умевшему находить гробницы и разбиравшемуся в рыночной стоимости находок. Подобного рода люди совершенно не интересовались историей и искусством. Какое им было дело до расположения вещей, говорящих о погребальном обряде! После их раскопок оставались лишь груды развалин.

Денниса интересовали не только гробницы, но и города древней Этрурии. Он исколесил всю Тоскану вдоль и поперек, отыскивая следы упоминавшихся у древних авторов этрусских центров. Он побывал в тех местах, где были Вейи, Кортона, Пирги, Популония, Перузии. Однажды ему удалось обнаружить этрусский город, о существовании которого ничего не сообщали древние авторы. Здесь была известна римская колония Соана, или Сована, но остатки города и погребения в окрестностях бесспорно говорили о его этрусском происхождении. В районе Грависок Деннис отыскал сложенную из гладко отесанных камней арку. Она могла быть частью моста или канализационного сооружения, наподобие римской клоаки, построенной во времена этрусских царей.

«Этрурия, — записал Деннис, — не родила ни Платона, ни Демосфена, ни Фукидида, ни Фидия, но в известном смысле она была впереди по общественной организации и технике. Этрусские инженеры не знали себе равных по мастерству и таланту, и многие дороги, мосты, акведуки и оросительные каналы, приписываемые римлянам, были созданием их этрусских предшественников. Особенно искусны были этруски в прорытии туннелей, выемке грунта и придания формы и красоты бесформенным скалам».

Книга Денниса вышла в 1848 году. Она называлась «Города и могильники древней Этрурии». В самой Англии труд Денниса не был сразу замечен, но на него обратили внимание в Германии и Франции. Вскоре появился немецкий перевод «Городов и могильников древней Этрурии».

Деннис, конечно, знал об успехе своего труда. Но больше никогда Этрурией он не занимался. Вскоре ему пришлось уехать в Британскую Гвиану, где он был секретарем губернатора. Между 1863 и 1866 годами Деннис был вице-консулом в Триполи и Киренаике (Северная Африка), где также занимался археологией. Из Триполи он перекочевал в Сицилию.

В 1878 году, когда Деннис уже находился в Турции и знакомился с памятниками таинственной хеттской культуры, вышло второе издание его «Городов и могильников древней Этрурии».

В это время Италия была уже единым государством. Ее правительство объявило все археологические памятники национальным достоянием. Этрусские гробницы были взяты под охрану государства. Их посещение разрешалось в определенные часы и в присутствии экскурсоводов, в обязанность которых входило наблюдение за тем, чтобы посетители не наполняли своих карманов «сувенирами» и не проверяли с помощью ножей и других острых предметов прочность фресок. Было создано несколько музеев для хранения этрусских памятников, в том числе Вилла Джулия в Риме, Грегорианский музей в Ватикане. Был положен известный предел кладоискательству. Частные лица не имели права производить раскопки, хотя тайком поиски этрусских сокровищ совершались и совершаются. Были организованы научные экспедиции для раскопок этрусских гробниц и городов. Этими экспедициями руководили как итальянские археологи, так и французский, американский, германский археологические институты, созданные в Риме и финансируемые правительствами соответствующих стран.

Новый период археологического исследования еще более повысил значение труда Денниса. Важны были не столько его выводы, сколько описания памятников, разрушенных в годы кладоискательства.

Прочитанная азбука

Читая книгу, делая записи в тетрадях, думаем ли мы о той эпохе, когда люди вообще не умели писать, или о том времени, когда они выражали свои мысли с помощью сложных и неудобных иероглифов или клинописных знаков?

Нам неизвестно имя создателя азбуки, различными видами которой пользуются в настоящее время народы Европы, Америки, Австралии и частично Азии. Но мы знаем, что он жил около трех тысяч лет назад в приморской стране Финикии. На его языке «а´леф» означало «бык». Хитроумный финикиец решил, вместо того чтобы пользоваться иероглифами, заменить в письме звук «А» условным рисунком быка с двумя прямыми рогами . С тех пор в любом финикийском слове, где был звук «А», рисовался этот значок. А таких слов было очень много. Подобные же знаки были придуманы для других звуков. Так родилась азбука. Буквами можно было обозначить любое слово, записать любую мысль.

Греки одними из первых поняли удобство новой системы письма. Изобретенные в Финикии буквы с успехом могли заменять в письме прежние знаки, обозначавшие целые слоги. Первую букву греки стали писать несколько иначе, чем финикийцы, — А. Они же изменили ее первоначальное название. Так появилась «альфа», а за нею «бета», «гамма», «дельта».

«Алеф» совершает путешествие на Запад, в Италию. Мы обнаруживаем его на бронзовых пластинах, каменных плитах костяных табличках в этрусских городах и радуемся ему, как старому знакомому.

Также без особого труда мы узнаем в значке букву F, а в значке нашу перевернутую букву Л. Количество совпадений букв этрусского и греко-финикийского алфавитов довольно велико. Но ряд букв в этрусских надписях долгое время ставил ученых в тупик. Что, например, означают три буквы ?

Когда в XVI и XVII веках ученые впервые обратили внимание на этрусские надписи, то они могли только пожимать плечами и удивляться странным написаниям отдельных букв. Тогда и возникла латинская поговорка: «Etruscum est non legitur» — «Этрусское не читается».

Постепенно ученые научились читать этрусские слова, не понимая их смысла. Ученые прежде всего установили, что этруски писали не слева направо, как пишем мы, а справа налево, как это делали древние евреи и другие восточные народы (такое направление до сих пор сохранилось в арабском письме). Поэтому у этрусков буква К имела написание , а Е — . Отсюда было недалеко до предположения, что этрусский язык родственен древнееврейскому. Это ошибочное мнение надолго задержало изучение этрусского языка. Но уже XVI веке было выяснено правильное звучание десяти этрусских букв, установлено, что этруски при написании отделяли одно слово от другого одной или двумя точками.

Много споров вызвало звучание буквы . Ее определяли и как Б, и как Д, и даже как О.

Лишь в 1737 году итальянский ученый Го´ри правильно установил ее звучание как F (русское Ф).

Немало путаницы внесло сходство в написании некоторых этрусских и латинских букв, служивших на самом деле для обозначения различных звуков. Этрусская буква М все время читалась, как латинская М. Неправильность этого чтения была впервые доказана в 1789 году итальянским ученым Луи´джи Ла´нци. Ланци обратил внимание на то, что одно и то же родовое имя на двух урнах из общего погребения писалось в одном случае , а в другом — . Отсюда можно было сделать вывод, что звучание этрусского М было близким к  (русское С). Чтобы окончательно убедиться в различии звучаний латинской М и этрусской М, Ланци надо было проверить этрусское написание таких слов, как «Метеллы». «Марциани». Оказалось, что они начинаются не с буквы М, а с буквы , которую ошибочно считали вариантом буквы М. Итак, стало окончательно ясно, что букву М надо читать как свистящий, сходный с  (русским С).

После этого открытия, казалось, оставалась лишь одна этрусская буква, правильное понимание которой внушало сомнение — . Значение этой буквы определил в 1833 году молодой немецкий ученый Р. Ле´псиус. Лепсиус подверг анализу слово —«Одиссей», которое прежде читалось как «Утуксе», и доказал, что оно, скорее, должно читаться как «Утусе» (или «Утуце»).

Конечно, мало было выяснить значение этрусской буквы М, следовало бы также задуматься над тем, как эта буква попала в этрусский алфавит. Ведь ее нет в греческом алфавите, а сходная с нею буква служит для обозначения совсем другого звука. Но если бы даже Ланци поставил этот вопрос, вряд ли он мог бы на него ответить. Слишком недостаточным был материал, которым тогда располагала наука.

Можно было, конечно, составить азбуку из отдельных букв, встречавшихся в словах. Но интереснее было найти азбуку, составленную самими этрусками. Одна из таких азбук была найдена в 1921 году во время раскопок гробницы в Марсильяна д’Альбенья. Вместе с богатыми золотыми украшениями был извлечен прямоугольный предмет из слоновой кости, в центре которого имелось углубление. Оно когда-то было заполнено воском, следы его еще сохранились. Странный предмет оказался табличкой для письма, которой, как известно, пользовались и римские ученики. По воску писали заостренной металлической палочкой — стилем (отсюда происходит и наше слово «стиль»).

Находка показала, что этруски начали писать на восковых табличках много раньше римлян. Могила, в которой находилась табличка, относится к VII веку до н. э., а в это время римляне еще не знали грамоты.

Самой интересной, однако, оказалась азбука, написанная по бортику таблички, справа налево.

Азбука эта служила образцом для тех, кто учился писать. Если ученик забывал, как пишется буква, он справлялся с ее написанием, сделанным учителем, как это делают и наши школьники.

Но табличка из Марсильяна д’Альбенья оказалась полезной не только этрусским школьникам. Еще большему она научила этрускологов. Помимо букв, уже известных ученым, азбука на бортике таблички содержала и незнакомые. Вот, например, буква . Ее нет в более поздних алфавитах. Отсюда можно было сделать вывод, что этрусская азбука не оставалась на протяжении веков неизменной. Происходило ее упрощение за счет «ненужных» букв. Такое же явление характерно и для других азбук. После Октябрьской революции была проведена реформа письма, из русского алфавита изгнали букву «ять», доставлявшую столько неприятностей гимназистам. Мы прекрасно обходимся без этой буквы, так же как этруски в V веке до н. э. обходились без буквы .

Еще более интересным и поучительным оказалось сравнение алфавита из Марсильяна д’Альбенья с древнейшим греческим алфавитом. В последнем не оказалось буквы  так же как и буквы М, значение которой было открыто Ланци. В то же самое время они имеются в финикийском алфавите. Это ставит под сомнение считавшийся непреложным вывод, будто этруски заимствовали свой алфавит у греков. Этрусский алфавит мог иметь независимое происхождение, восходя непосредственно к древнейшему финикийскому.

И еще один важный вывод позволила сделать эта табличка. В XIX — начале XX века господствовало высказанное крупнейшим историком Теодором Моммзеном мнение, что римляне заимствовали свой алфавит у греческих колонистов Южной Италии. В подтверждение его приводилась не только сохранившаяся легенда о мудром греке Эвандре, будто бы научившем римлян письму, но и сходство букв латинского и древнейшего греческого алфавита. Возможность происхождения латинского алфавита из этрусского отвергалась, потому что в последнем, как ошибочно считали, отсутствовали такие характерные буквы, как В, О. Но эти буквы имеются в алфавите на табличке из слоновой кости, а так как эта табличка древнее любой греческой надписи, найденной на территории Италии, ясно, что не греки, а этруски научили римлян писать.

Гробница Франсуа

Люди уходят и оставляют свои имена городам, улицам, школам, фабрикам, паркам, кораблям. За каждым большим или малым делом — чье-нибудь имя.

В книгах об этрусках я часто встречал упоминание о «гробнице Франсуа». «Кто этот Франсуа? — спрашивал я себя. — Наверное, француз».

Человек, давший гробнице свое имя, как удалось выяснить, оказался не французом, а итальянцем. Его звали Александр Франсуа.

Вся жизнь Франсуа была поиском. Не было ни одного города, ни одной деревни в его родной Тоскане, где бы он не побывал. Он облазил все холмы, покрытые древними руинами, с риском для жизни спускался в катакомбы и подземелья. Его знали все крестьяне и пастухи от Корнето до Фьезоле, от Умбрских лесов до маремм.

— Здравствуй, Алессандро! — говорили они ему. — Нашел ли ты наконец царские сокровища?

— Как видите! — отвечал Франсуа, показывая на свои стоптанные башмаки.

Впрочем, с 1845 года имя Франсуа стало известно и в ученом мире. Изображение одной из найденных им ваз обошло все журналы и научные издания. Люди приезжали из Парижа и Лондона, чтобы взглянуть на «царицу этрусских ваз», которая на самом деле была греческой вазой. В зале Археологического музея во Флоренции, где она была выставлена на всеобщее обозрение, можно было услышать и русскую речь.

— Иван Степанович! Посмотрите на это чудо. Трудно поверить, что ей две тысячи лет. Какая свежесть красок и живость изображения! А сколько фигур вместилось в эти шесть полос! И над каждой надпись!

— Сто надписей, Николай Васильевич, точнее девяносто шесть, не считая имен гончара и художника. А знаете ли вы удивительную судьбу этой вазы?

— Нет. Пожалуйста, расскажите.

— Этот кратер был найден в Кьюзи разбитым на множество кусков, но успешно восстановлен во всем своем великолепии. Надо же было, чтоб служитель музея заболел (сошел с ума) и бросил его на пол.

— Какое несчастье!

— Естественно, ваза разбилась вдребезги. Три года трудились над нею реставраторы, пока не придали ей прежний вид.

— Почти как у Мериме. Читали его «Этрусскую вазу»? И, насколько я помню, та ваза тоже имела изображения в три краски.

— Да, но там вазу погубила любовь!

— А не считаете ли вы, что это тоже род безумия?

Франсуа, конечно, не слышал ни этого разговора, ни других толков о своей вазе. У него не было времени для частого посещения музеев, так же как и для того, чтобы описывать свои открытия. За два года перед смертью он встретил француза, такого же энтузиаста археологии, как он сам, но только сделавшего писательство своей профессией.

Это был Ноэ´ль де Верже´. В его книге «Этрурия и этруски» мы находим многое из того, что пережил Франсуа и рассказал своему другу.

Однажды во время прогулок по окрестностям Кьюзи Франсуа наткнулся на узкую щель. Взяв с собою рабочего, в храбрости и верности которого можно было не сомневаться, ученый решил выяснить, куда ведет щель. Передвигаясь на четвереньках, а кое-где и ползком по лазу, выдолбленному в скале, Франсуа вскоре проник в помещение, чуть ли не на всю высоту засыпанное землей. Вдруг обвалился потолок. Ощущение не из приятных! Но Франсуа продолжал путь, отбрасывая в сторону камни. Еще один проход, а дальше — несколько других помещений.

Воздух становился все более тяжелым. Факелу не хватало кислорода. Он начал мерцать и едва не погас. Спутник пожаловался, что ему дурно. А тут еще с клекотом взвилась ввысь большая птица. Стали носиться и какие-то другие твари, издавая пронзительные вопли. В коридорах слышалось шипение змей…

Жмурясь от яркого света, Франсуа взглянул на часы. Разведка длилась четыре часа. Нужно было думать о раскопках, а следовательно, о том, где раздобыть необходимые средства.

Десятки гробниц обследовал таким образом Франсуа. Но лишь одна из них получила его имя. Она знаменита своими росписями, равных которым по значению не было и нет. Не случайно им посвящено много исследований.

На одной из стен — картина из этрусской жизни. Перед нами человек средних лет с загорелым мужественным лицом. На голове его венок. Одежда расшита узорами и фигурами сражающихся амазонок. Из надписи мы знаем имя этого богатого этруска — Вель Сатиес. По-видимому, это изображение покойного. Впереди — Арнта, толстый мальчик в отороченной красной каймой тунике. В поднятой руке мальчика голубь. Эта птица была священной у всех восточных народов. Вспомните библейского голубя, принесшего легендарному Ною оливковую веточку и ставшего прообразом нашего голубя мира. Голубь играл особую роль в культе женских критских божеств. На критских памятниках голуби часто сопровождают богиню и изображаются сидящими на двойных секирах, колоннах и деревьях.

Наибольший интерес представляет другая сцена, изображающая схватку нескольких пар воинов. Надписи над головами сражающихся не оставляют сомнений, что художник нарисовал Маста´рну, двух братьев, Авла и Це´лия Вибе´на, и других этрусских военачальников.

Целий и Авл Вибена были излюбленными героями этрусских сказаний. Мы встречаем их имена на зеркале и погребальной урне III века до н. э. На последней они изображены как победители чудовища. Римские историки считали, что один из семи римских холмов, Целий, получил имя от Целия Вибены, который прибыл в Рим на помощь какому-то из царей, Ромулу или Тарквинию. Согласно одной рукописи, которая дошла в поврежденном состоянии, братьев Целия и Авла Вибена, бывших родом из Вольсиний, сопровождал некто, чье имя полностью не сохранилось, осталось четыре буквы — Macs… Этруски, если верить императору Клавдию, рассказывали этот эпизод иначе. Вместе с Целием Вибена выступил Мастарна (или Макстарна), который был известен римлянам под именем шестого царя Сервия Туллия.

Роспись на стенах гробницы Франсуа дает нам наиболее полное изложение одного из драматических эпизодов истории двух этрусских воинов, братьев Целия и Авла Вибена и их верного друга Мастарны. Целий Вибена предстает перед нами безоружным, со связанными руками. Мастарна с помощью кинжала разрезает веревки, освобождая своего друга. Авл Вибена убивает своего противника, по имени Венфикал, Ларс Вольтий закалывает Ларса Папация из Вольсиний, Ра´сциус — Пе´зия Арку´мния из Сова´ны. Но, может быть, наиболее интересна схватка двух героев, Марка Камильтия и Гнея Тарквиния Римского, на основании которой мы можем судить, что художник изобразил поход на Рим. Противниками братьев Вибена и Мастарны являются этруски. Тарквиний Римский тоже был этруском. В тот период, к которому относится легенда о братьях Вибена и Мастарне, не было единого этрусского государства. Происходила борьба между различными этрусскими городами. В этой борьбе принимал участие и Рим, управляемый династией этрусских царей Тарквиниев. Выступление Мастарны на стороне врагов Тарквиния Римского многое объясняет в легендах о шестом римском царе, правившем между Тарквинием Древним и Тарквинием Гордым. Очевидно, знакомый уже нам рассказ о рождении будущего царя Сервия Туллия в доме Тарквиния Древнего вызван стремлением доказать преемственность царской власти. Сервий Туллий-Мастарна, видимо, захватил власть с помощью и при поддержке римских плебеев. Рим и после этого оставался этрусским городом, но царь вынужден был провести ряд законов в интересах низов. Поэтому позднее Сервия Туллия считали народным, плебейским царем.

Роспись на стенах гробницы Франсуа является, таким образом, источником для изучения политической истории этрусков, которая нам известна хуже всего. Римские авторы говорят о существовании «этрусских историй». Один эпизод этих не сохранившихся до нас трудов стал известен благодаря открытию Франсуа. Франсуа умер в 1867 году от малярии. Он заболел во время своих странствий по болотам Тосканы. Неизвестно, где похоронен этрусколог, но все знают «гробницу Франсуа».

Сказочный сад

Под цветущими олеандрами и виноградными гроздьями, спускающимися с лоз, неподвижно застыли фигуры в белом. Казалось, кто-то мановением руки превратил людей в камень, но в любое мгновение силой того же волшебства им может быть возвращена жизнь. Ведь дышат же эти цветы на лунных дорожках, трепещут листья на лозах вдоль кирпичной стены, и струя фонтана говорлива, как две тысячи лет назад. А лукумоны в белых, высоко подпоясанных хитонах лежат на крышках саркофагов в той же величественной неподвижности и неге, с тем же выражением собственного достоинства или даже брезгливого презрения на каменных лицах. Статуи львов, сфинксов и химер как бы охраняют их покой.

Но что это за дверь, увенчанная карнизом с надписью на неведомом языке? Вы спускаетесь в склеп, заполненный этрусскими саркофагами, и начинаете понимать, что владелец сада не откопал у себя в саду этрусскую гробницу, а искусственно воспроизвел ее, использовав детали подлинных этрусских склепов.

Посетитель поднимает лист бумаги, лежащий у подножия саркофага. «Продано синьору Албани за 900 лир». Так вот она, разгадка! Это не сад чудес, не музей, а просто склад находок. И этрусские лукумоны ждут не волшебника, который может вернуть им жизнь, а покупателя.

Садом в Тосканелле владели братья Кампана´ри, известные Европе прошлого века антиквары и торговцы древностями.

Синьор Карло, старший, привез в Англию свою коллекцию этрусских древностей, часть которой приобрел Британский музей. Много лет вместе со своим покойным отцом синьором Виченцо, таким же страстным кладоискателем, он занимался раскопками этрусских погребений. Синьор Секондиа´но, средний брат, более известен критическим исследованием этрусских памятников. Его перу принадлежит ряд работ в сообщениях Римского археологического института. Синьор Домени´ко, младший брат, обосновался в Лондоне, где он действовал как посредник в продаже этрусских памятников. Такова эта семья этрускологов середины XIX века.

Братья Кампанари торговали всем: этрусскими вазами, бронзовыми изделиями, драгоценностями. Торговля шла бойко и приносила большую выручку. Но саркофаги среди коллекционеров не пользовались спросом ввиду своей громоздкости. Саркофаг ведь не упакуешь и не увезешь в руках!

Пройдемся по саду Кампанари и внимательно рассмотрим саркофаги, пока их еще не развезли по разным странам и музеям.

Обратим внимание на позу покойных. Все они не сидят, а лежат, опираясь левой рукой на подушку. И нам нередко приходится принимать подобную позу. При этом выслушивать замечания старших: «Не ешь лежа! Не читай лежа! Это вредно. Иди к столу!»

Знатные этруски, как впоследствии и римляне, не считали эту позу вредной для здоровья или неприличной. Положение тела, которое скульптор придал статуям, характерно для участников трапезы или пира. «Покойник изображен пирующим?» — спросите вы.

Не удивляйтесь. Это именно так. Только пир не обычный, а пир — жертвоприношение, когда, согласно представлениям древних, человек, съедая посвященную богам еду или питье, как бы приобщается к ним и приобретает свойства богов.

О том, что погребальный пир — не домысел историков, вы сможете убедиться, рассмотрев, что находится у статуй в руках.

Чаще всего у мужчин плоская чаша, употреблявшаяся для жертвоприношения богам. Она известна нам под латинским названием «патера».

У женщин в правой руке обычно яйцо или плод. Яйцо для древнего человека, может быть, самый наглядный и простой пример чуда жизни. Поедая яйцо или посвящая его богам, женщина-мать как бы приобретала способность и уйдя в другой мир, давать жизнь. Тот же смысл имеет и плод в руках женщины — символ плодоношения.

А таблички для письма, которые мы видим в руках у некоторых фигур, имеют несколько иной смысл. Не обязательно покойный с табличками при жизни был писцом или ученым. У древних египтян имелись специальные «книги мертвых», которые клались покойникам в саркофаги, чтобы облегчить им путь в царство мертвых и загробное существование. Этруски же, вероятно, с этой целью изображали покойников с книгами.

Фигуры на саркофагах сейчас кажутся нам белыми. Но если мы внимательно всмотримся в них, то заметим следы краски: голубая и розовая краска на одеянии покойного, желтая — на браслете, который был, очевидно, золотым.

Художник стремился передать не только каждую черту внешности умершего, но и мельчайшие детали его одежды, обуви, украшений. Создание копии покойного и обстановки его дома также имело религиозное значение. Ведь он сам и его дом должны возродиться в загробном мире, и каждая неточность художника — это кощунство над чувствами родственников, которые хотели быть уверенными, что их отец, мать, брат, дочь будут обладать на том свете теми же удобствами и той же роскошью, которой они пользовались при жизни.

Поэтому фигуры на саркофагах и изображения на стенах гробниц являются великолепным источником для изучения быта древних этрусков. Пусть не сохранились одежды, которые они носили, мебель, которой они пользовались, — мы обладаем их точным воспроизведением и в состоянии описать внешний облик древних этрусков так, словно мы живем с ними в одно время, в одном городе, в одном доме.

Этрусские Помпеи

Этрусские города стали известны позднее, чем гробницы. Лежащие под слоями римского и средневекового времени или под современными постройками, они были труднодоступны и мало кого интересовали. Куски штукатурки, осколки кирпичей, заржавевшие остатки орудий труда не находили покупателей, а огромное научное значение древних городов и предметов быта стало понятно не сразу.

В 1831 году недалеко от местечка Марцабо´тто (в двадцати километрах к югу от Болоньи) были обнаружены руины древнего города. Систематические раскопки здесь начались пятьдесят лет спустя, в 1882 году, и велись до первой мировой войны. В 1916 году территория раскопок стала местом ожесточенных боев, во время которых был уничтожен этрусский музей. После окончания войны раскопки возобновились. В 1944 году этрусский памятник сильно пострадал от бомбардировок. Раскопки были продолжены после окончания второй мировой войны. Они не завершены и до настоящего времени. Такова краткая история археологического исследования города, получившего еще в прошлом веке название «Этрусские Помпеи».

Этрусское название города нам неизвестно, а следовательно, отсутствуют и упоминания о нем в письменных источниках. Все, что мы знаем о городе, нам рассказали памятники быта и культуры. Первые этрусские колонисты поселились здесь в VI веке до н. э., а в начале IV века до н. э. город перестал существовать. Найденные под развалинами зданий человеческие останки, этрусское и галльское оружие поведали о разыгравшейся трагедии. Город был захвачен ордами воинственных галлов и подвергся опустошению. На его развалинах галлы создали свое поселение, но оно просуществовало недолго. Все это сохранило руины города как археологический памятник.

Подобно Риму и другим крупным центрам Италии, Марцаботто имел крепость, занимавшую возвышенность. Раскопки этого этрусского капитолия дают фундаменты пяти построек со входом с южной стороны. Такую точную ориентировку по сторонам света могли иметь только храмы. Другие находки подтверждают это предположение. Найдены остатки алтарей, части глиняной облицовки стен и кровли храмов с различными лепными украшениями. Храмы, как известно, имелись в римском Капитолии и в другие капитолиях Италии.

У подножия крепости, на плато Мизано, находился собственно город площадью в 100 гектаров. Его план определялся двумя проспектами, пересекавшимися под прямым углом. Главный проспект, тянувшийся через весь город с севера на юг, имел необычную для италийских городов ширину — 15 метров. Из них 5 метров приходилось на проезжую часть и 9 — на два тротуара. Перпендикулярный проспект был шириною в 12 метров. Улицы, параллельные этим двум проспектам, имели ширину в 5 метров. Все улицы были замощены и имели крытые каналы для отвода дождевых вод и нечистот, наподобие тех, какие известны в Помпеях и Остии.

Четыре отрезка улиц заключали группу домов, которую римляне называли и´нсулой (островом). В длину инсула Марцаботто тянулась на 165 метров, в ширину — на 35, 40 и 68 метров. Инсула включала жилые дома, лавки и, судя по кучам шлака и другим находкам, кузницы и ювелирные мастерские. Во дворах были цистерны или даже источники, без которых не могли работать ремесленники.

Дома также повторяли четырехугольный план инсулы и соединялись с улицами замощенными проходами. Стены домов были глинобитными или из кирпича-сырца. Поэтому они не сохранились. Впрочем, не только в Этрурии, но и в Греции вплоть до завоеваний Александра Македонского дома не отличались сложностью архитектуры и размерами.

Города в древности были центрами ремесла и торговли. Помимо обработки металлов, составлявшей основу благосостояния города, было развито гончарное ремесло. Местные гончары искусно подражали формам греческой керамики. О торговле говорят находки денег, гирь и привозных изделий — керамики, изделий из слоновой кости и янтаря. Во время последних раскопок обнаружена голова юноши из паросского мрамора, бесспорно привезенная из Греции.

Город был окружен стеной из крупных отесанных камней толщиною в два метра. Как и в Риме V века до н. э., в этрусских городах запрещалось хоронить покойников. Наряду с гигиеническими соображениями имели место и религиозные. Мертвецы и предметы погребального культа считались нечистыми. Кладбища располагались за городской стеной. В двух кладбищах, у северных и восточных ворот города, было раскопано свыше трехсот погребений. Судить об их богатстве трудно, так как гробницы были разграблены еще в древности галлами. Но в нескольких могилах найдены искусно сделанные золотые украшения. Большинство могил — каменные ящики из четырех плит туфа, пятой — в виде потолка и еще двух, воспроизводивших двускатную кровлю.

Таковы были «Этрусские Помпеи», свидетельствующие о большом искусстве этрусских градостроителей и о культуре, которую принесли этрусские колонисты в покрытую лесами и болотами долину реки По. Они научили местных жителей строить дома, возводить укрепления, рыть каналы.

Загадка языка[3]

В середине прошлого века жил в Братиславе скромный чиновник Михаил Ба´рич. Это был незаурядный человек, страстный любитель искусства, собиратель древних монет, ваз и других редкостей. Его заветной мечтой было посетить Египет, страну пирамид.

Эту мечту удалось осуществить в 1848 году. Из путешествия он привез среди прочих вещей большой, длинный сверток, в котором оказалась… мумия женщины, названная им в шутку «сестрой венгерского короля Стефана».

Некоторое время мумия хранилась в его небольшом домашнем музее, а после смерти владельца перешла в собственность брата, Ильи. Тот вскоре передал ее вместе с бинтами, которыми она вначале была обернута, в Хорватский национальный музей, в город Загреб. Там в 1868 году ею заинтересовались ученые, обнаружившие на ее бинтах неизвестные ранее письмена. Вначале предположили, что это буквенное египетское или карийское письмо. Каково же было удивление, когда выяснилось, что текст написан по-этрусски! К тому времени накопилось уже немало этрусских надписей, найденных в самой Италии, но об этрусском тексте из Египта, да к тому же столь значительном, никто не мог и помышлять.

Это была часть полотняной книги (либер линтеус), одной из тех, о существовании которых у римлян и этрусков упоминают древние авторы. Текст этой книги, первоначально свертывавшейся в рулон (волюмен), состоял из двенадцати столбцов, старательно написанных красными чернилами на куске льняного полотна длиной более трех метров. Всего было не менее 340 строк, или почти 1300 слов, из которых сохранилось лишь немногим более двух третей. Каким-то образом книга попала в мастерскую египетского бальзамировщика, где ее разорвали на узкие полоски-бинты и использовали для обертывания мумии. Часть бинтов была при этом утрачена, а в сохранившихся некоторые места сильно пострадали от бальзама. Впрочем, в последнее время с помощью инфракрасных лучей читаются многие места текста, которые нельзя было разобрать в прошлом веке. Среди 1200 читаемых слов насчитывается до 330 слов различных; остальные повторяются. Но и в этом случае загребская надпись во много раз больше любой другой известной нам этрусской надписи.

О чем же говорится в этом тексте? Ответить на этот вопрос нелегко, пока язык этрусков остается еще не раскрытым. Так как книга была найдена на мумии, высказывались предположения, что, возможно, мы имеем дело с этрусским переводом египетской «Книги мертвых». Но такая точка зрения отвергается сейчас большинством ученых. Ведь в ее тексте не упоминается ни одно египетское божество. Другие ученые полагали, что на полотняных бинтах мумии записаны формулы проклятий, известные нам из других этрусских и латинских надписей, третьи считали, что на погребальных пеленах содержатся правила для принесения жертв богам или душам обожествленных предков, и, наконец, по мнению четвертых, сейчас получившему общее признание, перед нами религиозный календарь. Ведь каждая из небольших главок, на которые расчленен текст, начинается с обозначения числа и месяца. До тех пор, пока ученые не сделают удовлетворительный перевод, даже основное содержание надписи будет вызывать сомнение и споры. Останется неясным и другое: каким образом пелены с этрусским текстом оказались в Египте? Может быть, этрусская женщина умерла на чужбине и ее похоронили по смешанному египетско-этрусскому обряду?

Но возможно и иное объяснение: в Египте могли быть почитатели этрусских богов, подобно тому как в Этрурии известны приверженцы египетской религии.

Находка этрусской надписи в Египте — исключительный случай. Основную массу надписей дает богатая древностям почва самой Италии. Раскопки, проводившиеся в течение двух последних веков, наполнили этими надписями не только итальянские, но и многие другие музеи мира. Сейчас их уже более десяти тысяч!

Но столь значительное их число не должно вводить нас в заблуждение. Девять десятых из них составляют краткие эпитафии (надписи погребального назначения), состоящие почти исключительно из собственных имен. Они, как правило, сообщают личное и родовое имя усопшего, часто также имена родителей, значительно реже — возраст, в котором он скончался, и только в отдельных случаях дают указания о занимаемых при жизни должностях или какие-либо другие сведения.

Пространные тексты встречаются редко. Надписей более чем в одну строчку известно всего несколько десятков. Только три насчитывают свыше полусотни слов каждая и лишь одна — свыше сотни.

Здесь будет уместно исправить одну распространенную неточность. Нередко приходится слышать, как говорят о «расшифровке» этрусских надписей. В действительности памятники этрусского письма не требуют расшифровки, но большинство из них, в том числе все крупные, нуждаются в истолковании или интерпретации.

Под расшифровкой ученые понимают разъяснение неизвестной системы письма, самих письменных знаков. Под интерпретацией — раскрытие содержания написанного. Расшифровка завершается прочтением неизвестных письмен. Если при этом оказывается, что язык, на котором они составлены, имеет сходство с каким-либо уже известным, дальнейшая интерпретация протекает сравнительно легко. Так было, например, с памятниками минойского линейного письма Б, которые первоначально представляли, казалось бы, несравненно большие трудности, чем этрусские, поскольку содержали два неизвестных: само письмо и смысл записанных им слов. Но вскоре выяснилось, что в них скрывался один из древнегреческих диалектов. Это обстоятельство имело решающее значение для всей последующей работы по их разъяснению.

В этрусском мы имеем дело только с одним неизвестным, но тем не менее процесс его интерпретации сопряжен с очень большими затруднениями, так как язык этот не обнаруживает достаточно близкого сходства ни с одним из известных науке живых или мертвых языков. Сказывается и то, что до последнего времени отсутствовали сколько-нибудь значительные двуязычные надписи (билингвы), которые оказывали неоценимую помощь в истолковании памятников других языков.

Скрытый смысл этрусских текстов пытались разъяснить двумя путями. Вначале обычно прибегали к так называемым этимологическим приемам, заключающимся в том, что слова и грамматические формы сопоставлялись со сходными элементами уже известных языков. Пользуясь таким методом, этрусский язык сближали почти со всеми древними и многими современными языками: греческим, латинским, древнеиндийским, тюркскими, семитскими, кельтскими, германскими, кавказскими и многими другими, — и почти всегда находили между ними какое-то сходство.

Удивляться этому не приходится. Ведь мы не знаем настоящих значений большинства этрусских слов, а в любых двух языках нетрудно найти слова, одинаковые или близкие по звучанию, хотя и не имеющие между собой ничего общего. Приведем такой пример. Предположим, что немецкий язык нам неизвестен. Тогда, имея дело с текстом на этом языке, мы могли бы усмотреть его «близкое сходство» с русским в таких, например, словах, как ja — «да» и русское я, Tee — «чай» и русское те, nahm — «взял» и русское нам, was — «что» и русское вас, wasche — «я мою» и русское ваше, nasche — «я лакомлюсь» и русское наше, tot — «мертвый» и русское тот, tut — «он делает» и русское тут, Tag — «день» и русское так. Если внимательно поискать, можно было бы обнаружить немало других подобных же «соответствий». Конечно, это курьез, но он очень напоминает применявшиеся иногда приемы объяснения этрусского словаря.

К этому следует добавить, что часто довольствовались и более отдаленным сходством, полагая, что в сравниваемых языках со временем могли произойти довольно значительные звуковые изменения.

Нетрудно поэтому догадаться, к каким заблуждениям вели подобные «поиски».

Именно в такую ошибку впал и русский ученый А. Д. Чертков, который в середине прошлого столетия пытался переводить этрусские надписи, сопоставляя этрусские слова с русскими. Он, например, отождествлял этрусское Тетис с русским тетка (впоследствии оказалось, что оно является именем этрусской богини, тождественной греческой Фетиде), этрусское ватн (в действительности — родовое имя) с русским батя, этрусское пурни (тоже родовое имя) с русским парень, этрусское сетре (личное мужское имя) с русским сестра, этрусское сину (прозвище) с русским сын, этрусское снаке (родовое имя) с русским сноха, этрусское тукер (собственное имя) с русским теща.

Сопоставления такого рода стали вскоре причиной недоверия к самому этимологическому методу, и, начиная с конца прошлого столетия, многие серьезные ученые начинают старательно избегать всяких «внешних» сравнений. Появляется новый исследовательский метод, названный «комбинаторным», основывающийся на сопоставлении между собой (комбинировании) одних лишь этрусских надписей.

О возможных значениях отдельных слов стараются догадаться уже по самому назначению носящих их предметов. Затем эти предположения проверяются на других текстах, содержащих рассматриваемые слова. Их понимание, в свою очередь, помогает уяснению смысла соседних слов и общего содержания надписей. Так, встречая в ряде дарственных текстов слово туруке, помещенное между именем дарителя и наименованием одаряемого божества, нетрудно догадаться о его значении: «даровал», «дал».

Располагая такими погребальными надписями, как 1) Арнт Алетна Велус клан, 2) Танхвиль Рувфи пуйа Арнтал Алетнас, 3) Авл Алетнас Арнтал клан Танхвилуск Рувфиал и 4) Ларт Алетнас Арнтал Рувфиалк клан, и зная, что «л» и «с» являются показателями родительного падежа, можно установить смысл слов клан и пуйа. Действительно, сопоставление собственных имен показывает, что названные в 3-й и 4-й надписях Авл и Ларт Алетна были, вероятнее всего, сыновьями Арнта Алетны и Танхвили Рувфии. Тогда слово клан должно обозначать сын. Но тем самым разъясняется и слово пуйа во второй надписи. Его значением могло быть жена. Верность такого заключения подтверждается большим количеством других аналогичных текстов.

Такой метод мог бы действительно привести к значительным успехам. Но беда в том, что многие этрусские слова представлены в надписях всего по одному-два раза. Тем самым исключается возможность надежной проверки первых предположений. А при неблагоприятном окружении — что случается довольно часто — применение описанной методики оказывается вообще невозможным. Другие существующие методы представляют лишь сочетания или разновидности этимологического и комбинаторного.

Короче говоря, методические поиски еще не дали удовлетворительных результатов, и работа исследователей была до сих пор крайне непродуктивной: за сто лет, прошедших с начала серьезных занятий этрусским языком, удалось надежно объяснить не более 130–140 слов и около дюжины грамматических форм. Каждый год в среднем объяснялось менее полутора слов!

Русский римлянин

На холме из раскрошившихся кирпичей стоял человек лет шестидесяти, высокий, плотный, с седеющей пышной бородой. Внимательно смотрел он в расстилающееся перед ним море развалин. Прямо из-под земли выходили стены, обломки карнизов, ступеней и оград. Основание базилики Юлия с как бы откусанными колоннами напоминало огромную доску с уставленными белыми шашками. На осевших плитах можно было видеть колеблемые ветром стебли клевера, овса, полевых трав.

Это был прославленный форум, побежденный неумолимым временем. Именно здесь на протяжении веков собирались квириты для решения судеб сначала своего крошечного государства, а затем огромной империи, простиравшейся от студеных волн Рейна до песков знойной Африки, от океана до Евфрата. Здесь были лавки и храмы, тюрьмы и склады, ораторские трибуны и алтари. Сотни статуй когда-то заполняли это пространство, напоминая о еще более отдаленных временах.

Спустившись по малозаметной тропинке к центру площади, человек остановился у глубокого рва с осыпающимися краями. Это место раскопок, начатых еще пять лет назад. Ров был окном, ведущим в глубокую древность, когда эта площадь была еще лугом для коров и кладбищем, а на холмах стояли не каменные или кирпичные дома, а хижины с соломенными кровлями.

Это была дорога в древнейший Рим, Рим с пещерами, в которых жили нимфы, по которому бродила волчица римских легенд. Но мутные воды Тибра еще не выбросили корзинки с плачущими близнецами. Пастух Фаустул, напоминавший телосложением Геракла и с такой же, как у греческого героя, палицей в руках, пас стадо овец там, где столетия спустя кипели страсти, где народные трибуны, окруженные людьми в потрепанных тогах, произносили свои зажигательные речи: «Даже дикие звери имеют в Италии свои норы и логовища, а люди, сражающиеся и умирающие за Италию, не имеют ни клочка собственной земли».

— Синьор профессор! — послышался голос.

Человек оглянулся. Перед ним было двое. Джакомо Бони, руководитель раскопок, и незнакомец лет пятидесяти, изящно, но скромно одетый.

— Я только что о вас говорил моему другу Анатолю, — сказал Бони. — А теперь я хочу вас познакомить: профессор Базилио Модестов, Анатоль Франс.

— Очень рад! — сказал Модестов, крепко пожимая протянутую руку. — Конечно, читал вашу «Таи´с». Великолепная книга!

— Не примите это за комплимент, — отвечал писатель, — но то же самое я должен сказать о вашем труде. Вы ведь создали в науке новое направление. Жаль, что я не знаю русского и не смог познакомиться с вашей работой в оригинале.

— Проблема перевода для наших работ не столь уж сложна. К тому же мне повезло. Мой французский друг Соломон Рейнах позаботился обо всем.

— Ваша книга этого заслуживает. Я не помню, чтобы какой-нибудь научный труд по истории Италии доставлял мне такое наслаждение.

— Вы преувеличиваете мои заслуги, — сказал Модестов. — Это первый опыт. Всем я обязан итальянским коллегам. Трудно даже перечислить знаки их любезности, облегчавшие занятия в новой для меня области.

— Вы скромны, профессор! — заметил Анатоль Франс. — Насколько мне известно, в итальянской науке нет книги, подобной вашей. Нет ее и во французской.

— В Риме трудно не стать поклонником археологии, — сказал Модестов. — С тех пор, как я здесь поселился, археология шагнула так далеко! А ведь начала она с немногого…

— Я слышал об обстоятельствах, которые помогли вам стать археологом, — вставил француз.

— Обстоятельства… — повторил Модестов. — Именно благодаря им я прожил здесь самые счастливые минуты своей жизни. Рим я полюбил еще с первой встречи, еще юношей. Но одно дело быть гостем, а другое — жить изо дня в день, постепенно проникаясь всем этим странным и неповторимым, что мы называем духом прошлого.

— Да! — подтвердил Бони. — Господин профессор наш самый частый посетитель. Мне кажется, мимо его внимания не прошло ни одно серьезное открытие. А ведь еще многие ученые относятся к нашему делу с пренебрежением. Я слышал, как один немец говорил своему спутнику: «Что они носятся с этими черепками и развалинами! Одна строка Цицерона стоит всех их открытий за сто лет!»

— Старая погудка! — сказал Модестов. — Помните, как пренебрежительно отзывается об археологии Моммзен. А ведь в то время, когда писалась «История Рима», уже были сделаны крупные открытия. Археология ведь это все-таки материя, хотя и мертвая, а они, эти профессора, признают только вершины духа. Как будто дух может отделиться от материи и витать где-нибудь в заоблачных сферах!

— Великолепно! — воскликнул Анатоль Франс. — Ваша критика Гегеля и гегельянства просто неотразима, так же как и ваши доводы в пользу археологии. Мне запомнились слова из предисловия вашей книги: «Историю Рима надо начинать с первых следов появления человека, чтобы войти в город Ромула не с пустыми руками». В этой связи у меня вопрос. Вы продолжаете свои археологические прогулки по Риму?

— В исторических исследованиях, — отвечал Модестов, — поспешность неуместна. Скорее желательно промедление. Материал, над которым я тружусь, заготовляется и изучается мною изо дня в день годами. Ежедневно то в одном, то в другом месте открываются новые данные, дающие подчас исследованию непредвиденный ход.

— И все же, — настаивал Франс, — вы сторонник Геродота или Дионисия?

— Малоазийское происхождение этрусков очевидно, — сказал Модестов. — Мне кажется, что этрусский вопрос, по крайней мере в главном, можно считать уже решенным. Конечно, язык этрусков еще тайна за семью печатями, но истоки его бесспорно на Востоке… Однако, господа, я вынужден вас покинуть. Время уже позднее. И до дому мне далеко. Будьте здоровы, господа!

— Удивительный человек! — воскликнул Анатоль Франс, когда они остались одни. — Если Россия рождает такие умы, ее ждет великое будущее.

Модестов шел под разрушенной аркой Септимия Севера к трем колоннам храма Диоскуров, купающих в небесной лазури свои сверкающие волюты. Может быть, в этих развалинах он отыскивал остатки этрусского Рима или вспоминал свою юность и университетские годы, горящие глаза и одухотворенные лица студентов в Одессе и Казани, Киеве и Санкт-Петербурге и холодную, надменную улыбку обер-прокурора синода, когда он выводил: «Уволить!» Что, собственно говоря, он сделал такого, что обрушило на него гнев всех этих чиновников?

Статьи в газетах о недостатках классического образования или, может быть, то, что в юности он дружил с Добролюбовым? «Как вы, профессор, знаток римских и греческих древностей, выступили против нашей школьной системы?» — кричал министр.

В эти годы он бы умер с голоду, если бы не газеты и журналы. Он кормился пером. Тогда же он перевел словарь Любкера. Это был огромный труд. Но издание почти все сгорело на книжном складе. Прошло еще немало лет, пока ему дали пенсию и он смог переехать в Рим.

А эти авторитеты иноземных ученых! Нелегко было оспаривать их выводы молодому преподавателю, да с кафедры провинциального университета. Для них история Рима начиналась со времени галльского нашествия. Первые триста лет римской истории — пустой звук, ведь тогда не было письменности.

Рим во времена этрусских царей имел письменность, хотя памятники ее не сохранились. Но их же можно еще найти. Их обязательно найдут. Тридцать лет ожидал Модестов того дня, когда вот здесь, на форуме, извлекут древнейшую латинскую надпись со словом «царь». Теперь все признают, что римляне писали при царях. Прав был он, a не авторитеты!

А этрусская культура! Да она не сыграла никакой роли! Римское государство и латинский союз развивались самостоятельно.

— Чушь! — вслух произносит Модестов. — Чушь!

И он снова мысленно вернулся к разговору с Бони и с этим французом, писателем. Кажется, книгу оценили. Но не в России. Правда, министерство просвещения бросило, как подачку, жалкое пособие. Но в журналах появились кисло-сладкие рецензии. Представляют ли себе эти иностранцы, в каких условиях ему приходится работать? Ведь у русских нет в Риме никакого научного учреждения. Немец, француз, англичанин, работая над чем бы то ни было, пользуются услугами своих соотечественников. Они снимают им фотографии, сообщают наблюдения, дают справки. Русскому ученому везде тяжелее.

День подходил к концу. Солнце садилось за Капитолием и освещало кроваво-красным светом акведук Клавдия. Этот император был последним, кто знал этрусский язык. Раскроют ли когда-нибудь его загадку или она останется навсегда тайной?

Этрусские металлурги

Впервые обратили внимание на эти прибрежные холмы не историки, а дельцы. Только что окончилась первая мировая война, и цены на металл были высоки. По внешнему виду холмы эти мало отличались от тех, что расположены к югу. Такая же слежавшаяся земля. Только, кажется, она немного темнее.

Лабораторный анализ показал присутствие железа. Его было меньше, чем в рудах той же Тосканы, где-нибудь в долине Фучинайя или в горных районах Кампильере. Но там нужно было рыть шахты, а здесь руда прямо на поверхности.

Удивительными холмами заинтересовались специалисты, и вскоре стало ясно, что они сложены из шлака, содержащего довольно высокий процент железа.

Но откуда на берегу шлаки?

На этот вопрос смогли ответить историки. Они обратились к сочинениям древних авторов и нашли у них указание, что на берегах круглого, как чаша, залива во времена этрусского владычества был расположен город Популо´ния. Он славился своими бронзолитейными и железоделательными мастерскими, работавшими на сырье прибрежного островка Ильва (современное название Эльба). Стало ясно, что холмы шлака — следы этрусского металлургического производства.

Итальянские ученые изучали орудия труда металлургов, остатки древних рудников. В районе Фучинайя было открыто несколько хорошо сохранившихся печей. В них плавили руду.

Под холмами шлака оказались нетронутые этрусские гробницы в виде надземного домика. Возможно, такие гробницы имелись и в других местах, но там они были разрушены людьми. В Популонии их спас от уничтожения толстый слой древнего шлака.

Заколдованные числа

В 1848 году братья Кампана´ри нашли вблизи Тосканеллы пару игральных костей. На их гранях было выцарапано шесть этрусских слов. Вот их русское написание: ту, хут, цал, мах, ки, ша. Могли ли думать этруски, что их забава втянет ученых в игру и эта игра, потребовавшая невероятных усилий ума, затянется на целых сто лет!

И раньше ученые находили игральные кости, но там не было никаких слов, а лишь точки или «очки». Естественно было предположить, что эти шесть слов — первые шесть этрусских числительных. Но какое из этих слов означает «один», какое «два», какое «три» и так далее?

Первые исследователи пошли по пути сравнения предполагаемых чисел с числительными известных языков. Это не дало положительных результатов и вызвало кое у кого сомнение в том, что на игральных костях вырезаны числа. Немецкий ученый Корссен в конце прошлого века произвольно соединил знакомые нам слова и расположил их следующим образом: мах туцал хут киша. Мах он истолковал как имя собственное и всю фразу перевел: «Мах вырезал это в дар».

Из других надписей, содержащих некоторые из приведенных выше слов, стало ясно, что это числа. Тогда стали изучать греческие игральные кости. Оказалось, что сумма чисел на противолежащих сторонах игральной кости у греков составляет семь. У этрусков же этого не получалось.

Этрусские погребальные надписи где упоминался возраст умерших, могли дать ключ. Были вычерчены графики с «кривой возрастов» для мужчин и женщин раздельно. Мужское население Этрурии уходило в аид чаще всего в возрасте 25–35 лет, женское — 17–26 лет.

Сопоставив эти данные с шестью числами на игральной кости, немецкий ученый Г. Штольтенберг в 1943 году предложил такой порядок первых шести числительных: ту, цал, ки, хут, мах, ша. Но можно ли полагаться на эти статистические подсчеты? Где же гарантия, что это именно так?

И вот совсем недавно на стене гробницы Харона прочли слово «хут». На двух стенах художник нарисовал два изображения Харона, перевозчика через воды подземной реки, третья стена была пустой, на четвертой снова появились два Харона, и около последнего надпись: «Харум хутс», то есть четвертый Харон.

Надпись в городе Пирги дала значение слова «ки» — три. Значит, немецкий ученый был прав.

Этрусская Венеция

Город Спи´на, как сообщают древние авторы, находился в устье реки По. Считалось, что Спина была основана гомеровским героем Диоме´дом, что его жители господствовали на Адриатическом море и посвятили Дельфийскому храму десятую часть дохода от морской торговли. Но когда на город пошли войной соседние варвары, греки покинули Спину. Так как Спина находилась в районе, колонизированном этрусками, высказывалось предположение, что «варварами», захватившими Спину, были этруски.

Раскопки в низовьях По начались еще в 1922 году. До второй мировой было вскрыто 1200 погребений. После войны итальянский археолог Не´рио Альфие´ри обнаружил множество новых гробниц.

…Альфиери молча смотрел на расстилавшуюся перед ним равнину. Жирная черная земля из раскопа не вязалась с блеклыми красками окружающего пейзажа. «Город должен быть где-то здесь, — думал археолог. — Кладбища всегда находились около поселений. Живые и мертвые жили бок о бок. Но где искать Спину? Может быть, прямо передо мной или к востоку. А может быть, к северу от раскопа. Рыть наугад? Но это роскошь даже тогда, когда памятник погребен в песке или глине. А тут болото. Если бы мой взор мог проникнуть сквозь землю!»

Альфиери улыбнулся. Помимо воли пришли воспоминания. Рев танков на дорогах Апулии. Тучи самолетов в воздухе. Может быть, среди английских летчиков был и Джон Брэдфорд? Отгремела война. Материалы аэрофотосъемок можно было сдать в военный архив. Но что это за странные контуры в форме незаконченного овала? Это были стоянки новокаменного века. До 1945 года во всей Италии их было известно 170. Брэдфорд открыл в Апулии столько же. И русские где-то в Армении открыли с воздуха город. Трава над городскими стенами после дождя была бледнее. Летчики увидели полосы… А что, если использовать аэрофотосъемку здесь?

В октябре 1956 года над болотистой равниной появились «польдеры». Штурманы включили фотоаппараты. Альфиери с нетерпением ожидал, когда проявят пленку. Вот она в его руках. Ничего, кроме маленьких пятнышек.

И снова «польдеры» в воздухе. На этот раз съемкой руководит профессор Вальвассо´ри, в прошлом военный летчик и искусный фотограф. Снимки делаются с различной высоты, при различном освещении, на разных пленках.

И вот наступил самый счастливый момент в жизни археолога. Перед ним на столе контуры Спины с ее каналами. Темные полосы создавались зеленью более густой на месте бывших каналов. Там же, где зелень бледнее, надо искать остатки домов.

Уже до начала раскопок Альфиери было ясно, что перед ним этрусский город. Каналы, пересекаясь под прямым углом, образовывали инсулы (острова). Во время приливов в каналы поступала морская вода и очищала их. В Спине, как и в Венеции, передвигались на лодках. Дома же стояли на сваях.

Вода и ил мешали раскопкам. Чтобы сдержать их напор, установили металлические щиты в форме цилиндра, включили насосы. Но вода просачивалась снизу. Рабочим выдали резиновые сапоги и ведра. Сам Альфиери был похож на водолаза.

Сосуды, покрытые липкой грязью, были все одного цвета. Но стоило их обмыть, как заблестели краски и лак V века до н. э. Это были великолепные аттические вазы. А как прекрасны эти бронзовые статуэтки! Обнаженные атлеты с диском и скребком, воины в панцирях, женщина с зеркалом. А что в руках у этого юноши? Венок! Он победил в борьбе или беге и заслужил эту скромную награду.

Эти вещи были привезены на греческих кораблях. Корабли во время прилива проплывали каналом к самому городу. Матросы бросали сходни. Рабы выносили из трюмов все эти вещи, сделанные руками искусных афинских гончаров и коринфских кузнецов и ювелиров. Опустевший трюм заполнялся золотым зерном, слитками серебра, золота и янтарем, ценимым за красоту и целебные свойства. Греки долгое время не знали, что янтарь находят на берегах Северного моря, доставляя его в Италию через Альпы. Река По казалась им местом добычи янтаря. Греки рассказывали о сыне бога солнца Фаэтоне, упавшем здесь с солнечной колесницей, и о его сестрах, превращенных в плакучие ивы. Их застывшие слезы — это янтарь.

Торговля со временем стала убыточной. Местные жители уже не набрасывались на расписные вазы и бронзовые статуэтки. На агоре Спины появились краснофигурные сосуды и бронзовые изделия. Если приглядеться, можно было видеть, что рисунки на них грубее и краски не так ярки. Но эти вазы и статуэтки стоили вдвое и даже втрое дешевле привозных. Это была уже работа этрусских мастеров Спины. Эти варвары, как их называли греки, научились подражать греческим гончарам, художникам, ювелирам. Все реже греческие корабли заходили в Спину.

Конечно, одним лишь упадком торговли трудно объяснить гибель города. Город страдал от наводнений, а у поредевшего населения не было ни сил, ни средств для восстановления каналов, построенных искусными этрусскими инженерами. Каналы обмелели и заросли илом. Песчаные наносы отделили их от лагуны. Море отступало все дальше и дальше. В I веке н. э. на месте Спины расположилась жалкая деревушка. Если бы какой-нибудь римский поэт посетил ее, ему могли прийти те же грустные мысли, какие пришли Александру Блоку, побывавшему в соседнем городе Равенне:

А  виноградные  пустыни,

Дома  и  люди — все  гроба.

Лишь  медь  торжественной  латыни

Поет  на  плитах,  как  труба.

Лишь  в  пристальном  и  тихом  взоре

Равеннских  девушек  порой

Печаль о  невозвратном  море

Проходит  робкой  чередой.

Прошла еще пара сотен лет. Исчезла и деревушка, раскинувшаяся на месте Спины. В средние века никто уже не знал и не помнил о древнейшем этрусском порте. Ветер порой пробегал по зарослям тростника и оживлял рябью зеленоватые болотца.

Золото Пирги[4]

Пи´рги был портом этрусского города Цэре, расположенного в семи милях в глубине страны. Вергилий говорит о «древнем Пирги», а другой, более поздний писатель, растолковывая эти слова, замечает, что Пирги — знаменитая крепость тех времен, когда этруски занимались пиратством. Известен был также храм в Пирги, посвященный женскому божеству Левкофе´е. Порт и храм были богаты, и Дионисий Старший, тиран Сиракуз, в 384 году до н. э. увез оттуда огромную добычу — 15 тысяч талантов (1 талант — около 30 килограммов) серебра.

Позднее в Пирги возникла римская колония. В средние века здесь появился за´мок, и исчезло даже само название древнего порта. Место стало называться Санта Севе´ра. Постройки, находившиеся в прибрежной части, постепенно разрушались бурями. Местные жители не раз подбирали на песке бронзовые и золотые вещи. В 40-х годах прошлого века Санта Севера посетил Деннис.

Во время второй мировой войны производилась аэрофотосъемка этой местности. Она показала, что в 400 метрах к востоку от замка имеется фундамент какого-то сооружения. Раскопки начались в 1956 году. Храмы покоились на высоком основании из туфа и были обращены к морю. Во время раскопок были обнаружены остатки глиняной обмазки стен и терракоты, изображающие битву Афины с гигантами.

Но самое замечательное открытие было впереди. 8 июля 1964 года экспедиция Римского университета дюйм за дюймом расчищала остатки древнего этрусского храма. И вдруг около полудня лопата археолога наткнулась на что-то твердое. На небольшой глубине был явно устроен тайник. Несколько больших продолговатых камней были сложены так, что образовали нечто подобное «ванне». Вход был прикрыт тремя черепичными плитками, закрепленными медными гвоздями.

Соблюдая все предосторожности, археологи одну за другой вынимали из тайника плитки фигурной терракоты, которыми он оказался заполненным доверху. Вот уже осталось лишь несколько обломков, и невольно кое у кого вырвался вздох разочарования… И вдруг… на самом дне что то ярко сверкнуло в лучах начавшего уже клониться к западу солнца. Осторожно, почти не дыша и невольно опасаясь, как бы находка тут же не распалась, оказавшись на свежем воздухе, ассистентка Фалкони расчистила почву и вынула из земли тонкую, свернутую в трубочку золотую пластинку. Вслед за ней были извлечены еще две.

О находке сообщили находившемуся в Риме профессору Паллотти´но, который тут же прибыл на место раскопок. Хотя пластинки были свернуты лицевой стороной внутрь, на них отчетливо виднелись буквы. Можно было различить даже целые слова. Но самым неожиданным оказалось то, что из трех надписей этрусских было две. Третью же пластинку покрывали финикийские (пунические) письмена. Уже на следующий день о находке заговорил весь мир знатоков и любителей античности.

С ними связывались самые сокровенные надежды этрускологов. Сам факт обнаружения одинаковых по размерам и форме пластинок, спрятанных вместе, заставлял думать о сходстве и их содержания. Может быть, это и была та долгожданная двуязычная надпись (билингва), которой так недоставало ученым лингвистам? Когда пять дней спустя они были развернуты в реставрационной лаборатории, выяснилось, что финикийская надпись содержит 40 слов, а из этрусских одна — 36, а другая — 16. Внутри свернутой пластинки с более пространным этрусским текстом было найдено двадцать бронзовых гвоздиков с золотыми шляпками, точно подходивших по количеству и размерам к отверстиям по краям этой пластинки и пластинки с финикийским текстом. На третьей пластинке отверстия были гораздо меньше, а внутри ее оказались более мелкие гвоздики.

Совершенно ясно, что две первые пластинки (с этрусской и финикийской надписями) были когда-то прибиты рядом, а это делало еще более вероятной догадку, что речь могла идти о тексте, составленном одновременно на двух языках. В таком случае казалось нетрудным прочесть этрусский с помощью финикийского, поскольку язык этот, на котором говорили в Карфагене, науке достаточно хорошо известен. Но задача оказалась не такой легкой, как думалось вначале. Форма и последовательность изложения оказались в обоих вариантах различными, а это значительно усложняло работу.

Тем не менее при сопоставлении сразу бросается в глаза совпадение собственных имен составителя надписи Тиберия Велианы и богини Астарты, для которой предназначалось посвящение. Далее некоторые из тех немногих этрусских слов, значения которых были известны ранее, встречаются здесь в полном согласии с финикийскими словами. Так, в финикийской надписи говорится, что Тиберий Велиана, царь над Кишри (Цэре), «построил» и «даровал» «священное место» богине Астарте. Первым двум словам соответствуют этрусские темнаса и туруке, известные в тех же значениях из других памятников. Там, где надпись датирована по-финикийски «третьим годом» правления Тиберия Велианы, в этрусском тексте стоят слова ки азил, аналогичные значения которых также предполагались ранее.

Дальнейшее параллельное изучение надписей протекало медленно, несмотря на то, что в работу сразу же включилось значительное число специалистов. Ведь надо было проверить сотни различных комбинаций, найти объяснения не раз возникавшим затруднениям, прежде чем удалось проникнуть в смысл этого этрусского памятника. В нем правитель города Кишри, даруя некое «священное место» финикийской богине Астарте, отождествляемой с этрусско-римской Юноной, писал:

ита. тмиа. икак. херамасва. ватиехе. униаластрес. темиаса. мех. тута. тефарией. велианас. сал. клувениас. туруке… ки. авил. хурвар. тесиамейтале. илакве. алсасе нак. атранес. цилакал…

Это тмиа и это ее херама владычице Юноне-Астарте сооружены. Верховный правитель Тиберий Велиана, совершив приношение сал, даровал… Третий год, (месяц) хурвар, (день) погребения. Потому что она (Астарта) возвела так слугу своего в правители…

Для сравнения приводим также перевод соответствующей части финикийского текста: «Владычице Астарте место священное это, которое соорудил и которое даровал Тиберий Велиана, царь над Кишри, в месяце збх шмш как дар… потому что Астарта возвела слугу своего в цари. Год третий, в месяце крр, в день погребения божества…»

Некоторые расхождения в порядке построения этрусской и финикийской надписей можно объяснить как особенностями строя обоих языков, так и наличием в каждом из них своих характерных формул и издавна сложившихся традиций.

Хотя толкования ряда мест еще вызывают споры, новые документы уже сейчас дают возможность извлечь некоторые важные выводы. Они проливают свет на этрусско-карфагенские отношения и другие вопросы истории. Но главная их ценность состоит в том, что, расширяя наши конкретные знания об этрусской грамматике и словаре, они помогают в определении самой природы этого языка. Подтвердилась его связь с древними языками Малой Азии, такими, как хеттский, лидийский, ликийский. Причем характерно, что проявляется она главным образом в грамматике и основном словаре. Следовательно, речь идет о языковом родстве!

Правда, родство было, очевидно, не очень близким, и его установление не решает всех вопросов, связанных с объяснением надписей, но факт этот тем не менее очень важен для историков. Значит, Геродот был прав, утверждая, что предки этрусков выселились в Италию из Малой Азии! Переселенцы, видимо численно уступали народу, занимавшему до них эти территории. Смешавшись с ним, они усвоили многие элементы его языка, сохранив в измененном виде только основной костяк своей прежней речи.

Конечно, сами малоазийские языки, особенно лидийский и ликийский, изучены далеко не достаточно. Их надписи тоже. Но важно то, что этрусский язык теперь не так одинок, как прежде. У него нашлись дальние родственники.

Могущество науки

Давно прошло то время, когда энтузиасты-одиночки пробирались в этрусские гробницы ползком, когда раскопки велись каторжниками или случайными людьми. Теперь на вооружении ученых сложнейшее оборудование, археологическая экспедиция напоминает лабораторию; продумано все, чтобы раскопки не разрушили памятника. И героями нашими отныне будут не удачливые кладоискатели или коллекционеры, а люди науки.

В последние годы в научных и популярных изданиях по этрускологии часто можно встретить имя инженера Ка´рло Лери´чи. Он разработал и применил в разведке и раскопке этрусских гробниц новую технику. Аэрофотосъемка нарисовала картину погребальных сооружений, каналов, которые трудно было обнаружить, стоя на земле. Карло Леричи использовал также то, что земля является проводником электричества, различным в зависимости от состава почвы. Специальными инструментами можно обнаружить и пустоты, и скопления камней. Леричи научился исследовать внутренность погребальных камер до их раскопок. Электрический бур просверливает отверстие. В него пропускается труба, на нижнем конце которой миниатюрная фотокамера. Вращая трубу, можно делать фотосъемки.

Леричи проверил свою аппаратуру у Фабриано, на Адриатическом море. Так были раскопаны первые три гробницы.

Земля Фабриано была рыхлой. Как поведет себя аппаратура на твердой вулканической почве? Леричи направился в Тарквинии, где последняя расписная гробница была обнаружена в 1894 году. Считалось, что здесь нет больше ничего интересного. И вот в течение нескольких месяцев Леричи удалось открыть 2600 гробниц, из них 22 — с росписями. Самая знаменитая гробница была вскрыта 26 марта 1958 года.

Еще до того, как ее коснулась лопата, археологи опустили в гробницу перископ. На стенках они увидели фигуры людей и животных. Бегуны, стройные, сухопарые (один из них с «козлиной» бородкой), танцовщица в тунике с длинными рукавами, обнаженный танцор, метатель диска перед броском, кулачные бойцы. Бег колесниц превзошел все. Возницы различались по цвету одежды так же, как сбруя и колесницы. Видимо, они принадлежали к различным цирковым партиям, как это было в императорском Риме. Вот возница в голубой тунике. Он держится обеими руками за поводья, как бы опережая настигающую его упряжку, которой управляет возница в красном. Лица его не видно, но сохранилась часть круглого шлема, наподобие тех, какие в наши дни носят гонщики-мотоциклисты. Повозка же напоминает лепесток. В руках у третьего — палка с острием на конце. Он исступленно колет ею спину коня. За третьей колесницей — опрокинутый на спину конь. Возницу выбросило, как из пращи. Все здесь самобытно, ничего греческого.

География, ботаника, химия, медицина, математика — всё помогает современным этрускологам. Географы изучили древние русла рек Тибра, Арно и По, связывавшие этрусков с морем, и береговые линии морей.

Ботаники по росписям и рельефам рассказали, что у этрусков росли яблони, розы, маки, пшеница.

Химики изучили краски этрусков, их изделия из кости, металла, дерева. Это позволило установить места, откуда доставлялось в Этрурию сырье, исследовать технику производства и другие важные стороны хозяйственной жизни.

Антропологи занялись скелетами, черепами из этрусских погребений. Так были получены сведения о расовом типе этрусков, о близости их с другими народами, в частности с народами Малой Азии.

Математики с помощью счетных машин начинают читать этрусские письмена.

Росписи, страдающие от сырости и доступа воздуха, надо было сохранить. Этим занялись реставраторы. Стену с фреской основательно прогревают горячим воздухом и затем пропитывают особым составом, проникающим в каждое углубление. К картине прикладывают холст и держат его в неподвижном состоянии несколько часов. Холст снимают вместе с картиной. Изображение переносится с холста на специально подготовленную стену в музее.

Ожившие тени

Беглец

Ток! Ток! Ток! — настойчиво и дробно колотили желуди о камни дороги. — Ток! Ток! Ток!

Казалось, они хотели напомнить, что настало благословенное время сбора зимних плодов и нужно торопиться. Скоро зарядят зимние дожди. Вершины гор исчезнут в облаках. Людям придется запрятаться в дома, а зверям — в берлоги.

Арунт не слышал стука желудей, не замечал красоты осеннего леса, гостеприимно распахнувшегося перед ним.

Одна и та же мысль сверлила мозг и мучительной тяжестью сжимала сердце. Он, Арунт, лукумон и сын лукумона, жалкий изгнанник. У него нет ни дворца, ни вилл, ни поместий. Чернь отняла все, что завещано предками. Даже Ве´лия, его Велия не захотела делить с ним хлеб изгнания. И кто ее осудит? Разве такой женщине место в смрадных харчевнях! Разве ее ногам, привыкшим к мидийским коврам, вынести эту дорогу!

Желудь больно ударил Арунта по голове. От неожиданности он вскрикнул и бросился бежать. Вокруг никого не было. Арунт догадался, что ему ничто не грозит, и засмеялся. Он смеялся над самим собой, над своими страхами. Арунт был благодарен желудю. Он отвлек от мыслей, не покидавших его с тех пор, как закрылись ворота Клузия.

Наклонившись, Арунт поднял желудь. Как удивительно он похож на свинцовое ядрышко для пращи! Если бы у него теперь были деньги, он нанял бы двести — триста балеарцев и расправился с мятежниками. Остается одна надежда — галлы. Давно уже клузинцы доставляют им вино и железные мечи, получая взамен серебро и рабов. Какой же товар может предложить Арунт теперь? Он покажет галлам дорогу через эти леса. Он поведет их через всю страну до Тибра и Римских холмов. В уплату за это Арунт попросит лишь Клузий. Пусть галльский вождь Бренн вернет Арунту город, где правили его предки, пусть он даст воинов, чтобы расправиться с мятежниками.

Какие-то звуки нарушили тишину и ход мыслей Арунта. Беглец прислушался. Флейта! Когда-то он любил слушать игру флейтиста за пиршественным столом. На одном ложе с ним была Велия. Она покачивала головой в такт мелодии. Ее волосы пахли аравийскими смолами. Музыка, благовония, терпкий вкус вина — все это создавало ощущение неповторимой радости, счастья. Но как же здесь, в этих дебрях, оказался флейтист? Может быть, сам Тини послал с неба своего вестника? В те годы, когда Арунт был лукумоном, он делился с Тини своими доходами и военной добычей. И Тини мог вспомнить о своем Арунте.

Арунт сошел с дороги. По еле заметной тропинке он шел на звук флейты. Вскоре деревья расступились. Открылась поляна с покосившейся хижиной. У хижины стоял старик в грубом се ром плаще. Арунт не видел его лица, а лишь седую непокрытую голову.

Из леса выходили козы. Притаившись, Арунт наблюдал за стариком, игравшим на флейте, за животными. Арунт понимал, что набрел на пастушью хижину, каких много в горах. Но ему хотелось верить, что именно эта хижина вернет спокойствие духа, даст силы перенести испытания судьбы.

Арунт насчитал двенадцать коз, и сердце его радостно забилось. Не это ли знамение, ниспосланное Тини? И богам, и людям любезно число «12». 12 тысяч лет потребовалось Тини, чтобы создать небо, землю, моря, звезды и человеческий род. Небесную сферу он разделил на 12 созвездий. Людям приказал объединяться в союзы из 12 городов, а лукумонам — иметь 12 служителей, каждому служителю — розги из 12 прутьев, чтобы наказывать ими непокорных столько раз по 12, сколько этого захочет лукумон.

Арунт вышел из своего прикрытия. Впервые за эти дни ему захотелось поговорить с людьми. Услышав шаги, старец обернулся. И сразу же Арунту стало ясно, что пастух слеп. Глаза его были открыты и смотрели куда-то вдаль.

— Да будут тебе в помощь боги! — сказал старик, расталкивая коз. — Давно у меня не было гостя. Подходи ближе. Дай я с тобой познакомлюсь.

Он протянул руку и быстро ощупал лицо Арунта.

— Да, ты уже не молод. Подожди. Я сейчас приду.

Вскоре старик возвратился. В его руке была большая чаша с молоком.

— Выпей, — сказал он, протягивая ее Арунту. — Козье молоко снимает усталость. Вина и хлеба у меня нет.

Арунт выпил молоко и поставил чашу на землю.

— Ты тут один? — спросил он.

— Был у меня брат. Здесь его могила. Видишь развесистый дуб? Правее на три шага.

— Вижу, — отвечал Арунт. — А не страшно тебе в лесу?

— Я привык. Злой человек сюда не придет. Да и взять у меня нечего. А то, что темно, так темно всюду — и в лесу и в городе, и днем и ночью. Козы ко мне идут сами, искать не надо. Заслышат флейту и бегут.

— А волки? — спросил Арунт.

— Волки меня не трогают. Однажды, когда еще брат жил, он коз в город отвез. Я с флейтою время коротал. Возьмешь в руки — деревяшка. А может говорить, как ручей, шуметь, как ветки бука под ветром, стонать, как ночная птица. Я могу тебе ею всю свою жизнь рассказать. Послушай.

Старик приложил к губам флейту. Мелодия вырвалась наружу. Арунт не слышал никогда еще такого зовущего к пляске напева. В нем было веселье мореходов, пропивающих серебро в тавернах Пирги, и покачивание крутобоких триер на волнах бурного моря, свист, пение, крики птиц и зверей в неведомых лесах. Но вот мелодия изменилась. Это был заунывный лад древних песен, вывезенных расенами с Востока. Такие песни поют в Тарквиниях, и в Кортоне, и в Вейях. Но их, наверно, можно услышать где-нибудь у Сард[5], на холмах, где родился Аплу, сын солнца и музыки.

Резкие, яростные звуки. В пении флейты — гнев, отчаяние И вот уже она поет ласково, примиряюще, грустно.

— Вот так я играл в тот день, — сказал старик, опуская флейту. — И, кроме этих звуков, ничего не слышал. Потом брат мне сказал, что около хижины стояла волчица и подвывала. Убежала, когда он подошел. Испугалась. Звери людей боятся, потому что добра от них не видят. Добром можно все сделать!

— Басни! — сердито бросил Арунт. — Ни звери, ни люди не понимают добра. Они ценят силу.

Старик присел на полусгнившее бревно, отодвинул рукой козу, норовившую лизнуть его в щеку, и начал:

— В те годы, когда на холмах над Тибром еще не было Рима и все земли принадлежали нам, расенам, жил лукумон Мезенций. Он правил не одним городом, а всеми двенадцатью и считал себя равным богу. Он требовал, чтобы ему приносили первинки урожая, как Тини. Он называл народ чернью и считал, что может управлять силой.

— Довольно! — прервал Арунт старца. — Мезенций был жесток и за это заплатил жизнью. Но он правил расенами тридцать и три года. А те, кто идут у черни на поводу, не удержатся у власти и трех лет. Чернь, как быка, надо держать в ярме и подгонять стрекалом. Ты, старик, слепец. Откуда тебе это знать?

— Я не всегда был слепцом, — отвечал пастух невозмутимо. — Свет в глазах у меня отняли за то, что они видели больше других. Я плавал на кораблях в далеких странах, беседовал с мудрецами. Вернувшись в Клузий, стал наставлять людей. В том году, когда с неба начали падать камни, я вышел на площадь. Ты был когда-нибудь в Клузии, путник?.. Что же ты молчишь?

Арунт скрылся. Конец этой истории был ему известен. Да, он приказал ослепить этого моряка, одного из тех смутьянов, которые разрушают у черни страх перед небожителями. Моряк убеждал, что не надо бояться падающих камней, что их швыряют не боги, недовольные скупостью и непокорностью расенов, а на далеком острове вырвались камни из раскаленной горы и их принесло по ветру.

Встреча со слепцом была неприятна Арунту. Но более всего тревожило другое: число «12» не принесло счастья. «Может быть, от меня отвернулись боги?» — в ужасе думал Арунт.

Он вспоминал свою жизнь, чтобы отыскать причину гнева бессмертных.

Однажды он обещал Тини сто голов, если с его помощью одержит победу над лигурами. Лигуры были разбиты и бежали в горы. Арунту стало жалко сотни быков, и он приказал принести в храм сто кроликов и отрубил им головы перед алтарем. Но он ведь не обещал, что принесет в жертву сто быков! И Тини не должен быть в обиде.

В другой раз Арунт приказал казнить десять греческих пиратов, промышлявших разбоем в Тирренском море. Эти греки, так же как он сам, верили в Тини, называя его по-своему — Зевсом. Перед смертью они обратились к отцу богов с мольбой о наказании убийц. Так на их месте поступил бы любой.

Чтобы отвратить гнев Зевса, Арунт послал в Олимпию, где чтят божество играми, пять золотых чаш и учредил в своем городе кулачные бои.

Арунта успокоила внезапно возникшая догадка. «Глупец я, глупец, — думал он. — Коз было двенадцать, но я-то пришел на звук флейты тринадцатым! Глупая заблудшая коза!.. Нет, не коза, а лев! Я еще себя покажу! Они заплатят за каждый мой шаг по этой пустынной дороге, за каждую слезу, пролитую Велией, за оскорбления и обиды они заплатят в двенадцать крат!»

* * *

Вторые нундины галлы стояли под Клузием. Вторые нундины Арунт с ужасом наблюдал, как варвары топчут виноградники. Арунт пытался объяснить, что кусты с вьющимися лозами — источник того сладкого, будоражащего напитка, который галлам по душе. Но варвары ничего не хотели понимать. Ведь они не собирались стоять под городом до тех пор, пока кислые зеленоватые ягодки станут сочными виноградинами.

С каждым днем галльский вождь вел себя все более нагло и высокомерно. Куда делся тот прежний Бренн, который клялся в любви Арунту и называл его своим побратимом? Сегодня он издевательски сказал:

— Я тебе обещал город. Вот он — бери.

Когда Арунт возразил, что не может совершить того, что не в силах сделать целое войско, галл засмеялся:

— Ты показал нам дорогу в свою страну, теперь покажи дорогу в свой город.

К счастью, варвар не подозревал, что такая дорога имелась. Она шла под землей и стенами Клузия.

Месяцы, проведенные Арунтом во вражеском стане, сделали его другим человеком. Угар ненависти, заставивший его бежать к галлам, постепенно рассеивался. Все чаще он вспоминал мудрого и беззлобного старца. В памяти неотступно звучал напев флейты. Слезы застилали глаза. Может быть, так и надо жить, как этот старец, не причиняя зла ни людям, ни животным.

Но мысль о Велии, о ее презрении все же заставляла Арунта оставаться с галлами и вести их через горы и леса к землям расенов. И чем ближе была родина, тем тягостнее ощущал Арунт свою вину перед ней.

В горах у Луны Арунт бежал, но галлы его поймали. С тех пор Бренч не спускал с него глаз. Это был враг, хитрый и жестокий. Арунт знал, что нет преступления, на которое он не был бы способен. Показать ему подземный ход?! Он проникнет в город и вырежет всех мужчин. Женщин сделают рабынями и в колодках отправят на чужбину. Сможет ли он защитить Велию? А потом Бренн поставит его лукумоном над пустым городом, над полчищем крыс.

Горестные мысли гнали сон. Арунт забылся к полуночи. Сновидение было мучительным. Он видел Велию в шатре Бренна. Галл возлежал на ложе, а Велия с непокрытой головой, в одежде рабыни разносила яства. Галлы гоготали и показывали на нее пальцами.

— Арунт! — послышался голос. — Проснись, Арунт!

Арунт приподнялся. Женская фигура с покрывалом на голове. Кто бы это мог быть?

— Это я, твоя Велия, — сказала женщина, сбрасывая покрывало.

— Что же ты молчишь, Арунт? Ты меня не узнал? Или горе сделало меня другой?

— Нет! Ты все та же, — отвечал Арунт, покрывая лицо Велии поцелуями. — Любимая! Волосы твои, как прежде, пахнут аравийскими смолами. Я так ждал тебя, что лишился речи от счастья!

— И ты все тот же! — сказала Велия, положив руку на плечо Арунта. — Таким я тебя видела в дни унижения. Я знала, что ты придешь. Тайком я шила тебе тунику и обвязывала края золотыми нитями. Взгляни, она не хуже той, что тогда сожгли на площади. Надень ее. Ты войдешь в город лукумоном.

— Велия, — сбивчиво заговорил Арунт, — я тебе должен многое сказать. Помнишь того моряка, которого я ослепил? Я его встретил в лесу. Он стал пастухом. У него флейта. Если бы ты слышала, как играет старец! Даже волки приходят к его хижине. Мне кажется, что он прав. Звери ценят добро.

— О чем это ты, Арунт? Какой-то пастух, звери…

— Нет, он был прав, — продолжал Арунт. — Но уже поздно.

— Что поздно? Я не понимаю…

— А я тебя понимаю. Ты осталась той же, а я — другой, хотя меня зовут Арунтом и люблю я тебя, как прежде. Скажи, Велия, как ты попала сюда из города? Тебя выпустили?

— Подземный ход! Тот, что ведет в наши покои! Чернь не знает о нем. А жрецы… Жрецы ждут тебя, Арунт. Господство черни им так же ненавистно, как тебе.

— А власть врагов? — сказал Арунт. — Посмотри, что они сделали с виноградником! Они разрушают дороги, плотины, каналы, труд предков.

— Твои предки были лукумонами, а не рабами, — оборвала Велия.

— Каждый из нас раб своей земли, своего народа! — отвечал Арунт. — И прежде, чем стать лукумоном, надо родиться расеной. Помнишь могилу Порсены? Ее называют лабиринтом, потому что туда есть вход, но нет выхода. Я в лабиринте. Для меня нет пути назад. Граждане меня ненавидят за то, что я привел врагов, а враги — за то, что я не открываю городских ворот.

— Так открой же их! Что тебе мешает? Верни себе власть, отомсти врагам! Потом ты насадишь новые виноградники, восстановишь храмы. Клузий станет еще прекраснее.

— Нет, Велия! Я этого не сделаю. Нам придется расстаться. Уже светает. Идем, я тебя провожу.

— Трус! — закричала Велия. — Ты всегда был трусом. Заяц в шкуре льва! Ты не мог сохранить власть. Тебе ли ее вернуть? Это я сделаю за тебя. Я покажу подземный ход, приведу галлов в город.

Прежде чем Арунт опомнился, Велия выбежала из палатки и бросилась к шатру Бренна.

— Стой, Велия! — приказал Арунт. — Ты слышишь? Остановись!

Велия продолжала бежать, ни разу не оглянувшись.

На шум голосов из шатра вышел Бренн. Расчесывая растопыренными пальцами огненно-рыжие волосы, галльский вождь спросил:

— Что тебе надо?

— Я его жена, — быстро проговорила Велия, — оттуда. Мы знаем подземный ход. Хочешь…

Это были последние слова, которые ей удалось произнести. Дротик, брошенный недрогнувшей рукой Арунта, угодил в шею. Обливаясь кровью, Велия упала к ногам галла.

Бренн сделал знак, чтобы схватили Арунта.

* * *

В тот же день галлы сняли осаду города и двинулись на Рим. Клузийцы сочли это чудом и принесли жертву богам, отвращающим неприятеля. Но вскоре они поняли, кто спас город. Во рву нашли обнаженный труп Арунта со следами от ударов и ожогами. Беглец не выдал галлам тайны и погиб, как подобает мужчине.

Жрецы обмыли тело Арунта и одели в тунику, расшитую золотыми нитями. Его повезли через весь город на колеснице, запряженной четверкой коней, и похоронили, как лукумона, в гробнице предков. Велию положили рядом, так как она была его женой.

Рамта

Это был мой первый морской бой. От толчка в правый борт наша «Ласточка» покачнулась. Тирренский корабль оставил в обшивке острую железную занозу. Позднее я узнал, что она называется ростром. Вода со свистом хлынула в трюм, и триера начала погружаться. Через несколько мгновений я уже барахтался в волнах вместе с другими матросами и гребцами. А еще некоторое время спустя мы все сидели на палубе тирренского корабля со связанными за спиной руками. Носатые, похожие на хищных птиц тиррены сновали по палубе, не обращая на нас никакого внимания. И только когда показался берег, они заставили нас подняться и пересчитали по десяткам.

— Мувалх, — сказал чернобородый кормчий, загибая большой палец.

Нетрудно догадаться, что на языке тирренов это значит «пятьдесят». Когда мы покидали Кумы, нас на триере было пятьдесят три. Но кормчий Лисистра´т пал в первые минуты боя от тирренской стрелы, а еще двое матросов пошли ко дну вместе с триерой!

По сходням мы спустились на берег и сразу оказались во власти окружившей нас толпы. Толпа не покидала нас на всем пути в город, находившийся не менее чем в двадцати стадиях от гавани. Сколько было ненависти во взглядах тирренов! Они размахивали кулаками, брызжа слюной, выкрикивали непонятные слова.

Едва мы прошли городские ворота, какой-то человек бросился ко мне и, схватив за плечо, оттащил в сторону.

— Рува! Рува! — вопил он.

К моему удивлению, тиррены расступились и позволили незнакомцу вывести меня. Так я оказался во дворе большого дома. Двор был замощен булыжником и так чист, словно его не замели, а вылизали языком. «Видно, господин любит порядок», — решил я.

Незнакомец развязал мне руки, подвел к двери, ведущей в подземелье, и показал знаком, чтобы я туда спустился. Оглядевшись в темноте, я увидел нишу, а в ней кувшин с водою и пару лепешек. И хотя я не ел и не пил уже полдня, я не чувствовал ни голода, ни жажды. Я был взволнован всем случившимся и не мог успокоиться. Я проклинал себя за то, что, увлеченный рассказами о богатых западных землях, покинул свой каменистый остров и маленькую гончарную мастерскую, завещанную мне отцом. Лисистрат, да будут к нему милостивы подземные боги, уверял, что в Иберии амфоры дороги, а рабы дешевы. «Если ты продашь свой товар, — говорил он, — сумеешь купить два десятка рабов и поставить дело на большую ногу». Вот и купил рабов. Теперь я сам раб.

В тяжелых мыслях я забылся сном. Меня разбудило мелодичное пение флейты, в которое вплетались какие-то резкие, свистящие звуки и женский плач. Поднявшись на цыпочки, я приник лицом к щели. В нескольких шагах от подземелья кто-то играл на флейте. Но я не мог видеть лица играющего, только ноги. Одна пара ног была обута в грубые сандалии с толстой подошвой, другая — в красные сапожки с загнутыми носками. Сапожки стояли неподвижно, сандалии все время были в движении. Невидимый мне человек то отставлял их назад, то поднимался на носки.

Внезапно музыка прекратилась, и показались еще одни ноги, словно кто-то опустился с неба на землю. Это были узкие женские ножки с изящно остриженными и окрашенными в красный цвет ногтями. Босые ступни передвигались как-то неуверено, словно каждый шаг причинял им боль.

— Мувалх! — послышался голос мужчины.

Это было знакомое мне слово.

Ноги исчезли. Стихли и шаги. Я опустился на земляной пол. Сколько я ни думал над странным происшествием, смысл его был мне не ясен.

На следующий день отворилась дверь, и просунулась голова того самого человека, который посадил меня в подземелье.

— Госпожа приказала узнать, что ты умеешь делать, — спросил человек на ломаном эллинском языке.

— У себя на родине я был горшечником.

— Тогда я отведу тебя в мастерскую. Выходи.

Жмурясь от яркого солнечного света, я вылез наружу и зашагал вслед за моим повелителем. На нем такая богатая одежда, что его можно легко принять за владельца всего этого дома. Но так как он действовал от имени госпожи, я решил, что это управляющий. И у нас на Делосе в богатых домах имеются управляющие, особенно если нет мужчины. Женщине одной трудно справиться с хозяйством. Наверное, госпожа этого дома — богатая вдова.

На противоположной стороне двора управляющий остановился и показал на помещение, крытое черепицей.

— Здесь ты будешь работать, — обратился он ко мне. — Найдешь глину и гончарный круг. Госпожа любит красивую посуду. Сделай вазу на свой вкус. Только не вздумай бродить по двору и болтать с рабами, а то послушаешь флейту.

Разминая глину, я все время мысленно возвращался к этой страшной угрозе. «Послушать флейту»! Кого можно испугать флейтой!

Вскоре мне стало все ясно. Я вновь услышал флейту. На этот раз мне ничто не помешало открыть дверь. У входа в подземелье на длинной деревянной скамье был распростерт человек. Около — двое. Один, я узнал в нем управляющего, играл на флейте, другой под такт музыки хлестал лежащего прутьями.

Я захлопнул дверь. Зрелище это было для меня невыносимым. Какая во мне произошла перемена! Много ли я думал раньше о невольниках? Старался ли я узнать, что они вспоминают в долгие ночи, когда гудит ветер, выдувая тепло из старых овчин? Всматривался ли я в их лица? Прислушивался ли я, о чем они говорят, собравшись у очага? Я даже не знал их настоящих имен. Я награждал их кличками, как животных, и требовал, чтобы они на них откликались. Как я отчитал жену, когда она вступилась за скифа, мальчишку: «Ничего ему не станется! Рабов нельзя изнеживать! Они слов не понимают!» А теперь я сам раб. И высечь могут меня. К тому же музыка! Она в этом сочетании звучала кощунственно, оскорбляя слух.

Прошло немало времени, пока послышались шаги. Открылась дверь. Это был управляющий. И рядом с ним тот, кого наказывали. Что им здесь надо?

— Он будет жить с тобой, — сказал управляющий. — Так приказала госпожа.

Я с участием взглянул на человека, перенесшего унизительное наказание. На его полноватом, с правильными чертами лице я не прочитал ни боли, ни стыда. Казалось, все происшедшее не имело к нему никакого отношения. Или люди привыкают ко всему?

— Здравствуй, — сказал незнакомец на чистейшем эллинском языке. — Меня зовут Ко´раком. Я из Фив.

— Мое имя Аристоно´т, — представился я. — Моя родина Делос. У берегов Кирна[6] я попал в плен.

— Это я знаю, — сказал Корак. — В тот день, когда всех вас вели по городу, я был в толпе. Помню, как тебя вытащил флейтист.

— Он залаял на меня: «Рув! Рув!» — вставил я.

— «Рува» на языке тирренов значит «брат», — пояснил Корак.

— Может быть, в этой стране такой обычай выбирать братьев и потом сажать их в подземелье, как беглых рабов?

Корак рассмеялся. Но я не находил в этом ничего смешного. С возмущением я стал рассказывать, как меня держали в яме, откуда видны только ноги, как меня запугивали госпожой.

— Тише, — сказал мой новый знакомый. — Нас могут услышать. Не позавидую я тому, кто неуважительно отзовется о нашей госпоже. У тирренов женщины пользуются мужской властью, да они и ни в чем не уступают мужчинам. Видел бы ты, как наша Рамта правит колесницей! А какова она в пляске!

Я пожал плечами. Женщина правит колесницей! Может быть, я оказался в стране амазонок?

— Меня это тоже удивляло, — сказал Корак после долгой паузы. — Для нас, эллинов, власть женщины непонятна и противоестественна. Наши жены и сестры проводят все дни за прялкой или стряпней. Потому среди них нет ни одной такой, как Рамта.

— Не знаю, как ты можешь восхищаться этой тирренской волчицей! Ты ведь пострадал не без ее ведома.

— О, ты не знаешь Рамту, — отозвался Корак. — Нельзя на нее обижаться. Она не наказывает без вины. Видел бы ты рабов, прислуживающих другим господам, — на их теле нет ни одного живого места. Господа вымещают на них дурное настроение. Они держат у себя в доме палачей или сами заменяют их. Рамта не выносит отвратительного свиста розог. Стоны и плач ранят ее в самое сердце. Поэтому она посылает на конюшню флейтиста.

Я смял кусок глины, перенеся на него все свое ожесточение. О, если бы это была не глина, а горло этой Рамты! Как бы оно хрустнуло под моими пальцами!

— Кто дал ей право держать весь дом в страхе? — воскликнул я. — Как она отвратительна!

— Тебе меньше всего следовало бы обижаться на Рамту, — сказал Корак, удивленно выслушав мою гневную тираду. — Ведь ты ей обязан жизнью!

— Благодетельница! — иронически произнес я. — Думаю мне было бы не хуже у других господ.

— Несчастный! — сказал Корак. — Ты еще не знаешь, что стало с другими пленниками. Их побили камнями.

Я посмотрел в глаза Кораку. Нет, он не шутил. Да и можно ли так шутить? Побить камнями безоружных пленников! Да эти тиррены хуже диких обитателей Тавриды!

Я отложил глину в сторону и возблагодарил богов за спасение. Теперь образ незнакомой мне госпожи становился еще более загадочным. Что ее заставило выбрать в толпе пленников именно меня? Случайность? Каприз? Как бы то ни было, я обязан ей жизнью. И если раньше я работал, чтобы избежать позорящего свободного человека наказания, то теперь вкладывал в труд душу. Рамта должна увидеть, что ее выбор был правилен. Я сделаю такой сосуд, которого нет ни у кого в Цэре, а может быть, и во всей Тиррении.

Мне всегда нравились амфоры, напоминающие своими очертаниями крепкобедрых девушек с руками на поясе. Но амфору не поставишь на стол, ее надо вешать на стену, и часть росписи будет закрыта. Можно вылепить изящную энохо´ю, но ее не принято расписывать. Я остановился на крате´ре. Его можно покрыть рисунком с ножки до горлышка.

Корак с интересом наблюдал, как я установил гончарный круг и привел его в движение. Оказывается, ему никогда не приходилось видеть, как работает гончар.

— Смотри-ка, — говорил он, — да это же кратер! А не сумеешь ли ты сотворить другое чудо — наполнить его вином. Знал бы ты, какое вино у госпожи! За глоток его я готов снова перенести порку. Угораздило же флейтиста появиться в тот момент, когда я хотел отпить толику! От неожиданности я уронил кратер, и он разбился. Так я и попал на скамью, а затем к тебе в мастерскую.

— Так вот почему тебя послали ко мне! — воскликнул я, останавливая колесо. — Ты должен помочь мне сделать сосуд взамен разбитого.

— Нет, — отозвался Корак. — Госпожа решила показать мне, сколько труда требует изготовление одного сосуда. И как только твоя ваза будет готова, Рамта возвратит мне свою милость.

— И я опять останусь один, — сказал я с горечью.

— Чем тебе здесь плохо? Ты же ведь горшечник и не привык к мягкой постели и нежной пище. Дай тебе такой хитон, как у меня, ты его испачкаешь и разорвешь…

Наконец наступил день, когда кратер высох и я мог нанести на его поверхность роспись. Тростник и баночки с красками были под рукой. Но я не мог выбрать рисунок.

— Почему ты медлишь? — укорял меня Корак. — Я уже больше не могу сидеть в этом сарае!

— Не торопись, — отвечал я. — Торопливый всегда опаздывает. Видишь, я выбираю роспись. Скажи лучше, что было нарисовано на том кратере, который ты разбил.

Корака можно было понять. Содержимое сосудов его интересовало больше, чем их внешний вид. Но как быть мне, горшечнику? Каков у госпожи вкус? Ведь моя ваза должна ей понравиться.

Я знал, что коринфские купцы везут в Тиррению вазы, расписанные от ножки до горловины сфинксами, грифонами, крылатыми девами. Меня учил их рисовать афинянин Мнази´пп, переселившийся к нам на Делос из Керами´ка[7]. Помню, как он заполнял оставшиеся на вазе пустые места розетками и пальмовыми листьями. Ваза получалась пестрая, как персидский базар. Но разве удивишь Рамту сфинксами и грифонами? А может быть, изобразить на вазе подвиги Геракла? Ведь и тиррены почитают его как божество…

Целый день я сидел возле вазы, перебирая сюжеты. Может быть, Рамте придется по душе охота на львов? Ведь она любительница сильных ощущений. Или изобразить бег коней? Но кони мне никогда не удавались. Так и стемнело, а я не взялся за тростник.

Мне раньше приходилось слышать, что музы посещают поэтов даже во сне. Они вкладывают в их уста напевы и слова песен, которые потом восхищают смертных. Я не поэт. Но не иначе, как муза спустилась с Геликона и, наклонившись над моим ложем, шепнула мне пару слов. Я вскочил, разбудив Корака. Музы уже не было. Но я запомнил ее совет. Я должен изобразить на вазе морской бой, в котором победили тиррены, показать то, что пережил и видел своими глазами.

Только рассвело, я принялся за работу. В моей памяти вставала вся картина боя, но я понимал, что на на вазе достаточно изобразить лишь два корабля. Не обязательно давать все детали. Пусть будут кормовое весло и весло на борту с лицами гребцов. Три воина на палубе. Больше не надо. Но должны быть видны высокие шлемы и круглые щиты с тем рисунком, который принят у эллинов. И тирренский корабль, одномачтовый. И ростр. Тот, что вонзился в борт «Ласточки» и пустил ее ко дну. На палубе три тиррена. Шлемы с высоким гребнем, круглые щиты с изображением головы быка. Я видел такие щиты. Тиррены почитают быка как бога.

А что нарисовать на противоположной стороне вазы? Толпу, ожидающую победителей? С какой яростью встретили нас тиррены! Ведь мы, эллины, омочили весла в море, которое они считают своим. На скалистом Кирне мы основали колонию. Мы торгуем с кельтами и иберами. Чтобы уничтожить нас, тиррены даже заключили союз со своими соперниками — карфагенянами. Но как изобразить ярость толпы? В повороте тел, в выражении лиц.

В тот день, когда ваза моя была готова, я заметил, что на дворе царит необычное оживление. Рабы и рабыни сновали в разных направлениях, кто с тушей на плечах, кто с кулем.

— Сегодня праздник? — спросил я у моего сожителя.

— Да, — протянул насмешливо Корак. — Праздник. Приезжает Цеци´на.

— Кто она?

— Не она, а он. Муж Рамты.

— У Рамты есть муж!.. — воскликнул я.

— Хорошо бы его не было, — вздохнул Корак. — Один господин лучше двух. К счастью, Цецина в доме редкий гость.

Наш разговор был прерван появлением флейтиста. Теперь я знал, что он просто флейтист и любимец госпожи, а не управляющий.

— Госпожа приказала принести вазу, — сказал флейтист. — Приходите к обеду.

Корак ликовал. А я не знал, радоваться мне или нет. Встреча с Рамтой меня пугала. Конечно, каждый мастер знает цену своему детищу. Лучшей вазы, чем эта, не выходило из моих рук. Но понравится ли она Рамте? К тому же женщины капризны. Их суждения случайны и непостоянны. Косо посмотрел муж, дурная погода, а во всем виноват раб.

— Не бойся! — успокаивал меня Корак. — Госпожа справедлива. Она оценит твой труд.

Солнце начало уже садиться, и нам было пора идти. Тиррены, как я узнал, обедают в поздний час, и пиршества у них затягиваются до зари. Зал, куда мы вошли, был так велик, что мог служить для обеда всему городскому совету, а не отдельной семье. Гости, мужчины и женщины, сидели на скамьях у стены; ложа, окружавшие богато накрытый стол, были пусты.

У меня отлегло от сердца. Пока нет Рамты, я могу присмотреться ко всему окружающему, чтобы знать, как себя вести. Прежде всего я обратил взор свой на стены, покрытые от пола до потолка богатой росписью. Тут были и грифоны, и крылатые девы. Это меня обрадовало. «Рамта присмотрелась к ним, — подумал я. — Хорошо, что я не изобразил их на кратере». На столе не было глиняной посуды, но зато стояли большие серебряные блюда и вазы. Каждое из этих блюд у нас в Элладе стоило целого состояния. Его можно было бы обменять на десяток рабов или приличный участок земли. Меня поразило и другое: посуда была разномастной. Казалось, ее одолжили для пира у соседей и поставили на стол. Я поделился своим наблюдением с Кораком.

— Молчи! — шепнул он мне. — Все это добыча Цецины. С разных кораблей.

По залу прошло движение. Гости вскочили со скамьи и бросились к двери. Упав на колени, они обратили взоры на вошедших. И тут только я понял, что это не гости, а такие же рабы, как Корак. Меня обмануло богатство их одежды. Но более всего я был удивлен другим. Я не мог отвести взгляда от бородача, державшего под руку женщину лет тридцати. Да это же кормчий тирренского корабля, пустившего ко дну нашу «Ласточку»! Видимо, он знал, что´ ожидает пленных, и решил спасти хотя бы одного из них. О нет! Им руководило не человеколюбие. Я был такой же добычей, как эти серебряные вазы. Моих товарищей принесли в жертву кровавым тирренским богам. Богам хватит и сорока девяти пленных.

Рамта обратила свой взор на меня. Она сделала знак, чтобы я приблизился. Но если бы она просто смотрела на меня, я бы все равно подошел. Ее глаза, светившиеся какой-то властной силой, притягивали. Я никогда не верил россказням о колдуньях и волшебницах. Но теперь я знаю, что это сущая правда. И Цирце´я, описанная Гомером, жила в Тиррении. Как я мог об этом забыть! Цирцея превратила спутников Одиссея в свиней. Если бы Рамта захотела сделать меня свиньей, я стал бы на четвереньки и захрюкал. Но Рамта милостива. Корак прав! Она перевела свой взгляд на сосуд, и оцепенение, в которое я был погружен, рассеялось. Что это со мной! Ведь Рамта обычная женщина. Ничем не лучше других! Со всеми женскими слабостями! Может ли она понять, как прекрасна моя роспись? Или ей по душе эти грифоны и крылатые девы?

Рамта поворачивала вазу, внимательно рассматривала рисунок. По выражению ее лица нельзя было понять, нравится ли он ей или нет.

Обернувшись к Цецине, она бросила несколько слов и показала на меня.

Муж Рамты пожал плечами. Мне кажется, я понял этот жест. «Что ты меня спрашиваешь? — говорил он. — Ведь ты же госпожа в этом доме».

Рамта, позвав флейтиста, что-то приказала ему. Я уловил знакомое мне слово «мувалх» и вздрогнул. Неужели моя ваза не понравилась и сейчас меня поведут на скамью?

Но я ошибся. Бывают же счастливые ошибки!

— Госпожа, — перевел флейтист, — довольна твоей работой. Она устраивает в своем доме мастерскую и дает тебе в помощь пятьдесят рабов.

На этом можно было бы и кончить рассказ. Вы ведь знаете мои вазы. Правда, как вольноотпущеннику мне достается треть дохода. Но Рамта подарила мне флейтиста. На этом настоял Цецина. Бывают же и у мужчин капризы, с которыми вынуждены считаться женщины. Даже такие, как Рамта!

Когда флейта играет знакомую мелодию, рабы шевелятся проворнее. Они вспоминают скамью, эти ленивые рабы. Как же мне не молиться богам за мою благодетельницу Рамту?

Арима[8]

Ларт долго не мог понять, чем он разгневал Толуме´ну. Ведь он посещал храм Уни Владычицы[9] не реже, чем соседи, и приносил жертвы, насколько ему позволяли скромные средства. Родители, которых в один день унесла чума или еще какая-то болезнь, оставили Ла´рту дом и небольшой виноградник в горах у Кортоны.

Толумена свирепел с каждым днем и совсем уже открыто бранил Ларта, называя его лентяем и бродягой, словно сам в его годы он только и делал, что возносил молитвы богам. Вчера жрец, выгнал Ларта из храма, крикнув ему в спину: «Иди прочь, брат аримы!»

Тогда-то Ларту стало ясно, что всему виною арима. Мальчику подарил ее в Пиргах чернобородый карфагенский купец, корабль которого разбило бурей. Он и арима добрались до берега на бревне. Карфагенянин называл животное Арми, что на его языке значило «арима»; римляне, которых было немало в Кортоне, называли ариму по-смешному — си´миа.

Первое время арима тосковала по своему первому хозяину и может быть, по сородичам в лесах Ливии[10]. Она лежала, сжавшись в комок, и по ее мордочке катились почти человеческие слезы. Но вскоре она привыкла к новому дому и полюбила мальчика. Стоило Ларту показаться, как арима бросалась к нему на плечо, обматывая для верности его шею хвостом. Мальчик показал ариме нехитрые фокусы, которым принято обучать собак или кошек. Но кроме того, без всякого обучения она забавно подражала людям, передразнивала их. Добрые люди за это на нее не обижались, а только радовались, видя, как зверек старается походить на человека.

Как-то в нундины Ларт отправился на базар, прихватив с собой ариму. В тот день на базаре было много земледельцев, привезших на продажу плоды, овощи и живность. Многие видели ариму впервые. Они гурьбой ходили за Лартом, и, чтобы еще больше рассмешить этих людей, мальчик как бы невзначай попросил:

— А ну-ка, дружок, покажи, как сердится сборщик податей, когда закрывают дверь перед его носом.

Арима поворотилась на плече, почесала лапой за ухом и скорчила такую рожу, что толпа покатилась от хохота. От смеха не удержался даже угрюмый смотритель базара, по имени «Не дам промаха», о котором говорили, что он в последний раз смеялся при царе Миносе[11].

Может быть, Толумена был в это время в толпе и услышал, как народ потешается над сборщиками податей (известно ведь, что жрецы с ними заодно), или он связал веселье и смех с тем, что в тот день храм Уни был пуст так же, как медная шкатулка для даяний. Во всяком случае, именно с этого дня он невзлюбил Ларта и его «богомерзкую тварь». Ненависть его распространилась на весь квартал, в котором обитали ремесленники. Заметили, что он его старательно обходил во время праздничных церемоний. И если ему все же не удавалось миновать дом Ларта, он демонстративно плевал в его сторону.

— Да продай ты свою образину! — советовали соседи.

Другой на месте Ларта так бы и сделал, чтобы не ожесточать могущественного жреца, но Ларт был молод и поэтому упрям. К тому же он все более и более привязывался к ариме. Кроме нее, у него не было никого.

— А что ему сделала арима? — объяснял мальчик. — Укусила ли его, как пес? Пробралась в погреб, как кошка? В храм я ее не вожу. А то, что на базаре от нее много хохоту, так это правда. Но что в этом плохого? Надо же людям посмеяться. Ведь недаром говорят: «Тот другим помеха, кто не любит смеха».

Соседи покачивали головами. Нельзя было понять, одобряют ли они Ларта или осуждают его, а толстый, как боров, мясник, по прозвищу Пузан, бросил угрожающе:

— Боюсь, что тебе будет не до смеха!

Дома их были рядом, так что яблоки из сада Ларта свешивали свои ветви во двор Пузана. Еще при жизни родителей Ларта Пузан подал в суд и добился, чтобы эти ветки были обрублены, хотя тень от них не могла ему мешать. Просто Пузан был нехорошим человеком. К тому же он был известен как сплетник и наушник. В тот же день он передал жрецу, что Ларт плохо о нем отозвался. Мясник зарился на дом и виноградник Ларта и надеялся, что жрец расправится с непокорным мальчиком и тогда Пузан получит его достояние. Есть же присказка: «От злого соседа в доме все беды!»

* * *

Поймать и уничтожить ариму следовало в отсутствие мальчика. Жрец и его помощник не хотели поднимать шум во всем квартале: незачем восстанавливать против себя людей. Как назло, в последние дни Ларт не расставался с аримой. Пузан, с нетерпением ожидавший награды, вызвался проникнуть в дом Ларта ночью, усыпив предварительно мальчика напитком из сонных трав. Жрец отверг этот план. Толумена был хитер и коварен, как змей.

— Не торопись! — сказал он Пузану. — Разве тебе неизвестно, что скоро у брата аримы день поминок?

Толстяк удивленно вытаращил глаза:

— Ну и что?

— Видишь ли… — И жрец зашипел ему на ухо.

Глаза Пузана округлились. Потирая руки, он радостно кивал.

* * *

Первое утро дня поминок было на редкость ясным. Тучи которые с Ид[12] висели над горами, уплыли к морю, и долины рек и речек, текущих с Апеннин, были залиты светом. Казалось и мрачный Циминский лес насквозь просвечивался лучами Узила[13]

Поднявшись с постели, Ларт собрал в узелок заготовленные еще с вечера черные фасолины — приношения мертвым — и обратился к ариме с ласковыми словами:

— Побудь один, дружок! Не могу я тебя взять на кладбище.

Арима грустно помотала головкой, словно понимая неизбежность разлуки.

Не успели затихнуть шаги Ларта, как проскрипела калитка соседнего дома, и показалась голова Пузана. Мясник действовал наверняка. Давно уже он подсмотрел место, где мальчик прятал ключ. Оставалось лишь подойти к двери, взять незаметно ключ и просунуть его в замочную скважину. Это отняло несколько мгновений. Тщательно прикрыв за собой дверь, Пузан вступил в полутемный коридор и прошел в а´трий. Свет из квадратного отверстия в потолке падал на скамейку у стены, ложе, покрытое узорной тканью, и большой деревянный сундук с блестящей медной обивкой. На сундуке сидела арима. Она вертелась, почесывалась. Появление незнакомца не вызвало у нее и тени беспокойства.

Пузан приближался мелкими шажками.

— Малышка! — басил он. — Не бойся, малышка!

Выражение его было таким умильным, как в тот день, когда он делал предложение дочери пекаря, еще не зная, что отец отказал ей в приданом. В шаге от сундука он резко вытянул обе руки вперед и схватил ариму. Она рванулась. Но у Пузана от ежедневной работы с топором была железная хватка.

— Вот и попалась, мразь! — прошипел Пузан, засовывая ариму в заранее приготовленный мешок.

Перед уходом из дома он приоткрыл дверь в сад, чтобы Ларт подумал, будто арима убежала сама.

Все шло как по маслу. Никто не заметил, как Пузан покидал чужой дом, как прятал ключ. На пути в храм ему также никто не встретился.

Жрец ждал в условленном месте. На измятом от сна лице Толумены при виде Пузана проскользнуло выражение злорадства. Все было бы так, как задумал жрец, если бы ему не пришло в голову проверить содержимое мешка. Словно мясник мог ошибиться и поймать вместо аримы поросенка!

Пузан, рассчитывавший на свою силу, недооценил ариминой ловкости. Стоило лишь приоткрыть мешок, как арима выскользнула, успев при этом укусить Толумену за палец.

С ревом жрец кинулся за аримой, вприпрыжку бежавшей по улице. Пузан еле за ним поспевал.

Порой, когда арима намного опережала преследователей, она останавливалась, дожидаясь их. Высунув язык, она неслась дальше.

Видимо, есть какое-то стадное чувство, зародившееся в ту далекую пору, когда люди жили ордами, чувство, порой толкающее на бессмысленные поступки и преступления. Заметив бегущего, толпа начинает за ним гнаться, хотя, может быть, этот человек ничего не украл, а просто готовится к соревнованию в цирке. Стоит кому-нибудь одному заглянуть в щель забора с таким видом, словно он обнаружил нечто стоящее внимания, как тотчас же у него отыщутся подражатели и полезут к дыре и на забор. Глупцы! Так и теперь, у жреца и Пузана, мчавшихся за аримой, в толпе отыскалось множество добровольных помощников. С криками они кинулись наперерез ариме. Никто не подумал спросить, какое она совершила преступление. Но уже с уверенностью кто-то утверждал, что она осквернила храм. Этот шум пополз по толпе, обрастая подробностями. В каких только грехах не обвиняли бессловесное животное! Всерьез уверяли, что появление аримы в храме — дурное знамение, предвещающее повторение всех прошлых бед: мора, возмущения рабов и войны с римлянами. Богов можно умилостивить лишь принесением жертвы: ариму и ее хозяина надо посадить в кожаный мешок и бросить в море.

Смертельно перепуганная арима бросилась к арке, за которой начинался базар, и, сделав головокружительный прыжок, оказалась на ее верхней перекладине. Толпа облепила арку.

— Вот она! — показывали зеваки на ариму. — Видишь, как съежилась! Теперь ей не уйти!

Услужливые руки подтолкнули лестницу, и Пузан, вытерев ладонью вспотевший лоб, полез вверх. Арка была деревянной. Верхняя перекладина гладко вытесана и вовсе не рассчитана на то, чтобы на нее становились. Да еще люди такой комплекции, как Пузан! Под его тяжестью перекладина затрещала. Падая, Пузан успел схватиться за нее и повис, красный, как вареный рак, с вытаращенными глазами.

В толпе раздался хохот и крики: «А ну, Пузан, подтянись!», «Ай да Пузан!». Но каким рукам было под силу подтянуть такую тушу? Пузан пыжился, пыжился и наконец, как мешок с песком, грузно полетел вниз.

И в тот момент арима прыгнула с арки. Она угодила на самую вершину пирамиды яблок, выставленных на продажу. Яблоки рассыпались, к величайшей радости уличных мальчишек, не упустивших случая набить пазухи. В улюлюкающей толпе уже нельзя было различить продавцов и покупателей. Все оставили свои дела и кинулись за животным.

Арима улепетывала изо всех сил, петляя по проходам в овощном и молочном рядах. Кто-то запустил в нее головкой капусты. Арима ловко увернулась, а капуста угодила в Толумену, мчавшегося впереди всех. Дико завопив, жрец метнулся в сторону и опрокинул амфору с медом.

В другой раз это происшествие могло бы отвлечь внимание толпы, но сейчас все взоры были устремлены на зверька. «Смотрите! Смотрите!» Арима прыгнула на кровлю рыбного ряда и оттуда немыслимым прыжком перемахнула на «столб слез». На какое-то мгновение все стихло.

Столбом слез называли высокую каменную колонну в центре площади. К ней приводили должников. Закон предписывал держать их на хлебе и воде в доме ростовщика, а в нундины выводить к столбу, чтобы тот, кто сжалится, заплатил за них долг, иначе их ожидала работа на чужбине[14]. Вот и теперь под столбом было двое несчастных. Сквозь прорехи в одежде виднелись кровавые рубцы. Тот, кто постарше, сидел безучастно, уставившись на землю, где лежала снедь, принесенная милосердными торговками. Другой, помоложе, с интересом наблюдал за аримой, которая, вися на хвосте, обмахивалась голой ладошкой. Совсем как матрона в жаркие дни!

При виде аримы лицо смотрителя базара вытянулось и помрачнело. Может быть, он истолковал ее кривлянье как издевательство над правосудием, стражем которого являлся? Ведь это был не простой столб, которым подпирают кровли. На этом столбе держится порядок в государстве. Рухни он, бедняк бросит работу. Никто не будет возвращать долгов. Перестанут платить жалованье людям, которые служат закону.

Недаром смотрителя базара прозвали «Не дам промаха». Когда-то он считался лучшим лучником двенадцатиградья и побеждал на состязаниях во время празднеств богини Норции. С тех пор прошло много лет, но еще не иступились камышовые стрелы и не стерлась тетива, принесшая пальмовую ветвь.

Толпа замерла, увидев в руке «Не дам промаха» лук. Кажется, люди взирали с неодобрением на смотрителя базара и все желали ему промахнуться. В конце концов, это игра, состязание в ловкости, потеха. Почему ее хотят прервать? Или, может быть, люди уловили во всем происходящем какой-то смысл? Ни у кого из них не хватило смелости насолить жадному и жестокому Толумене, переломать ноги мяснику, хоть он это давно заслужил. Никто не залез на столб и не показал язык всем этим злым, надутым, важным. Даже ги´стры[15], дающие представление на площади, не решатся на такое. Смотрите, что она хочет сказать: «Плевала я на ваши законы, на ваше богатство, на ваши угрозы!»

— Арима! Арима! — послышался крик.

Это был Ларт. Не найдя дома аримы, он бросился ее искать. Шум на базарной площади привлек внимание мальчика. С ужасом он увидел, как «Не дам промаха» натягивает тетиву.

— Не смей! Не смей! — закричал Ларт.

Но было уже поздно. Просвистела стрела. Мохнатый комочек упал на землю к ногам колодников. Мальчик кинулся к ариме, схватил ее, прижал к груди. Его пальцы были в чем-то липком. Но он этого не замечал. Он смотрел в глаза, полные человеческих слез.

* * *

В этот же день жители Пирги видели в гавани мальчика с трупиком аримы на плече. Он шел, как глухой, не слыша обращенных к нему вопросов. Что ему надо? Может быть, он ищет корабль, плывущий к неведомому берегу, туда, где стволы деревьев как колонны вечного храма справедливых богов.

Ошибка лазутчика

У Дионисия, римского лазутчика, была память цепкая, как репей. Он запоминал слово в слово надпись из ста строк. Он узнавал человека в толпе, даже если видел его много лет назад. Для него не составляло никакого труда найти в незнакомом городе дом. Не было случая, чтобы он заблудился в лесу.

Но сколько пришлось ему затратить усилий, чтобы закрепить за собой славу лучшего цирюльника Вей! Еще труднее пришлось ему, когда он решил стать гистрионом. Эта профессия должна была объяснять частые передвижения из одного города в другой. Но ему так и не удалось добиться легкости, свойственной профессиональным этрусским актерам. Публика чувствовала в его поведении фальшь, и Дионисий решил никогда больше не подниматься на сцену.

Куда легче быть учителем! Почему-то раньше ему не приходило в голову избрать на время эту профессию. Мальчишки ходили за ним, как выводок цыплят. Он только слышал: «Еще! Еще!» Как загорались их глазенки, когда он рассказывал о приключениях Одиссея или о битве Геракла с немейским львом!

Не надо было утруждать себя занятиями счетом и чистописанием. О эти этрусские числа — ту, цал, ки. О них можно сломать язык! А буквы, имеющие ту же форму, что и латинские, но звучащие по-другому! Нет, Дионисий предпочитал живую беседу на свежем воздухе, полезную для его наблюдений за врагом.

Поначалу он опасался родителей. Ведь могут найтись такие, которые обнаружат его невежество. Но родительское сердце само идет на обман, как голодный зверь на приманку. Без особых усилий Дионисий приобрел славу педагога-новатора.

— О! — говорили родители с гордостью. — Такого учителя надо поискать! Второй Сократ! Вы слышали? Он обходится без трости. Все у него построено на интересе и взаимном доверии. Он приказал выбросить восковые таблички. И что же? Посмотрите, какие розовые щеки у наших детей! С каким удовольствием они идут в школу!

Все богатые люди Фалерий хотели, чтобы их дети учились у Дионисия. В эти дни, когда город был осажден римлянами, родители осаждали дом скромного учителя: «Возьми моего сына к себе! Возьми!» Богачи находили в своих кладовых дорогие вина и яства для Дионисия. Но новый учитель не был похож на наставников, с какими прежде приходилось иметь дело фалерийцам.

Дионисий не брал подарков, объясняя, что не может увеличивать группу без ущерба для дела. К тому же подарки унижают его достоинство, ибо им руководит не корысть, а любовь к детям.

— Благородный человек! — говорили легковерные родители.

Обычным местом прогулок Дионисия было пространство перед городской стеной. Каждое утро в одно и то же время мимо ворот проходил этот высокий, сутуловатый человек со стайкой детей. Его знали все стражи, и он, разумеется, знал каждого из них по имени. Иногда он останавливался и заводил непринужденный разговор о погоде, о здоровье, о том о сем. В однообразной службе стражей беседа с учителем была развлечением.

Вскоре стражи стали выпускать Дионисия и за ворота. Там было просторнее и можно было собрать больше цветов. Горожане успели заметить, что цветы были слабостью учителя. Он возвращался с ворохом диких маков, сияющий, радостный. Любовь к детям, птицам и цветам — все это не противоречило одно другому.

Может быть, фалерийцам нравилось в Дионисии бесстрашие, которое он прививал детям. Конечно, до римского лагеря далеко. В случае опасности учитель и его питомцы легко бы скрылись под защиту стен. Но стрела или ядро из римской баллисты — от этого он бы не мог спастись.

Впрочем, защитники города вскоре убедились, что их учителю и детям ничто не угрожает. Когда он выходил из ворот, прекращался обстрел, и те римские воины, которые оказывались поблизости, удалялись. Это можно было считать перемирием из уважения к детям и их наставнику, продолжающему свое дело и в дни войны. Так считали фалерийцы и римляне.

Наверное, один лишь римский полководец Камилл думал по-иному.

* * *

«Нет, не зря изображают Викторию крылатой, — думал Камилл, расправляя в ладони клочок папируса. — У моей Виктории голубиные крылья и розовая лапка с медным колечком!»

Голубь Дионисия! Сколько раз он открывал ворота вражеских городов и доставлял Камиллу триумф! И теперь Камилл не сомневался, что Фалерии падут. Он давно уже с помощью Дионисия знал и слабые участки стены, и время смены караулов. Теперь же ему стало известно, что Дионисий собирается привести в римский лагерь своих учеников, детей знатных фалерийцев. В страхе за жизнь своих отпрысков фалерийцы должны сдать город.

Но почему первое чувство радости сменилось у Камилла огорчением? Казалось бы, Фалерии в его руках. Какое ему дело до того, что его лазутчик действовал под личиной учителя, что он намерен предать детей? Ведь это дети врагов!

Камилл вспомнил свое детство. Его первым учителем был Архелай, неряшливый, как все философы, и восторженный, как все греки. Однажды Камилл прибил его сандалии гвоздями к полу, и Архелай никак не мог понять, что с ними случилось. В другой раз Камилл пустил в коробку со свитком Гомера мышь. Надо было видеть ярость грека, боготворившего автора «Илиады». После этого Камилл неделю не мог сидеть. Мало ли что бывает между учителем и учеником! Но худо было бы тому, кто осмелился при Камилле сказать, что его учитель лжец или предатель. Его учитель был самый лучший, самый мудрый из всех учителей!

Камилл снова расправил на ладони клочок папируса. «Еще один триумф! — подумал он. — Много ли он прибавит к моей славе? Еще один выезд на колеснице, крики толпы, благодарственная жертва на Капитолии. А за спиною шепот: опять он взял город бесчестной хитростью!»

Камилл вскочил. Перед ним встали лица его недругов. Нет, он не доставит им этого удовольствия. Пусть они знают, что ворота городов открываются перед мудростью Камилла, перед его благородством.

— Благородством! — сказал Камилл вслух, торжественно.

На звук его голоса в палатку вошел легионер.

— Ты меня звал? — спросил он у полководца.

— Да, — отвечал Камилл спокойно, словно речь шла о чем-то самом обыденном. — Возьмешь с собою Луция и Гая из первой когорты. Приготовь веревку и прутья. Скоро из города выйдет учитель с детьми. Что бы он ни говорил, сорвите с него плащ и свяжите за спиною руки. Детям покажи вот это. — Он протянул клочок папируса.

Глаза легионера стали круглыми. Много лет он знал Камилла, но никогда тот не давал такого страшного распоряжения.

Камилл заметил удивление своего телохранителя и недовольно отвернулся. Его всегда раздражали открыто выраженные эмоции. В подчиненных он привык видеть слепых исполнителей своей воли.

— Не забудь, — сказал он вслед легионеру, — раздать прутья детям. И не буди меня, пока не придут горожане.

Камилл действительно не спал всю ночь, но не это заставило его, против обыкновения, остаться в палатке. Ему не хотелось быть зрителем трагедии собственного сочинения. Пусть ее смотрят другие! Камилл был уверен, что главный актер будет играть естественно, как никогда. А дети, дети всегда естественны. С какой яростью они погонят новоявленного учителя! Можно представить себе и чувства родителей при виде спасенных детей. Их решение будет единственным, бесповоротным.

Камилл опустился на ложе и закрыл глаза. «Лазутчик ошибается только один раз, — успокаивал он свою совесть. — Кто его надоумил стать учителем? А варварский план сделать детей заложниками — это не придет в голову и людоеду! Что скажут обо мне в Риме? В конце концов, на чаше весов моя репутация…»

Камилла разбудили к полудню, как он и ожидал. Делегация фалерийцев пришла с ключами от городских ворот с просьбой о дружбе и союзе.

Огнем и железом

Что знал Авкн о железе? Он видел топоры у этрусских дровосеков и удивлялся силе металла, крушившего могучие дубы. Ножницы, которыми раз в году стригли его овец, были тоже из железа. И ему однажды дали их подержать. Они оказались холодными, неприятными на ощупь.

Как-то старший пастух сказал Авкну, что железо добывают из земли. Мальчик представил себе огромную пещеру, наподобие той, куда загоняют овец во время зимних дождей. В глубине этой пещеры великаны день и ночь долбят твердые железные стенки. И, наверное, оттого порой трясется земля и слышится гул.

Когда Авкну исполнилось шестнадцать лет, он знал о железе не более, чем дикари на берегах далекого северного моря, где волны выбрасывают куски янтаря. Авкн вырос в Циминских лесах, считавшихся в ту пору непроходимыми. Редкий путник отваживался углубляться в их чащи, опасаясь зверей и разбойников. Но римляне, ненасытные в жажде богатства и власти, презрели опасности и проникли в горы.

Нападение было столь неожиданным, что воины не успели подойти. Старейшины деревень, где жили этрусские данники умбры, приказали собраться всем молодым пастухам и поселянам.

С этих пор железо связывалось в сознании Авкна с блеском римских панцирей и шлемов, со змеиным свистом дротиков и копий. Пастухи бежали, бросая дубины и пращи. Железо пахло кровью. Авкн хорошо запомнил этот запах, потому что уносил на плечах раненого пастуха. Острие римского дротика застряло под лопаткой так глубоко, что его едва удалось вытащить. После этого пастух испустил дух. Авкн с ненавистью и отвращением смотрел на окровавленный кусочек металла.

Римляне схватили Авкна в шалаше, когда он уже считал себя в безопасности. Они наложили на его ноги цепи, чтобы он не бежал. Подгоняя палками, они повели его через всю страну к морю. Авкн не замечал ничего вокруг. Все было как в тумане. Он ощущал только тяжесть железа и боль растертых в кровь ног.

Избавился от цепи он на корабле. Цепь сняли перед тем, как его втолкнули в трюм, где уже было много таких, как он, пленников. Авкн не мог видеть их лица, но слышал дыхание, стоны. По их речам он понял, что это были не чужеземцы, а такие же умбры, как он, плененные римлянами и проданные ими в рабство.

— Помяни мое слово, — говорил кто-то вполголоса, — нас везут в Популонию.

— О! — с ужасом отвечал другой. — Лишь бы не туда!

Невидимые волны терлись и скреблись о борт, как овцы. Пахло гнилью и испариной человеческих тел. Растирая опухшие лодыжки, Авкн вспоминал сосны, подпиравшие зелеными верхушками небо, запахи весеннего леса, трав, очага.

После долгих часов, проведенных в духоте трюма, морской воздух показался Авкну удивительно свежим и благоуханным. Он вдыхал его всей грудью и не понимал, почему так расстроены другие пленники. Их пугали столбы дыма, поднимающиеся в глубине берега, из-за холмов.

— Популония! — простонали сзади.

Авкн обернулся. Он хотел спросить, чем Популония хуже другого места. Не все ли равно, где быть рабом? Но матрос ударил его по затылку и подтолкнул к сходням.

По песчаному берегу от кораблей тяжело шагали люди с кожаными мешками на плечах. Они ссыпали содержимое своих мешков в повозки и снова молча и уныло шли к причалу.

«Зачем перевозят на кораблях землю?» — удивился Авкн, но спрашивать не стал.

Человек, подошедший к нему, вполне мог бы сойти за демона из подземного царства, каким пугают поселян этрусские жрецы. Лицо и руки его были черными, словно закопченными в адском пламени.

— Эй, новичок! — обратился «демон». — Ты случайно не из Ко´зы?

Авкн отрицательно помотал головой.

— Земляка ищу, — объяснил черномазый. — Живы ли там мои?

И вот уже Авкн идет по пыльной дороге рядом с теми, кого привезли на корабле. Кустарник по обе стороны ее не зеленый, как в его лесах, а серый и черный.

Это не пугало Авкна. Он понимал, что на лицах, и на деревьях, и на земле — сажа и гарь от гигантских костров, какие он видел с палубы.

Чем ближе были эти костры, тем труднее становилось дышать. Нет, это не был запах смолистых ветвей, сжигаемых дровосеками. Так пахла вода в застоявшихся колодцах. «Что же здесь жгут?» — подумал Авкн. Ему стало страшно.

За поворотом дороги открылся холм с багровым пламенем, вырывавшимся из вершины. Вокруг холма сновали полуголые люди. Казалось, они совершали священный танец в честь бога огня. Но нет, это не пляска. Одни из них рыли канаву, другие подносили какие-то ящики и подставляли их под огненный ручей, вытекавший из холма. Ручей был таким нестерпимо ярким, что Авкн невольно зажмурился.

И кто бы мог подумать, что это и есть расплавленное железо, тот враждебный всему живому металл, из которого делают топоры, мечи и цепи, а земля, которую сгружают с кораблей, — это руда! Ее привозят с лежащего против Популонии острова Ильвы и выплавляют в печах. Все это Авкн узнал в первый же день.

Надсмотрщик дал новичку лопату и заставил разбрасывать выгоревшую руду, которую называют шлаком. Работая, Авкн присматривался ко всему, что делалось вокруг. Он увидел горы угля и понял, что в печи вместе с рудою горит уголь. Его, наверное, выжигают где-нибудь в горах.

Он не ошибся. Уголь был с гор, поросших буковым лесом. Там держали свободных людей, здесь же, у пылающих печей, — рабов. Какой свободный согласился бы очищать еще горячую решетку от шлака, пробивать дорогу раскаленному ручью? Это делали рабы. Их тела и лица были в рубцах и ожогах. Больше года никто не выдерживал в этом аду. Тот, кто оставался жив, делался слаб, как ребенок.

Железо! Теперь Авкн знал о нем все. Прежде чем стать топором, мечом или цепями, оно было рудой и углем, оно было усталостью, разламывающей плечи, огненным потоком, слепящим глаза, свистом бичей, ямами, куда бросают тела мертвых.

«Бежать! Бежать!» — эта мысль не выходила из головы Авкна. Она была выжжена огненными письменами в его мозгу, и, даже засыпая, Авкн видел себя бегущим или прячущимся. В те мгновения, когда поблизости не было надсмотрщика, он взбегал на холм в надежде увидеть далекие горы или дорогу к ним. Но горизонт был застлан желтым дымом плавильных печей.

В поисках пути к бегству он стал искать знакомства с другими рабами. Эго были разговорчивые галлы и угрюмые лигуры. Опасаясь сговора, надсмотрщики предпочитали держать людей разных племен. Авкн успел заметить, что верховодил рабами рыжеволосый галл, по кличке Кривой: раскаленная капля выжгла ему левый глаз. Не раз Авкн старался обратить на себя внимание Кривого, но тот делал вид, что не замечает его.

Находясь все время среди галлов, Авкн постепенно стал понимать их речь. Однажды среди ночи он услышал: «Наше спасение не в ногах, а в железе». Эти слова показались Авкну непонятными, и он поначалу решил, что еще недостаточно хорошо знает язык галлов. Но, поразмыслив, он догадался, что галл имел в виду не железо, которое они плавят, а оружие из железа. Галл призывал к мятежу.

Утром Авкн подошел к Кривому и обратился к нему на его языке:

— Я умбр, а ты галл, но мы оба рабы. Почему ты меня обходишь? Знай, что я говорю на языке расенов и могу быть вам полезен.

И на этот раз Кривой оттолкнул Авкна, видимо опасаясь, что он подослан надсмотрщиками. Но в тот же вечер он сам подошел к нему.

— Готов ли ты выдержать испытание огнем? — спросил галл, глядя в глаза Авкну.

— Да! — ответил Авкн, не раздумывая.

— Тогда идем!

Они остановились у печи. В руках у галла была железная палка с деревянной ручкой. Он опустил ее в огненный ручей и, когда она раскалилась, приложил острие к плечу Авкна.

Пастух стиснул зубы, чтобы не закричать.

— Теперь повторяй за мной: «Пусть я сгорю в пламени, если выдам друзей».

Галл отнял железо не раньше, чем Авкн повторил эти слова.

— Теперь ты наш побратим, — сказал Кривой, обнимая Авкна. — Наши тайны — твои тайны. Все эти дни мы готовили оружие. Оно в надежном месте, за оградой. Сейчас мы пойдем за ним.

— А страж? — спросил Авкн.

— С ним покончено, — произнес галл решительно. — Ты возьмешь его одежду. Если кто-нибудь нам встретится, вступишь в разговор и отвлечешь внимание. Понял?

— Да! — ответил Авкн.

Кривой шагал по грудам шлака. Авкн едва поспевал за ним Впереди маячило что-то темное. Это была старая, заброшенная печь. Из расселин каменных ее стен высовывались пучки травы. Жизнь торжествовала над мертвым чудовищем.

Ползком, царапая руки и лицо, побратимы вползли в отверстие, когда-то выводившее расплавленное железо. Послышался металлический звон. Кривой перекладывал какие-то предметы.

— Держи! — крикнул он Авкну.

Авкн протянул руку.

Это был громоздкий самодельный меч, но Авкн не ощущал его тяжести. Он сжимал железную рукоять, зная, что не выпустит ее, пока не добудет свободу.

Добрый ветер

Отсюда, с вершины холма, город напомнил Велу раскрытую доску для игры в шашки. Улицы, пересекавшиеся под прямым углом, делили все пространство до реки на ровные квадраты. Симметрию нарушал лишь акрополь с извилистой линией белокаменных стен и разбросанными в поэтическом беспорядке чешуйчатыми кровлями храмов. По улицам двигались казавшиеся Велу игрушечными повозки и фигурки людей. Кое-где поднимались и тонули в небе тонкие струйки дыма.

Люди, жившие в этих домах, работавшие в мастерских проходившие или проезжавшие по улицам, не узнали бы Вела. Он был для них чужестранцем. Но все же это его город, его Добрый Ветер. Это его мысль, ставшая камнем.

Местность эта называлась тогда Дурной Ветер и славилась лесом. Здесь можно было купить граб (из него делают ярма для рабочего скота), белый и черный тополь, ценимые резчиками, кедр, из которого выступает смола, называемая кедрецом. Если смазать ею свитки, их не подточат ни червяки, ни гниль. Столяры хвалили здешний еловый комель. Расколотый на четыре доли, он шел на изготовление столов и сундуков. Но больше всего здесь было дуба — лукумона лесов.

В ту пору Вел собирался строить верфь в Популонии и нуждался в летнем дубе для свай. Его отговаривали от поездки в Дурной Ветер: «Пошли раба!» Но разве раб отличит летний дуб, имеющий мало влаги и воздуха, от зимнего дуба, срубленного в ту пору, когда дует Фавоний! Зимний дуб пригоден для наземных сооружений, но портится под действием воды. Настоящий строитель не поручит покупку леса кому попало. Он отберет и осмотрит каждый ствол, каждую доску.

Так Вел попал в Дурной Ветер. Местность показалась ему живописной. Зеленая равнина, перерезанная речными извивами, возвышалась к востоку, переходя в покрытые лесом холмы. Наверное, там имелся прочный и пористый камень, годный для фундаментов и стен. Это было идеальное место для города — река, доступная для морских кораблей, лес, камень, удобный рельеф. Но облик людей, грузивших бревна, неприятно поразил Вела. Лица их были бледны, в глазах застыла безнадежность и уныние.

Старейшина, нещадно коверкая речь расенов, рассказал пришельцу все, что тот хотел знать. К западу от деревни, почти до морского берега, тянется болото, где царствует богиня Лихорадка. Мириады комаров, жаб и других мерзких тварей славят ее своим писком, кваканьем, жужжанием. Утренний ветер вместе с туманом разносит их отравленное дыхание. Люди заболевают, становятся слабыми, едва могут ходить. Зимою, когда Лихорадка засыпает в своем болоте, люди оживают. С топорами они поднимаются в горы и рубят лес, сплавляя стволы вниз, к устью реки, где стоят корабли и баржи чужеземцев. Не было бы на земле лучшего места, если бы не Лихорадка. Весною она просыпается, поднимает голову над зеленой ряской. От ее взгляда людей начинает бить дрожь, лбы покрываются испариной. Как-то сюда уже приходили жрецы, одноплеменники Вела. Их привлекла эта местность, и они задумали заложить город. Но, рассмотрев печень жертвенной овцы, жрецы ушли. Они сказали, что печень имеет странную форму и синий цвет и что боги не позволяют здесь селиться. Эти жрецы служили своим богам — Уни, Тини, Аплу — и считали, что могут добиться всего с их помощью. Но неведомая богиня Лихорадка внушала им ужас. И они трусливо бежали от нее, не зная, какие она любит жертвы и как нужно ей молиться.

— С тех пор мы ищем жреца Лихорадки, — закончил старейшина. — Ведь должен быть человек, который знает ее привычки и прихоти, кто может умилостивить богиню жертвами. Мы не пожалеем ни овец, ни серебра, ни леса. Мы воздвигнем храм, какой он прикажет, дадим ему все, что он потребует.

Вел еще раз обвел взглядом берег, не укрепленные стенами хижины, далекие холмы, чернеющие лесом, быстрые воды реки и бледные, угрюмые лица окружавших его людей. Рассказ старейшины потряс Вела. Эти люди были обречены на медленную смерть. Лихорадка душит их своим гнилостным дыханием, а они хотят воздвигать ей алтарь, приносить жертвы. Он один может им помочь. Но поверят ли ему эти дети природы, видящие во всем власть сверхъестественных сил! Ведь бывает и спасительная ложь, думал Вел. Обман врача, обещающего безнадежному больному выздоровление, вымысел поэта, вещающего о Золотом веке, чтобы скрасить срам и горечь Железного.

— Я жрец Лихорадки! — твердо сказал Вел. — Я останусь среди вас и избавлю от болезней. Мне не надо ваших даров. Только делайте все, что угодно моей владычице.

Тех, кто знал Вела, не удивило бы его решение. Творец меньше всего заботится о выгоде. Само творение для него высшая награда. Родина Вела там, где нуждались в его вдохновении.

В тот же день он повел людей к болоту и приказал им рыть каналы к морскому берегу. Вел знал, что соленая вода, которую загонят бури и прилив, должна истребить болотных тварей. Местность станет здоровой, как на берегах Адриатического моря, где на обезвреженных морской водой болотах выросли города Равенна и Спина.

Это был самый странный жрец, которого когда-либо здесь видели. Он не требовал овец и баранов для алтаря. Ему не был мил чад сжигаемых на алтаре внутренностей. Он предпочитал ему дым горящих лоз, срезанных на пути к морю. Но больше всего ему нравилось дружное чавканье лопат, выбрасывающих тяжелую мокрую землю. Каждый, кто мог двигаться, обязывался пройти в день четыре локтя земли в длину и столько же в ширину и глубину. Он говорил что это дань его богине, которая разлучена с Не´тунсом и хочет с ним быстрее соединиться.

Это объяснение казалось правдоподобным. Все знали, что богам, как и людям, не полагается жить одним, что если у Тини есть Уни, то Нетунсу, богу морей, надо взять в жены богиню болот.

Каналы быстро росли и наполнялись водой. Это радовало сердце жреца. Собрав людей у алтаря, Вел говорил им что скоро богиня явит свою милость, снимет бледность лиц, вернет людям здоровье и силу. Он призывал построить у болота город и назвать его Добрый Ветер, потому что в имени города должна быть надежда, а не отчаяние.

В день, избранный для церемонии, Вел приказал всем сельчанам надеть чистые туники и явиться на берег бывшего болота с добрыми мыслями. Он распорядился, чтобы достали старинный плуг и запрягли в него белого быка и белую корову.

В свете встающего солнца бык и корова казались не белыми, а розовыми, такими, как и одежда Вела, шедшего за упряжкой. Блестела медь лемеха. В отвалах черной земли белели костяные наконечники стрел, острия гарпунов, отсвечивали черепки разбитых горшков. Это были следы каких-то древних исчезнувших поселений, остатки жизни неведомых племен. «Значит, это место не всегда было болотом, — думал Вел. — Оно уже не раз служило людям и послужит им впредь».

Там, где Вел поднимал лемех, будут городские ворота с каменной аркой и квадратными башнями. По борозде пройдет священная линия стен, охраняющих город от неприятеля, болезней и злых духов. Поэтому ни один комок земли не должен уйти за борозду. Так предписывал древний обычай, записанный в священных книгах Тага.

Через место будущих ворот Вел повел людей внутрь будущего города и показал заранее проведенные им границы улиц. Две, главные, имели ширину в двадцать локтей и пересекались в центре. Другие улицы, шедшие параллельно, были немного у´же. Они также пересекались под прямым углом. Вел рассказал, как нужно строить каналы, чтобы выводить дождевую воду и нечистоты, как мостить улицы. Для храмов он определил невысокий холм в южном углу и приказал оградить его стеной. Потом жрец исчез так же незаметно, как появился.

Люди выполнили все повеления Вела. Через несколько лет на равнине поднялась стена из белого пористого камня, которого так много в горах. Из этого камня возводились фундаменты зданий. Стены же их были из бревен, обмазанных жирной глиной, кровли — из прочной черепицы. Когда стали строить храмы, то, помимо святилища троицы богов Тини, Уни и Менрвы воздвигли храм богу вод Нетунсу, так как от его милости зависит благополучие мореходов, вывозящих лес в другие города и земли. А о богине Лихорадке не вспомнили. После постройки каналов, отводивших гнилую болотную воду, никто не страдал от насылаемой ею болезни. Люди стали крепкими, здоровыми, сильными. Может быть, они стали бы и счастливыми, если б жрец в свое время объяснил им, как поровну, без обиды, разделить земли, леса и воды.

«Наверно, жрец знал это, но не хотел говорить!» — думали одни. «Нет, он начал рассказывать, но его убили богачи», — считали другие. «Глупцы! — смеялись третьи. — Сами боги определили, что на земле вечно будут существовать богатство и бедность. Это было известно и жрецу!» А молодежь, начитавшаяся греческих мудрецов, уверяла, будто не было никакого жреца Вела, что для объяснения названия города придумали какого-то доброго гения, так же как сочинили сказку о Золотом веке и счастливом царстве Сатурна.

Сорок лет минуло с тех пор, как Вел покинул эти места. Только теперь у Вела нашлось время взглянуть на Добрый Ветер. С него, с этого города, началась его жизнь, полная исканий и тревог.

Замыслы, зревшие в его голове, многим казались дерзкими и неосуществимыми. Он предлагал провести канал от моря до моря, чтобы обойти Мессинский пролив, захваченный греками. Но никто не верил в возможность пробуравить горы, пропустить под ними воды канала и корабли. Даже более скромный план соединения каналом рек Арна и Тибра натолкнулся на яростное сопротивление жрецов, считавших, что боги сами определили, куда и как течь рекам, а смертным не подобает брать на себя дела и заботы небожителей.

В те мгновения, когда жизнь становилась невыносимой и к горлу подступало отчаяние, Вел вспоминал, что где-то далеко есть город, которому он дал жизнь и имя. И вот теперь этот город перед ним. Он должен видеть его издалека. Между творцом и творением всегда должно быть расстояние. Через него нельзя переступить. Пусть он останется для них тем Велом, жрецом Лихорадки, пусть они говорят о нем все, что хотят, лишь бы жил и рос город Добрый Ветер.

Торжество камня

Камень как камень. Плоский, немного стесанный сверху. Кажется, только это отличает его от валунов, разбросанных на поле и у реки. Но отец Авла Клаве´рний боялся камня, что на пригорке, пуще волков, забредавших из лесу в зимнюю пору.

— Держись от него подальше, сынок, — говаривал не раз Клаверний. — Забрела к нему наша овца, только ее и видели.

Авл был еще слишком мал, чтобы понимать, что овцу забрали за потраву. Он представлял себе камень в виде ненасытного чудовища, которое пожирает все живое. В сказках появляется храбрый и сильный юноша, убивающий чудовище и избавляющий от него округу. Авлу же казалось, что с камнем не справится ни один герой.

Даже жрец Сизе´нна, перед которым почтительно склонялась вся деревня, пресмыкался перед камнем. Каждый год в одно и то же время он появлялся во главе процессии поселян. Став перед камнем на колени, он украшал его венком из полевых цветов, умащал маслом.

Позднее тот же жрец рассказал Авлу, что камень на пригорке не просто межевой столб, отделяющий владения лукумона от участка его отца Клаверния, но священный предмет бога Тини.

— Тини поставил его в те времена, — объяснял Сизенна, — когда разделил землю между людьми и установил границы владений. Тот, кто нарушит эту границу, узнает гнев Тини. Никто еще не уходил от его карающей молнии.

Иногда около камня появлялись люди в отрепьях. С тоской они смотрели на хижину Авла, на дымок, струившийся над соломенной кровлей.

Отец называл этих людей лаутни. Они пахали землю, срезали серпами колосья, били их палками, делали все, что им прикажут. Они были такой же собственностью лукумона, как земля за камнем, как тучные быки и овцы, которых пускали на жнивье. Лукумон жил в городе. Все, что родила его земля, привозили в большой дом, где он пировал вместе с воинами. Отец, бывавший в городе, рассказывал, что дом лукумона полон лаутни. Они совсем не похожи на тех, что пашут и молотят. На них красивые пестрые одежды, позолоченные сандалии. Каждый такой наряд стоит столько, сколько добрый бык, кормилец землепашца. Эти городские лаутни прислуживают лукумону за столом и в покоях. Они обучены пляске и игре на флейте.

Отец не завидовал городским лаутни. Он любил труд землепашца и гордился тем, что он ете´ра[16], что у него своя земля, своя хижина, свои быки. Как-то он спел песню о сельской мыши, прельстившейся городской жизнью и роскошью стола у лукумонов. Мышь пробралась в его дворец, но в тот же день ее разорвали собаки, обученные охоте на мышей.

Клаверний знал много песен. Он слышал их в детстве от отца, а тот — от своего отца, прадеда Авла. В одной песне говорилось о правлении доброго царя Сатурна. Тогда не было городов, в которых живут лукумоны, их воины и лаутни. Земля принадлежала всем, так же как скот, леса, виноградники. Люди не знали корысти и вражды.

Хотя песня ничего не говорила о камне Тини, Авл понимал, что во времена Сатурна не было межевых столбов и камень пригорке ничем не отличался от других камней. Авл любил эту песню так же, как ее любили все етера. Они боялись Тини и его карающей молнии и даже в мыслях не посягали на установленный им порядок. Но в песнях они с грустью вспоминали о далеких временах, когда всего было поровну.

В память о царстве Сатурна каждый год поселяне справляли веселый праздник Сатурналий. Даже лаутни в это время освобождались от работ и надзора надсмотрщика. Они заходили в хижины етера, и каждый был им рад. Но через два дня все возвращалось на свои места. Лаутни и етера снова были разделены камнем. Казалось, что у него, как у Ани´[17], два лица: одно обращено к земле лукумона, а другое — к участкам етера.

Беда пришла нежданно, как приходят все беды. Заболели волы. Клаверний знал, как лечат волов. Он растолок в деревянной миске три крупинки соли, три лавровых листа, три пореевых побега, три зубка у´льпика[18], три дольки чеснока, три зерна ладана, три кустика можжевельника, три листа руты[19], три маленьких белых боба, три тлеющих угля, три меры вина. Всего было двенадцать составных частей, поскольку это священное число, так же как три — мера каждой части.

Клаверний поил волов три раза в день, сам же, как предписывал обычай, в эти дни не ел и не пил. Но это не помогло. Тогда он принес Сизенне трех белых ягнят, а тот их зарезал у алтаря Сельвана, покровителя животных.

В хлеву собралась вся семья, взрослые и дети. Глаза у волов были огромными и влажными, как маслины. Волы лежали на свежей подстилке и ждали милости Сельвана. Запах сжигаемых на алтаре внутренностей мил Сельвану, и он должен поднять волов на ноги. Иначе людей ждет голод.

Скоро время пахоты.

Волы сдохли в тот же день. Жертва не помогла. Отец, здоровый и сильный, плакал, как ребенок.

— На то воля Сельвана! — утешал его Сизенна.

Сизенна не объяснил, почему Сельван не спас волов. А может быть, жрец этого и не знал.

На следующее утро Клаверний взял посох и отправился в город, к лукумону. Он вернулся с новыми волами, сгорбившийся, постаревший. За волов он отдал землю, которую унаследовал от предков. Он, Клаверний, теперь должен был получать половину урожая со своего прежнего участка.

Авлу пришлось покинуть родительский кров и отправиться на заработки в город.

Последнее, что он видел, был камень. Надсмотрщики перетащили его к самой хижине и выбили на верхушке какие-то письмена. Авла не учили грамоте. Он не догадывался, что это начальные буквы имени лукумона. Издали они напоминали раскрытый в улыбке рот. Это была алчная, торжествующая улыбка победителя, поглотившего и этот клочок земли.

Победитель

Сате´рна сидел, наклонив голову и свесив руки. Казалось, кулаки тянули его к земле. Это была излюбленная поза Сатерны, Он привык к ней, как сапожник привыкает к сидению на корточках или разносчик — к грузу на голове.

Сравнение с ремесленником могло бы обидеть Сатерну. Он считал себя человеком искусства, хотя ничем не обладал, кроме тяжелых кулаков. Успех к нему пришел десять лет назад, когда он повалил на обе лопатки римлянина Клауза, известного более под кличкой «Баран». Цирк ревел, словно был заполнен не людьми, а медведями из Циминских лесов. Жаль, что родителям не пришлось насладиться славою сына. Они умерли в один год от болезни, которую наслали боги.

Все это время Сатерна жил своим единственным успехом. Он больше не выходил на арену, объясняя это отсутствием достойных противников. Кто-то посоветовал ему заняться обучением юношей. Он отмахнулся от этого совета, как от надоедливой мухи. Может быть, он боялся, что юнцы украдут его славу? Или он просто был ленив и привык сидеть у своего дома и ловить восхищенные взгляды?

Был у Сатерны брат Ву´лка. Природа не наделила его силой. Худощавый, бледный, с горящими глазами, казалось, он был полной противоположностью крепышу брату. С юных лет у Вулки обнаружилась страсть к лепке. Удивительно умело он лепил из глины человечков, фигурки животных и раскрашивал их. Вулка не оставил этой забавы и после того, как надел тогу мужчины.

— Ты позоришь меня, — возмущался Сатерна. — Посмотри, на кого ты похож! Руки у тебя в глине, волосы в краске. Можно подумать, что ты гончар или каменщик!

Вулка молча выслушивал наставления старшего брата, и только по яростному огоньку, вспыхивавшему в его глазах, можно было догадаться, что слова Сатерны глубоко его оскорбляют.

Однажды Вулка сказал Сатерне:

— Брат мой! Одному дано сражаться на арене, другому — ковать железо, третьему — читать судьбу по внутренностям животных. Я не могу быть атлетом, кузнецом, гаруспиком. Но в моих пальцах живет непонятная сила. Она помимо моей воли заставляет меня мять глину и создавать подобия людей и животных. Если ты считаешь, что это бросает тень на твою славу, я уйду. Только разреши мне на прощанье слепить твое подобие. Я возьму его с собой на чужбину, чтобы помнить о тебе.

— Можешь лепить! — процедил Сатерна сквозь зубы.

Победитель занял свою привычную позу, и Вулка принялся за работу. Сатерне было совершенно безразлично, удастся ли статуя или нет. Он даже не захотел на нее взглянуть хотя бы из свойственного смертным любопытства.

Вулка ушел вместе со статуей, оставив брату дом и виноградник. Долго о нем ничего не было слышно. Сатерна успел забыть, что у него есть брат.

Он по-прежнему сидел в своей излюбленной позе, но люди проходили мимо, не останавливаясь. Многие уже не помнили, что Сатерна победил Барана. В это уже и трудно было поверить. Время и безделье съели у Сатерны силу, оставив одну спесь.

Но вдруг Сатерна вновь оказался в центре внимания. То один, то другой прохожий останавливался у его дома и спрашивал:

— Послушай, у тебя нет брата Вулки?

— А, заморыш! — уклончиво отвечал Сатерна.

«Может быть, — думал он, — по свойственному ему безрассудству Вулка сделал что-нибудь такое, за что мне придется быть в ответе?»

Хождения и вопросы не прекращались. Стали спрашивать иначе:

— Ты не приходишься братом знаменитому Вулке?

Все это начало надоедать Сатерне, и в конце концов, не дожидаясь, пока посетитель откроет рот, Сатерна кричал:

— Нет у меня брата! Нет!

Прошло еще немало времени. Человек в войлочной шляпе и сером от пыли плаще, отвечая на выкрик Сатерны, сказал грустно:

— Да, у тебя нет брата.

Сатерна понял, что Вулка умер. Другой бы на месте Сатерны заплакал, пожалев хотя бы себя. Трудно жить одному! Но ни одна слезинка не увлажнила глаз Сатерны. Он считал, что слезы не к лицу победителю.

Удивительно! После смерти Вулки интерес к Сатерне еще более возрос. Не было дня, чтобы у его дома не останавливались люди. Часто между ними разгорались споры.

— Похож! — говорили одни. — Удивительно похож!

— Ничего общего! — уверяли другие.

Сатерна думал, что его сравнивают с братом. Поэтому он был на стороне тех, кто отрицал сходство. Надо потерять ум, чтобы ставить на одну доску его, победителя, и заморыша.

Тогда-то и выяснилось, что сравнение производится не между братьями, а между Сатерной и глиняным истуканом, вылепленным Вулкой. Истукан находился в Вейях, и люди съезжались со всех сторон, чтобы на него взглянуть.

Трудно было сильнее задеть Сатерну. «Вулка умер, — думал он, — а его проклятый истукан похищает мою славу! Есть ли на небе справедливость?»

* * *

В тот день в портике у храма Уни, где стояла статуя Победителя, не было ни души. Все поклонники таланта Вулки ринулись в Рим. Там освящался Капитолийский храм. На его фронтоне — квадрига. Говорят, мир не видел подобного чуда. Кони совсем живые! Трудно поверить, что они из глины, что это дело человеческих рук.

Сатерна, зайдя в портик, уставился на истукана «Да это моя поза, — думал он. — Мускулы как шары. Но нет, это не я. Запрокинутая голова. Таким был Вулка, когда уходил из дому. Можно подумать, что победитель он, а не я».

И вдруг Сатерна заметил на губах у истукана улыбку. Если бы ему пришлось видеть другие статуи Вулки, это бы его не удивило. Загадочно улыбается и Турмс, покровитель воров и торговцев. Улыбается и Аплу, бог солнца и музыки. Сатерна этого не знал. Ему показалось, что надменная и презрительная улыбка относится к нему. Вулка, этот жалкий заморыш, завидовал его славе.

— Ты еще смеешься! — закричал тупица.

Тяжелый кулак обрушился на голову статуи. Это был удар, достойный былой славы Сатерны. Но глина, затвердевшая в огне, выдержала его. Кровь Сатерны потекла по щекам статуи. Насмешливая улыбка не сходила с ее губ.

Танаквиль

Нет лучше милетской шерсти, гладкой и блестящей, словно сотканной из солнечных лучей. Но и на ней бывают изъяны. Зазевалась ткачиха, и нить пошла вкось. Парки, ткущие нити человеческих судеб, могут ошибаться, как простые смертные. В тело женщины они порою вкладывают мужскую душу.

Глядя на Танаквиль, кто бы сказал, что она создана для женской доли? Она скакала на коне, не зная страха и усталости. Не было в Тарквиниях мужчины, который мог бы соревноваться с нею в меткости. В сорока шагах она пронзала стрелой золотое кольцо, подаренное ей отцом к шестнадцатилетию. Отец, конечно, не думал, что его подарок станет мишенью. Он надеялся пробудить в своей единственной дочери свойственную всем женщинам страсть к украшениям. Но Танаквиль предпочитала тугой лук самому дорогому браслету или кольцу.

Все в Тарквиниях успели привыкнуть к странным наклонностям девушки, но она сумела поразить даже тех, кто ее знал.

В лесной чаще, куда и бывалые охотники заходят с опаской, росла высокая сосна. Ее избрала орлица для своего гнезда. С верхушки сосны ей были видны обитатели леса, трепетавшие перед ее острым клювом. Как камень падала орлица на жертву и, пронзая ее когтями, взмывала вверх. Орлица не щадила и ягнят. Она опустошала птичники в окрестных деревнях. Поселянам, называвшим ее царицей лесов, и в голову не приходило поднять на нее руку. Они предпочитали приносить жертву Сельвану, защищавшему стада, и рассказывали об орлице всякие небылицы, чтобы оправдать собственную трусость.

Танаквиль презрительно сжимала тонкие губы, когда ей приходилось слышать о мнимых или действительных подвигах царицы лесов. Кажется, Танаквиль не нравилось, что царицей называли птицу, а не ее. И она осуществила такое, что другой и представить себе не сможет.

Танаквиль вышла из дому ночью, когда лесные звери выходят на добычу. На рассвете она стояла у сосны и, подняв голову, наблюдала за своей соперницей. Тонкий слух Танаквиль уловил клекот и писк. Очевидно, орлица раздирала когтями добычу и кормила птенцов.

Зажав в зубах лезвие ножа, Танаквиль карабкалась вверх. У земли сосна была голой, и девушке приходилось трудно. Но вскоре пошли толстые ветви. Танаквиль поднималась вверх все быстрее и быстрее.

Орлица заметила опасность. Распластав крылья, она парила вокруг сосны. Танаквиль вытащила нож. Силы были неравны.

У орлицы клюв и острые когти, она находилась в своей стихии. Танаквиль могла сражаться только одной рукой, рискуя упасть. И все же победила Танаквиль.

В тот момент, когда орлица вцепилась когтями ей в грудь, девушка нанесла птице короткий и меткий удар между зрачками. Сразу же, оставив нож, она схватила птицу за горло. Она сжимала его до тех пор, пока не раскрылся страшный клюв и вместе с хриплым стоном не улетела душа той, кого называли Царицей лесов.

В глазах у девушки потемнело. Кровь из рваных ран лилась ручьем, но все же Танаквиль нашла в себе силы подняться к гнезду и взять орленка, еще покрытого желтым пухом.

На всю жизнь у девушки остались на груди безобразные шрамы. Но ее слава самой отчаянной отпугивала женихов больше, чем эти шрамы. Кто согласится иметь у себя вместо нежной и любящей супруги фурию и амазонку?

В надежде, что замужество окажется благотворным для Танаквиль, отец давал за нею в приданое дом и земли. Но никто не соблазнился ими.

Танаквиль, как и следовало ожидать, нашла себе мужа сама. Ее избранником оказался Луций, сын грека Демарата.

Этруски вообще не терпели греков, а Луций, полугрек-полуэтруск, к тому же был неженкой и трусом. Он не выносил любимых всеми петушиных боев. Схваткам гладиаторов он предпочитал чтение свитков. Рабы, привыкшие трепетать перед господами, были с ним дерзки.

Что нашла в Луции Танаквиль? Это осталось тайной. Может быть, ей, сильной и дерзкой, были по душе его мягкость и скромность? Или она предпочитала иметь мужа, которым можно распоряжаться, как рабом?

После свадьбы Танаквиль не изменила своим привычкам. Полдня она отдавала верховой езде. Остальное время занималась орленком. Луций не был товарищем ее неже´нских забав. Смирная лошадка, которую подарил ему тесть, сбрасывала его со спины. Животные чувствуют людские слабости и умеют ими пользоваться. Орленок, раздиравший окровавленное мясо, вызывал у Луция отвращение.

Танаквиль не страдала от одиночества. Или хищник заменял ей мужа? Она с наслаждением кормила его и наблюдала, как, пытаясь улететь, птенец плюхается на землю.

— Глупыш! — говорила ома. — Еще рано! У тебя не выросли крылья!

Когда орленок подрос, она подвязала ему крылья и брала с собой в лес. Никто не знал, как она проводит время. Только старому пастуху однажды удалось увидеть Танаквиль с орленком на голове. В это мало кто поверил, потому что еще никому из охотников не удавалось заставить орла сесть себе на голову. Другое дело сокол! Его легче приручить.

У Танаквиль были длинные черные косы. Любая женщина гордилась бы ими. Но она почему-то их срезала и стала носить безобразный войлочный колпак. Другой бы муж на месте Луция возмутился, ибо красота женщины — в ее волосах. Но Луций, кажется, этого не замечал.

Капризам Танаквиль не было конца. Вдруг ей стали противны Тарквинии, в которых прошли ее детство и юность. Она стала уговаривать Луция переехать в Рим. С красноречием, которого в ней раньше не наблюдали, она описывала преимущества, которые ожидают Луция, если он станет римлянином.

— Здесь ты сын изгнанника. Тебе нечего ожидать от сограждан. В Риме все — дети изгнанников, ибо город создан бродягами и беглецами.

С женщиной трудно спорить. Она подвержена внезапным порывам, как море. Разум ее непостоянен. А если у нее еще сильная воля, лучше ей подчиниться, чтобы не было беды. Эту мудрость Луций крепко усвоил. Рим так Рим!

На землю и дом нашлись покупатели. Уложили золото и серебро. Рабов и рабынь построили по четыре и связали локоть к локтю. Луций взобрался на повозку.

Несчастный муж! Танаквиль натянула на его голову свой колпак, приличествующий скорее огородному чучелу, чем такому достойному человеку, каким был Луций. Колпак весь в дырах, словно кто-то специально протыкал его. Мало того, Танаквиль заставила Луция поклясться, что он не снимет колпака, пока не приедет в Рим. И на этот раз Луций подчинился своей властной супруге. Она же не пожелала сесть с ним рядом. Конь ждал ее и нетерпеливо бил копытом о землю. Танаквиль прыгнула на коня и, крикнув мужу: «Прощусь с лесом!» — ускакала. Потом она появлялась и вновь исчезала, и, только когда с вершины Яникула показались извивы Тибра и левобережные холмы, Танаквиль села рядом с мужем. Губы у нее дрожали, глаза лихорадочно блестели. И вообще весь ее облик говорил о необычайном волнении. Луций отнес его за счет появления города, который должен стать для них второй родиной.

На берегу Тибра в тот день было много народа. Появление повозок, людей в богатых одеждах, связанных рабов не осталось незамеченным. Сразу видно, что этрусский богач надеется отыскать в Риме то, чего не мог найти у себя на родине. А эта женщина, наверное, его жена. Но какое у нее необычное лицо! И прическа не такая, как у всех!

Почему она смотрит вверх? Что ее там привлекло? Орел? Ну да, орел. Какую он высматривает добычу?

— Смотрите! Смотрите! — послышались голоса. Орел камнем падал вниз. Нет, его не привлекал заяц или ягненок. Он опустился на голову этруска и снова взмыл вверх вместе с его шляпой. Какое чудо!

Пока римляне стояли с разинутыми ртами, Танаквиль упала на колени перед супругом.

— Муж мой и повелитель! — сказала она. — Тини избрал тебя царем!

Острова удачи

Весло на два локтя вперед и столько же назад до отказа — вот круг Марка, и вся жизнь сплеталась из таких же кругов в бесконечную цепь. Никто, кроме бессмертных богов, не знал, как и когда она оборвется. С кораблем ли, идущим ко дну? Или со слабостью рук и безразличием к боли?

Но пока в руках весло, — на два локтя вперед и столько же назад до отказа, — кроме круга, очерченного судьбою, есть еще вера в чудо. Ведь происходят же чудеса на земле и на море!

Пираты, вспоминал Марк, решили ограбить певца Ариона, возвращавшегося в родной город, и приказали ему прыгнуть за борт. Арион упросил их разрешить ему спеть на прощание песню. Дельфин, зачарованный мелодией, подставил Ариону спину и доставил его на берег.

Марк вглядывался в волны со страстной надеждой найти своего спасителя. Иногда показывался острый конец плавника. Дельфины описывали вокруг корабля круги. Но им не было никакого дела до Марка и его страданий. Может быть, дельфины понимали, что нельзя спасти человека, который прикован к веслу.

В другой раз, припоминал Марк, пиратам попался строптивый купец. Они привязали его к мачте и стали угрожать, что не дадут ему воды, пока он не скажет, где припрятал сокровище. И вдруг вокруг мачты обвились виноградные лозы и спелые грозди повисли над головами разбойников. В ужасе пираты попрыгали в море. Одни говорят, что это был не купец, а принявший облик смертного Дионис. Другие уверяли, что пленник обладал силой взгляда, могущей заставить видеть то, чего нет.

Марк не обладал такой силой, а если бы он ее обрел, что толку? Ему не удастся скрестить с пиратами взгляда. Как подняться на верхнюю палубу, откуда доносятся топот и брань? Слева — стена. Впереди — потный затылок гребца. Справа — море.

О, если бы тело стало таким легким, как у птиц, и ноги скользили бы над волнами, не погружаясь!

Об этом можно было только мечтать, зажмурив глаза, и видеть себя бегущим. Но жгучий удар бича возвращал Марка на скамью, и руки, повинуясь чужой воле, совершали привычный круг — два локтя вперед и столько же назад до отказа.

И все же чудо пришло. Может быть, потому, что Марк так в него верил и ждал. У Месси´нского пролива за пиратским кораблем увязались две быстроходные триеры. Они шли неотступно, как гончие псы за матерым волком, готовые вот-вот вцепиться ему в глотку. Всей душой Марк был на стороне преследователей. Его взгляд торопил и подбадривал их, но руки совершали те же привычные движения — два локтя вперед и столько же назад до отказа.

В тот момент, когда кормчий резко развернул корабль, надеясь ускользнуть от погони, Марка швырнуло в море вместе с веслом.

Он очнулся, как после тяжелого сна. Вещи утратили четкие очертания и расплывались. Шов на туго натянутом парусе казался улыбкой. Или, может быть, ему улыбались и парус, и небо, и море, покрытое легкой зыбью.

Прошло еще несколько мгновений, и туман, застилавший глаза, рассеялся. Марк лежал на палубе. Руки его были свободны. Над ним склонилось лицо бородача. Марк хорошо различал морщины на загорелом лбу, родинку на правой щеке, нос, похожий на луканскую грушу, толстые обветренные губы.

— Ну и везуч ты, парень! — услышал Марк.

Эти слова относились к нему, но Марк невольно оглянулся ища взглядом кого-то другого.

— Если бы ты не бросился в море, кормил бы рыбу, как другие, — продолжал незнакомец. — К тому же твоя цепь задела за якорь и не дала тебе пойти ко дну. Видно, ты родился под счастливой звездой.

Горькая усмешка искривила рот Марка. Беды всю жизнь подстерегали его, как оводы разгоряченную клячу, и старались ужалить побольнее. Какие он только не переменил профессии! За что не брался! Его виноградник съели гусеницы, словно листья и плоды там были слаще, чем у соседей. Его овец всегда задирали волки и истребляли болезни. Во время весеннего разлива Тибр слизнул его дом. Подрядчики, с которыми он имел дело, всегда оказывались ворами и негодяями.

В конце концов от него отвернулись даже самые близкие люди, узнав о его особенности притягивать к себе беды. Наконец ему посоветовали заняться морской торговлей и направили в воды Сицилии.

В первое же плавание он попался в лапы пиратам, да притом к самым жестоким.

Марк недоверчиво взглянул на бородача. Что это за человек? Грек. Но разве в Тирренском море нет греческих пиратов? Они спасли ему жизнь, чтобы продать на ближайшем рынке? А может быть, они потребуют выкупа?

Бородач как будто понял опасения Марка.

— Не бойся! — молвил он мягко. — Нам от тебя ничего не нужно.

Нет, Марка не проведешь! Так он и поверит, что есть люди, которые могут подать руку терпящему бедствие просто из доброты! Все, кого он встречал на своем пути, всегда думали только о собственной пользе и извлекали выгоду из несчастья других. Виноградник, съеденный гусеницами, соседи купили за полцены. Они знали, что Марку нужны деньги для уплаты ростовщику, что он не может ждать следующего урожая. Марку так и не удалось найти остатков смытого Тибром дома — их растащили соседи. Человек, который посоветовал Марку заняться морской торговлей, тоже действовал по расчету. Он зарился на остатки имущества Марка, поэтому он продал ему втридорога дырявую посудину и направил в воды, где обосновались пираты. Пираты были такими же расенами, как Марк, людьми одной с ним крови и языка. Узнав, что у Марка нет денег для выкупа, они привязали его к веслу.

«Этот грек не знает меня, — мучительно думал Марк. — Но стоит мне заговорить, он догадается, что я такой же расена, как те пираты. Тогда мне несдобровать».

Но и тут незнакомец успокоил Марка.

— Тебе лучше поберечь силы, — сказал он ласково, — расскажешь потом! Да и что говорить? Твои спина и плечи красноречивы, как свиток. Это пройдет. Мы поднимали на ноги и не таких. У нас на Липа´рах бьют из камней горячие ключи. Раны затягиваются на глазах.

Так Марк узнал, что его спасители с Липар. Он слышал кое-что об этих островах от грека-горшечника. Грек крутил деревянное колесо и в такт его вращению напевал. Наверное, это помогало ему в работе, так же как тягучая песня помогает гребцам. Марк, тогда еще мальчик, наблюдал, как из бесформенного куска глины на вертящемся круге возникают амфоры, килики, фиалы, и прислушивался к греческим напевам. Это были самые невероятные и лживые истории об одноглазых великанах, швырявшихся скалами, волшебницах, превращавших моряков в свиней, волшебниках, набивавших мешки буйными ветрами. Марк поинтересовался, кто сочинил эти небылицы. Узнав, что их автор слепой певец Гомер, Марк нисколько не удивился. «Я так и думал, — сказал он горшечнику, — только слепец может описывать то, что не видно зрячим». Грек рассвирепел. Остановив круг, он стал доказывать, что Гомер никогда не ошибался, что у Гомера не было света в глазах, но боги наделили его внутренним зрением, которому доступны любые глубины. Тогда-то горшечник и вспомнил о Липарах. Рассказывая о ветрах, запрятанных в мешок, Гомер будто бы имел в виду огнедышащие горы на этих островах. По тому, куда направлено пламя, мореход может судить, в какую сторону дует ветер и надо ли опасаться бурь. Объяснение это показалось Марку надуманным, но он не стал спорить с горшечником, памятуя совет покойного отца — с одержимыми не спорят.

Так впервые Марк услышал о Липарах. А теперь он их увидит, если только бородач не обманывает.

— Я тебя сам лечить буду, — продолжал словоохотливый грек. — Лучше меня на Липарах лекаря нет. Заболеет кто — прямо ко мне ведут: «Помоги, Архида´м!» Я и отстой из трав варю. От червей средство знаю и от гусениц.

— А у меня в винограднике гусеницы завелись, — вспомнил Марк.

— Надо было масличный отстой заготовить, — деловито заметил бородач. — Поварить его на медленном огне вместе с серой и земляной смолой. Когда загустеет, с огня снять, дать остыть. Смажь этой смесью верхушки лозы — забудешь о гусеницах!

Марк искоса взглянул на своего собеседника. Странная разносторонность. Кто же он? Моряк? Лекарь? Виноградарь? Или, может быть, просто болтун, как тот горшечник?

— Люблю я землю, — продолжал бородач. — Век бы на ней сидел. Не пойму я тех, кому море нравится. Вот брат у меня есть, рыбак. Стоит ему о море заговорить — не остановить! Все ему по душе. И волны. И ветер. Он даже для бури добрые слова находит! А я жду не дождусь, когда срок придет.

Поймав недоуменный взгляд Марка, бородач сказал:

— Да ты не тревожься. Завтра мой срок. Завтра. Я тебя с собой возьму. Год назад мы двоих спасли. Буря их корабль разбила. Как они нас только не упрашивали на берег высадить! Сулили золотые горы. Пришлось им срока дождаться. У нас насчет этого строго. А ты везучий! Прямо к сроку попал!

По хлопанью парусов Марк понял, что ветер усилился. Корабль мчался, как подгоняемый плетью конь. Мачта дрожала. Скрипели снасти. Марку предложили перейти в каюту. Бородач уступил ему свое ложе: вместе с другими матросами он провел всю ночь в борьбе с морем.

Только на заре ветер утих. Марк, еще шатаясь от слабости, поднялся на палубу. Бородач стоял за кормовым веслом. Покрытая заплатами туника сбилась, обнажив волосатую грудь и розовый шрам под соском.

Внезапно послышался свист. Кто-то из матросов давал знать о приближении берега. Марк повернул голову. На горизонте показалась земля. Марк не отводил от нее глаз. Стал виден мыс. За ним открылась гавань, имевшая форму лигурийского лука. В том месте, где на лук накладывают стрелу, белели домики. Приближение кораблей было замечено. К берегу бежали люди, размахивая руками.

«Вот она, Липара! — думал Марк. — Такие же люди, как всюду. Такие же чувства! Наверное, это жены, отцы, матери, дети моряков. Они проводили все эти дни в тревоге, ожидая близких».

В толпе встречавших корабли выделялся человек в пурпурном плаще. Он что-то кричал матросам, прикреплявшим корабельные канаты к сваям. А когда с борта спустили лестницу, стал рядом и каждому сходящему вниз пожимал руку. С Архидамом он беседовал дольше, чем с другими. Видимо, кормчий рассказал ему о потоплении пиратского корабля и спасении Марка.

Во всяком случае, когда Марк спускался на землю, Филипп — так называл Архидам незнакомца — приветствовал Марка с удивительным радушием, словно тот был не пленником, а желанным гостем.

— Кто этот человек? — спросил Марк Архидама, когда они остались одни.

— Мой брат Филипп, — с гордостью отвечал Архидам. — Царь!

— Сколько у тебя братьев? — поинтересовался Марк.

— Один. Я о нем рассказывал.

— Тот самый? — воскликнул Марк. — Но он же у тебя рыбак.

— Вот и избрали его царем. Почему виноградарь может быть царем, а рыбак нет?

— А кто эти люди? — спросил Марк. — Тоже рыбаки?

— Да нет! Они пахари и виноградари. Наши сменщики!

Только теперь Марк начал понимать казавшиеся ему странными слова бородача о сроке, любви к земле и прочем. Оказывается, здесь люди обрабатывают землю и плавают на кораблях по очереди.

«Наверное, — подумал Марк, — остающиеся следят за участками тех, кто в море. А может быть, все делают рабы?»

Архидам и Марк шли улицей, образованной рядами одноэтажных домиков с черепичными крышами. Они были похожи на жилища ремесленников где-нибудь на окраине Цэре. Ни один из них не выделялся величиной или богатством. Марку бросилось в глаза, что дома не отделялись заборами. Марк вспомнил закон, предписывавший срубать ветки плодовых деревьев, если они перевешиваются через забор соседа. Деревья здесь росли всюду. В их тени резвились дети.

За крайним домом начиналась равнина. Постепенно возвышаясь, она переходила в гору, курчавившуюся лесом. Все пространство до горы было покрыто белой землей, как ковер, испещренный виноградными лозами.

Только слева и справа от бухты волны смыли белый покров, и темная кайма отделяла белый остров от ослепительно синего моря.

— Вот он, виноградник! — с гордостью произнес Архидам, протягивая руку по направлению к горе. — А по ту сторону — пашня. Пшеницу уже скосили. А виноград нам убирать придется.

— А чей это виноградник и пашня? — удивленно спросил Марк.

Трудно было представить, что это все принадлежит одному человеку. В то же самое время Архидам не был похож на издольщика.

— Как — чей? — еще более изумился Архидам. — Наш! И пашня наша. Земля у нас общая.

— А как вы урожай делите? — спросил Марк после долгой паузы.

— Мы не делим урожая, — отвечал Архидам. — Мы его храним в кладовых и выдаем на кухню по надобности. Царь у нас за этим следит. Женщины ему помогают.

— Значит, и хозяйство у вас общее?

— Общее. Помню, как те двое, которых мы спасли, удивлялись порядкам нашим. Все им не верилось, что можно так жить. «Ведь одному, — говорили они, — надо больше, другому меньше». Как раз в тот год у нас пшеница не уродилась и хлеба было мало. Мы им тоже по лепешке на обед выдавали, как всем. Не понравилось им это. Многое им у нас не нравилось. У себя на родине, в Карфагене, им рабы прислуживали, а рабов у нас нет. Так и уехали. Да мы их не задерживали. Злые они люди и жадные!

Так, беседуя, они вышли к раскидистому дубу. Под тенью его ветвей был стол, накрытый грубым полотном. Поодаль дымил очаг. Из бурлящего котла распространялся дразнящий запах.

— Уха! — определил Архидам. — Вчера Филипп в море выходил. Когда оно бурным становится, мы больше на мясо налегаем. Наши пастбища и загоны для овец вон на тех островах. — Он протянул руку: — Это — Эбоним, а левее — Термесса. А тот остров, над которым пламя, мы Стронгилой называем.

— Да ты уморишь гостя своими рассказами, отец! — послышался звонкий голос.

Марк обернулся.

Перед ним стояла девушка лет двадцати. Волосы, собранные в пучок, оставляли открытым высокий лоб. Черты лица были правильными и не мелкими. Губы имели красивый рисунок, напоминавший яркий цветок. Вел никак не мог вспомнить, какой.

— Сейчас, Ларисса! Сейчас! — отозвался Архидам. — Я знаю, что ты не любишь нашей стариковской болтовни. Но ведь Марку надо все знать.

— Какое странное имя — Марк! — сказала девушка. — Короткое и звучное.

— Мое полное имя Марк Сатиес, — отвечал Марк. — Я расена. Римляне называют мой народ этрусками, а вы, греки, — тирренами.

Девушка испуганно отшатнулась.

— Пират! Пират! — закричала она.

— Да не пират он, — добродушно сказал Архидам. — Наш гость на пиратском корабле гребцом был. Видела бы ты, как они его разукрасили!

— Ты был гребцом? — участливо спросила Ларисса. — Тебя приковали цепью и били? А я думала, что все тиррены — пираты.

— Это ты гостя уморишь! — сказал Архидам. — Видишь, как он на стол поглядывает.

Прежде чем сесть за стол, мужчины и женщины опустились на колени и протянули руки по направлению к горе, покрытой изломами. Издали они напоминали глубокие морщины на лице старца.

— Будь милостив, Гефест! — сказали люди хором.

За столом Марк оказался рядом с Лариссой. Он все время ощущал на себе ее напряженный взгляд. Видимо, девушка что-то хотела спросить, но не решалась.

— Красивая у тебя дочь, — сказал Марк Архидаму.

— Нет у меня дочери, — угрюмо бросил Архидам, — а сын в плену. В тот день, когда мы карфагенян спасли, на нас тиррены налетели. С тех пор о Килоне не слышно. Ларисса ждет Килона.

Марк не раз у себя на родине видел рабов — греков. Он испытывал к ним неприязнь не только потому, что они чужеземцы. Это были рабы богачей, обрабатывавшие их поля и виноградники. Крестьянам приходилось работать не покладая рук, и все равно зерно, вино, оливковое масло, вывозимые богачами на продажу, были дешевле, чем у крестьян. Крестьяне разорялись, продавали свои участки, искали счастья в городе, пускались в море, шли на все, чтобы прокормить детей и жен. У рабов не было детей и жен. Так считал Марк. Он не думал о том, что где-то на чужбине у них есть и жены, и дети.

Каждый день приносил Марку новые неожиданности. Весь строй жизни островитян настолько отличался от привычных Марку порядков, что он то и дело попадал впросак. Островитяне пожимали плечами, когда он их спрашивал, сколько стоит та или иная вещь. У лодок, сетей, амфор не было цены. Каждый мог ими пользоваться. Гончар лепил и обжигал посуду для всех. Износится хитон — бери другой. Порвутся сандалии — замени новыми. Впрочем, никто не менял сандалии или хитон из франтовства. К общему имуществу островитяне относились бережно.

Наверное, Марку никто не поверил бы, если бы он рассказал, что у него на родине установлены границы владений и каждая вещь имеет своего господина. Как бы они удивились, узнав, что земля принадлежит немногим богачам, а те, кто ее возделывают, едва не умирают от голода!

Прошел месяц, может быть самый счастливый в жизни Марка. Зажили раны на спине. Горячие ключи и отвар из трав сотворили чудо. Кто бы, глядя на Марка, мог узнать в нем спасенного Архидамом гребца! Это был совсем другой человек, мужественный и красивый. Он как бы выпрямился.

И все же Марк не мог ко многому привыкнуть. Его продолжало удивлять редкое радушие липарцев. Ему трудно было понять, почему так приветлива и добра к нему Ларисса. «Наверное, — думал он, — девушка надеется, что я выкуплю ее жениха. А другие женщины? Почему они приводят ко мне своих детей и просят, чтобы я взглянул на них? Может быть, в моем взгляде они ощущают неведомую мне самому силу?»

Все оказалось гораздо проще. Однажды Марк невольно подслушал разговор Архидама с Лариссой.

— Дай Приносящему Счастье этот хитон! — сказала Ларисса.

— У него есть хитон, — ответил Архидам.

— Этот я сшила сама, — настаивала девушка, — он плотнее, а сейчас сильные ветры.

Марк решил поговорить с Архидамом.

— За кого вы меня принимаете? — спросил он. — Почему женщины приносят ко мне детей? Почему мужчины оберегают меня, словно я слеплен из глины?

— Видишь ли, — замялся Архидам, — это тебе будет трудно понять. Вы ведь не живете во владениях Гефеста. Вы не слышите ударов его медного молота. Вам не приходится дышать дымом и копотью его подземной кузницы. Страх перед его гневом не оставляет нас. Мы связываем гнев или милость Гефеста не только с полетом посвященных ему птиц или блеском молний, но и с появлением чужеземцев. Стоило тебе высадиться на берег, как перестала трястись земля. Мы собрали хороший урожай. Дети наши не болеют, как прежде.

— Ты хочешь сказать, что я принес вам удачу! — воскликнул Марк.

— Да.

— Милые вы мои! — произнес Марк с дрожью в голосе. — Это я обязан вам всем. Вы не только вернули мне свободу. Вы научили меня верить в людей и в самого себя. Когда я возвращусь на родину, я начну жить по-другому, по-новому.

Лицо Архидама омрачилось.

— Ты хочешь нас покинуть! — выдохнул он.

— Я не могу поступить иначе, — отвечал Марк. — И мой народ достоин лучшей доли. Недаром уже пять поколений живут в ожидании чуда. Имя ему — Золотой век. Только как его приблизить?

Марк обернулся. Над Термессой поднималось пламя. Оно напоминало огненный парус, раздуваемый ветром.

— Еще в юности я слышал о ваших островах, — сказал Марк после долгой паузы. — Я смеялся над басней об Эоле, спрятавшем в мешок злые ветры. Но теперь, только теперь, я понял ее смысл. Слепой певец был провидцем. Нельзя давать волю злу. В кожаный мешок его, и подальше от тех, кем движет корысть. Иначе мир обратится вспять, как корабль Одиссея…

* * *

Забудет ли когда-нибудь Марк минуту прощания? Гавань, заполненную людьми? Обращенные к нему лица? Лес взметенных рук?

Женщины молили богов, чтобы его дорога была безопасной. «Прощай, Приносящий Счастье!» — кричали мужчины. Архидам, по обычаю островитян, наклонил над бортом корабля амфору с вином. Багровая струя пролилась в волны. Это была жертва морю.

Марк поднялся на покатое возвышение кормы. Вскинув над головой ладонь, он медленно сжал пальцы в кулак. Наверное, он хотел сказать: «Держитесь за свои порядки, друзья! Вот так держитесь!»

Архидам, снова ставший кормчим, взялся за ручку катка, на котором намотан канат. Со скрипом пополз вверх якорь и повис на борту, словно огромная морская звезда. Весла дружно ударили о воду, подняв тучу брызг. Корабль рванулся вперед.

Архидам с помощью матросов установил в гнезде мачту, закрепил ее канатами с двух сторон, раскатал и поднял к рее парус. Он тотчас же надулся ветром.

Марк стоял на корме и увлажненными глазами провожал удаляющийся берег. Сначала стали неразличимы лица, потом фигуры. Дома превратились в едва заметные точки. Только вершина горы с черными клубами дыма была видна долго-долго.

«Удастся ли обитателям этого клочка земли отстоять свои справедливые порядки, — думал Марк, — или мир корысти и насилия зальет их волнами?»

Вергилий

Человек в грубом плаще шел обочиною дороги. Как и все другие дороги, в конце концов она должна привести в Рим. Но Рим открывает свои ворота не каждому путнику. Многие умерли, не увидев Рима.

«Рим! Рим!» — Пу´блий повторял это короткое рокочущее слово каждый раз на новый лад — то с надеждой, то с отчаянием, со злобой, с презрением. Из Рима пришел приказ отнять у Публия его надел. Октавиану надо вознаградить своих воинов. Что они знают о земле, эти римляне? Растирали ли они ее между ладонями? Шли по ней за плугом? Обливали ее потом? Лежали под тенью разбитого молнией дуба? Пасли коз в орешнике? Для них, проводящих дни и ночи в кутежах и попойках, земля не имеет ни цвета, ни запаха. Они не чувствуют ее души! И вот от них, этих римлян, зависит судьба земледельца. Они могут вернуть Публию землю, если захотят. Но как найти путь к их сердцу? Красноречием? Публий не красноречив. Он не сумел окончить школу риторов. Связями? У Публия нет знатных родичей и покровителей. Стихами? Поймут ли римляне бесхитростные сельские напевы?

Публий уже отослал свиток со стихами Меценату. Как он к ним отнесется? Может быть, он примет Публия в белоколонном атрии. Лицо его осветится улыбкой. «Я прочел твои стихи, — скажет Меценат. — Ты — римский Гомер. Нет, не римский, а тирренский. Твоя родина — Мантуя. Моя — Клузий. Мои предки были лукумонами. А твои, я уверен, жрецами. Ты кудесник, мой Публий».

А может быть, Меценат не захочет принять беглеца и изгнанника. Октавиан отнял у Публия землю, а Меценат — друг Октавиана. Предки Октавиана не были тирренами. Да и мало ли в Риме своих поэтов!

Публий сошел с дороги и присел на полусгнивший пень. Справа и слева были остроконечные курганы, опоясанные у основания лентой из каменных плит. Курганы напоминали сосцы раскинувшегося на спине гигантского зверя. Это могилы тирренов, такие же, как в окрестностях Мантуи. Тиррены. Правда ли, что они прибыли морем, спасаясь от голода? Кажется, страх перед голодной смертью остался у них в крови. Недаром на стенах древних гробниц тиррены изображены за пиршественным столом, рабы разносят им яства, на крюках висят туши быков.

Или, может быть, рассказ Геродота о голоде домыслен им? Тиррены просто ненасытны в стремлении к власти и к знаниям. Когда-то это был великий народ, который хотел все понять и сделать своим. Тиррены разделили небесный свод на участки и выделили из хаоса звездного мира очертания зверей и птиц. Они пытались прочитать волю богов в блеске пронизывающих тучи молний, в раскатах грома, в гуле содрогающейся земли. Они научились строить дома из камня и покрывать голые стены яркими красками. Искусство подобно солнцу взошло над этой страной. Вместе с удовлетворением желаний, вместе с богатством пришла сытость. Тогда и появились эти гробницы с удивительными изображениями, саркофаги со статуями жирных, довольных всем и безразличных ко всему покойников.

Но что это? Косые вечерние лучи? Или паутина, сплетенная из тонких нитей? Струны давно ушедшего мира! Публий случайно прикоснулся к ним, и они заговорили голосами предков, лепестками цветов, струями потока. Это чудо. Его называют вдохновением. Публий перешагнул невидимую грань, за которой начинается несбыточное. Теперь он может стать и деревом, и цветком, спуститься в подземное царство и подняться на колеснице Гелиоса к звездам. Он может повести рассказ от любого героя.

«Я выберу Энея, — думал поэт. — Он был скитальцем и изгнанником. Царица Карфагена Дидона полюбила его за страдания или, может быть, за вдохновенный рассказ о них. У Энея отняли Трою. Человек не властен над прошлым. Будущее Энея — Рим. Если бы Эней остался с Дидоной, на римском Форуме до сих пор паслись бы овцы. По склонам Палатина вместо мраморных дворцов лепились бы камышовые хижины. И не было бы вражды с пунийцами[20]. Ганнибал не вел бы через Альпы слонов. Римские легионы не стояли бы на Рейне и Дунае. Безбожные воины не выгоняли бы граждан с их участков. Все, все было бы по-другому. Да, человек не властен над прошлым. Он ничего не может в нем изменить. Но будущее… Каждый шаг может для него что-нибудь значить».

Публий шел дорогой, ведущей в Рим. У него было лицо с тяжелым подбородком, с деревенским румянцем на щеках. Со стороны его можно было принять за простого пастуха. Но тот, кто взглянул бы в его глаза, остановился, ослепленный их блеском. Он бы увидел в нем потомка тирренов, унаследовавшего всю их мудрость и всю страсть. Он бы понял: для этого человека нет невозможного. Меценат откроет ему двери своего дома. Октавиан будет гордиться дружбой с этим нищим мантуанцем. Римляне будут ходить за ним толпами и рассказывать: «Я видел самого Вергилия». А он, Публий, будет бежать от людей. Он останется недоволен собой и прикажет сжечь «Энеиду». Она уцелеет и доставит ему бессмертие, вечную славу. Ему будет чужда сытость. До последнего дыхания Вергилий будет верить, что еще ничего не сделал, ничего не достиг, что лучшие строки еще не написаны.

По залам музея

Уже пять веков мы путешествуем по средневековой и новой Тоскане, спускаемся вместе с искателями сокровищ и археологами в склепы, поднимаемся в воздух, чтобы лучше разглядеть древние города, храмы, гробницы. И все же наше путешествие еще не закончено.

Самолет коснулся бетонной дорожки и побежал по ней к зданию аэровокзала. Через несколько минут мы уже на огромной площади, перерезанной потоками автомобилей. Так вот она, Флоренция, столица Ме´дичей! Здесь бывали Демпстер, Винкельман, Деннис, Франсуа, Модестов и другие наши герои. Но в это мгновение я вспоминал не о них, а о поэте Александре Блоке. Наверное, выйдя на вокзальную площадь, он также был поражен и огорчен соответствием города его мечты современному европейскому центру:

Умри, Флоренция, Иуда,

Исчезни в сумрак вековой.

Я в час любви тебя забуду,

В час смерти буду не с тобой.

Хрипят твои автомобили,

Твои уродливы дома.

Всевропейской желтой пыли

Ты предала себя сама.

— Что в этом городе может остаться от этрусков? — сказал я своему спутнику.

И тотчас же нас окружили быстрые, смуглые люди. Слово «этруски», видимо, здесь знакомо каждому!

— Пья´цца делла Аннунциа´та! Пьяцца делла Аннунциата! Синьоры, пьяцца делла Аннунциата! — слышались оживленные возгласы.

В то же мгновение подкатила машина. Наши благодетели, горячо жестикулируя, что-то объясняли водителю.

— Русси этруски! — улыбнулся таксист, захлопывая за нами дверцу.

И вот мы на площади у здания Археологического музея. Открываются массивные двери, и вместе с толпой экскурсантов мы попадаем в мир этрусков.

Этруски расположились здесь, как дома. Экспонаты распределены по залам в соответствии с местом, откуда они происходят. Десятый зал — здесь находки из Но´ркии. Семнадцатый и восемнадцатый залы — из Орвие´то. Это правильный принцип. Ведь на территории Этрурии было двенадцать государств, имевших свои особенности в быте и культуре. Если бы в одном зале поместили зеркала, а в другом — вазы или саркофаги, мы лишились бы возможности проследить, чем один район Этрурии отличался от другого.

Даже в своем родном городе приятно увидеть старого знакомого или знакомую, а на чужбине и подавно! Хочется к нему броситься, обнять, даже если это не школьный приятель, а Химера. Да, та самая, которую нашли в 1554 году. Она среди находок Ареццо.

— Не правда ли, она недурно сохранилась за две с половиной тысячи лет? — обращается ко мне мой спутник.

Я не могу оторвать взгляда от Химеры. Какое знание повадок животных! Какое мастерство в передаче деталей! Но удивительнее мысль художника. Человек не в состоянии выйти за границы привычного ему мира. Он, подобно ребенку, играющему кубиками, может создавать из того, что у него под руками. Как мы представляем себе обитателей других миров? Мы просто меняем местами глаза, уши, нос, и возникает чудовище, химера.

В зале Туска´нии я остановился перед одним саркофагом. Мне приходилось немало видеть греческих статуй, поражающих своей красотой, изяществом. Я любовался ими, восхищался их пропорциями, их совершенством. Но здесь я впервые понял, что такое подлинное искусство. Этот человек на саркофаге не был красавцем. У него оттопыренная нижняя губа и бородавка на правой щеке. Он имел все, что может позволить себе богач — это видно по его одежде и украшениям, — но он не успел насытиться жизнью. В повороте тела и головы, в выражении глаз мольба о помощи, крик: «Я хочу жить!»

А вот и знаменитый «толстый этруск». Человек лет пятидесяти, обрюзгший, лысый. На голой груди со складками жира — венок из цветов, знак того, что покойный изображен в момент пира. Да, это не просто богач, любитель хорошо поесть и выпить, — это этрусский рабовладелец времен упадка. Он и его собратья проводили время в «сладостном ничегонеделании» и возвели наслаждение в жизненный принцип.

Судьбы родины были им совершенно безразличны. За паштет из гусиной печенки они готовы были открыть ворота римлянам, даже готовы были отказаться от политической власти, лишь бы к их городской усадьбе без конца подходили возы со всяческой снедью, а из кухни доносился стук ножей и дразнящий запах поджариваемой дичи. Вместе с римлянами времени падения республики они могли бы воскликнуть: «Да здравствуют животы!»

А эта терракотовая статуэтка из Сала´йи! Разве можно пройти мимо нее! Сидит девушка, задумчивая и грустная, перекинув на грудь длинные и тяжелые косы. Кто она? Дочь лукумона или поселянка? Нет, ее не заботят пиры и наслаждения, она живет в мире грез.

Женская головка с фронтона храма в Ареццо выражает горе и страсть. Разве она виновата, что боги создали ее амазонкой и она должна скакать на коне, стрелять из лука! Ей бы хотелось быть простой женщиной, женой этого прекрасного юноши, которого ей приказано убить.

Нас уже ведут в сад. Там — гробница с двускатной крышей и гробница в виде колодца, круглая гробница со столбом, поддерживающим потолок. Сад залит светом. В этот оазис деревьев и древних памятников властно входит шум города. Но мы покидаем музей убежденными, что не было бы Флоренции времен Данте, Петрарки, Пиране´зе и Карду´ччи, если бы много веков назад здесь не жили этруски.

Этрусский альбом

Подписи к иллюстрациям

1. Бронзовая голова юноши из этрусского города Фьезоле. IV век до н. э. Археологический музей во Флоренции.

2. Тарквинии (современный вид). Прямые линии стен и Арочные ворота. IV век до н. э.

Тарквинии входили в состав союза двенадцати этрусских городов и дали соседнему Риму династию этрусских правителей — Тарквиниев.

3. Цэре (древние Черветери). Современный вид этрусских погребений. Поверх каменных склепов — земляные курганы. Такие погребения в различных вариациях свойственны многим народам древности, от египтян, строивших пирамиды, до скифов, создававших курганы.

4. Вольтерра. Арочные ворота времени этрусского господства. Арка украшена тремя головами. Возможно, они изображали трех этрусских божеств: Тини, Уни, Менрву.

5. Гробница рельефов. Цэре. V век до н. э.

Каждая камерная этрусская гробница воспроизводила богатый дом с его гостиными, спальнями, прихожими. В «Гробнице рельефов» на колоннах выпуклые изображения мебели, оружия, посуды, а также фигуры животных и птиц.

6. Вейи. Туннель. Построен искусными этрусскими строителями.

7. Терракотовый саркофаг из Цэре. VI век до н. э. Музей «Вилла Джулиа». На крышке саркофага — бородатый этруск, опирающийся локтем о подушку, и его жена в колпаке, косы переброшены на грудь. Эта сцена, видимо, изображает погребальный пир.

8. Фреска из погребения в Клузии. VI век до н. э. Тесно связанный с религией и культом мертвых, спорт у этрусков не был забавой. Излюбленным видом спорта была борьба. На фреске борец перекидывает своего противника через голову. Тренер или судья наблюдает за схваткой.

9. Бронзовые фигуры воинов на крышке металлической шкатулки (цисты) из Пренесте. С большим искусством скульптор передал детали вооружения: шлем, панцирь, поножи. Воины поддерживают тело своего товарища, павшего в бою.

10. Табличка из Цэре. Париж. Лувр.

Изображение двух сидящих старцев. Плечи каждого покрывает короткая накидка — предшественница римской тоги. Складное сиденье из слоновой кости, так же как и жезл в руках одного из старцев, — принадлежность лиц, обладавших высшей властью. Римляне, заимствовавшие эти сиденья у этрусков, называли их «селла курулис». Считалось, что распоряжение должностного лица не имело законной силы, если он не восседал на курульном кресле.

11. Фреска из гробницы Голини в Орвието. Приготовление к пиру.

12. Фреска с изображением танцующих. Тарквинии. Гробница Триклиния. VI век до н. э.

Этрусские танцы были очень темпераментны, напоминая современные испанские пляски. Танец у этрусков, как и у других древних народов, был непременной частью жертвоприношений в честь небожителей и духов подземного царства.

13. Фреска из гробницы Леопардов в Тарквиниях. VI век до н. э.

Сцена пира. Пирующие — в богатых пестрых одеждах, на головах у них венки. Возможно, это картина тризны, в которой участвовали родственники покойного.

14. Бронзовая волчица. Рим. Капитолийский музей. Работа этрусских мастеров. VI век до н. э.

Согласно легенде, волчица вскормила своим молоком основателей Рима — Ромула и Рема, поэтому уже в древности статуя считалась символом Вечного города. В эпоху Возрождения статуя была дополнена двумя фигурами младенцев.

15. Бронзовая люстра из этрусского города Кортоны. Кортонский музей. VI век до н. э.

В центре люстры — выпуклое изображение чудовища Горгоны.

16. Золотая шейная цепь с маской Ахелоя. Рим. Музей «Вилла Джулиа». VI век до н. э.

Ахелой в греческой мифологии — старейший из трех тысяч сыновей Океана и Фетиды. Он сражался на стороне Геракла. Популярность Ахелоя у этрусков объясняется как тем, что море в VI веке до н. э. стало их стихией, так и распространением в Этрурии культа Геркле (Геракла). Ахелой обычно изображался в виде человека с бородою и бычьими рогами.

17. Бронзовая статуя Химеры. Флоренция. Археологический музей. VII век до н. э.

Чудовище греческой мифологии Химера изображалась с головою и туловищем льва, хвостом змеи и выходящей из спины головою барана. На правой ноге Химеры — надпись на этрусском языке: «Тинеквил», что означает «посвящение богу Тини».

18. Большая золотая фибула (застежка) с подвесками, из гробницы Реголини-Галасси в Цэре. VII век до н. э. Грегорианский музей. Ватикан. Фибула — один из великолепных образцов этрусского ювелирного искусства.

19. Навершие погребальной урны. Терракота. Клузий. II век до н. э. Женщина с зеркалом возлежит на ложе. Этрусская надпись называет ее имя — Сейянти Фануния.

20. Этрусский фигурный сосуд из черной глины. Клузий. VI век до н. э. Подобные сосуды, называющиеся «букке´ро», являются наиболее характерными образцами этрусской керамики,

21. Терракотовый сосуд из Клузия. VI век до н. э.

Большая женская фигура в молитвенной позе. Она окружена маленькими женскими фигурками. На нижнем ярусе головы фантастических животных — грифонов.

22. Сосуд для воды. Цэре. VI век до н. э.

На поверхности сосуда — изображение известной из греческой мифологии сцены ослепления циклопа Одиссеем и его спутниками.

23. Бронзовое гравированное зеркало. Рим. Ватиканский музей. VI век до н. э.

Старец с крыльями за спиной рассматривает печень жертвенного животного. Этрусская надпись указывает, что это Калхант, жрец Аполлона, сопровождавший греков во время Троянской войны.

24. Аполлон из храма в Вейях. Терракота. Рим. Музей «Вилла Джулиа». Начало V века до н. э.

Аполлон (этрусский Аплу) показан в стремительном движении. Длинная одежда ниспадает складками. По стилю современные ученые считают автором этого произведения этрусского мастера Вулку.

25. Воин из Капистрано. Терракота. VII–VI век до н. э.

На голове у воина шлем из двух дисков. Доспехи из кожи и металлических колец закрывают грудь и живот. Меч, очевидно, указывал место смертельного ранения, а сама статуя находилась у могилы погибшего воина.

26. Бронзовая статуя. Так называемый «Брут». Рим. Капитолийский музей. V век до н. э. Работа этрусских мастеров.

27. Бронзовый диск, служивший украшением потолка. Рим. Ватиканский музей. VII век до н. э. В центре — голова Ахелоя.

28. Крылатые кони из раскрашенной терракоты. Тарквинии. Национальный музей.

Статуя стояла на храме, кони, по-видимому, везли колесницу со статуей божества. Кони у этрусков использовались только на войне и во время религиозных церемоний.

29. Фигурный сосуд для благовоний в виде утки с краснофигурным изображением на поверхности. Изображение богини Леды. Из раскопок в Спине.

30. Бронзовая статуя бога войны Марса из Тоди. Рим. Ватиканский музей. V век до н. э.

Бог Марс почитался не только римлянами, но и этрусками и другими народами Италии.

31. Этрусский фигурный сосуд в технике «букке´ро». V век до н. э.

Сосуд имеет распространенную в этрусском искусстве форму оленя, ручке придана форма всадника.

Примечания

1

Эос — богиня зари у греков.

2

Нунди´ны — девятый день месяца.

3

Глава написана А. И. Харсекиным.

4

Глава написана А. И. Харсекиным.

5

Са´рды — город в Малой Азии.

6

Кирн — древнее название Корсики.

7

Керами´к — квартал в Афинах, где жили ремесленники-горшечники.

8

Ари´ма на языке этрусков — обезьяна.

9

Уни, или Юнона, как ее стали называть римляне, главное этрусское женское божество.

10

Ли´вия — древнее название Африки.

11

Мино´с — мифический царь о. Крита, правление которого относили к глубокой древности.

12

Иды — средняя часть этрусского, а затем и римского месяца.

13

Узи´л — солнечное божество у этрусков.

14

Римская запись этого закона сохранилась в так называемых «Законах XII таблиц».

15

Гистр — этрусское слово, обозначающее бродячего актера. Отсюда латинское слово «гистрио´н» — актер.

16

Ете´ра — крестьянин.

17

Ани´ — божество у этрусков, соответствующее Янусу, двуликому богу римлян.

18

Ульпик — вид дикого лука.

19

Рута — растение, считавшееся священным.

20

Римляне называли пунийцами карфагенян.

Content

Немировский Александр Иосифович Этрусское зеркало

Александр Немировский Этрусское зеркало

Приглашение к путешествию

Легенды и факты

Поиски и открытия

Ожившие тени

По залам музея

Этрусский альбом

Примечания