Макс Хейстингс

Корейская война 1950–1953: Неоконченное противостояние

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Десятова

Научный редактор: Александр Соловьев

Редактор: Роза Пискотина

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Воеводина, Татьяна Мёдингер

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: Bettmann / Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Max Hastings, 1987

© Предисловие, Max Hastings, 2020

All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Посвящается Шарлотте

От научного редактора

Замечание о передаче китайских и корейских имен собственных

Передача корейских (и изредка) китайских имен собственных в российских изданиях до сих пор не стандартизирована: даже в академической среде встречаются разночтения (разные школы используют несколько отличные принципы передачи). Привычная по публицистическим и научно-популярным статьям манера передачи имени в три слога (Ким Ир Сен) сложилась исторически; она отторгает принятый в научной литературе более корректный способ передачи имен в два слова – фамилия (которая всегда идет первой, в отличие от англоязычной традиции начинать с имени) и имя: Ким Ирсен. Кроме того, эта традиция часто некорректно передает фонетику. Тем не менее здесь, следуя за автором, мы будем придерживаться устоявшегося способа передачи корейских имен в три слога (тем более что в авторской записи имена порой искажаются настолько, что восстановить оригинальное их звучание просто невозможно, особенно когда речь идет о простых людях): Ким Ир Сен, Хан Пхё Ук (и т. п.), тогда как китайские имена будут передаваться в два слова: Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай (и т. п.).

Карты

{1} Корея

{2} Вторжение в Южную Корею

{3} От Инчхона до Сеула

{4} Вмешательство Китая

{5} Отступление от Чосинского водохранилища

{6} Сражение на реке Имджинган

Предисловие

Корейская война 1950–1953 годов стала одним из переломных событий второй половины XX века. Соединенные Штаты оказались ближе, чем когда-либо за весь период холодной войны (если не считать Карибского кризиса 1962 года), к тому, чтобы нанести ядерный удар по Китаю. Встревоженные угрозой потерпеть поражение от китайских «добровольцев» и северокорейских войск, многие соратники президента Гарри Трумэна задавались вопросом, почему бы Штатам не использовать свое самое мощное оружие, чтобы сокрушить столь примитивного врага. Генерала Дугласа Макартура, главнокомандующего войсками ООН, пришлось в апреле 1951 года отправить в отставку: оторвавшийся в своей гордыне от реальности военачальник хотел отыграться за свои неудачи на поле боя, сбросив на Китай атомную бомбу.

Сегодня события тех дней вспоминаются в мире как малая война, но для самих обитателей полуострова это было невиданное кровопролитие. Силам ООН – представленным в действительности американцами и немногими их друзьями – противостояние обошлось в 142 000 погибших. Сами Штаты потеряли за три года 36 574 человека – для сравнения: во Вьетнаме за десять лет погибло 58 220. Британские войска понесли в три раза больше потерь, чем на Фолклендских островах. В Южной Корее погибло миллион мирных жителей и 217 000 военных. Северная Корея заявила о 600 000 погибших гражданских и 406 000 военных. В китайских войсках потери составили 600 000 человек. Надежностью вся эта статистика не отличается, но на более точные данные потомкам вряд ли приходится рассчитывать. Общее число погибших сопоставимо с цифрами самой смертоносной азиатской войны следующего десятилетия во Вьетнаме.

Коммунистическое вторжение в Южную Корею в июне 1950 года повлекло за собой череду сражений, каждое из которых стало легендой. Первые американские войска, представленные оперативной группой «Смит», были смяты и оттеснены бронированными частями коммунистов. После этого в Корею перебросили крупное западное подкрепление, включавшее наскоро сформированный британский контингент, за которым последовали символические силы из Франции, Бельгии и некоторых других стран – два австралийских и два канадских пехотных батальона. Затем была оборона Пусанского периметра; высадка в Инчхоне и злополучное наступление Макартура на Северную Корею; военное вмешательство Китая, вызвавшее сумбурное отступление западных сил; отчаянная битва у реки Имджинган в апреле 1951 года, в которой была разбита британская бригада, и последующие беспорядочные позиционные бои по всему полуострову. Каждое из перечисленных событий тянуло на полноценный эпос или роман ужасов, как и все пережитое западными военными в северокорейском плену. Сегодня ветеранов той войны откровенно раздражают и даже возмущают фильм и телесериал «МЭШ», якобы основанный на реалиях жизни, любви и смерти в американском военно-полевом госпитале. Эта комедия, пожалуй, единственное экранное окно, через которое современный зритель смотрит на Корею, воображая ее гораздо менее ледяной и суровой зимой, гораздо более знойной летом и неизменно более мрачной на протяжении всего года, чем ее помнят непосредственные участники событий.

Десятки интервью, взятых в 1984–1985 годах у ветеранов пяти разных национальностей, я вспоминаю как самые драгоценные эпизоды моей карьеры исследователя войны – настолько захватывающими были их истории. Многие из ветеранов сражались до того на полях Второй мировой. Они отмечали огромную разницу между участием в войне, в которой любой мужчина, женщина, ребенок на родине понимал, зачем приносить жертву во имя уничтожения нацизма, и участием в такой войне, когда начиная с 1950 года мало кто из граждан стран-участниц имел представление о том, почему их войска сражаются где-то на краю земли в какой-то дыре, о которой они почти ничего не слышали. Не было ни доблести, ни тем более славы в страданиях и лишениях солдат, большинство из которых составляли призывники.

На долгие годы после перемирия, подписанного в Пханмунджоме 27 июля 1953 года, все с облегчением забыли про Корею. Официальный мирный договор после перемирия подписан так и не был, поэтому вооруженные силы Севера и Юга по-прежнему противостоят друг другу на узкой линии прекращения огня, разделяющей полуостров, а непосредственно за фронтом южан дислоцируются войска США. Патовая ситуация вызывала негодование многих американцев, чья страна одержала триумфальную победу во Второй мировой и вызывала зависть у остального мира своими экономическими успехами. В итоге воспоминания о ней они старательно погребли под вымученной признательностью за то, что перестала литься кровь.

В 1953 году обе Кореи, как Северная, так и Южная, принадлежали к числу беднейших стран мира и в обеих действовали соперничающие, но одинаково тиранические режимы власти. Однако за прошедшие семьдесят лет судьба Юга переменилась кардинально. Южная Корея сейчас – это не только здоровая и жизнеспособная демократия, но и одно из самых экономически развитых азиатских государств. Север же так и застрял в 1950-х. С 2011 года этой номинально коммунистической страной руководит внук и династический преемник вождя времен корейской войны – Ким Ир Сена. Угнетенный народ ведет полуголодное существование. Периодические двусторонние переговоры с Югом начинаются с обоюдным энтузиазмом, но потом неизменно проваливаются. И пусть напряженность в последнее время не достигает такого накала, как в 2010 году, когда Северная Корея потопила в сеульских водах корвет южнокорейских ВМС[1] и несколько месяцев спустя обстреляла контролируемый Южной Кореей прибрежный остров, взаимное недоверие и страх едва ли стали намного меньше по сравнению с 1953 годом.

Много лет такое положение вещей, похоже, мало волновало остальной мир. Но в XXI веке Корейский полуостров приобрел новое пугающее значение, превратившись в плацдарм предполагаемой эпохальной схватки Соединенных Штатов и Северной Кореи. Обретя ядерное оружие, Ким Чен Ын бесцеремонно завладел вниманием всего мира. Власть в собственной стране ему обеспечивает только политика конфронтации – угроза уничтожить Южную Корею и, если на то пошло, США. Учитывая, что Китаю совершенно не нужна объединенная ориентированная на Запад Корея на ее южной границе по реке Ялуцзян (кор. – Амноккан), добиться устойчивого мира вряд ли представляется возможным. Для Ким Чен Ына обладание оружием массового уничтожения – единственный надежный способ удержаться у руля. Маловероятно, что международные санкции поспособствуют падению тоталитарного режима, пока ему делает поблажки Китай и пока он зарабатывает на продаже оружия недобросовестным государствам. Не похоже, чтобы попытки президента Дональда Трампа договориться с Ким Чен Ыном на дипломатических встречах в верхах, перемежаемые прямым запугиванием Пхеньяна, больше способствовали устранению угрозы со стороны этого недостойного, но чреватого немалыми катастрофами режима, чем усилия предыдущих президентов США. Суровая реальность все та же: если Ким Чен Ын откажется от ядерного вооружения, ему придется расстаться с властью, а следом, возможно, рухнет и режим. Гармоничным отношениям между двумя Кореями, не говоря уже о воссоединении, препятствуют успех и процветание Юга, резко контрастирующие с бедностью и упадком северной соседки.

Прискорбная актуальность темы придает истории корейской войны новое значение – что помогает объяснить, почему моя книга 1987 года пользуется популярностью более трех десятилетий спустя после ее первоначальной публикации. Тогда, много лет назад, меня как исследователя вооруженных конфликтов ее история привлекала потому, что корейская война в сравнении с вьетнамской и, разумеется, с двумя мировыми казалась непонятой и не вызывающей интереса у публики. Тогда у меня было несомненное преимущество: многие участники конфликта с обеих сторон Атлантики и в Южной Корее были еще живы и с ними можно было беседовать – включая таких выдающихся людей, как помощник госсекретаря США Дин Раск, посол Великобритании в Вашингтоне лорд Фрэнкс и посол Великобритании в ООН лорд Глэдвин. Северную Корею посетить я не мог, но благодаря связям в Пекинском институте стратегических исследований я одним из первых западных историков получил разрешение встретиться с китайскими ветеранами этой войны. И хотя их рассказы были насквозь пропитаны пропагандой, я все же получил ценное представление о том, какой виделась эта война мужчинам – и нескольким женщинам – с противоположной стороны.

Ни в Германии, ни в Японии нет музеев, прославляющих память о Второй мировой. В Пекине же я с очень неоднозначными чувствами смотрел в огромных залах Военного музея китайской революции на захваченные в Корее британские пулеметы «Брэн» и полковые нашивки, на американские пулеметы калибра.50 (12,7 мм), шлемы и обломки самолетов. В 1985 году там размещалась экспозиция, посвященная полностью вымышленной «бактериологической войне», которую якобы вела Америка против Северной Кореи в 1952 году. Утверждалось, что за тридцать два месяца участия Китая в конфликте потери армии США от рук китайских бойцов составили 1 090 000 человек. Это число, судя по всему, получилось за счет добавления нескольких тысяч к потерям, понесенным китайской армией, по утверждению вооруженных сил США. С точкой зрения Народно-освободительной армии Китая на ряд крупных сражений корейской войны меня познакомили офицеры Командно-штабного училища Народно-освободительной армии Китая (НОАК).

В Корее мне помогал в исследованиях тогдашний главнокомандующий войсками США в Сеуле генерал Пол Ливси, предоставивший мне все необходимое для работы и поделившийся собственными воспоминаниями о временах, когда он был командиром взвода. Бригадир Брайан Бердитт по истечении своего срока пребывания в должности британского военного атташе остался в Сеуле, чтобы поработать моим наставником и проводником на полях сражений, а также договориться об интервью с ветеранами корейской войны, включая командующего штабом армии Республики Корея в 1950 году.

К московским архивам того времени иностранным исследователям доступ тогда был закрыт. Некоторые западные ученые левого толка упорно продолжали возлагать ответственность за развязывание конфликта в июне 1950 года на Южную Корею – эту точку зрения продвигали и идеологи, написавшие сценарий для сериала, вышедшего в 1986 году на 4-м канале[2]. Я никогда не разделял их заблуждений, тем более что до июня 1950 года Штаты намеренно отказывались передавать Южной Корее танки и истребители, чтобы не допустить агрессивных шагов со стороны южнокорейского правительства, тогда как СССР все это Пхеньяну поставлял, подготавливая тем самым вторжение на Юг.

На мой собственный рассказ о событиях сильно повлияли оценки их современников, в частности сэра Дэвида Келли, который был послом Великобритании в Москве, когда началась эта война. Сегодня все новые свидетельства показывают, насколько точно оценивал положение Келли летом 1950 года. Открытые в Москве и Пекине досье показывают, что западные апологеты Ким Ир Сена не имеют никаких весомых аргументов: сейчас мы точно знаем, что северокорейский лидер начал войну с благословения Сталина.

Всплыли и другие подробности, подтверждающие справедливость моих тогдашних суждений об этой войне. Сталин полагал, что Западу не хватит воли сопротивляться и что его азиатские сателлиты добьются военной и политической победы без особого риска для Москвы или зависимого от нее государства. И когда акт неприкрытой агрессии вызвал решительный отпор со стороны Запада, Москву это потрясло и напугало. В последующие годы СССР отчаянно искал способ выйти из положения, не теряя лица. Основную поддержку Ким Ир Сен получил от Китая при некоторой помощи оставшихся неизвестными советских летчиков-истребителей[3]. Мао Цзэдуном двигало не столько расположение к Ким Ир Сену, сколько – главным образом – нежелание терпеть присутствие войск США на границе с Северной Кореей по реке Ялуцзян (Амноккан).

Эта книга не претендует на всеобъемлющий исторический охват. Скорее, как и другие мои работы, посвященные двум мировым войнам и вьетнамской, это портрет самого конфликта и его истоков, в котором основная роль отводится воспоминаниям и переживаниям непосредственных участников. Я, как британец, уделяю больше внимания вкладу своей страны, чем того заслуживает ее скромная лепта: от лица ООН в этой войне сражались преимущественно американцы. Но свидетельства британских военных способны поведать о боевых действиях в Корее ничуть не меньше, чем рассказы американских, канадских и австралийских товарищей по оружию, с которыми они вместе бились в этих бесплодных горах.

Корейская война сильно повлияла на отношение американцев к вьетнамской войне десятилетием позже – не в последнюю очередь потому, что подкрепила убеждение Вашингтона: в региональной войне необходимо достичь приемлемого компромисса, чтобы сдержать коммунистическую экспансию, и не обязательно при этом добиваться сокрушительной победы на поле боя. Многие кадровые офицеры участвовали в обоих военных конфликтах, в том числе такая колоритная знаменитость, как американский полковник Фред Лэдд, в потрясающих беседах с которым я провел не один час. Его воспоминания о службе в штабе Макартура в 1950-х – бесценный штрих в моей картине событий. Бригадный генерал Эд Симмонс, занимавший в 1970-х пост директора Музея корпуса морской пехоты США, был ветераном Чосинской кампании – и необычайно строгим критиком операций США в Корее. Во время моих интервью по обеим сторонам Атлантики меня поразило, как часто у ветеранов путаются воспоминания: то и дело они, оговариваясь, произносили «во Вьетнаме», имея в виду «в Корее». Впрочем, было разительное отличие, которое с горечью подчеркнул один выдающийся американский генерал: «Мы вошли в Корею с паршивой армией, а вышли с приличной. Во Вьетнам мы вошли с приличной армией, а вышли с никудышной».

Многие составляющие индокитайской трагедии дали о себе знать еще в Корее: незавидное политическое положение, в котором оказались западные демократические страны, поддерживая своим участием в войне местный непопулярный, жестокий автократический режим; трудности создания дееспособной армии в коррумпированном азиатском обществе; последствия недооценки тактического мастерства и презрения к смерти у идеологизированных сельских жителей. Несмотря на несомненные плюсы превосходства в воздухе и непосредственной авиационной поддержки, преимущества воздушных сил в войне с экономически неразвитым противником, не связанным с дорогами, с точки зрения стратегии оказались несущественными. Кроме того, американцам и их союзникам было трудно, сражаясь в гористой местности, задействовать в полную силу механизированные войска, сформированные для европейских кампаний.

Смерть Сталина в марте 1953 года устранила одно из главных препятствий к прекращению корейской войны. Кроме того, западным силам удалось стабилизировать фронт так, чтобы у Штатов появилась возможность воспользоваться своей огневой мощью с завоеванных позиций и отразить массированный удар коммунистических сил. В результате у некоторых американских военных и стратегов сложилось неоправданное самомнение: они забыли, что, в отличие от Кореи, где географические особенности позволяли оборонять короткую линию фронта, проходившую по самому узкому месту полуострова, в Южном Вьетнаме открытые границы тянутся на две тысячи миль. Коммунисты же много узнали в Корее о пределах терпения демократических стран и о том, как тяжело властям этих стран поддерживать у избирателей готовность участвовать в войнах в далеких землях, не имеющих к ним, на их взгляд, никакого отношения.

И все-таки в вопросе корейской войны я остаюсь ревизионистом. Многие – и те, кто сражался, и самые разные люди – десятилетиями считали ее напрасной, а цену в почти три миллиона жизней – заплаченной ни за что. Но мне кажется, что свобода и процветание сегодняшней Южной Кореи и пятидесяти двух миллионов населяющих ее человек оправдывают борьбу Запада за то, чтобы сохранять ее статус, – особенно когда мы видим, что двадцать шесть миллионов северокорейцев прозябают в нищете, на которую их обрекли коммунистические власти страны и их китайские защитники. При всей моей критике перегибов со стороны Макартура, необдуманного, неуклюжего поведения Запада в отношении Китая почти на всем протяжении XX века и недостатков президента Южной Кореи Ли Сын Мана, я по-прежнему убежден в том, что военное вмешательство Запада в июне 1950 года с целью противостоять неприкрытой агрессии было правильным шагом. Все американцы и британцы, приезжающие в Южную Корею после 1953 года, видят воочию, как благодарны до сих пор жители этой страны силам ООН, спасшим их тогда от необходимости покориться Ким Ир Сену и его преемникам.

Готовя переиздание книги, я устоял перед соблазном исправлять и перерабатывать текст 1987 года с учетом открывшихся в последнее время свидетельств, не последнее место среди которых занимает написанная генералом сэром Энтони Фарраром-Хокли официальная британская история корейской войны, вышедшая в 1990 году. Стоит только начать править и дополнять, и конца этому не будет. Лучше, на мой взгляд, убедиться, что моя версия событий не утратила достоверности в самом существенном – прежде всего, благодаря свидетельствам из первых рук – от множества непосредственных участников. Исправлять ошибки, которые неизбежно обнаруживаются в свете обновленной статистики и рассекреченных материалов за прошедшие три десятилетия, – задача нового поколения историков. Те, кто берется за эту тему сейчас, вольны рецензировать и оспаривать мои суждения, как сочтут нужным. Я же по-прежнему горжусь тем, что одним из первых в своем поколении писателей пролил свет на захватывающую историю корейской войны.

Макс Хейстингс

Чилтон Фолиат,

Западный Беркшир.

Январь 2020 года

Пролог

Оперативная группа «смит»

Ранним утром 5 июля 1950 года 403 растерянных, промокших, дезориентированных американца сидели в своих наспех вырытых окопах на трех корейских холмах и смотрели вниз – на автостраду, связывающую Сувон и Осан. Бойцы 1-го батальона 21-го пехотного полка пробыли в Корее всего четыре дня – после переброски на больших транспортниках С-54 с японской авиабазы Итадзуке на южный аэродром Пусана. С этого момента они рывками продвигались на север – на поезде и на грузовиках, ночуя в подсобках и в школах, в окружении толп беженцев, заполонивших дороги и станции. Некоторые из них заболели из-за местной воды. Лейтенант Фокс выбыл из строя еще до того, как американцы услышали первый выстрел противника: в поезде ему в глаз попала вылетевшая из топки зола. Всех без исключения ели поедом комары. Они узнали, что Корея воняет – в самом буквальном смысле – человеческим дерьмом, которым крестьяне удобряли рисовые поля. Они наблюдали за сердечными придорожными встречами своих офицеров и немногочисленных генералов, разбросанных по стране. Командовавший 24-й дивизией генерал Уильям Дин сказал командиру 1-го батальона 21-го полка подполковнику Чарльзу (Брэду) Смиту: «Простите, мне почти нечего вам сообщить».

Они знали, что 25 июня коммунистическая Северная Корея вторглась в антикоммунистическую Южную и с тех пор ломится на юг, никого не щадя и почти не встречая сопротивления со стороны разбитой армии Ли Сын Мана. Бойцам оперативной группы предстояло занять оборонительные позиции где-то на пути противника – как можно дальше к северу, однако после долгих лет службы в оккупационных войсках в Японии они даже помыслить не могли о настоящих сражениях, ранениях и возможной внезапной гибели. Батальон, как и остальные подразделения оккупационных войск в Японии, был катастрофически недоукомплектован и плохо вооружен. Роты А и D вместе со многими вспомогательными подразделениями все еще переправлялись из Японии в Пусан морем. Вечером 4 июля батальону было приказано занять отсечную позицию у дороги на Сувон, примерно в пятидесяти милях к югу от столицы, Сеула, уже занятого коммунистами. В гористой местности все дороги, пригодные для перемещения современной армии, можно пересчитать по пальцам, поэтому было очевидно, что продвигающийся на юг противник нацелится на Осан. Этому противнику и должен был дать отпор первый батальон 21-го полка – первое из подразделений армии США, доступное для немедленной переброски в Корею и введения в бой. «Они выглядели как отряд бойскаутов, – сказал полковник Джордж Мастерс, один из тех, кто видел батальон во время переброски на фронт. – Я разъяснил Брэду Смиту: “Против вас будут закаленные в боях солдаты”. Ответить ему на это было нечего»[4].

Как большинство солдат в большинстве войн, они продвигались к позициям в темноте, под мелким моросящим дождем. Часть южнокорейских водителей реквизированных грузовиков наотрез отказалась ехать дальше к полю боя, поэтому американцам пришлось сесть за руль самим. Батальон выгрузился позади холмов, на которых полковник Смит наскоро провел рекогносцировку, и взвод за взводом начал карабкаться вверх по каменистому, поросшему кустарником склону под приглушенные ругательства и бряцание оружия. Офицеры были в таком же замешательстве, как и рядовые, поскольку им сказали, что предстоит встреча с южнокорейским армейским подразделением, вместе с которым они должны закрепиться на позиции. В действительности на холме никого не оказалось. Ротные как могли рассредоточили бойцов и приказали окапываться. Американцы сразу же обнаружили, как тяжело выгрызать укрытия в непробиваемых корейских холмах. Несколько часов, неуклюже ворочаясь в своих плащ-палатках под дождем, они скреблись среди скал. Внизу на дороге связисты прокладывали телефонный кабель на тысячу метров в сторону тыла – к единственной батарее поддерживающих 105-миллиметровых гаубиц. Грузовики с боеприпасами громоздились у обочины: никто даже не заикнулся о том, чтобы тащить их в темноте на холм к позициям роты. Окопавшись, большинство американцев над дорогой на час-другой улеглись в облепившей тело насквозь промокшей одежде рядом с оружием и выкладкой и провалились в беспокойный сон.

Когда через несколько часов забрезжил рассвет, бойцы оперативной группы «Смит» (это громкое название маленькому подразделению дали в штабе в Токио), моргая и бестолково перетаптываясь спросонок, попытались оглядеть окрестности с занятых позиций. Они находились чуть южнее сувонского аэродрома, в трех милях к северу от городка под названием Осан. Мало-помалу глаза начали выхватывать из общей массы знакомые лица: вот сам Смит по прозвищу Брэд, худощавый тридцатичетырехлетний выпускник Вест-Пойнта, во время Второй мировой воевавший на Тихом океане, а вот помощник командира Мамочка Мартайн – требует слегка перекроить позиции, занятые в темноте. Майор Флойд Мартайн, родом из Нью-Йорка, с 1926 года служил в национальной гвардии, потом в 1940 году его призвали на действительную службу – войну он провел на Аляске. Злопыхатели считали Мартайна чем-то вроде суетливой старухи, отсюда и прозвище. Но он действительно заботился о своих бойцах, и многие по-настоящему его за это любили. Капрал Эзра Берк был сыном рабочего лесопилки из Миссисипи – после призыва он успел поучаствовать в боях под самый занавес тихоокеанской кампании, а потом остался в Японии – вкушать хмельную радость оккупационной службы. Кроме Берка в подразделении было еще много южан – парней, которым в родных городках конца сороковых не светили ни такие выплаты, ни такая сладкая жизнь, как в оккупационных частях армии Макартура. Теперь капрал Берк, будучи санитаром, раскладывал полевые медицинские комплекты в лощине за позициями батальона. Они рассчитывали провести неделю в Корее, разобраться с гуками[5], а затем вернуться в Японию. Теперь, на пятый день, уверенности в отношении расписания у них поубавилось.

Лейтенант Карл Бернард, двадцатичетырехлетний техасец, во время Второй мировой служил по контракту в морской пехоте. Быстро заскучав на гражданке после окончания войны, он завербовался в 82-ю воздушно-десантную дивизию и в 1949 году был назначен в 24-ю. Когда разразился Корейский кризис, Бернард, как один из немногих в этой дивизии, прошедших воздушно-десантную подготовку, провел несколько дней на японском аэродроме, надзирая за погрузкой транспорта. Теперь его поставили командовать 2-м взводом роты B, в которой он не знал пока никого, поскольку в батальон прибыл всего два часа назад.

Капрал Роберт Фаунтин из взвода связи наблюдал, как полковник Смит рассматривает в бинокль столбы черного дыма на горизонте, накинув на плечи армейское одеяло. Ни дать ни взять индейский вождь, подумал Фаунтин. Самого же Фаунтина – девятнадцатилетнего парня с фермы в Мейконе (Джорджия) – больше всего беспокоило, выдержат ли телефонные провода: мотаные-перемотаные, их столько раз тянули и наращивали на маневрах в Японии. Теперь же они стали главным средством связи для батальона: большинство радиопередатчиков под дождем вышло из строя. О событиях предшествующих дней Фаунтин уже не знал, что и думать. Он пошел в армию в шестнадцать: родители в разводе, работу дома не найдешь, он просто не видел, куда еще податься. Сражения его, в общем-то, не прельщали. На самолете он, как и многие другие бойцы, первый раз в жизни полетел во время переброски в Корею. За проведенные здесь несколько дней их обстреляли с налетевших, как они были уверены, северокорейских Яков, но потом выяснилось, что с австралийских «Мустангов». На их глазах взорвался поезд с боеприпасами, на их глазах южнокорейский офицер без всяких объяснений поставил одного из своих бойцов на колени и убил выстрелом в затылок. Якобы идущие на них танки противника оказались дружественными гусеничными тракторами. Из Японии Фаунтин с однополчанами улетали уверенные, что это дней на пять: «Да гуки только услышат, кто мы, тут же побросают оружие и разбегутся по домам». Всю одежду, вещи, деньги они оставили в казарме. Однако за эти дни шапкозакидательские речи поутихли. Фаунтин съел банку холодного сухпайка и спросил, не осталось ли у кого воды во фляге. Он промок, продрог и ничего не понимал.

В семь утра с небольшим сержант Лорен Чеймберс из роты B позвал командира своего взвода: «Лейтенант, посмотрите! Очуметь, а?» По открытой равнине со стороны Сувона на них двигалась колонна из восьми танков темно-зеленого цвета. «Что это?» – спросил лейтенант Дэй. «Это Т-34, сэр, – ответил сержант. – И вряд ли они ползут к нам с миром». Сонную одурь у бойцов как рукой сняло – возбужденно тараторя, они впервые смотрели на противника. Офицеры поспешили вперед – убедиться, что угроза не мнимая. Капитан Дэшнер, командующий ротой B, сказал: «Давайте ударим по ним артиллерией»[6]. Передовой артиллерийский наблюдатель 58-го дивизиона полевой артиллерии включил шлемофон. Через несколько минут на рисовые поля начали сыпаться снаряды, но танки продолжали наступать. Бронебойность у орудий 58-го дивизиона была ничтожная.

Лейтенант Филипп Дэй с одним из двух имевшихся в батальоне расчетов 75-миллиметровых безоткатных орудий вытащили свою неповоротливую махину на позицию над дорогой и выстрелили. По неопытности они разместились на переднем скате. Снаряд не нанес врагу видимого урона, зато зверская отдача, сотрясшая холм, взметнула фонтан грязи, которая погребла под собой расчет и залепила орудие. Пришлось срочно разбирать и чистить.

Тем временем на дороге лейтенант Олли Коннорс сжимал ручную 2,36-дюймовую базуку – один из главных видов противотанкового оружия, которым располагало подразделение. Серьезный изъян гранаты этого калибра – неспособность пробить основную броню большинства танков – был хорошо известен еще в 1945 году. Тем не менее появившиеся за прошедшие пять лет усовершенствованные более мощные 3,5-дюймовые базуки в дальневосточную армию Макартура не поставлялись. Когда первый Т-34 прогрохотал к узкому проему между американскими позициями, Коннорс вскинул базуку и выстрелил. Корпус танка осветился всполохом взрыва. Но Т-34, наверное самому выдающемуся танку Второй мировой, не утратившему еще своей грозной мощи, этот взрыв был как слону дробина. Он с ревом промчался через проем и понесся по дороге к артиллерийскому рубежу американцев. За ним потянулись другие. Коннорс, проявляя необычайную отвагу, стрелял по ним снова и снова – с близкого расстояния, всего выпустив двадцать две гранаты. Один танк остановился – кажется, у него сорвало гусеницу, – но отстреливался он по-прежнему исправно: и из пушки, и из спаренного с ней пулемета. Остальные скрылись из глаз, громыхая по направлению к Осану, а через несколько минут показался идущий за ними следом еще один бронированный взвод. У единственной 105-миллиметровой гаубицы американцев имелось несколько бронебойных боеприпасов, одним из которых удалось наконец подбить очередной громыхающий мимо Т-34 – он остановился и загорелся. Выскочивший из башни танкист выстрелил на бегу из автомата. Этой первой очередью, которую успел сделать коммунист, прежде чем подбили его самого, он оказал одному из артиллеристов сомнительную честь стать первым американским солдатом, погибшим в Корее в результате действий противника. Безоткатное орудие лейтенанта Дэя снова начало стрелять, но вспышка делала его легкой мишенью. Удар 85-миллиметрового танкового снаряда заставил его замолчать: Дэя контузило взрывом, из ушей хлынула кровь. В промежутке с 7 до 9:30 утра через «отсечную позицию» оперативной группы «Смит» прокатилось около тридцати северокорейских танков, убив или ранив снарядами и пулеметным огнем около двадцати защитников. Придумать, как их остановить, американцы не могли.

Около одиннадцати утра на дороге показалась идущая с севера длинная колонна грузовиков с еще тремя танками во главе. Они встали бампер к бамперу, и из них хлынула пехота, мгновенно рассыпавшаяся по стелющимся на запад и восток от дороги рисовым полям. Некоторые гимнастерки горчичного цвета начали двигаться в сторону американских позиций под беспорядочным огнем минометов и стрелкового оружия. Другие терпеливо подбирались к флангам. Поскольку линия фронта у оперативной группы «Смит» составляла всего триста пятьдесят метров и больше никаких пехотных подразделений на многие километры от этой линии у американцев не было, исход этого боя стал очевиден и предрешен моментально. С каждым часом со стороны коммунистов нарастал огонь, а на стороне американцев росли потери. Полковник Смит вызвал офицеров роты С, дислоцировавшейся к западу от дороги, на командный пункт и приказал сосредоточить все силы на круглом плацдарме с восточной стороны. Около ста пятидесяти бойцов роты «Чарли» повзводно покинули позиции, прошли колонной по одному к дороге, вскарабкались, продираясь сквозь кустарник, на склон с противоположной стороны и принялись как могли рыть стрелковые ячейки и оборудовать огневые позиции.

Выбор у Смита был незавидный. Его подразделению мало что удавалось там, где оно стояло. Но если принять решение немедленно оставить позиции, погрузить бойцов в уцелевшие грузовики и двинуться на юг, то рано или поздно колонна наткнется на укатившие туда танки коммунистов. Так что со своими немногочисленными силами Смит ничего не добьется, если покинет высоту и пойдет в контрнаступление на вражескую пехоту. Однако оставаясь на месте, он не дождется ни подкрепления, ни передышки. Положение сложилось парадоксальное. На дворе 1950 год, Америку с ее буйным экономическим ростом, атомной бомбой и наследием победы во Второй мировой воспринимают как величайшую державу мира, превосходящую могуществом Римскую империю на пике расцвета или Британскую империю образца предшествующего столетия. И тем не менее сейчас на корейских холмах первыми представителями военной мощи Соединенных Штатов, призванными дать отпор коммунистической агрессии, оказались бойцы недоукомплектованного пехотного батальона, который вот-вот должны были стереть с лица земли. Все B-29 на авиабазах США, все американские дивизии в Европе, все флотилии ВМС США от Тайваньского пролива до Средиземного моря ничем не могли помочь бьющейся в одиночку оперативной группе «Смит». Для командования в Токио и Вашингтоне, полагавшего, что одного присутствия этого символа американской мощи хватит, чтобы обратить северокорейцев в бегство, удар оказался сокрушительным. В дальнейшем допросы северокорейских офицеров показали, что столкновение их 4-й дивизии с оперативной группой «Смит» позволило им составить первое впечатление об американской интервенции, которая стала для них неожиданностью. Между тем непосредственных участников столкновения на дороге Осан – Сувон политические последствия не волновали. Коммунисты пустили в ход минометы, и довольно успешно. У американцев заканчивались боеприпасы к стрелковому оружию, пока бойцы из последних сил карабкались по скользким тропкам, протоптанным в грязи, волоча к передовым позициям ящики и стальные коробки. Ниже по склону между валунами неумолимо ширились ряды раненых, вокруг которых суетились медики, но без крови для переливания они мало что могли сделать. Капитан Ричард Дэшнер, ветеран Второй мировой, техасец, командовавший ротой С, бросил майору Мартайну: «Нужно валить отсюда!» Командующий штабной ротой лейтенант Бертхофф согласился. Сначала Смит заявил, что немедленного отступления не будет. Но усилившийся огонь по флангам заставил его передумать. «Кажется, иначе никак», – сказал он офицерам. «Возможно, я буду сожалеть об этом решении до конца своих дней», – добавил он горестно. Первой предстояло сняться роте С. Через считаные минуты ее бойцы уже катились с тыльной стороны позиций на лежащие внизу рисовые поля, спотыкаясь и на чем свет стоит кляня вонищу и вражеский огонь. О том, чтобы уходить по дороге, не могло быть и речи – ее поливали пулеметным огнем покуда хватало глаз. Оставалось только пробираться по полям, балансируя между канавами, а потом драпать проселочными дорогами до встречи с дружественными войсками.

Вот тогда, во время отступления, вылезли наружу все слабые места оперативной группы «Смит» как боевого формирования. Нет военного маневра более показательного, чем отход в боевой обстановке. Американские солдаты изнежились за годы пренебрежения вооруженными силами со стороны государства и недостаточной подготовки, растерялись на поле боя и пришли в ужас от изоляции, в которой оказались. Увидев спускающихся по склону бойцов, остальные поспешили за ними, боясь, что их бросят. «Каждый спасался как мог, – говорит лейтенант Дэй. – По мере того как мы оставляли позиции, потери росли. ‹…› Куда ни взгляни, все падали один за другим. Вокруг рвались минометные мины. Одному из парней жахнуло прямо в живот. К нему кинулся мой взводный сержант Харви Ванн. Я поспешил за ним. “Нет, этот точно не жилец, лейтенант”. Боже, как он выл и стонал, этот парень! А я ничего не мог сделать, только погладить по голове и сказать: “Держись!” Другому взводному сержанту заехало по горлу, он начал кашлять кровью. Я думал, точно крышка… ‹…› Остаток дня он зажимал себе порванное горло обеими руками. Но выжил, тоже выжил»[7]. Отступая, американцы бросали оружие и технику, некоторые скидывали даже шлемы, ботинки, личное оружие. О взаимодействии быстро забыли. Путь отступления усеивали следы поспешного беспорядочного бегства. Поодиночке, по двое, группками американцы пробирались на юг по полям.

В роте С, покинувшей позиции первой, со сплоченностью оказалось получше, чем в роте В. Спустя два дня изнурительного марша капитан Дэшнер добрался до Тэджона, сохранив под командованием больше половины своих людей. Флойд Мартайн с подручными на батальонном командном пункте попытались сжечь конфиденциальные бумаги, однако документы отсырели и не загорались. Тогда они выкопали яму, зарыли их в ней и пошли вдоль железнодорожных путей на юг. Через несколько часов крошечный отряд Мартайна увидел грузовики и кинулся в укрытие. Но грузовики, к неимоверному облегчению отряда, оказались американскими – они везли артиллеристов (которые даже не попытались вытащить орудия с позиций и предпочли их взорвать, к ярости некоторых офицеров) и самого полковника Смита. Дальше они всю ночь играли в изматывающие смертельные прятки с вражескими танками, пока не доехали до позиций 34-го пехотного полка в Ансоне. Капрал Роберт Фаунтин приказа отступать не слышал – он просто увидел хлынувший вниз поток бойцов, крикнул: «Что происходит?» – и, услышав в ответ: «Отступаем!» – присоединился к ним. Он пробрался мимо американца, который сидел, опираясь спиной на земляной вал, – мертвого и уже коченеющего. А потом вдруг столкнулся лицом к лицу с двумя выскочившими из подбитого танка северокорейцами. Одного застрелил идущий за ним следом, сам Фаунтин застрелил другого, бросившегося к дому. После этого Фаунтин долго плюхал по заливным полям под пулеметным огнем с оставленных батальоном позиций. В лесу ему повстречалась группа из шестнадцати соотечественников. Он достал нож и срезал верхушки армейских ботинок, чтобы вылить из них воду. Два сержанта построили образовавшийся отряд, и все пустились в путь снова, пытаясь вместе тащить раненых. Один из бойцов, американец японского происхождения, был ранен в живот – его в итоге оставили умирать в брошенной деревне, до которой они доковыляли. Фаунтин нашел турнепс и сгрыз его сырым. И еще много часов они шли в темноте за отрядом южнокорейских солдат, на который наткнулись. Немного поспать удалось на корейском командном пункте в здании школы. А потом кто-то крикнул: «Танки!» Американцы набились в грузовик, проехали несколько миль, грузовик угодил в кювет и там застрял. Пришлось снова топать пешком, пока наконец они не очутились на позициях 34-го пехотного.

Лейтенант Карл Бернард все еще находился на холме со своим взводом роты В, когда огонь по противнику с остальных американских позиций начал ощутимо слабеть. Лейтенант послал связного узнать, в чем дело. Тот вернулся через несколько минут изрядно ошарашенный и доложил: «Они все ушли!» От командования и управления к этому этапу боя осталось одно название. Бернард, у которого лицо и руки были изранены гранатными осколками, поспешил тоже ретироваться со своими людьми по примеру остальных. У подножия холма они обнаружили санитаров, которые все еще возились с многочисленными ранеными. Всех, кто хоть как-то мог передвигаться, взвод Бернарда забрал с собой, а прочих оставили, обрекая на плен. Лейтенант поделил уцелевших бойцов своего взвода на два отряда – один он отправил с рядовым, который прежде проводил разведку, а второй повел сам. Компаса у него не было, но в брошенной школе он нашел ученический атлас и, выдрав оттуда страницу с Кореей, использовал ее для навигации. В следующие несколько часов его отряд не раз наталкивался на вражеские танки. Чтобы везти раненого сержанта, Бернард выменял у одного старого корейца тачку, отдав золотые часы «Лонжин», которые выиграл в покер на корабле, когда плыл из Сан-Франциско в Японию.

Эзра Берк спустился с холма с четырьмя медиками из своей бригады, двумя лежачими ранеными на носилках и одним ходячим. Продвигались они, учитывая раненых, медленно и трудно, постоянно останавливаясь и оглядываясь в надежде, что от преследователей все же удалось оторваться. Но до самого вечера они видели только колонны северокорейцев, следующих за ними по пятам, словно тень. В конце концов они решили разделиться. Берк с двумя другими медиками направился на юго-запад. Они промокли насквозь, выбились из сил и, самое главное, отчаянно хотели воссоединиться со своим подразделением и офицерами – да хоть с кем-нибудь, кто объяснил бы им, куда двигаться и что делать. До рассвета они жались друг к другу в темноте, а с первыми лучами солнца зашагали снова. На холме над Пхёнтхэком они встретили лейтенанта Бернарда с его отрядом из семи человек и дальше пробирались на юг вместе. Днем в основном прятались, передвигались по ночам. Окончательно оголодав, они отважились прокрасться в деревню и выменять на вещи несколько картофелин у местной жительницы. Там им попалось двое корейских солдат, и американцы пристроились было идти с ними, но заговоривший с этими двумя южнокорейский лейтенант сразу распознал в них коммунистов. Парочка пустилась бежать через рисовое поле – Берк выстрелил им вслед из карабина и промахнулся. Однако до леса они добежать не успели: Бернард уложил их выстрелами из браунинга.

До американских позиций они добрались 10 июля, через пять дней после сражения в Осане – изможденные, с безобразно опухшими ногами. На следующий день у Берка случилась почечная колика, и его эвакуировали самолетом из Тэджона в Осаку. Карл Бернард провел несколько мучительных часов в полевом госпитале, где ему извлекли из рук и лица осколки гранаты. После этого он целый день проспал беспробудным сном человека, выжатого до капли.

Примерно так же целую неделю после того боя в Осане просачивалась к своим основная часть оперативной группы «Смит». На перекличке насчитали 185 бойцов. Кто-то добирался с приключениями эпического размаха, например сержант Уильям Смит, который приплыл на рыбачьей лодке лишь две недели спустя. Лейтенант Коннорс, расстрелявший из базуки танки, получил «Серебряную звезду» за храбрость. По официальным данным, оперативная группа «Смит» потеряла в битве за Осан 155 человек. К моменту возвращения они обнаружили, что все промахи, которые они допустили 5 июля, меркнут перед откровенным позором, который пришлось пережить другим подразделениям 24-й дивизии в первые дни войны, когда северокорейские захватчики сметали все на своем пути в кровавом марше на юг. И все это из-за внезапного решения Соединенных Штатов ввязаться в самую неожиданную войну в самом непредсказуемом месте и в самой неблагоприятной для этого обстановке. Знали бы бойцы оперативной группы «Смит» на той дороге к югу от Сувона 5 июля, что наносят первый вооруженный удар от лица новой мировой силы – Организации Объединенных Наций, возможно, этот нелепый, сумбурный, почти жалкий бой показался бы им более доблестным. А может быть, наоборот, еще более непостижимым.

Глава 1

Корни трагедии

История знает не так много случаев, когда какая-либо страна внезапно выходила из тени и оказывалась в центре мировых событий, как это случилось с Кореей. Первый значимый контакт Запада со Страной утренней свежести произошел сентябрьским утром 1945 года, когда передовой отряд американской армии в полном боевом снаряжении высадился в западной гавани Инчхона, где его встретила делегация японских официальных лиц во фраках и цилиндрах. Так началась операция «Черный список номер сорок» – оккупация Южной Кореи Соединенными Штатами.

Инчхон предстал перед первыми вступившими в него американскими офицерами напуганным, не знающим, чего ждать, и наглухо закрытым. Порыскав по пустынным улицам, где лишь краем глаза можно было выхватить лица местных, украдкой подглядывающих за освободителями из окон и из-за углов, они набрели на одинокий китайский ресторанчик с объявлением «Добро пожаловать, США». Дальше, начиная с того момента, как они погрузились в поезд на Сеул, их везде встречали с нескрываемым ликованием. В каждой деревне, которую они проезжали, у путей собиралась небольшая толпа местных и радостно размахивала флагами. От сеульского вокзала они намеревались доехать до пункта назначения – городского почтамта – на грузовике, но по прибытии передумали и решили пойти пешком. Каково же было изумление американцев, когда их окружила праздничная толпа бурно радующихся корейцев: они заполонили все улицы и переулки, забирались на повозки, высовывались из окон, облепляли крыши. Американцы не знали, что и думать. Они и представить себе не могли, что означало для народа этого всеми забытого полуострова окончание войны с Японией[8].

На всем протяжении своей истории вплоть до конца XIX века Корея была преимущественно сельскохозяйственной страной, стремившейся жить в изоляции[9] от остального мира, и это ей хорошо удавалось. С 1392 года в стране правила династия Ли, но в XVI веке она пережила два крупных вторжения со стороны Японии. Когда японцы ушли, Корея вернулась к суровому традиционному укладу – она мерзла до костей зимой и жарилась на солнцепеке летом, правящие кланы из поколения в поколение враждовали друг с другом. По конфуцианскому канону, согласно которому внешняя политика считалась продолжением внутрисемейных отношений, Корея исторически хранила верность Китаю, своему «старшему брату». До 1876 года свою ближайшую соседку Японию она считала дружественной ровней. Но в начале января того года на волне экспансионистской политики, которая будет двигать Японией следующие семьдесят лет, Токио отправил в Корею военный отряд, чтобы «заключить договор о дружбе и торговом сотрудничестве». И после короткой и безуспешной попытки сопротивления 26 февраля корейцы этот договор подписали. Он обязывал Корею открыть свои порты для Японии, а ее граждан наделял экстерриториальными правами[10].

Уязвленные корейцы стали советоваться с другими соседями, как сбросить с себя это унизительное иго. Китайцы посоветовали договориться с какой-нибудь из западных держав, «которая послужит противоядием», лучше с Америкой, поскольку та вроде бы не имела никаких территориальных притязаний к материковой Азии. Двадцать второго мая 1882 года Корея подписала с Соединенными Штатами договор о «дружбе и торговле». Как выразился один американский историк, ведущий специалист по тому периоду, в результате «Корея оказалась в океане интриг, над которыми была не властна». Разъяренные японцы теперь все больше вмешивались во внутрикорейскую междоусобную борьбу. Интерес проявляла и Британия, желающая сохранить статус Китая как «старшего брата» Кореи, чтобы противостоять влиянию России на Дальнем Востоке. К 1893 году Корея последовательно подписала серию договоров о торговле со всеми крупными европейскими государствами. Японцы четко определили свою цель: министр иностранных дел Японии открыто заявил, что Корею «нужно нанести на японскую карту». Понимания у Токио не было только в одном: как этого добиться без противоборства с какой-нибудь из великих держав.

Проблему решил Китай. Все более грубое вмешательство Пекина в корейские дела, его притязания на определенную власть над Сеулом вызвали волну антикитайских настроений и всплеск расположения к японцам, которые теперь могли рассчитывать на поддержку хотя бы части корейского народа. В 1894 году Япония решила ковать железо, пока горячо, и высадила в Корее свои войска. Сеульское правительство в смятении и панике попросило Пекин помочь подавить вспыхнувшее восстание[11] военной силой. Японцы в ответ двинули морскую пехоту прямо на столицу. Корейские власти, окончательно и безнадежно загнанные в угол, стали умолять обоих соседей уйти. Но японцы почуяли запах победы. Они прислали дополнительный контингент.

Последние годы номинальной независимости Кореи приобрели черты опереточного абсурда. Власти, неискушенные ни в дипломатии, ни в современной силовой политике, дергались и барахтались в сетях, которые опутывали их все туже и туже. Китай признал свою неспособность дать японцам военный отпор в Корее. Токио держал местные власти за горло, все крепче сжимая хватку, пока в 1896 году король не сделал попытку вырваться, укрывшись в российской миссии в Сеуле. Там, в убежище, король издал указы о казни всех своих прояпонски настроенных министров. Японцы временно отступили.

Следующие семь лет Петербург и Токио боролись за власть и концессии в Сеуле. Исход этой борьбы решила сокрушительная победа японцев в Цусимском сражении – в нескольких милях от Пусана. В феврале 1904 года Япония ввела в Корею большую армию. В ноябре следующего года страна стала японским протекторатом. Британия, демонстрируя характерный для того периода колониальный цинизм, благословила захват Японией Кореи в обмен на поддержку своего владычества в Индии. Уайтхолл признал право Японии «принимать такие меры по управлению, контролю и защите Кореи [название страны тогда по-английски писалось через С – Corea], какие сочтет надлежащими и необходимыми», чтобы обеспечить свои «первостепенные политические, военные и экономические интересы».

Так независимость Кореи стала фикцией. В последующие годы в страну неиссякаемым потоком текли японские чиновники и иммигранты. В Корее вводилась японская система образования, прокладывались автомобильные и железные дороги и канализация. Но корейцы – ярые националисты – ни малейшей благодарности не испытывали. Неуклонно росло вооруженное сопротивление, за которым стоял необычный союз ученых-конфуцианцев, бандитских кланов, христиан и крестьян, страдавших от колониальных властей. В 1908 году антияпонская партизанская армия достигла пика своей численности – 70 000 человек. Но сразу после этого ее разбили безжалостно подавлявшие повстанческое движение японцы. Корея превратилась в вооруженный лагерь, где сплошь и рядом проводились массовые казни и повальные аресты и пресекалось любое несогласие. Двадцать второго августа 1910 года корейский император подписал отказ от всех своих прав на суверенную власть. Япония ввела собственные титулы для знати и учредила свое военное правительство. В течение следующих тридцати пяти лет, несмотря на упорное вооруженное сопротивление скрывавшихся в горах националистических отрядов, многие из которых были коммунистами, японцы удерживали свою деспотическую ненавистную корейцам власть над страной, которая в 30-х годах XX века стала важным плацдармом для экспансии на север, в Маньчжурию.

Однако, несмотря на то что Китай теперь погряз в междоусобной войне воевод-тупанов, а Россия была занята строительством новой жизни после революции, еще до Второй мировой стало ясно, что в силу своего географического положения на стыке трех великих держав Корея останется незатухающим очагом напряженности и соперничества. Американский историк Тайлер Деннетт прозорливо писал в 1945 году, за несколько месяцев до окончания войны на Дальнем Востоке:

Многие из факторов международной обстановки, которые привели к падению Кореи, либо сохранились неизменными за прошедшие полвека, либо, скорее всего, проявят себя вновь, как только на востоке восстановится мир. Японию с ее жаждой власти удастся приструнить, но не навсегда. Возможно, в следующем поколении Япония снова будет иметь большое влияние в Тихоокеанском регионе. Россию же полуостров, скорее всего, будет интересовать не меньше, чем сорок лет назад. И вполне вероятно, этот фактор окажется важнее, чем когда-либо прежде. Стоит ожидать, что и традиционная вовлеченность Китая в дела этого региона тоже сохранится[12].

И вот война резко заканчивается – и Японская империя идет с молотка. Корейцы, освободившись от японского владычества, стали ждать исполнения обещания, данного «тремя великими союзниками» в Каирской декларации 1943 года, что «в свое время» Корея станет свободной и независимой.

Решение высадить войска, чтобы тоже поучаствовать в оккупации Кореи, Америка приняла только под самый конец войны. Японская колония в сложных переговорах о зонах оккупации, которые вели участники «Большой тройки» в 1943–1945 годах, не фигурировала. Американцам всегда нравилась идея «опеки» над Кореей, как над Индокитаем и некоторыми другими колониальными владениями на Дальнем Востоке. Их привлекала перспектива обозначить некий период, в течение которого попечители в лице великих держав, в данном случае Китая, Штатов и СССР, будут «просвещать» зависимые народы и «готовить к самоуправлению», «защищая их от эксплуатации». У британцев и французов, не забывавших о собственных империях, эта идея отклика не находила. С дальнейшим ходом войны раздумья о будущем внутреннем устройстве Кореи отошли на второй план, оттесненные растущим беспокойством о внешних силах, которые будут это устройство определять. Еще в ноябре 1943 года один из подкомитетов Госдепартамента высказал опасения, что Советский Союз, вступив в войну на Дальнем Востоке, может воспользоваться возможностью втянуть Корею в свою сферу влияния:

Корея может показаться соблазнительно удобным случаем применить советскую концепцию должного обращения с колониальными народами, чтобы существенно увеличить экономические ресурсы советского Дальнего Востока, получить незамерзающие порты и занять господствующую стратегическую позицию по отношению к Китаю и Японии… ‹…› Советская оккупация Кореи создала бы совершенно новую стратегическую обстановку на Дальнем Востоке с возможными далеко идущими последствиями для Китая и Японии[13].

Как очень верно подметил американский историк Брюс Камингс, «“совершенно новую стратегическую обстановку на Дальнем Востоке” создал вовсе не интерес к Корее со стороны CCCP – он-то проявлял его уже не одно десятилетие, а заинтересованность Штатов»[14]. Однако к началу Потсдамской конференции в июле 1945 года предсказуемые трудности вторжения на «внутренние территории» Японии вызывали у вооруженных сил США немалую головную боль. Штаты считали японские войска, все еще дислоцирующиеся в Корее и Маньчжурии, достаточно крепким орешком для Красной армии и были только рады переложить эту задачу – и бремя неизбежных потерь – на русских. Во всяком случае, Пентагон стоял на позиции, что Корея не представляет долгосрочного стратегического интереса для Штатов.

Однако всего три недели спустя их взгляд на Корею кардинально изменился. Две атомные бомбы, взорванные в Хиросиме и Нагасаки 6 и 9 августа, вынуждали Японию сдаться. Советская Красная армия ломилась через Маньчжурию, встречая ожесточенное сопротивление Квантунской армии. Вот тогда Вашингтон и пересмотрел свои представления о том, насколько желательно и целесообразно будет отдать Советам изрядный кусок Кореи. Поздним вечером 10 августа 1945 года, через сутки с небольшим после бомбардировки Нагасаки, Координационный комитет Госдепартамента, Военного и Военно-морского министерств спешно вынес единодушное решение: Соединенные Штаты должны участвовать в оккупации Кореи. Два офицера, составлявших проекты указов комитета, вгляделись в мелкомасштабную настенную карту Дальнего Востока и заметили, что 38-я параллель делит страну почти пополам. К югу от этой черты располагалась столица, лучшие предприятия сельского хозяйства и легкой промышленности, а также больше половины населения. Некоторые члены комитета, в том числе Дин Раск, будущий госсекретарь США, высказали соображение: если русские это предложение отвергнут, Красная армия, пробравшись на юг через Маньчжурию, успеет захватить всю Корею, прежде чем передовые американские отряды высадятся в Инчхоне. В эти недели, на фоне первых нерешительных стычек начинавшейся холодной войны, внезапное предложение американцев о раздельной оккупации Кореи послужило пробным шаром для проверки планов СССР, касающихся Дальнего Востока.

К облегчению комитета, русские без всяких возражений согласились ограничить свое продвижение 38-й параллелью. Красная армия добралась до этого рубежа почти за месяц до того, как в Южной Корее должны были высадиться первые американцы, и там остановилась. Стоит отметить: если бы Москва отклонила американский план и оккупировала Корею целиком, вряд ли американцы смогли бы или стали бы форсировать решение дипломатического вопроса. Ни для той ни для другой стороны в этот период полуостров сам по себе интереса не представлял – он был важен только как способ прощупать взаимные намерения. Начиналась серьезная борьба за политический контроль над самим Китаем. По сравнению с определявшимися сейчас судьбами и границами великих стран Корея почти ничего не значила. Сталин вполне удовлетворился половиной. Ни разу за все пять последующих лет СССР не выказал желания поставить на кон власть и престиж Москвы в прямом состязании с американцами за распространение советского влияния к югу от 38-й параллели.

Так в конце августа 1945 года XXIV корпусу армии США, включая и ветеранов, у которых за плечами был не один месяц отчаянных боев на Тихом океане, и зеленое пополнение прямо из тренировочного лагеря, поступил расстроивший их приказ отправляться не на родину, по которой они истосковались, а в неведомую Корею. Как там вести себя, их не особенно инструктировали. Их командир, генерал Джон Ходж, получил в своем штабе в Окинаве лишь серию телефонограмм, которые только запутывали дело. Четырнадцатого августа генерал Стилуэлл сообщил ему, что оккупацию можно расценивать как «наполовину дружественную» – иными словами, противниками ему надлежит считать лишь незначительное меньшинство коллаборационистов. В конце месяца Верховный главнокомандующий, сам генерал Макартур, постановил, что к корейцам следует относиться как к «освобожденному народу». Координационный комитет Государственного департамента, Военного и Военно-морского министерств прислал из Вашингтона в Окинаву спешное распоряжение, предписывающее Ходжу «сформировать правительство в соответствии с политикой США». Отлично, понять бы еще, в чем состояла эта политика по отношению к Корее. Поскольку Госдепартамент не знал об этой стране почти ничего, кроме того, что ее националисты жаждут независимости и единства, сообщить Ходжу им было практически нечего. И генерал, как человек военный и прямой, попытался подойти к решению проблемы прямолинейно и по-деловому. Четвертого сентября он проинструктировал своих офицеров рассматривать Корею как «противника Соединенных Штатов», на которого распространяются условия капитуляции Японии. Восьмого сентября, когда американскому оккупационному конвою оставалось до Инчхона еще двадцать миль по Желтому морю, к нему подошло небольшое судно с тремя элегантно одетыми мужчинами на борту, которые отрекомендовались генералу представителями «корейского правительства». Ходж послал их куда подальше, как и всех остальных встреченных по прибытии корейцев, заявлявших о наличии у них мандата. Двадцать четвертый корпус намеревался взять страну под контроль и этот контроль удерживать. Армия США, разумеется, не желала связываться ни с какой из десятков враждующих местных политических группировок, которые в первые же дни после освобождения бросились возводить собственные силовые базы на обломках рухнувшей японской империи.

Передовой отряд из четырнадцати человек – первых прибывших в Сеул американцев – был очарован и ошеломлен тем, что обнаружил в городе. Повсюду конные повозки, лишь изредка протарахтит мимо какая-нибудь колымага на угле. В одной лавке они увидели трех европейцев и поспешили познакомиться, но те оказались турками из местной диаспоры, по-английски не знающими ни слова. Еще им встретились русские, бежавшие в Корею в 1920 году. Эти начали с довольно бестактного «Sprechen sie Deutsch?»[15] Человека, владеющего английским, американцы все же нашли – это был местный японец, до войны поживший в Штатах. Его жена, желавшая, как и все японское сообщество, подольститься к новым властям, уговорила их взять пирог и два фунта настоящего сливочного масла – ничего подобного они не ели уже много месяцев. Той ночью они спали на полу сеульского почтамта. Наутро их перевели в штаб, расположенный в отеле Banda[16][17].

За последующие дни крупные подразделения XXIV корпуса высадились в Инчхоне и разъехались на грузовиках и поездах по всей стране, чтобы занять позиции от Пусана до 38-й параллели. Поначалу генерала Ходжа и его штаб озадачила шумиха, которую незнакомые им корейцы устроили, соперничая за их политическое внимание, и насторожили беспорядки в провинциях, грозившие перерасти в серьезные бунты, если не принять меры. Дело осложнялось и тем, что никто из встреченных ими корейцев не говорил по-английски, а единственный представитель штаба, объясняющийся на корейском, коммандер Уильямс из ВМС США, владел им не в том объеме, чтобы вести переговоры.

Во всей этой неразберихе и неопределенности оккупационные силы сумели выявить только один стабилизирующий фактор, на который можно было опереться. Японцев. Без них Ходж со товарищи на этом начальном этапе не справились бы. Одна из первоочередных мер, принятых американским командующим, заключалась в том, чтобы до поры до времени оставить японских колониальных чиновников на прежних местах. Японский оставался основным языком общения. За поддержание закона и порядка по-прежнему отвечали в первую очередь японские военные и полиция. Макартур уже 11 сентября проинструктировал Ходжа немедленно отстранить японских чиновников от должностей, но даже когда их действительно начали снимать, многие сохраняли влияние еще не одну неделю как неофициальные советники американцев.

В результате через считаные дни после первой встречи освободителей и освобожденных патриотически настроенные корейцы с возмущением наблюдали откровенное сотрудничество японских и американских офицеров и уважение, с которым относились друг к другу бывшие враги, контрастировавшее с едва скрываемым презрением к корейцам. «Очень похоже, что с самого начала многим американцам японцы просто нравились больше корейцев, – пишет ведущий американский специалист по этому периоду. – Японцев считали сговорчивыми, дисциплинированными и послушными, в отличие от своенравных, необузданных, строптивых корейцев»[18]. Американцы не подозревали – или делали вид, будто не подозревают, – о том, что успели натворить японцы за три недели между официальной капитуляцией и прибытием XXIV корпуса: о разграблении складов, методичном подрыве экономики за счет печатания обесцененной национальной валюты, о продаже всех доступных недвижимых активов.

Следующему поколению, осведомленному о бесчинствах японцев во Второй мировой, может показаться невероятным, что американцы с такой готовностью солидаризировались со своими врагами, – не менее невероятным, чем поведение союзных разведслужб в Европе, привечавших и вербовавших бывших гестаповцев и военных преступников-нацистов. Однако удивляться не стоит. Самый глубокий отпечаток, который оставляет война у большинства ее переживших, – пошатнувшаяся вера в абсолютные нравственные ценности и чувство общности с теми, кто через нее прошел, даже если это враг. Бойцы всех армий, которым довелось уцелеть к окончанию войны, испытывали огромное облегчение и инстинктивное нежелание еще кого-то убивать, даже ради справедливого возмездия. Кроме того, у некоторых крупных фигур в американских вооруженных силах – особенно выделялся в этом отношении Паттон – стремительно росло подозрение, что эти четыре года они сражались не с тем врагом. Маккартизм тогда еще не зародился. Но восприятие коммунизма как зла было очень сильным и в сознании многих уже перевешивало отвращение к нацизму или японскому империализму. В Токио этот невероятный пример послевоенного примирения с побежденным врагом подавал сам Верховный главнокомандующий армии США. В Сеуле осенью 1945 года генералу Ходжу и его команде оказалось куда удобнее иметь дело с дисциплинированными и исполнительными коллегами-военными, пусть и недавними врагами, чем с грызущимися между собой анархистами-корейцами. У старших офицеров XXIV корпуса не было ни подготовки, ни опыта гражданской государственной службы – они были просто кадровыми военными, которым пришлось импровизировать на ходу. В свете последующих событий их ошибки и политическая бестолковость оставили нелестный для них след в истории. Но справедливости ради нужно отметить, что в этот период множество точно таких же ошибок совершали по всему миру их коллеги из союзных армий.

Пятнадцатого сентября политический советник Ходжа из Госдепартамента Мерелл Беннингхофф докладывал в Вашингтон:

Южную Корею можно назвать пороховой бочкой, которая готова взорваться от малейшей искры. Наблюдается сильное разочарование в том, что страна не получила независимость немедленно и японцев еще не выгнали. Однако, несмотря на острую ненависть корейцев к японцам, маловероятно, что они прибегнут к насилию, пока страна находится под надзором американских войск… ‹…› С точки зрения завоевания общественных симпатий желательно уволить японских чиновников, и в то же время осуществить это нелегко. Можно уволить их номинально, однако фактически работу они должны продолжать. У корейцев квалификации хватит разве что на низшие должности, будь то в правительстве или в жилищно-коммунальных службах и связи[19].

Давление на американцев в Корее, вынуждавшее их отказаться от помощи новообретенных японских союзников, стало непреодолимым. За четыре месяца 70 000 японских колониальных госслужащих и более 600 000 японских военных и гражданских отправили морем на родину. Многих вынудили покинуть дома, фабрики, оставить имущество. Но американо-корейские отношения уже были подорваны. Лейтенант ВМС США Феррис Миллер, который был одним из первых высадившихся в Корее американцев и впоследствии связал всю свою жизнь с этой страной, высказался так: «Наше непонимание настроений местного населения в отношении японцев и собственное слишком плотное взаимодействие с ними были в числе самых дорогих ошибок, которые мы когда-либо совершали там»[20].

В первые месяцы после высылки японцев их в качестве сотрудников американского военного правительства сменили те корейцы, которые в большинстве своем были давними коллаборационистами и вызывали презрение у соотечественников за прислуживание колониальным властям. Один занимавший в то время высокий пост американец характеризовал своих коллег так: «Вопиющее невежество в отношении Кореи и всего корейского, косность военной бюрократии и стремление немногих высококвалифицированных корейцев держаться от нее подальше: они не могли позволить себе ни ассоциироваться с таким непопулярным правительством, ни работать за предлагаемые им гроши»[21].

До принудительной высылки японцы всеми силами старались предостеречь американцев от всепроникающего влияния коммунизма в только еще формировавшихся политических группировках Южной Кореи. Предостережения упали на плодородную почву. Глядя на происходящее в Европе, оккупационное правительство охотно верило, что у истоков политических беспорядков стоят коммунисты, а их ячейки работают вовсю, стремясь перехватить управление страной. Беннингхофф докладывал: «Коммунисты ратуют сейчас за конфискацию японской собственности и могут стать угрозой закону и порядку. Вполне вероятно, что хорошо обученные агитаторы намеренно пытаются создать сумятицу и хаос на нашей территории, чтобы склонить корейцев отвергнуть Соединенные Штаты ради советской “свободы” и контроля»[22].

Главными проигравшими в разворачивающемся политическом состязании, которое должно было выявить, кто из корейцев сможет показать себя наиболее враждебным коммунизму и наиболее симпатизирующим идеалам Соединенных Штатов, стали члены так называемой Корейской Народной Республики – КНР. В 1945 году выражение «народная республика» еще не имело в Корее того уничижительного оттенка, который оно обретет довольно скоро. КНР представляла собой объединение националистов и значимых участников антияпонского сопротивления, которые до прибытия американцев попытались застолбить себе место у руля. Более половины из восьмидесяти семи руководителей, выбранных 6 сентября в Старшей женской школе Кёнги на собрании из нескольких сотен человек, при японцах сидели в застенках. Кроме того, по крайней мере половину из них можно было отнести к левым или коммунистам. Влиятельным изгнанникам, таким как Ли Сын Ман, Му Чжон[23], Ким Гу и Ким Ир Сен, места в правительстве отвели заочно, хотя мало кто из перечисленных впоследствии занял те должности, на которые их прочили. Важно отметить, что представители правых сил в руководстве КНР были в среднем лет на двадцать старше левых.

Неудивительно, что явившиеся на полуостров американцы ничего не знали о КНР. Хаотичную борьбу за заполнение политического вакуума в Корее еще больше запутывало прибытие из Чунцина самопровозглашенного Временного правительства Республики Корея – объединения, в которое входили в изгнании некоторые из выдвинутых на должности в руководстве КНР. В последующие недели скептицизм военного правительства по поводу КНР, энергично подогреваемый японцами, только нарастал. Здесь мы наблюдаем немалое сходство с отношением Запада к Хо Ши Мину и его коллегам во Вьетнаме в тот же период. Они не попытались внимательнее приглядеться к коммунистической идеологии левых; выяснить, в какой мере это ставленники Москвы, а в какой – просто неопределившиеся социалисты и националисты, не желающие терпеть традиционный помещичий уклад. Никто не учитывал и авторитет, который коммунисты заработали благодаря главенствующей роли в вооруженном сопротивлении японцам. Ходж и его правительство не видели никакой доблести в воинствующем национализме КНР – для американского военного правительства он был только помехой. Было бы наивно полагать, что такое объединение, как КНР, могло сразу сформировать гармоничное руководство для независимой Кореи: слишком много непримиримых фракций было в этом объединении. И все же именно они и были настоящими представителями мнения корейской националистической общественности, когда-либо собиравшейся под одной крышей, пусть и ненадолго. При наличии времени и поддержки они могли бы предложить Южной Корее наилучшие перспективы построения подлинной демократии.

Но резкий тон по отношению к американскому военному правительству со стороны КНР привел к тому, что объединение очень скоро стали воспринимать как угрозу и проблему. «Имеются данные [писал Беннингхофф 10 октября], что эта группа [КНР] получает поддержку и указания из Советского Союза (возможно, от корейцев, прежде живших в Сибири). В любом случае эта партия самая агрессивная из всех; в своей газете они сравнивают американские методы оккупации [с русскими] не в пользу Соединенных Штатов, насколько можно судить по манере изложения»[24].

Ходжу и его советникам гораздо больше импонировала другая группа, способная завоевать гораздо меньше политической поддержки, чем могла получить КНР: «…так называемая демократическая или консервативная группа, в составе которой насчитывается немало профессиональных руководителей и учителей, обучавшихся в Соединенных Штатах или в американских миссиях в Корее. В своих задачах и политике они демонстрируют стремление следовать принципам западной демократии и почти единодушно желают скорейшего возвращения доктора Ли Сын Мана и “временного правительства” из Чунцина»[25]. Не прошло и трех недель после высадки американцев в Корее, а официальные круги в Сеуле уже сосредоточились на создании нового правительства для Юге, построенного вокруг личности одного из одного из самых известных изгнанников страны.

Ли Сын Ман родился в 1875 году в семье обедневшего дворянина. Прежде чем начать изучать английский в колледже, он несколько раз проваливал экзамен на государственную службу. Затем был осужден за политическую деятельность и с 1899 по 1904 год находился в заключении. Освободившись, уехал в Соединенные Штаты и учился там несколько лет, по прошествии которых получил степень магистра искусств в Гарварде и Ph.D. в Принстоне. После краткого визита на родину в 1910 году Ли Сын Ман снова уехал в Америку. Там он оставался следующие тридцать пять лет, неустанно лоббируя американскую поддержку независимости Кореи и делая это на пожертвования корейских патриотов. Даже если кто-то из соотечественников и порицал его за себялюбие, бесконечную саморекламу, уклонение от вооруженной борьбы, в которой участвовали другие отважные националисты, не отдать должное его невероятной целеустремленности было невозможно. За все годы, проведенные в Соединенных Штатах, Ли Сын Ман ничего не усвоил и ничего не забыл. Железная воля служила ему одинаково безжалостным орудием и в борьбе с соперничающими фракциями соотечественников-изгнанников, и в борьбе с колониальной оккупацией. Он мог похвастаться даром предвидения в своих представлениях о мире. Еще в 1944 году, когда правительство США тешило себя разного рода иллюзиями по поводу послевоенных перспектив гармоничного сотрудничества со Сталиным, Ли Сын Ман говорил чиновникам в Вашингтоне: «Единственная возможность избежать в конечном счете конфликта между Соединенными Штатами и Советским Союзом – повсеместно создавать демократические, некоммунистические элементы»[26].

Долгое отсутствие на родине дало Ли Сын Ману одно важное преимущество: многие его соперники ненавидели друг друга не меньше, чем японцев, но к Ли Сын Ману им практически не в чем было придраться. Он не запятнал себя коллаборационизмом. В то время как американцам нелегко было постичь корейскую культуру и общество, Ли Сын Ман был вполне понятной фигурой: он непринужденно вел светские беседы о демократии, со знанием дела рассуждал об Америке и американских институтах, а самое главное – свободно владел английским. Ли Сын Ман был язвительным, колючим, непримиримым. Но Ходжу и его советникам этот одержимый, не знающий жалости националист и антикоммунист казался вполне подходящей кандидатурой на роль отца-основателя новой Кореи. Двадцатого октября генерал присутствовал на официальной церемонии встречи американцев в Сеуле, организатором которой выступила партия, называвшаяся демократической (КДП), а в действительности бывшая крайне консервативной группировкой. На платформе перед собравшимися стояла одна только большая ширма из эбенового дерева, инкрустированная перламутром. В самый торжественный момент ширма была театрально отодвинута в сторону – и перед корейским народом предстал сухопарый, полный достоинства доктор Ли Сын Ман. Толпа взревела от восторга и взорвалась аплодисментами. Ли Сын Ман произнес пламенную антисоветскую речь и обескуражил даже своих покровителей, обвинив Америку в соучастии оккупации Севера Советами. Вот так триумфально началась карьера самого знаменитого – или одиозного – южнокорейского политика.

Крупнейшим козырем Ли Сын Мана была очевидная поддержка американцев. Роджер Мейкинс, бывший на начальном этапе холодной войны сотрудником британского Министерства иностранных дел, отмечал присущую американцам «склонность делать ставку не на движение, а на личность – Жиро у французов в 1942 году или Чан Кайши в Китае. Американцам всегда нравилось иметь дело с таким зарубежным руководителем, которого можно было считать “своим”. А с движениями им несподручно»[27]. Именно так получилось и в Корее с Ли Сын Маном.

В азиатском обществе, где политикой часто движет инстинктивное желание примкнуть к сильнейшим, поддержка со стороны военного правительства послужила решающим фактором для прихода Ли Сын Мана к власти. Отождествляя Ли Сын Мана с корейским «временным правительством» в Чунцине, Беннингхофф легкомысленно упустил из вида открытую вражду между ним и этой группировкой, не утихавшую уже двадцать лет, притом что Ли Сын Ман все это время не переставал называть себя представителем «временного правительства» в Вашингтоне. Госдепартамент, давно и близко знакомый с Ли Сын Маном, считал его опасным смутьяном. Возвращение Ли Сын Мана в Сеул до сих пор окутано тайной. Военное правительство категорически отрицало не только причастность к этому событию, но и в принципе осведомленность о нем. Однако все имеющиеся у нас сейчас данные говорят о том, что генерал Ходж со своими подручными участвовали в тщательно срежиссированном тайном плане по возвращению Ли Сын Мана, несмотря на отказ Госдепартамента выдать ему паспорт. Бывший заместитель директора Управления стратегических служб в период Второй мировой, некий Престон Гудфеллоу, добился, чтобы Госдепартамент все-таки оформил Ли Сын Ману необходимый документ. Судя по всему, без коррупции тут не обошлось. Ли Сын Ман познакомился с Гудфеллоу во время войны, создав у американца ложное впечатление, будто может обеспечить агентов для операций в японском тылу. Можно почти наверняка утверждать, что после войны Гудфеллоу помогал Ли Сын Ману и собирал для него средства в обмен на обещание торговых концессий в Корее после прихода доктора к власти. В Сеул южнокореец улетел на одном из самолетов Макартура. Несмотря на решительные опровержения со стороны армии США на Дальнем Востоке, представляется вероятным, что во время пересадки в Токио он тайно встречался и с Верховным главнокомандующим, и с Ходжем. Они определенно хотели видеть его во главе корейского гражданского правительства.

Почему Вашингтон, не строивший иллюзий в отношении Ли Сын Мана, просто не призвал к прекращению политики, проводимой в Сеуле? Джон Картер Винсент, заведующий Дальневосточным отделом Госдепартамента США, намеревался, собственно, напомнить Военному департаменту, что Соединенные Штаты стремятся не принимать ничью сторону в корейской политике и тем более не продвигать конкретные фракции. Однако на его меморандум от 7 ноября, посвященный этим проблемам, откликнулся помощник военного министра Джон Макклой, чей ответ, как никакой другой документ того периода, объясняет ход событий в послевоенной Корее:

На мой взгляд, меморандум Винсента по большому счету обходит вниманием по-настоящему безотлагательные вопросы, которые нам придется решать в Корее… ‹…› Генерала Ходжа, как я уяснил из разговора с ним, беспокоит вероятность прямого захвата коммунистами власти на нашей территории. Если это произойдет, наше намерение позволить корейскому народу свободно выбирать форму государственного правления окажется под серьезной угрозой. Не вызывает сомнений, что на нашей территории ведется активная и грамотная коммунистическая работа… ‹…› Представляется, что наилучшим способом решения этой проблемы в целом является создание своими силами разумного и респектабельного правительства или группы советников, которые под руководством генерала Ходжа смогут навести некоторый порядок в этом политическом, общественном и экономическом хаосе, что царит сейчас к югу от 38-й параллели, и тем самым подготовить почву для последующих когда-нибудь по-настоящему свободных и добровольных народных выборов… ‹…› Возвращаясь к меморандуму Винсента: разве это не просьба, по сути, сообщить Ходжу, что в действительности мы не особенно ему доверяем, что мы не готовы позволить ему сделать то немногое, что он в данный момент – и в какой момент! – считает способствующим достижению наших целей? Предлагаю не только выяснить его взгляды на проблему с коммунистами и его соображения относительно того, как помешать им разрушить наши планы, но и позволить ему привлекать для своих нужд сколько угодно опальных корейцев, положившись на его стремление держаться в рамках благоразумия[28].

Аргументация Макклоя, которая послужит оправданием всему, что будет делаться в Корее в ближайшие три года, сводилась к следующему: полагать, будто Соединенные Штаты могут сохранять нейтралитет, выступая просто наблюдателями со стороны, пока корейцы сами решают свою судьбу, – это утопия. Нужно вычленить из толпы противоборствующих фракций отдельных лидеров и помочь им завоевать и сохранить власть. И разумеется, виднее всего, кого из корейцев таким образом отметить, должно быть находящимся на месте – то есть Ходжу и его людям. Ни к каким дальнейшим уловкам, чтобы приукрасить действия, направленные на установление подходящего им режима, американское военное правительство уже не прибегало. Поскольку русские в этот период обеспечивали контроль над Северной Кореей в интересах коммунистического режима, единственным критерием, по которому американцы намеревались отбирать будущих глав Южной Кореи, было неприятие коммунизма и желание вести бизнес с Америкой.

Этот взгляд на американскую политику может показаться чересчур упрощенным, однако и сама политика была проще некуда. В октябре 1945 года американцы учредили при своем военном губернаторе генерал-майоре Арнольде корейский совещательный орган – палату советников, куда вошло одиннадцать человек. Хотя номинально в нем был представлен весь южнокорейский политический спектр, в действительности от левого фланга там числился лишь один кандидат – Ё Ун Хён. Поначалу он не хотел иметь никакого отношения с палатой, презрительно заявляя, что само ее создание «переворачивает с ног на голову представление о том, кто в Корее хозяева, а кто – гости». Потом, уступив личной просьбе Ходжа поучаствовать, Ё Ун Хён окинул взглядом собравшихся на первое заседание палаты – и вышел вон. Позже он спросил у Ходжа, готов ли тот назвать хоть сколько-нибудь представительным собрание, почти полностью состоящее из одних консерваторов. Одиннадцатый кандидат – известный националист по имени Чо Ман Сик, работавший на Севере, – не потрудился явиться в принципе.

Палата была обречена с самого начала. Большинству корейцев она слишком живо напоминала о недавнем колониальном опыте: ее председатель прежде был членом совещательного органа при японском генерал-губернаторе и активно поддерживал военные действия Японии. Тем не менее «несговорчивость» Ё Ун Хёна в сравнении с «готовностью сотрудничать» консерваторов, вступивших в созданный совет, укрепила уверенность американцев в том, что работать нужно именно с консерваторами, прежде всего с членами Корейской демократической партии. Но как теперь быть с действительным положением дел в сельской местности – ведь, в отличие от КНР, которая, согласно поступавшим Ходжу докладам, представляла собой «высокоорганизованную структуру на всех уровнях», КДП «в большинстве мест была плохо организована или вообще не организована»?[29]

Ходж на это ответил, что с КНР нужно бороться и уничтожить ее, чтобы тем самым обеспечить КДП возможность выжить и расти. Десятого ноября в качестве предупреждения всей корейской прессе была закрыта самая крупная сеульская газета, сочувствующая КНР, – якобы за нарушения в бухгалтерской отчетности. Двадцать пятого ноября Ходж телеграфировал Макартуру о намерении выступить против КНР: «Это будет по сути равнозначно “объявлению войны” коммунистическим элементам в Корее и может вылиться во временные беспорядки. Посыплются обвинения в политической дискриминации в “свободной” стране – и от местных розовых, и от розовой прессы. Если Корейская народная республика продолжит свою деятельность как ни в чем не бывало, готовность к независимости для Кореи отодвинется на долгий срок. Прошу прокомментировать». Макартур, как и Макклой до него, ответил просто, подтвердив абсолютную свободу действий для Ходжа: «Руководствуйтесь собственными соображениями… ‹…› Я недостаточно знаком с положением дел на местах, чтобы осмысленно вам советовать, но поддержу все, что вы сочтете нужным предпринять»[30].

Всю зиму 1945/46 года военное правительство вело кампанию по подавлению и КНР, и поднимающих голову профсоюзов, которые считались очагом подрывной деятельности коммунистов. Однако в процессе этой борьбы уже назревала новая конфликтная ситуация. В приступе благонамеренного реформаторского рвения сразу после прибытия американцы сильно облегчили обременительные условия землепользования для крестьян-арендаторов – крайне популярный шаг – и сняли ограничения с торговли рисом. Традиционное избыточное производство риса всегда было опорой корейской экономики[31]. Но американцы своими мерами, пусть и принятыми из лучших побуждений, вызвали волну спекуляций и барышничества в невиданных для страны масштабах. Всего за год, прошедший с сентября 1945-го, цена бушеля риса взлетела с 9,4 иен до 2800. Чиновники сколачивали огромные состояния на контрабанде и спекуляции рисом. К февралю 1946 года пришлось не только отменить свободную торговлю рисом, но и ввести строгое нормирование. От крестьян требовали сдачи урожая по жесткой квоте, за исполнением следила местная полиция и чиновники.

Зимой 1945 года правившие в Южной Корее американцы уже не тешили себя иллюзиями, будто приближаются к созданию упорядоченного демократического общества. Они понимали, что руководят неспокойной, несчастной страной, в которой назревают серьезные беспорядки. Они видели, что жажда единства и независимости страны у корейцев сильнее любой другой идеологии и настроений. Они чувствовали, что бессистемная политика военного правительства, контрастирующая с последовательной, хотя и безжалостной социализацией, происходящей к северу от 38-й параллели, могла только усилить преклонение Кореи перед Советским Союзом и еще больше снизить популярность Америки. Шестнадцатого декабря Ходж отослал Макартуру в Токио пессимистичный доклад, который затем лег на стол президенту Трумэну. Краткое изложение ситуации, в которой он находился, Ходж подытожил так: «В сложившихся обстоятельствах, если не последует никаких корректирующих действий, я позволю себе рекомендовать всерьез задуматься о соглашении с Россией, обязывающем ее и США одновременно вывести войска из Кореи, чтобы предоставить корейцев самим себе и дождаться самоочищения страны посредством неизбежного внутреннего переворота»[32].

Ходж и его коллеги взваливали всю непомерную вину за свои трудности на русских – на проводимую под руководством Советов внутреннюю политику на Севере и на умелую подрывную деятельность на Юге. Американцы видели руку Москвы в целом ряде южнокорейских политических группировок. Но они сильно переоценивали и желание, и возможности Советов вмешиваться в дела на Юге в этот период. Коммунисты в обеих частях Кореи, безусловно, желали бы объединить страну под своим началом. Но и многие корейские некоммунисты, активно ратуя за объединение, вызывали у американцев неприятие – просто потому, что Ходж и его соратники полагали, будто иначе как под властью коммунистов объединение недостижимо. Американское военное правительство в Корее – как и его аналоги в других регионах мира в этот период – отказывалось видеть, что его собственные манипуляции консервативными силами ничем не отличаются в нравственном и политическом отношении от советского руководства коммунистическими объединениями в «советской» зоне. Либеральный взгляд на историю в конечном счете признает благотворность американского влияния на послевоенное политическое урегулирование в развитых странах, прежде всего европейских, оказавшихся под контролем Америки. Но в Корее, как и во многих других менее развитых странах, трудно было найти какое-либо перспективное антикоммунистическое руководство, обладающее преданностью идеалам и приверженностью приемлемым нравственным и политическим принципам, которые сделали бы его достойным поддержки Соединенных Штатов.

Двадцать седьмого декабря 1945 года Совещание министров иностранных дел трех союзных держав в Москве завершилось подписанием важного соглашения. Русские приняли предложение американцев по Корее: на следующие пять лет она переходила под четырехстороннюю «международную опеку», призванную обеспечить ее восстановление как независимого единого государства. Соглашаясь на опеку четырех стран, Москва шла на уступку, поскольку такая опека мешала Корее немедленно приступить к построению коммунизма. Скорее всего, русские предполагали, что левый фланг в Корее достаточно силен, чтобы в конце концов добиться победы своими силами при любом раскладе. Однако, помимо этого, Московские соглашения демонстрировали, как мало в тот момент значила для Сталина Корея. Он хотел развеять опасения Запада относительно своих притязаний на Дальнем Востоке, надеясь, вне всякого сомнения, что за это Вашингтон не так настойчиво будет противодействовать политике Советов в Европе.

В течение нескольких недель после московской встречи в Южной Корее происходили политические потрясения. Правофланговые фракции яростно выступали против перспективы опеки, подкрепляя свое неприятие забастовками и демонстрациями. Не менее бурно выражали недовольство Ходж и его советники, которые гневно осуждали неизвестных «экспертов» Госдепартамента, заключивших соглашение с Советами. Двадцать восьмого января генерал в знак протеста подал заявление об отставке. Заявление отклонили. Более того, в Вашингтоне идеи Ходжа и его группы воспринимались все более благосклонно. В феврале в Корею собственной персоной наведался проницательный дипломат Эверелл Харриман и по возвращении самым лестным образом отозвался о «способностях и дипломатии» Ходжа. Теперь сами американцы вывернули собственное предложение наизнанку и, по сути, отозвали свое согласие на него. После совещания в Москве президент Трумэн пришел к убеждению, что госсекретарь Бирнс пошел на чрезмерные уступки, что настало время занять твердую позицию по поводу экспансионизма Советов и что необходимо дать отпор Сталину на нескольких решающих фронтах. И Корея была признана одним из главных. Вся Азия понимала, что за борьба сейчас ведется на полуострове. «Корейский вопрос, – говорилось в передовице китайской газеты “Та Кун Пао”, – это, по сути, арена столкновения непримиримых политических сил – русских и американцев, борющихся за господство».

Новое предложение Ходжа заключалось в том, чтобы поскорее создать в Корее отечественный законодательный орган – прежде, чем состоится первое заседание Совместной американо-советской комиссии, призванной следить за исполнением договоренностей по опеке. Четырнадцатого февраля в здании сеульского Капитолия состоялось первое заседание Демократического совета граждан Кореи. Из двадцати восьми его участников двадцать четыре принадлежали к правым политическим партиям. Ли Сын Ман заявил: «Отныне и впредь Совет будет представлять корейский народ во взаимоотношениях с генералом Ходжем и военным правительством». Хотя и ограниченный в своих полномочиях, Совет все же предложил американцам кандидатуры приемлемых корейских лидеров, которых можно было противопоставить коммунистической верхушке под предводительством Ким Ир Сена, формируемой руками СССР на Севере. Двадцатого марта, когда Совместная комиссия приступила к работе, каждая из участниц сосредоточила основное внимание и претензии на том, что ее сторонникам в зоне ответственности второй участницы предоставляется недостаточно возможностей для ведения политических кампаний.

Теперь американцы взяли курс, с которого их уже не собьют: ускоренными темпами создать в Южной Корее внушающий доверие правительственный аппарат, способный послужить оплотом против коммунистического Севера. Двенадцатого декабря 1946 года состоялось первое заседание Временного законодательного собрания Южной Кореи, среди участников которого вновь преобладали правые – настолько, впрочем, непреклонные, что первые сессии они бойкотировали в знак протеста против вмешательства американцев в выборы – безрезультатного, впрочем – с целью предотвратить подтасовки голосов со стороны крайне правых. Центральный орган власти – Временное правительство Южной Кореи – находился под контролем растущего корпуса корейских чиновников. В 1947 году случайная выборка из 115 чиновников показала, что 70 состояли на государственной службе при японцах. Только за одиннадцатью числилась какая-либо антияпонская деятельность в корейский период.

Подозрения многих корейских националистов относительно действий американского военного правительства удвоились, когда национальную полицию – самое ненавистное орудие японской тирании – не только не упразднили, но и усилили. Официальные американские историки, писавшие об оккупации, сами отмечали, что «объем функций и широта полномочий, которыми была наделена японская полиция в Корее, мало найдет аналогов в странах современного мира»[33]. Двенадцать тысяч состоявших в ее рядах японцев были отправлены домой. Но оставшиеся 8000 корейцев – верные слуги жестокой тирании, при которой основными инструментами власти были пытки и узаконенные убийства, – пошли на повышение и продвинулись по служебной лестнице, а общая численность полиции в Южной Корее увеличилась вдвое. Получив американское оружие, внедорожники и радиопередатчики, полиция стала главным исполнительным органом американского военного правительства и его основным источником политических разведданных. Сколько было в ней таких, как И Гу Бом, один из самых одиозных полицейских при японском режиме, в августе 1945 года опасавшийся за свою жизнь, а год спустя уже заправлявший одним из крупных полицейских участков в Сеуле… Целая плеяда палачей и борцов с национализмом, отличившихся при колониальном режиме, оказалась на беспрецедентно высоких должностях. В 1948 году 53 % начальствующего состава и 25 % рядовых полицейских прошли подготовку при японцах. По иронии судьбы при формировании полицейских сил, из которых затем вырастет южнокорейская армия, американцы не допустили до службы ни одного из тех, кого сажали в тюрьму японцы, а следовательно, никого из участников антияпонского сопротивления. Первым начальником штаба южнокорейской армии в 1947 году стал бывший полковник японской армии.

Типичным продуктом этой системы был Пэк Сон Ёп, который в войне 1950–1953 годов покажет себя одним из немногих компетентных военных армии Ли Сын Мана и станет начальником штаба, когда ему будет едва за тридцать. Сын северокорейского землевладельца, он отучился в престижной Пхеньянской старшей школе, а затем в Мукденской военной академии и в юности служил офицером в японской армии в Маньчжурии. «Мы вообще не думали ни о каком японском влиянии, – пожимал он плечами годы спустя. – В молодости все принимаешь как должное. В то время японцы были номером один. Они побеждали. Никаких британцев или американцев мы в глаза не видели»[34]. Под конец Второй мировой подразделение Пэка сражалось с русскими. До дома он добирался месяц – пешком. Коммунистический режим в том виде, в каком его насаждали на Севере, Пэк очень быстро невзлюбил и 28 декабря 1945 года перебежал через проходящую по 38-й параллели границу на Юг, оставив на Севере жену. Она перебралась к нему позже. Два месяца спустя он поступил в военно-полицейские формирования лейтенантом. Дальше он быстро рос по службе и стал сначала начальником разведуправления в зачаточной южнокорейской армии, а за несколько недель до вторжения в 1950 году – командиром дивизии. Достигнуть таких высот, не демонстрируя абсолютную приверженность режиму Ли Сын Мана и всему, что он подразумевал, было невозможно. Но в своей основе любое азиатское общество проникнуто инстинктивным стремлением служить сильнейшему. Поэтому Пэка можно упрекнуть самое большее в том, что он был жестким и честолюбивым продуктом своей среды.

Тем не менее среди молодых южнокорейцев нашлось немало тех, кто открыто выражал враждебное отношение к Ли Сын Ману – и поплатился за это. Многие угодили за решетку, еще больше перешли в разряд «нелюдей». Сын сеульского банковского служащего Мин Пхён Гю в 1946 году поступил на медицинский факультет, но в 1948 году его оттуда исключили за принадлежность к студенческой организации левого толка. «В нашей стране в то время возник интеллектуальный вакуум, – говорит он. – Все интересные книги поступали только из Северной Кореи, и система распространения у коммунистов работала что надо. Американцев мы считали хорошими людьми, которые просто плохо понимают Корею»[35]. Семья Мин Пхён Гю, состоявшая из восьми человек, жила в благородной бедности. В 1945 году отец потерял работу в горнодобывающей компании, чьи месторождения находились к северу от 38-й параллели. Мин занялся антиправительственной деятельностью: ходил на демонстрации, распространял коммунистические брошюры, по ночам расклеивал политические плакаты. После очередной такой ночи его арестовали и посадили за решетку на десять дней. Руководителей его группы судили и приговорили к длительным срокам заключения, самого Мина выпустили, но исключили из университета, к огромному горю отца. Как сотни тысяч других, Мин отчаянно желал падения Ли Сын Мана.

Другой студент университета, сын землевладельца Кап Чон Джи, относился и к американцам, и к собственному правительству гораздо лучше, чем Мин Пхён Гю. Но и этот на редкость образованный и культурный кореец, как и основная масса народа, очень смутно представлял себе политику собственной страны: «В те времена мы понятия не имели, что такое демократия. Еще долго после прибытия американцев мы не знали, что такое коммунисты и кто такой Ли Сын Ман. Поэтому многие студенты из сельской местности, крестьянские дети, называли себя коммунистами. Политического рвения у них хватало, но и невежества было в избытке»[36]. Корейское общество, прожив вне какой бы то ни было политической системы почти полвека, с трудом приноравливалось к новой. Неудивительно, что разногласия и конфликты в нем оказались довольно примитивными – между имущими и неимущими, между обладавшими привилегиями власти и не обладавшими, между землевладельцами и крестьянами, между интеллектуалами и прагматиками. Цивилизованные политические дебаты были для Южной Кореи недоступной роскошью – впрочем, для Северной тоже.

⁂

Феррис Миллер, офицер ВМС, состоявший в передовом отряде, который высадился в Инчхоне в сентябре 1945-го, покинул страну под конец того же года. Однако это был уникум – американец, всем сердцем полюбивший Корею: «Она запала мне в душу. Мне все здесь нравилось – и сама страна, и еда, и люди». В феврале 1947 года он вернулся в Сеул гражданским вольнонаемным сотрудником военного правительства. И пришел в ужас от увиденного:

Все катилось под откос. Ничего не работало – трубы перемерзли, электричество постоянно пропадало. Коррупция цвела пышным цветом. Множество искренних патриотов Юга верили басням, которые скармливал им Север. Отовсюду возвращались на родину корейские изгнанники – из Маньчжурии, Китая, Японии. Туго было всем, даже американцам. В военных магазинах почти шаром покати. Большинство наших просто ненавидели эту страну. Были такие, кто приедет, продержится недельку – и на выход. Корейцы мастерили себе одежду из армейских одеял, на вокзалах толклись беспризорники; на холмах, окружавших Сеул, рубили лес на дрова; транспортная система разваливалась. Паршивые были времена[37].

Точно такую же картину, какую увидел Миллер в Сеуле, можно было наблюдать этой зимой и в Берлине, Вене, Гамбурге – любом разоренном войной городе Европы. Даже в Лондоне и Париже в 1947 году холод и лишения были в порядке вещей. Но если в Европе демократическая политическая жизнь возрождалась с удивительной энергией, то в Южной Корее складывалось коррумпированное в основе своей общество. Американцы передавали бразды правления корейским консерваторам, для которых народная свобода была пустым звуком, а прельщали их только власть и деньги. Управление страной и охрана правопорядка оказались в руках тех, кто охотно служил орудием тирании, с которой мир совсем недавно боролся в глобальной войне. Единственным четким критерием отбора для претендентов на эти должности была враждебность к коммунизму.

В 1945–1947 годах иностранные политические покровители Северной и Южной Кореи получили постоянную опеку над своими протеже. Дальнейшие события описывать уже проще. В сентябре 1947 года, несмотря на протесты СССР, Соединенные Штаты вверили судьбу Кореи Организации Объединенных Наций. Москва сделала Вашингтону предложение, удивительно схожее с тем, которое генерал Ходж выдвигал двумя годами ранее: обе великие державы должны одновременно вывести войска и позволить корейцам самим распоряжаться своим будущим. Русские были уверены – и не без оснований, – что левые силы в обеих Кореях, предоставленные сами себе, одержат верх. Американцы, руководствуясь теми же соображениями, отклонили план Советов. Четырнадцатого ноября Генеральная Ассамблея приняла встречное предложение американцев: в Корее пройдут выборы в правительство под наблюдением ООН, после чего страна получит независимость и все иностранные войска будут выведены. Восточный блок воздержался от голосования по американскому плану, и он был принят при сорока шести голосах за и одном против.

Первое заседание Временной комиссии ООН по Корее состоялось в Сеуле 12 января 1948 года. И СССР, и Северная Корея наотрез отказывались от участия ООН в определении будущего страны. Таким образом, с самого начала стало ясно, что любое решение, выработанное комиссией, будет проводиться в жизнь только к югу от 38-й параллели. Межсессионный комитет Генеральной ассамблеи ломал голову над этой проблемой довольно долго. Доктор Ли Сын Ман отстаивал необходимость безотлагательно провести выборы для той части Кореи, которая к ним готова, и неважно, какую долю страны она сейчас составляет. Но все оппозиционные корейские партии высказывались против выборов, которые будут бойкотировать коммунисты. Во-первых, в ситуации бойкота по-настоящему «свободные» выборы были невозможны, а во-вторых, они на долгие годы, если не навсегда, поставили бы крест на национальном единстве, которого по-прежнему так жаждали многие корейцы. Это было равносильно тому, чтобы официально признать раздел Кореи.

Австралийские и канадские члены Временной комиссии ООН разделяли опасения оппозиции. Но большинство стран-участниц – Франция, Филиппины, Китай под руководством Чан Кайши, Сальвадор, Индия – высказались в поддержку выборов на Юге. Межсессионный комитет согласился, что выборы нужно провести. Предвыборная кампания для первого правительства Южной Кореи проходила на фоне ужесточавшихся политических репрессий. Американский военный губернатор Уильям Дин на вопрос комиссии ООН о политзаключенных ответил так: «Я еще не видел в тюрьме ни одного человека, который сидит за то, что его идеология отличается от идеологии остальных». И тем не менее именно он уполномочил корейскую полицию формировать из группировок «лояльных граждан» «организации охраны общественного порядка». Американцы довольно скоро прозвали их «отрядами головорезов Ли». Назначение у них было откровенно террористическое: извести в Южной Корее не только коммунистов, но и любые группы населения, не сочувствующие правым. За полтора месяца до выборов в ходе беспорядков было убито 589 человек, а 10 000 «обработаны» в полицейских участках.

В день выборов при общей численности населения в 20 миллионов на участки пришло 95 % из зарегистрированных 7,8 миллиона избирателей. Комиссия ООН признала выборы «действительным изъявлением свободной воли народа». Посол США в ООН Джон Фостер Даллес сообщил Генеральной Ассамблее, что выборы «явились великолепной демонстрацией способности корейского народа создать представительное и ответственное правительство». Пятьдесят пять мест из двухсот в новом конституционном собрании Южной Кореи получил «Альянс за скорую независимость Кореи» Ли Сын Мана. Двадцать девять завоевала консервативная демократическая партия «Хангук», оставшиеся две правые партии получили двенадцать и шесть мест соответственно. Таким образом, подавляющее большинство принадлежало правым. Левые бойкотировали выборы. Северокорейцы на приглашение присылать делегатов, как и ожидалось, не откликнулись. Ли Сын Ман со сторонниками учредили президентскую систему правления. Сам Ли стал первым избранным главой Южной Кореи, вступив в должность на торжественной церемонии 24 июля 1948 года. Четырнадцатого августа, в третью годовщину победы над Японией, под завывания большого колокола на улице Чонно над зданием Капитолия в Сеуле был спущен флаг США и поднят флаг новорожденной Республики Корея. Генерал Макартур лично выступил с воинственной речью, в которой заявил корейцам: «Вашу страну разделил искусственный барьер. Этот барьер должен быть разрушен».

Все последующие месяцы Ли Сын Ман насаждал в Южной Корее беспощадную диктатуру. Любого министра, у которого наблюдался хотя бы намек на независимость, снимали с должности. Президент планомерно стягивал полицию и военно-полицейские формирования под личный контроль. Каждая новая манифестация со стороны левых вызывала новую волну репрессий со стороны правительства. Вдоль 38-й параллели то и дело возникали стычки с северокорейскими пограничными отрядами – виноваты в этих столкновениях обе стороны были примерно одинаково. Самые серьезные беспорядки в Южной Корее начались 19 октября 1948 года, когда в Йосу, на юго-западной оконечности полуострова, взбунтовалось армейское подразделение, отправленное подавлять коммунистическое восстание на острове Чеджу. Завоевав поддержку местного гражданского населения призывами покарать репрессивную полицию, они двинулись на город под названием Сунчхон. Там их остановили. К концу месяца восстание подавили – ценой тысячи жизней. Однако атмосфера репрессий, нетерпимости и политической беспощадности только накалялась. Полная ненависти пхеньянская радиопропаганда подпитывала слухи о неминуемом вторжении с севера. В ноябре были введены ограничения в прессе и произведено более семисот политических арестов. С сентября 1948 по апрель 1949 года в Южной Корее полицией было задержано 89 710 человек. Только 28 404 из них были отпущены без предъявления обвинений. Ким Гу, семидесятичетырехлетний ветеран «временного правительства», сильно пострадавший за противостояние японским властям и все еще пользовавшийся повсеместным уважением в Южной Корее как самый заслуживающий доверия соперник президента, был убит в своем кабинете марионеткой Ли Сын Мана в июне 1949 года. В том же месяце последние оккупационные войска Соединенных Штатов, за исключением группы обеспечения и подготовки численностью в пятьсот человек (KMAG, группы военных консультантов США в Корее), покинули страну. Ли Сын Ман отчаянно умолял продлить американское военное присутствие. Но СССР уже вывел армию из северной части, да и Вашингтону в любом случае не особенно хотелось задерживать свои войска в Корее, оккупация которой обошлась ему так дорого во всех смыслах. Соединенные Штаты сделали все, что сочли возможным. Учитывая множество других притязаний на ресурсы Америки с усилением холодной войны, ее лидеры не хотели допустить, чтобы Корея приобрела слишком большое значение. Решительное намерение Вашингтона снизить издержки, в которые могла ввергнуть Штаты Корея, привело к тому, что новая армия доктора Ли Сын Мана не получила ни бронетехники, ни тяжелой артиллерии. Южную Корею предполагалось снабдить исключительно средствами обороны, прежде всего для борьбы с набирающим силу партизанским движением.

После мирного ухода Красной армии из Северной Кореи американцы уже меньше опасались открытой агрессии со стороны коммунистов на полуострове. К северу от 38-й параллели Советы оставили в руках своего протеже Ким Ир Сена тоталитарное сталинское общество с намертво затянутыми гайками. Русские советники помогли создать по всей стране сеть народных комитетов и центральное правительство на основе Временного народного комитета. В ноябре 1946 года были проведены первые выборы из единственного списка кандидатов, выставленных «Единым демократическим фронтом». Москва сообщала, что группировка Ким Ир Сена получила 97 % голосов. В феврале 1947 года в Пхеньяне состоялся первый Съезд народных комитетов, на котором было созвано Народное собрание Северной Кореи. Девятого сентября 1948 года была провозглашена Корейская Народно-Демократическая Республика. Но Северная Корея была слаборазвитой страной. Перспектива начать войну без прямой поддержки своих русских хозяев все еще представлялась отдаленной. У сотрудников Пентагона и Госдепартамента, которым была небезразлична судьба Кореи, возникали серьезные сомнения по поводу того, что было сделано и создано на Юге от имени Америки. В то же время представлялось, что из безвыходной ситуации получилось извлечь максимум пользы. То, что Штатам удалось сохранить поддержку своей антикоммунистической программы со стороны западных союзников, можно было считать значительным дипломатическим достижением. Комиссия ООН по Корее, на которую была возложена задача стремиться к объединению расколотой страны под ее надзором и контролем, сохраняла постоянное присутствие на Юге, отслеживая взаимно враждебные действия Сеула и Пхеньяна, чтобы вовремя «обнаружить и сообщить о любом развитии событий, которое может привести к вооруженному конфликту в Корее или тем или иным образом его подразумевать». Двусмысленной данью остаткам демократии, которая еще как-то теплилась на Юге, стала ситуация на выборах в новое Национальное собрание в мае 1950 года, продемонстрировавшая прискорбную непопулярность Ли Сын Мана. Правые партии получили только сорок девять мест: сто тридцать досталось независимым кандидатам и сорок четыре места – другим партиям.

⁂

Сейчас, оглядываясь назад, мы ясно видим, что политика Соединенных Штатов в Корее была неуклюжей и плохо продуманной. В ней отразился недостаток не только понимания, но и интереса к стране и ее людям помимо их способности служить кирпичиками в бастионе, воздвигаемом против коммунистической агрессии. Вполне вероятно, что из того же недостатка проистекали проблемы Штатов не только в Корее, но и в Китае, а затем и во Вьетнаме. Горячее стремление оккупационных властей воспроизвести в Азии американские политические и бюрократические институты не находило отклика у корейцев, имевших совсем другие представления и приоритеты. Из всех азиатских стран лишь Япония представляла в 1940-х – как и сегодня – единственный блестящий пример общества, в котором отлично прижились иноземные американские политические институты. Только Япония оказалась достаточно образованной и однородной, чтобы адаптировать эти новые структуры. Только в Японии традиционные власти не отождествлялись их более бедными соотечественниками с невыносимой несправедливостью, коррупцией и сотрудничеством с иностранными угнетателями. Самым мощным оружием в арсенале коммунистов в Азии была видимость приверженности честности и бескорыстию в противовес беспардонной алчности и порочности противников. Многие азиаты слишком поздно поняли, что расплатой за демонстрацию верности идеалам становится потеря гражданских свобод. В тех частях Азии, которые поддавались влиянию американцев, последние, надо отдать им должное, пытались смягчить худшие проявления помещичьего уклада и социального гнета. Но они никогда не признавали, насколько эти пороки мешали им руководить в соответствии с демократическими принципами. Снова и снова американцы в Азии связывались с группировками, у которых не было никакой надежды удержать власть без насилия. Оставаться на занимаемых постах сторонникам Чан Кайши, как и сторонникам Ли Сын Мана, удавалось, лишь применяя репрессивные меры.

Тем не менее Штаты вправе утверждать перед судом истории, что более идеалистическая политика в послевоенной Корее толкнула бы страну прямо в объятия коммунистов. Заслуги местных коммунистов в борьбе против японцев, а также непричастность к помещичьей прослойке и коррупционерам почти наверняка позволила бы им получить поддержку избирателей в 1945–1946 годах. Даже если изначально коммунисты были готовы сформировать коалицию с центристскими и правыми, разве их не постигла бы та же участь – гибель или бессилие, – которая выпала на долю многих восточноевропейских политиков того периода, не говоря уже о северокорейских? Исторические исследования дипломатических отношений убедительно доказали, что в 1945–1946 годах Южная Корея, вопреки тогдашним представлениям американцев, не входила в экспансионистские планы СССР. Но откуда тогдашним руководителям стран Запада было знать или догадываться о том, что Сталин милостиво решил избавить Корею от участи Чехословакии, Польши, Югославии, Румынии, Венгрии, Австрии? В конце сороковых слишком многое свидетельствовало о том, что Советский Союз задался целью испытывать Запад на прочность при каждом удобном случае и рвать там, где тонко. Доктор Ли Сын Ман и его последователи по крайней мере олицетворяли силу и решимость в тот период, когда эти качества были на вес золота. В исторической оценке послевоенного периода иногда упускается из вида, что русские внушали многим европейцам такой же страх, как немцы несколькими годами ранее. Соглашателей с Гитлером высмеивали и презирали. Те, кто наблюдал за ужасающими изнасилованиями и грабежами Красной армии в Восточной Европе и понимал бесспорную готовность Москвы пользоваться кровопролитием как инструментом своей политики, не испытывали ничего, кроме презрения к будущим соглашателям со Сталиным, будь то в Европе или в Азии.

И манипулирование южнокорейской политикой со стороны США в 1945 году казалось далеко не таким ужасным и непростительным вмешательством, даже в либеральных кругах, каким может казаться сорок лет спустя. В ходе Второй мировой члены «Большой тройки» считались с правами человека и чувствами азиатских народов ничуть не больше, чем главы военного правительства в Сеуле в 1945–1948 годах. Если в корейской полиции пытают или убивают гражданских, если высокопоставленные лица берут взятки, если политики ведут себя как мафиози – разве это не потому, что «эти люди» так привыкли и делали так всегда? Разве это не очередное проявление западного высокомерия – пытаться навязать западные гуманистические идеи людям, для которых собака (ее забивают путем удушения, а тушу, чтобы удалить шерсть, опаляют сосновой лучиной) – лакомство, а местные ресторанные путеводители изобилуют описаниями блюд из жареных сверчков и вареных шелковичных червей? Действия американцев в Корее в 1945–1950 годах должны оцениваться с учетом неоспоримой реальности советского экспансионизма и бездонности творимого Сталиным зла. Никакие обвинения режима Ли Сын Мана не затмят одной простой истины: в то время как Соединенные Штаты намеренно отказывались поставлять в Южную Корею средства для осуществления вооруженной агрессии, Советский Союз обеспечил Северной Корее большой арсенал танков, артиллерии и военных самолетов. События, развернувшиеся летом 1950 года, показали, что опасения американцев за судьбу полуострова были не напрасны – при всех издержках их реакции.

Глава 2

Вторжение

В отношениях между Северной и Южной Кореей 1949 год ознаменовался резким нарастанием накала пропагандистской истерии с обеих сторон. На Юге постоянное военное давление подтачивало силы партизан-коммунистов, скрывавшихся в горах. В апреле 1949 года Пхеньян пригласил южнокорейских лидеров, выступавших против Ли Сын Мана, принять участие в «коалиционной конференции». Из 545 присутствовавших делегатов 240 были с Юга. Ли Сын Ман осудил их – небезосновательно – как «коммунистических прихвостней». В августе в Хэджу, расположенном чуть севернее 38-й параллели, состоялось заседание нового коммунистического Верховного народного собрания. На нем было объявлено о создании Народной Демократической Республики, объединяющей Северную и Южную Корею. Министром иностранных дел в ней был назначен представитель Юга. Однако неутихающие приграничные стычки на 38-й параллели инспирировались обеими сторонами. В мае 1949 года в ходе одного из самых серьезных столкновений южнокорейские силы вторглись на две с половиной мили на территорию Северной Кореи и атаковали расположенные там деревни. В декабре в этой атмосфере острого взаимного недоверия британское Министерство иностранных дел запросило у Военного министерства военную оценку положения дел в Корее. Ответ был получен скептический:

В прошлом [писал майор Дж. Фергюсон Иннс] мы всегда полагали, что независимо от численного состава северокорейским силам не составит труда расправиться с южнокорейскими, если развернутся полномасштабные военные действия. Американцы, как и следовало ожидать (учитывая, что южнокорейские войска набирали, вооружали и готовили именно они), придерживались другой точки зрения. Однако в последнее время они приходят к тому же мнению, что и мы, относительно возможностей обеих сторон… ‹…› По поводу вопроса об агрессии со стороны Севера – можно не сомневаться в том, что их конечной целью является захват Юга; думаю, не стоит сомневаться и в том, что рано или поздно они это сделают, и тогда, как вы сами совершенно верно заметили, азиатским коммунистам останется только поблагодарить американцев за вклад в их военную мощь в виде оборудования. Что касается способов достижения этой цели, если исключить развязывание третьей мировой, я полагаю, они воспользуются испытанной тактикой подготовки страны изнутри, не обращаясь к открытой агрессии, хотя «приграничные столкновения», безусловно, продолжатся.

‹…› Что касается американской политики (если таковая вообще имеет место) в отношении Южной Кореи, могу сказать лишь, что нам о ней известно мало, а о планах американцев на будущее и того меньше… ‹…› И хотя мы не испытываем сомнений по поводу будущих планов Северной Кореи (или СССР) в отношении Южной Кореи, в ближайшее время вторжение кажется нам маловероятным, однако если оно все же состоится, вряд ли, на мой взгляд, американцы будут в этом участвовать. Обладание Южной Кореей не имеет существенного значения для стратегических планов союзников, и хотя, разумеется, было бы желательно не отдавать ее врагу, она не настолько важна, чтобы развязывать из-за нее третью мировую войну. Пока же мы должны смириться с непростым статус-кво и надеяться на лучшее[38].

Командующий американской группой военных советников в Корее бригадный генерал Уильям Линн Робертс закономерно видел южнокорейскую армию в более оптимистичном свете, чем британский офицер, оценка которого приведена выше. В письме к руководителю Отдела планирования Пентагона генералу Чарльзу Болте в марте 1950 года он доказывал, что американцы должны сыграть заметную роль в укреплении формирований южнокорейской армии:

Если Южной Корее придется защищаться от агрессии Севера, ее сухопутная армия вполне способна справиться с этой задачей на отлично. При наличии американских советников (хотя бы на уровне полков и дивизий) она справится еще лучше, поскольку, как мы уже убедились, чем хуже положение, тем больше они полагаются на американцев. Иными словами, командование примут на себя советники, если не де-юре, то де-факто.

Здесь, конечно, коренились многие заблуждения, от которых будет страдать армия США в Азии следующие лет 25‒30. Убеждение, что американские офицеры смогут, по сути, командовать азиатскими войсками так же, как британцы двести лет командовали в индийской армии, сохранялось вплоть до вьетнамской войны. Хуже того, американцам казалось, что можно соблюсти политес, выдавая фактических командиров за простых «консультантов». Позже, по мере роста армии Южной Кореи в ходе войны, этот принцип получит дальнейшее распространение, так что корейские подразделения будут подчиняться американским. Корейцы понимали, что их американские союзники и наставники совершенно не уверены в них, и это понимание оправдывало такой расклад. Но в марте 1950 года, несмотря на весь свой оптимизм по поводу потенциала южнокорейской армии, Робертс признавал, что стратегическая перспектива складывается не в пользу Сеула:

По всем данным разведотдела, у Северной Кореи имеется до 100 русских самолетов и программа подготовки военных летчиков. Вы знаете, и я знаю, что могут сделать с войсками, городами и транспортом на дорогах сто самолетов.

Таким образом, если сегодня на Южную Корею нападут неполноценные [sic] сухопутные войска Северной Кореи при поддержке воздушного корпуса, я считаю, что Южная Корея получит кровавое поражение. И тогда, зная немного этих людей, я готов предположить, что они пойдут за явным победителем, а значит, Южную Корею поглотят и присоединят к остальной Красной Азии.

Сейчас это сытая страна, есть товары по программе экономического сотрудничества, хороший урожай риса, которым теперь завалены все склады, пусть даже финансовое положение пошатнулось из-за высоких инфляционных ожиданий. Корея становится желанным военным трофеем; стратегически она нацелена в самое сердце Японии, а в руках врага она ослабляет японский бастион обороны Запада[39].

Взгляды Вашингтона на значимость Кореи для борьбы с коммунизмом менялись. Но американское военное правительство по-прежнему пребывало в замешательстве, что отражалось и в сигналах, подаваемых остальному миру. Критическим фактором в политике США на Дальнем Востоке к лету 1950 года стала досада и горькое разочарование американского народа из-за того, что Китай «сдали» коммунистам. Поражение курируемой американцами националистической армии Чан Кайши сильно потрясло и огорчило не только легендарное «китайское лобби», но и многих американцев, которые выросли с ощущением миссионерской приверженности Китаю. Обширное азиатское сообщество было основной движущей силой в жизни таких людей, как Генри Люс, рекордные семь раз помещавший Чан Кайши на обложку журнала Time. В случае крупных промышленников, таких как Альфред Кольберг, экономические интересы были неотделимы от подлинной личной привязанности к Китаю. Денежные инвестиции Америки в трещавший по швам насквозь коррумпированный режим Чан Кайши зашкаливали: 645 миллионов долларов финансовой помощи и 826 миллионов долларов по ленд-лизу во время Второй мировой войны, затем еще два миллиарда долларов в последующие годы. Азия в целом и Китай в частности вызывали у многих американцев душевный отклик, какого не вызывала Европа. Европа была уже полностью сформировавшимся обществом, и Америке не приходилось ожидать от нее благодарности за участие и помощь. Азия же казалась почти нетронутой, лишь отчасти цивилизованной, открытой любому положительному культурному, религиозному и демократическому влиянию, которое могли оказать Соединенные Штаты. На протяжении Второй мировой Америка не расставалась с иллюзиями по поводу достоинств и могущества режима Чан Кайши, которых никто из союзников не разделял. Хорошо знакомые с культурой и традициями Китая сотрудники Госдепартамента постоянно предупреждали о безнадежной коррупции и некомпетентности националистов и о неодолимой силе коммунистов Мао Цзэдуна, однако единственное, чего они удостоились, – это проклятия годы спустя. Дейвис, Винсент и другие стали для консервативной Америки не преданными своей стране пророками, предостерегающими о грядущей беде, а воронами, накликавшими беду. «Китай просил у нас меч, а мы дали ему тупой ножичек для чистки фруктов», – заявил сенатор Бриджес от штата Нью-Гэмпшир. Сенатор Тафт осудил потакающих Госдепартаменту, «во главе с группой левых, которые явно хотели избавиться от Чан Кайши и были готовы по крайней мере отдать Китай в коммунистические руки». Переход Китая под власть коммунистов не только не заставил американцев удостовериться в том, что поддерживаемый ими режим имеет какой-то вес в его собственной стране, но, наоборот, подвел большинство в Штатах к выводу, что антикоммунистические режимы обязательно нужно поддерживать и укреплять, даже если они совсем непопулярны у собственного народа. Джордж Кеннан выступал с идеей, что «сентиментальные чувства к китайцам» у американцев – «это одновременно и снисходительное покровительство, и опасная наивность». Госсекретарь при Трумэне Дин Ачесон из кожи вон лез на протяжении 1949 года, чтобы примирить американцев с вероятным падением последнего оплота Чан Кайши – острова Тайвань.

Прискорбный, но неоспоримый факт заключается в том, что зловещий исход гражданской войны в Китае никак не зависел от правительства Соединенных Штатов [в высшей степени здраво излагал Ачесон в Белой книге в августе 1949 года]. Ничего из того, что наша страна сделала или могла бы сделать в разумных пределах своих возможностей, не изменило бы результата; ничего из того, что нашей страной не было сделано, этому не способствовало. Все это предопределили внутренние китайские силы, на которые наша страна пыталась повлиять, но не сумела. Решение было принято внутри Китая, пусть и безальтернативное.

Однако теперь пришло время сенатора Джозефа Маккарти. Согласно подсчетам института Гэллапа, 39 % американцев считали устроенную республиканцем из Висконсина «охоту на красных ведьм» – преследование чиновников Госдепартамента, «сдавших» Китай коммунистам, – «хорошим делом». По словам лучшего биографа Маккарти, «политическая атмосфера весной 1950 года была такова, что факты и логика часто не имели значения». Сенаторы Бриджес, Ноулэнд и Маккарран выступили с заявлением, в котором осудили Белую книгу Ачесона по Китаю как «1054-страничное описание желаемой, ничего не значащей политики, которая привела лишь к тому, что Азия оказалась под угрозой советского завоевания, создав тем самым угрозу миру во всем мире и безопасности нашей собственной страны». «Все больше республиканцев приходили к убеждению, что маккартизм – это их пропуск к политической власти, и намеревались поддерживать охоту на ведьм, пока в газетах продолжают громить правительство». К этому времени – в середине второго президентского срока Трумэна – его уже обложили со всех сторон, распиная за якобы слабое противодействие коммунистической угрозе как в собственной стране, так и за рубежом.

Сам Трумэн все больше убеждался, что советские люди рисковые, авантюристы, которые ринутся напролом по всем фронтам, где найдут хотя бы малейшую брешь. В 1950 году память о 1930-х была не просто жива в сознании большинства западных политиков, но влияла на ход их мыслей. В этот исторический период, когда ближайшие советники американского президента считали главной ареной мировых событий Европу и именно на ней сосредоточивали свое внимание, провал политики умиротворения диктаторов не давал им покоя и определял их политическое мышление. «Мы проигрываем холодную войну», – предупреждал Трумэна Бернард Барух в апреле 1950 года. Джон Фостер Даллес согласился занять должность в правительстве только при условии, что «против коммунистической угрозы» будут приняты «профилактические конструктивные меры». Совместная исследовательская группа Госдепартамента и Министерства обороны, возглавленная Полом Нитце, в первые месяцы 1950 года представила критический доклад о задачах американской внешней политики (директиву СНБ-68), в котором призывала значительно увеличить расходы на оборону. В нем цель Советов определялась как «полное свержение или насильственное уничтожение государственного аппарата и общественного устройства в несоветских странах и замена их аппаратом и строем, контролируемыми Кремлем и подвластными ему». Джордж Кеннан и Чип Болен, два ведущих американских специалиста по Советам, оспорили утверждения, сделанные в докладе Совета национальной безопасности. Они доказывали, что в действительности Москва ведет себя гораздо осторожнее, чем преподносится в этом документе. Но Ачесон принял СНБ-68. Главный вывод доклада о том, что Советскому Союзу необходимо бросать вызов везде, где бы в мире он ни предпринял очередное наступление на свободу, стал частью политики администрации Трумэна.

Как бы там ни было, правильно или неправильно Вашингтон оценивал намерения СССР, самое серьезное обвинение в адрес правительства Соединенных Штатов в 1950 году заключалось в том, что оно опрометчиво задалось целью, прежде чем озаботилось средствами. После Второй мировой войны вооруженные силы Штатов были не просто ослаблены – они были близки к развалу. С 1947 по 1950 год Комитет начальников штабов снова и снова предупреждал президента, что в дипломатических обязательствах Америки он выходит за пределы военной мощи, необходимой для их выполнения. Среди блестящих интеллектуалов, окружавших президента, меньше всех выделялся министр обороны Луис Джонсон. Политтехнолог, мастер по привлечению и выколачиваю пожертвований, позер, Джонсон сколотил неплохой политический капитал на впечатляющей экономии военного бюджета. Однако именно вследствие политики Джонсона, одобряемой Трумэном, к июню 1950 года формирования Макартура в Корее недосчитывались 62 % огневой мощи пехоты и 14 % танков; 80 % шестидесятидневного запаса вооружения оказалось непригодным для использования, а армия в Японии располагала боеприпасами только на 45 дней. Признание отчаянной недостачи в армии Макартура и послужило тому, что Министерство обороны согласилось вывести Корею из зоны ответственности генерала.

Первым и самым очевидным проявлением приверженности правительства США директиве СНБ-68 стала активная поддержка французов в их борьбе против коммунистической организации Вьетминь в Индокитае. Вашингтон все больше беспокоился, что русские могут предпринять что-нибудь в отношении Японии, оплота американской обороны в Тихоокеанском бассейне. И если Ачесон по-прежнему не желал ввязываться в защиту Тайваня, то его заместитель по Дальнему Востоку Дин Раск стремился к этому все сильнее.

Однако в июне 1950 года ужесточение позиции правительства не встретило понимания в стране – и еще меньше было понято за ее пределами. Директива СНБ-68 стала классическим примером документа, секретность которого перечеркивала весь его смысл. Более двадцати лет после издания директивы ее выводы оставались недоступны широкой публике, и поэтому доходившие до Москвы публичные сигналы о намерениях Америки оставались прежними – и неопределенными. Если бы русские заподозрили, насколько решительно Вашингтон настроился теперь искать подходящее поле боя, чтобы нанести удар по коммунистической экспансии, маловероятно, что Москва допустила бы вторжение со стороны Северной Кореи в июне 1950 года.

⁂

У нас до сих пор нет четких и надежных данных об обстоятельствах, при которых Ким Ир Сен принял решение ввести войска в Южную Корею в июне 1950 года[40]. Но есть довольно убедительные косвенные свидетельства, что Советский Союз скорее санкционировал это нападение, чем инициировал. Очевидно, что Ким Ир Сен не смог бы действовать в принципе без активной поддержки поставок оружия и тылового обеспечения со стороны Москвы и без потворства Пекина, разрешившего железнодорожные перевозки по территории Китая. Кроме того, в течение нескольких месяцев до вторжения многие тысячи ветеранов-коммунистов, сражавшихся в войсках Мао Цзэдуна, но корейцев по происхождению, вернулись на свой родной Север. Отправить корейцев домой Китай почти наверняка побудило не желание увеличить армию Ким Ир Сена, а насущная необходимость демобилизовать свои разросшиеся войска. Однако итог был тот же: армия Пхеньяна пополнилась большим количеством ветеранов с опытом боевых действий.

В мемуарах Н. С. Хрущева, при всей их ангажированности, представлена тем не менее вполне правдоподобная версия событий, предшествовавших вторжению. Согласно воспоминаниям Хрущева, Ким Ир Сен прибыл в Москву за одобрением своих планов начать войну и ему удалось убедить Сталина, что Северная Корея быстро добьется победы. Мао Цзэдун согласился с предположением, что Штаты вмешиваться не станут, «так как тут сугубо внутренний вопрос, который должен решаться самим корейским народом»[41]. Поведение Москвы в первые месяцы после начала войны говорило о нежелании Советов всецело отождествляться с авантюрой Ким Ир Сена и идти ва-банк, поставив все на его победу. Судя по всему, Советы убедились в том, что этот кореец способен предпринять попытку объединить страну под властью коммунистов, не подвергая их недопустимому политическому или военному риску. Скорее всего, в своих расчетах они опирались на знание о значительном числе своих сторонников на Юге, которые, как предполагалось, сплотятся, когда на их территорию вторгнутся северяне.

Один из ведущих специалистов по этому периоду Аллан Уайтинг приходит к выводу, что не было «никакой договоренности… равно как и прямых указаний на степень участия коммунистического Китая в подготовке. Не исключено, что Сталин даже не уведомил Мао о предстоящем нападении за несколько недель переговоров в Москве, хотя это крайне сомнительно»[42]. Китайцы, как можно предположить с большой долей вероятности, были пассивной, если не сказать покорной стороной в планах Северной Кореи. Пекину в то первое лето после окончательной победы в собственной гражданской войне хватало проблем у себя в стране, заниматься еще и корейскими ему было не с руки.

Летом 1950 года на американский штаб в Токио и на ЦРУ в Вашингтоне обрушилась лавина разведдонесений, из которых следовало, что Северная Корея готовится к вторжению на юг. В одном из донесений ЦРУ, от 10 марта 1950 года, предполагаемым сроком называли июнь. Позже в том же месяце разведуправление Макартура даже подготовило доклад, прогнозировавший войну в Корее к началу лета[43]. Однако, как это часто бывало накануне кризисов XX века, верхние эшелоны власти не выказывали ни малейших признаков ожидания чего-то серьезного. Макартур неоднократно демонстрировал, что не верит в назревающую войну. Его абсолютное безразличие к боевой подготовке своих подразделений в Японии можно объяснить только убеждением, что в бой им вступать не придется. Самая крупная неприятность, которой готово было опасаться дальневосточное командование, – возможное усиление партизанской борьбы против Ли Сын Мана, продолжавшейся уже не первый месяц.

Но только историки отчетливо видят тогдашние предостережения разведки насчет войны. А в то время эти не сказать чтобы многочисленные сводки на полупрозрачных листах папиросной бумаги попадали на стол офицеров Макартура, в Министерство обороны и Госдепартамент в Вашингтоне в бурном потоке противоречивой, сбивающей с толку, часто явно ненадежной информации и аналитических данных. Извечная проблема разведки: отличать «сигналы» от «шума». Тем летом 1950 года «шум» проявлялся в виде коммунистических угроз, которые, казалось, нависли над каждым уголком в мире – над границами оккупационных зон в Европе; в Триесте и на нефтепромыслах Ближнего Востока; на Филиппинах, где восстали «хуки»[44]; на рубежах Греции и Югославии. Так что в самом деле Корею в военных ведомствах Запада признавали потенциальным очагом конфронтации с коммунистами, однако относили в дальний конец длинного списка вероятных полей сражения.

⁂

Сокрушительный артиллерийский и минометный огонь Северная Корея открыла в 4 часа утра 25 июня 1950 года. В Вашингтоне это был разгар дня, послеобеденное время в субботу, 24 июня. Нападение коммунистов, замаскированное в предшествующие недели ловким обманным маневром, явилось абсолютной тактической и стратегической неожиданностью. У Корейской народной армии имелось семь готовых к бою дивизий, бронетанковая бригада с русскими Т-34 в составе, три недавно введенных в строй дивизии и многочисленная поддерживающая артиллерия. С момента создания в феврале 1948 года из армии Ким Ир Сена ковали высокомотивированную и хорошо оснащенную боевую мощь, численность которой к началу войны достигала 135 000 человек. Военно-воздушные силы, насчитывавшие около двухсот истребителей Як-9 и штурмовиков Ил-10, по западным меркам были ничтожными, однако их хватало, чтобы обеспечить грозную непосредственную поддержку во время вторжения и уничтожить жалкую горстку сеульских учебно-тренировочных T-6 на земле в первые часы войны. Армии Ли Сын Мана, числом 95 000, целенаправленно отказывали в бронетехнике, противотанковом вооружении и тяжелой артиллерии калибром выше 105 миллиметров. Летом 1950 года более трети транспортных средств южнокорейской армии было не на ходу, а запчастей не достать. Боеприпасов у Южной Кореи хватало всего на шесть дней. Лишь треть армии Ли Сын Мана дислоцировалась на рубежах противостояния атаке коммунистов 25 июня. Армия Южной Кореи была под стать сформировавшему ее режиму – коррумпированной, деморализованной и абсолютно лишенной того боевого настроя в коммунистических формированиях, который очень быстро стал очевиден.

Вскоре на юг двинулись четыре передовых коммунистических отряда во главе с почти неуязвимой бронетехникой, которую больше сдерживали рельеф местности и естественные препятствия, чем силы южнокорейской армии. Десять коммунистических дивизий с 1643 орудиями поддержки пересекли параллель. Город Онджин в считаные часы был занят 6-й дивизией КНА. Пока 1-я дивизия шла на Кэсон, 3-я и 4-я дивизии на востоке заняли коридор Ыйджонбу. Еще восточнее 5-я дивизия вела собственное наступление, подкрепленное высадками морского десанта вдоль побережья позади сокрушаемого фронта южнокорейской армии. В эти первые часы и дни отпор Южной Кореи сводился лишь к отдельным попыткам сопротивления окруженных частей. Под таким грозным и решительным натиском армия Ли Сын Мана не сумела организовать согласованную оборону на уровне формирований. Отступающие разбитые и потрепанные роты принялись вразброд пробираться на юг, часто бросая снаряжение, лишь бы оторваться хотя бы ненадолго от мрачных батальонов Ким Ир Сена. В 9:30 утра Ким Ир Сен лично выступил по радио со своей версией происходящего на 38-й параллели, которая служит основой официальной позиции коммунистического мира в отношении корейской войны с 1950 года до наших дней:

Южнокорейская марионеточная клика отвергла все предложения о мирном объединении страны, выдвинутые Корейской Народно-Демократической Республикой, и посмела начать вооруженное наступление… к северу от 38-й параллели… ‹…› Правительство КНДР отдало приказ перейти в контрнаступление, чтобы отбросить врага с нашей территории. Вина за все, что это может повлечь за собой, будет лежать на марионеточной южнокорейской клике.

Через четыре часа после начала наступления северокорейской армии в Сеуле стало понятно, что это уже не приграничные стычки. Американский посол в Сеуле Джон Муччио отбил телеграмму в Госдепартамент: «Этим утром в Республику Корея в нескольких местах вторглись северокорейские войска… ‹…› Насколько можно судить по характеру вторжения и по тому, как оно было начато, мы имеем дело с полномасштабным нападением на Республику Корея».

Глава 3

Ответный удар запада

1. Вашингтон

Вечером субботы, 24 июня, тридцатипятилетнему первому секретарю посольства Республики Корея в Вашингтоне Хан Пхё Уку позвонил домой, в Такому (штат Мэриленд), знакомый журналист из информагентства Юнайтед Пресс Интернэшнл. «Филипп [под этим именем он привык ради удобства представляться в Америке], ты в курсе, что у вас там вторжение?»[45] Нет, «Филипп» был не в курсе. Он позвонил в Ассошиэйтед Пресс, чтобы удостовериться, а потом в Госдепартамент. Правительство, как и Хан Пхё Ук, узнало о вторжении из телеграмм агентства. Однако затем пришло подтверждение из сеульского посольства, от Муччио. Хану велели немедленно явиться в Фогги-Боттом[46] – вместе с послом, которому он позвонил. Молчаливые и удрученные, они покатили в Вашингтон. Хан Пхё Ук жил в Америке с 1938 года и был преданным сторонником Ли Сын Мана, с которым успел познакомиться довольно близко. Ему было неприятно слышать постоянную критику в адрес своего президента в Госдепартаменте и всяческие изъявления недовольства его диктаторскими замашками. «В сравнении с президентом Трумэном он, конечно, диктатор», – пожимал плечами Хан. Он терпеть не мог приходить в Дальневосточный отдел Госдепартамента с протянутой рукой. В мае 1949 года, когда Ли Сын Ман лично попросил его объяснить американцам, что южнокорейской армии не хватает боеприпасов для военной подготовки, референт по Корее Джон Уильямс глубоко уязвил Хана, отшутившись: «Филипп, вы, наверное, расходуете слишком много патронов».

В эту субботу двух тщедушных корейцев сразу препроводили в кабинет помощника госсекретаря Дина Раска. Тот стоял с мрачным видом в окружении небольшой группки своих сотрудников в смокингах. «Мы получили телеграммы от посла Муччио, – начал Раск, – из которых следует, что произошло вооруженное нападение. Вы располагаете какой-нибудь информацией?» Корейцы покачали головой. И немедленно обратились с просьбой о военной помощи. Ответ Раска они не расслышали, но он явно выразился как-то уклончиво. Корейцы были благодарны уже за то, что просьбу не отвергли с ходу. Через двадцать минут после приезда они уже катили в темноте обратно в резиденцию посла. Именно там меньше часа спустя их застал звонок непосредственно от Ли Сын Мана из Сеула.

Голос Ли доносился четко и ясно, на заднем плане слышались голоса членов кабинета. «К нам вторглись коммунисты, – сообщил доктор сдержанно. – Наши воины бьются отважно, но им не хватает оружия. Пожалуйста, попросите правительство Соединенных Штатов ускорить отправку нам вооружений». В действительности уже во время этого разговора Ли Сын Ман готовился к спешному бегству на юг, в Тэджон. Но его представители в Вашингтоне поспешили исполнить его просьбу. В час ночи воскресенья они снова были в кабинете Раска в Госдепартаменте, перед той же группой американских чиновников. «Дело явно нешуточное, – сказал Раск. – Масштабное нападение. Этим вопросом должна заниматься Организация Объединенных Наций». Посол США в ООН уехал на выходные в Вермонт, но с его заместителем удалось связаться. Генерального секретаря ООН Трюгве Ли попросили собрать Совет Безопасности. Однако четкого ответа относительно военной помощи корейцы так пока и не получили.

На следующее утро они вылетели с авиационной базы Эндрюс в Нью-Йорк с двумя чиновниками Госдепартамента, вместе с которыми они на протяжении всего перелета готовили короткое заявление для Совета Безопасности ООН. Заседание Совета состоялось тогда же, в воскресенье днем, во временной штаб-квартире ООН в Лейк-Саксессе. Некоторые из участников организации выразили протест против такой спешки, помешавшей им получить инструкции от своих правительств. Югославия потребовала, если обращение Южной Кореи будет выслушано, не принимать резолюцию, пока на заседании не выступит со своей версией Северная Корея. Требование было отвергнуто. Представитель СССР в Организации Объединенных Наций Яков Малик 13 января покинул заседание Совета Безопасности в знак протеста против отказа ООН заместить представителя националистов (Китайской республики Гоминьдана) представителем коммунистической КНР. С тех пор СССР бойкотировал заседания СБ ООН. Бойкотировал он и заседание 25 июня. Вот в таких чрезвычайных обстоятельствах в шесть часов вечера была принята девятью голосами за (ни одного против) резолюция, в которой осуждалось нападение Северной Кореи и выражалось требование вывести войска Ким Ир Сена с территории южнее 38-й параллели.

Резолюция ООН по Корее вошла в легенды. Ничего подобного этому переломному событию, скорее всего, не повторится в истории ни этого, ни любого другого международного органа. Впервые за все время предметом голосования выступали не просто миротворческие войска, не просто вмешательство третьей стороны в конфликт, но недвусмысленная поддержка одной из противоборствующих сторон в войне. Много раз с 1950 года разные страны порочили себя вооруженным вмешательством в дела другой страны, во многих случаях жертва обращалась в ООН с просьбой о защите и слышала отказ. Что бы ни творила та или иная страна в отношении своих соседей – СССР в Афганистане, Ливия в Чаде, Израиль в Ливане, – проблема признавалась слишком сложной, клубок межгосударственной дружбы и вражды слишком запутанным, и консенсуса для международных военных мер достичь не удавалось. Вмешательство ООН в корейской войне было исторической случайностью, обусловленной уникальным стечением обстоятельств в виде бойкота со стороны СССР. В отсутствие Советов ООН в 1950 году оставалась преимущественно орудием западных демократий и их сателлитов. На том этапе своего развития – последнем отрезке перед тем, как массовое обретение независимости колониями умножит размеры ООН и разногласия внутри нее, – организация насчитывала всего пятьдесят восемь участников. Многие из них горели искренним энтузиазмом, считая, что новая организация окажется способной на большее, чем межвоенная Лига Наций с ее пустопорожней говорильней.

Международные споры в большинстве своем окутаны таким туманом претензий и возражений, произвола и ответных мер, что подходить к ним с абсолютной нравственной меркой довольно трудно. В менее опасные времена многие страны воздержались бы от помощи режиму Ли Сын Мана с его зыбкой легитимностью и очевидной неприглядностью. В осведомленных кругах США иллюзий на этот счет не питали. «Самое слабое место обороняющихся войск – непопулярность правительства Ли Сын Мана и сомнительная политическая и военная надежность его армии и полиции», – писал 27 июня Хансон Болдуин в The New York Times. Однако не только Соединенные Штаты летом 1950 года увидели в корейской войне беспрецедентную возможность положить предел коммунистической экспансии. В Европе, в Азии, на Ближнем Востоке, в Латинской Америке распространение коммунизма – подпитываемого, если не направляемого сталинскими ставленниками, – виделось не абстрактной проблемой, а непосредственной физической угрозой. Наблюдая, как Восточная Европа, воплощение беззаботности и культуры, тонет в мрачном тумане тоталитаризма, граждане свободных стран не просто ужасались, но пугались до смерти. Казалось, уже не только Греция вот-вот окажется под властью коммунистов, но и Франция с Италией. Страшные картины, в которых советские войска, хлынув через послевоенные границы оккупационных зон, атакуют Западную Европу, выглядели вполне правдоподобными. Один британский социалист, заседавший в то время в парламенте, тридцать пять лет спустя выскажется так: «Люди забывают, насколько непередаваемо кровожадными были тогда русские. То, что сейчас СССР стал более вменяемым и менее пугающим, еще не повод упускать из виду, насколько беспощадной и неминуемой угрозой он казался тогда»[47].

Ким Ир Сен просчитался, устроив акт агрессии настолько беспардонной, что даже наименее воинственным наблюдателям из других стран трудно было остаться в стороне. Самые циничные сталинские перевороты в Восточной Европе все же прикрывались фиговым листком законности. Наиболее успешные акты коммунистической экспансии в разных частях мира – и до, и после Кореи – совершались в тумане моральных и политических пертурбаций. Однако для вторжения через 38-ю параллель не было выдвинуто даже самого никчемного предлога. Ким Ир Сен просто вознамерился захватить Южную Корею, пустив в ход грубую военную силу. Даже с коммунистической точки зрения это была огромная глупость. Бывший старший офицер из Южной Кореи отмечал много лет спустя: «Если Ким действительно хотел получить Юг, лучше всего ему было бы просто ничего не делать. Самой большой его ошибкой было напасть на нас». Офицер, разумеется, имел в виду, что к 1950 году режим Ли Сын Мана уже раздирали внутренние политические противоречия. Еще несколько лет незаметной подрывной работы, и он вполне мог расшататься изнутри и рухнуть. Но поторопившись с вторжением, Ким подарил Ли то, чего президент Южной Кореи никогда не обеспечил бы сам: правое дело и знамя нравственной законности. Вокруг них и сплотились 25 июня 1950 года страны ООН.

⁂

Вечером воскресенья Дин Ачесон встретил президента Трумэна в аэропорту Вашингтона с новостями о голосовании в ООН. Трумэн возвращался после беспокойных выходных, проведенных в городе детства – Индепенденсе (штат Миссури). Впереди был ужин в Блэр-Хаус, на котором предстояло собрать всех самых высокопоставленных советников по обороне и внешней политике. В течение предшествующих суток Ачесон со своими сотрудниками подробно разобрали грянувший в Корее гром среди ясного неба. И результаты по-прежнему оказывались для них неожиданностью и приводили в замешательство. Уже много месяцев Запад предполагал, что Советы затеют операцию с целью проверить его на прочность и решимость. Корею считали хоть и возможным полем для такой битвы, но маловероятным. Гораздо более уязвимыми виделись Берлин, Греция, Турция, Иран. В силу географического положения Корею проще было поддерживать Америке, чем Советам. И тем не менее коммунисты устроили войну именно там. Позже Ачесон писал:

Было очевидно, что это нападение не тянет на casus belli для войны с СССР. Не менее очевидно, что оно представляло собой открытый, никак не завуалированный вызов нашей признанной во всем мире позиции защитников Южной Кореи, территории, крайне важной для безопасности оккупированной американцами Японии. Не принять этот вызов, учитывая наш достаточный для его принятия потенциал, значило бы подорвать и власть, и престиж Соединенных Штатов[48].

Если с первым и последним из этих утверждений Ачесона большинство советников президента готовы были согласиться, то второе горячо оспаривали не только современники, но и сама история. Вина за ложные сигналы Пхеньяну и Москве, убедившие коммунистов, что они могут атаковать безнаказанно, лежит главным образом на госсекретаре. Его заявление в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне в январе 1950 года, в котором он так опрометчиво вывел Южную Корею за рамки установленных жизненно важных интересов Америки на Дальнем Востоке, запечатлелось в общественном сознании как одна из значимых вех на пути к войне. Сегодня у нас нет свидетельств ни со стороны России, ни со стороны Северной Кореи, позволяющих судить, как повлияли (если повлияли) высказывания Ачесона на Сталина и Ким Ир Сена. Но посол Муччио в Сеуле на протяжении нескольких месяцев предупреждал, чем чревато исключение Южной Кореи из списка декларируемых стратегических интересов Соединенных Штатов. Вывод американских войск из Южной Кореи, явное отсутствие воодушевления в Штатах по поводу режима Ли Сын Мана, протест республиканцев правого толка против любой финансовой помощи его стране и, наконец, такие публичные высказывания, как заявление Ачесона, создавали стойкое впечатление, что Америке судьба Ли Сын Мана безразлична.

Прошлыми просчетами дело не ограничивалось: собравшиеся в Блэр-Хаус военные теперь очень сомневались в наличии «достаточного потенциала» для отражения северокорейской угрозы, о котором с такой небрежной уверенностью говорил Ачесон. К лету 1950 года американские вооруженные силы находились на пике сокращения, предпринятого правительством. Численность их состава снизилась с 12 миллионов в 1945 году до 1,6 миллиона. Расходы сократились с 82 миллиардов долларов до 13 миллиардов, что составляло всего 5 % от ВНП. Почти каждое подразделение в армии было недостаточно укомплектовано, обучено и оснащено. Почти каждый полк в четырех дивизиях оккупационной армии Макартура в Японии лишился батальона или батареи, каждая рота – взвода и так далее. Боевая подготовка и слаживание – за недостатки которых Макартур впоследствии будет винить кого угодно, кроме себя, Верховного главнокомандующего, – были плачевными. Адмирал Форрест Шерман, главком ВМС США, заявлял позже: «Я прекрасно понимал, чем опасна война с азиатами на Азиатском материке, и как морской офицер вырос с убеждением, что этой опасности нужно по возможности избегать»[49].

Однако с самого начала администрация Трумэна была намерена отразить агрессию Северной Кореи. «Сохранение [Южной Кореи] имеет огромную символическую значимость, особенно в Японии», – сказал Джордж Кеннан британскому послу в Вашингтоне сэру Оливеру Фрэнксу. Президент и его советники полагали: даже если вторжение коммунистов и не свидетельствует о готовности Москвы ввязываться в полномасштабную войну с Соединенными Штатами, все равно это испытание воли и решимости для некоммунистического мира и уклоняться от этого испытания нельзя. «Вторжение северокорейской армии в Республику Корея было, вне всякого сомнения, предпринято по указанию Советов, – говорилось в докладе ЦРУ от 28 июня, – и материальная поддержка со стороны СССР, бесспорно, оказывается. Цель Советов – уничтожить последний оставшийся антикоммунистический плацдарм в материковой части Северной Азии, тем самым подрывая позиции Соединенных Штатов и западных держав на всем Дальнем Востоке»[50].

На той первой встрече в Блэр-Хаус Трумэн принял три оперативных решения. Во-первых, Макартуру будет велено эвакуировать две тысячи находящихся в Корее американцев, для прикрытия используя имеющиеся в его распоряжении истребители. Во-вторых, главнокомандующему союзными оккупационными войсками надлежало обеспечить южнокорейцев всем доступным снаряжением и боеприпасами, которые получится переправить из Японии. В-третьих, зону его командования предстояло расширить, включив в нее Тайвань. Между островом и материковой частью Китая было приказано немедленно развернуть 7-й флот, чтобы изолировать корейский театр военных действий и не позволить ни Мао Цзэдуну, ни Чан Кайши подлить масла в огонь азиатского конфликта. В эти первые дни возникшего кризиса Вашингтоном во многом руководил страх: Штаты опасались, что это вторжение лишь первый шаг в заранее спланированном сценарии и вслед за этим костром в любой момент запылают другие горячие точки по всему миру. Никогда еще обоюдное незнание намерений друг друга у супердержав не казалось настолько опасным и никогда еще отсутствие надежных политических разведданных не грозило такими серьезными последствиями.

⁂

Днем 26 июня в корейской миссии в Вашингтоне приняли еще один звонок от Ли Сын Мана – на этот раз в его голосе явно звучала тревога. «В военном отношении дела обстоят не лучшим образом, – сказал он. – Пожалуйста, встретьтесь с президентом Трумэном и попросите безотлагательно прислать вооружение. Нам нужна помощь, любая». В три часа дня заплаканных, убитых горем корейцев сопроводили в Овальный кабинет Белого дома – на прием к президенту Трумэну и его госсекретарю. Трумэн произвел на Хан Пхё Ука сильное впечатление. Некоторые американцы и многие иностранцы – он в том числе – считали Трумэна простаком и провинциалом. Однако сейчас он видел перед собой улыбающегося, уверенного в себе государственного деятеля. «Мы восхищаемся вашим народом и тем, как он не дает себя сломить, – сказал Трумэн. – Ваши бойцы отважно дерутся. Пожалуйста, передайте мою признательность президенту Ли. Скажу вам две вещи: много лет назад, когда американцы сражались за независимость, в лагере Велли-Фордж наши войска тоже сидели голодные, оборванные и без лекарств. Но им на выручку подоспели друзья». Для корейцев, с их довольно обрывочными сведениями об американской истории, это стало откровением. Президент тем временем продолжал: «В 1917 году Западная Европа разваливалась на части, европейцы были в отчаянии, но им на выручку тоже пришли друзья». Встреча продолжалась полчаса, Ачесон не произнес ни слова. Но когда Хан Пхё Ук с послом направились к выходу, госсекретарь вручил им заявление с обещанием полной поддержки резолюции ООН со стороны США. Это заявление посол зачитал перед толпой репортеров, собравшихся на лужайке перед Белым домом. Однако корейцы уехали обескураженные тем, что безоговорочных гарантий военной поддержки от президента они все же не получили.

⁂

Утром следующего дня, 27 июня, когда корейский посол и его первый секретарь дожидались в вашингтонском аэропорту коммерческого рейса в Нью-Йорк, где им предстояло присутствовать на очередном заседании ООН, их вызвали к телефону. Услышав, что президент Трумэн пообещал немедленную поддержку вооруженных сил Южной Кореи с воздуха и с моря, корейцы снова залились слезами.

Позже Дуглас Макартур писал:

Я не переставал изумляться тому, как принималось это судьбоносное решение. Без слушаний в конгрессе, хотя объявлять войну – это его прерогатива, не посоветовавшись даже с командующим вооруженным формированием, которому предстояло в этом участвовать, члены исполнительной власти… согласились ввязаться в корейскую войну… ‹…› Все риски, связанные с этим решением, включая вероятность вступления в войну Китая и России, были актуальны тогда не меньше, чем впоследствии[51].

Именно так все и обстояло. Растерянность в Москве и Пекине, вызванная вмешательством Вашингтона, которое после сигналов, посылаемых американских правительством в предшествующие два года, предполагало совсем иное отношение, не укрылась ни от кого. Британский посол в Пекине телеграфировал в Лондон несколько дней спустя: «Сила и размах реакции Америки стали шокирующим сюрпризом и окажутся большой проблемой для Народного правительства».

Из всех решений, принятых Белым домом в эти дни, самые серьезные последствия в долгосрочной перспективе имело заявление (не вызвавшее особых душевных терзаний у президента и его советников) о заинтересованности в Формозе (Тайване). Одним махом оно прочно связало Штаты с Чан Кайши и его националистами и с пугающей ясностью продемонстрировало эту приверженность Пекину. Переброска 7-го флота и расширение зоны ответственности Макартура на Тайвань встревожили и возмутили правительство Мао Цзэдуна гораздо больше, чем любое из более ранних решений Америки о предоставлении Южной Корее поддержки военно-воздушных и морских сил.

В 23:45 вторника, 27 июня, с подачи посла США Уоррена Остина Совет Безопасности ООН принял резолюцию, призывающую страны-участницы «оказать Республике Корея всю необходимую помощь, чтобы отразить вооруженное нападение, восстановить мир между странами и безопасность в данном регионе». Резолюция была принята семью голосами против одного, Югославия воздержалась. На пресс-конференции, состоявшейся после этого, Трумэн согласился с репортером, спросившим: «Правильно ли будет назвать это операцией по восстановлению порядка под эгидой ООН?» Эта фраза впоследствии будет преследовать Трумэна. Тысячи американских парней, которые будут сражаться и умирать в Корее в последующие годы, все их родные и друзья на родине расхохочутся в лицо любому, кто назовет эти попытки выстоять перед натиском коммунистической пехоты «операцией по восстановлению порядка». Пока же, сразу после голосования Совета Безопасности 27 июня, президент готовился обеспечить любые необходимые для борьбы с коммунистическим вторжением военные ресурсы. Весь президентский срок республиканская оппозиция обвиняла Трумэна в слишком слабом противостоянии коммунизму – и вдруг его привыкшей к нападкам администрации представляется возможность окончательно и бесповоротно продемонстрировать свою волю. И Трумэн за эту возможность ухватился. Госдепартамент тоже принялся поспешно обзванивать главных союзников. Впервые после вторжения Северной Кореи власти Штатов связались с британцами, извинившись от имени Ачесона, что не удалось поговорить раньше. Может ли британское правительство в срочном порядке рассмотреть вопрос о том, какие силы оно могло бы выделить для поддержки Организации Объединенных Наций? Чем скорее, тем лучше. В таком же духе сотрудники Ачесона побеседовали с Канадой, Францией, Австралией и всеми остальными некоммунистическими державами, обладающими ресурсами, чтобы внести хотя бы символический вклад в великую вооруженную демонстрацию борьбы за свободу.

Командовать этой демонстрацией предстояло Макартуру. Учитывая, как трудно придется правительству с генералом в дальнейшем, просто удивительно, насколько велика была в эти первые дни войны почти мистическая вера в то, что Верховный главнокомандующий союзными войсками сумеет спасти судьбу противостояния коммунизму в Корее. Если впоследствии его назначение – как командира, уже находившегося на месте событий, – казалось совершенно естественным, то даже в те драматические дни нашлись скептики, которые поразительно точно предсказали риски, связанные с передачей руководства силами ООН в его руки. «…От семидесятилетнего генерала Дугласа Макартура… – писал Джеймс Рестон в The New York Times, – требуется быть не только великим полководцем, но и великим государственным деятелем; не только командовать сражением, но и одновременно угождать Пентагону, Госдепартаменту и ООН». На Макартура никогда не смотрели как на Эйзенхауэра с его непревзойденным талантом к международному сотрудничеству. Верховный главнокомандующий союзными войсками, отмечал Рестон, «сам по себе суверенная власть с непоколебимой уверенностью в собственных суждениях. Для этого нового назначения жизненно важны такие политические качества, как дипломатия и способность считаться с мнением и чувствами других, то есть именно те качества, в отсутствии которых обвиняли в прошлом генерала Макартура»[52]. Впоследствии никто не мог предположить, что риски, связанные с назначением Макартура, остались незамеченными.

Однако мало кто сомневался в том, что американский народ с энтузиазмом воспринял выбранный президентом курс. Передовица в The New York Times 30 июня вышла под заголовком «Демократия берет свое» (Democracy Takes Its Stand). В ней Трумэна хвалили за «судьбоносный и отважный поступок» и приветствовали переосмысление американской политики на Дальнем Востоке, которая «привела к потере Китая». Уолл-стрит тут же залихорадило в военной истерии, а «нечестивый союз» Daily Worker, The Wall Street Journal и Chicago Tribune полковника Маккормика высказался против вмешательства Штатов в еще одну войну за рубежом. Однако Вашингтон и средний класс, вопреки обыкновению, дружно поддержали правительство. «Средний американец радуется, что Соединенные Штаты в кои-то веки взяли на себя смелую инициативу, – телеграфировал в Лондон британский посол Оливер Фрэнкс, – гордится тем, что они заставили Советы раскрыть карты и “ничего им с рук не спустят”. Представители практически всех оттенков политического спектра целиком и полностью поддерживают президента». Через час после объявления Трумэна о военном участии Америки конгресс 314 голосами против 4 одобрил законопроект о продлении призыва в армию. Тридцатого июня шестьюдесятью шестью голосами за (при отсутствии голосов против) в сенате была принята Программа военной помощи Корее. Подогреваемый жаром искреннего негодования первый ответ Америки на коммунистическую агрессию в Корее получил безоговорочную народную поддержку. «Я периодически жил и работал в Вашингтоне в течение двадцати лет, – писал Джозеф Харш в The Christian Science Monitor наутро после объявления о вмешательстве Америки в корейскую войну. – Никогда еще за все то время я не испытывал в этом городе такого чувства облегчения и единения, как сейчас».

⁂

Британский посланник Оливер Фрэнкс был близким другом Дина Ачесона. Они много времени проводили вместе у Ачесона в Джорджтауне или на его ферме в Сэнди-Спрингс. Если нужно было обсудить что-то совсем секретное, они разговаривали посреди поля, где в те невинные дни их никто не мог подслушать через жучка. Иногда Фрэнкс получал письма от сенаторов правого толка, возмущенных англофилией американского госсекретаря и ряда лиц в его окружении: «Забирайте своего Ачесона и своего Маршалла к себе в Англию», – писали они. К 1950 году все больше консервативных американцев были недовольны правительством, которое по-прежнему пеклось об упадочной Европе. Но европейцу в этих людях сомневаться не приходилось. Более тридцати лет спустя, оставаясь едва ли не последним из живых свидетелей, оказавшихся летом 1950 года в эпицентре событий в американской столице, Фрэнкс отметил, как необычно распорядилась судьба, что в этот исторический момент ключевые должности в правительстве Трумэна занимала именно эта плеяда: сам президент – «человек более широкого кругозора, чем могло показаться; он любил историю и много о ней читал – особенно об истории Европы и Гражданской войны в Америке; багаж знаний у него был основательный»; Ачесон – «прирожденная гордость любого университета»; Маршалл – «он все время оглядывался на большой мир, это был хладнокровный, четкий ум, предпочитавший искать решение задачи, а не изводить себя беспокойством»; Брэдли – «высокий, просто высочайший класс»; Ловетт; и рангом пониже – Джордж Кеннан, Чип Болен, Дин Раск. Больше всего Фрэнксу, конечно, импонировал госсекретарь: «Он уверился, что Соединенным Штатам судьбой предназначен единственный путь – встать во главе и направить всю свою энергию на то, чтобы руководить миром. Ему случалось бывать и раздражительным, и романтичным, и вспыльчивым. И все равно это был не человек, а стальной клинок»[53]. Для этих людей вторжение Ким Ир Сена стало переломным моментом.

Они переносились мыслями [говорил Фрэнкс] от переворота в Чехословакии в 1948 году к блокаде Западного Берлина, потом к Корее. Эти события виделись им этапами рискованной игры, которую вели Советы, чтобы в итоге двинуть свою армию через границы. Сейчас трудно вспомнить, как все содрогнулись, когда СССР захватил Чехословакию, и какие жуткие воспоминания о 1938 годе вызвал этот переворот. То самое ощущение «мы ничего не могли поделать в 38-м и, как выясняется, мы ничего не можем поделать сейчас», ощущение растерянности оттого, что не знаешь, где прорвутся русские в следующий раз. Я лично считал Корею последним звеном в цепочке событий. Я выступал за то, чтобы отразить вторжение Северной Кореи, поскольку, на мой взгляд, если армия может пересечь любую границу, когда ей заблагорассудится, значит, наступил хаос. И сейчас, оглядываясь назад, я по-прежнему готов согласиться с тем, что думал в 1950 году. Это был один из тех случаев, когда в истории сыграла свою роль личность – точнее, та самая плеяда необычайных личностей в правительстве[54].

2. Токио

Макартур узнал о вторжении Северной Кореи от дежурного офицера, позвонившего ему из штаба: «Генерал, мы получили из Сеула донесение, что северокорейцы нанесли удар силами большой численности к югу от 38-й параллели». Для старого полководца это было словно возвращение назад во времени. Как будто его отбросило в декабрь 1941 года, на Филиппины. «Жуткое ощущение ночного кошмара… в ушах снова зазвенел этот невыносимый боевой клич. Не может быть, сказал я себе. Только не это! Наверное, я сплю. Неужели все снова?»

Приказав не беспокоить его, если не будет ничего абсолютно неотложного, Верховный главнокомандующий остался наедине с собственными мыслями. Облачившись в тапочки и потрепанный халат, он принялся расхаживать взад и вперед по спальне. Вскоре из своей комнаты вышла Джин. «Я услышала, как ты тут вышагиваешь. Все хорошо?» Узнав, что случилось, она побледнела. Потом в комнату ворвался Блэки, игриво залаял, но увидел, что хозяин не обращает на него внимания, и поплелся прочь. Прибежал Артур, собираясь, как обычно, затеять шутливую возню с отцом. Джин перехватила его, сказала, что сегодня папе не до игр. Макартур обнял сына за плечи, постоял так, потом сунул руки в карманы халата и снова принялся мерить шагами комнату[55].

Когда Макартур наконец прервал свое олимпийское уединение и собрался ехать в штаб, чтобы разгребать навалившуюся на него лавину новых проблем и ответственности, его бросало из крайности в крайность. Некоторым из видевших его он показался помолодевшим лет на десять: непредвиденный поворот событий заставил мобилизоваться и вызвал прилив энергии. Невероятная перспектива того, что именно сейчас, когда его карьера, казалось, могла завершиться лишь достойным уходом, ему предстояло сыграть ведущую роль в судьбах мира, придавала ему эйфорическую торжественность, граничащую с экстазом. Поначалу он как будто не сразу понял, что действия Северной Кореи – это не просто приграничные столкновения. Даже после того, как события заставили его признать реальность, он продолжал выражать уверенность, что южнокорейская армия сумеет сдержать наступление. А пока генерал сомневался в серьезности угрозы, Джон Фостер Даллес, не разделявший убеждения Макартура в том, что войска Ли Сын Мана справятся сами, телеграфировал Ачесону: «Полагаю, если окажется, что Южная Корея не сумеет сдержать или отразить это наступление, следует задействовать силы США, даже если это грозит ответными шагами со стороны русских. Если сидеть сложа руки, пока Корея отбивается от неспровоцированного вооруженного нападения, то и до мировой войны недалеко».

Но и Макартур, осознав, пусть и не сразу, кульминационный характер разразившегося кризиса, больше не колебался. Годами он с ужасом и отвращением наблюдал, как правительство львиную долю внимания сосредоточивает на Европе. Он всегда был незыблемо уверен, что судьба Америки связана с Тихоокеанским регионом. По его словам, намерение правительства вмешаться в корейский конфликт потрясло его ничуть не меньше, чем само вторжение коммунистов. Принятое в итоге решение Вашингтона очень его порадовало.

Однако практически сразу обозначился разрыв между отношением самого Верховного главнокомандующего, которому было поручено Штатами и ООН ответить на коммунистическое вторжение, и политикой Вашингтона. Правительство настраивалось на ограниченные боевые действия. Для отражения коммунистической агрессии предполагалось использовать все необходимые средства, однако борьбу следовало ограничить Корейским полуостровом. «Карантин» Тайваня и дипломатические сигналы Москве должны были продемонстрировать намерение Америки не допустить перерастания азиатского инцидента в глобальный конфликт.

С июня 1950 года и до самой отставки через десять месяцев Макартур демонстрировал принципиально иное восприятие корейского конфликта, которое он не скрывал от своего начальства и не особо скрывал от мира. Он считал, что историческое предназначение Соединенных Штатов как величайшей капиталистической державы – рано или поздно сразиться с коммунизмом на поле боя. Он считал, что огромное преимущество, которое Америка получила благодаря монопольному обладанию эффективными ядерными силами, не может длиться долго. Поэтому в интересах Америки было как можно скорее начать решительную борьбу с мировым коммунизмом. Конфликт Вашингтона и Макартура, который окажется одним из самых опасных и разобщающих факторов корейской войны, по сути, был прост: Макартур не верил, что война может быть ограниченной. Он признавал томистскую доктрину справедливой войны[56]. Как писал его биограф Уильям Манчестер, он «полагал, что если правительства довели дело до войны как до крайнего средства, то она должна вестись до тех пор, пока одна из сторон не будет повержена». Кроме того, по его убеждению (что имело далеко идущие последствия и должно было насторожить Вашингтон), после начала военных действий генерал на поле боя должен быть центральной фигурой в принятии решений. Если ему доверяют вооруженные силы Соединенных Штатов на Дальнем Востоке во время войны, значит, распоряжаться ими он должен максимально свободно. В годы Второй мировой Макартур обладал невероятными политическими полномочиями на Тихом океане. Он рассчитывал получить такие же полномочия и теперь – в эпоху новых супердержав и атомной бомбы.

Некоторых членов правительства с самого начала беспокоило, что в Токио заправляет этот стареющий титан, «всемогущий» Макартур. Но заменить в такой момент величайшего из ныне живущих полководца было немыслимо. И все же, учитывая убеждения главных участников этой драмы, примечательно было не то, что из-за Кореи наметился раскол между президентом и его главным подчиненным на театре военных действий, а то, что развязка драмы случилась, когда эти действия были уже в самом разгаре.

⁂

Даже самые горячие поклонники генерала армии Дугласа Макартура признавали у него серьезные отклонения и недостатки. «Паранойя у него была почти клиническая, – писал Уильям Манчестер. – Он ненавидел сразу целый континент – Европу»[57]. В ходе другого биографического исследования, посвященного Макартуру, выявились некоторые прежде неизвестные подробности из его частной жизни в бытность начальником штаба армии США до Второй мировой войны – склонность к демонстративным угрозам покончить с собой и к платоническим отношениям с проститутками, чье внимание раздувало его непомерное эго. Если бы эти факты были широко известны тогда, считает автор исследования, они послужили бы достаточным свидетельством неуравновешенности Макартура, чтобы отстранить его от командования – либо во время Второй мировой, либо в Корее. Мне этот вывод кажется поспешным. Стоит хотя бы навскидку вспомнить великих военачальников недавних времени, и станет ясно, что эксцентричные (мягко говоря) черты имелись у многих: взять, например, Паттона, Монтгомери, Стилуэлла. Скромность и интеллектуальные поиски тоже сомнительные преимущества. Чувство избранности и особого предназначения способно обманывать, как можно наблюдать на примере ряда военачальников, к которым можно отнести и Гитлера. Однако других именно эти качества приводили к величайшим победам. Роль Макартура в корейской войне можно считать трагической или воспринимать как иллюстрацию того, что происходит с человеком, наделенным чрезмерной властью в демократическом обществе, или как пример неоспоримого военного авторитета, приводящего к мании величия. Но недостаточно просто нарисовать портрет стареющего генерала, управляющего византийским двором в послевоенном Токио, и утверждать, что его характер и поведение сделали неизбежным все, что за этим последовало. В Макартуре было величие, которое не перечеркнут никакие его поступки с осени 1950 года до самой смерти.

Всю свою жизнь он исходил из того, что правила, писанные для людей менее выдающихся, к нему не относятся. Немногие из командующих какой бы то ни было страны могли нести столь большую долю ответственности за военное поражение США на Филиппинах в 1941–1942 годах и при этом не быть призванными к ответу. Еще труднее представить себе, что кому-то другому удалось бы бросить свои обреченные войска на Батаане и сбежать в безопасное место со свитой, в которую входила и личная прислуга, под предлогом, что для страны его собственная ценность превосходит принесенную символическую жертву. Тем более маловероятно, чтобы кто-то избежал общественного порицания за согласие принять в качестве личного подарка крупную сумму от филиппинского президента в тот самый час, когда битва за его страну вот-вот будет проиграна. Много вопросов вызывают достижения Макартура на посту Верховного главнокомандующего в южной части Тихого океана: достаточно вспомнить его вечную борьбу за личный авторитет с ВМФ США, а также «батаанскую банду» – клику подхалимов, которыми он окружил себя в штабе, часто не способных вовремя разглядеть тактические возможности.

Тем не менее никто не мог отрицать его значимость как символа американской власти и стремления одержать верх, предводителя огромной могучей силы, призванной уничтожить Японскую империю в Азии. Его достижения во Второй мировой войне были абсолютно реальными. Даже его напыщенность, его напускное величие вполне соответствовали той роли в делах страны, которую он был призван исполнять. А потом, когда японцы капитулировали, именно Макартур выступил автором этого в высшей степени изобретательного жеста – прощения Японии. Пойти на такое, когда из японских лагерей военнопленных еще продолжали вывозить ходячие скелеты бойцов союзных войск и когда еще не изгладилось из памяти американцев все слышанное за четыре года о подлости и дикости японского врага, могла только особа поистине августейшая. В 1950 году Макартуру исполнилось семьдесят. Он был героем в глазах японцев, считавших – не совсем безосновательно, – что он спас их от рабства; и даже неудачная попытка баллотироваться в 1948 году в президенты от республиканцев не убавила его славы в Америке – его родине, где он не жил с 1936 года, – как ее величайшего полководца Второй мировой.

Для молодого офицера попасть в штаб Верховного главнокомандующего союзными войсками в Токио было сродни тому, как если бы он стал пажом при дворе европейского монарха XVII века. «Дворец» размещался в приземистом бетонном кубе старого здания страховой компании «Дай-Ити». Восстановление самоуправления в Японии едва ли уменьшило власть Верховного главнокомандующего союзными войсками над страной, которую он сначала покорил, а затем воскресил. Макартур оставался самым могущественным человеком в Японии – легендой не только для американцев, но и для японцев, которые по-прежнему ежедневно толпились у штаба, глазея на церемонии приезда и отъезда главнокомандующего. Распорядок дня у руководителя был необычный: на работу он прибывал в десять утра, в два уезжал домой обедать, в половине пятого возвращался и потом мог засидеться в штабе до девяти вечера или позже. Ни выходных, ни праздников для него не существовало. Самые циничные сотрудники штаба поговаривали, что и в их помощи он, видимо, не нуждается, коль скоро, по словам одного из них, «любое решение норовит принять единолично»[58]. Однако бал при дворе по-прежнему правила «батаанская банда». Начальника разведки – Уиллоуби – за чванство прозвали в штабе сэром Чарльзом. Из ключевых фигур в окружении Макартура только начальник штаба, генерал Алмонд, не принадлежал к «батаанской банде» и отчетливо это сознавал. Макартур симпатизировал и доверял Алмонду, к недоумению части штабных, которые этих чувств не разделяли. Они признавали энергичность и целеустремленность южанина, однако ненавидели его за высокомерие и буйный нрав. Алмонд никогда не позволял себе по отношению к Верховному главнокомандующему того, что мог позволить себе, например, Уиллоуби. Если последнему нужно было перехватить Макартура для разговора, он подкарауливал генерала где-нибудь в коридоре и якобы случайно сталкивался с ним по пути мимо почетного караула к лифту.

– А, Чарльз! – слышался звучный актерский голос Макартура.

– Э-э, вы уже домой?

– Нет-нет, Чарльз. – Макартур брал Уиллоуби за плечо фирменным жестом. – Заходите[59].

Нельзя сказать, чтобы при таком своеобразном окружении в штабе Верховного главнокомандующего царила радостная и непринужденная атмосфера: скорее, все подчинялось надрывному профессиональному честолюбию. Алмонд никогда не брал отгулов, потому что их не брал Макартур. Штабные офицеры ездили верхом, развлекались стендовой стрельбой, могли сыграть партию в Дальневосточном гольф-клубе, прикидывали, сколько еще месяцев им страдать на службе, прежде чем подойдет их очередь на разрешение выписать к себе жену. Однако смех в этом кругу звучал редко, даже на пышных приемах, которые без счета устраивались в стране, где прислугу можно было нанять «пучок за пятачок» и где любой человек с нужными связями мог достать ящик виски «Канадиан Клаб» за двадцать пять долларов.

Именно на таком приеме – в саду одной из тех просторных вилл, которые предоставлялись в Токио каждому высокопоставленному американцу, – утром воскресенья 25 июня 1950 года и находились многие сотрудники штаба. Самого Макартура там, конечно, не было: праздные светские сходки он не жаловал, поэтому уже сидел у себя, в «Дай-Ити». Алмонд подозвал своего адъютанта, капитана Фреда Лэдда, и скомандовал вполголоса:

– Велите подать две-три машины, мы едем в штаб.

– А потом вернемся сюда?

– Нет.

Оставив жен на приеме, они проехали через весь город и поднялись на лифте на верхний этаж «Дай-Ити», где все уже бурлило – вовсю шли совещания и брифинги. Какие части можно сейчас задействовать? Каким образом их можно скомплектовать? Какого вооружения и техники не хватает? Как перебросить их в Корею? Ответы на все эти вопросы были далеки от удовлетворительных. В понедельник днем Верховный главнокомандующий начал закипать и сам, услышав, как штабные офицеры обсуждают трудности размещения в Токио американских военнослужащих, уже эвакуированных из Сеула с семьями.

– Что значит «найти место для мужей»? Почему они не на своих постах? Пусть всех соберут – хоть с военной полицией, если понадобится, – и отправят обратно в Корею, где им сейчас положено быть[60].

Весь вторник, 27 июня, пока на Кюсю садились эвакуационные самолеты, разведывательный отряд, отправленный приказом Верховного главнокомандующего из Японии в Корею, чтобы срочно изучить военную обстановку, дожидался вылета на аэродроме. В конце концов уже в сумерках отряд из пятнадцати офицеров во главе с бригадиром Джоном Чёрчем сел в транспортник, взявший курс на Корею. В Сувоне их встретил посол США Джон Муччио, который вместе с группкой корейцев стоял возле брошенных эвакуированными сотрудниками посольства шевроле. Они доехали до расположенной неподалеку школы, где им вкратце объяснили обстановку, насколько о ней можно было судить: «Если коротко, то расположение сил противника неизвестно, – заявил подполковник Джордж Мастерс, офицер по вооружению из Дальневосточного командования, находившийся в группе Чёрча. – Но предполагается, что они вот-вот дойдут до Сеула»[61]. В действительности в этот день враг уже взял город.

На следующий день, 29 июня, на авиабазе то и дело садились американские самолеты. Некоторые из них, прилетающие из Японии, везли боеприпасы. На полосе из ниоткуда появлялись группки южнокорейских бойцов, поспешно разгружали самолет и снова исчезали. Приземлились два базировавшихся в Японии B-26 ВВС США, поврежденных во время захода на атаку с бреющего полета. Экипаж отправили в штаб. Через несколько минут после их отбытия в небе появились два Яка, это были коммунисты, они расстреляли из пулеметов поврежденные самолеты и полосу и умчались прочь. Не успели они скрыться за горизонтом, как из Японии прибыл еще самолет. На нем прилетел сам Макартур с небольшой группой корреспондентов. Он прибыл, чтобы его сфотографировали и написали, как он инспектирует место битвы.

Краткий визит Макартура был показателен. Его самолет «Констеллейшн», названный «Батаан», подвергся атаке коммунистического истребителя, который пришлось прогонять «Мустангам» сопровождения. Макартур единственный из всех пассажиров наблюдал это драматическое зрелище с живым любопытством, без капли страха. В Сувоне его встречали посол Муччио, совершенно потерянный Ли Сын Ман и бригадир Чёрч. В том же здании школы по соседству Чёрч обрисовал прибывшим военную обстановку. Затем Макартур восемь часов ехал на джипе через тыловые районы. Он видел длинные реки беженцев, в ужасе хлынувших на юг; видел среди них и ручейки южнокорейских солдат. Он смотрел на дым от артиллерийских залпов и минометного огня, от которого небо на горизонте стало пегим; смотрел на здания Сеула вдали, уже захваченные врагом. Позже он заявит, что именно тогда ему пришла в голову мысль о масштабной высадке морского десанта в тылу противника. Потом он вернулся к «Батаану». На взлетной полосе Макартур ошарашил четырнадцать американских офицеров из миссии бригадира Чёрча заявлением, что им предстоит остаться и «поучить корейцев хладнокровию». Потом он поднялся по трапу и скомандовал пилоту лететь в Токио. Весь полет он попыхивал своей трубкой из кукурузного початка и набрасывал черновик доклада в Вашингтон. Макартур безапелляционно заявил, что выправить положение дел в Южной Корее удастся только с привлечением сухопутных войск США. Бойцов нужно бросить в бой как можно быстрее, как только удастся переправить их на кораблях и самолетах. Он сознавал не самую высокую пригодность своей оккупационной армии для прямых боев, но не видел возможности ждать, пока эту армию обучат или перевооружат. Счет шел даже не на дни, а на часы. Макартур убеждал правительство, что Соединенные Штаты должны взять на себя максимально возможные обязательства: «Если не будет приказа о полномасштабном использовании сухопутных войск, ВМС и ВВС на этой разгромленной территории, выполнение задачи в лучшем случае потребует неоправданно больших жертв – человеческих, финансовых и репутационных. А в худшем эта задача вообще может оказаться обречена на поражение». Даже сейчас Макартур не разменивался на то, чтобы набросать планы выдворения северокорейцев с Юга. Он требовал ресурсы, позволяющие сокрушить Северную Корею окончательно и бесповоротно. Воевать ради меньшего он считал нецелесообразным, если не сказать немыслимым.

Когда в Пентагоне застрекотал телетайп, печатавший доклад Макартура, было еще раннее утро 29 июня. Начальника штаба армии, генерала Дж. Лоутона Коллинза, Молниеносного Джо, самого талантливого командира корпуса у Брэдли в северо-западной Европе, подняли с наспех устроенного им спального места в аванзале помещения Объединенного комитета начальников штабов. Коллинз собрался представить доклад президенту, как только будет прилично побеспокоить Белый дом. Нет, возразил на это Макартур. С Трумэном нужно встретиться немедленно. С каждым часом северокорейские Т-34 все глубже вгрызаются в Южную Корею. В пять утра Трумэн был в Овальном кабинете, готовясь действовать в соответствии с рекомендациями Макартура.

Это был 1950 год: не прошло еще и десяти лет после Пёрл-Харбора и больше десяти оставалось до того, как Тонкинская резолюция положит начало ожесточенным спорам о праве президента объявлять войну. Трумэн, как и Рузвельт до него, считал своей прерогативой принимать руководящие решения в защиту интересов Соединенных Штатов в любой точке мира без необходимости предварительно согласовывать их с конгрессом. Сам он знал, как поступит, еще до того, как получил доклад Макартура. У них с Ачесоном возникли разногласия по поводу предложения, поступившего накануне вечером от Чан Кайши. Глава гоминьдановцев готов был предоставить для операции ООН в Корее 33 000 бойцов. Трумэн, которому нравилась идея привлечь к участию в войне как можно больше союзников США, хотел это предложение принять. Ачесон же пришел в ужас, понимая, что в таком случае война с Северной Кореей сразу превратится в войну с маоистским Китаем. Тогда голос начальников штабов стал решающим: они высказались против принятия предложения, обосновав отказ чисто прагматическими сомнениями в подготовке подразделений Чан Кайши и пользе от них на поле боя.

А значит, сдерживать коммунистов предстояло американцам, поначалу в одиночку. Трумэн одобрил запрос Макартура о разрешении привлечь к участию в боевых действиях бойцов оккупационной армии в Японии. Приказ был направлен из Белого дома госсекретарю армии Фрэнку Пейсу, затем в Пентагон Коллинзу, а оттуда в штаб Верховного главнокомандующего в «Дай-Ити». Содержание приказа мир узнал в ближайшие часы: морская блокада всего корейского побережья, привлечение ВВС США на Дальнем Востоке к войне с коммунистами. А кроме того, «генерал Макартур уполномочен использовать определенные сухопутные части». Уже через несколько часов первые бойцы 24-й дивизии грузились в самолет, чтобы лететь в Корею. Американские войска в Японии, бесцеремонно выдернутые из непыльной и, пожалуй, откровенно и бесстыдно праздной оккупационной жизни, начали мучительно приспосабливаться к боевым условиям. Макартур и его штаб в «Дай-Ити» с головой ушли в выполнение титанической задачи – вступить в войну с беспощадным победоносным противником, имея отнюдь не самые впечатляющие силы из тех, что когда-либо посылала в бой Америка.

⁂

Адъютант Алмонда (начальника штаба Макартура) капитан Фред Лэдд станет впоследствии одним из самых уважаемых американских военных и советников во Вьетнаме. Вспоминая Корею много лет спустя, Лэдд полагал, что уже тогда, в первые дни войны, в «Дай-Ити» обозначились корни всех последующих разочарований и катастроф:

Все эти офицеры, все генералы – они действительно считали, что сейчас они туда явятся и «остановят гуков», точно так же как во Вьетнаме. Кто такие эти гуки, они не знали и знать не хотели. Попробуй уточнить у любого американского старшего офицера в Корее: «Корейская 42-я дивизия – это кто, коммунисты или южане, и кто ими командует, откуда взялся, где воевал?» – никто просто не поймет, о чем ты спрашиваешь. Гук и есть гук. Только вот если бы он воевал с немцами, он отлично был знал, кто есть кто[62].

А какой у нас был выбор, возразил бы Макартур. Если бы он или Америка повременили, дожидаясь, пока страна подготовится к войне, Южную Корею уже стерли бы с карты. Разумеется, лучше сразу обозначить свои намерения, закрепиться хоть как-то на южнокорейской территории, пусть и неустойчиво, чем обсуждать из Токио, как вернуть полуостров. При всех достоинствах полчищ Ким Ир Сена и при всех недостатках 24-й дивизии и аналогичных ей формирований в Японии с босоногими азиатами американцы уж как-нибудь справятся.

Независимо от дальнейших шагов коммунистов правительство Трумэна намеревалось теперь пустить в ход все силы, которые потребуются, чтобы восстановить независимость и целостность Южной Кореи. Оставалось только выяснить, сколько союзников Америки и членов ООН окажут ощутимую помощь делу, за которое они проголосовали.

3. Лондон

В 11 утра вторника, 27 июня, британский Кабинет министров собрался обсудить объединение французской и немецкой угледобывающей промышленности, белую рыбу, дотации на малопродуктивные земельные участки в холмах и оказание помощи ООН в Корее. Клемент Эттли и его министры единодушно решили, что «очевидный долг правительства Великобритании – сделать все от него зависящее, чтобы совместно с остальными членами ООН помочь Южной Корее дать отпор агрессии»[63]. Однако этот жест подразумевал огромное напряжение для ослабевшей экономики и военной мощи Великобритании, пропорционально гораздо большее в сравнении с бременем, которое возлагали на плечи своего народа замахнувшиеся на масштабную войну власти Соединенных Штатов.

Завершение Второй мировой ознаменовало для американцев начало новой эры изобилия: Штаты переживали бешеный потребительский бум, дав себе волю после четырех лет аскезы. В Европе не наблюдалось ничего даже отдаленно похожего. И победителям, и побежденным приходилось очень туго и было совсем не до жиру. Германия и Австрия ничего другого и не ожидали. Но британцев, которые в 1945 году так бурно радовались победе, лишения и тяготы карточной системы, упадок промышленности и экономики, сохранявшиеся до 1950-х, ранили очень больно. Лейбористское правительство Клемента Эттли, в некоторых отношениях даже выдающееся, настоящей популярностью не пользовалось никогда. После оглушительной победы на выборах в 1945 году перевес на следующих выборах, в феврале 1950 года, оказался совсем незначительным, они прошли буквально со скрипом. Никаких внятных мыслей, кроме призыва еще потуже затянуть пояса и еще чем-нибудь пожертвовать, британцы от них не слышали. Многие парламентарии-лейбористы были инстинктивно настроены против Америки. Им пришлось признать высшую иронию в том, что британское государство всеобщего благосостояния – ценнейшее сокровище социализма – создавалось исключительно на деньги, взятые в долг у капиталистической Америки. Война обошлась Британии в 7000 миллионов фунтов стерлингов – четверть ее национального богатства. Послевоенная Британия нуждалась в импорте на сумму не менее 1100 миллионов фунтов стерлингов в год, чтобы поддерживать стандарты личного потребления военного времени. При этом ее экспорт едва дотягивал до 400 миллионов фунтов. Перекрыть этот разрыв можно было только за счет займов у Америки, но в конце 1945 года англо-американские отношения заметно испортились – не в последнюю очередь из-за действий Британии в подмандатной Палестине. И когда американцы предложили 3,75 миллиарда фунтов стерлингов под грабительские 2 %, левые лейбористы, в первую очередь Фут, Каллагэн, Касл, Дженни Ли, проголосовали против этого займа.

Верх одержали реалисты. Кредиты были предоставлены, за ними последовал неслыханно щедрый для Америки жест в виде помощи в размере 12 миллиардов долларов, выделенной согласно плану Маршалла для западных союзников в Европе. Однако этот долларовый спасательный круг поддерживал у британцев вплоть до конца 1940-х, помимо всего прочего, иллюзию, будто им по-прежнему по плечу расходы, приличествующие великой державе. В 1946 году Британия все еще тратила на оборону 1736 миллионов фунтов – одну пятую ВНП. На военной службе и в смежных отраслях были заняты 1,5 миллиона человек. К 1948 году расходы на оборону снизились до 700 миллионов фунтов, однако потом вновь начали расти: до 780 миллионов фунтов в 1949–1950 годах, а затем до предусмотренных соответствующим проектом бюджета 1112 миллионов фунтов в 1950–1951 годах. Даже если с Индией и Бирмой пришлось расстаться, на картах Африки и Ближнего Востока еще хватало территорий, окрашенных в имперский красный цвет или остававшихся под менее очевидным контролем Британии. Клемент Эттли лично настаивал на том, что Британия должна разрабатывать собственное ядерное оружие, опасаясь, как бы Америка не закрыла вдруг своей склонной к утечкам информации союзнице доступ к ядерным секретам. Все возражения экономистов отвергал его министр иностранных дел – воинствующий антикоммунист Эрнест Бевин.

В последние два года Второй мировой войны британцев беспокоила очевидная наивность правительства Рузвельта относительно благих намерений Сталина. Точно так же им, с их инстинктивным неприятием крайностей, было не по себе в марте 1947 года, когда доктрина Трумэна обязала Соединенные Штаты противостоять распространению коммунизма по всему миру. Однако холодная война связала страны Североатлантического альянса неведомыми до тех пор узами. В 1948 году в Восточной Англии были размещены американские бомбардировщики B-29. Опускающийся железный занавес, блокада Западного Берлина Советами в 1948–1949 годах, борьба коммунистов за власть над Грецией, угроза британским интересам на Ближнем Востоке – все это в совокупности убеждало всех, кроме крайне левых в Лейбористской партии, что от Москвы исходит угроза и что союз с Америкой жизненно необходим. Эрнеста Бевина называют самым активным британским министром иностранных дел со времен Пальмерстона.

Сейчас, полжизни спустя, мы уже с трудом вспоминаем, что в 1950 году Британию безоговорочно воспринимали как могучую мировую силу, участницу «Большой тройки», по праву занимавшую место в президиуме вместе с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Послевоенная жизнь для большинства британцев оставалась серой, холодной и мрачной: в ней сохранялись все тяготы военного времени, только теперь их не скрашивало ощущение жертвоприношения ради высокой цели. И все-таки «авторитет Британии как великой державы, – писал ведущий британский специалист по периоду правительства Эттли, – так губительно пошатнувшийся после суэцкого позора 1956 года, в 1945–1951 годах был еще бесспорным»[64].

С самого первого обсуждения корейской войны на заседании Кабинета министров 27 июня британцы продемонстрировали тревогу, которая за последующие недели только усилилась: им не нравилось предложение Штатов открыто возложить вину за пхеньянский акт агрессии на «централизованно направляемый коммунистический империализм» и преподносить его как одну из нитей в той паутине заговоров, которую плетет в Азии Москва.

Не было доказано [как записано в протоколе заседания], что, совершая этот акт агрессии в Южной Корее, Северная Корея действовала по инструкции из Москвы; кроме того, было высказано предположение, что предпочтительнее попытаться обособить этот инцидент и рассматривать его как акт агрессии, совершенный Северной Кореей по собственной инициативе. Это дало бы советскому правительству возможность отозвать, не теряя лица, любую поддержку, оказываемую Северной Корее. Своим заявлением о связи этих событий с коммунистической угрозой в других частях Азии правительство Соединенных Штатов бросило бы серьезный вызов советскому правительству; в результате спорными окажутся и другие вопросы, которые еще не рассматривались в Совете Безопасности; и наконец, упоминание Тайваня могло скомпрометировать отношения правительства Великобритании с коммунистическим правительством Китая и даже подтолкнуть коммунистический Китай напасть на Гонконг или устроить там беспорядки[65].

Здесь и коренилась разница в интерпретации происходящего Лондоном и Вашингтоном, которая будет сохраняться на всем протяжении корейской войны. Американцы, все еще глубоко уязвленные «потерей» Китая, считали пекинские власти воплощением зла, способным на любое коварство и действующим в полном согласии с Москвой. Для британцев же «коммунистический Китай был просто фактом жизни», выражаясь словами американского посла Оливера Фрэнкса, «не самым приятным, но тем не менее фактом»[66]. Британцы сильно сомневались в том, что Пекин и Москва придерживаются совместной глобальной стратегии. Британия не имела ни малейшего желания вступать в конфликт с Пекином. Тем не менее, с учетом всех оговорок и оценки рисков, британское правительство не сомневалось в необходимости поддержать Соединенные Штаты и ООН в их противостоянии агрессии со стороны Северной Кореи: «Министр обороны должен распорядиться, чтобы начальники штабов доложили Комитету обороны, какие практические меры может принять Великобритания, чтобы помочь Республике Корея в исполнении резолюции, принятой Советом Безопасности»[67].

К огромному облегчению Вашингтона, Британия немедленно отправила свой Дальневосточный флот – легкий авианосец, два крейсера и пять кораблей сопровождения – на подмогу американским боевым кораблям в операциях против Северной Кореи. Министерство обороны телеграфировало маршалу авиации лорду Теддеру, возглавлявшему в тот момент британскую делегацию в Вашингтоне: «Подобная демонстрация солидарности кажется нам важной независимо от численности присылаемых войск, и мы надеемся, что другие члены ООН не замедлят подхватить эстафету». Общественность и пресса в Британии в большинстве своем поддерживали американцев. В палате общин лишь немногие левые лейбористы – Сидни Силверман, Том Дриберг, С. О. Дейвис, Эмрис Хьюз – протестовали против участия Британии в корейском вопросе. Сама The Times не могла бы высказаться по поводу вмешательства красноречивее, чем это сделал выдающийся представитель левого крыла Майкл Фут в еженедельнике Tribune. Отказаться от участия в операции ООН, заявил он, равносильно соглашательству с агрессором: «Акт агрессии со стороны Северной Кореи был и остается первостатейным международным преступлением».

Самая большая неопределенность в эти первые дни касалась роли Москвы. Был ли Сталин непосредственным инициатором вторжения в Южную Корею? Насколько далеко Советы готовы зайти в Корее: рискнут ли они, например, довести дело до мировой войны? Тридцатого июня британский посол в Москве сэр Дэвид Келли представил свою оценку в пространном докладе:

а) Нападение было, несомненно, совершено с ведома Советов и почти наверняка по их инициативе.

б) Кампания началась триумфально, и советское правительство, вероятно, надеялось на легкую победу.

в) Совет Безопасности отреагировал неожиданно оперативно, такого скорого отклика со стороны США коммунисты не предвидели.

г) Судя по выступлениям и комментариям в прессе, советское правительство хотя и с удовольствием использует «свидетельства» агрессии США, само подключаться на стороне Северной Кореи не спешит.

д) Официальные заявления… несмотря на свою безапелляционность, по советским меркам провокационный характер пока не носят.

Полагаю, мы можем заключить, что… нападение Северной Кореи осуществлялось с целью воспользоваться благоприятной местной обстановкой, а не спровоцировать общий конфликт.

‹…› Военное вмешательство Соединенных Штатов стало неожиданностью, и либо у советского правительства не имелось наготове стратегии, позволяющей справиться с изменившимся положением дел, либо оно решило подождать, пока прояснится военная обстановка.

‹…› Полагаю, что советское правительство крайне заинтересовано в том, чтобы не вступать в прямой конфликт с Соединенными Штатами[68].

Оценка Келли, как покажут дальнейшие события, оказалась удивительно проницательной. Он предложил три альтернативных сценария следующей фазы: либо Советы или Китай могут накалить обстановку, устроив горячую точку еще где-нибудь – в Берлине, Югославии или Персии; либо, наоборот, коммунисты могут пойти на попятный и велеть Северной Корее отступить; либо Советы могут предложить Штатам уступку по Северной Корее в обмен на место в ООН для коммунистического Китая.

Уже тогда, в первые дни войны, другие дипломаты и военные обозначали дилеммы, которые со временем будут становиться лишь острее. Тридцатого июня британский посол в ООН Глэдвин Джебб телеграфировал в Министерство иностранных дел:

Американцы, судя по всему, пытаются преследовать одновременно две разные и, вероятно, несовместимые цели. Первоочередная забота нашей делегации здесь… исправить впечатление, будто американцы в одиночку сражаются в той битве, которая разгорелась между двумя противоборствующими Кореями. Поэтому весьма желательно показать, что Соединенные Штаты – лишь одна из держав, принадлежащих к большому братству, все члены которого участвуют, насколько позволяют их ресурсы, в борьбе под знаменем ООН. С другой стороны, некоторые американцы, в частности, я полагаю, Госдепартамент, очень обеспокоены реакцией Капитолия на любое предположение, что американские войска вступают в бой по приказу какой-то сторонней организации, а именно Совета Безопасности, и что в таком случае они уже не будут находиться исключительно под американским командованием.

В конечном итоге эта проблема была частично решена благодаря тому, что менее влиятельные силы ООН в Корее почти во всех случаях подчинялись американскому командованию и политике. В те первые дни британское Министерство иностранных дел в телеграмме посольству в Вашингтоне высказало соображение, что «американцы намерены очистить весь север Южной Кореи до самой 38-й параллели». Но с самого начала британские начальники штабов предвидели одну особенно сложную проблему.

Американцы могут предложить [значилось в протоколе заседания от 28 июня] в случае, если их участия окажется недостаточно для урегулирования ситуации в Корее, сбросить на Северную Корею атомную бомбу. Если такое предложение поступит, министры хотели бы знать мнение начальников штабов на этот счет. Было достигнуто общее согласие, что с военной точки зрения решение сбросить атомную бомбу на Северную Корею было бы неоправданно. Последствия таких действий могут принять всемирный масштаб и оказаться весьма пагубными. Кроме того, это может спровоцировать мировую войну.

Эти замечания стоит внести в список ярчайших в истории человечества примеров недосказанности в военном вопросе. Однако перспектива отправлять на подмогу в Корею британские войска нравилась начальникам штабов ничуть не больше. Предвидя просьбу Америки о наземной поддержке, они отмечали «активные возражения военных против отправки сухопутных и воздушных сил». Как и американские коллеги, они не сомневались, что нападение Ким Ир Сена представляет собой тщательно рассчитанный ход со стороны Москвы. «Вторжение в Корею, – заключили они на заседании 5 июля, – видится нам очередным примером советского метода прокси-войны, и мы считаем, что со стороны русских это преднамеренные шаги в рамках холодной войны…» Однако они опасались, что Корея нужна Москве только как отвлекающий маневр на самых задворках интересов Запада и неминуем гораздо более сокрушительный удар ближе к дому. Именно поэтому британцы так не хотели отправлять в Корею ни сухопутные, ни военно-воздушные силы. Даже когда политическое давление со стороны Америки с требованиями отправить хотя бы символическое соединение стало непреодолимым, британские начальники штабов не понимали, где найти даже эти символические войска.

Оглядываясь назад, спустя два поколения, мы иначе воспринимаем боевой состав и дислокацию британских вооруженных сил тех дней, и все эти терзания могут показаться абсурдными. В июле 1950 года Королевские ВВС насчитывали сто двадцать эскадрилий. Две пехотные бригады и одна воздушно-десантная были развернуты в Великобритании; одна пехотная дивизия и одна бронетанковая, а также семь бронетанковых полков, один артиллерийский и два батальона пехоты – в Германии; одна недоукомплектованная пехотная дивизия на Ближнем Востоке, там же три артиллерийских и два бронетанковых полка; подразделение гуркхских стрелков, британская пехотная бригада и бригада спецназа в Малайе; пехотная дивизия и поддерживающие бронетанковый и артиллерийский полки в Гонконге; пехотная бригада в Австрии; два пехотных батальона и противотанковый полк в Триесте.

Такая дислокация отражала разорительную комбинацию остаточных имперских амбиций, послевоенного похмелья и новых опасностей холодной войны, нависших на Британией в 1950 году. С 1945 года средств на новое вооружение катастрофически не хватало. Многие из перечисленных выше формирований были существенно недоукомплектованы. Поэтому отыскать хотя бы одну бригаду для отправки в Корею означало для Британии напрячь сверх меры и без того истощенные силы. Тем не менее 5 июля в палате общин в ходе первых дебатов по поводу Корейского кризиса премьер-министр сказал: «Я надеюсь, палата не станет углубляться в юридические тонкости и сосредоточится на реальном положении дел. Полагаю, ни у кого нет сомнений, что мы имеем дело с неприкрытой агрессией. Разумеется, сейчас, когда в нашей памяти еще свежа история последних двадцати лет, всем, думаю, очевидно, что агрессию жизненно важно пресечь на корню».

Уинстон Черчилль, представлявший оппозицию, поздравил Эттли. Консервативная партия, заверил он, будет всецело поддерживать правительство в этом вопросе. Весьма примечательно то, что палата общин в этот период могла похвастаться отношениями доброжелательности и взаимопонимания между правительством и оппозицией. Это был отголосок сплоченности военной поры, когда многие высокопоставленные лейбористы и консерваторы объединяли силы ради общей цели. Диссонанс вносили только немногочисленные скептики, такие как депутат от лейбористов Том Драйберг, который впоследствии служил военным корреспондентом в Корее. В своей колонке в Reynolds News Драйберг писал с отвращением о «значительном числе рядовых тори за спиной, которые, как им и положено по их закону джунглей, не могут не лаять, почуяв запах крови»[69].

Сегодня мы рискуем забыть, что в этот период в Британии, как и в Америке, в правительственных кругах витал граничащий с паранойей страх перед проникновением коммунистов в государственные институты. С обострением Корейского кризиса британское правительство стало опасаться, как бы докеры под руководством коммунистов не начали саботировать переброску войск и снаряжения, и поэтому очень нервно реагировали на сообщения о любых мелких происшествиях в портах. Эттли обратился к британскому народу, разъясняя необходимость встать плечом к плечу с американцами на Дальнем Востоке: «Пожар, который разжигают сейчас в далекой Корее, может добраться и до вашего дома». Однако далее в своей агитационной речи он прямо указал на опасность, исходящую от возможных предателей здесь, на родине: «Я призываю вас быть начеку, чтобы не упустить внутреннего врага. Есть те, кто не остановится ни перед чем, чтобы навредить нашей экономике и обороне».

Среди первых последствий участия в корейской войне для Британии было увеличение военной службы по призыву до двух лет и растущий дефицит платежного баланса в результате перевооружения. Однако даже самые левые из социалистов признавали справедливость дела, за которое боролись американцы в Корее. Объединение под знаменами ООН вызывало у членов парламента восторг, близкий к эйфории. «Хотелось бы отметить, – заявил депутат от Тонтона мистер Гарри Хопкинс, – что, по сути, мы наблюдаем сейчас нечто довольно уникальное: силовое обеспечение коллективной безопасности международной организацией… ‹…› Ничего подобного в мировой истории пока не происходило, и мы можем утешать себя по крайней мере тем, что движемся в направлении создания международной полиции». Вот так, вдохновленные возвышенной риторикой и обуреваемые экономическими и стратегическими страхами, британцы взяли на себя скромные обязательства в отношении Южной Кореи.

4. Сеул

В воскресенье, 25 июня, в семь утра, генерал-майору Пэк Сон Ёпу, тридцатилетнему командующему южнокорейской 1-й дивизией, позвонили домой из оперативного отдела и сообщили, что войска южнокорейской армии оттесняют с западного берега Имджингана. Сам он уже десять дней отсутствовал на месте – проходил курс обучения в армейском командном училище. Он тут же взял такси и направился в штаб армии Республики Корея, располагавшийся в здании старого японского штаба в Сеуле. Атмосфера там была по-прежнему на удивление спокойной: масштабов коммунистического наступления никто не понимал. Старший американский советник Пэка, полковник Рокуэлл, отвез его на собственном джипе забрать одного из командиров полка, который на выходные уезжал домой в Сеул. После этого они уже втроем покатили на север по еще спокойным дорогам, поскольку корейскому населению ничего о кризисной ситуации не сообщили.

На дивизионном командном пункте они обнаружили, что половина личного состава в увольнении на выходные. Офицеры потихоньку стекались на пункт. Бойцы Пэка окапывались к югу от Имджингана, но средств связи у них не было, и с одним полком к северу от реки они связаться уже не могли. Командиру и нескольким отставшим удалось перебраться на юг за считаные минуты до появления северокорейцев. Стало известно, что саперы не сумели подорвать за собой мосты через Имджинган. В понедельник 26 июня свои позиции к югу от реки дивизия Пэка удержала, однако 7-я дивизия, развернутая справа от них, была, как выяснилось, разбита подчистую. Известие, что полковнику Рокуэллу и остальным американским консультантам приказано покинуть фронт, вызвало у Пэка и его подручных горькое разочарование. Некоторые американцы не могли сдержать слез от стыда. Корейцы были в смятении. «Мы-то думали, именно на такой случай они тут и находились… – сказал Пэк Сон Ёп. – Чтобы нам помочь!»[70] Затем джипы группы военных советников США в Корее умчались на юг, оставив корейцев в одиночестве.

На следующий день они начали отступать. Днем Пэк получил приказ от одного из старших командиров немедленно отходить на южный берег реки Ханган, к югу от Сеула. Этот приказ начальник штаба армии поспешно отменил. Однако 3-ю и 5-ю южнокорейские дивизии, вводившиеся в бой по частям, упорно теснили коммунисты. Фронт сыпался повсюду. Днем 28 июня северокорейцы прорвались с правого фланга. К этому времени вдоль линии фронта уже летали в поисках целей американские самолеты, но у южнокорейцев не было передовых авианаводчиков, и связь с авиацией отсутствовала. Им оставалось только смотреть, как американцы часто просто бомбили пустые рисовые поля. Хуже того, в этом хаосе первых дней сотни тонн боеприпасов были сброшены ВВС США на южнокорейские войска. Один из командиров полка у Пэк Сон Ёпа заявил, что знает место, где их могут переправить через Ханган. Пэк велел своим бойцам выбираться любыми способами и держать курс к точке сбора севернее Сувона. Тогда они небольшими отрядами двинулись к реке, переправились на пароме и зашагали на юг – полковники, генералы, рядовые. Через неделю военных действий личный состав армии Ли Сын Мана насчитывал всего 54 000 человек. Остальные 44 000 человек просто пропали – многие безвозвратно. «Потери со стороны Южной Кореи указывают на отсутствие у нее достаточных сил для сопротивления и воли к борьбе, – открытым текстом сообщал Макартур в Вашингтон, – и мы считаем наиболее вероятным исходом неминуемый разгром».

⁂

Феррис Миллер, американец, впервые попавший в Сеул морским офицером в 1945 году, а теперь служивший экономическим советником, которому полагался личный кабинет в отеле «Банда», провел вечер субботы, 24 июня, за игрой в маджонг в посольстве Тайваня напротив католического собора. В воскресенье он встал поздно и, услышав новости, поспешил разбудить своего знакомого корейского политика. «Это просто стычки, – отмахнулся тот. – Ни во что серьезное они не выльются»[71]. Следующие несколько часов Миллер наблюдал, как растет паника: по улицам на бешеной скорости носились автомобили, по радио передавали обращения к военным. Из окна гостиничного номера он видел самолеты коммунистов, идущие на бреющем полете. И все же Миллер не мог избавиться от ощущения нелепости, фантастичности того, что он видел.

Вечером он присутствовал на давно запланированном ужине в расположении армии США. Там признаки общей нервозности только множились. К вечеру понедельника Миллер различал из окна квартиры вспышки орудий на северном горизонте. Потом он услышал по радио вооруженных сил США, что положение стабилизируется. Экстренное питание будет приостановлено. Со вторника американские сотрудники снова будут питаться в столовой платно. Миллер отправился спать с чуть более легким сердцем.

Однако спозаранку его разбудил резкий стук в дверь: американский офицер передал распоряжение перебираться с зубной щеткой и пижамой в штаб США в отеле «Банда». Кое-как на ощупь при полном затемнении Миллер упаковал пожитки в два чемодана и поехал в посольство США. Там царил полный хаос: сотрудники жгли документы, сваленные в большие кучи на улице перед зданием, которое осаждали корейцы, просившие помочь им выбраться из страны. Внутри Миллер увидел беспомощно рыдающую кореянку, мимо которой сновали сотрудники. «Помогите мне, помогите! – молила она. – У меня муж в Штатах». Но Миллер ничего сделать не мог. На рассвете прибыли автобусы, чтобы забрать персонал в Кимпхо для эвакуации. Миллер уезжал в числе последних. Ему было неловко затаскивать свои чемоданы в трюм C-47, понимая, что его попутчикам ничего из вещей спасти не удалось. Секретарь посла поднялся на борт с собакой под мышкой и бутылкой виски в другой руке. Потом транспортник загудел двигателями и вырулил, подскакивая, на взлетную полосу. Только приземлившись в Японии, эвакуированные обнаружили дыры в фюзеляже – случайно задело во время обстрела коммунистами с земли. Много позже они узнали о тех, кого тогда не вывезли: о консультанте по горным работам, который проспал сборы и о котором больше никто ничего не слышал; о группе американцев, уехавших на свадьбу в Кэсон и на три долгих года угодивших в северокорейский плен.

⁂

Ли Чхин Хо, двадцатиоднолетний сын сборщика налогов, учившийся на химика-технолога в Национальном университете, утром 25 июня стригся в парикмахерской и новости о вторжении войск Северной Кореи услышал по радио именно там. Отец его был в отъезде, в Инчхоне. В отличие от многих корейцев, Ли рвался постоять за свою страну. Вместе с несколькими десятками разделявших его настрой студентов следующие два дня он почти целиком провел в университетском кампусе к востоку от города, где они трогательно стояли на страже, вооружившись швабрами. На вторую ночь этого бдения со стороны Ыйджонбу стали просачиваться отставшие от своих бойцы южнокорейской армии. «Ребята, вы что тут забыли?» – спросил один из солдат. Студенты ответили, что защищают университет. «Мозги отшибло?! – воскликнул солдат. – Бегите домой!» Растерянные студенты по одному, по двое потянулись в город вместе с дезертирами. Заночевал Ли Чхин Хо в школе гуманитарных наук, рядом с трамвайной остановкой. Отправившись наутро в дальнейший путь, он увидел длинный ряд больших блестящих правительственных автомобилей, брошенных – точнее, аккуратно оставленных – у вокзала. Это был для него первый толчок к пониманию масштабов катастрофы[72].

Ли Чхин Хо вернулся домой и сказал матери, что им нужно уезжать, он уверен. Сначала она ни в какую не хотела оставлять дом и все нажитое, тем более что и банки закрыты, а значит, деньги не забрать. Но в конце концов Ли ее убедил. Во вторник днем, взвалив на спину мешок риса, Ли повел мать и двух младших братьев по улицам к мосту через Ханган. К его удивлению, мало кто еще двигался в ту сторону, многие, наоборот, возвращались в город с юга. Они посмеивались над семейкой, согнувшейся под тяжестью поклажи: «Чего это вы разволновались?» Ночь семья Ли провела в здании школы, спали урывками: мешал барабанящий по крыше ливень и доносящийся издалека грохот орудий. На следующее утро, когда они шагали на юг, их оглушил звук взрыва: это отступающая армия Ли Сын Мана уничтожила мост через Ханган. Семейство пробиралось дальше – в постепенно растущей толпе удирающих в панике солдат и перепуганных мирных жителей. На дороге в беспорядке валялись брошенные вещи, над головами то и дело пролетали на бреющем полете самолеты. Вокруг царил хаос поражения.

⁂

Для школьника Сок Пон Юна, тринадцатилетнего сына торговца, входившие в Сеул северокорейцы тоже выглядели скорее как побежденная, чем как победоносная армия[73]. Предшествующие два дня семья Сока пряталась в канализационном коллекторе. Двадцать седьмого июня они стали пробираться через бурлящую толпу беженцев к реке Ханган. Но страшная давка, истерия вопящих людей, которые, толкаясь, рвались к паромам, оказались непомерными. Сокрушенные и перепуганные, они вернулись домой – ждать своей участи там. Утром 28 июня, когда в городе появились первые коммунисты, по улицам стали бегать гражданские в красных повязках на рукаве, призывая встреченных горожан приветствовать своих освободителей. Некоторые послушались. Но большинство южнокорейцев постарше незаметно скрылись в домах и уже оттуда настороженно поглядывали из окон на бредущие мимо мрачные колонны в оливковом обмундировании – у кого-то даже оставались еще маскировочные листья на шлеме. Сотни тысяч обывателей, имена которых ни в каких списках не фигурировали и которые до тех пор просто жили, пытаясь как-то свести концы с концами, не понимали, как относиться к приходу коммунистов. Крестьянский сын Вон Джун Гиль, выросший в Инчхоне, был главным добытчиком в семье из восьми человек. Отец у них умер, постоянной работы у Вона не было: «Мы думали о еде – и больше ни о чем»[74]. Инчхон был оплотом коммунистических симпатий примитивного толка: Вон и ему подобные плохо относились к Ли Сын Ману, потому что он ничего не делал для рабочего люда, а полицейских ненавидели за их привилегии. Самого Вон Джун Гиля начало войны застало в Сеуле. Он поспешил домой, не зная, что и думать. В Инчхоне по улицам носились ликующие коммунисты, готовясь с распростертыми объятиями встретить северокорейскую армию. Вон Джун Гиль с родными принялись обсуждать, как теперь быть. Решили, что безопаснее уносить ноги: в городе могут начаться бои. Собрав кастрюли, одеяла, младших детей, они двинулись на юг. Когда-нибудь через недельку, когда станет поспокойнее, можно будет вернуться, думали они. В действительности же им, как и миллионам их соотечественников, предстояли трехлетние скитания. Эта одиссея отнимет у них дом (лачугу не пощадят воюющие армии), лишит свободы (молодых мужчин из семьи Вон Джун Гиля мобилизуют, и три года они будут живыми мертвецами в военной форме), принесет нужду и тяготы их женщинам (даже после окончания войны они еще не один месяц будут перебиваться только американским молочным порошком и травами, собранными в горах). Для стран Запада война, пришедшая в Корею, представляла собой вызов, брошенный принципам свободы и антикоммунизма. Пытаясь их отстоять, демократическим странам придется вынести немало тревог и разочарований. Но для корейцев это будут три года невыразимого горя, лишений и жертв, которых не избежит, наверное, ни одна семья на этом злополучном полуострове.

Глава 4

Война уокера

1. Отступление к нактонгану

К югу от Сеула армия Ким Ир Сена остановилась. Северокорейцам нужно было время, чтобы перегруппироваться и подождать, пока подтянется логистический «хвост». Однако эта неделя промедления, хоть и позволившая им закрепиться в столице и подготовиться к следующему удару, сыграла критическую роль в развитии войны. Пятого июля, вновь перейдя в наступление, коммунисты столкнулись к северу от Осана с оперативной группой «Смит». Батальон Смита, введенный в бой при самых неблагоприятных обстоятельствах, почти никак не сдержал коммунистов. Однако позади 1-го батальона 21-го пехотного полка развертывалась остальная 24-я дивизия армии США.

Командующий этой дивизией генерал-майор Уильям Дин, здоровяк пятидесяти одного года, слывший солдафоном, разместил свой штаб в Тэджоне, при этом в южнокорейской армии за неполные три недели войны назначали уже третьего начальника штаба. Несмотря на все заверения южнокорейцев, что армия бьется отчаянно, американцы наблюдали только хаос и бегство. Между тем, судя по полученным позже свидетельствам из коммунистических источников, в действительности за эти недели некоторые южнокорейские части сумели нанести существенный урон захватчикам и задержать их. Однако полезные разведданные о передвижениях коммунистов давали только американские самолеты, постоянно занимавшиеся теперь блокированием сил противника с воздуха, которое, в свою очередь, сильно затрудняла нехватка общих знаний о силах северокорейцев и сведений о конкретных целях. Эффективной системы передового авиационного наведения не существовало. За эти первые недели войны ВВС США сбросили на Корею тысячи тонн бомб. На первом этапе войны бомбардировки, судя по всему, оказались не более чем досадной помехой для коммунистических операций, однако в августе и сентябре они начали играть значимую роль.

Следующей частью 24-й дивизии, которой пришлось выдержать удар врага, стал 34-й пехотный полк, двигавшийся следом за батальоном подполковника Смита. Этот полк численностью 1981 человек, не имевший ни танков, ни эффективного противотанкового вооружения, был переброшен из Японии в спешке и неразберихе. Психологическая и боевая подготовка, вооружение и оснащение, а значит, шансы остановить продвижение северокорейцев у этого полка были не лучше, чем у оперативной группы «Смит». Дин смог дать командиру лишь самый простой и незамысловатый приказ: развернуть бойцов на отсечных позициях, перекрывающих ключевые пути движения на юг, в Ансоне и Пхёнтхэке. Именно к этим позициям ближе к ночи 5 июля начали стекаться отставшие и уцелевшие из оперативной группы «Смит», сбивчиво рассказывая свои мрачные истории о том, как их смела бронетанковая волна коммунистов. Растерянность 24-й дивизии усугублялась почти полной утратой связи: телефонные провода снова и снова перерезали, радиосигналу мешало расстояние и горы, разделявшие разные части формирования. Под дождем, в рассветном тумане 6 июля 1-й батальон 34-го пехотного оказался вынужден противостоять северокорейской пехоте и бронетехнике, перебрасываемой на юг через мелководный речной рубеж, обороняемый батальоном.

Последовавший затем короткий бой получился еще более бесславным, чем действия оперативной группы «Смит». Американцы открыли по противнику минометный и пулеметный огонь, но вскоре обнаружили, что враг все равно приближается и окружает. Командир батальона подполковник Гарольд Эрз не видел иного выбора, кроме отступления, если не хотел, чтобы его люди оказались в изоляции и были отрезаны. До этого генерал Джордж Барт советовал ему, что бы ни случилось, постараться «не закончить как Брэд Смит», оставшийся беззащитным перед наступлением коммунистов. За несколько минут до появления вражеских Т-34, сливаясь с суматошным потоком корейских беженцев, волочивших телеги, поклажу, скотину, американцы поспешили на юг, бросая на ходу снаряжение. К тому моменту, когда генерал Дин, узнав, что его головной батальон отступает полным ходом, кинулся на своем джипе перехватывать его и задерживать отступление, 34-й полк уже находился к югу от Чхонана. Командир дивизии устроил старшим офицерам 34-го страшный разнос за то, что они не оказали врагу никакого значимого сопротивления и начали отступать без приказа. Дин не скрывал презрения. Теперь у него нет другого выхода, кроме как приказать им окопаться, где стоят. Командира 34-го пехотного он снял с должности и заменил офицером, имевшим боевой опыт командования полком во Второй мировой. Эта замена положила начало долгой череде отставок в боевой обстановке, обойтись без которых в эти первые тревожные недели оказалось невозможно. Новому командиру 34-го, Мартину, оставалось жить лишь двое суток: он погибнет в бою под Чхонаном.

На рассвете 8 июля [вспоминает рядовой первого класса Роберт Харпер из штабной роты 34-го пехотного полка] мы услышали громкий лязг слева. Теперь мы понимали, что происходит: это приближались танки. Наконец я стал различать их зыбкие очертания в утреннем тумане. Я начал их считать. Когда досчитал до девяти, нам дали приказ отступать от железнодорожных путей и расположиться в первом ряду домов позади сточной канавы. Оттуда я увидел северокорейскую пехоту, которая двигалась справа от меня через поле перед железнодорожным депо. Периодически слышались выстрелы из стрелкового оружия и пулеметные очереди. Неподалеку падали минометные снаряды. Танки по-прежнему ползли по дороге прямо на нас. Остановить их мы не смогли бы никак. Они доползли до конца дороги, и я услышал залпы. Я не знал, какая из наших рот там залегла, но понимал, что у них там сейчас творится ад. Нам приказали вернуться назад, на узкую улочку, где мы просто ждали и смотрели, что будет. Сказали, что новый командир, полковник Мартин, пытается подбить один из танков из базуки. Танк выстрелил по нему в упор, и полковник погиб на месте. Нас начали поливать огнем из минометов и танков. ‹…› Мы кинулись прочь по каким-то закоулкам, наткнулись на наших, которые сказали, что приказано покинуть город. За спиной палили из стрелкового оружия и из минометов. Мы добрались до восточной окраины городка, прошлепали через рисовые поля и вышли на дорогу. На ней было еще довольно много гражданских. Вместе с ними мы двинулись на юг. Но навлекли на себя мощный артиллерийский огонь и начали в огромном количестве терять людей[75].

«Сопротивление рассыпалось, нашим войскам пришлось драпать», – писал Дин[76]. Все последующие злосчастные недели – одни из самых мрачных в истории армии США – чхонанский сценарий повторялся снова и снова. Очередную растерянную, ничего не понимающую пехотную часть загоняли на оборонительные позиции – офицеры при этом даже не пытались или не могли скрыть собственного ужаса и смятения. Поток беженцев превращался в тонкую струйку, затем иссякал совсем. Повисала напряженная тишина, бойцы вглядывались в пустую дорогу, с которой спустя некоторое время доносился лязг и надрывный скрежет надвигающейся бронетехники. Северокорейские танки ползли, пока не напарывались на огонь американцев. Тогда они останавливались, пропуская вперед полчища своей пехоты, которые прорывались на американские позиции и заходили с флангов. Тогда американцы отступали, часто с неприличной поспешностью бросая транспорт и снаряжение, спасаясь как могли среди наплывающих колонн гражданских беженцев. «Мы знали, что дела у нас не ахти, – со скупой усмешкой говорит майор Флойд Мартайн, один из уцелевших в оперативной группе “Смит”. – Только вот какой вопрос нас терзал: “Мы-то здесь, мы торчим тут уже месяц, а где же, черт возьми, остальная армия США?”»[77] Им казалось, что они там совсем одни.

Действия 24-й дивизии в этот период критикуют главным образом не за то, что ее части постоянно отступали: если бы они этого не делали, их совершенно точно обошли бы и в конце концов уничтожили. Именно их неспособность нанести существенный урон противнику или задержать его, прежде чем оставлять позиции, раздражала командование. Ни Макартур, ни его подчиненные не могли в здравом уме рассчитывать на то, что эти скудные американские силы, переброшенные в Корею, остановят вторжение коммунистов. Но если распорядиться ими с умом, полковые боевые группы могли бы наносить удар и отходить: несколько часов долбить северокорейцев минометным и пулеметным огнем, затем откатываться на ближайшие позиции, подходящие для обороны. В действительности же американским офицерам не хватало, судя по всему, ни желания, ни опыта, чтобы создавать противотанковые заграждения, минировать подступы (даже когда появились мины) или использовать имеющееся оружие поддержки против северокорейской пехоты. В первые июльские недели продвижению северокорейских войск гораздо больше мешали рельеф, логистика, плохая связь и потоки беженцев, чем встававшая у них на пути американская пехота.

⁂

Десятого июля генерала Дугласа Макартура официально назначили главнокомандующим группой войск ООН. Соединенные Штаты отклонили предложение Генерального секретаря ООН отдать командование Комитету по координации помощи в Корее, которое поддерживали британцы, французы и норвежцы. Поскольку самое тяжелое бремя войны ложилось именно на американцев – и львиную долю расходов тоже несли они, – Вашингтон требовал, чтобы непосредственное командование находилось в их руках, и Штатам удалось на этом настоять. «Военные вопросы, – пишет ведущий историк дипломатии ООН, – находились целиком и полностью в ведении правительства США. В политических вопросах было больше консультаций с ООН и некоторыми из стран, участвующих в военной помощи. Иногда ООН давала разного рода рекомендации. Однако при окончательном анализе широкий диапазон политических решений принимался правительством США как Объединенным командованием»[78]. Эту войну в подавляющем большинстве случаев предстояло вести американским военным и американским политикам. Тринадцатого июля генерал Уолтон Уокер, командовавший корпусом у Паттона в северо-западной Европе, разместил в Корее штаб своей 8-й армии, который нес оперативную ответственность за действующие сухопутные войска ООН. Приземистый, грубый, нетерпеливый маленький техасец вряд ли был доволен кадрами, с которыми его попросили работать. В тот момент, как и на протяжении еще многих последующих недель, его войска целиком состояли из бойцов американской оккупационной армии в Японии. Единственное доступное подкрепление для разваливающихся войск Ли Сын Мана должно было поступить из Японии, где поспешно мобилизовались для боевых действий 25-я и 1-я кавалерийские дивизии. До их прибытия жизненно важной задачей 24-й дивизии Дина было задержать наступление коммунистов, не уступая без борьбы ни ярда между Осаном и следующим естественным оборонительным рубежом в сорока милях к югу от реки Кымган.

Северокорейцы, проскочившие мимо двух полков потрепанной дивизии Дина, дерзко развернулись вдоль Кымгана. Обмелевшее летом, фактически пересохшее русло реки танкам Т-34 было нипочем. Девятнадцатому пехотному полку пришлось прорываться из окружения, потеряв едва ли не каждого пятого, то есть оставив на поле боя больше половины 1-го батальона. Обойдя дивизию Дина с флангов, северокорейцы загнали ее обратно в Тэджон. Коммунисты пошли в атаку на город 19 июля. Дин держал ожесточенную оборону. Противотанковые отряды, вооруженные только что прибывшими 3,5-дюймовыми базуками, обеспечили череду побед в столкновениях с коммунистическими Т-34. Один из отрядов, который вел сам Дин, преследовал танк по улицам больше часа и благополучно его уничтожил. Но уже через несколько часов северокорейская пехота и бронетехника все же прорвали оборону, и уцелевшим бойцам 24-й дивизии пришлось снова отходить на юг. Дин и сам месяц скрывался в холмах, прежде чем его взяли в плен (он останется самым старшим по званию из американских офицеров, попадавших в руки коммунистов во время корейской войны).

Это был период, когда страна остро нуждалась в героях, поэтому героем представили Дина, и он прогремел на все Штаты. Под конец войны его наградили Почетным орденом Конгресса. В его отваге никто не сомневался. Однако провал командования в 24-й дивизии еще до обороны Тэджона обескуражил и даже вызвал отвращение у некоторых опытных военных, отправленных в Корею. «Какой генерал потерпел бы такой хаос в своем штабе, какой царил у Дина, я не представляю, – сказал полковник Джон Михаэлис, заслуженный боевой ветеран Второй мировой, наблюдавший этот хаос. – Такое ощущение, что все впали в истерику. Никто не хотел идти и кого-то там бить. Не знаю, чем думал Дин как командир дивизии, когда схватил базуку и пошел гоняться за танками»[79]. Михаэлис был в числе тех, кто считал поступок Дина уклонением от обязанностей командующего дивизией. В этом мнении он был не одинок. «Дин очень располагал к себе, – говорит подполковник Джордж Мастерс, – но он понятия не имел, что такое война. В сущности, он был глуп». Такие оценки могут показаться резкими, но не будем забывать, что эти люди видели агонию 24-й дивизии собственными глазами. Более мягких выражений действия большинства американских частей в этом бою не заслуживали. «Мы самоуверенно считали себя подготовленными военными, – говорит полковник Мастерс. – Однако в Корее, как часто бывало в нашей истории, мы ставили под ружье гражданских в надежде, что они окажутся хорошими бойцами. Увы, как правило, в таких случаях нам приходится разочаровываться»[80].

Между 10 и 15 июля в Корею перебросили 25-ю дивизию армии США. Восемнадцатого июля в Пхохане высадилась на берег 1-я кавалерийская дивизия – как ни парадоксально, пехотная, несмотря на название. К 22 июля все они были развернуты. Остаткам потрепанной – собственно, почти разгромленной – 24-й дивизии удалось отойти в тыл и в конце концов перевести дух. За семнадцать дней она потеряла почти 30 % личного состава, более 2400 человек числились пропавшими без вести. Однако действия подкрепления в первых боях после прибытия тоже особой уверенности не внушали. Двадцатого июля 24-й пехотный полк 25-й дивизии рассыпался и бежал через несколько часов сражения в Йечхоне. Этот полк целиком состоял из темнокожих, представляя собой пережиток пагубной для армии США сегрегационной политики. Сценарий первого боя 24-го полка повторился и в последующие дни: едва начинало смеркаться, бойцы под прикрытием наступающей темноты утекали в тыл. Двадцать девятого июля после обстрела из минометов 1-й батальон 24-го полка охватила необъяснимая паника. Пришлось ставить в тылу позиций 24-го блокпосты, чтобы задерживать дезертиров и отставших. Официальная история армии США порицает этот полк за привычку бросать оружие и снаряжение на поле боя, за плохие командирские качества у офицеров, за хроническую ненадежность: «Склонность к панике проявлялась у 24-го пехотного почти во всех сражениях к западу от Санджу…» К концу июля Уокер осознал, что использовать 24-й можно только как форпост, как ловушку для наступающих коммунистов. Оказалось, что нужно держать в резерве другой полк позади фронта, чтобы давать настоящий отпор, после того как 24-й терпел поражение. Начальник штаба армии Коллинз в Вашингтоне тем временем признал несостоятельность концепции подразделений, состоящих полностью из темнокожих. При первой же возможности их следовало интегрировать в белые части. Однако в Корее в июле было не до того.

Первое столкновение с коммунистической манерой ведения войны в Корее приводило в смятение, сбивало с толку, деморализовало и ожесточало даже лучшие американские полки. Всем им доводилось наблюдать, как понуро бредущая к американским позициям толпа беженцев на последних метрах расступалась, пропуская прячущихся среди них пехотинцев. Даже для тех, кто имел дело с японцами в сражениях Второй мировой на Тихом океане, готовность северокорейцев расстаться с жизнью, когда они самоубийственной волной бросались на противника в психических атаках, оказывалась страшным опытом. Позже, когда в войну вступят китайцы, эта тактика приобретет еще более широкий размах и станет еще более пугающей в своем фанатизме. Коммунисты не признавали обвинений в вероломстве или нарушении правил ведения войны, когда использовали солдат в гражданской одежде или притворно сдавались в плен, чтобы замаскировать атаку. Больше всего американцев как на корейском фронте, так и дома, в Штатах, потрясло безжалостное безразличие к тем, кто сдавался в плен. Вся страна пережила шок, когда в Корее были обнаружены первые группы американских пленных, застреленных на обочине дороги, с руками, связанными за спиной колючей проволокой. Вскоре стало ясно, что северокорейцы всегда расправляются с пленными подобным образом, если они не нужны им живыми в целях пропаганды или получения разведданных.

Звучит мрачно, но американские военачальники видели определенное преимущество, когда среди бойцов распространялись слухи о зверствах коммунистов. Те, кто прежде не пытался даже делать вид, будто рвется в бой, теперь вынуждены были осознать, чем им грозит плен. Отсидеться в удобном лагере для военнопленных шансов не было. Во многих частях поселился панический страх попасть в окружение и оказаться отрезанными. «Дезертирская лихорадка» – порыв кинуться наутек при малейшей угрозе обхода с флангов – стала серьезной проблемой. «Я видела, как молодые американские солдаты просто разворачиваются и бегут с поля боя, – писала Маргарита Хиггинс в New York Herald Tribune, – или бросают оружие, проклиная свое правительство за то, что оно, по их мнению, ввязалось в безнадежное дело». Американцы, обученные и привыкшие сражаться в составе большой армии из взаимодополняющих подразделений, совершенно терялись, оказываясь на изолированных позициях с оголенными флангами и понимая при этом, что до ближайших союзных войск на передовой где-то двадцать или тридцать километров гор.

Ужасы первых недель войны, осознание безжалостности азиатского противника привели к тому, что многие американцы распространяли свои страхи и подозрения на весь корейский народ: под гуками подразумевали не только коммунистов, но и всех корейцев скопом. Бесчинства, которые творили коммунисты, заставили многих американских бойцов, отчаянно сражавшихся за жизнь, зачерстветь, лишиться сочувствия к окружающим их азиатам – инопланетным созданиям, чей язык они не понимали, чьи обычаи вызывали у них недоумение, чья страна казалась воплощением вселенского зловония, которым пропитались их поля, удобряемые человеческими экскрементами.

Но как бы плохо в эти недели ни проявили себя в бою американские войска, их боевого мастерства пусть и с горем пополам, но хватало, чтобы удержаться. И какими бы нелестными эпитетами ни награждали южнокорейскую армию, разбитые и деморализованные остатки которой отступали вместе с американцами, ее борьба тоже была не напрасной. После июльских отступлений и разгромов Америку и ее союзниц будут заботить главным образом неудачи их вооруженных сил. Однако в те первые недели сражений, застигнутые врасплох и столкнувшиеся с подавляющим численным превосходством врага, южнокорейцы и их американские союзники все же нанесли коммунистам гораздо более серьезный ущерб, чем считалось в то время. Как выяснилось впоследствии, в период с 25 июня до начала августа потери северокорейцев составили около 58 000 человек. В тот момент, когда уверенность Уокера и его армии в своих силах упала почти до нуля и казалось, что на юго-востоке Кореи их ждет полное поражение, войска ООН в Корее на самом деле получили численное преимущество над коммунистами.

Двадцать пятая дивизия удерживала позиции в центре страны до 30 июля, но потом пришлось отступать и ей. Первая кавалерийская, которую обошли с флангов в районе Йондона, 29 июля начала отходить к Кымджону. Но пока американцы отражали угрозу с севера, на Западе разворачивались еще более опасные силы. Одна северокорейская дивизия нанесла удар в районе Тэджона и теперь рвалась через беззащитную сельскую местность на юг. К 1 августа ее передовые подразделения уже приближались к Масану, от которого им оставалось всего тридцать миль до юго-восточного порта Пусан. Если бы северокорейцы добрались до Пусана, американцы были бы окружены, с минимальными шансами на спасение. Положение было отчаянное. Однако Уокер успел пригнать части 25-й дивизии к Масану с запасом в несколько часов и остановить наступление противника. К этому времени командующий 8-й армией уже понимал, что места для масштабных передислокаций ни у его бойцов, ни у северокорейцев не осталось. Обороняющимся придется стоять и сражаться. Большим естественным преимуществом местности могла стать высота позади широкой излучины Нактонгана. В первые дни августа длинные колонны пропылившихся изнуренных американских солдат и перегруженных машин угрюмо тянулись на юг и на восток, к новой линии фронта. Там, на последнем горном хребте перед морем, должна была решиться судьба армии Уокера и миссии ООН в Корее.

2. Сомкнуть ряды

Пока бойцы изнеженной, плохо подготовленной американской оккупационной армии силились выстроить плацдарм для противостояния коммунистическому наступлению, западные державы собирали войска на подмогу. С самого начала было очевидно, что Макартуру понадобятся все силы, которые демократическим государствам удастся снять с выполнения других своих задач по всему миру. В Пентагоне, в британском Военном министерстве, в военных ведомствах Канады, Франции, Австралии и Новой Зеландии, Турции и ряде стран помельче политики и штабные офицеры вдоль и поперек исследовали боевой состав и штаты, решая, что и сколько можно выделить для Кореи. Повсюду призывали резервистов, отрывая от гражданской работы и спокойной домашней жизни; новобранцев спешно прогоняли через курс молодого бойца; основной состав доукомплектовывали всеми, кто годился для пополнения рядов, и всем, что годилось для пополнения вооружения. Всего пять лет прошло после окончания Второй мировой, а победители уже скребли по сусекам, пытаясь изыскать средства для ведения ограниченной войны в Азии.

Изначальный оптимизм Макартура по поводу объема ресурсов, необходимого, чтобы остановить захват Кореи коммунистами, к середине июля сменился запросами на пополнение настолько масштабными, что Объединенный комитет начальников штабов в Вашингтоне всерьез встревожился. Пятого июля Макартур запросил – и получил – согласие привлечь к участию в боевых действиях 2-ю пехотную дивизию, один полк ударной 82-й десантной дивизии и 2-ю инженерную специальную бригаду. Двадцатого июля были приведены в боевую готовность четыре дивизии Национальной гвардии. В первые же дни после начала войны конгресс спешно продлил на год действие недавно утратившего силу Закона о воинской повинности. Министерство обороны объявило о наборе 50 000 призывников в сентябре, такого же количества в октябре и 70 000 в ноябре. В угаре мобилизационной лихорадки конгресс одобрил выделение президенту чрезвычайных ассигнований в размере 11 миллиардов долларов. Однако даже огромная экономическая мощь США не позволяла одним усилием государственной воли в мгновение ока превратить демобилизованную, почти заглохшую военную машину в орудие войны, способное эффективно сражаться в Корее, сохраняя боеготовность для более серьезной борьбы в других частях света. В ближайшие месяцы военная операция мобилизующейся Америки на Дальнем Востоке будет представлять собой лоскутное одеяло из подручных средств и импровизаций.

⁂

Некоторые молодые американцы в духе того времени искренне идеализировали войну, видя в ней возможность героически поучаствовать в крестовом походе против коммунизма – и заодно сбежать от послевоенной скуки провинциального городка. К их числу принадлежал и Билл Паттерсон – долговязый двадцатилетний сын рабочего из Стиллуотера (штат Нью-Йорк). Он загорелся благородной идеей вместе со своими друзьями – записываться добровольцами они пришли группой из сорока пяти человек: «Где-то там далеко случилась беда. Мы хотели помочь с ней справиться. И, наверное, дома мне просто особо нечем было заняться. Мы начали ходить по городу, агитировать: “Поезжайте в Олбани! Поступайте на военную службу!” Помню, одного семнадцатилетнего пацана возил домой к его родителям подписать бумаги»[81].

Рядовой Уоррен Эвери был сыном водителя автобуса из Виргинии – в старших классах он бросил школу и год болтался без дела, а в июне 1949 года ушел в армию. Добровольцем в Корею он записался потому, что война сулила приключения. Ему выдали новенькую винтовку М-1, запихнули в авиалайнер «Пан Американ», на котором он совершил свой первый в жизни перелет – на Дальний Восток, и доставили в расположение 29-го пехотного полка на передовой Пусанского периметра – всего через десять дней после того, как его внесли в списки вызвавшихся воевать в Корее[82].

Капрала Селвина Хэндлера призвали на действительную военную службу из резерва, в котором он провел два года, и отправили в 1-й полк морской пехоты через несколько дней после возвращения с летних сборов. Деловая суета, царившая в лагере Пендлтон, показалась ему донельзя романтичной: «Для меня это было большое приключение»[83]. Несколько резервистов, только успевших обзавестись семьей, хоть и расстраивались, но находили отличную отдушину в интенсивных тренировках, продолжавшихся каждый день на кораблях, которые везли их в Японию. Морской пехотинец Билл Соренсен всегда сокрушался, что не успел на Вторую мировую, – сокрушался не в последнюю очередь потому, что его кумир – старший брат – был в звании сержанта награжден Почетным орденом Конгресса. Поэтому Билл запрыгал от восторга, когда его призвали из резерва и отправили в 7-й полк морской пехоты. Пока они упражнялись в стрельбе из винтовок на юте транспортного судна в середине Тихого океана, молодой мичиганец радовался как мальчишка, что скоро вступит в настоящий бой. Тогда кто-то из «стариков» сказал ему: «Соренсен, как только у тебя над головой просвистит первый снаряд, ты поймешь, что лучше бы никогда этого не видел»[84]. И он, конечно, был прав.

Но многие бойцы по-прежнему думали: что бы ни происходило в Корее – и какова бы она ни была, – никогда это не станет «большой проблемой». Рядовой Клайд Олтон, тридцатилетний ветеран Второй мировой из Индианы, оказался в результате мобилизации в батальоне 2-й дивизии вместе с тем же старшиной, с которым он прошел Северо-Африканскую кампанию. Они с Олтоном сошлись во мнении, что в Корее вряд ли будет что-то серьезное: «Да какая там война, они же туземцы»[85].

⁂

Добрую половину сентября британские начальники штабов продолжали сильно сомневаться в способности вооруженных сил ООН удержать свои позиции на полуострове. «Независимо от того, удастся ли американцам сохранить плацдарм в Южной Корее или им придется возвращаться после отступления, – отмечали они 20 июля, – последующая кампания, если вести ее конвенциональным оружием, то есть, в переводе с языка политкорректных эвфемизмов, не прибегая к ядерному оружию, неизбежно окажется долгой, изнурительной и дорогой с точки зрения человеческих жизней и материальных затрат». Они считали, что если коммунистам позволить укрепить свои позиции на территории страны, то для полномасштабной комбинированной операции по повторному вторжению в Корею на мобилизацию ресурсов может уйти от шести до девяти месяцев.

Вполне может оказаться, что корейцы от имени всего народа попросят нас не возвращаться. В любом случае от любой нормальной кампании по «освобождению» пострадают главным образом жители Южной Кореи, чьи селения, автомобильные и железные дороги будут уничтожены, а страна, как всегда в таких случаях, превратится в убогое поле боя.

А если сухопутные войска с полуострова все-таки придется вывести, британцы призывали устроить долговременную авиационную атаку на коммуникации и промышленность Северной Кореи. Они допускали, что это необязательно приведет Пхеньян за стол переговоров, но рассуждали следующим образом:

‹…› …использование ядерной бомбы в Корее исключено. Это оружие, на наш взгляд, должно оставаться в резерве для применения в нужном месте в случае масштабной войны с Россией. Тем более что в Северной Корее все равно нет подходящих для этого оружия целей. Это полицейская миссия ООН, и мы не хотим убивать тысячи мирных жителей и создавать радиоактивные руины, мы хотим с минимальными потерями жизней и затратами с обеих сторон восстановить статус-кво и целостность Южной Кореи.

Это заключение, отправленное телеграфом маршалу авиации Теддеру в Вашингтон, прекрасно иллюстрировало лондонскую политику осторожного лавирования – так Британия будет испытывать терпение американцев все ближайшие месяцы. Британские начальники штабов, возможно, даже больше, чем их правительство, опасались увязнуть в бездонной трясине корейской войны, понести огромные человеческие и финансовые потери, чтобы потом Советы, дождавшись, когда Запад как следует ослабнет, нанесли удар где-то совсем в другом месте. Для американцев же, наоборот, какие бы вызовы ни таил завтрашний день, Корея была местом сегодняшней битвы с коммунизмом. И они намеревались включиться в борьбу целиком и полностью, с той беззаветностью, которой всегда недоставало британцам. Решение отрядить символические наземные силы – хотя бы бригаду – далось Британии с величайшим трудом. Не менее болезненно воспринималась и необходимость в условиях отчаянной нехватки личного состава снова призывать людей под знамена, чтобы пополнить подразделения, отправляемые на войну.

Многие британские резервисты пришли в ярость, когда их вновь призвали на военную службу. В тысячи почтовых ящиков Британии тем летом прилетели непрошеные послания с казенным текстом: «В соответствии с условиями вашего нахождения в резерве вас призывают на действительную военную службу. В связи с этим вам предписано прибыть для прохождения службы 9 августа 1950 года на оперативный пункт 45-го полка полевой артиллерии» (5-го стрелкового, 1-го батальона Ольстерского, 1-го батальона Глостерширского). В том, как Военное министерство отбирало людей, не наблюдалось ни намека на логику, не говоря уже о понимании и сочувствии. Сотни призывников принадлежали к числу тех, кто побывал в плену в Германии и на Дальнем Востоке. Кто-то по здоровью даже не входил в группу A1[86]. Один из стрелков-резервистов, который пять лет провел в плену после Дюнкерка, сбежал в самоволку со сборного пункта в Колчестере. Его подстрекала жена: «Никто не будет тебя винить». Но нет. Поймали и отправили в Корею. На сборном пункте разыгрывались душераздирающие сцены: в канцелярию, подталкивая впереди себя трех хнычущих малышей, врывалась разъяренная мать семейства и кричала оторопевшему молодому офицеру: «Вы у них отца забрали, вы за ними и присматривайте!» У одного из призывников оставалась дома полностью от него зависевшая жена-инвалид, передвигавшаяся на кресле-каталке. Позже его все-таки отправили домой самолетом из Гонконга.

Некоторые, наоборот, сгорали от нетерпения. «Мы думали, будет как в Европе – сплошь трофеи, женщины», – признавался смущенно один из таких много лет спустя. Для амбициозных профессиональных военных вроде капитана Энтони Фаррара-Хокли, адъютанта Глостерширского батальона, война – любая война – давала шанс отличиться, «разобраться, кто настоящий солдат, а кто приспособленец». Капитаны Джеймс Маджури и Билл Андерсон из Ольстерского полка отпраздновали предстоящую отправку в Корею знатной попойкой, после которой жены устроили им разнос: обе оставались с грудными младенцами на руках. Энтузиасты находились даже среди призванных из резерва. Кому-то уже поднадоела гражданка, кто-то не сумел заново найти себя в мирной жизни после Второй мировой. Кому-то просто нравилось сражаться.

Но большинству не нравилось. Каждое утро в Колчестере к социальным работникам на прием выстраивалась длинная очередь из требующих освободить их от призыва в связи с исключительными личными обстоятельствами. Двадцатитрехлетнему резервисту Биллу Куперу, который всего два года как демобилизовался и всего месяц как женился, повестка пришла, когда он проходил стажировку на должности менеджера в Лестере. Один его приятель, получив повестку, сбежал во Францию, чтобы его не забрали. Купер же явился скрепя сердце в Бери-Сент-Эдмундс, как ему и было предписано. Его гнала мысль: «Что скажут люди, если я уклонюсь?»[87] Призыв велся в основном хаотично, довольствие и выплаты у многих задерживались на недели.

В батальоне 5-го Нортумберлендского стрелкового полка, куда назначили Купера, вспыхнул мятеж. Однажды вечером бойцы, вернувшиеся с боевой подготовки, получили на ужин протухшую, по их словам, солонину. Купера как дежурного офицера вызвали попробовать и убедиться. Он подтвердил. Тогда бойцы в столовой устроили сидячую забастовку. Они бурлили от негодования, выплескивая все накипевшее возмущение и недовольство своим положением. Прибывший адъютант принялся распекать Купера за то, что тот объявил солонину негодной, не проконсультировавшись сначала с начальником медицинской службы. Когда в попытках навести порядок начали прибывать все более и более крупные шишки, кто-то из кадрового состава батальона потихоньку ускользнул, чтобы не оказаться втянутым в разгорающийся скандал. Но даже после неоднократных воззваний и приказов старших офицеров в столовой оставался десяток самых упрямых бунтарей, на которых никакие команды не действовали. В конце концов их увели, чтобы отдать под трибунал. Атмосфера в батальоне оставалась натянутой, и в условиях бессистемных учений среди резервистов и призванных из запаса офицеров сложилось мнение, что кадровые никакого сочувствия к вновь прибывшим, внезапно выдернутым на военную службу, не испытывают. «Вы без шпаги, что ли? – спросил один из сослуживцев лейтенанта Стэна Мьюира, который явился в 45-й полк полевой артиллерии, бросив работу разъездного торговца женским бельем. – Да? Боже! Вы не в курсе, что мы тут церемониальную смену караула проводим?» Гораздо лучше Мьюир и его товарищи по несчастью поладили с 25-фунтовыми орудиями, без труда вспомнив после двух-трехлетнего перерыва, как с ними обращаться: «Это как ездить на велосипеде или играть на музыкальном инструменте. Никогда не забудешь»[88].

Была, впрочем, британская группа, которая отправлялась в Корею охотно. В начале августа морской пехоте было приказано в кратчайшие сроки мобилизовать отряд добровольцев-спецназовцев для службы в Корее. Американцам срочно требовались специалисты по рейдовым операциям в прибрежной зоне. Майора Дугласа Дрисдейла, опытнейшего офицера, во время Второй мировой командовавшего десантно-диверсионным подразделением на Дальнем Востоке, срочно восстановили в прежнем звании, ему приказали собрать «41-е независимое подразделение специального назначения морской пехоты Великобритании» и лететь в Японию. У Дрисдейла подбирались морские пехотинцы, рвавшиеся в бой. За три недели он набрал около 150 бойцов и офицеров, включая боевых пловцов, подрывников и специалистов по тяжелому оружию. На Дальний Восток спецназовцы полетели авиалайнером «Аргонавт» компании BOAC, соблюдая мелодраматичные и совершенно бесполезные режимные ограничения, обязывающие их передвигаться в гражданской одежде. Там к ним добавили еще 150 бойцов, «похищенных» из группы призывников, следующих в 3-ю бригаду спецназа в Малайю. В базовом лагере в Японии им выдали оружие и снаряжение – все американское, кроме дорогих сердцу британцев зеленых беретов, и начались трехнедельные интенсивные учения перед боевыми действиями. Однако даже у морских пехотинцев все громкие заявления в прессе о горячем желании служить в Корее нужно было делить на два. Некоему сержанту Молони здорово досталось от жены, прочитавшей с утра в газете, что ее муж, оказывается, «стремился добровольцем» на войну. Начало осени 41-е подразделение спецназа посвятило серии скромных рейдов-наскоков на побережье Северной Кореи, где отряды, высаживаемые ВМФ США, взрывали участки береговой железной дороги и трепали нервы коммунистам на форпостах – к немалому собственному удовлетворению и почти без потерь (погиб лишь один боец).

Командующий 8-м гусарским полком подполковник Филлипс по прозвищу Джамбо собрал все клише о британской кавалерии, отправляющейся на войну. Пока его подразделение готовило к погрузке свои танки «Центурион», Филлипс выдал офицерам собственные ценные советы насчет снаряжения. Он рекомендовал взять рыболовные принадлежности, четыре рулона туалетной бумаги и дробовик – «только не самый лучший из вашей коллекции» – и еще патроны, «потому что “Эли” там, наверное, раздобыть будет негде». Сам командующий вез уйму личного снаряжения – «тонну долбаных носовых платков», чертыхался потом один из кавалеристов, порядком попотевший на погрузке этих ящиков. Офицеры Джамбо тем временем с трудом справлялись с огромным потоком недовольных резервистов. «Они были очень рассержены – ситуация и вправду складывалась непростая, – вспоминает капитан Сенклер Тисдалл. – Да что там, я думаю, мы все пришли в ужас. Большинство было женато, у нас были семьи, маленькие дети»[89].

Самое главное, многие по-прежнему не понимали, зачем их отправляют в Корею и почему они должны сражаться от имени ООН. «Всем казалось, что нам там делать нечего, – вспоминает Билл Купер, – что нас это не касается. Поговаривали, что это янки опять во что-то влипли, а нам теперь их вытаскивать». Но в конце концов они, как и остальная масса солдат, заунывно распевавших тем летом «Мы поплывем с тобой в Китай на тихоходе»[90], уселись в грузовики, идущие в доки, откуда войсковой транспорт повез их в Корею. Майор Ольстерского полка Джеральд Рикорд, как и большинство таких же офицеров, «знал о Корее не больше, чем писали в The Daily Telegraph». Будучи холостяком, Рикорд был немало сконфужен, когда тетушка перед отбытием вручила ему две пары кальсон. Приняв подарок, он долго брюзжал. Но уже через месяц его благодарность не знала границ[91].

Для большинства британцев плавание было проникнуто идиллической ностальгией – они благополучно путешествовали от одного промежуточного пункта до другого по великому имперскому морскому пути на Восток. В Порт-Саиде лейтенант Патрик Кавана из Ольстерского полка так и не сумел, к своему удивлению, отыскать легендарные египетские «грязные открытки»: «Нет, сэр! Это нехорошо, сэр! Король Фарук очень чистый человек!» С берега Суэцкого канала какой-то молодой военнослужащий прокричал стоящим на палубе транспортного судна бессмертное ветеранское пожелание: «Семь футов под килем!» На это рядовой Альберт Варли из Ольстерского полка, участник пяти кампаний Второй мировой, для которого призыв в Корею стал настоящим ударом, проорал: «Да мы еще в 1941-м наплавались!»[92]

К снаряжению войск относились с изрядным цинизмом. Газеты, проинформированные Военным министерством, объявили 29-ю бригаду «лучше всего оснащенной из всех частей, когда-либо покидавших Британию». Это была чушь. По прибытии в Корею британский контингент заметно уступал американцам в качестве и количестве снаряжения и транспорта, и прежде всего в обмундировании. Британцы в Корее в первый год военных действий терпели лишения, сравнимые с теми, которые выпали воевавшим в Крымской войне. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно: всего через пять лет после окончания Второй мировой войны потребовались огромные усилия, чтобы расконсервировать достаточное количество транспортных средств из обширных армейских запасов и выдать военным нормальные, пригодные для эксплуатации автомобили.

Но это была не единственная загвоздка. Как объяснить бойцам цели их отправки в Корею? Имена Ким Ир Сена и Ли Сын Мана для них были пустым звуком. Тридцать восьмая параллель – где-то рядом с кольцами Сатурна. Генеральный комиссар Великобритании в Юго-Восточной Азии Малкольм Макдональд решил почти невыполнимую задачу, обращаясь к 27-й бригаде перед ее отплытием в Пусан:

Когда окажетесь в Южной Корее [напутствовал он бойцов, столпившихся на полетной палубе авианосца «Юникорн»], вашим противником будут северокорейцы. Но оружие, стратегию и подготовку им обеспечивают русские. Нападение в Корее – это часть попыток коммунистической России завоевать мир. В Корее вы будете защищать не только Азию и Европу, но и Британию – точно так же, как если бы вы сражались на полях Франции или британских берегах… ‹…› Враг совершил акт неспровоцированной агрессии. Этой агрессии Организация Объединенных Наций дает отпор. Американцы и южнокорейцы, которые там воюют, сражаются не только как американцы и корейцы, но и как воины ООН – братства народов, созданного, чтобы искоренить военную агрессию и подчинить международные дела власти закона. Впервые в истории народы мира выступают с оружием в руках под эгидой ООН… ‹…› Да сопутствует вам удача и пусть победа будет за вами!

С другого берега Тихого океана в Корею отправлялись тысячи молодых американцев, получая в качестве напутствия такие же громкие слова, отражающие попытки правительств хоть как-то связать далекую страну и непонятное дело с их собственной землей и опытом. Однако на холмах Кореи главным окажется не странная новая концепция борьбы за мировой порядок, а стремление уцелеть, страх опозориться, невозможность предать товарища, лежащего в соседнем окопе, – самые сильные мотивы солдат во все века.

3. Пусанский периметр

Полуторамесячная серия сражений, которая войдет в анналы как битва за Пусанский периметр, началась вечером 31 июля, когда последние бойцы отступающей армии Уокера переправились через Нактонган на восток. «Больше не будет никаких отступлений, отходов, перегруппировки – называйте как хотите, – заявил командующий 8-й армией в приказе, отданном на следующий день после падения Чинджу. – У нас не осталось позиций, за которые еще можно отступить. Мы не будем устраивать здесь ни Дюнкерк, ни Батаан. Отступление к Пусану выльется в одну из величайших мясорубок в истории. Мы должны сражаться до конца. Сражаться все как один. Даже если часть из нас погибнет – мы погибнем, сражаясь плечом к плечу». Это были банальности, но в такой час ничего другого и не требовалась – наряду с отвагой и мужеством.

Река Нактонган сама по себе служила естественным рубежом шириной от четверти до половины мили. В низовьях ее обороняла 8-я армия, однако небольшая глубина позволяла во многих местах переходить ее вброд. Еще важнее для Уокера было то, что с обоих берегов река была окружена крутыми грядами холмов. Половина периметра войск ООН располагалась вдоль реки. На южной стороне окопались американцы, используя благоприятные свойства местности. В Пусане выгружали огромное количество бронетехники, тяжелой артиллерии и вспомогательного оборудования. По мере того как фронт стабилизировался, все большую эффективность ударов истребителей-бомбардировщиков по местам скопления коммунистических сил обеспечивали передовые посты наведения авиации и более четкая идентификация позиций. Самой главной бедой Уокера, неотвязно преследовавшей его на всем протяжении битвы за Пусанский периметр, был слабый боевой дух и подготовка большинства бойцов, что вкупе с нехваткой живой силы лишало его возможности поддерживать необходимую численность на всем протяжении линии фронта. В конце июля списочный состав войск, находящихся под командованием Уокера, насчитывал примерно 95 000 человек. Костяк его американских полевых войск численностью 47 000 человек представлял собой три оккупационные пехотные дивизии из Японии, отчасти уже понесшие большие потери и изрядно потрепанные. Неделя за неделей по мере того, как в Корею прибывали подкрепления – бригада морской пехоты, британская 27-я бригада, это число увеличивалось. Помимо этого, Уокер мог привлечь 45 000 южнокорейцев, хотя боеспособность у них была очень скромной. Большинство составляли совершенно необученные крестьяне, выдернутые насильно из своих деревень за считаные дни до отправки на фронт.

В августе 1950 года защитники Пусанского периметра в собственных глазах были осажденной со всех сторон армией, удерживающей последний оплот ООН в Корее под натиском оголтелых орд коммунистических фанатиков. Армию Уокера и правда осаждали со всех сторон. Однако доминирование коммунистов было прежде всего психологическое: большинство американцев откровенно не поверили бы, скажи им, что силы ООН к этому времени значительно превосходили северокорейцев по численности и имели подавляющее превосходство в вооружении. Свирепость и самоубийственное безрассудство массированных атак войск Ким Ир Сена ночь за ночью на протяжении этих недель создавали у обороняющихся впечатление бесчисленных азиатских полчищ с нескончаемым пополнением. В действительности же северокорейцы просто беспощадно транжирили свои тающие резервы бронетехники, боеприпасов и обученных бойцов. Однако эти крупные ставки раз за разом приближали их к успеху. Коммунисты прорвались через рубежи Уокера и стали ломиться дальше, пробивая брешь в линии фронта, – остановить их удалось только в последний момент, бросив на амбразуру одну из немногих надежных частей быстрого реагирования.

Битва за Пусанский периметр характеризовалась чередой почти ежедневных критических ситуаций, которые лишь чудом не оборачивались для 8-й армии полным разгромом. Ким Ир Сен и его командиры отлично осознавали, что к Пусану крайне необходимо прорваться до того, как после пополнения войск ООН задача станет невыполнимой. Северокорейская 4-я дивизия предприняла одну из первых крупных атак против американской 24-й – битву у Нактонганского выступа. Ночью 5 августа северокорейцы успешно переправились через реку с танками и орудиями и оттеснили американцев с их передовых позиций. В последующие дни они наращивали свои силы на восточном берегу, неуклонно продвигаясь вперед.

Семнадцатого августа в контрнаступление двинули временную бригаду морской пехоты. Два дня спустя после ожесточенных боев коммунистов отбросили обратно за Нактонган. Пока 24-я неимоверным усилием пыталась удержаться на месте, дальше к северу 1-я кавалерийская, а также южнокорейские 1-я и 6-я дивизии успешно нанесли серию ударов, нацеленных на прорыв к Тэгу, где располагался штаб 8-й армии. К 15 августа они были уже в пятнадцати милях от города. Три коммунистические дивизии приготовились идти в атаку. Но когда еще два формирования противника, 3-я и 10-я дивизии, попытались форсировать Нактонган к востоку, чтобы присоединиться к наступлению, за неделю жарких боев с 8 по 15 августа их отбросили назад с большими потерями. Сосредоточенные военно-воздушные силы и артиллерия США обстреливали переправы днем и ночью. Ценность Нактонгана как оборонительного рубежа снижалась: река пересохла до самого мелководного летнего уровня. Некоторые из передовых позиций 1-й кавалерийской к востоку от реки были захвачены. Но подкрепить свои головные подразделения северокорейцы не сумели – атака была отбита. Теперь Уокер мог переключить внимание на угрозу городу с северо-запада.

Двадцать пятая дивизия приняла на себя основной удар в битве на «Боулинге», как прозвали узкую долину между крутыми склонами, в которой неделю кипело танковое сражение – один из редких для этой войны случаев противостояния бронетехники, – когда коммунисты попытались прорваться. Обороняющиеся с восторженным ужасом смотрели, как блестящие бронебойные снаряды Т-34 всю ночь прошивали долину, метя в американские «Першинги». Коммунисты ломились вперед снова и снова, но каждый раз их атака разбивалась об американскую огневую мощь. К 24 августа наступление на северо-западе выдохлось. Сектор остался в руках южнокорейцев, 25-я дивизия отступила.

В северо-восточном углу Периметра южнокорейскую 3-ю дивизию теснили через Йондок к Чансадону. Десятого августа северокорейцы пробрались через горы и отрезали дорогу на юг позади южнокорейских позиций. Третью дивизию благополучно эвакуировали морем, но город Пхохан был потерян, и Уокеру приходилось растягивать ресурсы до предела, чтобы закрыть брешь в своих рубежах. На подмогу южнокорейским частям в северо-восточном секторе отрядили сформированные на скорую руку американские оперативные группы. К своему облегчению, они уже начали понимать, что силы и войска у коммунистов на этом участке почти истощились. Осторожно продвигаясь на север снова, к 20 августа они отвоевали Пхохан. Уокер уверился, что больше никаких серьезных угроз на этом направлении для него нет.

⁂

Первым впечатлением от Кореи у большинства бойцов была вонь, накатывающая волной с суши на море: человеческие фекалии и какая-то неуловимая восточная экзотика, довольно мерзкая. Пока пополнение и новые формирования спускались по сходням на пирс, по соседним сходням поднимали на транспортное судно тела раненых и погибших. Недостатка в черном юморе по поводу того, как легче всего выбраться из этой страны, не было. Пусан являл следующую картину: крытые рифленым железом перенаселенные развалюхи, уличные рынки-развалы, беженцы, военные автоколонны, нищие, проститутки, организованные банды. C начала июля большинство американских частей так часто формировали и переформировывали, забирали специалистов и пополняли призывниками, что офицеры, сержанты и рядовые почти не знали друг друга. «Едва прибыв, мы сразу поняли: происходит что-то в корне неправильное, – вспоминает лейтенант Клайд Фор из 29-й полковой боевой группы. – Мы увидели наш передовой отряд – они сидели на пристани, молчаливые, подавленные, неподвижные. Наша часть была совершенно не готова выступать. Нам говорили, что у нас будет три-четыре месяца учений на месте, прежде чем нас отправят в бой. А вместо этого нам велели распаковать оружие и приготовиться встать в строй»[93].

Когда подполковник Роберт Таплетт, командующий 3-м батальоном 5-го полка 1-й временной бригады морской пехоты, высадился 1 августа в Корее, «там творилось что-то несусветное – сплошь и рядом обезумевшие люди. Это очень неприглядная страница в истории нашей армии»[94]. Морских пехотинцев брала оторопь, когда им попадались армейские части, бросавшие на поле боя погибших и даже раненых и тем более бежавшие, даже не вступив в бой. Рассказывали об офицерах, которые сочли допустимым вернуться в Японию, и о черном батальоне 9-го пехотного, который, мягко говоря, не отличился решительностью в бою.

Когда 28 августа рядовой Джеймс Уотерс явился с двумя другими бойцами пополнения в 1-й батальон 35-го пехотного полка 25-й дивизии, командир роты сказал прямо: «Это не полицейская операция, это война. Так что лучше уясните себе сразу: вас могут убить в любую секунду»[95]. Товарищи Уотерса действительно погибли в ближайшие недели. Для семнадцатилетнего уроженца Миссури все это напряжение ночных боев, вечная неизвестность, когда и откуда нагрянет враг, оказались почти невыносимыми. Даже позвякивание коровьих колокольчиков было ему и его товарищам ненавистно, так как иногда северокорейцы использовали их для маскировки своих передвижений. Особенно тяжело становилось ближе к вечеру, когда отделение за отделением они спускались по склону холма к джипу с пайками, понимая, что приближается ночь. Куда легче было рано утром, когда они снова шли за пайками, понимая, что самые темные часы позади и они их пережили.

«Все, что я читал о Батаане, я ощутил на себе в первые же несколько часов после высадки в Пусане, – говорит сержант Джон Пирсон из 9-й пехотной дивизии. – Все были совершенно деморализованы. Нам сразу сказали, что фронт рухнул. Из поезда, на котором нас везли, мы видели, как в противоположном направлении ехали в вагонах-платформах солдаты без оружия – это отставшие от своих частей выбирались с фронта»[96]. Пирсон ужаснулся, узнав, что его зеленым новобранцам не дадут времени даже оружие пристрелять. Их вывезли за город на грузовиках, которые тут же развернулись и отправились обратно за новой партией. Пока бойцы наполняли фляжки в ручье, подъехал джип, из которого выпрыгнул разъяренный офицер и заорал: «Вы что делаете?» Это был сам Уолтон Уокер. Они ответили, что запасаются водой. «О чем вы думаете? – продолжал орать командующий 8-й армией. – Сейчас же марш вперед!»

Без всякой рекогносцировки их отправили в контратаку – отбивать отданную позицию. Они продвигались стрелковой цепью через открытые рисовые поля к высоте, удерживаемой коммунистами. Через несколько минут ранили командира батальона, бойцов косило направо и налево вражеским огнем. Но до цели они дошли. В последующие несколько дней Пирсон одинаково удивлялся огрехам американцев и некомпетентности северокорейцев: «Они просто бросали свои танки и шли на нас лоб в лоб».

Пирсону было двадцать семь, он прошел тихоокеанскую кампанию, и послевоенная армия казалась ему после этого стоячим болотом: «Мне просто тошно делалось от всей этой тишины и покоя». Когда американцы дислоцировались во Франкфурте, он женился на немецкой девушке и как раз в ночь после первого боя в Корее получил письмо, сообщающее, что она благополучно добралась до Нью-Йорка. Пирсон был сыном британских иммигрантов и живо интересовался военной историей. Дома на стене у него висела выцветающая фотография дяди Чарли, который в Первую мировую сражался в Ланкаширском стрелковом. В Корее Пирсону больно было видеть, как деградировала американская армия с 1945 года: «Все расклеилось и посыпалось». Слишком мало кадровых офицеров из Вест-Пойнта, слишком мало обученных солдат. Они уже привыкли к внезапному появлению северокорейских лазутчиков за линией фронта, к неожиданным переброскам с позиции на позицию, чтобы отражать ночные атаки коммунистов, к хронической нехватке танковой и артиллерийской поддержки с собственной стороны. Однажды утром Пирсон с благоговением наблюдал, как 1-я временная бригада морской пехоты начала свой легендарный штурм в битве за Безымянный холм. «Они уходили ротами. А возвращались на носилках взводами, – вспоминает он. – Это было невероятное зрелище, но из другой эпохи – типичная лобовая атака морской пехоты».

Той ночью в бой вступил 9-й пехотный полк. Сражаясь до самого утра, бойцы отстояли позиции и на рассвете приветствовали радостными воплями австралийские «Мустанги» P-51, прилетевшие обстреливать ракетами и поливать пулеметным огнем северокорейские траншеи. Снова и снова, когда у пехоты, отражающей атаку коммунистов, уже начинали заканчиваться патроны, в самый последний момент боеприпасы пополняли корейские носильщики, которые неутомимой муравьиной вереницей карабкались к ним по обратному склону, сгибаясь под тяжестью ящиков с патронами, притороченных к треугольной деревянной рамке – чиге. «Без корейских носильщиков мы бы сражаться в этой войне не смогли, – говорит Пирсон. – На них много жаловались, но я думаю, на Гангу Дина[97] жаловались не меньше».

Когда коммунисты вновь пошли в атаку, сержант Пирсон обходил позиции своего взвода и не успел вовремя прыгнуть в стрелковый окоп. Пуля пронзила ему бедро, срикошетила о полевую книжку и остановилась у основания позвоночника. Пирсон рухнул и, уже приготовившись умирать, подумал, как сквозь сон, о своей жене: что с ней теперь будет? Потом кто-то из бойцов дал ему глотнуть из фляжки – стало еще хуже. В полузабытьи он вытерпел мучительные рывки и тряску во время спуска вниз по склону на носилках, потом бесконечную дорогу на джипе. В медпункте санитар, который снимал с него ботинки, спросил, можно ли оставить их себе: «Вам они уже не понадобятся». Потом Пирсон впервые в жизни полетел на вертолете – в госпиталь, на операционный стол. Там над ним склонился едва стоящий на ногах от усталости забрызганный кровью хирург и сказал: «Больно не будет, дадим спинальную анестезию», – но, когда он полез Пирсону в живот, сержанта скрутило от немыслимой боли. Пуля и ошметки полевой книжки так и остались у него внутри. Следующее, что он помнил, – поезд, взрыв гранаты и канонаду счетверенных пулеметов 50-го калибра. Что это было – партизанская атака наяву или предсмертный бред, он не знал. В Пусане его соборовал священник. Пирсон пробормотал, что он англиканин. «Ничего страшного, – утешил его тот. – На небесах все зачтется». На британском госпитальном корабле Пирсона переправили в Японию. Там его лечили и выхаживали полгода, после чего в марте 1951 года он вернулся в Штаты.

⁂

Наконец с огромной неохотой британское правительство и Комитет начальников штабов согласились отправить в Корею символический контингент сухопутных войск. В ответ на настойчивые мольбы Вашингтона срочно отрядили в качестве подкрепления для защитников Пусанского периметра часть гонконгского гарнизона – 27-ю бригаду.

В воскресенье, 20 августа, канцелярию 1-го батальона Миддлсексского полка взбудоражил неожиданный телефонный звонок. Командир батальона подполковник Эндрю Мэн отдал приказ вызывать своих офицеров и солдат с местного «бала герцогини Ричмондской»[98] – состязаний по водному спорту. Часть была катастрофически недоукомплектована. Ее спешно разбили на три роты и за несколько часов пополнили добровольцами из других гарнизонных частей. Ротные вместе с сержант-майорами наскоро распихивали новоприбывших по отделениям: «У кого где кореша, говорите»; «Двухдюймовый миномет кто знает?»; «Стрелки из “Брэна” есть?». Всех погнали на стрельбы – провести символический курс стрелковой подготовки перед погрузкой на корабль. Однако многие из этих военных находились в Гонконге на административной или церемониальной службе. «Как боевое подразделение мы были совершенно не обучены», – признавал один из ротных командиров, майор Джон Уиллоуби[99]. Они отплыли утром в пятницу, 25 августа, на авианосце «Юникорн» со всей помпезностью, которую Британская империя еще могла обеспечить на Дальнем Востоке. Второй батальон бригады – аргайлские и сазерлендские шотландские горцы – переправлялся на изящном крейсере «Цейлон».

Первую партию отправленных в Корею британских военных прозвали «Вулвортской бригадой»[100] – из-за жалкого состояния запасов обмундирования и снаряжения. У них не было спальников, не было никакой специальной экипировки для ведения боевых действий в условиях экстремальной жары и холода; дефицит транспортных средств. Те немногие зимние вещи, которые имелись, остались на причале, когда бригада выдвигалась из пусанского порта в сторону Периметра, и были полностью растащены. В Миддлсексском батальоне командир, имевший скорее штабной, чем боевой опыт, не очень-то ладил с майором Уиллоуби, который когда-то командовал им самим. Майора Уиллоуби, в свою очередь, «отчаянно беспокоило, что произойдет», когда они пойдут в бой. «Еще меня волновало, каково оно будет – сражаться в одном строю с американцами. Я видел их на Тихом океане и знал, как они умеют влипать в передряги». Офицеры принялись за нелегкое дело – приучать бойцов к военным порядкам: после года в казармах, когда винтовки им выдавались только на параде или на стрельбах, солдат приходилось постоянно дергать и напоминать, чтобы держали оружие при себе всегда и всюду.

Прибытие бригады в Пусан не назовешь приятным. Бригадир – солидный, уравновешенный, компетентный командующий по имени Бэзил Коуд – удостоился веселого приветствия одного из американских офицеров: «Вас здесь очень не хватало – вы ведь, британцы, специалисты по отступлению». Когда американский генерал повел Коуда с его штабом осматривать рубежи, британцев обескуражило, что их передвижения тщательно режиссируются для сопровождающих фотографов. Их поразило несоблюдение мер элементарной военной секретности, прежде всего беспрепятственные звонки бойцов по гражданским линиям из района Периметра в Японию своим подружкам. Но британцам и своих проблем хватало. Значительную часть бойцов составляли молодые призывники, никак не ожидавшие, что их служба ни с того ни с сего продолжится отправкой на войну.

Они ходили как пришибленные еще не одну неделю после прибытия [говорит майор Джон Уиллоуби]. Они беспрекословно подчинялись всем приказам. О жесткой дисциплине образца Первой мировой не могло быть и речи: если вы заставали бойца спящим на посту, значит, он вымотался до полусмерти. Когда я нашел вырубившегося в спальнике часового, я его просто растолкал. Что толку его наказывать? Разбудил, и все, сказал: «Просыпайся, остолоп! Всех твоих товарищей перебьют, пока ты тут дрыхнешь!» Когда нас перебрасывали на другое место, нам с сержант-майором приходилось осматривать позиции в поисках шанцевого инструмента, который они попрятали перед тем, как выступать, чтобы не тащить с собой. Что поделаешь, с ними только вот так – как с детьми малыми[101].

Первый раз британцев в спешном порядке кинули на рубежи к западу от Тэгу 12 сентября, когда коммунисты внезапно поперли вперед. Ночевали они в русле пересохшей реки под проливным дождем. Роту D Миддлсексского батальона назначили удерживать фронт протяженностью примерно четыре с половиной мили под прикрытием нескольких танков и зениток. Но рота решила, что единственный здравый подход – сосредоточить бойцов в пределах досягаемости друг для друга. На этих же позициях вместе с ними, как оказалось, находились 230 корейских полицейских – их командир, от которого немилосердно несло бренди, заявил, что они останутся, только если им дадут оружие. Британцы неохотно выдали ему ручной пулемет «Брэн» и выделили санитара в качестве связного – из тех соображений, что тот говорит по-японски. В последующие дни британцы обороняли свой сектор, отправляя на рассвете отряды зажигать костры через определенные промежутки вдоль хребта, чтобы обмануть коммунистов. Первый такой патруль обстреляли их же товарищи: «Крещение огнем, мать его, это же рота А!» – с досадой буркнул сержант. Случайный ружейный выстрел в ночи мог всполошить всю часть, побуждая в панике открыть огонь. Поэтому стало жизненно необходимо сразу после объявления тревоги успокаивать каждую позицию по телефону.

На несколько дней на дальнем берегу реки наступило такое затишье, что они уже начали сомневаться, там ли противник. Однако время от времени темнота внезапно взрывалась прилетом случайного снаряда. Постоянно ходили слухи о том, что враг вот-вот пойдет в атаку. «Я молился о том, чтобы скорее рассвело, – говорит Уиллоуби. – Этой светлеющей серой полоски на горизонте там ждали как нигде».

⁂

Для многих южнокорейцев процесс постижения смысла коммунистического «освобождения» растянулся на четыре месяца, пока армия Ким Ир Сена оккупировала их страну. Трудно переоценить важность этого периода для последующей истории Кореи. С 1945 по 1950 год многих из тех, кто жил при режиме Ли Сын Мана, ужасали и отталкивали коррупция и беззаконие, воплощением которой стал президент. Несмотря на все просачивающиеся с Севера слухи о земельной реформе и политическом просвещении, у людей не было оснований полагать, что при Ким Ир Сене живется хуже, чем при Ли Сын Мане. Оказалось, что у этих двух диктаторов очень много общего. Даже когда в июне 1950 года произошло вторжение, по словам Мин Пхён Гю, сына банковского служащего, люди «все еще не осознавали, какая это катастрофа»[102]. Клевреты Ли Сын Мана совершили несколько отвратительных расправ над предполагаемыми сторонниками коммунистов, когда те бежали на юг. Однако поведение северокорейцев в первые четыре месяца их господства на Юге, бесчисленные зверства и массовые убийства бесповоротно убедили большинство обитателей страны, что при всех недостатках Ли Сын Мана ничего отвратительнее коммунистической тирании быть не может. В 1950-м и в последующие годы некоторые именитые западные журналисты, в частности британец Джеймс Кэмерон, потрясенные выходками приспешников Ли Сын Мана, стали возражать против присутствия ООН в Корее. Немалому числу воевавших от имени ООН довелось ужаснуться тому, что творили на их глазах южнокорейские солдаты и полиция. И все же отношение таких наблюдателей, как Кэмерон, отражало реакцию западного либерального сознания, не готового к столкновению c моральными дилеммами, которые ставила перед ним Корея. К преступлениям приспешников Ли Сын Мана мы еще вернемся. Но до сегодняшнего дня не найдено свидетельств преступлений сеульского режима[103], даже отдаленно сопоставимых по масштабу с тем, что творили северокорейцы во время их господства на Юге: страшные массовые убийства, и 5000 тел, обнаруженных в одном только Тэджоне, лишь малая их часть. Позднее командование ООН установило, что с июня по сентябрь 1950 года северокорейцы хладнокровно прикончили около 26 000 жителей Южной Кореи. Приход коммунистов ознаменовал царство террора, что придало делу Организации Объединенных Наций в Корее моральную легитимность, актуальную по сей день.

⁂

Юноша по имени Мин Пхён Гю жил со своей семьей рядом с тюрьмой «Содэмун». Они видели, как вошедшая в город армия коммунистов открыла двери тюрьмы, и оттуда хлынул поток заключенных – и обычных уголовников, и политических преступников, и все они с криками «Да здравствует Отечество!» бросились врассыпную по улицам. «Поначалу это была атмосфера безграничного счастья, истинного освобождения, – вспоминает Мин. – Все бегали по городу и прыгали от радости». Семья Мина осталась без гроша, однако у них были родственники в селе, и отец решил наведаться к ним со своими младшими братьями в надежде раздобыть еды. Сам Мин отправился на медицинский факультет, где он прежде учился. Большинство преподавателей оказались на месте – решительно заявив о своей приверженности делу социализма. Мина и других студентов, исключенных за политическую деятельность, приняли обратно, однако занятий не было. Работала только больница – под военным надзором северокорейцев. Суровая дисциплина коммунистов произвела на Мина сильное впечатление. Они держали себя в руках, никаких бесчинств не творили. «А потом, в последующие дни, до нас дошли слухи, что коммунисты охотятся на “реакционеров”. Так постепенно сгущались тучи террора».

Двадцатидвухлетний студент Кап Чон Джи с самого начала понимал, что ему, как сыну землевладельца, и всем его родным грозит опасность. Когда коммунисты вошли в Сеул, он всю ночь ломал голову, как теперь быть. Так ничего и не придумав до утра, он вышел на улицу и увидел тела двух полицейских, на груди которых аккуратно лежали их удостоверения. По глупости Кап отправился домой к другу, служившему в полиции, посоветоваться. Друга там не оказалось, но у порога Капа остановили двое незнакомцев с ружьями и стали выяснять, кто он такой. Ответы их не устроили. Его увели в главное управление полиции около здания Капитолия и продержали наедине со своими страхами остаток дня и всю ночь. Затем рано поутру провели через внутренний двор мимо тел казненных и загнали на третий этаж. Там его поставили в длинную очередь ожидающих допроса, при этом у всех у них – и у мужчин, и у женщин – руки были связаны обрывками ткани. После бесконечно тоскливого ожидания он предстал перед народным судом – судьи в белой гражданской одежде сами недавно вышли из тюрем Ли Сын Мана. К своему ужасу, Кап узнал в одном из них знакомого своего старшего брата. «Я знаю вашу семью, – произнес этот человек. – Землевладельцы. Вам не жить». Капа и еще человек тридцать, с основном южнокорейских солдат и полицейских, увели в подвал.

В последующие часы и дни узники почти не переговаривались: каждый боялся быть узнанным кем-то и приблизить собственную смерть. Опять и опять, сменяя друг друга, разные сотрудники-коммунисты записывали их имена и допрашивали. Кап Чон Джи в отчаянии попробовал новую тактику: сказал дознавателям, что всегда, как и его двоюродный брат, втайне сочувствовал коммунистам. Его ответы на дальнейшие уточняющие вопросы о его коммунистических убеждениях звучали жалко и неубедительно, однако один из тех, кто вел допрос, неожиданно проявил участие и начал помогать ему наводящими вопросами. Наконец в 4 утра шестых суток после ареста этот сотрудник выдал Капу пропуск, который нужно было предъявить дежурному, ответственному за заключенных.

Щуплому студенту пришлось пережить еще одну мучительную задержку в сутолоке центрального зала здания главного управления, среди снующих взад-вперед сотрудников, охранников и заключенных, пока его оформляли на выход. Он сжался, пытаясь слиться со стеной, пряча лицо, боясь, как бы его не узнали и не обличили снова. Но в конце концов ему небрежно бросили, что он может идти. Кап Чон Джи шел домой по утренним сеульским улицам, увешанным огромными портретами Сталина и Ким Ир Сена. Несколько часов он, спрятавшись, слушал «Голос Америки»: ему позарез нужно было знать, что творится сейчас на юге страны. Потом, голодный как волк, он отправился домой к товарищу по факультету – и нашел его в том же состоянии, в каком находился сам. Они стали думать, куда теперь податься. Из города ни одному молодому мужчине не выбраться, но как-то выбираться надо. Решено было украсть лодку и грести к американскому флоту. Несколько дней они выжидали, не решаясь высунуться на улицу, и лишь после того, как убедились, что если останутся, то им грозит повторный арест, они набрались храбрости и присоединились в толпе беженцев, запрудивших подступы к импровизированной переправе на южный берег Хангана. Они изготовили себе поддельные пропуска, чтобы миновать коммунистические КПП. Так, смешавшись с бурлящей толпой, они обманом проложили себе путь.

Как и сотни тысяч корейцев в те дни, они неделями брели пешком, петляя между колоннами коммунистических войск и уворачиваясь от бесконечных обстрелов с американских самолетов на бреющем полете, уничтоживших вместе с северокорейцами не одну сотню мирных жителей. Попытки пробраться к плацдарму ООН на юго-востоке успехом не увенчались. Отчаявшись, они направились к дому, которым его семья владела в Кванджу. Там Кап Чон Джи снова арестовали, продержали до утра, а потом он сбежал во время бомбардировки. От друга, жившего близ Кванджу, он узнал, что всех его родных схватили и они, скорее всего, уже погибли. Куда еще податься, Кап не знал: «Я начал скитаться бесцельно, просто дожидаясь, куда кривая вывезет»[104].

Тысячи, даже миллионы южнокорейцев жили эти месяцы на грани одичания, бродя по полям и лесам, все ожесточеннее отбиваясь от таких же бедолаг, борющихся за выживание, отчасти перебиваясь подачками крестьян, но в основном таская у них что придется под покровом ночи: посевы с полей, объедки, мелкую домашнюю живность. Тринадцатилетний школьник Сок Пон Юн был сыном сеульского торговца. Многие из его товарищей по школе послушались учителей и записались добровольцами в армию Ким Ир Сена. Но отец Сока знал, что рано или поздно коммунисты обнаружат его фамилию в списках нескольких политических организаций, курируемых Ли Сын Маном. Семья пряталась в доме несколько недель, отправляя Сока с младшими братьями в сельскую местность покупать еду – каждый раз им приходилось уходить все дальше, иногда на двадцать, тридцать, сорок миль, потом они с трудом возвращались в город. Однажды Сока остановили на дороге и загнали в армейский «трудовой отряд», носивший боеприпасы. У мальчика ушло двенадцать часов на то, чтобы дотащить свой тяжеленный груз до назначенной ему станции в шести милях. Там его задержали снова и отправили рыть щелевые траншеи, работу все время прерывали воздушные налеты, во время которых все кидались в ближайшую сточную канаву. Как-то раз буквально в нескольких метрах от Сок Пон Юна взорвался мост, в который угодила бомба, сброшенная пролетавшим B-26. В конце концов мальчику удалось ускользнуть и пешком вернуться в город. Отца он там уже не застал: тот пытался скрыться в деревнях. Остальные по-прежнему сидели дома, полуживые от голода и страха. Они не могли придумать, куда деваться, но понимали: если сидеть на месте, рано или поздно коммунисты за ними придут. Они молились о чуде.

Некоторые возразят, что семьи этих молодых людей – Сок Пон Юна и Кап Чон Джи – и им подобные сами заслужили свою участь, поддерживая режим Ли Сын Мана; а все, что творили с ними коммунисты, сопоставимо с тем, что в предшествующие годы творила полиция Ли Сын Мана со сторонниками левых. Но если режим Ли был относительной тиранией, то режим Ким Ир Сена оказался абсолютной. Нет более яркого свидетельства политического развития Кореи во время войны, чем свидетельства юношей вроде Мин Пхён Гю, которые до северокорейского вторжения были приверженцами левых, но резко порвали с ними, увидев, как именно режим Ким Ир Сена вершит свою власть.

⁂

Бойцы 8-й армии, растянувшиеся цепью по горам над Нактонганом, понятия не имели о кошмаре, в который захватчики превратили жизнь множества южнокорейцев. О нежелании тысяч людей вступать под знамена Ким Ир Сена американцы могли судить по огромному потоку беженцев, стекавшихся к Периметру. Но американцы ввязались в эту войну слишком поспешно, чтобы успеть проникнуться ее высшими целями, и у них тогда не было важного повода для обиды, наподобие нападения на Пёрл-Харбор. Им сказали, что они сражаются с азиатским коммунизмом у ворот Тихого океана. Большинство осознавало лишь отчаянную необходимость не погибнуть от рук гуков, орудующих в дефиле под ними, и от снарядов Т-34, ползущих по дороге к их позициям. Сражение за Пусанский периметр приобрело историческую значимость только для тех, кто писал о нем впоследствии. А в те осенние недели 1950 года это была лишь нескончаемая череда коротких ожесточенных встречных боев, в которых обороняющиеся слишком плохо знали друг друга и слишком недолго сражались вместе, чтобы называться армией в сколько-нибудь значимом смысле.

Никакой начальной отметки у линии фронта нет [писал британский корреспондент Джеймс Кэмерон], потому что нет, собственно, линии как таковой – разве что в тылу, на карте в комнате для совещаний, невразумительный пунктир между установленными позициями; на полях сражений он значения не имеет. Единственная разграничительная линия там – это дорога, петляющая из безопасного Тэгу на север, обрывающаяся где-то в холмах, испугавшись, пожалуй, собственной длины. Миля-другая после выезда из города, и вам уже не скрыться: на самой дороге вы не увидите ничего, но холмы кишат невидимками, и когда вы развернетесь и попробуете двинуться назад тем же путем, вас уже отрежут от своих. Может, это будет просто пулеметная засада, но на какое-то время она перебьет хребет колонне, которая может двигаться только в одной колее, вперед или назад, а вбок ей уйти некуда. Кто-то едет, пытаясь оглядываться назад, – опасность всегда прячется за ближайшим поворотом и дышит тебе в затылок.

Но вот мало-помалу начинает обозначаться фронт: в руслах рек обосновались танки, движение становится все плотнее, в теснинах между лесистыми склонами то и дело попадаются примостившиеся на обочине небольшие отряды бойцов с автоматами: кто-то расположился словно на пикнике, только сгрудившись потеснее, чтобы защититься от пыли из-под колес, среди россыпи порожних пайковых консервных банок («Сочная домашняя кукуруза с ореховым вкусом, обогащенная питательными добавками»), кто-то зарылся с головой под капот джипа. В воздухе висит звенящий шепот полевых телефонов и танковых радиостанций, тонкий беспорядочный стрекот, похожий на жужжание насекомых, беспрестанные беспорядочные армейские пересуды. Там и тут, петляя между машинами, голоногие корейцы тащат на своих деревянных рамках, похожих на закинутые за спину мольберты, ящики с провизией или боеприпасами для минометов[105].

«Во многом эта война казалась более суровой, чем в Европе», – говорит лейтенант Уолт Майо, передовой артиллерийский наблюдатель из 8-го кавалерийского полка, сражавшийся в битве за Нактонганский выступ как призывник в составе 106-й дивизии.

Все было через пень-колоду и очень угнетало – я помню, как вернулся к батарее взять чистую одежду, и обнаружил, что наш полевой склад боеприпасов выносят. Нам полагалось двадцать пять снарядов на ствол в день, и мы постоянно пытались выбить себе дополнительные, это превратилось в игру: кто из передовых наблюдателей убедительнее наврет офицеру по управлению огнем. Бывали дни, когда мы лежали часами под минометным огнем противника, а ответить ему было нечем. Вот вы отвоевали высоту, вот вы ее сдали, вот вы ее отбили обратно. Никакого подъема, который чувствуешь на марше. Нас держала только злость: «Ну нет, хрена лысого эти твари нас возьмут!»[106]

Для многих бойцов служба в действующей армии на Нактонгане оказалась удручающе короткой. Лейтенант Дэвид Болте из 2-го батальона 8-го кавалерийского полка, сын начальника штаба армии США по планированию, прибыл в Корею прямо из Вест-Пойнта. До многих его бойцов, как выяснилось, туго доходило, что за несоблюдение воинской дисциплины здесь расплачиваются смертью. Очень досаждала нехватка даже базового снаряжения. Как-то раз Болте оказался под шквальным огнем противника, не имея инструмента для извлечения разорванного ствола. Пулеметом ему пришлось заняться, когда он увидел, что тот стоит брошенный. Один боец из расчета был ранен, остальные воспользовались удобным предлогом, чтобы утащить его в тыл. Это была хроническая проблема: в темноте солдаты норовили улизнуть с передовой: «Кому же охота торчать тут на высоте в ночи». Болте видел, как боец подорвался на гранате, которую сам же, выдернув чеку, по неловкости уронил в собственный окоп. Болте продержался в Корее всего десять дней, а потом ему в плечо угодила пуля, когда он разглядывал в бинокль коммунистические позиции. В последующие дни, валяясь в японском госпитале, где ему даже гипс на руку не смогли наложить, потому что гипса не было, он вспоминал ночь накануне посадки на корабль, когда трое бравых молодых десантников гуляли в баре «Высшая марка» в пентхаусе отеля «Марк Хопкинс» в Сан-Франциско. «Ого! – восхитилась вслух какая-то из посетительниц. – Прям как во Вторую мировую!» Теперь Болте смотрел на все это глазами человека, который больше не сможет выйти на поле боя: «У нас в голове был этот великий романтический идеал, приключение, в котором люди не льют кровь». В японском госпитале, где раненые лежали по коридорам, а медсестры не сменялись сутками, чтобы хоть как-то справиться с перегрузом в тысячу человек, юношеские идеалы Болте приказали долго жить.

⁂

Трудности обороны Пусанского периметра обусловливались главным образом недостатками подготовки и командования американских формирований, брошенных на передовую после пяти лет хронического пренебрежения вооруженными силами со стороны государства. Некоторые из формирований Уокера были в самом плачевном состоянии. После страшного разгрома в июле 24-я дивизия вряд ли годилась в бой – «какое-то сборище оборванцев, растерявших весь боевой дух», как выразился полковник Пол Фриман из 23-го пехотного полка. Как и большинство американских офицеров, ничего лестного сказать о вкладе южнокорейской армии в эту кампанию Фриман тоже не мог: «Просто слезы. Но это не их вина. Им не хватало подготовки, мотивации, снаряжения. Каждый раз, прикрывая нас с флангов, их части так и норовили исчезнуть без всякого предупреждения»[107]. Но и некоторые американские части, присланные в подкрепление, были не лучше, например «питомцы Макартура», бойцы 1-й кавалерийской дивизии, получившие свое пренебрежительное прозвище за то, что в Японии несли скорее декоративную службу, чем боевую. Осенью и зимой 1950 года 1-я кавалерийская горько поплатится за недостаток подготовки и некомпетентность.

Фронт не удалось бы удержать в принципе, если бы не беспощадный профессионализм нескольких выдающихся офицеров, к числу которых принадлежал и командир 27-го пехотного полка полковник Джон Михаэлис. Тридцатисемилетний Железный Майк был сыном военного, «военной косточкой», в 1936 году окончившим Вест-Пойнт. К 1945 году высокий стройный калифорниец стал одним из самых доблестных бойцов: командовал 502-м парашютно-десантным полком, был дважды ранен, сражался в день высадки союзных войск в Европе и в битве за Арнем. В 1949 году его назначили в оперативное отделение 8-й армии, где он с ужасом обнаружил, что многие лучшие офицеры были переведены с полковой службы на административную и штабную работу. Он принял командование 27-м пехотным – «Волкодавами» – вместо прежнего командира, которого сняли с должности прямо в поле. Его заместителя и двоих командиров батальона призвали в такой же спешке. Видя, сколько зеленых, необстрелянных, перепуганных парней ему подкинули, Михаэлис не побоялся прибегнуть к крайним мерам, чтобы придать им уверенности. Он отдал приказ обстрелять 105-миллиметровыми снарядами стенку, позади которой встал один из его старшин, демонстрируя надежность укрытия. Двадцать седьмой успел к тому времени лишиться значительной доли своих лучших сержантов, которых отправили усилить 24-ю дивизию, когда она впервые была отправлена в Корею. Михаэлис остро осознавал все недостатки командования на уровне взводов. Он предельно откровенно высказывался о том, как трудно вести в бой солдат, почти не имеющих ни тактической, ни огневой подготовки. В самый разгар сражения в августе 1950 года, когда о боеспособности 8-й армии ходило множество героических мифов, Михаэлис рассказывал журналисту из The Saturday Evening Post:

При подготовке в мирное время мы слишком увлеклись всякой мишурой. Слишком большой упор делали на информацию и общеобразовательную подготовку и недостаточно внимания уделяли стрельбе, разведке, патрулированию, организации оборонительных позиций. Отваги моим ребятам не занимать, и я могу рассчитывать на них в бою. Но стрелять они поначалу просто не умели. Они не знали своего оружия. Им просто не хватало старой доброй стрелковой подготовки. Слишком долго они протирали штаны на лекциях о различиях между коммунизмом и американизмом и слишком мало ползали на брюхе на учениях под свистящими над головой боевыми пулями. С ними нянчились, их ублажали, убеждали соблюдать безопасность на дорогах, покупать облигации военного займа, жертвовать Красному Кресту, остерегаться венерических болезней, писать домой матери – когда на самом деле им нужно было растолковать, как чистить пулемет, когда его заклинит… ‹…› Американская армия так привыкла передвигаться на автомобилях, что солдаты уже и ходить-то почти разучились. Посылаешь патруль на разведку, они грузятся в «Додж 3/4» – и чешут по шоссе[108].

Так что, если у кого-то создается впечатление, будто британский автор слишком придирчив к профессиональным качествам армии США в Корее, всегда полезно вспомнить жесткую критику такого профессионала, как Михаэлис, которому вторят и другие объективно мыслящие наблюдатели. В сентябре 1950 года, пока полковник беседовал с журналистом на командном пункте, расположенном в химическом кабинете корейской средней школы, снаружи раздался выстрел. Полковнику сообщили, что это один из бойцов застрелил себя, когда чистил пистолет. «Понимаете теперь, о чем я? – воскликнул полковник. – До сих пор не могут нормально оружие в руки взять, чтобы не вышибить себе мозги. Им приходится прямо в бою, в считаные дни, осваивать азы, которыми они должны были овладеть задолго до того, как встретиться с противником. И кто-то просто не успевает их освоить»[109]. Не менее темпераментны комментарии полковника по поводу недостатков 8-й армии и тридцать пять лет спустя.

Двадцать седьмой кавалерийский стал жизненно важным элементом оборонительных операций Уокера, «пожарной бригадой» Периметра, которую держали в резерве, чтобы потом перекидывать с одного пункта на другой, отвечая на удары противника. Снова и снова под жестким командованием Михаэлиса «Волкодавы» оказывались силой, способной остановить напор северокорейцев. От этого их боевой дух взлетал до небес. О том, как ярился Михаэлис, когда сражавшаяся рядом южнокорейская часть вышла из боя и отступила, не поставив в известность американцев, вспоминал потом корейский офицер по имени Пэк Сон Ёп. «Если мы проиграем это сражение, у нас вообще может не остаться никакой Кореи, – в бешенстве заявил полковник незадачливому командиру южнокорейского батальона. – Отступать больше некуда. Мы должны выстоять».

На протяжении всей борьбы за Периметр для пополнения армии Ли Сын Мана применялись самые безжалостные меры. Каждый день полиция прочесывала город и окрестности в поисках любых представителей мужского пола, способных держать в руках оружие. Гребли всех подряд – мальчишек, подростков, стариков – и после нескольких часов элементарной стрелковой подготовки гнали прямо на передовую, в часть. «Точную численность южнокорейских войск на позициях установить было невозможно – конкретных или официальных цифр никак не удавалось получить, – писал британский корреспондент. – В большинстве случаев они сильно уступали числом противнику и несли огромные потери. Пополнение прибывало пачками, но обучение у новобранцев было, по сути, номинальным. Вот восемнадцатилетний парень, подлежащий призыву. В воскресенье он еще работает на рисовом поле или в магазине, к следующему воскресенью он уже на передовой, а потом, не успеешь оглянуться, либо ветеран, либо труп»[110].

Ли Чхин Хо, тот самый студент химико-технологического, который в конце июня вставал с палкой от швабры на защиту кампуса, добрался до Пусана 4 августа, проделав бесконечный мучительный путь на поезде, телеге и на своих двоих. Он пришел к зданию временного Министерства образования и спросил, где можно продолжить учебу. Чиновник посмотрел на него изумленно: «Твоя страна воюет». Но потом выяснилось, что Ли немного знает английский, а «американцам нужны переводчики». Ли отправили в 1-ю бригаду морской пехоты, где ему стало чуть полегче: его кормили, дали одежду – а главное, он был теперь при ком-то, а не сам по себе. С морпехами он прошел все сражения последующих шести месяцев.

Война тем временем продолжалась, и постепенно американские и южнокорейские части начали усваивать – точнее, проходить заново уже когда-то преподанные историей – горькие тактические уроки. Становилось ясно, что попытки защитить сектор, размазав мелкие отряды по всем его рубежам, оканчиваются фатально: оборонять всё – значит не оборонять ничего. Нужно сосредоточивать части на ключевых позициях. Если враг обходит позицию с флангов, защитникам нужно во что бы то ни стало продержаться до тех пор, пока не поведут в контрнаступление резервные части. Каждый батальон, каждая рота, каждый взвод должен рыть окопы для круговой обороны. Это были принципы, необходимые для выживания. Некоторые подразделения так и не смогли усвоить их к ноябрю 1950 года, что привело к трагическим последствиям. Но в 8-й армии хватало – едва-едва, но все же хватало – тех, кто понял это в августе-сентябре и удержал Пусанский периметр.

⁂

В последние десять дней августа по всему Пусанскому фронту наступило затишье. Коммунисты проводили реорганизацию и перегруппировку своих разбитых формирований. Они осознали свой просчет: атакуя по очереди в разных точках, они позволяли американцам быстро перекидывать резервы и последовательно отражать каждый удар. Теперь все будет иначе. Они поведут одновременное согласованное наступление. 6-я и 7-я северокорейские дивизии атакуют американские позиции в лоб, с юга, у Масана, где развернута 25-я дивизия. 2, 4, 9 и 10-я ударят по 2-й американской дивизии на Нактонганском выступе. 8-я и 15-я дивизии на севере попытаются отрезать от Тэгу Пхохан и южнокорейские части, прикрывающие линии связи. 5-я и 12-я дивизии ударят по самому Пхохану. Через Нактонган наводились подводные мосты – в мутной воде бревна и мешки с песком практически не просматривались даже с воздуха. Каждую ночь на коммунистическом фронте кипела работа: орудия и боеприпасы двигали вперед, оставшиеся танки сосредоточивали в нужных местах, небольшие армии усердно работали мотыгами и лопатами. Уокер точно знал, что коммунисты придут. Он не знал только когда.

Наступление, последнее масштабное усилие северокорейцев в этой битве, началось ночью 31 августа. На юге атакующие, прорвав оборону 25-й дивизии, уже грозили Масану. На севере войска Корейской народной армии почти рассекли надвое 2-ю дивизию, захватив часть ее передовых позиций, и продолжили ломиться вперед, чтобы полностью изолировать остальные. В районе Тэгу 1-я кавалерийская дивизия сдала Вэгван, и Уокеру пришлось перенести собственный Главный штаб в Пусан – настолько неотвратимой представлялась угроза Главному штабу 8-й армии США в Тэгу. Пхохан вновь взяли коммунисты. К 5 сентября Уокер был вынужден задуматься о полном выводе войск. Почти по всей линии фронта способность и готовность его армии удержать позиции оказалась под большим вопросом.

Однако в последующие часы и дни все донесения, доходившие в 8-ю армию, сначала намекали, а затем подтверждали, что наступление коммунистов выдыхается. Бои на всех участках фронта сходили на нет. Защитники Периметра уже без особого труда останавливали при наличии воздушной и артиллерийской поддержки беспорядочные передвижения северокорейцев. У коммунистов иссякали ресурсы – люди, орудия, боеприпасы, материальные средства. Пусанский периметр удалось удержать, и среди защитников постепенно распространялись сенсационные слухи о том, что в Японии уже организуется массированная операция по оказанию помощи. Боевой дух 8-й армии ощутимо вырос, а с ним – признательность Уокеру, этому полному кипучей энергии коренастому техасцу, без которого они бы не уцелели. Уокер не войдет в историю как военный интеллектуал, полный идей. Но его будут помнить как человека, проявившего в битве за Пусанский периметр качества, которые позволили ее выдержать, – безжалостную динамичность, молниеносность ответной реакции, непреклонную решимость. Он возглавил одну из наименее профессиональных, наименее мотивированных армий из тех, что Америка когда-либо отправляла в бой. Даже многие высшие командиры, казалось, страдали «дезертирской лихорадкой» – хроническим желанием сбежать из Кореи и оставить неблагодарный полуостров его жителям. Уокер же добивался от бойцов выполнения поставленных задач – без устали гоняя, понукая, не давая спуску – при поддержке немногочисленных выдающихся офицеров и частей, чья выучка решила исход сражений. Действия 8-й армии на Пусанском периметре позволили с огромным трудом сохранить присутствие Организации Объединенных Наций в Корее. Удастся ли от выживания на поле боя перейти к безоговорочной победе над коммунистами, всем еще только предстояло увидеть.

Глава 5

Инчхон

Инчхон. При бесспорно корейском происхождении названия города в нем удивительно ощущается американский характер. Инчхон вызывает в памяти образ военного гения, не потускневшего с годами и не омраченного недавними воспоминаниями о поражениях в Азии. В нем увековечено победоносное «мы смогли», импровизация и риск величайшего размаха, но прежде всего сила духа Дугласа Макартура. Мы еще много будем говорить о неудачах американцев в Корее – о катастрофических просчетах командования и о недостатках бойцов, так что перехвалить его не рискуем. Высадка десанта 15 сентября 1950 года была полководческим шедевром Макартура. Живи мы в мире, где военные вопросы решались бы по законам наивной справедливости, операция «Хромит» обеспечила бы Штатам победу в этой войне.

С самых ранних этапов конфликта, когда 8-я армия пыталась сохранить боевые позиции на юго-востоке Кореи, мысли Макартура были прикованы к возможной десантной операции в Инчхоне – с почти мистической убежденностью в успехе. В июле он сказал генералу Лемюэлю Шеперду, командующему морской пехотой флота, когда они вместе разглядывали карту в его кабинете: «Будь у меня 1-я дивизия морпехов, я бы высадил их здесь, в Инчхоне, и переломил ход войны»[111]. И как раз в это время 1-ю дивизию морской пехоты всеми правдами и неправдами собирали и спешно везли через Тихий океан. Но высадке в Инчхоне предшествовали полтора месяца ожесточенных споров. Одну из сторон в этих спорах представлял Комитет начальников штабов, все главные морские офицеры на Дальнем Востоке и львиная доля экспертов из сухопутных войск, морской пехоты и морского десанта. Не будем забывать, что дело происходило сразу после войны, когда среди среднего и высшего офицерского состава все еще предостаточно было тех, кто разрабатывал и проводил десантные операции в условиях противодействия противника, к тому же с переброской войск через весь Тихий океан. Эти люди по опыту знали все тонкости, связанные с приливами, крутизной берегов, пропускной способностью участков высадки, планированием огневой поддержки. Они проанализировали замысел Макартура со всем профессиональным пристрастием и почти единодушно высказались против.

Начальника оперативного отдела 1-й дивизии морской пехоты, полковника Альфу Баузера, прибывшего в Токио в самом начале сентября, поражали разброд и шатания, с которыми он столкнулся: «Все было вилами по воде. Представление о том, удастся ли и дальше удерживать Пусан, менялось день ото дня. В штабе Макартура жили в каком-то мире грез. Я не понимал, через какие розовые очки они смотрят. И от этого мне становилось жутко»[112]. Прибывший из Калифорнии подполковник Эллис Уильямсон и начальник оперативного отдела «Корпуса Х» тоже нашел настроения в токийском штабе «довольно мрачными». Услышав обсуждение высадки в Инчхоне, он, как и ряд других штабных офицеров, подумал, что перепутали место для десанта, выбрав не ту сторону полуострова. Но Макартур объяснил: «Это будет как электрический вентилятор. Вот он дует, но вы подходите к стене, выдергиваете шнур из розетки, и он останавливается. Когда мы высадимся и хорошенько продвинемся от берега в Инчхоне, северокорейцам ничего не останется, кроме как отойти или сдаться»[113].

Более подходящих точек, чем Инчхон, для высадки морского десанта с целью окружения противника действительно не было. Кунсан располагался слишком близко к осажденному Пусанскому периметру, поэтому там высаживаться было бы бессмысленно. Чиннампхо, пхеньянский порт, наоборот, находился слишком далеко на севере. В расположенном южнее Инчхона на западном побережье Пхосунмёне негде было бы развернуться, чтобы начать наступление вглубь полуострова. Инчхон же мог похвастаться одним из самых больших приливных диапазонов в мире – тридцать два фута (9,8 метра). Но дат, в которые прилив достигнет достаточной высоты, чтобы предоставить в распоряжение крупных десантных судов три коротких часа на высадку, прежде чем берег снова превратится в непроходимое илистое болото, намечалось всего три – 15 и 27 сентября и 11 октября. К этой проблеме, а также проблеме бурного течения в подходном канале Летучей Рыбы добавлялась еще одна – невозможность обеспечить тактическую внезапность у волнолома, где предстояло выбираться на берег основным силам десанта. За одиннадцать часов до штурма Инчхона американцам придется открыто просигналить о своих намерениях, захватив прибрежный остров Вольмидо, с которого можно было контролировать подступы. На этом проблемы не закончатся, а только усугубятся: ограниченные возможности по перевалке грузов; надвигающийся сезон тайфунов; крутые холмы, с которых грамотный противник мог обрушить на береговой плацдарм сокрушительный огонь. И наконец, график приливов вынуждал провести основную высадку вечером, оставляя штурмовой группе лишь два часа светлого времени, чтобы захватить плацдарм и закрепиться в городе с населением в 250 000 человек.

В памяти военных еще свежа была история высадки в Анцио. Тогда столь же грандиозная операция, как в Инчхоне, привела, по меткому выражению Черчилля, к тому, что вместо того, чтобы отправить на берег «дикую кошку, способную выпустить из бошей кишки, посадили на мель огромного кита»: десант оказался заперт под шквальным огнем на тесном плацдарме. Зачем же идти на такой огромный риск сейчас, когда достаточно привести на подмогу 8-й армии в Пусане две имеющиеся дивизии и прорыв удастся осуществить более привычными средствами? Генерал морской пехоты Шеперд выступил против высадки в Инчхоне, поскольку воспринимал северокорейцев как фанатиков, способных оказать американцам такое же яростное сопротивление, как японцы на Иводзиме шестью годами ранее.

Всем этим доводам и выдвигавшему их высшему генералитету Макартур противостоял один. Он и сам вполне разделял опасения, что от Инчхона слишком далеко до Пусанского периметра. Однако он видел и другое – глубоко деморализованное состояние войск ООН под командованием Уокера. Посылать последние доступные подкрепления в Пусан – значит загонять себя в опасный стратегический тупик. Макартур же замахивался на крупный прорыв, стратегическую свободу, удар, позволяющий выиграть войну. На всю обоснованную аргументацию адмиралов, генералов и штабных офицеров он отвечал только железобетонной мистической уверенностью, диктуемой инстинктом.

До конца своих дней никто из присутствовавших не забудет решающее совещание 23 августа на шестом этаже «Дай-Ити» Макартура с верховным американским командованием на Дальнем Востоке. Там был и Стрейтмейер, и Рэдфорд, и прибывшие из Вашингтона Коллинз с Шерманом; был командующий морской пехотой флота Шеперд, были адмиралы ВМФ Страбл и Дойл. Коллинз открыто выразил опасения армии по поводу того, чем может закончиться отвод бригады морской пехоты из Пусана ради высадки десанта. Шерман выступил за более безопасную высадку в Кунсане. Затем другие морские офицеры во главе с адмиралом Тернером Джоем обрисовали самые главные, на их взгляд, трудности высадки морского десанта в Инчхоне. Позицию ВМФ резюмировал контр-адмирал Джеймс Дойл, холодно подытоживший: «Все, что я могу сказать, – [высадка в] Инчхоне не является неосуществимой». Тогда поднялся Макартур, попыхивая своей трубкой из кукурузного початка.

Он говорил размеренно своим звучным поставленным актерским голосом [вспоминает один из слышавших его тогда офицеров]. «Адмирал, за все годы военной службы я не слышал доклада более блестящего. Вы рассказали мне все, что я всегда мечтал узнать о приливах. Вы ведь помните, как в Первую мировую перебрасывали в Европу наши дивизии через кишащий подводными лодками океан? Я бесконечно восхищаюсь нашим флотом. Именно флот позволил нам подняться после батаанского позора».

И тут у него слезы в глазах заблестели. «Никогда не думал, что настанет день, когда флот не сможет поддержать армию в ее операциях»[114].

Это был настоящий спектакль. В своей речи Макартур коснулся и коммунистической угрозы Корее: «Ясно как божий день, что именно Азию участники коммунистического заговора выбрали для разыгрывания своей комбинации по завоеванию мира. Полем для испытания стал не Берлин, не Вена, не Лондон, не Париж и не Вашингтон. Мы проходим это испытание здесь и сейчас, на реке Нактонган в Южной Корее…» Он вызвал из небытия дух своего кумира, генерала Вольфа, которому тоже пришлось когда-то выдержать противостояние со штабом, доказывая необходимость штурма Квебекских высот. Он сделал кажущуюся невозможность воплощения своего плана его главным козырем: она дает внезапность, а внезапность – залог успеха: «Все ваши доводы, касавшиеся неосуществимости, убеждают меня в том, что внезапность нам гарантирована. Поскольку вражескому командованию просто не придет в голову, что кто-то отважится на подобную дерзость». И наконец: «Я почти слышу, как тикает минутная стрелка судьбы. Нужно действовать сейчас, или мы погибнем… ‹…› Мы высадимся в Инчхоне, и я их сокрушу». Звучный раскатистый голос понизился до шелестящего шепота. Завершив свою сорокапятиминутную речь, сравнимую по эмоциональному накалу лишь с теми, которые мир слышит с театральных подмостков, Верховный главнокомандующий вновь занял свое кресло. Главком ВМС встал и заявил с чувством: «Генерал, флот доставит вас в Инчхон».

На этом, однако, споры не закончились, поскольку многие представители верховного командования покидали комнату совещаний с прежними сомнениями. Но эта речь стала поворотным моментом. Шеперд и Шерман сделали еще одну тщетную попытку – уже с глазу на глаз – уговорить Макартура на высадку в Пхосунмёне. Однако поскольку категорического отказа из Вашингтона не последовало, Макартур продолжал строить планы. Двадцать восьмого августа он получил официальное согласие Комитета начальников штабов на высадку десанта в Инчхоне.

Но даже когда планы десантной операции были разработаны, сомнения оставались. Комитет начальников штабов в Вашингтоне получил письменное согласие президента на эту высадку – военной необходимости в нем не было, но оно говорит об их беспокойстве и желании разделить с кем-то ответственность за грядущую катастрофу. Генерала Уокера несказанно удручала необходимость отдавать для Инчхона часть своих сил с Пусанского периметра, на который в начале сентября усилили натиск коммунисты. Было решено, что бригаду морской пехоты заберут с фронта и отправят в море лишь в самый последний подходящий момент, а один из полков 7-й дивизии будут держать в Пусанской гавани как плавучий резерв на случай критической ситуации в 8-й армии, пока не настанет пора отправляться в Инчхон.

Разработчики операции с раздражением обнаружили, что на протяжении трехлетней американской оккупации Кореи не было собрано даже первичных данных о географии страны. Размеры приливного бассейна в Инчхоне и те оставались неизвестными. Токио кинулся срочно заполнять зияющие пробелы в знаниях штаба Верховного главнокомандующего союзными войсками. Отправленные в район Инчхона разведчики докладывали, что на Вольмидо находится всего около 500 северокорейских бойцов и еще 1500 под Инчхоном. Однако северокорейцам достаточно будет предупреждения за несколько часов, чтобы перебросить крупное подкрепление с юго-востока. Пытаясь дезориентировать противника до последнего момента, британскую военно-морскую опергруппу отправили в качестве отвлекающего маневра бомбить Чиннампхо, а британский фрегат тем временем высаживал разведотряд в Кунсане. Отважный американский морской офицер – лейтенант Юджин Кларк, высадившись в пятнадцати милях к югу от Инчхона на острове Йонундо, обладавшем аналогичными береговыми характеристиками, подтвердил худшие опасения флотских: грязь по пояс, мелководье, простирающееся на три мили от берега, высокая стена гавани, у которой должны высаживаться морские пехотинцы.

Командовавший 3-м батальоном 5-го морского пехотного полка подполковник Роберт Таплетт, высокий спокойный уроженец Южной Дакоты, больше других своих офицеров беспокоился по поводу предстоящей высадки, «потому что больше о ней знал»: «Я понимал, что это будет очень крутой замес. Я получил чрезвычайное сообщение, в котором говорилось, что операция после высадки будет прекращена, только если число потерь достигнет 82,3 %. Я подумал: “Господи, это какими же дуболомами надо быть, чтобы в таких приказах писать десятичные?”»[115].

Однако было бы ошибкой вслед за некоторыми историками делать на основании этих опасений вывод, будто Инчхон стал триумфом аутсайдера корейской кампании вопреки всему. Скорее, тревожные настроения и атмосфера страха, в которой готовилась высадка, говорили о том, насколько низко пал боевой дух войск ООН в Корее и насколько велико было психологическое превосходство противника над их командующими, за исключением Макартура. Ярость, с которой коммунисты продолжали бить по Пусанскому периметру, скрывала огромные размеры их потерь с начала войны. Союзная разведка серьезно переоценивала численность войск, которым противостояли дивизии Уокера. Штаб считал, что преимущество по-прежнему у северокорейцев. Однако на самом деле в разбитых полках Ким Ир Сена, осаждающих Пусан, насчитывалось не более 70 000 человек – против 140 000 под командованием Уокера. Союзные войска безраздельно господствовали в небе и на море и обладали подавляющим огневым превосходством. Не следовало допускать, чтобы свирепость и боеспособность ударных войск противника маскировала серьезные изъяны, такие как отсутствие сложной логистической и технической поддержки, которые коммунистам приходилось преодолевать. Сбор разведданных у них, например, был обеспечен так же отвратительно, как секретность в американской армии. Предстоящая высадка в Инчхоне была одной из самых плохо охраняемых тайн в этой войне, ее открыто обсуждали тысячи человек в Японии и Корее. И тем не менее в Пхеньян каким-то чудом не утекло ни слова. Ни один человек даже пальцем не пошевелил, чтобы укрепить оборону у коммунистов в последние решающие дни перед выступлением армады.

⁂

В штабе Уокера в Корее по-прежнему царил пессимизм, не только по поводу бедственного положения 8-й армии, но и по поводу высадки на западном берегу. Скорее всего, во многом именно по причине таких настроений или из-за отсутствия всякого настроения Макартур принял решение назначить командующим десантными силами, то есть «Корпусом Х», собственного начальника штаба – генерал-лейтенанта Эдварда Алмонда. За решение разделить военное руководство в Корее на два отдельных командования и за важные и печальные последствия этого решения на Макартура позже обрушили гору критики, поэтому было бы нелишним разобрать сейчас, что его к этому решению побудило. Самая очевидная и далеко не похвальная причина заключалась в том, что Алмонд был протеже главнокомандующего. Неистово амбициозный военный, практически ничем не отличившийся в качестве командира дивизии в Италии во время Второй мировой, теперь жаждал получить более перспективную командную должность. При этом Алмонд не особенно располагал к себе подчиненных. У командира 1-й дивизии морской пехоты Оливера Смита, чьи натянутые отношения с его командиром корпуса изрядно навредили кампании, неприязнь к нему возникла во время их знакомства перед Инчхоном, когда Алмонд пренебрежительно высказался о трудностях предстоящей высадки: «Это ваше десантирование – банальная механика». Смит попытался «донести до него кое-какую правду жизни, но он смотрел свысока и называл… [Смита] “сынок”. [Смита]… это задело»[116].

Между тем, для того чтобы передать командование высадкой в Инчхоне в другие руки, а не поручать его генералу Уолтону Уокеру, существовали совершенно законные основания. Макартур прекрасно знал об упаднических настроениях в штабе 8-й армии и в связи с этим оказался перед нешуточной дилеммой. Оборону в Пусане Уокер держал упорно, однако у Верховного главнокомандующего были серьезные причины сомневаться в его способности возглавить ту динамичную творческую операцию, которую он планировал. Макартур думал, не снять ли Уокера с поста, но отверг эту мысль: американская публика ему бы этого не простила (как это часто бывает в отчаянной ситуации, фигура Бульдога Уокера была возвеличена общественностью до героя эпического размаха). Поэтому Макартур пошел на компромисс, поручив десантную операцию Алмонду. При всех своих пороках начальник штаба, бесспорно, умел вести людей к цели. Макартур даже тени сомнения не допускал, что это мощное усилие станет решающим и, когда оно увенчается успехом, про сложности с командованием никто и не вспомнит. «Я понимаю, что действуем мы с наскока, – сказал Макартур Оливеру Смиту. – Но своей высадкой в Инчхоне 1-я дивизия морской пехоты обеспечит нам победу в войне»[117].

Среди старших офицеров дивизии морской пехоты никто и на секунду не усомнился, что высадка важна не только для дела Объединенных Наций, но и для выживания их корпуса. С окончания Второй мировой они вынуждены были наблюдать, как от его былой мощи остается лишь бледная тень. Многие морские офицеры ясно дали понять, что, по их мнению, роль морской пехоты должна сводиться к символическому присутствию в штате корабельной команды. Генерал Омар Брэдли собственной персоной на заседании конгресса в 1949 году, посвященном бомбардировщику B-36, твердо заявил, что в ядерную эпоху крупномасштабных морских десантных операций уже не будет. «Корпус морской пехоты сражался за свое дальнейшее существование как таковое», – говорит генерал Лем Шеперд[118]. Корея, и прежде всего Инчхон, виделись ему и другим морпехам прекрасной возможностью показать стране, на что по-прежнему способен их корпус.

Командир 1-й дивизии морской пехоты Оливер Смит во многом отнюдь не вписывался в образ героя-морпеха. Поджарый, седовласый пятидесятисемилетний техасец, с профессорскими манерами, безупречно учтивый, даже робкий, Смит был осторожным командиром и придерживался принципа «медленно, но верно». Однако многие из его подчиненных в этой большой мощной дивизии примерно из 20 000 человек были совсем из другого теста. Одной из ключевых фигур в кампании суждено было стать самому, пожалуй, выдающемуся из полковых командиров – Рэю Мюррею из 5-го полка. Седьмому полку достался командир, по сравнению с ним, более медлительный и не такой блестящий – полковник Гомер Литценберг. Полковник Льюис Пуллер по прозвищу Грудь Колесом[119] из первого уже стал легендой своего корпуса – яркий офицер, всегда ведущий за собой, кумир для своих бойцов, но порой досаждавший начальству своим тактическим безрассудством. Все эти офицеры и многие из их подчиненных обладали огромным боевым опытом, приобретенным во Второй мировой.

Пятого сентября из Йокогамы вышел малым ходом первый конвой из армады адмирала Страбла, насчитывавшей 260 кораблей. В Инчхон американцев вез собранный из всего, что имелось под рукой, транспортный флот. На самых больших кораблях, тридцати семи танкодесантных, плыли ветераны Второй мировой, переведенные прежде в японский торговый флот и теперь призванные на службу со своими японскими офицерами. В качестве усиления этим частям придали американский личный состав, переброшенный самолетами из Штатов. Некоторые корабли насквозь пропахли рыбой. Относительно прошлого непроницаемых вахтенных офицеров делались самые фантастические догадки. По словам одного из морпехов, «все думали, что нас везет в Инчхон японец, служивший адмиралом во время битвы у Мидуэя». Износившееся машинное оборудование то и дело отказывало и ломалось: «Получалась жалкая пародия на десантные операции Второй мировой».

Мало кого из бойцов, теснившихся на борту старых кораблей, порадовал переход до Инчхона в этих спартанских условиях. Многих измучила морская болезнь, пока корабли швыряло тайфуном Кезия, который своими ветрами скоростью 125 миль в час здорово потрепал нервы командующим и не раз вывернул наизнанку желудки 70 000 несчастных американцев под палубой. На некоторых кораблях срывались с креплений танки и автомобили, и приходилось неимоверными усилиями водворять их на место, пока они не разнесли в клочья все грузовые отсеки. Бойцы либо валялись на койках, либо бесконечно резались в карты. Подготовки уже почти никакой не требовалось, все планы были построены. Флагманский корабль «Маунт Мак-Кинли» вышел из Сасебо в предрассветные часы 13 сентября – годовщину триумфальной победы Вольфа в Квебеке. Капитан флагмана отдал Макартуру собственную каюту, а сам обосновался в пристройке, сооруженной для него на крыле мостика. Конвой соблюдал радиомолчание, но Алмонд потребовал, чтобы ему каждый день сбрасывали донесения с самолета. К восторгу его недоброжелателей в штабе и к ярости самого командующего операцией, в первый день эта попытка закончилась тем, что почта угодила в море.

⁂

Лейтенант Джим Шелдон из 17-го пехотного полка 7-й дивизии отчаянно желал, чтобы вторжение и война уже наконец закончились, потому что в Корее немилосердно воняло, а собственный взвод вызывал весьма тревожные чувства. Двадцатилетнего бунтаря Шелдона уволили из ВМФ США за дисциплинарные нарушения, затем он ушел в армию и был произведен в лейтенанты как раз в день начала корейской войны. В Японию он прибыл в рамках пополнения офицерского состава, и ему сразу дали под командование взвод из пятидесяти четырех человек, частично состоявший из корейцев, среди которых попадались и совершенно не обученные гражданские в возрасте от пятнадцати до шестидесяти с лишним: «Не самые удачные подчиненные для двадцатилетнего лейтенанта, тем более учитывая их дикие пищевые и санитарные привычки. Мне так и не удалось отучить их от привычки вылезать тайком после наступления темноты и испражняться посреди расположения». За четыре недели с помощью нескольких опытных американских сержантов он все же вдолбил бойцам азы тактической подготовки. После этого всех перевезли в Пусан, где в рамках плана по дезориентации противника им нужно было выгрузиться с кораблей, переместиться маршевым порядком в сельскую местность, а потом еще три раза погрузиться на корабли. Наконец их огорошили сообщением, что теперь они следуют к месту предстоящей им десантной высадки. Шелдон и его взвод от этого известия были далеко не в восторге[120].

Перед самым рассветом 15 сентября корабль «Маунт Мак-Кинли» и транспортный конвой добрались до узкого Инчхонского пролива. Это был пятый день бомбардировки острова Вольмидо с воздуха и с моря. Командование делало крупную ставку на то, что диверсионные операции успешно скроют от обороняющихся истинный смысл этого огневого заграждения. В 6:33 утра после завершающего града ракет и напалма с палубной авиации и последнего шквала артиллерийского огня со стоящих неподалеку от берега крейсеров берег Вольмидо принял первых морских пехотинцев.

На протяжении всего путешествия из Японии главнокомандующий оставался невидимкой в своей каюте. И только теперь, когда первые бойцы под громовые раскаты артиллерийских залпов спустились в десантные суда, Макартур вышел на мостик «Маунт Мак-Кинли» во всем своем величии. Это было его творение, его час, его последний великий миг военной славы, прежде чем червь разочарования, уныния и поражения начал грызть его огромное эго и репутацию. Он занял высокое капитанское кресло на мостике, чтобы сидеть в окружении почтительной свиты во всем сценическом великолепии: с трубкой из кукурузного початка, в сияющей латунью массивной фуражке, с гордым подбородком и солнцезащитными очками. Там – высоко над морем – его и запечатлели фотографы для потомков в образе церемониймейстера, наблюдающего за ходом своего последнего триумфа.

Эллис Уильямсон, начальник оперативного отдела штаба «Корпуса Х», не стал, в отличие от некоторых штабных офицеров, выпрашивать место на десантном судне. Он вспомнил того британского офицера, который перед днем высадки союзных войск в Европе в 1944 году сказал ему, тогда еще зеленому, но ретивому лейтенанту: «Когда доберешься туда, поймешь, что войны там хватит на всех». Уильямсон получил в северо-западной Европе пять ранений: «Так что к Инчхону я уже не сказать чтобы сгорал от любопытства»[121].

До самых последних этапов планирования операции Алмонд выступал против решения пожертвовать внезапностью ради захвата острова Вольмидо. Но морские пехотинцы доказывали, что не смогут ударить по основным береговым участкам, пока не защищены подступы. Они настояли на своем. И теперь 5-й полк морской пехоты играючи высадился на берег «зеленого пляжа» Вольмидо. Два танка морской пехоты смели слабо обороняемый северокорейский блокпост на дамбе, ведущей на полуостров. В 6:55 на холме Радио, возвышавшемся над гаванью почти на сто метров, взметнулся звездно-полосатый флаг. Еще час спустя позиция была занята целиком, а потом бульдозеры скрепили взятие плацдарма смертельной печатью, заживо похоронив отряд обороняющихся в пещерах, в которых они укрывались, отказываясь сдаваться. Макартур передал Страблу с мостика «Маунт Мак-Кинли»: «Никогда еще флот и морпехи не выступали с таким блеском, как этим утром».

В полдень, когда первая половина плана операции «Хромит» (CHROMITE) была успешно выполнена и с берега доносились только отдельные разрозненные выстрелы, наступил долгий томительный перерыв перед следующим действием. Начался отлив, обнажая целые мили ровной унылой тины между флотом вторжения и берегом. Бойцам на кораблях оставалось только бездействовать, дожидаясь, пока вернется море. Морпехи на Вольмидо, полностью отрезанные от флота, залегли с оружием, мысленно заклиная врага не прерывать затишье. Они попросили разрешения продолжить продвижение через дамбу, но получили отказ. Пришлось довольствоваться стрельбой из минометов и пулеметов при всяком вызывающем подозрение шевелении на берегу. Истребители-бомбардировщики отслеживали дороги на мили от берега, готовясь пресечь любую попытку коммунистов прислать подкрепление на береговые позиции. Как ни странно, таких попыток не последовало. В 14:30 крейсеры возобновили обстрел основной прибрежной территории.

Поначалу орудия палили беспорядочно [писал британский военный корреспондент Джеймс Кэмерон]: несколько басовитых раскатов с крейсеров, изредка выстрелы пятидюймовки – суровый оркестр еще только настраивался. В какой момент их разрозненные голоса слились в громогласный жуткий хор, я не знаю; слишком много всего происходило одновременно, и из россыпи капель постепенно вырастала общая грозная волна, готовая обрушиться одним махом.

Рядом с кораблями множились десантные суда, спускаемые на воду непонятно откуда, точно не разглядеть, поскольку уже темнело. Они кружили и кружили на одном месте, выжидая и наполняя воздух ревом двигателей. Никто как будто никуда не торопился. До прилива высадка откладывалась – а пока мы держались на подступах к берегу в странном, наглом, деловом безразличии ко всем орудиям, которые были у северокорейцев, и наращивали мало-помалу свои силы, занося кувалду для удара. Большие корабли покачивались на приливной волне, время от времени изрыгая в сторону города залпы железа. Понемногу, осторожно, город начал гореть. То ли танк, то ли самоходное орудие открыло ответный огонь, но вскоре прекратило его. Позже оказалось, что один из кораблей выпустил сто шестьдесят пять пятидюймовых снарядов по единственному орудию. Экономика изобилия[122].

В 16:45 первое десантное судно с морпехами отчалило от транспортного средства и направилось в сторону плотной завесы дыма, которым заволокло Инчхон. В 17:31 первые американцы начали карабкаться по штурмовым лестницам на волнолом под прикрытием гранат, которые метала следующая волна наступающих. После короткой пробежки бойцы заняли британское консульство, и вскоре один из взводов добрался до подножия холма, откуда открывался вид на гавань. По перестрелкам с очагами сопротивления обороняющихся быстро становилось ясно, что большинство уцелевших коммунистов еще оглушены бомбардировкой. На южных промышленных окраинах города, где на «голубом пляже» высаживался 1-й полк морской пехоты, бойцы, поборовшись с тиной и естественными препятствиями, благополучно закрепились на берегу в первые часы после наступления темноты.

Импровизированный характер операции сохранялся даже после того, как морпехи погрузились на десантные суда. Командующий ротой оружия 3-го батальона 1-го полка морской пехоты майор Эд Симмонс, двадцатидевятилетний уроженец Нью-Джерси, боевой опыт получал в качестве инженера на Тихом океане, где каждая высадка тщательно отрабатывалась и скрупулезно выверялась по времени. А здесь молодой лейтенант ВМФ просто указал на берег, когда Симмонс перелезал в плавающий тягач, и почти истерически крикнул в рупор: «Ваш участок вон там! Найдете сами! Вперед!» Рядом закачалось десантное судно, полное корейцев, и кто-то объявил: «Вот вам и переводчики!» Двое корейцев перебрались на уже отправлявшийся тягач Симмонса, но по-английски, как выяснилось, они не знали ни слова. Майор попытался выяснить у водителя, где у него компас. Водитель пожал плечами: «Спросите что полегче. Две недели назад я сидел за рулем автобуса в Сан-Франциско». Тогда Симмонс, ориентируясь по собственному компасу, нацелился на ту точку береговой линии, где клубился самый густой дым[123]. О тщательно спланированной высадке волнами никто даже не заикался, все просто двинулись колоннами к берегу – когда подошли поближе, оказалось, что там идет умеренная перестрелка. Видимость была очень низкая, все окутывала пелена дыма и мороси. Самое четкое воспоминание об Инчхоне у большинства бойцов – как они с трудом выкарабкивались на берег в промокшей насквозь одежде, которая так и липла потом к телу до самого вечера. Офицеры и солдаты носились туда-сюда, выискивая штаб и позиции роты в темноте, периодически озаряемой сполохами орудийных залпов и огнем в горящих зданиях. Звуки сражения стихли, сменившись скороговоркой радистов, бормочущих в трубки портативных радиостанций в попытках связаться с отставшими частями. Однако до конца дня все важные ходы были сделаны. Финальную точку в триумфе американцев поставили восемь танкодесантных судов, ткнувшихся рядком в причальную стенку на «красном пляже». Когда начался отлив, они остались там – «просохли», – и из распахнувшихся трюмов хлынули танки, грузовики, джипы, вооружение, облекая живой плотью костяк берегового плацдарма.

В темное время суток морпехи спали вполглаза, не оставляя оружия, – опасались контратаки, но она так и не последовала. Как ни поразительно, двум полкам удалось закрепиться на берегу Инчхона, потеряв всего двадцать человек убитыми при общих потерях числом менее двухсот. Если по меркам 1944–1945 годов высадка на западном берегу Корейского полуострова носила импровизированный и любительский характер, она оказалась достаточно грозной операцией, чтобы одержать верх над ордой Ким Ир Сена. В последующие дни, к ликованию Макартура и его офицеров, на берег следом за передовыми отрядами благополучно высадились бойцы 7-й дивизии и 7-го полка морской пехоты. Авантюра оказалась успешной. Интуиция не подвела Верховного главнокомандующего, северокорейцы повели себя именно так, как она ему подсказывала. Он поразил врага с фланга, и теперь пораженный противник корчился перед ним.

В рассветных сумерках 16 сентября на берегу показались мирные корейцы – они пробирались среди обломков строений на берегу, между поваленными столбами линии электропередачи, полуразрушенными стенами и языками догорающего огня.

От Инчхона оставалось еще довольно много [писал Джеймс Кэмерон]. Каким чудом – можно только гадать. И горожан уцелело тоже порядочно. Они, спотыкаясь, вылезали из руин – кто-то невредимый, кто-то покалеченный, – бесчисленное множество их, должно быть, впало в ступор полубезумия за эту разрушительную ночь. Они мельтешили на берегу – кто-то скакал козлом, кто-то едва волочил ноги, уставившись в пространство невидящим взглядом, и все автоматически повторяли жест капитуляции. Кто-то, завидев нас, выкрикивал единственную известную ему фразу на английском, своего рода пароль: «Cэнк ю!»[124] – и тогда ирония момента придавала гротеску зловещий оттенок[125].

Ранним утром 16 сентября 1-й и 5-й полки морской пехоты соединились на берегу – и сразу же двинулись на восток, к столице, оставляя южнокорейских морпехов зачищать Инчхон в своей фирменной беспощадной манере. Запоздавшую колонну северокорейской бронетехники и пехоты разнесли ударами с воздуха и наземной артиллерией. Теперь 5-й полк возглавлял наступление по северной стороне дороги Инчхон – Сеул, а 1-й двигался по южной. Сметая спорадически пытающиеся остановить их силы коммунистов, к ночи 17 сентября они уже удерживали значительную часть крупного аэродромного узла Кимпхо. К вечеру 19 сентября 5-й полк очистил весь южный берег Хангана по своему фронту. Первому полку пришлось тем временем выдержать довольно тяжелый бой в более сложной местности, встретившись на своем пути с полком северокорейской 18-й дивизии. Но и они к 19 сентября достигли окраин Йондынпхо, сеульского пригорода на южном берегу Хангана.

По дороге к Сеулу все больше давали о себе знать натянутые отношения армии и морской пехоты. Бойцы Смита по-прежнему злились на Алмонда за спешку, в которой он проводил эту операцию, одержимый желанием сдержать данное Макартуру слово освободить столицу к 25 сентября – то есть ровно через три месяца после вторжения коммунистов. «Ему была нужна победная реляция, – возмущался Смит. – Я сказал, что ничего гарантировать не могу, все зависит от противника»[126]. В свою очередь, некоторые армейские офицеры выражали недовольство наступательной тактикой морпехов. «Только и знали, что кидаться в лобовую», – утверждал полковник Джон Михаэлис из 27-го пехотного полка[127].

Морские пехотинцы – продукт своей истории [говорит полковник Эллис Уильямсон]. Они натренированы, приучены спрыгивать с корабля на берег и нестись дальше, пока не оттеснят противника с берегового плацдарма. Такого, как Пуллер Грудь Колесом, от одной мысли, что нужно заходить с флангов, удар хватит. Мы называли морпехов «вояки Матушки Гусыни», потому что девиз у них, судя по всему, был «Дин-дон, ди-ли-бом, прём всегда мы напролом». Во время этого марша на Сеул морпехи творили такое, чего ни одному армейскому подразделению просто в голову не пришло бы. Я видел, как они пересекали огромную полосу открытого пространства перед аэродромом Кимпхо, как сотни парней поднимаются и начинают расходиться от края до края разомкнутой шеренгой. Потери вышли далеко за рамки допустимых[128].

Интересно, что восприятие Уильямсоном морских пехотинцев США совпадает с мнением большинства армейских офицеров по всему миру о своих собратьях морских десантниках. Видимо, это правда, что в морской пехоте больше внимания уделяется отваге, чем тактическим тонкостям. Даже сам командующий корпусом, генерал Шеперд, впоследствии осуждал Оливера Смита за промедление во время похода на Сеул: «Если, преследуя противника, только тем и заниматься, что ровнять строй, проще совсем прекратить преследование»[129]. Большинство старших офицеров морской пехоты сходились во мнении, что Пуллер Грудь Колесом слишком поспешно был назначен командовать полком и что от катастрофических ошибок его спасал только профессионализм его оперативного офицера, майора Роберта Лоригана. Однако в Корее отвага и твердость духа морпехов за все три года войны не поколебалась ни разу, тогда как многим армейским частям порой не хватало подобной стойкости и профессионализма. Пусть старших офицеров 1-й дивизии морской пехоты и нельзя называть высоколобыми стратегами, но заслуги Оливера Смита и его бойцов перед страной в период между Инчхонской операцией и Пханмунджомским перемирием достойны огромной благодарности.

Поход от Инчхона до Сеула в памяти двадцатилетнего капрала Селвина Хэндлера из роты оружия 2-го батальона 1-го полка морской пехоты остался как совершенно упоительный опыт. Длинные колонны бойцов рывками продвигались вперед, тяжелое снаряжение везли на джипах, где-то впереди то и дело надсадно ухала артиллерия и слышалась мелкая дробь перестрелки – это головные роты расчищали дорогу. Местных мирных появление морпехов, кажется, радовало. Они сновали там и тут по полю боя, прихватывая запасы риса и брошенное снаряжение, в последний момент убирая родных и пожитки с линии огня. Как-то раз рота Хэндлера наткнулась на отставших северокорейцев, прячущихся в пещере. Двух бойцов отрядили отконвоировать их в тыл, но те вскоре вернулись. «Сейчас пленные – слишком большая обуза», – пояснили они. Как у большинства солдат в большинстве войн, эти дни сохранились в памяти Хэндлера в виде серии разрозненных моментальных снимков: вот он прыгает в окоп под артиллерийским огнем, а оттуда раздается непечатная брань бойца, занявшего этот окоп раньше, и Хэндлер узнает в нем парня, с которым вместе учился в старших классах в Калифорнии. Вот мимо пробегает мальчишка, согнувшийся под тяжестью мешка риса размером больше его самого. Вот морпехи хлещут пиво на взятой ими пивоварне в Йондынпхо. Вот в небе над ними сбивают «Корсар» – он камнем падает на землю и взрывается. Вот корейские ребятишки, которые копошатся рядом даже во время боя. Один твердит без умолку: «Северный кореец! Северный кореец!» – дергает американца за ногу и показывает куда-то пальцем. Хэндлер наудачу кидает гранату в груду обломков. Там ничего. Но пацан по-прежнему настойчиво тычет пальцем. Тогда американцы мечут еще две гранаты – на этот раз не зря, на месте взрыва остаются два трупа коммунистов.

⁂

Пока «Корпус Х» Алмонда пробивался на восток, 16 сентября 8-я армия Уокера под проливным дождем приступила к долгожданному прорыву из окружения. Поначалу продвижение буксовало: крупные силы американцев переправились на другой берег Нактонгана только 19-го числа. Какое-то время Макартур всерьез опасался, что северокорейцам удастся удержаться на юго-востоке. Четыре дня погода сильно затрудняла авиации поддержку с воздуха. Но как только небо прояснилось достаточно для вылета бомбардировщиков, фронт коммунистов был прорван и после этого начал рушиться с невероятной скоростью.

В британском контингенте тем временем случилось трагическое происшествие, свидетельствующее о посредственном качестве связи «воздух – земля» в этот период. Двадцать третьего сентября, с боем взяв высоту 282 на левом фланге продвижения на другом берегу Нактонгана, аргайлские и сазерлендские горцы запросили авиационную поддержку и расстелили свои сигнальные полотнища для опознания. Звено «Мустангов», зайдя на цели, с убийственной точностью расстреляло из пушек и выжгло напалмом позиции шотландцев. Уцелевшие аргайл-сазерлендцы в панике и смятении оставили высоту, но заместитель командира, майор Кеннет Мьюир, был полон решимости взять ее снова. Он повел к вершине тридцать бойцов и достиг цели с четырнадцатью. «Гукам никогда не выбить аргайлцев с холма», – с этими словами он упал, сраженный автоматным огнем. Мьюира посмертно наградили Крестом Виктории. Аргайл-сазерлендцы потеряли семнадцать человек убитыми и семьдесят шесть ранеными.

Впрочем, на войне это печальная банальность. Главное, что фронт противника рушился на всем протяжении, северокорейские части начали таять и утекать, бежали тысячами, побросав оружие, снаряжение, обмундирование. Двадцать шестого сентября в Осане бойцы 1-й кавалерийской дивизии, двигавшиеся от Периметра на север, соединились с 7-й пехотной, пробивавшейся на юг из Инчхона. Южнокорейские части наступали по восточному побережью, почти не встречая сопротивления. Северокорейцы уносили ноги, сдавались сотнями или уходили в горы партизанить.

Дальше к северу 1-му полку морской пехоты пришлось выдержать суровый трехдневный бой за Йондынпхо. Тем временем после неудачной первой попытки ночью 19-го 5-й полк Пуллера успешно форсировал Ханган. К 25 сентября оба полка морпехов включились в ожесточенные отчаянные уличные бои за Сеул – за три дня этих сражений была разрушена значительная часть города. Даже когда воздушная разведка показала, что основная часть армии Ким Ир Сена бежит на север, коммунистические арьергарды продолжали сражаться, чтобы задержать продвижение полков Смита, отбивая у них ярд за ярдом на каждой баррикаде из мешков с рисом.

Битва за Сеул вызвала неутихающие споры и глубокое отторжение у некоторых видевших ее своими глазами. Она явила собой пример той самой мясорубки, которая поколением позже станет до отвращения привычной в Индокитае – уничтожения, якобы необходимого ради освобождения. Ряд корреспондентов и немалое количество военных с жаром доказывали, что жертв среди мирного населения и масштабных разрушений можно было бы избежать, если бы вместо прямой атаки при сокрушительной авиационной и артиллерийской поддержке был проведен эффективный охват. Но Макартур и Алмонд хотели взять Сеул побыстрее. На их пути стояло около 20 000 коммунистов, еще не растерявших боевой дух. «Малейшее сопротивление влекло за собой лавину разрушений, которая просто стирала район с лица земли», – писал наблюдавший все это военкор The Daily Telegraph Реджинальд Томпсон[130]. По словам историка Дэвида Риса, «в основе западной военной мысли лежит убеждение, что спасать жизнь бойцам должны машины. Корея постепенно превращалась в кошмарную иллюстрацию того, чем оборачивается ограниченная война, в которой одна сторона полагается на огневую мощь, а другая – на живую силу»[131].

Морская пехота наступала на столицу с севера, юга и запада, полк 7-й дивизии и 187-я воздушно-десантная полковая боевая группа прикрывали их с флангов. Некоторые были потрясены свидетельствами зверств, с которыми им пришлось столкнуться. Селвин Хэндлер оказался в числе тех, кто обнаружил в освобожденном тюремном лагере обезглавленные тела и валяющийся рядом меч, которым, судя по всему, и осуществляли казнь. Эд Симмонс из 3-го батальона 1-го полка увидел сгрудившуюся у траншеи группу морпехов – стоявший там лейтенант махнул ему, подзывая тоже подойти и посмотреть. Траншея была завалена трупами корейцев – мужчин, женщин, детей, их там были сотни. «Жуткое зрелище. Смрад стоял немилосердный. Еще не один день из центра Сеула приходили мирные жители в надежде кого-нибудь опознать»[132]. Куда меньше поразили свидетельства коммунистической оккупации полковника Таплетта из 3-го батальона 5-го полка. «Ну вот так эти люди друг с другом обращаются», – пожимал он плечами, и подобное мнение будет высказываться в войсках ООН в последующие годы снова и снова.

Темнота на улицах, все еще таивших множество неведомых опасностей, часами держала в напряжении морпехов на передовых позициях. В два часа ночи 25 сентября 5-й полк морской пехоты огорошили внезапным приказом идти в атаку. Было ясно, что это неймется Алмонду, одержимому стремлением взять под контроль весь Сеул в обещанный Макартуру срок. Майор Симмонс принял временное командование стрелковой ротой вместо ее прежнего командира, прячущегося в подвале. «Я не могу этого делать! Не могу!» – кричал офицер в разгар битвы. К ужасу Симмонса, выяснилось, что район, куда он только что отправил патруль из восьми человек, собираются бомбить самолеты поддержки. Противник, однако, сумел опередить американцев. Задолго до часа «Ч» морпехи услышали скрежет и лязг бронетехники, подступающей к их позициям: северокорейцы сами пошли в наступление. Всю ночь артиллерия вела огонь по бойцам Пуллера, разбивая скопление северокорейской пехоты. Перед позициями роты Симмонса застрял подбитый коммунистический танк, и майор даже думать боялся о том, каких бед еще натворит этот танк своей пушкой, когда станет светло. Он приказал выдвинуть 75-миллиметровую безоткатку и велел наводчику стрелять, как только достаточно развиднеется, чтобы прицелиться. Наконец забрезжил рассвет, и с криком «Вижу!» он выстрелил. Поглощенные действиями противника, морпехи забыли об отдаче от собственного орудия – обратное пламя безоткатки ударило в стену дома позади, их сшибло с ног взрывной волной и накрыло лавиной грязи и обломков. Однако наступательный порыв коммунистов удалось погасить. Подошли американские танки, и войска ООН снова двинулись вперед. Патруль морпехов остался цел и невредим – они все ночь отсиживались в дренажной трубе под дорогой, скрыв форму под гражданской одеждой, украденной с бельевой веревки.

⁂

Пятый полк морской пехоты добрался до Капитолия только 27 сентября, через два дня после того, как токийский штаб объявил об освобождении, в неумолимом соответствии с графиком Верховного главнокомандующего. К досаде добравшихся, звездно-полосатый флаг над крышей развевался недолго: вскоре им было дипломатично велено заменить флаг США на голубой флаг ООН. Еще два дня спустя сам Макартур председательствовал в изрядно пострадавшем здании Капитолия на торжественной церемонии в ознаменование освобождения Сеула и возвращения правительства Ли Сын Мана. Объединенный комитет начальников штабов в Вашингтоне пытался предотвратить эту церемонию, чтобы США не ассоциировались настолько тесно с неоднозначно воспринимаемым южнокорейским президентом, но ничего не вышло. Макартур был твердо намерен насладиться своим звездным часом, пропуская мимо ушей циничные замечания военных, которые этот час ему обеспечили. «Вот если бы высадка в Инчхоне планировалась так же тщательно, как эта церемония, было бы просто сказочно», – съязвил Эд Симмонс. Огромные силы и ресурсы были оттянуты от сражения, чтобы построить понтонный мост через Ханган, позволявший Макартуру со свитой напрямую въехать из аэродрома Кимпхо в Сеул.

Посреди полуразрушенного Капитолия Верховный главнокомандующий излил на толпу обступивших его и Ли Сын Мана армейцев, морских офицеров и корреспондентов поток фирменного красноречия: «Волей милосердного Провидения наши войска, сражающиеся под знаменем величайшей надежды и вдохновения человечества – Организации Объединенных Наций, – освободили древнюю столицу Кореи…» Молитву «Отче наш» прервал грохот и звон стекла – это обрушился поврежденный купол в сотне футов над ними. Макартур и ухом не повел. «Господин президент, – обратился он к Ли Сын Ману, – теперь мы с офицерами вернемся к своим военным обязанностям, а гражданские дела разбирать вам и вашему правительству». Они обменялись рукопожатием. Ли Сын Ман явно расчувствовался: «Мы восхищаемся вами! – пробормотал он. – Мы любим вас как спасителя нашего народа». Верховный главнокомандующий улетел в Токио, преисполненный благостным удовлетворением оттого, что свершилось предначертанное, и окутанный ореолом несокрушимости, приводившим в трепет даже руководство его собственной страны. Он был уверен, что война в Корее выиграна и его войска могут праздновать победу. Дальше сущие пустяки, просто зачистка.

Глава 6

На грани.

Макартур пересекает параллель

Когда на следующее утро после высадки в Инчхоне Макартур вышел на палубу «Маунт Мак-Кинли», первым делом он спросил командующего морской пехотой генерала Шеперда: «Что там слышно о русских или китайцах?»[133] Этот вопрос он неизменно задавал каждый день, пока его армия пробивалась вглубь полуострова. Верховный главнокомандующий прекрасно понимал, какими политическими и военными осложнениями чревато убийство, взятие в плен или даже просто столкновение с китайскими или русскими консультантами или войсками. Но день ото дня, пока не было известий об их присутствии, Макартур все крепче уверялся в том, что Пекин и Москва отступились. Борьба шла между войсками ООН и сыплющимися дивизиями Ким Ир Сена. Коммунисты рванули в Южную Корею за легкой победой и были от нее буквально в одном шаге, но, когда Соединенные Штаты – точнее, их верховный представитель в Азии, Дуглас Макартур, – доказали силу своего духа в нелегком испытании, дух противника резко упал. С точки зрения Макартура, получавшей после 15 сентября ежедневное триумфальное подтверждение, кризис миновал.

С 25 июня 1950 года ключевые фигуры в Токио, Вашингтоне, Лондоне да и во всем западном мире переживали удивительную гамму чувств. Потрясение от вторжения Ким Ир Сена сменилось тревогой по поводу его последствий для всего мира. Трумэн и его союзники и генералы преодолевали эти страхи, твердо решив дать отпор наступлению коммунистов. Потом, когда июль и август приносили поражение за поражением, стало казаться, что единственным плодом их усилий станет несмываемый позор для западного оружия, и вот теперь благодаря инчхонскому чуду у них словно гора свалилась с плеч. Когда они уже были на грани поражения, гений Макартура привел их на порог оглушительной победы. Опасения, что вторжение северокорейцев стало сигналом к всемирному коммунистическому наступлению, оказались беспочвенными. Русские, считавшиеся главными инициаторами вторжения Ким Ир Сена, теперь, похоже, стремились дистанцироваться от корейской авантюры и, конечно, не желали направлять свою военную мощь на подмогу Ким Ир Сену. Перевес сил в Корее по всем признакам был на стороне ООН и западных держав. Глобальная опасность отступила. Руководители администрации Трумэна, так переживавшие по поводу угрозы всему миру, которую несло вторжение северокорейских коммунистов, были близки к эйфории. Твердость принесла свои плоды. Коммунисты обращены в бегство. Новая мировая война в Корее не начнется.

Теперь Трумэна и Ачесона, их союзников и командующих войсками занимал главным образом вопрос, как извлечь максимальную политическую и стратегическую выгоду из этой победы. Толчком для дискуссий послужило интуитивное убеждение многих граждан западных держав, что нельзя просто так позволить Ким Ир Сену отступить после провала его чудовищной авантюры без ущерба для его собственного режима. К возмущению неспровоцированным вторжением в соседнее государство добавлялось негодование по поводу всех тех зверств, которые творили с народом Южной Кореи его войска. Если теперь северокорейцам дадут отойти за свои изначальные рубежи, 38-ю параллель, и остаться там безнаказанными, все неимоверные усилия и жертвы ООН – и народа Южной Кореи – окажутся напрасными. Нелепо, заявлял Ачесон, «дойти до разграничительной линии и остановиться». Так же недопустимо для армии Макартура было загнать северокорейцев на их собственную территорию, чтобы просто завершить уничтожение сил противника, а затем убраться, оставив в покое режим Ким Ир Сена.

Мандат ООН на ведение войны был основан на голосовании Генеральной Ассамблеи от 27 июня, призывавшем членов Организации «оказать Республике Корея такую помощь, которая может оказаться необходимой для отражения вооруженного нападения и восстановления мира и безопасности в этом районе». Советский Союз, представитель которого вновь занял 3 августа свое место в Совете Безопасности, безуспешно доказывал, что этот конфликт «не подпадает под определение агрессии, поскольку война вспыхнула не между двумя государствами, а между двумя частями корейского народа, временно разделенного на два лагеря, подчиняющихся двум разным властям». Как только русские вернулись в ООН, возможность направлять ход войны через заседания Совета Безопасности, а не по указаниям из Вашингтона пропала окончательно. Но за несколько недель до Инчхона в Вашингтоне велись бурные закулисные споры о том, может ли оккупация Северной Кореи считаться законной военной целью ООН – или, если называть вещи своими именами, Америки. Министерство обороны полагало, что может. Так же считали и некоторые высокопоставленные чиновники Госдепартамента во главе с Дином Раском и Джоном Эллисоном из Дальневосточного отдела. Служба политического планирования выражала серьезные сомнения в том, что ввод войск в Северную Корею не приведет к более масштабной войне с Китаем и Советским Союзом, а также в том, что этот шаг поддержат другие члены ООН. Но даже Служба политического планирования Госдепартамента заключила в конце июля, что решение о вводе войск в Северную Корею или объединении ее с Южной можно отложить до тех пор, пока эти варианты не станут более актуальными.

Что характерно, пока другие колебались, один Макартур не испытывал никаких сомнений. В середине июля в Токио он сообщил Коллинзу и Ванденбургу, что его цель в этой войне – не просто отразить нападение войск Ким Ир Сена, но и разбить армию диктатора, а для этого, возможно, придется оккупировать Северную Корею. Нет никаких свидетельств того, что два начальника штабов как-то возражали Макартуру, хотя оба прекрасно понимали, что у него нет полномочий принимать подобные решения самостоятельно. Вернувшись в середине августа в Токио, Коллинз сказал главнокомандующему, что лично он выступает за пересечение 38-й параллели, но Трумэн решения на этот счет еще не принял. С самого начала, хотя Госдепартамент выразил серьезные сомнения в целесообразности или желательности поддержки Ли Сын Мана в качестве правителя всей Кореи, Макартур ясно дал понять, что решительно одобряет этот курс. Первого сентября Совет национальной безопасности США выпустил откровенно противоречивый рабочий документ, директиву СНБ-81, в которой приводились доводы за и против переноса военных действий в Корее на территорию противника. В документе отмечалась опасность вмешательства Советского Союза, который не захочет терять верховенство над Северной Кореей, но при этом высказывалось предположение, что вряд ли Москва пойдет на риск развязать своим вмешательством более масштабную войну. Наконец, в СНБ-81 предлагался компромисс: всякое пересечение параллели должно осуществляться только войсками Республики Корея и исключительно для решения тактических задач. Согласно документу, Макартуру надлежало «запросить новые инструкции, прежде чем продолжать боевые действия к северу от 38-й параллели с основными силами с целью оккупации Северной Кореи».

Объединенный комитет начальников штабов осудил «нереалистичный» подход СНБ-81. Они были убеждены, что вооруженные силы нельзя лишать гибкости, необходимой, чтобы расправиться с остатками северокорейской армии, где бы они ни укрылись. Поэтому почти за неделю до Инчхона, 9 сентября, Ачесон и Объединенный комитет приняли на заседании Совета национальной безопасности новую, исправленную редакцию директивы – СНБ-81/1. Абзац изначальной версии, в котором указывалось, что войскам ООН «не следует позволять вести боевые действия на территориях, прилегающих к маньчжурской и советской границам Кореи», был переписан: теперь войска ООН просто не должны были пересекать эти границы. В СНБ-81 прямо говорилось, что рядом с советской и китайской границами должны действовать только южнокорейские войска. В СНБ-81/1 декларировался лишь «принцип» не развертывать другие войска ООН на этих взрывоопасных территориях. В документе подтверждалась решимость Вашингтона не «допустить втягивания [Соединенных Штатов] в обычную войну» с Китаем. Но в нем также подтверждалась позиция, которую администрация последовательно занимала с начала войны, – что в случае китайской интервенции в Корею США будут защищаться любыми доступными средствами, не исключая бомбардировку целей в материковой части Китая. Политическое будущее Северной Кореи в директиве СНБ-81/1 не обсуждалось – главным образом, вероятно, потому, что администрация Штатов рассматривала эти вопросы как частные, а не как новую национальную политику: 1 сентября Трумэн публично заявил о праве Кореи на «свободу, независимость и единство», обязав Штаты способствовать тому, чтобы все корейцы обрели это право «под руководством Организации Объединенных Наций».

От начала подготовки СНБ-81/1 до уведомления Макартура о вводе в действие официального указания Объединенного комитета штабов, составленного на основе выводов из директивы, прошло почти три недели. Эти три недели Пентагон провел в несколько подвешенном состоянии. Снятого Трумэном министра обороны Луиса Джонсона сменил генерал Джордж Маршалл. Тем временем в Корее призрачные военные надежды, на которые ориентировался Вашингтон в своих обсуждениях в начале сентября, воплотились в триумфальную реальность. Победоносные войска ООН устремились на север – вслед за бегущими остатками разбитой армии Ким Ир Сена.

И теперь Объединенный комитет начальников штабов сообщал Макартуру:

Ваша военная задача – уничтожение вооруженных сил Северной Кореи. Для выполнения этой задачи вы уполномочены проводить военные операции, включая морские и воздушные десантные высадки или наземные боевые действия к северу от 38-й параллели в Корее, при условии что во время подобных операций в Северной Корее не будут находиться крупные советские или китайские коммунистические войска, не будет объявлено о намерении ввести таковые и не будет угрозы военного противодействия нашим операциям в Северной Корее. Однако ни при каких обстоятельствах ваши войска не должны пересекать маньчжурскую или советскую границу Кореи и никакие некорейские сухопутные войска принципиально не должны участвовать в боевых действиях в северо-восточных районах, граничащих с Советским Союзом или на территории вдоль маньчжурской границы. Кроме того, поддержка ваших операций к северу или к югу от 38-й параллели не должна включать действия военно-воздушных или военно-морских сил против Маньчжурии или территории СССР.

Хотя директива предупреждала Макартура, что эти инструкции могут претерпеть изменения в случае перемен в военной и политической обстановке, в секретной телефонограмме, адресованной «только лично» Макартуру Маршалл 29 сентября недвусмысленно декларировал серьезность намерений Вашингтона войти в Северную Корею, но объяснял, что публичных заявлений о пересечении 38-й параллели желательно избегать, чтобы не спровоцировать новое голосование в ООН.

Союзники Штатов, в первую очередь Британия, публично высказались в поддержку продвижения в Северную Корею. Они пребывали в той же эйфории, которая охватила Вашингтон, той же уверенности, что война уже почти закончена, осталось только извлечь максимум из победы. Однако теперь, когда в Совете Безопасности вновь заседал представитель Советского Союза, при голосовании ООН по поводу пересечения 38-й параллели русские не преминули бы воспользоваться правом вето. И тогда законность действий армии Макартура оказалась бы под большим вопросом. Тридцатого сентября из Токио пришел ответ от генерала на послание Маршалла: Макартур обещал предостеречь генерала Уокера, чтобы тот не говорил ничего конкретного об операциях вокруг или к северу от Параллели. Он ясно дал понять, что промедление с приказом пересечь ее обусловлено исключительно логистическими причинами, а не политическими. Армия двинется на север, как только будет готова: «Мои общие стратегические планы вам известны. Пока – и до тех пор, пока – противник не капитулирует, я считаю всю территорию Кореи открытой для наших военных действий». Второго октября Макартур выступил с обращением по радио, вещающему на Северную Корею, призывая коммунистические войска сложить оружие. Ответа он не ожидал и не получил. Он продолжал готовиться к дальнейшему наступлению на север – за 38-ю параллель.

В своей стратегии Макартур руководствовался двумя основными соображениями. Во-первых, как можно скорее двинуться по Северной Корее на северо-восток, чтобы отрезать коммунистические войска, отступающие к маньчжурской границе. Во-вторых, образующие хребет Северной Кореи Восточно-Корейские горы (Тхэбэксан) сильно затрудняли передвижение с востока на запад и обратно. Главная магистраль и железнодорожные пути в северной части Кореи почти целиком пролегали по речным долинам, идущим с севера на юг. Макартур был одним из величайших виртуозов морских десантных операций XX века. В Инчхоне он удачно воспользовался гибкостью и ресурсами американских военно-морских сил, чтобы сократить наземные боевые действия на труднопреодолимой местности со сложным рельефом, и теперь намеревался повторить тот же маневр. Предполагалось вывести «Корпус Х» Алмонда из Южной Кореи через Инчхон, погрузить на транспорт и переправить в северокорейский порт Вонсан на восточном побережье, откуда морская пехота и 7-я дивизия армии смогут ударить севернее, по направлению к маньчжурской границе. Тем временем 8-я армия Уокера должна была двинуться на север из Сеула – прямо на Пхеньян и западные владения Ким Ир Сена.

План Макартура сразу же вызвал возражения со стороны 8-й армии. Во-первых, Уокер считал нелепым подвергать «Корпус Х» таким сильным встряскам, сначала выводя из Сеула, потом переправляя морем в Вонсан, когда южнокорейская армия и так уже движется по восточному побережью, почти не встречая сопротивления. Во-вторых, его возмущало намерение Макартура сохранять разделенное командование, при котором Алмонд продолжит подчиняться непосредственно Верховному главнокомандующему. Уокеру, отстоявшему Пусанский периметр и спасшему честь американского оружия в первые отчаянные недели войны, идея забрать у него «Корпус Х», когда вся военная логика требовала объединить сухопутные войска под одним началом, казалась оскорбительной.

Здесь и коренились серьезные трудности, которые расцветут пышным цветом в дальнейшем. Многие из находившихся в Корее полагали, что имеют дело с очередным проявлением свойственного Макартуру фаворитизма – желанием дать начальнику своего штаба, Неду Алмонду, особую возможность стяжать собственную славу. Однако в защиту Макартура необходимо сказать, что у него были основания сомневаться в способности Уолтона Уокера и его штаба самостоятельно осуществить энергичное крупное наступление. Сомнения в пригодности Уокера для верховного командования, высказывавшиеся до Инчхона, продолжали звучать и в преддверии 38-й параллели: посетители его штаба часто поражались сумятице и неопределенности, которые там царили. Макартур был совершенно не расположен расширять командные полномочия Уокера, но и снимать командующего 8-й армией теперь, когда победа, казалось, почти в кармане и коммунистическому сопротивлению перебили хребет, никакого резона не было. Наступление в Северной Корее, где предстояло просто гнать совершенно разбитого противника, вроде бы не требовало от командующего всестороннего контроля. Уже после этих событий на Макартура обрушились упреки в небрежности и военной несостоятельности организации наступления в Северной Корее. Спорить с этими обвинениями трудно. В свою очередь, критики упускали из вида подлинные причины сомнений в способностях Уолтера Уокера. И дух времени они тоже не учитывали. Если Макартур проявил излишнюю самонадеянность ввиду близкой и неоспоримой победы, он был в этом не одинок: ту же ошибку совершали многие его коллеги в Вашингтоне, позволившие себе слишком узкий взгляд на сложившуюся военную обстановку.

Двадцать восьмого сентября южнокорейские войска выдвинулись на север за 38-ю параллель. Американские части с нетерпением ждали сигнала последовать за ними, чтобы выполнить уже эту осточертевшую всем задачу, ради которой их сюда закинули, и вернуться домой до зимы. Вашингтон, однако, по-прежнему занимался политико-дипломатическим лавированием. За рубежом союзники Америки все чаще обнаруживали обеспокоенность. Британцы были встревожены сигналами, поступавшими из Пекина, хотя прежде их министр иностранных дел был одним из основных сторонников объединения Кореи. Как теперь британское правительство должно объяснять своему народу новую ситуацию? «Необходимо будет… – сообщил Эттли кабинету 26 сентября, – изложить общественности причины, оправдывающие военную оккупацию всей Кореи, ее временный характер и ограниченные цели»[134]. Британскому правительству явно хотелось удержать собственные войска в Корее от пересечения 38-й параллели, но оно понимало, что при движении всей остальной 8-й армии на север это неосуществимо. Как всегда, энергичный министр иностранных дел Бевин «полагал, что достаточных поводов для опасений спровоцировать этими действиями активное вмешательство Китая или России не наблюдается», но тем не менее предложил председателю Генеральной Ассамблеи ООН еще раз призвать северокорейцев сложить оружие, прежде чем армия Уокера войдет в их страну. Британский комитет начальников штабов рекомендовал задержать армию Макартура на неделю или около того, предложив северокорейской армии еще один шанс сдаться. Это вынужденное послание, составленное в нервозном ожидании, британцы направили американцам.

В ответ Брэдли написал Теддеру, главному военному представителю Британии в Вашингтоне, что войска ООН на параллели уже выступают именно с таким последним воззванием к благоразумию. Это немного успокоило британцев, и они попытались укрепить дипломатические позиции Америки, обеспечив 7 октября принятие Генеральной Ассамблеей ООН резолюции, призывающей совершить «соответствующие шаги для обеспечения устойчивого положения во всей Корее» и сформировать единое правительство, избранное под руководством ООН. Резолюция была принята 47 голосами против пяти и семи воздержавшихся. Ее цель заключалась в том, чтобы замаскировать поддержку ООН военных операций в Северной Корее, сохранив при этом некоторую неопределенность относительно того, в какой форме эти операции будут проводиться. Все чаще на Западе звучало умеренное мнение: если армия Ли Сын Мана будет действовать на севере страны в одиночку, что сведет конфликт к столкновению противоборствующих групп внутри корейского народа, то риск вмешательства Китая или СССР будет гораздо меньше, чем в случае присутствия Запада. В этом они, скорее всего, обманывались. Учитывая сомнительную боеспособность южнокорейской армии, коммунисты почти наверняка смогли бы вытеснить с Севера войска Ли Сын Мана без посторонней помощи, с китайским вмешательством или без него. И тогда дилемма, стоящая перед Вашингтоном и его союзниками, оказалась бы еще сложнее.

Но, к ужасу Ачесона, теперь Макартур открыто и прямо объявил северокорейцам, что, если они не сложат оружие, он примет «необходимые военные меры, чтобы привести в исполнение постановления ООН». В очередной раз генерал отмахнулся от дипломатических тонкостей, проигнорировал щекотливые политические моменты, пренебрег конституционными границами своих полномочий. И в очередной раз правительство в Вашингтоне, пусть и неохотно, заглушило свои сомнения и страхи. Макартура по-прежнему было невозможно ни удержать, ни подчинить: генерал командовал в Токио на своих условиях, как и всегда. Макартура можно было либо терпеть, либо отстранить. Но как его убрать, не испортив имидж и не уронив авторитет не только администрации Трумэна, но Штатов в целом? Теперь Макартур был не просто победителем на тихоокеанском фронте Второй мировой, но и единственным отцом триумфа в Инчхоне и вершителем судеб свободной Кореи. Непомерная гордыня Макартура не могла не привести к трагедии, и это не ретроспективное озарение. И в Вашингтоне, и в Токио многие понимали это еще тогда, осенью 1950 года. Но они не видели практического способа избавиться от этого камня на шее. Спектакль нужно было доиграть до конца.

Вашингтон по-прежнему разделял фундаментальные заблуждения Макартура по поводу действий и намерений противника. С самого начала войны и теперь правительство руководствовалось в своей политике уверенностью в том, что коммунистические державы выступают единым фронтом. Разведданных относительно китайцев в тот момент было ничтожно мало. Гораздо больше сведений имелось об умонастроениях Москвы – как из тайных, так и из дипломатических источников. К зиме 1950 года стало очевидно, что русские очень сожалеют о северокорейской авантюре, всячески стремятся откреститься от нее и помешать разрастанию войны. Советские сигналы на этот счет в Вашингтоне были приняты и поняты, однако они помешали администрации разглядеть опасность одностороннего действия со стороны Пекина. В первый, но далеко не в последний раз в ходе корейской войны руководство США, сосредоточив все мысли на идеологическом противостоянии, упустило из вида националистические факторы. Америка просто не предполагала, что Китай будет действовать в Корее исходя из собственных соображений, не считаясь с желаниями или политикой Советского Союза.

Девятого октября 8-я армия наконец выдвинулась в полном составе через 38-ю параллель. Почти неделю войска встречали серьезное сопротивление. Затем северокорейцы дрогнули и стали стремительно отступать по всему фронту. Первая кавалерийская и 24-я пехотная дивизии пустились за ними, дорожная гонка длинных конвоев прерывалась только спорадическими боями небольших частей с отрезанными подразделениями вражеского арьергарда.

⁂

Вот тогда, в предполагаемом шаге от победы, когда 8-я армия полностью отдалась боевым действиям, Макартур получил ставшее для него полной неожиданностью послание из Вашингтона, в котором сообщалось, что президент приглашает его на личную встречу на остров Уэйк посреди Тихого океана между Токио и западным побережьем США. Утром 15 октября 1950 года, кипя от негодования по поводу политического позерства, которым он счел приглашение Трумэна, генерал со штабом вылетел на борту «Констеллейшн» из токийского аэропорта Ханэда.

Трумэн в своих мемуарах писал, что просто настал момент, когда отсутствие личного контакта с Макартуром показалось ему серьезной помехой: «Я полагал, что ему следует познакомиться с главнокомандующим, а мне следует познакомиться со старшим войсковым командиром на Дальним Востоке». Однако можно не сомневаться, что в кои-то веки скепсис Макартура в отношении мотивов Вашингтона оказался оправдан. На Трумэна давили в Штатах со всех сторон, правые клеймили его за видевшуюся им мягкость к коммунистам. Причин для встречи президента и главнокомандующего хватало. Но момент, выбранный для встречи, не слишком позволял отбросить сомнения в том, что Трумэн хотел ассоциироваться в общественном сознании с победой в Корее и с самим победителем.

Как бы то ни было, вряд ли существовал на свете человек неуступчивее Макартура. Поэтому своей откровенно вызывающей политической выходкой президент добился лишь того, что генерал прибыл на встречу преисполненный цинизма, граничащего с презрением. Он прилетел на остров Уэйк 15 октября, совершенно не расположенный к откровенному обсуждению серьезных вопросов. Когда Трумэн на следующее утро спустился с трапа на взлетную полосу, чтобы поприветствовать командующего театром военных действий, генерал не отдал честь. Он пожал руку, как равный. «Я долго ждал нашей встречи», – начал Трумэн. «Надеюсь, следующая не заставит себя так долго ждать», – ответил Макартур вековой банальностью. Они проговорили наедине в течение часа в ангаре из гофрированного железа на краю взлетной полосы. Ачесон и Маршалл сопровождать Трумэна в эту поездку отказались. Ачесон впоследствии сокрушенно качал головой по поводу такого безрассудства, как переговоры с глазу на глаз, «этой смертоносной блажи государственных руководителей», рождающей катастрофическое недопонимание мнений и решений. В этот раз, согласно последующему рассказу Трумэна, Макартур заверил его, что китайцы не нападут; что победа близка и что сам он политических амбиций не имеет. Затем они вышли в усиливающуюся тихоокеанскую жару и поехали к административному зданию аэропорта на официальную встречу в присутствии сопровождающих.

И даже тогда формального протокола не велось. Макартур сообщил собранию, что «официально сопротивление закончится по всей Северной и Южной Корее к Дню благодарения». Он планировал вывезти 8-ю армию в Японию к Рождеству, оставив «Корпус Х» в качестве оккупационных войск. Он подтвердил свое мнение, что даже в маловероятном случае вмешательства Китая, «теперь, когда в Корее у…[американцев] есть базы для ВВС, китайцы при попытке добраться до Пхеньяна угодят в величайшую мясорубку». Если же китайцев поддержат с воздуха русские, то их компетентность настолько ограниченна, что «половина русских бомб будет попадать в китайцев». Состоялась неспешная дискуссия о политическом будущем Кореи, в которой Макартур тепло поддерживал притязания Ли Сын Мана на главенство. Трумэн соглашался: «Мы должны ясно дать понять, что поддерживаем правительство Ли, а пропаганда пусть катится к чертям». Через полтора часа после начала встреча прервалась. Трумэн предложил Макартуру остаться на обед, но генерал отказался: неотложные военные дела требовали вернуться в Токио. Тут неожиданно для него состоялась короткая церемония награждения, на которой Трумэн вручил ему пятую медаль «За выдающиеся заслуги». Затем на фоне публичных изъявлений признательности командующему армией Трумэн вылетел обратно. «Никогда еще за все время президентства я не был так доволен совещанием», – сказал Трумэн репортерам.

Макартур же отправился в Токио в ярости. Он считал, что его унизили этим вызовом на перекрестный допрос к шайке политиканов, к которым он не испытывал ничего, кроме презрения. «Кто этот наглый молокосос, задававший вопросы?» – допытывался он, пока штабные не догадались наконец, что он имеет в виду Дина Раска, помощника госсекретаря. «Это совещание, – писал позже Макартур, – заставило меня осознать, насколько странные и зловещие перемены происходят в Вашингтоне. С Рузвельтом ушел дух непримиримости и сплоченности – теперь вместо того, чтобы идти на честный бой, норовят высиживать и выгадывать»[135].

Сейчас, по прошествии времени, совещание на острове Уэйк можно рассматривать как катастрофическую веху в корейском конфликте, одинаково роковую и для интересов правительства Трумэна, и для интересов обитателя «Дай-Ити». До Уэйка у Вашингтона было достаточно оснований сомневаться в сговорчивости и рассудительности Макартура. Однако, вызвав генерала на встречу с президентом, вашингтонская делегация явно упустила возможность донести до Макартура его обязанность принимать указания собственного правительства. Вместо этого они позволили себе обольститься его харизмой, его высочайшей уверенностью, его всеведением относительно происходящего на Дальнем Востоке. Они отбыли домой убежденные, что китайского или советского вмешательства в Корее опасаться не стоит. Макартур же вернулся в Токио, еще больше укрепившись в своей антипатии к правительственной верхушке. Что бы ни сделали Трумэн и его сторонники на острове Уэйк, вряд ли им удалось бы заставить победоносного Макартура отклониться с избранного им курса. И все-таки, не сумев воспользоваться возможностью заняться серьезными, заранее оговоренными вопросами и заставив Верховного главнокомандующего улететь за 2000 миль от своей штаб-квартиры в разгар кампании лишь для обмена банальностями, Трумэн и его соратники скорее ослабили, чем укрепили свою власть над генералом. Организацию этой встречи трудно расценивать иначе, как крупный просчет со стороны Трумэна, продиктованный нехарактерными для него легкомысленными политическими соображениями. Ущерб, нанесенный отношениям Трумэна и Макартура, ослабивший его собственные позиции в последующие месяцы, вряд ли можно переоценить.

⁂

Девятнадцатого октября Пхеньян пал. Генерал Пэк Сон Ёп с 1-й дивизией южнокорейской армии вошел в город, то есть в город вошла облепленная южнокорейской пехотой американская бронетехника. Она смела хлипкие баррикады коммунистов и загрохотала по почти безлюдным улицам. Большинство горожан бежали или прятались. Пэк был счастлив: «Пятью годами ранее я оставил этот город как беженец. А теперь вернулся с 10 000 бойцов, 100 орудиями и батальоном танков М-46»[136]. Ким Ир Сен с правительством бежал в северные цитадели. Южнокорейские и американские офицеры увлеченно копались в распотрошенном и перевернутом вверх дном во время этого поспешного бегства кабинете северокорейского вождя в бывшей резиденции японского губернатора провинции. Началась вакханалия фотографирования друг друга на память – это была первая война, на которой у каждого солдата (по крайней мере, в войсках ООН) в вещмешке имелся фотоаппарат. Американский офицер по связям с гражданской администрацией и населением, полковник Арчибальд Мельчор, сформировал совет, которому предстояло управлять вражеской столицей, из «представителей некоммунистической прослойки горожан», почти наугад отобранных на улице. «Мы думали, война окончена, – говорит генерал Пэк. – Противник был полностью уничтожен, северокорейцы при виде нас просто бросали оружие». Двадцатого октября полковник Чарльз Уиллоуби из штаба Макартура распространил по дальневосточному командованию циркуляр со сводкой разведданных:

Противник утратил способность к организованному сопротивлению в сколько-нибудь крупных масштабах. Все указывает на то, что военно-политический штаб северокорейцев мог бежать в Маньчжурию. Связь с вражескими действующими частями и, соответственно, контроль над ними ослабли до состояния неэффективности. Несмотря на эти признаки распада, в данный момент ничто не говорит о намерении противника сдаться. У него сохраняется способность вести мелкие бои, сдерживающие натиск войск ООН…

Пока 8-я армия наступала к северу от Сеула, «Корпус Х» двигался на восток. Первая дивизия морской пехоты погрузилась на корабли в Инчхоне. Тем временем 7-й дивизии было приказано двигаться на юг в Пусан, чтобы оттуда переправиться в Вонсан. Настроение в формировании царило не самое бодрое. Те немногие бои, которые 7-й дивизии пришлось выдержать во время наступления из Инчхона, не внушали солдатам уверенности в собственных силах. Лейтенанта Джима Шелдона с его взводом 17-й пехотной роты отправили в моторизованный дозор охранять патронную фабрику, которую они нашли опустошенной. Однако через несколько часов после прибытия оторопевшие дозорные увидели колонну северокорейцев, явившихся пополнить боеприпасы. В завязавшейся перестрелке американцы потеряли четверых ранеными. Той ночью еще много было стрельбы наугад в темноте, но в последующие дни в череде успешных мелких стычек с отставшими от своих коммунистами они понемногу стали обретать уверенность в своих силах. Их командование, впрочем, считало иначе и наскоро устроило им курс боевой подготовки в полевых условиях. Он резко оборвался, когда во время показательных учений со зрителями шестнадцать человек погибло и восемьдесят было ранено фосфорными снарядами, выпущенными из 4,2-дюймовых орудий их собственной минометной ротой. После этой трагической развязки их и направили в Пусан. «Боевой дух в полку был довольно низким», – отмечал Шелдон.

⁂

Между тем морпехи на танкодесантных судах, прокладывавших путь на север к Вонсану, чистили оружие и снаряжение, болтали и спали, не зная особых тревог. Оливер Смит ликовал по поводу того, как показали себя его бойцы в сражении за Сеул, и расценивал эту победу как залог того, что даже после окончания войны дивизию оставят под ружьем. Измученный простудой начальник оперативного отдела в штабе Смита Ал Баузер беспокоился главным образом о том, где формирование будет зимовать. О дальних северных горах или о районе Ялуцзяна (Амноккана) он даже не задумывался, мысли его простирались не дальше побережья, где можно обеспечить более или менее сносные условия, если все-таки придется остаться. Но не исключено, что повезет, и оставаться не понадобится. Северокорейцы драпают, а значит, война может закончиться в считаные недели. В этом случае, как им уже сообщили, два полка морпехов сразу же вернутся в Штаты и только один задержится в Японии для гарнизонной службы.

Высадку морской пехоты в Вонсане серьезно задержал заминированный вход в гавань. Двенадцатого октября были потеряны два минных тральщика, наткнувшиеся на мины советского происхождения. Только через две недели, за которые американцы лишились еще трех минных тральщиков, путь был расчищен. К большому неудовольствию и неудобству Смита, морпехам пришлось болтаться на транспортных судах у берега, пока корабли ВМФ рыскали туда-сюда. Потом американцы расстроились, обнаружив, что южнокорейцы были там раньше, чем они. Третья и Столичная дивизии южнокорейской армии вошли в Вонсан 10 октября после драматичного двухнедельного рывка с 38-й параллели. Столичная дивизия была уже в пятидесяти милях к северу и все еще на марше. Первая дивизия морской пехоты совершила десантную высадку в Вонсане 25 октября, через двенадцать дней после того, как прибыли по суше и по воздуху ее передовые и технические отряды. Даже Боб Хоуп и тот опередил их. К огромной досаде морпехов, по случайности, которая вошла в их легенды, в Вонсане как раз накануне того дня, когда дивизия наконец ринулась на высадку, был устроен концерт Объединенной службы организации досуга войск. В конце октября и первые дни ноября, после еще более мучительных задержек и встречных приказов, высадилась в Ивоне 7-я дивизия. Наконец, был развернут и «Корпус Х», чтобы исполнить лебединую песню Макартура. В мыслях все они уже направлялись домой.

⁂

Бойцы 8-й армии в это время победоносно двигались на север, к Ялуцзяну (Амноккану), упиваясь лихой дорожной гонкой. Британцы с изумлением проводили взглядом старшего офицера из 1-й кавалерийской дивизии, который промчался мимо их колонны на своем джипе, восседая в массивном ковбойском седле. При почти полном отсутствии сопротивления основную опасность для них представляло собственное легкомысленное отношение к позициям противника. Семнадцатого октября аргайлские и сазерлендские горцы подходили к промышленному городу Саривон. Они ожидали увидеть там мощные оборонительные рубежи, но нашли только разбомбленные горящие здания. Танки поддержки открыли огонь из пулеметов по отряду противника, показавшемуся на горизонте, но в остальном город выглядел покинутым. Полковник устроил совещание командирской группы прямо посреди развалин, и офицеры стояли у своих тесно сгрудившихся автомобилей, когда прямо на них понесся выскочивший откуда-то большой грузовик с отрядом солдат в кузове. До офицеров вдруг дошло, что это северокорейцы. Повисшее молчание тянулось, кажется, вечно. Потом началась ожесточенная перестрелка, которую завершила граната, брошенная в грузовик кем-то из аргайлцев. Когда все улеглось, молодого лейтенанта Колина Митчелла отправили на запад на бронетранспортере для «Брэна» разведать место под новую базу. Его отряд бодро прокатил мимо длинной колонны корейской пехоты – северокорейской. Один из офицеров выстрелил в колонну из пистолета. Воевать у остатков этой разбитой армии уже не было духу: «Некоторые искоса поглядывали на нас. Другие едва плелись. Через четыре мили этого изучения противника мы добрались до их тыловых эшелонов и вещевых обозов и были весьма признательны им за то, что они убирали свои повозки с дороги, уступая нам путь»[137]. Кода колонна осталась позади, к британцам все же вернулось благоразумие. Ночь они провели, прячась в траншее.

⁂

Пока 8-я армия продолжала наступать на севере, Макартур демонстрировал недвусмысленное презрение к осторожным формулировкам Вашингтона и ООН, предписывавшим задействовать на подступах к китайской границе только южнокорейские войска. На предложение британцев организовать к югу от Ялуцзяна (Амноккана) буферную зону, которую Китай и ООН будут контролировать совместно, он отреагировал грозной отповедью:

Широко освещаемое желание британцев умиротворить китайских коммунистов, отдав им кусок Северной Кореи, имеет исторический прецедент: соглашения, принятые в Мюнхене 29 сентября 1938 года… ‹…› Отдать любую часть Северной Кореи на растерзание китайским коммунистам – значит обречь свободный мир на величайшее поражение последнего времени. Более того, приняв это безнравственное предложение, мы своими руками сделаем несостоятельными наше влияние и главенство в Азии и подорвем наши позиции – как политические, так и моральные[138].

Когда 20 октября Макартур отдал приказ «всем, кого это касается», под его командованием подготовиться к «максимальному натиску», чтобы быстро подойти к границе Северной Кореи, Объединенный комитет начальников штабов даже не пытался вмешаться. Опасения по поводу возможной китайской интервенции настолько ослабли, что 23 октября на совместном заседании британских и американских начальников штабов в Вашингтоне Брэдли заявил примирительно: «Все мы согласны с тем, что в случае прихода в Корею китайских коммунистов мы уйдем». Двадцать четвертого октября новая директива Макартура сняла последние ограничения относительно продвижения американских войск к Ялуцзяну (Амноккану). Уокер и Алмонд были «уполномочены использовать любые сухопутные войска, какие понадобятся, чтобы взять под своей контроль всю территорию Северной Кореи». Объединенный комитет начальников штабов в Вашингтоне поставил под сомнение этот приказ как «вызывающий определенную озабоченность». Макартур отмахнулся. Генерал Коллинз с коллегами уже не сомневались, что главнокомандующий демонстрирует откровенное неповиновение. На той же неделе они потребовали, чтобы Макартур выступил с заявлением, развеивающим опасения Совбеза ООН, что китайцы могут пересечь реку Ялуцзян (Амноккан), чтобы защитить жизненно важную для них Супхунскую ГЭС, если только не будет заявлено, что ей не угрожают военные силы ООН. Макартур отказался давать такие гарантии, если не будет уверен, что ГЭС не обеспечивает энергией коммунистические предприятия, производящие вооружение. И снова, считая войну почти законченной, Объединенный комитет начальников штабов предпочел не устраивать конфронтацию. Вашингтон уступил, согласившись играть против коммунистов по правилам Макартура.

«Мы намерены наступать дальше и вести дело к завершению», – сообщил пресс-секретарь Госдепартамента корреспонденту в Вашингтоне[139]. Решение двигаться на север через 38-ю параллель явило собой классический пример того, как военная возможность становится движущей силой в ущерб политической приемлемости. Заключение о целях ООН или США в оккупации Северной Кореи не вызвало никаких непримиримых споров. В общественном сознании перспектива громкой победы затмевала реальные политические и дипломатические опасности. Действиями американцев руководило (сознательное или бессознательное) презрение к возможностям страны и вооруженных сил Мао Цзэдуна. Китайских коммунистов считали губительной идеологической силой в Азии, но не грозной военной. Для принятия решения об остановке 8-й армии на 38-й параллели от администрации Трумэна потребовалось бы гораздо больше мужества и решимости, чем для попустительства стремлению Макартура к победе. Если у правительства еще оставались какие-то недобрые предчувствия по поводу вторжения в Северную Корею, то многими крупными американскими деятелями овладел триумфаторский дух. Гарольд Стассен в своей речи в поддержку кандидатов от Республиканской партии 5 ноября заявил, что война в Корее – «прямое следствие укрепления и наращивания мощи коммунизма в Китае стараниями зашоренной, ошибочной политики нынешнего правительства Штатов в Азии… пяти лет потворства китайским коммунистам, пяти лет противодействия генералу Макартуру, пяти лет умиротворения главного коммуниста Мао Цзэдуна». Теперь Мао никто умасливать не собирался. Американское оружие подступало к границе его огромных земель.

Глава 7

Вмешательство китая

Вечером 1 ноября 1950 года рядовой роты G 8-го кавалерийского полка Карл Саймон лежал на позициях роты со своими товарищами, с тревогой размышляя о дозорных из роты F, сообщивших, что у них дела плохи: «Внезапная атака неустановленных военных лиц». В сгущающихся сумерках до американцев донеслись выстрелы, сигналы горна и крики. Сопровождавшие роту корейцы язык не разобрали, но сказали, что это, должно быть, китайский. Когда из темноты на американцев хлынула орущая толпа, из которой летели пули и гранаты, отпора она практически не встретила. «На позициях началась банальная массовая истерия, – говорит Саймон. – Каждый за себя. Пальба стояла страшная, китайцы стреляли отовсюду, я не знал, куда бежать. В конце концов просто рванул вместе со всеми. Мы бежали и бежали, пока не начали затихать звуки горна»[140]. В журнале боевых действий 1-й кавалерийской дивизии, в которую входил 8-й кавалерийский полк, события в Унсане изложены более связно и складываются не в такую апокалиптическую картину, как у рядового Саймона. Но поскольку именно его бесхитростное восприятие случившегося как грома среди ясного неба, обрушившего всю упорядоченную картину армейской жизни, стало общим для тысяч других молодых американцев в Корее в последующие недели, оно представляется не менее обоснованным, чем восприятие его начальников.

Двадцатилетний сын пекаря из Нью-Йорка пошел в армию, чтобы посмотреть мир. Война настигла его, когда он следовал в Японию, и Корею ему пришлось искать на карте. Когда он увидел ее своими глазами, она ему совершенно не понравилась. После пересечения 38-й параллели бойцам в его части все время было неспокойно, неуютно и тревожно. Сам Саймон сразу после перехода в Северную Корею получил легкое ранение в стычке. Единственным радостным моментом на этой войне для него был концерт Боба Хоупа в Пхеньяне, хотя из-за небольшого роста ему пришлось все время подпрыгивать, стоя в толпе солдат, чтобы краем глаза увидеть сцену. Саймон принадлежал к числу тысяч бойцов, которых несказанно обрадовало известие, что война уже на исходе, и которые не могли дождаться, когда их наконец отправят домой.

Но теперь он оказался среди тридцати пяти перетрусивших беглецов посреди Кореи, без компаса. Бежавшие с ними офицеры не выказывали никакого желания принять командование. Отряд начал просто потихоньку пробираться на юг. Большинство бросило оружие. Они шли пешком две недели, питались ягодами, отчаянно, но тщетно махали желтыми шарфами самолетам-корректировщикам. Как-то раз в какой-то деревне они разжились у одного папы-сан[141] – взяв его на мушку – рисом и картофелем. Ночами они завороженно смотрели на объятые огнем холмы, которые обстреливались с бреющего полета. Какое-то время они прятались в доме у напуганного мирного жителя, пока тот не избавился от них, сообщив, что коммунисты повсюду. Они уже близки были к тому, чтобы рухнуть от изнеможения и сдаться, но очередным утром впереди вроде бы замаячил танк с «красной дорожкой» в качестве опознавательного знака. Они кинулись вперед и нашли на земле лондонскую газету. Потом увидели британские сухпайки и, наконец, ползущий далеко внизу, в долине, гусеничный транспортер. Они решили, что до него надо добраться, кто бы на нем ни ехал. К их величайшему облегчению, транспортер оказался принадлежащим британской 27-й бригаде.

⁂

Рядовой Саймон и его спутники являли собой лишь малую часть пострадавших после той бури, что обрушилась 1–3 ноября на американскую 1-ю кавалерийскую дивизию и нанесла непоправимый ущерб корейскому второму корпусу. Южнокорейцы первыми попали под тяжелый удар. Китайская 116-я дивизия атаковала южнокорейский 15-й полк. Затем 1 ноября около Унсана, расположенного примерно на полпути к северу Корейского полуострова, пришла очередь американцев. Мощные силы противника, ударив по ним зло и решительно, раскололи их на части, после чего атаковали по одной. Батареи на дороге и стрелковые роты на позициях попали под шквальный огонь из стрелкового оружия, минометов и «катюш». Третий батальон 8-го кавалерийского полка был уничтожен подчистую, другие батальоны полка изрядно потрепаны, значительный урон нанесен частям 5-го кавалерийского. Однако, когда для 1-й кавалерийской дивизии сражение закончилось, боевые действия на корейском фронте снова свелись к локальным стычкам.

Здесь кроется одна из величайших и самых неразрешимых загадок корейской войны. Более чем за три недели до того, как китайское наступление развернулось в полную силу, Пекин нанес беспощадный предупреждающий удар: мы здесь, в неприступных для вас корейских горах, заявляли китайцы недвусмысленным языком пуль и снарядов. Мы можем в любой момент ударить по вашим войскам, плохо подготовленным физически и морально – особенно морально – к встрече с нами. Мы готовы понести тяжелые потери ради тактического успеха. Солдаты Ли Сын Мана совершенно не способны дать нам отпор.

Однако это послание, это предупреждение Макартур и его подчиненные не пожелали воспринять. Они упорно считали, что войска ООН будут и дальше безнаказанно ломиться к Ялуцзяну (Амноккану). Они по-прежнему думали, что китайцы либо не захотят, либо не сумеют устроить полноценную интервенцию. Их как будто совершенно не встревожило, что не только южнокорейские дивизии, но и их собственные продемонстрировали далеко не блестящую боеготовность. Они жили в воображаемом мире, где события развиваются в соответствии с божественным провидением, направляемым из здания штаба в «Дай-Ити». В организации продвижения к Ялуцзяну (Амноккану) отразилось почти беспрецедентное в войнах XX века пренебрежение разведкой и основополагающими принципами предосторожности.

⁂

Первые части южнокорейской армии добрались до Ялуцзяна (Амноккана) 25 октября и отправили Ли Сын Ману бутылку с его одурманивающей водой. Некоторые солдаты, как и их американские соратники, предпочли не менее символично помочиться в реку с берега. В тот же день второй корпус армии Республики Корея, двигавшийся на север по западной оси наступления войск ООН, подвергся яростной атаке и в завязавшемся сражении был почти уничтожен. Южнокорейцы доложили, что нападавшими были китайцы, и отправили американцам несколько китайских пленных. Генерал Пэк Сон Ёп, самый, пожалуй, толковый южнокорейский военачальник, назначенный в этот период временным командующим второго корпуса, потребовал, чтобы этих пленных привели к нему на командный пункт. Он сам бегло говорил на китайском и сразу установил, что пленные действительно с материка и у них южный акцент. Одеты они были в китайские двусторонние блузы. «Вас здесь много?» – спросил Пэк. Они закивали: «Много-много». Пэк слово в слово передал этот допрос командиру первого корпуса Милберну, по прозвищу Креветка. Однако Милберна убедили не столько корейцы, сколько его собственный офицер разведки полковник Перси Томас, тоже пришедший к выводу, что теперь китайцы действительно представляют серьезную угрозу. Генерал Уокер, со своей стороны, счел событие малозначительным – мол, подумаешь, затесалось несколько китайцев среди северокорейцев: «В конце концов, у нас в Техасе тоже полно мексиканцев живет…» Второй корпус принялся отступать перед войсками противника, теснившими его под прикрытием дымовой завесы, которую они устроили, поджигая леса по ходу движения. Американская 1-я кавалерийская дивизия, прорвавшаяся через южнокорейские части, чтобы поставить заслон противнику и пойти в атаку, понесла большие потери. Тем временем на востоке южнокорейский 1-й корпус, движущийся на север из Хамхына, был остановлен на дороге к гидроэлектростанциям Чосинского водохранилища (Чанджинхо). Еще 25 октября южнокорейская 1-я дивизия приняла тяжелый бой, в ходе которого взяла в плен солдата, признавшегося, что он китаец. На следующий день были захвачены еще пленные, оказавшиеся бойцами 124-й дивизии китайской 42-й армии. К 31 октября количество пленных достигло двадцати пяти – обманываться насчет численности китайских войск у Чосинского водохранилища было бессмысленно.

Аргайлские и сазерлендские горцы из британской 27-й бригады приняли участие в стычке у реки Чхончхонган, которая стоила им пятерых убитыми и шестерых ранеными. Теперь они осторожно продвигались вперед, осматривая разбросанные по склону тела коммунистов. «Такие нам еще не попадались, – писал лейтенант Колин Митчелл. – Из-за толстых стеганых ватных курток и штанов они напоминали мишленовских шинных человечков. Я перевернул одно из тел ногой и увидел у него на кепке значок в виде красной звезды. Значит, китайцы. Потом я перевернул еще одного, он открыл один глаз и уставился снизу на меня. Я застрелил его из своего “Люгера” с криком: “Они недобитые!” Мы быстро довершили дело, и вскоре все враги были мертвы»[142]. Но и тогда командование ООН упорно не могло заставить себя признать очевидное: в корейскую войну вступили крупные силы китайцев.

Брэдли в Вашингтоне осторожно предположил, что со стороны Пекина это, возможно, просто попытка сохранить лицо в знак поддержки своих разгромленных северокорейских союзников. Снова разгорелись споры о том, стоит ли бомбить мосты через Ялуцзян (Амноккан). Тринадцатого ноября Госдепартамент запросил мнения Лондона, Канберры, Оттавы, Дели, Вашингтона, Москвы и Гааги о возможных пролетах над Маньчжурией самолетов ООН «в ходе непрерывного преследования противника». Послы США в каждой из перечисленных столиц доложили, что реакция на подобную инициативу будет крайне неодобрительной. Доклады ЦРУ если и подталкивали к выводам, то не слишком категорично: 8 ноября, по оценкам управления, в Корее находилось 30 000–40 000 китайцев и еще 700 000 стояли наготове за маньчжурской границей. Согласно докладам, Пекин считал, что располагает полной свободой действий и может развернуть масштабное наступление. Но Вашингтон свято верил, что коммунисты едины и руководствуются заранее намеченным планом; что Пекин не будет или не может действовать независимо от Москвы и что очевидное нежелание Москвы способствовать разрастанию войны помешает китайцам в нее вступить. Девятого ноября директор ЦРУ Беделл Смит убеждал Совет национальной безопасности развязать Макартуру руки в Корее, поскольку «на основное решение Кремля по поводу войны местная провокация в этом районе вряд ли повлияет»[143].

На совместном заседании Госдепартамента и Министерства обороны 21 ноября Ванденбург и Форрест призвали к тому, чтобы в случае, если китайцы сдержат наступление Макартура в направлении Ялуцзяна (Амноккана), от Пекина потребовать: «вывести войска, чтобы не вынуждать… ударить по ним в Маньчжурии»[144]. Никаких признаков несогласия с этим мнением со стороны Маршалла или других присутствующих не зафиксировано. Вашингтон расценил октябрьские предупреждения и запущенные Китаем пробные шары как свидетельство слабости и нежелания сражаться в полную силу, так что теперь американское правительство инстинктивно стремилось заставить Китай раскрыть карты. Хотя у Вашингтона были причины сердиться на публичные заявления и угрозы Макартура, закулисные настроения в столице, уверенность в близкой и неизбежной победе и отсутствие настороженности по поводу намерений Китая совпадали с царившими в токийском штабе.

И если в отношении намерений Пекина американцы, как покажет время, горько ошибались, косвенные свидетельства все же подтверждают, что китайцы входили в Корею осторожно и с оглядкой, а в полномасштабную войну вступили, только когда стало ясно, во-первых, что войска ООН не такой уж грозный противник, и во-вторых, что, если не разбить их на поле боя, они дойдут до Ялуцзяна (Амноккана). Некоторые китайские солдаты, принимавшие участие в первых сражениях с южнокорейцами и 1-й кавалерийской дивизией, рассказывали, как после этого их отвели обратно за Ялуцзян (Амноккан), откуда они маршем прошли на восток и снова переправились через реку в Северную Корею, чтобы перейти к основному наступлению. Эти маневры, слишком нерациональные для армии с таким скудным транспортным оснащением, как китайская, логичнее всего объясняются опаской и нерешительностью Пекина, пытавшегося оценить военный потенциал войск ООН. В ноябре 1950 года генерал Макартур в ярости доказывал ООН, что китайская интервенция – «один из самых вопиющих примеров международного беззакония за всю историю». Это абсурд. У китайцев было много поводов для тревоги. Вряд ли когда-либо удастся восстановить в точности процесс принятия решений в Пекине, результатом которого стал приказ ввести войска в Корею: почти все ключевые участники уже умерли, а у живых не наберется достаточного массива достоверных данных, позволяющего установить подлинную и объективную картину недавней политической истории Китая. Но все свидетельствует о том, что в 1950 году Мао Цзэдун и его коллеги отчаянно противились войне с ООН – или, если точнее, с войсками Соединенных Штатов – в Корее.

Китай тогда едва начал оправляться после гражданской войны. В 1949 году примерно сорок миллионов населения пострадало от стихийных бедствий. К голоду добавилась новая напасть – местная партизанская война; теперь бандитами – гун фэй – называли не коммунистов, а гоминьдановцев. С мая 1949 по май 1951 года были схвачены или убиты больше миллиона человек, в основном к югу от Янцзы. В сельской местности организовывались тайные ячейки для борьбы с земельной реформой. В городах крепли протестные настроения. Китай по-прежнему пытался сохранить границы, которые считал своими. В октябре 1950-го Народно-освободительная армия вошла в Тибет и на следующий год оккупировала его полностью. Тем временем на востоке главной задачей Пекина было уничтожить Тайвань как оплот националистической оппозиции. На протяжении всего лета 1950 года строились баржи для вторжения, было сколочено около 5000 джонок, аэродромы подготовлены для авиационной поддержки атаки на цитадель Чан Кайши, которая, по словам заместителя командующего 3-й полевой армии Су Ю, «станет огромной проблемой и потребует самой масштабной кампании в новейшей военной истории Китая». Тем не менее на фоне всего этого Мао стремился демобилизовать значительную часть своей трудноуправляемой армии, чтобы вернуть солдат на фабрики, поля и в мастерские, где их отчаянно не хватало. С этой задачей Пекин к осени 1950 года так и не справился: под ружьем оставалось еще около пяти миллионов человек.

Пекин, судя по всему, был прекрасно осведомлен о планах вторжения Ким Ир Сена: железнодорожная сеть северо-восточного Китая сыграла важную роль в доставке советских предметов снабжения и военной техники в Северную Корею. Однако ничто не говорит о сколько-нибудь существенном вкладе Китая в решение Северной Кореи начать войну. Китайско-советский договор о дружбе, подписанный в Москве 15 февраля 1950 года, немного наладил давно расстроившиеся отношения между Мао и Сталиным. Но обеспечил Китаю разочаровывающе мало материальной помощи. Сообщалось, что Сталин выставил условием для крупных поставок снаряжения массовое назначение его ставленников советниками в Китае, но Мао отказался. Народно-освободительная армия по-прежнему вооружалась только тем, что удалось захватить у японцев или поставлялось американцами Гоминьдану. При весьма неплохой полевой выучке у китайских бойцов не было ни связи, ни подготовки, чтобы действовать согласованно на уровне выше полкового. НОАК оставалась в значительной степени партизанской армией, не имевшей, в отличие от современных западных войск, преимущества в виде тяжелого оружия – и обузы в виде возимого имущества. Осенью 1950 года необходимость поддержания внутренней политической стабильности и уровень боевой готовности, похоже, внушали ключевым фигурам в руководстве Китая стойкое нежелание ввязываться в войну с Западом со всеми ее туманными перспективами.

Но то, что Вашингтон связал вторжение в Южную Корею с угрозой Тайваню в июне 1950 года, на Китай повлияло самым непосредственным образом. Сделанное Трумэном 27 июня заявление, что «оккупация Тайваня коммунистическими войсками явится прямой угрозой безопасности в Тихоокеанском регионе и войскам ООН, выполняющим там свои законные и необходимые функции», ненароком и почти случайно повлекло за собой совершенно новую решимость уберечь Тайвань от попадания в руки коммунистических пекинских властей. Для национальных интересов Китая это был удар гораздо более сильный, чем, казалось, признавал тогда Вашингтон. Премьер Чжоу Эньлай занял намного более непримиримую публичную позицию по отношению к блокаде Америкой Тайваньского пролива, чем по отношению к вмешательству Штатов в корейскую войну. В дальнейшем, как писал ведущий специалист по истории НОАК, «борьба за освобождение Тайваня стала связываться с борьбой против американского империализма как такового, и достижения первого теперь рассматривались в более долгосрочном контексте второго»[145]. Чан Кайши, столько лет считавшийся главным врагом коммунистического Китая, с головокружительной скоростью уступил эту роль Штатам. «Американские империалисты лелеют надежду, что их вооруженная агрессия против Тайваня помешает нам его освободить, – писал Го Можо в августе в газете «Жэньминь жибао». – В районе Китая их зона блокады приобретает очертания вытянувшейся змеи. Начинаясь в Южной Корее, она тянется к Японии, к островам Рюкю, Тайваню и Филиппинам, а потом упирается во Вьетнам»[146]. Представители Запада, в том числе и американцы, нередко совершали ошибку, не замечая того, что за подобной ненавистной им пропагандистской риторикой стоит страх китайцев перед окружением. На всем протяжении корейской войны Вашингтон упорно искал в действиях Китая коммунистическую идеологическую подоплеку, тогда как гораздо полезнее было бы поискать историческую, собственно китайскую, националистическую. Всего двадцатью годами ранее Корея послужила плацдармом для японского вторжения в Маньчжурию. И теперь, когда американцы, разгромив в сентябре 1950 года армии Ким Ир Сена, двигались на север, Пекин приходил в ужас оттого, что империалисты вот-вот окажутся на берегах Ялуцзяна (Амноккана).

Тревогу Китая усиливало явственное укрепление отношений между США и Чан Кайши. Теплые слова, сказанные обеими сторонами во время июльского визита Макартура на Тайвань, получили широкую огласку, как и предложение Чан Кайши отправить гоминьдановские войска сражаться вместе с силами ООН в Корее. Коммунисты тревожились бы еще больше, знай они, насколько близок был Трумэн к тому, чтобы принять предложенное Чан Кайши подкрепление из 33 000 человек, когда в нем так отчаянно нуждались армии Макартура.

В конце сентября – начале октября китайцы все настойчивее предупреждали, как в публичных заявлениях, так и в частных беседах с индийским послом в Пекине, о своей обеспокоенности по поводу американского присутствия в Северной Корее. В первые недели сражений в Корее китайская пресса почти не писала о войне. Теперь же в газетах и по радио нарастало крещендо антиамериканской пропаганды: «Сопротивляйся Америке, помогай Корее»; «Сохраним наши дома, защитим страну». На митингах клеймили «головорезов, запятнавших себя кровью», «убийц», «зверей». Народная Республика, как уверял Сардара Паниккара действующий начальник штаба китайской армии генерал Не Жунчжэнь, не собиралась «сидеть сложа руки и ждать, пока американцы подойдут к границе»: «…мы знаем, что нас ждет, но американскую агрессию нужно остановить любой ценой. Американцы могут нас бомбить, могут уничтожать наши предприятия, но победить нас на нашей земле им не удастся». По поводу угрозы ядерного удара со стороны Америки Не сказал: «Мы это все просчитали… Они могут даже сбросить на нас атомную бомбу. И что? Да, несколько миллионов они убьют. Но без жертв независимость страны не отстоять. ‹…› Ну и потом, Китай – это же в основном крестьянские хозяйства. Что там могут сделать атомные бомбы?»[147]

Несколько чиновников Госдепартамента в Вашингтоне, насторожившись, стали сыпать предостережениями. Джон Пейтон Дейвис предупредил, что «ирредентизм, экспансионизм, давление и посулы со стороны Советов, стратегические тревоги, идеологический фанатизм, внутренние проблемы и эмоциональный антиамериканизм» могут в совокупности вынудить Китай вмешаться в войну. Руководитель Отдела по делам Китая Эдмунд Чабб выразил убеждение, что Китай будет сражаться. Но в этом вопросе он всегда был неисправимым пессимистом, поэтому ему не особенно верили. Еще 12 октября ЦРУ доказывало, что, «несмотря на заявления Чжоу Эньлая, стягивание войск в Маньчжурию и пропагандистские обвинения в зверствах и нарушениях границы, убедительных указаний на намерение китайских коммунистов в данный момент устроить полномасштабную интервенцию в Корее не наблюдается». Дин Ачесон считал доводы против интервенции Китая неоспоримыми: Китай утратит все надежды на вожделенное место в ООН, ему придется стать сателлитом СССР и идти на поклон к Москве за авиационной и военно-морской поддержкой, иначе он в принципе не сможет вести войну; НОАК слишком плохо оснащена, чтобы всерьез противостоять армии Макартура; китайское правительство должно быть напугано ожиданием разрушительных ответных ударов со стороны Америки, если китайские войска и вправду выступят против войск ООН. Соединенные Штаты были убеждены в том, что их политика на Дальнем Востоке ни малейшей угрозы для законных интересов Китая не представляет. Соответственно, Вашингтон убедил себя, что Пекин придет к тому же выводу.

Однако этого не случилось. Второго октября премьер Чжоу Эньлай вызвал индийского посла Паниккара и сообщил ему без обиняков: если ООН пересечет 38-ю параллель, Китай вмешается в войну. Трумэн, узнав о заявлении Чжоу, отмахнулся от него как от «наглой попытки шантажировать ООН… ‹…› Проблема, возникшая в связи с этими докладами, заключается в том, что господин Паниккар в прошлом регулярно играл на руку китайским коммунистам, так что его заявление не могло быть воспринято как заявление беспристрастного наблюдателя». Отсутствие у Америки прямых каналов связи между Вашингтоном и Пекином мешало возникновению даже жалкого подобия того взаимопонимания, которое наметилось у нее с Москвой. Несостоятельность дипломатических отношений и полнейшее неумение пекинского режима вести их с выгодой для себя привели к тому, что Вашингтон так и не получил сигналов от Пекина, способных предотвратить (если бы Вашингтон им поверил) вооруженное противостояние. Восьмого октября, на следующий день после того, как американские войска пересекли 38-ю параллель, Мао отдал приказ «китайским народным добровольцам» «отразить атаки империалистических Соединенных Штатов».

Много лет считалось, что усиленной 4-й полевой армией, вошедшей в Северную Корею неделю спустя, командовал ближайший соратник Мао – Линь Бяо. Сегодня китайцы это решительно опровергают. И хотя политический позор Линя может (что вполне объяснимо) толкать их на обман, существует достаточно подтверждений, чтобы серьезно отнестись к этой версии. Согласно военным источникам в Пекине, осенью 1950 года Мао и Центральный комитет призывали Линя возглавить китайскую армию, которой предстояло сражаться в Корее, и в первую очередь их выбор падал именно на него. Однако сам Линь решительно выступал против немедленного военного вмешательства. Он полагал, что НОАК еще не готова противостоять армии США. Он призывал повременить, если потребуется, год или больше, пока армия не будет переобучена и перевооружена. Особенно его беспокоила уязвимость незащищенной китайской армии перед американскими ВВС. Маршал Пэн Дэхуай, наоборот, сомневался, что в 1951 году и, если на то пошло, в 1952-м Китай будет лучше подготовлен к сражениям. Он считал (если использовать клише того времени), что «империалисты могут оказаться бумажными тиграми». Крупный, напористый, словоохотливый Пэн втолковывал своему штабу, что воля и мотивация способны компенсировать любые недостатки вооружения. Один из его бывших офицеров говорит, что Пэн от начала и до конца относился к войне в Корее не иначе как к продолжению освободительной войны против Гоминьдана[148]. Согласно мемуарам, опубликованным за авторством Пэна в 1981 году, 4 октября его внезапно вызвали из штаба, которым он руководил как главнокомандующий Северо-Западного Китая, чтобы он вылетел в Пекин для участия в конференции. Прибыв туда, он обнаружил, что Центральный комитет уже заседает, обсуждая отправку войск в Корею. На следующем заседании на другой день его назначили ими командовать. Нехитрая уловка – представить китайские войска в Корее как добровольческие – была нужна, чтобы не допустить полномасштабной войны с Соединенными Штатами и, прежде всего, снизить опасность массированного ответного удара Америки по материковой части Китая.

Изначально введенное в Корею формирование называлось 13-й армейской группой, она состояла из четырех армий, каждая из которых включала три пехотные дивизии численностью 10 000 человек, кавалерийский полк и пять артиллерийских полков. Ялуцзян (Амноккан) они перешли ночью по мостам. Их первой задачей было захватить достаточно широкий плацдарм на южном берегу, чтобы обеспечить себе пространство для развертывания. Если бы они позволили войскам ООН подойти к границе вдоль Ялуцзяна (Амноккана) и растянуться по ней, то переправа через реку стала бы для них чрезвычайно рискованной. Завершившая переправу первой 42-я армия блокировала дорогу, ведущую на северо-запад от Чосинского водохранилища. Тридцать восьмой армии предстояло перекрыть дорогу на север от Хичхона. Сороковая армия наступала из Синыйджу в направлении Пукчхина. Пятидесятая и 66-я армии двигались следом.

Невероятное для современной войны достижение: с 13 по 25 октября разведка армий Макартура не сумела обнаружить ни малейших признаков передвижений 130 000 солдат и носильщиков. Сочетание превосходной полевой выучки и маскировки, а также отсутствие использования ими каких-либо средств ведения войны, по которым обычно распознаются перемещения современных армий (радиообмен, активность механизированных частей, склады снабжения), помешали верховному командованию войск ООН заметить происходящее на их фронте. Прежде всего, пожалуй, потому, что генералы ничего подобного просто не искали. Они убедили себя к тому времени, что война уже почти закончена, и посмотреть свежим, непредубежденным взглядом просто не могли.

⁂

В ночь с 5 на 6 ноября, после катастрофы, постигшей 8-й кавалерийский полк, и разгрома большого количества крупных частей южнокорейской армии, командование ООН на какое-то время обеспокоилось настолько, что задумалось о масштабном отступлении. Однако утром 6 ноября выяснилось, что коммунисты сами отступают по всему фронту. После того как за десять дней им удалось самым драматическим образом перехватить инициативу и отбросить войска ООН назад в ряде сражений, они предпочли прекратить боевые действия. И снова их мотивы и намерения остались покрыты мраком неизвестности. Сегодня военные источники в Пекине заявляют, что в отступлении повинны проблемы со снабжением и координацией и что, продемонстрировав американцам готовность и способность вмешаться, китайцы намеревались немного повременить, чтобы посмотреть, внял ли противник их угрозам. Оба утверждения выглядят как минимум правдоподобными. Кроме того, по словам китайцев, целью отвода войск было «сыграть на самонадеянности противника»[149]. Однако сразу стало очевидно, что Макартур, совершенно не обескураженный первым ударом китайцев, считал, что коммунисты из кожи вон лезли, чтобы одолеть его войска, и потерпели поражение. Пекин, по его мнению, сделал свой выстрел, но никого им не напугал. Наступление войск ООН в направлении Ялуцзяна (Амноккана) предполагалось немедленно возобновить. Китайцы, в свою очередь, готовились их встретить.

Так кто же они были, бойцы этих «фанатичных орд», которым предстояло обречь армию США на одно из самых позорных отступлений в ее истории? Иногда мы забываем, что за двадцать лет войны в Китае многие набрались непревзойденного боевого опыта. «Мои первые детские воспоминания – о японцах, которые жгут и крушат все вокруг», – говорит Ли Хэбэй, двадцатидвухлетний командир пехотного взвода в составе 587-го полка, перебравшийся через Ялуцзян (Амноккан) 25 октября. Поначалу Ли служил в местном партизанском отряде, вооруженный лишь винтовкой кустарного изготовления, потом, когда ему было шестнадцать, дорос до НОАК и трофейного японского оружия, захваченного, когда японская часть проходила через его разоренную деревню. Как и тысячи политически сознательных молодых китайцев, он называл НОАК «большим университетом», поскольку именно в ее рядах он научился читать и писать. С 1943 по 1947 год он видел своих родных всего один раз. Он научился выдерживать бесконечные марши. Вместе со своей частью он мог шагать и даже бежать трусцой милю за милей по горным тропам в своей стеганой хлопковой форме и тапочках типа теннисных, таща на себе все свои пожитки: личное оружие, восемьдесят патронов, гранату, запасные портянки, швейный набор, палочки для еды и, наверное, недельный паек – чай, рис, немного сахара, может быть, банку мясных или рыбных консервов. Тридцать пять лет спустя Хэбэй усмехается при воспоминании: «У нас была поговорка – “две ноги красноармейца лучше, чем четыре колеса гоминьдана”. Жилось очень трудно, но атмосфера была замечательной, потому что мы были полны надежды»[150]. Китайскому солдату требовалось всего восемь-десять фунтов (4‒5 килограммов) предметов снабжения в день – в сравнении с шестьюдесятью (27 килограммов) для солдата ООН. Поэтому, чтобы обеспечить пятьдесят дивизий, ведущих боевые действия, Пекину требовалось переправлять на юг через Ялуцзян (Амноккан) всего 2500 тонн предметов снабжения в день, тогда как на одну-единственную дивизию армии США уходило 600 тонн, а на 1-ю дивизию морской пехоты – 700 тонн. Каждый из десятков тысяч носильщиков, задействованных в китайском наступлении в Корее, мог нести на коромысле или на заплечной рамке – чиге – 80–100 фунтов (35–45 килограммов). Так невозможное становилось возможным.

Юй Сю был в числе тех, кто штурмовал 1 ноября позиции 8-го кавалерийского полка и ликовал потом, узнав, что зубодробительный ночной удар увенчался успехом. Двадцатидевятилетний Юй, родом из провинции Чаншу, вырос во французском секторе Шанхая и вступил в ряды 4-й полевой армии в 1937 году, когда его отец погиб от удара японской бомбы. Главный урок, который, по словам Юй Сю, заместителя политрука в своем полку, усвоила Народно-освободительная армия после первых столкновений с американцами: медлить нельзя. «В Освободительной войне у нас мог уходить не один день на то, чтобы окружить гоминьдановскую дивизию, а потом постепенно сжимать кольцо. Американцы, если не уложишься в несколько часов, успеют подтянуть подкрепление, авиацию, артиллерию»[151].

Двадцатитрехлетний Ли Хуа родился в провинции Шаньдун, в крестьянской семье, с шестнадцати лет служил в 8-й армии, обучался в одной из офицерских школ НОАК. В поезде, который в октябре вез их на юг, к Ялуцзяну (Амноккану), ему и его товарищам ничего о предстоящей задаче не сообщали. «Однако, – как рассказал Ли Хуа, – все догадывались: мы будем помогать корейцам выдворять захватчиков. Мы были вполне уверены в своих силах, ведь мы только что разбили Гоминьдан, хоть его и поддерживали американцы. И точно так же мы рассчитывали справиться с людьми Ли Сын Мана. Мы не слишком ошиблись. По сравнению с японцами это был не противник, а так, недоразумение». Длинными колоннами они перешли ночью по мосту через Ялуцзян (Амноккан), потом прошагали еще пятьдесят миль до первого боя у Чосинского водохранилища. Ли, ротный политрук, изучал первого захваченного его частью американского пленного примерно в то же время и с тем же любопытством, с которым 8-я армия изучала взятых в плен китайцев из НОАК: «Этот американский парень повалился на колени и запросил пощады. Мы его пожалели. Он явно не рвался в бой»[152].

Американцы, считавшие Северную Корею совершенно непонятной и чужой, вряд ли догадывались, что почти так же ее воспринимали китайцы. Поначалу корейские крестьяне показались бойцам НОАК замкнутыми и недружелюбными, и даже погода и горы как будто ополчились на них. Путь они намечали только по нескольким старым японским картам – по одной на полк. И все же эта первая волна ветеранов НОАК, за несколько месяцев до того, как массовые потери привели к их замене на менее перспективный человеческий материал, имела некоторые заметные преимущества перед американцами. Китайская армия, при всей своей нехватке оснащенности и доморощенности, располагала едва ли не самыми закаленными бойцами в мире. Многие с подростковых лет не знали другой жизни, кроме военной. Большинство было проникнуто искренним революционным духом, чувством причастности к новому Китаю, который рисовался им более многообещающим, чем земля под властью тиранов-землевладельцев и чиновничьей коррупции. В последующие месяцы в Корее НОАК не избежит трудностей в виде пошатнувшегося боевого духа в своих рядах и растущего разочарования, сопоставимого с аналогичным упадком и разочарованием у противника. Но зимой 1950 года кураж от первых побед в дивизиях Пэн Дэхуая еще перевешивал тяжесть огромных потерь.

⁂

Пятнадцатого ноября The Korea Times писала, что освобожденный Сеул «возвращается к нормальной жизни». Очереди за продуктами, по словам репортеров, таяли. Правительство объявило «противоэпидемическую неделю». Штаб армии Республики Корея заявлял: «Наши войска продолжают выдворять врага, остатки частей которого укрываются в горах». Сообщалось, что в руках ООН находятся более 135 000 военнопленных-коммунистов. Общее число потерь со стороны Северной Кореи оценивалось в 335 000 человек.

День благодарения, выпавший на 24 ноября, выдался ветреным и хмурым. Чтобы обеспечить бойцам 8-й армии праздничную индейку на ужин, пришлось проявить чудеса логистики. Традиционные составляющие праздничного застолья – индейку и ингредиенты для гарнира – доставляли грузовиками и даже сбрасывали с самолетов, чтобы порадовать бойцов, которых командование по-прежнему уверяло, что армия побеждает. Британцы и остальные союзники высмеивали стремление создать на передовой видимость домашнего уюта. «Я не переставал задаваться вопросом, во что это им обошлось», – признается один британский солдат[153], слегка стыдясь своей мелочности. И все-таки он и его соотечественники восхищались в глубине души страной, способной на такой широкий жест в разгар военной кампании. О противнике не было ни слуху ни духу. На передовой бойцам было неспокойно, но их поддерживало обещание Макартура вернуться к Рождеству домой. В некоторых частях начали приводить в порядок транспорт и снаряжение, паковать излишки запасов для отправки в Японию или Штаты. Холод донимал уже довольно ощутимо, хотя до лютых морозов пока не дошло. На тысяче позиций в бесплодных долинах и на склонах холмов Северной Кореи американские солдаты жались друг к другу у чахлых костров, в которые подбрасывали обломки разрушенных хибарок и доски от упаковочных ящиков, силясь создать хоть какое-то праздничное настроение. Потом, когда они уже пройдут через все, что им предстояло пройти, этот день будет теплиться в их памяти слабым отблеском того праздника. Одежду, в которой командир 27-го пехотного полка полковник Джон Михаэлис отмечал День благодарения, он не снимет до 16 февраля.

⁂

Двадцать пятого ноября 8-я армия Уокера и «Корпус Х» Алмонда снова начали продвигаться вперед. Бойцы роты В из 1-го батальона 9-го пехотного полка 2-й дивизии, следовавшей в направлении Канге, уже приближались к гребню очередного безликого и бессмысленного географического объекта, высоты 219 – холма на восточном берегу реки Чхончхонган, когда на них обрушился град пуль и гранат. К ночи по всему участку кипел бой. Девятый пехотный полк не сомневался, что сражается с китайцами. Но плохая связь и чрезвычайная вялость командования помешали 2-й дивизии вовремя собраться, чтобы встретить новую крупную угрозу. На привалах и в местах скопления машин вдоль всей долины Чхончхонгана американцев вытряхивала из спальников жуткая какофония горнов, барабанов, трещоток, свиста – и залпов. Здесь и там китайские штурмовые группы прорывали плохо подготовленные периметры, захватывали позиции пехоты и артиллерии, тыловые зоны. К ночи 26 ноября 2-ю дивизию оттеснили на две мили на юго-запад вниз по течению Чхончхонгана. Командные пункты 1-го и 3-го батальонов 9-го пехотного полка перешли в руки противника. Незадолго до полуночи 2-й батальон подвергся сокрушительной атаке и вынужден был отступить, потеряв большую часть снаряжения. Кто-то кидался вброд через реку и карабкался на противоположный, южный берег Чхончхонгана, чтобы обнаружить, что их одежда и башмаки превратились в лед. Китайцы, конечно, тоже не умели ходить по воде аки посуху: в ту первую ночь 23-я полковая боевая группа взяла в плен сотню солдат-коммунистов, сбросивших с себя одежду после перехода вброд. Не менее туго приходилось 25-й дивизии, развернутой по левому флангу 2-й. Если не считать индивидуальных проявлений небывалой отваги, в целом отпор американцев был довольно слабым. Вся армия, от командования до последнего стрелкового окопа на склоне, судя по всему, слишком растерялась и остолбенела от неожиданности, чтобы ответить как подобает.

Восемнадцатилетний рядовой Марио Скарселлета и другие бойцы минометной роты 35-го пехотного полка уже несколько дней пребывали в далеко не радужном настроении: холод, все «прелести» зимних ботинок, заклинивающее оружие, слухи о появлении китайцев сильно подточили боевой дух. Когда ночью 26 ноября вокруг началась пальба, первой мыслью было немедленно отступить. Но их довольно немолодой лейтенант – к огромному разочарованию своих подчиненных – упорствовал: «Я никуда не уйду, пока не получу приказ по батальону». Потом пальба стала ближе, кольцо вокруг них сжималось, и кто-то крикнул: «Спасайся кто может!» «Вот тогда началось столпотворение. Все просто ломанулись кто куда», – рассказывает Скарселлета. Они пробежали несколько метров по склону, наткнулись на китайца с горном, прикончили его, рванули к грузовикам и покатили прочь. К их изумлению, оказалось, что китайцы, судя по всему, пытаются не перебить их, а взять в плен. Рукопашные схватки завязывались самые невероятные. На глазах Скарселлеты один из китайцев вырубил его приятеля ударом в челюсть – к своим он вернулся месяц спустя. Безнадежные попытки загрузиться в транспорт отступающие вскоре оставили и зашагали пешком. Так они шли четыре дня в огромной пестрой толпе из турок, корейцев и соотечественников-американцев. «Командования не было никакого, – говорит Скарселлета. – Кошмар наяву, если честно. Сколько раз мне казалось, что нам оттуда не выбраться, если и выживем, это будет просто чудо. Китайцы эти просто фанатики, у них жизнь не ценится так, как у нас. Я до сих пор все это вижу порой: взорванные тела, трупы американцев, раздавленные танками, панику, пальбу в ночи»[154]. Заново организоваться в подразделение ему и его товарищам удалось лишь в нескольких милях к северу от Сеула.

⁂

Однако неудачи девятого корпуса были незначительными по сравнению с абсолютной катастрофой, которая разворачивалась на правом фланге 8-й армии: весь южнокорейский 2-й корпус, состоявший из трех дивизий, почти в буквальном смысле рассыпался за ночь и отступал в полном беспорядке, бросая орудия, транспорт и снаряжение. В союзном фронте – если, конечно, развернутые перед атакой китайцев войска ООН заслуживают этого названия – открылась не просто брешь, а зияющая пропасть шириной в восемьдесят миль между позициями 8-й армии на западе страны и «Корпусом Х» на востоке. Попытку турецкой бригады подойти на выручку к южнокорейцам пресек китайский блокпост у Вавона, далеко позади американского фланга. Теперь в боевых действиях участвовали уже восемнадцать дивизий китайской 13-й армейской группы. Сознавая, что 8-й армии грозит нешуточная опасность оказаться отрезанной на севере, Уокер приказал своим войскам немедленно отступать. Но пока они старались как можно скорее переместиться к югу в западной части страны, 2-й дивизии у Кунури, южнее Чхончхонгана, приходилось удерживать собственную линию отступления, чтобы не дать китайцам рассечь Корею надвое к югу от себя.

Командир 2-й дивизии генерал Кейзер начал двигаться назад к Кунури только утром 28 ноября. К следующему утру китайские войска уже атаковали перемещающихся по дорогам к югу от его расположения, между Кунури и Сунчхоном. И тем не менее верховное командование все еще не хотело признать опасность смертельной и понять, что отступающие части столкнулись не просто с засадами, а с крупными силами противника. И это несмотря на то, что еще 24 ноября от военнопленных стало известно о масштабном сосредоточении китайцев в этом районе. Утром 29 ноября командующий первым корпусом Милберн Креветка связался с Кейзером по телефону, пытаясь выяснить, как обстоят дела. «Плохо, – ответил Кейзер. – Вот сейчас бьют прямо по моему командному пункту». Милберн тут же велел выводить бойцов на запад, через Анджу. Но командир 2-й дивизии не хотел давать такой длинный крюк. Он предпочитал путь покороче – прямо на юг, к Сунчхону. Пока бойцы Кейзера в беспорядке отступали у Кунури, пехота силилась отбросить противника от дороги Кунури – Сунчхон, но ничего не получалось. И даже это не убедило командование в серьезности угрозы на линии отступления.

В первые два дня наступления китайцев их поведение до странности напоминало какую-то салонную игру. Хотя в наступлении коммунистов ничего несерьезного вроде бы не наблюдалось, но как объяснить неоднократные случаи, когда американцев брали в плен вместо того, чтобы прикончить, а потом просто отпускали, позволяя им вернуться на свои позиции? И, возвращаясь на захваченные прежде противником командные пункты, американские офицеры обнаруживали, к своему изумлению, что там ничего не тронуто. Позже полковник Пол Фриман, как и многие командиры, готов был биться об заклад, что в первые дни китайцы просто проверяли силу и боевой дух американцев: «Поначалу они действовали как будто понарошку, смотрели, как мы отреагируем. А потом поняли, какой у нас тонкий фронт и как легко ломаются южнокорейцы. Увидели, что нас пальцем ткни – и мы рассыплемся, даже другой берег Ялу бомбить не станем. Вот тогда они как с цепи сорвались – осатанели, обнаглели и дальше уже лютовали до самого конца». Начинался самый страшный для американцев этап корейской войны.

⁂

Вечер 26 ноября майор Джон Уиллоуби из 1-го батальона Миддлсексского полка британской 27-й бригады провел, блаженно отмокая в ванне, впервые за несколько недель. Бригада находилась в резерве. Он все еще нежился в ванне, когда ординарец принес донесение, что вблизи штаба бригады обнаружено четверо неопознанных всадников, которые в ответ на оклик просто ускакали прочь. Это, конечно, были китайцы. Позже, заметив символический смысл их появления, британцы назвали их «четырьмя всадниками Апокалипсиса». Ночью бригаде было приказано готовиться к переброске, и наутро они уже двигались под пронизывающим ветром – и все еще без зимнего обмундирования – на север, в направлении Кунури. Реки, которые они пересекали по дороге, уже затягивало льдом.

Уиллоуби сопроводил бригадира Коуда к штабу девятого корпуса, где уже нарастала паника. Позиции нескольких американских формирований на большом прозрачном плексигласе, накрывающем карту, были помечены загадочным вопросительным знаком после численности. В центре красовалась нанесенная специальным жирным карандашом большая красная стрелка, указывающая на юг, с пометкой «2 МИЛЛИОНА?» Сарказм это был или нет, британцы не поняли. Двадцать седьмую бригаду отправили занимать позиции к северу от Сунчхона, на дороге из Кунури. Транспорта для переброски поначалу не нашлось, поэтому бойцы начали марш-бросок на двадцать две мили назад к позициям. Это был долгий изнурительный переход под ледяным ветром. Время от времени из окрестных долин доносились непонятные залпы. Молодые солдаты выбивались из сил. Уиллоуби какое-то время тащил целых пять винтовок. Через десять миль, к их несказанному облегчению, прибыли грузовики, на которых они и проделали остаток пути. В четыре утра они прикорнули на часок на замерзшем рисовом поле.

На следующее утро поступил приказ двигаться еще дальше на север, к перевалу, через который они прошли невредимыми за ночь до того. Ходили слухи о засаде. Через несколько миль им повстречался американский джип, двигавшийся в противоположную сторону: из кабины свешивалось тело убитого полковника, сзади лежали еще два трупа. Британцы выскочили из грузовиков и начали рассредоточиваться, занимая позиции. Вдруг на дальнем краю поля вскочили с земли и кинулись в сторону холмов какие-то фигуры в белом. Вокруг стояла полная тишина. Ярд за ярдом, в любую секунду ожидая залпа, миддлсексцы продвигались к южному краю тянувшегося перед ними перевала. В конце концов китайцы, как и ожидалось, открыли огонь. Миддлсексцы вступили в бой, который продолжался все 30 ноября и обошелся им потерей тридцати человек. И именно тогда, во время этого сражения на перевале, перед их глазами разыгралась одна из великих трагедий корейской войны.

⁂

В 13:30 30 ноября генерал Кейзер, которого на съеживающемся плацдарме вокруг Кунури теснили все ожесточеннее, приказал бойцам прорываться по шоссе на юг, невзирая ни на какие препятствия. Головные подразделения длинного транспортного конвоя 2-й дивизии, выстроившегося бампер к бамперу, выехали на юг из Кунури прямо под шквал минометного и пулеметного огня. Британцы на южном краю перевала с ужасом смотрели, как переворачиваются объятые пламенем грузовики, как косят бойцов пули из тех самых пулеметов, от которых они бегут; как на позиции 27-й бригады с визгом выскакивают, выписывая немыслимые зигзаги, одиночные джипы, забитые уцелевшими, погибшими и ранеными. Несколько потерь у миддлсексцев случилось из-за американцев, которые в панике продолжали отстреливаться на ходу, не сообразив, что уже выехали к своим. «Смертельная гонка» 2-й дивизии через перевал под Кунури останется одной из самых мрачных страниц корейской войны. На протяжении шести миль автомобили прорывались под вражеским огнем среди пылающих останков их поверженных предшественников. Между ними бегали пехотинцы, ища, но редко находя спасение. Командование дивизии пребывало в ступоре, дисциплина отсутствовала. Командир батальона подвижной зенитной артиллерии майор Уолт Киллали видел, как люди сидели в грузовиках, не в силах ответить на непрерывный огонь, которым поливали их китайцы, и просто ждали смерти. Другие, навалившись по несколько человек на разбитый транспорт, пытались вытолкнуть его с дороги и падали без сил. Третьи вопили от боли или страха. А коммунисты бесстрастно продолжали палить из минометов. Ночь принесла пехотные атаки китайцев, которые закончились отчаянным ближним боем среди обломков транспорта и усеявших дорогу тел погибших и раненых. Лишь немногим, в том числе полковнику Джеймсу Скелдонну, командовавшему 2-м батальоном 38-го пехотного полка, удалось сохранить самообладание и, не дав рассыпаться своим частям, отбиться и вывести из-под огня уцелевших.

Билл Ширк, молодой артиллерист из 15-го батальона полевой артиллерии, как раз вернулся в строй из госпиталя в Осаке, где он месяц восстанавливался после пулевого ранения, полученного на Пусанском плацдарме: конвой, в котором он оказался, угодил в засаду и был почти целиком уничтожен. Возвращаться после этого в Корею ему не хотелось. Он ненавидел эту страну. Когда в конце ноября было велено чистить и готовить орудия для отправки домой, Билл, «как и все, чуть не прыгал от радости, что… [они валят] из этой вонючей дыры». Но девятнадцатилетнему парню из Огайо пришлось еще хлебнуть Кореи сполна: «[На перевале у Кунури] поступил приказ – “Спасайся кто может!” Мы зарядили орудия фосфорными гранатами и начали выбираться». Ширк выступил с отрядом из восемнадцати человек, поспешно скинув гамаши, чтобы двигаться быстрее. К рассвету он неуклюже бежал в своей шинели в компании незнакомого майора. Они пытались укрыться в скирдах на поле, но там до них добрались китайцы и погнали в большую пещеру, где обнаружилось еще около двух сотен американских пленных. Чувство горечи, не покидавшее его на этой войне, и обида на предавшее его командование так и не утихли за последующие два с половиной года в плену[155].

Некоторые бежали с перевала небольшими отрядами в холмы. Несколько грузовиков и даже орудийных расчетов сумели той ночью или на заре выбраться под прикрытием американских истребителей-бомбардировщиков, запоздало ударивших по вражеским позициям на холмах. Арьергард дивизии, 23-я полковая боевая группа под командованием полковника Пола Фримана, была благополучно перенаправлена на дорогу к Анджу. Однако за один тот вечер на дороге из Кунури 2-я дивизия потеряла 3000 человек и почти весь свой транспорт и снаряжение. В истории дивизии этот эпизод описан как «грандиозное сопротивление… ‹…› Даже терпя поражение, “Голова индейца”[156] стояла нерушимой скалой, обеспечивая другим частям возможность уцелеть». Действительность была намного более горестной. Большая часть дивизии в те дни рассыпалась. Прошли месяцы, прежде чем формирование было признано способным вновь эффективно сражаться в Корее. «В целом, чтобы решить дело быстро, – писал Мао Цзэдун, – мы должны атаковать врага на марше, а не на позициях»[157]. Эту максиму Народно-освободительная армия без всякой пощады воплотила у Кунури.

Наконец на перевале воцарилась тишина, и 27-я бригада поняла, что американцы с той стороны больше не появятся. Тогда бойцы покинули огромное кладбище надежд Макартура и двинулись дальше на юг под усиливающимся огнем. Американцы пытались ударами с воздуха заставить холмы умолкнуть, но стрельба упрямо продолжалась. Майор Уиллоуби вспоминает совершенно безумный иррациональный момент, когда его машина попала под огонь пулемета, а он открыл дверь, чтобы очередь беспрепятственно прошла насквозь. Однако именно там, на этой дороге, они услышали выпуск новостей, в котором сообщалось о заявлении британского премьер-министра Клемента Эттли о том, что Британия «не ссорилась с Китаем».

На дороге к Пхеньяну во всей 8-й армии нарастала паника. Множились слухи: о том, что линию отступления перекрывают 20 000 китайцев; о коммунистическом полке у брода, где дозор обнаружил только двух мертвых крестьян и три павшие лошади. Один британский офицер был потрясен услышанным на инструктаже от американского командира полка, предупреждавшего своих подчиненных: «Запомните: увидите красную сигнальную ракету, сгребайте всех в охапку и двигайте на юг». Рядового Дэвида Форчуна из 2-го батальона 35-го пехотного полка «эта ситуация ошарашила и оглушила»: «Мы-то думали, все уже позади. А теперь стало ясно, что война эта надолго». Форчун попал в плен 2 января, когда его рота была отрезана от своих. «Парни, выбирайтесь скорее, пока еще можете, – крикнул его взводу один из драпающих. – Им конца и края нет, чем больше перебьете, тем больше подвалит новых»[158]. Форчун провел в плену два с половиной года.

Рядовой Джеймс Уотерс из 1-го батальона 35-го пехотного полка 25-й дивизии пошел в армию, так как чувствовал, «что не может больше оставаться в своем Джоплине (штат Миссури)». Утром 26 ноября его часть тянулась длинными маршевыми колоннами по дороге милях в сорока к югу от Ялуцзяна (Амноккана), когда командира роты вызвали на батальонный совет. Он вернулся через два часа. От одного сидящего на обочине бойца к другому ползла ошеломляющая невозможная весть: «В войну вступили китайцы, и они сейчас заходят к нам с тыла». В тот день стрельбы не было, однако ночь в лагере, который они разбили на вершине холма, прошла беспокойно, все лежали без сна и вздрагивали от малейшего шороха. Пожилой сержант Дженнингс обреченно признался Уотерсу в темноте: «Нет, такое я не потяну. С меня хватит, я уже не молод». Многие в ту ночь делились своими страхами. Наутро, еще до рассвета, они пустились пешим порядком на юг. Все крались словно на цыпочках, боясь неосторожным звуком растревожить полчища коммунистов, которые тут же обрушатся на них лавиной. В конце концов тишина все же прервалась. До них донесся оглушительный стрекот установок из счетверенных пулеметов 50-го калибра на полугусеничном ходу, крики и вопли атакующих китайцев. Но рота Уотерса продолжала шагать в темноте, мимо брошенного полевого госпиталя, рядом с которым лежал перевернутый джип с погибшими медиками. Рассвет принес минометный обстрел и потери. Большинство убитых остались лежать там, где их настигла смерть. Отступающие ускорили темп, скидывая на ходу лишнюю ношу – спальники, палатки, тяжелое снаряжение. Время от времени случались короткие стычки с противником.

В этот день, да и в последующие – день ото дня, ночь от ночи, страх и гнетущее ощущение неодолимой опасности только росли. Припасы не пополнялись, только как-то утром у колонны притормозил джип, из которого выпрыгнули повара с горячим питанием. К тому времени бойцы даже миски успели побросать и теперь протягивали за кашей с яичным порошком свои шлемы. Повара, подгонявшие выстроившихся перед ними в очередь бойцов криками «Быстрее! Быстрее!», только нагнетали страх своей нервозностью. Вблизи Пхеньяна Уотерс с товарищами оказались среди растущей толпы отступающих американцев: «Где-то на этом пути организованное отступление превратилось в беспорядочное»[159]. Мелькнувших неподалеку азиатских лиц оказалось достаточно, чтобы вызвать небольшой переполох, который улегся, только когда подтвердилось, что это южнокорейцы. Ноги у отступающих были стерты до крови, молодые офицеры ковыляли как старики. Бойцы, отставшие от своих частей, паниковали, чувствуя себя совершенно покинутыми в объятой страхом толпе солдат и беженцев.

Аргайлские и сазерлендские горцы двигались на юг с достоинством – четким строем, с волынщиком во главе каждой роты. Британцам повезло избежать кровавой бани, устроенной китайцами, но голоду и истощению они были подвержены не меньше, чем американцы. Офицеры подгоняли отстающих, приговаривая: «Следующим на нашем пути будет лично Джо Сталин». Переход от Кунури до Сунчхона бойцы назвали «маршем смерти». Иногда за одну ночь они покрывали до двадцати миль среди царящего вокруг хаоса отступления. Лейтенант Колин Митчелл давал бойцам ориентировку по карте, вырванной из The Daily Telegraph, – другой у него не было. Иллюзий ни он, ни остальные офицеры не питали: «В данных обстоятельствах стоять и сражаться было бессмысленно. Нас почти наверняка разгромили бы. Даже самые крепкие и закаленные были сломлены опытом этого отступления:

Я помню одного парня из штаба нашей роты – тихий такой, серьезный. Сидим мы с ним рядом на земле, он собирается открыть банку тушеной фасоли – и вдруг как вскочит, как завопит! Понесся с бешеными глазами на рисовое поле, на окрики сержант-майора ноль внимания. Я пошел за ним, он меня поджидает, зажал свою банку фасоли как гранату, орет: «Не подходи!» Я все-таки приблизился, он в меня метнул эту банку – промахнулся. Я ему просто сказал, когда подошел, что знаю, каково ему, потому что мне так же, но мы все в одной лодке, поэтому нужно держаться, иначе потонем. Тут его отпустило, он разрыдался, а потом вернулся со мной на позиции и занял свое место в строю[160].

Бредущие на юг бойцы 8-й армии с ужасом смотрели на огромные столбы дыма и пламени над Пхеньяном – это горели склады снабжения, подожженные, чтобы не достались врагу. Танкист, возившийся со своим стальным чудовищем, застрявшем во рву, объяснил проходившему мимо рядовому Уотерсу с сардонической усмешкой: «Тут нужна запчасть, которая стоит пять долларов. У нас ее нет. Поэтому танк придется взорвать». Из Пхеньяна войска ООН ушли 5 декабря, оставив массу военной техники и припасов. Потеряв 11 000 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести в первые дни китайского наступления, 8-я армия теперь отступала по всему фронту – по суше, по морю и по воздуху. Ее бойцы бежали из Северной Кореи всеми доступными путями и способами. К счастью для репутации Соединенных Штатов, пока армия Уокера в беспорядке спешила на юг, почти не в силах оказывать организованное сопротивление, к востоку от них другие американцы спасали остатки чести, которую стремительно теряла их страна в одном из самых бесславных эпизодов ее военной истории.

Глава 8

Чосин.

Дорога от водохранилища

Во время наступления на север от 38-й параллели Макартур намеренно отделил 8-ю армию под командованием Уокера от операций «Корпуса Х», которым командовал начальник его собственного штаба, генерал Эдвард Алмонд. Две дивизии «Корпуса Х» – 7-я пехотная и 1-я дивизия морской пехоты – высадились на восточном побережье и двинулись на север, за много миль от наземного контакта с 8-й армией. Поэтому, когда свой удар нанесли китайцы, каждое из формирований Алмонда и Уокера переживало собственный кошмар по разные стороны от центрального Северо-Корейского хребта. Роднили их лишь адская погода, отрезанность от других, нападение китайцев и угроза абсолютного разгрома американских войск.

Отношения у генерала Алмонда с командиром 1-й дивизии морской пехоты Оливером Смитом не ладились с тех самых пор, как они высадились в Инчхоне. Смита совершенно не устраивало распыление сил «Корпуса Х» при наступлении на север: «Я сказал Алмонду, что две крупные операции мы не потянем. Либо мы идем к Ялу через Чосин, либо через северо-запад – одновременно и то и то не получится». Алмонда, который при всех его прочих недостатках руководить, бесспорно, умел, раздражала неповоротливость, даже обструкционизм, которые он наблюдал у морпехов. Смит же, в свою очередь, с большим подозрением относился к Алмонду с его жаждой славы и опасался, что рано или поздно от его рвения пострадают бойцы: «Я пытался притормозить наступление, чтобы успеть подтянуть 1-ю дивизию морпехов в арьергард и объединить силы»[161]. Продвижение морпехов к Чосинскому водохранилищу и вдоль его западного рукава и вправду шло медленно, поскольку Смит на каждом этапе требовал в первую очередь подвозить и складировать боеприпасы и провиант. Алмонд тем временем, наоборот, поторапливал и подгонял, чтобы не дать китайцам уничтожить огромные плотины на водохранилище: по мнению разведки, именно к этому стремились коммунисты.

К 25 ноября два полка Смита из трех – 5-й и 7-й – добрались до Юдамни на западной оконечности водохранилища, а 27 ноября должны были по графику выдвинуться к месту соединения у Мупхёна с частями 8-й армии, следующей на север. После этого им предстояло направиться к китайской границе – на Канге и Манпходжин. Первая дивизия морской пехоты вместе с некоторыми армейскими подразделениями была развернута вдоль главного пути снабжения между Хагару и Котхори. За прибрежный участок в тылу корпуса отвечала 3-я дивизия. По правому флангу морпехов вдоль восточной части водохранилища на север катили три батальона 7-й дивизии. Основная часть 7-й дивизии, продвинувшись дальше всех из американских формирований, находилась в шестидесяти с лишним милях к северу, у самых берегов Ялуцзяна (Амноккана).

По данным штаба главного командования, численность оставшихся коммунистических сил в Северной Корее составляла около 100 000 человек – примерно столько же, сколько в войсках ООН на передовых позициях, в то время как около 40 000 партизан и отставших от своих частей находились за линией фронта. В действительности же только по фронту «Корпуса Х» было развернуто уже больше 100 000 китайцев. Какими бы иллюзиями ни тешил себя тыл, морпехи, совершавшие набеги на северокорейские деревни в поисках еды и разговаривавшие с местными, знали, какие полчища проходили там, и сомнений по поводу масштабов деятельности противника не испытывали. С вертолета, на котором вылетел вперед командир 3-го батальона 5-го полка подполковник Роберт Таплетт, на заснеженном горном склоне четко виднелись лабиринты из следов и окопов. «Да эти чертовы дыры просто кишат людьми», – озадаченно протянул пилот.

Первая дивизия морской пехоты начала продвигаться вперед утром 27 ноября. Той ночью китайцы не только ударили по ведущим подразделениям, но и атаковали тридцать миль главного – вернее, единственного – пути снабжения, ведущего к побережью, в семидесяти восьми милях к югу. На командных пунктах позиций морских пехотинцев у Юдамни создавалось впечатление, что атаке подверглась каждая часть в двух полках. На КП 3-й роты 5-го батальона китайской гранатой снесло коммутатор. Один из командиров впал в ступор на позициях, и, чтобы вытащить его бойцов, пришлось спешно высылать другого офицера ему на смену. До самого рассвета китайцы снова и снова накатывались на позиции двух полков морской пехоты. Способность частей, переформированных всего три месяца назад и пополненных преимущественно резервистами, держать такую упорную оборону в чудовищной обстановке много говорит об их боевых качествах. Почти у каждого бойца, вернувшегося с холмов над Чосинским водохранилищем живым, найдется незабываемая история о ближнем бое под вспышками сигнальных ракет и минометным огнем, среди грохота рвущихся гранат и пальбы в бесчисленных перестрелках. Хотя на ряд позиций китайцам удалось прорваться и нанести значительный урон, сокрушить роты морпехов по-настоящему у них не получилось нигде.

К утру морская пехота удерживала три отдельных плацдарма: самый дальний к северу у Юдамни, у нижней оконечности водохранилища в Хагару и еще в десяти милях южнее – в Котхори. Продолжение собственного наступления американцы обсуждали недолго. «Но я сказал Рэю Мюррею: “Стоп!” – вспоминает генерал Смит. – Было очевидно, что противник у нас могучий»[162]. Морпехи понимали, что дело принимает опасный оборот. Им предстояло столкнуться с очень крупными китайскими силами, в районе боевых действий «Корпуса Х» было развернуто, как потом выяснится, около двенадцати дивизий. Хагару – с его взлетной полосой и складами снабжения на стыке с единственным путем отступления к югу – оборонялся всего одним батальоном морпехов и теми крохами местной армии, которые удалось наскрести, чтобы оцепить плацдарм по окрестным холмам. Формирования «Корпуса Х» рассредоточились по сотням квадратных миль бесплодных гор. Доступ ко многим их позициям обеспечивала только одна тропа или дорога, и потому противник, свободно перемещавшийся по этим горам, мог без труда их отсечь. Как только стали ясны масштабы китайского наступления, у войск Алмонда остался всего один благоразумный вариант действий – отход к побережью. Однако для этого нужно было держать открытым главный путь снабжения, а тогда, на исходе ноября, единственная дорога через перевалы от Хыннама до Юдамни представляла собой тонкую тропку в снегах, грозящую оборваться в любой момент. Всегда готовый найти повод попрекнуть Оливера Смита командир «Корпуса Х» Алмонд считал, что слабость хыннамского гарнизона дает ему достаточно оснований злиться на генерала морпехов. Десятый корпус совершенно правильно рассматривал узел у нижней оконечности Чосинского водохранилища как стратегически важную точку, которую нужно усиливать, и теперь Алмонд рвал и метал. Почему Смит оставил так мало бойцов ее оборонять? Тот отвечал, что для наступления от Юдамни, которого так жаждет Алмонд, ему требуется не меньше двух полков, иначе он его просто не потянет. И даже теперь, к ярости Смита, Алмонд не желал понимать, насколько все плачевно, и отменять наступление. Только через два дня морпехи в Юдамни все же получили приказ – точнее, согласие – отступить. Тем временем Смит делал все возможное и невозможное, чтобы усилить гарнизон в Хагару.

⁂

Двести тридцать пять бойцов британского 41-го независимого подразделения спецназа морской пехоты прибыли в Котхори 28 ноября с приказом вести боевые действия в составе «Корпуса Х». Когда для них нашли транспорт и снаряжение, было решено использовать их как разведотряд. Но теперь весь имеющийся личный состав требовалось срочно бросить на усиление плацдарма Хагару. Утром 29 ноября британские морпехи вместе с ротой американских и еще одной пехотной – в общей сложности 922 человека и 141 транспортное средство – были направлены на север под командованием подполковника Дрисдейла. Не было возможности даже накормить бойцов перед этим маршем. Британцы едва успели распаковать секцию 81-миллиметровых минометов и «Браунингов» 30-го калибра – извлекли оружие из ящиков, в которых их доставили из Хамхына, как оперативной группе «Дрисдейл» пришлось выступать на север.

Сопротивление они встретили почти сразу. Британские и американские морпехи выскочили из грузовиков и принялись с боем занимать склоны у дороги. Ярд за ярдом под непрерывным огнем они продвигались вперед под прикрытием танковой роты, прибывшей в качестве подкрепления. К 16:15, уже в сумерках, они были всего в четырех милях к северу от Котхори. Дрисдейл связался по радио с Хагару, чтобы спросить у генерала Смита, двигаться ли дальше. Смит ответил, что у него на счету каждый, кто сумеет добраться до плацдарма. Задержавшись ненадолго для заправки танков, колонна поползла сквозь темноту. К ярости Дрисдейла, командир танковой роты – «самонадеянный молодой человек» – наотрез отказался рассредоточить свои семнадцать танков по всей длине конвоя и настаивал на том, что они должны и дальше следовать в полном составе. В результате, когда примерно в пяти милях оттуда оперативная группа Дрисдейла попала в устроенную китайцами засаду в теснине над рекой Чанджин, вошедшей в историю как Долина Адского Огня, небронированные машины остались без прикрытия. И когда китайцы около десяти часов вечера ударили по самому центру конвоя, арьергард оказался отрезанным. Часть американской армейской роты из арьергарда вернулась в Котхори, не особенно горя желанием вести ночной бой с мощными силами противника. Британские и американские морпехи, расколотые на отдельные очаги сопротивления, сражались с китайцами у этой дороги до утра.

Морской пехотинец Эндрю Кондрон, двадцатидвухлетний радист из шотландского Уэст-Лотиана, ехал в грузовике, когда в шедшую перед ними машину попал минометный снаряд. Вместе с остальными он выпрыгнул из кузова и залег в дренажной канаве у дороги, выхватывая взглядом снующие в темноте едва различимые фигуры китайских солдат. Карабин у него заклинило при первой же попытке выстрелить, и он снял винтовку М1 с трупа лежащего неподалеку американца. Беспорядочная перестрелка с окружающим их противником длилась до часа ночи, пока наконец к ним не подбежал офицер и не поднял их, призывая вместе прорываться из окружения. Собрав сколько удалось патронов и гранат, они принялись прокладывать путь по открытому участку. В какой-то момент Кондрону открылось кошмарное зрелище: у дороги корчился в агонии объятый пламенем от фосфорного снаряда американец, умоляя его пристрелить. Своего офицера морпех потерял из вида почти сразу и брел по ледяному ручью вместе с двумя другими британскими рядовыми. Вдруг раздался выстрел, и идущий впереди повалился в ручей. Следом послышались голоса американцев. «Вы убили моего товарища!» – заорал на них второй из шагавших рядом с Кондроном. Когда все немного остыли, крохотный британско-американский отряд залег молча, прислушиваясь к стрельбе и взрывам у конвоя, оставшегося теперь где-то в полумиле. Кондрон повесил носки сушиться на дереве, и они почти мгновенно заледенели. Тогда он обернул одну ступню беретом, а другую – камуфляжной сеткой и втиснул их в ботинки. Перевязывая рану на бедре подстреленного американцами морпеха, он в какой-то момент поднял голову и увидел нарисовавшегося рядом южнокорейца в белом маскхалате. Кореец что-то прорычал, угрожающе потряхивая пистолетом-пулеметом Томпсона. «Отвали!» – отозвался Кондрон. «Ты это, парень, бросай винтовку! – поспешно крикнул шотландцу кто-то из американцев. – Мы сдались». «Южнокореец» оказался китайским солдатом.

Брат Кондрона побывал в японском плену во Второй мировой. Еще дома он учил молодого морпеха заранее заготовить все жизненно необходимое на случай, если он сам угодит в плен. Кондрон намотал рассказы на ус, поэтому в вещмешке у него был НЗ из бритвенных лезвий, непромокаемых спичек, витаминов в таблетках и двух томиков стихов – Бернса и Фицджеральда. Но все это осталось там, в грузовике. Как большинство разделивших его судьбу в Корее, Кондрон оказался в плену в чем был[163].

С рассветом сдались в общей сложности около пятидесяти британских и американских солдат и морпехов. Еще кому-то удалось сбежать обратно в Котхори. Единицы, в частности британский расчет тяжелого оружия, все-таки прорвались в Хагару, хотя и в самом плачевном состоянии из-за обморожений. Удалось добраться до расположения морпехов и капитану Пэту Овензу – на своих двоих. Головные подразделения уцелевших пробивались дальше на транспорте, однако, когда впереди уже показались американские инженеры, при свете прожекторов ремонтировавшие взлетную полосу внутри плацдарма Хагару, по ним ударили снова. Брошенный танк перегородил дорогу, и от китайских минометных снарядов загорелась целая транспортная цепочка. Когда после очередного ожесточенного огневого боя танковая рота и уцелевшие пехотные части доползли до Хагару, было около полуночи. Первой появилась бронетехника, разметав на полном ходу оборонительный блокпост американцев и смяв в лепешку джип. Британцы, вопившие: «Янки, не стреляй!» – напоминали, по словам одного из морпехов, оборонявшего позиции на дороге, не столько военное подразделение, сколько банду головорезов. Сам полковник Дрисдейл был легко ранен осколком гранаты в руку, и за ним еще оставалось около сотни британских морпехов. «Никогда не думал, что буду так радоваться при виде американца», – иронизирует лейтенант Питер Томас. Он привел на плацдарм два последних автомобиля в конвое, нагруженных ранеными. На дороге из Котхори британские морпехи потеряли шестьдесят одного человека – пятую часть общих потерь оперативной группы Дрисдейла числом 321 человек, было уничтожено 71 транспортное средство. После этого 41-е независимое подразделение спецназа было переведено в гарнизонный резерв под командование Рэя Мюррея из 5-го полка морской пехоты.

⁂

Городок Хагару умещался в расселине среди гор, из которых, на взгляд морпехов, вся Северная Корея целиком и состояла. Те недолгие несколько недель зимы 1950 года, когда Хагару удерживали американцы, он напоминал старательский поселок на Аляске. Все было покрыто снегом: и крестьянские домики, и палатки морпехов, и танки с грузовиками, и склады снабжения, и артиллерийские орудия, и командно-штабные машины. Местную лесопилку гоняли в хвост и в гриву инженеры, которым требовалось дерево для укрепления позиций и для жизненно важных работ по сооружению летного поля. В редкие дни штиля дым от сотен костров и плит тянулся к небу тонкими вихрящимися струйками, но чаще их сносил пронизывающий ветер, который жалил каждый дюйм незакрытой человеческой кожи. Поначалу все просто изумлялись тому, как низко может опуститься столбик термометра. Минус десять, минус четырнадцать, минус двадцать по ночам. Потом они стали нечувствительны к холоду так же, как ко всему остальному. Многие говорили, что медленнее стали ворочаться не только руки и ноги, но и мысли в голове. Самому генералу Смиту все труднее становилось даже рот открывать, чтобы высказаться. Самые простые действия – зарядить оружие, отвинтить металлическую секцию, установить антенну – превращались в трудоемкий изнурительный марафон. Моторы джипов не заглушали в принципе. Иногда на ключевых позициях, таких как лазарет и операционные палатки, их фары подключали на кабелях в дополнение к слабому свету кемпинговых фонарей. Чтобы завести мотор, требовалось несколько часов – оттаять подвижные части, растопить окаменевшее масло. Замерзала плазма крови. Санитарам приходилось держать шприцы-тюбики с морфином во рту, чтобы не застывал. У бойцов вся жизнь сосредоточилась вокруг палаточных печек, ставших для них настоящим спасением. И все это еще до того, как враг начал действовать.

Оборона Хагару – как и многие боевые действия той первой корейской зимы – была организована странно. Днем неприятель почти никак себя не проявлял – и американцы могли перемещаться почти свободно, поражая при этом предполагаемые позиции коммунистов с воздуха. Настоящие бои начинались позже, с наступлением темноты. До самого рассвета защитники отражали атаки китайцев, едва различая врага в свете сигнальных ракет и вспышек выстрелов, узнавая его в основном по жутким звукам – визгу пехотных горнов, свисту, протяжным, леденящим кровь воплям. Больше всего боялись, что в нужный момент, когда на позиции накатит вал коммунистов, спасительное оружие заклинит от холода. После первых ноябрьских сражений в войсках ООН поползли слухи, что нескольких бойцов, вроде бы из 1-й кавалерийской дивизии, китайцы, застигнув врасплох, закололи штыками прямо в спальных мешках, из которых американцы не успели выбраться. С тех пор многие либо по собственному почину, либо по приказу офицеров спальники на время сна не застегивали.

На передовой мороз свирепствовал так, что приходилось исхитряться и изобретать уникальные, судя по всему, для этой кампании способы от него спастись: в сотне ярдов за линией фронта были установлены «обогревательные палатки», куда каждые два-три часа уходили бойцы, чтобы слегка оттаять и восстановить кровообращение в задубевших руках и ногах, иначе ни о каком сопротивлении китайцам не могло быть и речи. Как спасались сами китайцы, находившиеся на той же грани возможностей организма, но лишенные подобных удобств, бойцам оставалось только диву даваться. Когда гарнизон удостаивался ночной поддержки с воздуха, пилотов наводили на цели трассирующими снарядами. Сражения на морозе потрясали оптическими эффектами: артиллерийские мины пронзали небо, словно ракеты, оставляя за собой огненный след в ледяном воздухе.

Гарнизон собрали с миру по нитке. Две роты 1-го полка морской пехоты; несколько артиллеристов, призванных в качестве пехотинцев; инженерная рота, отправленная сооружать командный пункт для генерала Алмонда, но теперь тоже брошенная на передовую; разношерстный американский и южнокорейский персонал службы военных сообщений, против воли перекинутый с оружием в холмы. Взвод армейских связистов гордился тем, что во время одной из атак китайцев благополучно удержал позиции, когда инженеры дрогнули. В очередную ночь защитники сдали Восточный холм, с которого просматривалась драгоценная взлетная полоса. Сколоченное наскоро подразделение из безжалостно согнанных со всего плацдарма двухсот человек – поваров, водителей и бойцов, отбившихся от своих частей, – послали в контрнаступление на рассвете под прикрытием авиации. К исходному рубежу от этих двух сотен осталось семьдесят пять, остальные просто растворились в темноте. Но часть высоты они отбили, а затем рота G 3-го батальона 1-го полка морпехов довершила дело. Однажды ночью ротный писарь, которому пришлось встать к тяжелому орудию, с ужасом увидел приближающуюся к его блокпосту колонну китайцев. Не имея ни малейшего понятия, как поднять ствол орудия, он сумел подвинуть только ножки станка, чтобы направить огонь на противника. К счастью, в этот момент проснулся ротный связной и сменил его – с большей результативностью.

С небольшим британским отрядом из 41-го независимого подразделения спецназа американцы, судя по всему, поладили хорошо. Сам полковник Дрисдейл показался им нелюдимым, хотя, надо полагать, ранение и истощение приветливости ему не добавили. Какое-то время бойцам из двух стран, разделенных общим языком, пришлось потратить на притирку: британцы называли минометную мину бомбой, а американцы – снарядом; британцы старались экономить боеприпасы, американцы привыкли тратить их от души. Командир стрелковой роты морпехов попытался объяснить Дрисдейлу свой подход к ведению огня: «Допустим, нам нужно подняться вон на тот холм. Предполагается, что мы израсходуем штук двести патронов еще до того, как отойдем от исходного рубежа». На это британский офицер, поразмыслив, ответил сухо: «Мы бы на этот холм вообще подниматься не стали. Обошли бы. Британцы упорно брились каждое утро для поддержания боевого духа и дисциплины. Морпехи в большинстве своем зарастали щетиной. Беспечное отношение американцев к ночной светомаскировке у британских спецназовцев просто не укладывалось в голове. Их грозный сержант-майор Джим Бейнз, знатно пропесочив бойца, который выдавал свое укрытие крохотным рдеющим огоньком сигареты, только языком цокнул, когда рядом тут же затоптал окурок американский офицер. Но при всей непостижимости некоторых привычек и обычаев друг друга кое-что спецназовцев и морпехов все же роднило и вызывало глубокое взаимное восхищение – целеустремленность и упорство. «Сражаться рядом с морпехами мне пришлось по душе», – говорит полковник Дрисдейл.

Каждый день наблюдая с холмов, как по замерзшей взлетной полосе выруливают «Дугласы» C-47, забирающие раненых, бойцы невольно завидовали тем, кто через считаные часы будет лежать в теплой постели, в безопасности, далеко от вражеского огня. Трудно было ожидать, чтобы в сложившихся обстоятельствах они считали, что им повезло: хотя китайцы штурмовали позиции огромными силами пехоты под мощным прикрытием минометов, артиллерийских орудий у них практически не было. Поэтому центр плацдарма был почти недостижим для прямого огня. Десятому корпусу пришлось бы намного хуже, если бы у противника имелись привычные для современной армии средства огневой поддержки.

⁂

В числе трагических зрелищ, которые доведется увидеть войскам Макартура той зимой в Корее, самым незабываемым останется прибытие в Хагару уцелевших из оперативной группы «Фейт», входящей в 7-ю дивизию. Через огромное ледяное поле, в которое превратилось водохранилище, шли неровной походкой, ковыляли, даже ползли горстки бойцов. Некоторые безоружные. Большинство без снаряжения. Многие очень сильно обморожены. «Кто-то едва волочил ноги по льду, – писал один из офицеров морской пехоты, – кто-то помешался и ходил кругами. Смотреть было больно»[164]. Морпехи вытащили на лед сани и собрали всех бойцов, которых сумели найти. Однако лишь 385 человек из тысячи добравшихся до Хагару остатков оперативной группы числом в 2500 были признаны годными встать в строй на плацдарме.

Еще 27 ноября, в тот день, когда части 7-й дивизии на восточном берегу водохранилища, в Сихунни, впервые столкнулись в бою с китайцами, генерал Алмонд лично вылетел на вертолете заявить о своей решимости продолжать наступление американских войск в соответствии с изначальным планом. «Мы все-таки наступаем и дойдем до самого Ялу, – сказал он. – Этим китайским прачкам[165] нас не остановить». В последующие дни до «Корпуса Х» понемногу начали доходить истинные масштабы катастрофы, разворачивавшейся к востоку от водохранилища. «Мы не осознавали это как трагедию, поскольку понятия не имели, какие страшные потери они понесли, пока не появились уцелевшие», – говорит один из офицеров штаба Алмонда. В действительности же все три дня с ночи 27 ноября до отхода остатков разгромленных войск бойцы оперативной группы «Фейт» – так стала называться 32-я полковая боевая группа после гибели ее командира – находились под непрерывным натиском китайцев, которые гнали их, отчаянно истекающих кровью, обратно на юг по восточному берегу Чосинского водохранилища.

⁂

Рядовой Дон Макалистер происходил из семьи канзасских фермеров и подростком подрабатывал всюду, где хоть как-то платили: на лесопилке, на фермах, на мытье посуды. Жизнь была не сахар. Проведя всю зиму 1949 года на расчистке лесополосы, Дон с двоюродным братом решили податься в армию и попробовать пройти подготовку в инженерных частях. В июне 1950 года Макалистера, еще не окончившего курс молодого бойца, переправили вдруг в 1-й батальон 32-го пехотного полка 7-й дивизии. Он сочувствовал южнокорейским крестьянам, чья нищета немногим отличалась от той бедности, в которой он вырос сам. Он искренне восхищался командиром батальона, Доном Фейтом, выходившим на поле боя с тростью вместо оружия. Некоторые другие офицеры у него такого доверия не вызывали – он подозревал порой, что и у командира батальона тоже. Ночью 27 ноября, когда их атаковали превосходящие силы китайцев, Макалистер находился на передовом посту охранения. Стрелки из автоматических винтовок и пулеметов Браунинга вели огонь сколько могли, но в конце концов китайцы смяли их позиции. Уцелевшие американцы со всех ног рванули назад, на рубежи собственной роты. Они сражались всю ночь. В какой-то момент Макалистеру пришлось в рукопашной отбивать свой ручной пулемет – автоматическую винтовку Браунинга – у двух китайских солдат. Командир роты погиб, склон холма пестрел телами мертвых китайцев и американцев. На рассвете, когда атака прекратилась, Макалистера с его отрядом отправили обратно на передовой пост. К их изумлению, на дне окопа они обнаружили двух своих солдат – живых и невредимых. Когда ночью позицию заняли китайцы, эти двое успешно притворились мертвыми.

Весь этот день авиация морпехов и ВМФ наносила удары по скоплению сил противника перед позициями американцев. Однако ночью китайцы нагрянули снова. Вторая атака отбросила роту А, в которой сражался Макалистер, назад примерно до середины ее рубежа в холмах. Они удержались только благодаря срочной подмоге от соседей из роты В. Пока они перебирались из окопа в окоп, а удача всю ночь металась, то отворачиваясь от них, то возвращаясь снова, Макалистер потерял свой вещмешок, спальник и дополнительные пайки. Спальник важен был не только для ночлега, но и для обогрева, позволяя пережить долгие часы в промерзшем окопе. Около 4 часов утра батальон начал отступать. Немало пулеметчиков, прикрывавших отступление, погибло, так как китайцы пустились следом. Когда 1-й батальон добрался до позиций собственной артиллерии и остальной пехоты, оказалось, что они тоже атакованы и окружены. Именно тогда полковник Фейт принял командование уцелевшими.

Весь следующий день, как и весь предшествующий, американцы топали ногами, пытаясь хоть как-то согреться на этом лютом морозе, укрепляли позиции на ночь и наблюдали за ударами по противнику с воздуха. Китайцы изводили их снайперскими выстрелами. Ночью американцы сдали позиции в первой атаке и были вынуждены контратаковать, чтобы их вернуть, все это время теряя бойцов. На следующее утро, 30 ноября, с самолетов на плацдарм сбросили провиант и боеприпасы.

Забирать их было трудно [пишет Макалистер], поскольку китайцам они были нужны не меньше нашего, а сброшенные предметы падали довольно далеко. Из того, что удалось достать, мы обнаружили много поврежденных ремней и креплений, и пришлось на холоде перезаряжать магазины для наших ручных пулеметов. Той ночью моего помощника по пулеметному расчету ранили в глаз, кровь залила все лицо. Он был еще жив, корчился от боли. Я позвал санитара, помощника затолкал в окоп, потому что нужно было продолжать отстреливаться: враг подступил почти вплотную. Через какое-то время прибыл санитар, отволок его в тыл, и больше я его не видел. Потом у меня кончились патроны, и я потянулся за винтовкой, которую оставил мой товарищ. Там патронов тоже не было. Я выхватил было свой «сорок пятый», но тут в окоп попала граната. Следующее, что я помню, – я снова в центре позиций у артиллерии, только вокруг меня сплошь раненые или убитые.

Меня вывезли оттуда на грузовике с остальными ранеными. Противник постоянно обстреливал нас из пулеметов. Наши самолеты пытались помочь, сбрасывая напалм в разрыв между своими колоннами и вражескими. В результате некоторые из наших страшно обгорели, и их тоже посадили к нам, раненым, на грузовики. Никогда не забуду запах горелого человеческого мяса. Многие из них довольно быстро скончались.

Самого Макалистера вскоре задела шальная пуля, и он не мог пользоваться правой рукой. Потом грузовики остановили на китайском блокпосту. Пассажирам велено было вылезать. Раненые, способные передвигаться самостоятельно, выбрались из кузовов и оцепенели от ужаса: северокорейские солдаты пробежали вдоль колонны, поджигая грузовики вместе с оставшимися в них лежачими. Последующие несколько дней Макалистера с товарищами держали в плену недалеко от дороги. Потом их, окоченевших и обессилевших, собрали вместе, чтобы гнать на север. Макалистер сел на подножку сгоревшего американского грузовика. Он не мог заставить себя пошевелиться, когда корейский охранник приказал ему подняться на ноги. Его дважды сильно ударили по голове, и он отключился.

Когда я пришел в себя, вокруг никого не было. Наверное, решили, что я мертв, и бросили. Я плутал не один час, как мне показалось, и наконец выбрел обратно к озеру. Идти мог не больше нескольких минут подряд, потом просто валился на землю. Ног не чувствовал, руки тоже не особенно слушались. Но как-то я все-таки наладился в сторону Хагарури. В конце концов мне повстречался «старый добрый полковник морпехов», который дотащил меня до грузовика и отвез в санитарный пункт, откуда меня уже самолетом переправили в Японию. Ступни и руки были обморожены, в голове засела шрапнель, правое запястье почти откромсано. В госпитале я провалялся до 31 мая 1952 года[166].

Когда стало понятно, что дела у оперативной группы Фейта плохи, генерал Алмонд обвинил Оливера Смита: тот оставил в Хагару недостаточно сил, чтобы отправить на подмогу 7-й дивизии. По настоянию Алмонда была сделана попытка пробить коридор по восточному берегу водохранилища, чтобы состыковаться с отступающими частями. Но там они быстро встретили сильное сопротивление. Попытку оставили. Последнее свое сообщение полковник Фейт передал в Хагару по радио одного из офицеров связи с авиацией: «Если помощь не придет, у меня почти нет надежды, что кто-нибудь отсюда выберется». Ему ответили: «Мы обеспечиваем мощную поддержку с воздуха, но больше ничем помочь не можем. У нас просто не хватит людей, мы рискуем не удержаться у нижнего края водохранилища».

«Я понимаю», – ответил на это Фейт.

Это был последний его выход на связь с Хагару. Ночью, когда авиация вынужденно бездействовала, судьба оперативной группы Фейта была решена, и ее отважный командир погиб. «Всякий раз, когда я слышу слова “оперативная группа”, меня передергивает», – признавался впоследствии один заслуженный ветеран морской пехоты[167]. В Корее под этим обозначением сплошь и рядом скрывалось наспех сколоченное формирование из вытащенных откуда попало людей и транспорта, обреченное на разгром.

Штабной офицер, вошедший в генеральскую столовую в Хыннаме вечером после получения вестей об уничтожении оперативной группы Фейта, увидел командира 7-й дивизии генерала Дэвида Барра, в одиночестве сидящего у печки. Генерал тихо всхлипывал. «Барр был хороший человек, – говорил позже этот штабной, – но харизмой не обладал, и его нельзя было допускать к командованию дивизией на войне. Он был слишком старым, слишком мягкотелым. Чосинская кампания его прикончила». Барра сняли с должности и отправили домой.

Если в середине ноября главной заботой генерала Алмонда был захват северокорейских владений – любой ценой, и неважно, насколько придется ради этого рассеять его корпус, – к концу месяца он точно так же лихорадочно стал стягивать свое подразделение обратно к побережью. По мере того как становилось ясно, насколько велики силы китайцев, выступающих против «Корпуса Х» и угрожающих его главному пути снабжения, офицерами, имеющими доступ к донесениям разведки, все больше овладевал страх перед разгромом. «Я и вправду думал, все, нам крышка, – говорит полковник Ал Баузер, начальник оперативного отдела 1-й дивизии морской пехоты. – Мы не знали подробностей происходящего с 8-й армией, но понимали, что слева у нас всего 80 миль открытого фланга. Мы знали размер противостоящих нам китайских сил, но пока еще не выяснили их слабые стороны и недостатки. За наши шансы выкарабкаться я бы не дал и пяти центов. К счастью, многие из нижестоящих не видели картину целиком, какой видел ее я, и продолжали действовать так, будто у нас еще что-то могло получиться»[168].

Ощущение надвигающейся катастрофы вызвало новые разногласия между армией и морской пехотой: армия выступала за то, чтобы оставить все тяжелое снаряжение и артиллерию и отойти на юг с предельной скоростью, которую могла развить 1-я дивизия морпехов. Оливер Смит, однако, был намерен «отступать организованно и с достоинством», как он выразился. Он собирался вывезти весь транспорт и орудия. «Да не тряситесь вы так за свою технику, – нетерпеливо буркнул Алмонд Смиту очередным утром в Хагару. – Как только вы вернетесь, мы все заменим». – «Ни в коем случае! – отозвался Смит. – Мы этой техникой воюем».

«Хорошо, – ответил Алмонд устало. – Просто хотел уведомить вас, что мы бы выдали вам новую». Они попрощались, и Смит повернулся к полковнику Баузеру: «Он просто полоумный. У него не все дома. Поверить не могу, что он все это всерьез»[169].

На этот раз верх одержал Смит: именно его упорством будет вдохновляться легендарное отступление от Чосина – единственный, пожалуй, эпизод зимней кампании 1950 года, делающий честь американцам. Первого декабря 10 000 бойцов 5-го и 7-го полков морской пехоты начали свое эпическое отступление с боями на четырнадцать миль от Юдамни до Хагару. Батальоны отходили бросками на юг – на каждом переходе их теснили китайцы, накрывая пулеметным и минометным огнем любой участок дороги, до которого добивало оружие. Чтобы продвинуться, морпехам приходилось сначала зачищать высоты, с которых простреливался следующий кусок дороги, выгрызая буквально ярд за ярдом. Когда 3-й батальон 7-го полка сорвал возглавляемую им атаку, 3-му батальону 5-го полка под командованием Таплетта было приказано продвинуться вперед и взять роль ударного отряда на себя. Когда наступила ночь, а люди были совершенно измотаны, пробираясь по склону холма в снегу выше колен, Таплетт спросил, не может ли его батальон остановиться, хотя бы на время, чтобы определить свое точное местоположение. В разрешении было отказано. «Атакуйте, продолжайте атаковать», – последовал ответ. Первую роту батальона Таплетта истребили в первый день почти целиком. Сам Таплетт в попытках передать сообщение ее командиру потерял четырех связных. Колонну возглавлял один-единственный танк, за которым следовал джип Таплетта, направляя пехоту, следующую по бровке склона над дорогой. В какой-то момент у джипа нарисовался Рэй Мюррей и спросил, почему атака остановлена.

– Нам даже артиллерийской поддержки не дают, – ответил Таплетт.

– Позади нас тоже черт-те что творится, – объяснил Мюррей.

– Если хотите выбраться отсюда, – сказал Таплетт бесстрастно, – вам придется обеспечить поддержку тем, кто на передовой[170].

В этих горах, вздымавшихся волнами до горизонта, занять позиции на возвышенности пехота не могла. Оставалось только удерживать бровки и подавлять ружейно-пулеметный огонь китайцев, пока по дороге внизу полз длинный полковой обоз. К счастью для американцев, китайцы, видимо, оставили позади артиллерию, которая поливала морпехов огнем в Юдамни. Холмы вокруг них просто кишели солдатами коммунистов. Без целенаправленной поддержки авиационного крыла морской пехоты мало кто выбрался бы живым. Даже пилоты морпехов, получившие задание поражать цели дальше к северу для изоляции района боевых действий, приберегали где бомбу, где заряд ракет, где боеприпасы на несколько секунд очереди из пушки, чтобы расстрелять их на обратном пути, хоть как-то прикрывая с воздуха своих товарищей. Бойцы как на чудо смотрели на фонтаны снега и черные воронки на склонах, которые оставляли «Скайрейдеры», расстреливая боезапас. У майора Эда Симмонса, впрочем, сравнение напрашивалось прозаическое – ему истребители напоминали «гигантских птиц, которые гадят на лету»[171].

В один из дней, когда из-за метели и низкой облачности вылеты оказались невозможными, колонна почти встала. Каждые несколько часов какому-нибудь отряду китайцев удавалось прорваться на дорогу, вывести из строя транспортное средство и блокировать путь. После этого американцам приходилось контратаковать и убирать подбитый транспорт, чтобы хоть сколько-то продвинуться. Даже без вмешательства противника любая механическая поломка или промашка зазевавшегося водителя грозили блокировкой дороги, когда какой-нибудь грузовик застревал или съезжал в кювет. Выбор временами вставал нелегкий: тянуть артиллерию дальше без остановок или задерживаться, чтобы отцепить орудия и обеспечить срочную поддержку пехоте. И днем и ночью они ползли мучительно медленно: бойцы едва шевелились, изнуренные и изувеченные безжалостной стихией, от которой некуда было укрыться. Холод словно вгрызался в тело, высасывая остатки сил, каждое движение превращалось в пытку.

Авангард 1-й дивизии морской пехоты добрался до плацдарма Хагару днем 3 декабря, последние ряды – вечером следующего дня. В батальоне Таплетта в строю осталось всего 326 человек из примерно 2000, которыми он командовал у Юдамни. Многие из выбывших страдали только от обморожения, однако тяжелым требовалась эвакуация с безнадежно перегруженного аэродрома. Кроме того, возникла необходимость ввести строжайшие меры безопасности на взлетной полосе, чтобы на борт эвакуационных C-47 не проникали дезертиры, обеспечивая себе вожделенный перелет в безопасные края. Самолеты, увозившие раненых, доставляли припасы и пополнение, среди которого немало было раненных раньше у Нактонгана или в Сеуле. «Настроение у всех было “убраться бы отсюда к чертовой матери”, – говорит Таплетт. – “Для нас это слишком, у нас столько сил нет”. Принять это людям, которым говорили, что победа за нами, и которые уже настраивались на обещанный парад в Сан-Франциско, было тяжело».

⁂

Действия 1-й дивизии морской пехоты в этих отчаянных обстоятельствах стали привлекать внимание Америки, жаждущей героических новостей именно сейчас, когда история на них скупилась. Оливер Смит прогремел на все Штаты, заявив корреспонденту, прилетевшему 4 декабря в Хагару: «Господа, мы не отступаем. Мы просто продвигаемся в другом направлении». Эту его реплику восприняли как откровенное отрицание действительности. Между тем, как он объяснял впоследствии, с тактической точки зрения формулировка была верной, и великий военный историк Сэмюэл Маршалл с ним соглашался. «СЛЭМ[172] единственный понимал: то, что мы делали, на самом деле было атакой в другом направлении, поскольку невозможно отступить, когда вы полностью окружены», – говорит Смит.

Междоусобица (а это была именно она) Смита и Алмонда не только порождала разногласия во время кампании, но и стала узловым моментом взаимных обвинений после ее окончания. Порой морпехи, кажется, только радовались промахам командира «Корпуса Х». В период отчаянных попыток удержать плацдарм Хагару Смит торжествовал, обнаружив отряд больших автомобильных мостоукладчиков с лебедками, который Алмонд отправил обустраивать командный пункт корпуса, полагая, что руководит наступлением в сторону китайской границы вне угрозы столкновения с противником. Офицеры, слетавшие в Хамхын, возвращались с насмешливыми рассказами о фарфоровых сервизах, салфетках, свежих фруктах и мясе, которые доставляли самолетами к столу командира корпуса.

Казалось, Алмонд начисто лишен чутья в отношениях со своими подчиненными. Однажды утром он прилетел из своего штаба в Хагару и попытался расположить к себе морпехов на плацдарме. «Ну что, ребята, как вы тут? – начал он. – Подмораживает, да?» Бородатые, закутанные почти по самые брови пугала вытаращились на него через узкую щель для глаз. «Мне там бронежилет приходится надевать, представляете? – светским тоном продолжил Алмонд. – А сегодня утром у меня окно рядом с кроватью ледяной пленкой затянуло». «Хреново, генерал», – ответил один из бойцов, уже и мечтать не смеющий о нормальной кровати. Алмонд зашагал дальше, даже не догадываясь, какими взглядами его провожают. Впоследствии этот эпизод вспоминал не морпех, а один из армейских, служивший в штабе Алмонда и случайно оказавшийся свидетелем[173].

Тем не менее некоторые толковые офицеры по-прежнему преклонялись перед способностями командира «Корпуса Х». «Я считаю, что такого командира корпуса, как Алмонд, еще поискать надо, – говорит генерал Лемюэль Шеперд, командующий морской пехотой флота. – Энергичный, волевой, храбрый, по большому счету он добивался отличных результатов в труднейших обстоятельствах. Просто они с Оливером Смитом не ладили»[174]. Эд Роуни и Ал Хейг, офицеры, работавшие в штабе Алмонда в Корее и дослужившиеся до высоких званий в армии США, до конца жизни сохраняли уважение к своему бывшему командиру. Подполковник Эллис Уильямсон, начальник оперативного отдела при Алмонде, впрочем, высказывался двояко: «Командный игрок из Оливера Смита был никудышный. Он хотел делать то, что делает, и все. А Нед Алмонд – один из самых энергичных, целеустремленных офицеров, которых я знал. Из-за этой энергичности его порой заносило в тактических вопросах. Он в принципе не представлял, что может ошибиться. В этом смысле он был такой же упертый, как Макартур. Если он что-то решил, значит, это так и есть, и больше он просто никого не слушал»[175]. Все свидетельствует о том, что Оливер Смит и правда был командиром неторопливым и осторожным. Кроме того, его привычка замыкаться в упрямом молчании, когда Алмонд рвал и метал, исключала всякую вероятность взаимопонимания между этими двумя. У Смита вызывала отвращение одержимость Алмонда личным триумфом на поле боя. Если бы судьба повернулась иначе и Алмонд получил свою возможность гнать противника, как Паттон в свое время, и совершить финишный рывок к победе, он получил бы заслуженное место в истории, а Смита помнили бы как досадную помеху, путавшуюся под ногами. В сложившихся же обстоятельствах на обратном пути от Чосина невозмутимость и стойкость Смита спасли не только честь 1-й дивизии морской пехоты, но и репутацию всего американского оружия в Корее. Алмонда же многие будут вспоминать как командира, поставившего операцию на грань катастрофы из-за неумения ждать и чрезмерных личных амбиций.

⁂

Хотя огромную опасность для 1-й дивизии морской пехоты удалось преодолеть благодаря успешному отступлению в Хагару, насчет трудностей следующего этапа никто не обманывался. Когда в Котхори офицерам 1-го полка морпехов изложили планы передвижения 5-го и 7-го, они начали высказывать закономерные сомнения в их осуществимости. Но Пуллер Грудь Колесом, даже в этих обстоятельствах не утративший тяги к позерству, забрался на ящик с пайками рядом с обогревателем в палатке для совещаний и обрушил на своих подчиненных тираду: «Мне плевать, сколько этих китайских прачек толчется между нами и Хыннамом. Их во всем мире не найдется столько, чтобы помешать полку морпехов дойти туда, куда ему надо! Господь не оставит нас и приведет к цели».

Шестого декабря 1-я дивизия морской пехоты пустилась в путь длинной 11 миль от Хагару до Котхори. Предполагалось, что все формирование уберется с базы у нижней оконечности водохранилища до темноты, но передовые части двигались слишком медленно, и арьергарду, вынужденному задержаться в Хагару затемно, пришлось отбиваться от китайцев, которые начали спускаться с холмов и принялись лупить по дороге. Наконец последние американцы с горем пополам покинули базу. Позади они оставляли груды сожженных или уничтоженных запасов, чтобы ничего не досталось китайцам. Однако один груз морпехи (к очередному неудовольствию штаба «Корпуса Х») все-таки потребовали забрать – тела погибших. Некоторым британцам было не по себе, когда приходилось продвигаться рядом с грузовиками, из которых торчали ничем не прикрытые обмороженные конечности трупов. Бойцам Смита важно было, чтобы дивизия вернулась вся целиком, живой или мертвой. «Мы втайне благодарили мороз за то, что он сделал с телами погибших, – говорит британский морской пехотинец Роберт Тайак. – Все-таки одно дело смотреть на мороженое мясо, другое – на вонючий разлагающийся труп»[176]. Переход по снегу под постоянными обстрелами китайцев длился тридцать восемь часов. Не все морпехи показали себя героями. Когда китайцы прорвались почти к самой дороге, американским офицерам пришлось тормошить бойцов, чтобы те отвечали на удары противника. Без этих понуканий некоторые из обессилевших, закоченевших от холода морпехов были склонны свалиться в канаву и лежать, сбившись в кучу, не в силах отстреливаться. Роберту Тайаку врезался в память момент, когда его товарищ уснул на склоне, пока остальные ковыряли штыками мерзлую землю в попытках окопаться, и отбрыкивался от всех попыток его разбудить. «Отвалите! – бурчал он. – Не проснусь, и черт с ним, вам-то что?» Отставших приходилось пинать, толкать, уговаривать. Те, кто останавливались, сдавались и дальше не шли.

Когда по ним не вели прямой обстрел, бойцы устало тащились мимо обледеневших телеграфных столбов. Шлемы, оружие, обмундирование – все покрывала плотная снежная корка. Боль в ногах радовала: если ноги ничего не чувствуют, значит, ты попал в несметное число тех, кто получил ту или иную степень обморожения. И снова, как во время отступления из Юдамни, пока тысячная колонна ползла по дороге, батальоны, передвигаясь рывками, зачищали высоты над ней. Дойдя до сгоревших грузовиков на месте побоища, которое пришлось выдержать оперативной группе Дрисдейла, они собрали замерзшие тела погибших, и, к огромному своему изумлению, обнаружили в лачуге неподалеку одного раненого, еще живого.

Расчищая дорогу от Хагару до Котхори, морская пехота потеряла еще 103 человека убитыми и 506 ранеными. Из 160 китайских военнопленных, которых они гнали на юг, осталось только тринадцать. Попав под обстрел с холмов, отряд военнопленных рассыпался и ударился в бегство, вынудив морпехов расстрелять беглецов на месте. Прибытие в Котхори и воссоединение с гарнизоном плацдарма стало важной эмоциональной вехой: неповоротливые, закутанные в сто одежек бойцы заключали друг друга в объятия, радуясь тому, что вышли живыми из очередной передряги на этом долгом пути. Сражавшиеся в Котхори вглядывались в лица прибывающих из Хагару в надежде встретить друзей и даже родных. Капрал Селвин Хэндлер из 2-го батальона 1-го полка искал своего брата Ирвина среди бойцов роты В 5-го полка морпехов. Съежившись от холода, он часами простаивал у дороги, по которой брели колонны изможденных мужчин, и в просветах между поднятыми воротниками и надвинутыми на лоб шлемами высматривал знакомое лицо, последний раз виденное в Вонсане. Ирвину было восемнадцать, он планировал стать оптиком. Из Юдамни он, как и многие другие, так по этой дороге и не дошел.

На переполненном плацдарме Котхори, где среди разрозненных мелкорослых деревьев вырос густой палаточный лес, погибших наконец предали земле, промерзшей так, что пришлось ее взрывать, чтобы выкопать могилы. Не обошлось и без небольшой перепалки, когда генерал Смит потребовал, чтобы несгибаемую корреспондентку Herald Tribune Маргариту Хиггинс, несмотря на ее яростные протесты и обвинения в дискриминации, эвакуировали самолетом. «Сколько бравых морпехов страдают сейчас от обморожения, – сказал Оливер Смит. – И, если вы пойдете дальше с морпехами, вы тоже, вполне вероятно, обморозитесь и кому-то придется с вами нянчиться. Разумеется, морпехи сочтут своим долгом о вас позаботиться, а лишних бойцов, чтобы назначать вам в няньки, у нас нет». Предупредительность Смита едва не обернулась трагедией: самолет, уносивший Хиггинс и генерала Лема Шеперда, попал при взлете под сильный обстрел китайцев. «Боже мой, Мэгги, – сказал Шеперд, когда они, пригнувшись, смотрели на след от трассирующего снаряда, прошедшего под брюхом самолета. – Интересно, какой будет скандал, если нас найдут разбившимися вместе?»

На плацдарме Котхори, куда набилось 15 000 человек и почти 1500 машин, было буквально негде повернуться. Новоприбывшие выбивали себе окопы с помощью зарядов взрывчатки С-3 и ободрали все дома в городке на доски для кровли и дрова для костров. Был и эпизод как будто нарочно для похабной комедии: когда в сброшенных с самолетов «наборах для отдыха и досуга» обнаружились контрацептивы: «Это что же*****они думают, мы делаем с этими китайцами?!» Между тем, в отличие от врага, который все-таки ослаблял натиск, мороз свирепствовал по-прежнему. Бойцы носили консервы из сухпайка под мышкой и держали одну из двух фляжек под одеждой, чтобы не промерзала.

Новая и довольно серьезная трудность возникла, когда выяснилось, что мост через водоводы ГЭС в ущелье на перевале Фунчилин (Хванчхорён), в нескольких милях к югу от Котхори, в третий раз за время сражения разрушен китайцами, только уже без надежды на восстановление. Теперь морпехов можно было переправить через перевал только одним способом – навести колейный мост, забросив все необходимое для этого самолетами. Получится ли? Дивизионный инженер подполковник Джон Партридж пролетел над брешью, записывая, какое оборудование понадобится для наведения моста через девятиметровый разлом над водоводами. «Я переправил вас через Ханган, – напомнил он Смиту. – Я построил вам здесь аэродром. И мост я вам тоже обеспечу». Примерно в это время на юге один молодой инженер-капитан попробовал в качестве эксперимента сбросить секцию моста с парашютом, но та разбилась при ударе. «Ничего страшного, мы возьмем парашюты побольше, и на следующей пробе все получится», – заверил он штаб морпехов. «Пробовать некогда, – ответили ему из штаба мрачно. – Нужно, чтобы получилось сразу». Восемь секций моста спустили на парашютах на плацдарм Котхори. Шесть удалось забрать невредимыми. Пролом перекрыли.

Порядок передвижения (если эти слова передают характер того нелегкого испытания) из Котхори в Хамхын был таким же, как при переходе из Хагару. Одни тащились по дороге вместе с транспортом, другие «бегали по хребту», зачищая бровки склонов над колонной, затем менялись. Когда налетала метель, сквозь пелену снега порой не удавалось разглядеть даже идущего в десятке шагов впереди. И тем не менее каждые несколько часов отряды китайцев умудрялись подобраться достаточно близко, чтобы обстрелять часть колонны. «Ну ты нашел время придуриваться!» – возмутился капрал Хэндлер из 2-го батальона 1-го полка, когда его товарищ, «парень по фамилии Фройденберг», начал вытаскивать раненых из внезапно загоревшегося грузовика и вдруг сам повалился боком в снег. Но Фройденберг не придуривался, он был мертв.

Среди воспоминаний об этом переходе были и далекие от героических. Полковник Таплетт, командовавший 3-м батальоном 5-го полка, повздорил с армейским офицером, которому приспичило вклинить своих бойцов в колонну перед батальоном Таплетта. Морпеха это возмутило: он знал, что армейцу велено было замыкать колонну и следовать за 5-м полком. В хвосте длиннющей змеи, образованной морпехами и их машинами, брели около 3000 беженцев – с трудом передвигались со своими тележками и жалкими пожитками. Американцам необходимо было сохранять между своим арьергардом и корейцами открытый простреливаемый промежуток – для этого приходилось прибегать к отчаянным мерам. В конце концов дивизионные инженеры взорвали мост за последними морпехами, оставив корейских беженцев стоять на другой стороне, обреченно глядя в пропасть.

⁂

Десятого декабря в порт Хамхына стали стекаться тонкими струйками бойцы из огромной колонны морпехов. Их уже дожидались там первые суда из гигантской десантной флотилии. Многие морпехи, включая самых старших офицеров, полагали, что без труда удержали бы плацдарм вокруг порта до конца зимы, создавая грозный анклав на северокорейской территории, но к этому времени штабу в «Дай-Ити» уже не хватало духа на такое геройство. Плацдарм в Хамхыне легко мог из цитадели превратиться в осажденную крепость. Поэтому 100 000 бойцов армии США, морпехи и солдаты армии Республики Корея подразделение за подразделением погрузились на суда и отплыли в Пусан. За их спинами уже начиналась вакханалия мародерства и разгрома: один из самых больших складов снабжения в Корее растаскивали гражданские и подрывали саперы. По всей береговой полосе выросли столбы черного дыма. Вместе с последними морпехами на суда повалили тысячи гражданских беженцев, хватаясь за последнюю возможность спастись от возвращения тирании Ким Ир Сена. Двадцать четвертого декабря, когда эвакуация завершилась, ВМФ США нанесли массированный бомбовый удар по оставленному порту, превративший все постройки и оставшиеся склады в груды обломков. Удар этот был продиктован скорее отчаянием, горечью и злостью, чем военной необходимостью. Все время до этого морпехи проявляли героизм. Они отступили от Чосинского водохранилища организованной колонной, сохранив практически всю тяжелую технику и транспорт, до самого конца не утратив сплоченности. Но битва «Корпуса Х» была проиграна. В одной только морской пехоте боевые потери составили 4418 человек, а небоевые – 7313, причем последние в основном представляли собой нетяжелые случаи обморожения. Насколько позволяли судить последующие допросы военнопленных и захваченные документы, китайцы потеряли в Чосинской кампании около 37 500 человек, значительная часть из них погибла от мороза. Коммунистическая армия терпела гораздо более тяжелые лишения, чем американская. На последних этапах перехода к побережью и во время эвакуации американцы уже почти не подвергались атакам китайских отрядов. Выдохлись не только войска ООН, но и их противник. Он отдалился от имеющихся у него линий снабжения, и его бойцы уже не в состоянии были выдерживать голод и холод. И все же формирования Народно-освободительной армии Китая, которым достались в последние дни уходящего 1950 года развалины Хамхына, могли праздновать безоговорочную стратегическую победу. Они выдворили «Корпус Х» армии США из Северной Кореи.

Глава 9

Зимний кризис

1. Большое бегство

В первые дни декабря, когда 8-я армия Уокера отступала перед натиском китайцев, полковник Пол Фриман из 23-го пехотного полка бросил с горечью своему заместителю: «Посмотрите вокруг! Такого никто не видел уже сотни лет: бойцы армии Соединенных Штатов бегут, бросая раненых на поле боя, лишь бы спасти свою шкуру»[177]. Фриман принадлежал к тем немногим из старших офицеров в Корее, кто никогда не терял самообладания и до конца своих дней не мог взять в толк, как их товарищи и вышестоящие допустили крах американской армии в Северной Корее зимой 1950 года. На свой собственный 1-й батальон, тридцать часов сдерживавший китайцев на Чхончхонгане, он смотрел с гордостью; его полк благополучно передислоцировался тринадцать раз без единой потери. Но тут ему доставили сброшенное с самолета сообщение от командования 2-й дивизии: «Любыми способами оторваться от противника» – и он отступил под прикрытием мощной артиллерийской поддержки. Только тогда до него начали доходить вести о том, что творилось в это время в остальных частях: в 25-й дивизии сохранял эффективность только 27-й пехотный полк. Во 2-й дивизии на исходе года полк Фримана оставался единственным боеспособным формированием.

Рядового Пита Шульца, взводного связного из роты А 1-го батальона 23-го полка, обещание Макартура вернуться «к Рождеству домой» повергло в уныние: «Я был полон жизни, восемнадцати лет от роду, только что закончил базовую подготовку и совсем еще зеленый. Мне хотелось наконец попробовать себя в деле»[178]. Ночь 25 ноября он провел, скрючившись в стрелковом окопе, слушая оглушительную пальбу и грохот со всех сторон и даже отдаленно не представляя себе, что происходит. «Дело», в котором так жаждал попробовать себя уроженец крошечного канзасского городка, продолжалось несколько дней. Воспоминания слились в общую невнятную мешанину: вот он вместе с другими пытается чем-то разжиться на брошенных складах снабжения во время отхода; вот стреляет из пулемета 30-го калибра, глядя, как трассирующий снаряд выписывает дугу в направлении китайцев, сбившихся кучей на соседнем гребне; вот бежит, торопясь забраться на корпус танков поддержки, которые уже ревут моторами, а значит, вот-вот тронутся с места. Больше всего бойцы боялись отстать, оказаться последними. «Многие внушили себе, что они тут единственные уцелевшие на всю 8-ю армию», – говорит лейтенант Карл Бернард из 21-го пехотного полка[179].

Лейтенанта Карла Мортона из 5-й полковой боевой группы вести об отступлении привели в замешательство: его часть еще и вступить-то никуда толком не успела. Первым явным признаком поражения стало отсутствие транспорта. Они пустились пешком. И с каждым шагом, день ото дня, их боевой дух таял. Они не сражались, но слухи до них доходили. Быстрее, быстрее, подгоняли их, иначе китайцы вас отрежут. Задубевшая вечно сырая форма стерла Мортону ляжки до крови. Один из капралов ходил с рулоном туалетной бумаги на стволе винтовки, постоянно страдая от диареи, пока наконец ему не добыли где-то упаковку кукурузного крахмала, подлечившего расстройство. Как-то раз они наблюдали на блокпосту проходящих мимо «в жутком беспорядке» бойцов 2-й дивизии. Не растерял снаряжение, судя по всему, только один батальон афроамериканцев, возглавляемый прямым, как штык, убеленным сединами полковником. Они и сами в этом бесконечном переходе бросали все, что казалось лишним грузом. Первыми полетели в канаву гранатометы, за ними последовали запасная одежда, боеприпасы, даже спальники. Как-то вечером, уже в сумерках, мимо них промчался, изо всех сил нажимая на педали, солдат на велосипеде. Они попытались остановить его: «Эй, что там такое?» Велосипедист крикнул через плечо, не сбавляя хода: «Чертова прорва китайцев!» Система снабжения разваливалась, и голод доводил бойцов до отчаяния. Мортон видел, как двое солдат нашли брошенную недоеденную банку горошка, заросшую пылью. Они просто сняли слой пыли штыком и проглотили горошек в один присест. Зрелище тысяч бойцов на грани паники молодой лейтенант находил устрашающим[180].

Капитан Фред Лэдд, кативший на север в дивизионный штаб против бесконечного потока машин, ползущих на юг, неожиданно разглядел в колоннах шагающих бойцов выдубленное непогодой знакомое лицо одного сержанта. Давным-давно, полжизни назад, сержант Дейвис служил с его отцом в 15-м пехотном полку. Дейвис смотрел на Лэдда со слезами на глазах: «Ну какая это, к чертям, американская армия, так драпать? Мы должны занимать позиции, а не оставлять». Лэдд не знал, как утешить старого сержанта, только кивал беспомощно: «Знаю, знаю». Он продолжил путь, и Дейвис, ссутулившись, тоже побрел дальше – на юг[181].

За десять дней бойцы 8-й армии отступили на 120 миль. К 15 декабря они уже пересекли 38-ю параллель, перешли Имджинган и по-прежнему двигались на юг. Со времен разгрома 2-й дивизии у Кунури китайцы им почти не встречались. Но если морпехи отступали от Чосина организованно и размеренно, несмотря на чрезвычайно труднопроходимую местность, то армия Уокера на западе просто с треском разваливалась.

Мало кто сумел забыть картины тех дней. Из огромных складов снабжения в Пхеньяне солдаты утащили все, что могли унести: спиртное, табак, сахар – но технику беспощадно предавали огню. Гигантские столбы дыма от этих пожаров отступающая армия видела еще не одну милю. Офицер 8-го Королевского ирландского гусарского полка, на вооружении которого стояли танки «Центурион», писал:

Отступление из Пхеньяна запомнилось в основном страшными морозами, пылью и горечью разочарования. Казалось, ничего не было предпринято, не говоря уже о том, что ничего не было достигнуто. Ценная техника стоимостью в миллионы долларов уничтожалась без единого выстрела или даже попытки рассмотреть возможность ее эвакуации. Редко можно наблюдать более деморализующую картину, чем отступление американцев со своей передовой базы из страха перед неведомой угрозой со стороны китайцев – как выяснилось, плохо вооруженных и не имеющих никакого транспорта, кроме лошадей да своих двоих[182].

И тем не менее они на каждом шагу опасались, что китайцы вот-вот их нагонят, и уходили чуть ли не на цыпочках. Слушая, как грохочут британские танки по мосту к югу от Пхеньяна, капитан Джеймс Маджури из Ольстерского полка поймал себя на том, что мысленно молит их не греметь так. Танк одного молодого командира взвода задел южнокорейского солдата из длинной колонны топающих по обочине. Ему переехало ногу гусеницей. Молодой офицер в ужасе выпрыгнул из кабины и кинулся к пострадавшему, чтобы помочь, но не успел склониться над раненым, как южнокорейский взводный выхватил из кобуры англичанина пистолет и пристрелил покалеченного.

На дороге, ведущей на юг от северокорейской столицы, командующий 1-й дивизией армии Республики Корея генерал Пэк Сон Ёп встретил командира 27-го пехотного полка – полковника Джона Михаэлиса, которым он безмерно восхищался. Корейца угнетала сдача Пхеньяна, его родного города, в который он так триумфально вошел несколько недель назад. И теперь он пытался узнать у американца, что происходит. «Не знаю, – ответил Михаэлис. – Я всего лишь командир полка. Но не исключено, что мы не сможем остаться на полуострове»[183].

Патруль из роты А 1-го батальона глостерширцев наткнулся на жмущихся друг к другу в сухом речном русле мирных корейцев. Кто-то умирал – от холода, слабости, голода, истощения. Кому-то просто не хватало сил выкарабкаться. Британские солдаты принялись вытаскивать их и передавать по цепочке. «Спасибо огромное», – произнесла одна из спасенных на идеальном английском. «Я преподаю ваш язык в университете», – пояснила она, увидев их удивленные взгляды. Глостерширцы спросили, могут ли они еще чем-нибудь ей помочь. «Да и так уже помогли, дальше некуда, – ответила она с горечью. – Уходите уже все и дайте нам самим разобраться с тем, что осталось от страны». Резко развернувшись, она побрела прочь по склону[184].

Еще 5 декабря командир британской 27-й бригады Бэзил Коуд отправил британскому главнокомандующему на Дальнем Востоке генералу сэру Джону Хардингу донесение, в котором расписал в самых мрачных тонах и состояние бригады, и трудности дальнейшего ведения эффективных боевых действий вместе с американцами[185]. «Должен признаться, оно меня неприятно поразило», – доложил Хардинг в Военном министерстве. Он ответил Коуду в самых резких выражениях, ясно дав понять, что британскому контингенту ни в коем случае, несмотря ни на какие трудности, нельзя давать слабину.

Мне кажется очевидным, что при сложившемся положении дел в Корее каждый, как бы трудно ему ни приходилось, должен продолжать делать все возможное в предлагаемых обстоятельствах… ‹…› Если полученное задание, по вашему мнению, подвергает ваше подразделение чрезмерному риску, чрезвычайному даже для условий войны и особых обстоятельств, в которых оказались сейчас силы ООН в Корее, вам надлежит подать официальный письменный протест вашему непосредственному командиру… ‹…› Полагаю, нет нужды объяснять вам настоятельную необходимость убедиться в наличии веских оснований для подобного официального протеста, прежде чем его подавать[186].

Иными словами, ради упрочения взаимоотношений между ООН, Британией и США 27-я бригада должна как-то выстоять. Коуд с его бойцами так и поступили.

⁂

Главной жертвой китайского зимнего наступления, как и на всех остальных этапах этой войны, конечно, стал корейский народ. Пока 8-я армия в беспорядке отступала на юг, вокруг повсюду бурлил огромный поток беженцев. Когда армия заняла все шоссе, гражданские стали уходить по железнодорожным путям. Многие плохо понимали, куда и зачем идут, знали только, что потеряли все нажитое, и надеялись укрыться хотя бы от боев. В отличие от них, Мун Юн Сын и его родные знали, почему они оказались на железнодорожной насыпи к югу от Пхеньяна: чтобы спастись от коммунистов. Муну было восемнадцать, и до 1945 года его семья владела шелковой мануфактурой на севере. Лишившись ее, они перебрались в Пхеньян и стали торговать шелком. Но осенью 1950 года после бегства коммунистов столицу захлестнула эпидемия самых жутких слухов: Муна заверили, что американцы собираются сбросить на Пхеньян атомную бомбу. Его семья кинулась обратно в деревню, где стояла принадлежавшая им когда-то мануфактура и где они и увидели американцев – тогда еще победно шествующих на север. А потом, когда нагрянули китайцы и началось отступление, Мун с родными пошли тоже. «Людей вокруг было слишком много, – говорит он. – Нам трудно было держаться вместе. Когда американские истребители начали обстреливать дорогу из пулеметов, все кинулись врассыпную, раскатились, как бобы». Больше он своих родных не видел. Восемнадцать дней Мун шагал в сторону Сеула, подбирая жалкие остатки съестного в заброшенных домах и патетически размахивая южнокорейским флагом, когда F-86 принимались атаковать на бреющем полете колонны беженцев – на его глазах они это делали не раз. Мун надеялся, что в Сеуле его приютит друг отца. Но тот, как и три четверти населения после всех пережитых летом кошмаров, бежал из города. Так что Мун продолжил путь на юг. Во время очередной облавы на призывников его забрали в армию, но через три месяца отпустили как негодного к службе – и это несмотря на ходившую в войсках ООН шутку, что медкомиссия в южнокорейской армии сводится к тому, чтобы поднести ко рту призывника зеркало и проверить, дышит ли он. В Пусане, подбирая все, что плохо лежит, Мун попал под американский армейский грузовик и, кроме всего прочего, сломал ногу. Его спасла бригада скандинавских медиков, он провел полгода в шведском госпитале, потом год прыгал на костылях. В конце концов ему удалось наняться портовым грузчиком в доки. Мун был лишь одним из бесчисленных обломков человеческих судеб в бескрайнем море жизненных трагедий зимы 1950 года[187].

⁂

На Рождество лейтенант Билл Купер и несколько офицеров из 5-го Нортумберлендского стрелкового полка, занимавшегося охраной и обороной переправ через Ханган, покинули свои позиции, чтобы отправиться в Сеул. Какое же это было счастье – стряхнуть с себя вместе со снегом постоянное гнетущее ощущение катастрофы, выбросить из головы всех этих беженцев и войти в залитый огнями отель «Чосон», где уже вовсю бурлило пьяное веселье. Военные всех званий слонялись по коридорам, тиская кореянок, подцепленных в баре. Еды было, может, и негусто, зато выпивки – хоть залейся. Но и она закончилась, и британцам пришлось возвращаться к своим джипам – в пропитанную страхом и тревогой темноту, мрачную действительность, где бесприютные корейцы шныряли, словно мыши, по снежной целине. Значительную часть пути из Англии Купер пытался смягчить негодование и злость в своем взводе, состоящем в основном из призванных резервистов. «Ну что толку, – внушал он им, – засев на какой-нибудь высоте, твердить: “Меня здесь быть не должно”, пока эти засранцы не снесут вам голову». Но как он ни старался, все равно ощущал «эту говорящую в них обиду» до самого конца войны. Однако теперь бойцам Купера, как и всей остальной британской 29-й бригаде, велено было готовиться к передислокации[188].

В первый день Нового года, когда 29-я бригада двинулась дальше, чтобы занять позиции для поддержки южнокорейской 1-й дивизии, она с ужасом обнаружила, что командир дивизии и его штаб «бодрой рысцой помчались в арьергард». Американцы, отступающие на юг, кричали экипажам британских танков, ползущим на север: «Парни, вы не в ту сторону!» Ночью 2 января британцам пришлось обороняться в Счастливой долине к северу от Сеула. Это был их первый крупный бой за несколько недель после прибытия в Корею. В отличие от 27-й «вулвортской» бригады, переброшенной из Гонконга в разгар пусанского кризиса без самого элементарного снаряжения, 29-я не испытывала недостатка ни в чем. Три ее батальона и бронетанковый полк поддержки получили все самое лучшее, что могла предоставить им затянувшая пояса британская армия. Но потрясение, которое они испытали в первом тяжелом бою, от этого меньше не стало. Через британские позиции непрерывно текли беженцы. Внезапно по наскоро вырытым окопам и наспех сооруженным брустверам прокатился крик какого-то сержанта: «Внимание по фронту!» Через несколько секунд у бойцов заложило уши от визга сигнальных горнов и треска автоматных очередей. Из батальонного штаба Нортумберлендского стрелкового китайцев удалось выдворить только в рукопашной. И нортумберлендцы, и сражающиеся рядом с ними ольстерцы вынуждены были сдать позиции.

Ночь прошла в смятении. Какие-то китайцы подобрались к позициям ольстерцев на расстояние в несколько метров, причем наступление возглавлял солдат с белым флагом, выкрикивавший: «Южнокорейцы, мы сдаемся!» Рядовой Альберт Варли из Ольстерского полка прошел полдюжины кампаний Второй мировой и был призван в Корею как резервист. И вот теперь он очутился со своим девятнадцатилетним командиром взвода и взводным сержантом на каком-то богом забытом холме. Из темноты донесся крик на английском: «Я ранен! Я ранен!» Варли отправился посмотреть, в чем дело, и обнаружил китайца, который корчился и стонал среди валунов. Варли его застрелил. После этого трое британцев прошли две мили в полном одиночестве, пока их не окликнули собственные часовые. Как выразился рядовой Варли, «адский был бардак, продолбали всё что могли». А рядового Генри О’Кейна, как и многих других, больше всего той ночью мучили крики и стоны раненых с обеих сторон.

Все следующее утро танки «Кромвель» и «Черчилль» из «Куперфорса» – группы, которой командовал капитан Дональд Эстли-Купер, – вели огонь в поддержку контратаке 29-й бригады. Лейтенант Билл Купер и рота W Нортумберлендского стрелкового выдвинулись с исходного рубежа примерно в полдень. Куперовского взводного сержанта Йорка – неулыбчивого, грузного, седеющего кадрового унтера-офицера, отца шестерых детей, человека прямого и бесхитростного, но принципиального и требовательного, – на время перевели в минометный взвод роты поддержки. Эта рота и понесла львиную долю потерь предшествующей ночью. Добравшись до их позиций, рота W едва ли не на каждом шагу обнаруживала тела убитых британцев. Сержант Йорк сидел, привалившись к камню, и словно чему-то удивлялся, но в груди и животе у него зияло шесть ран, и он был мертвее мертвого. Лейтенант Купер потерял в этом первом бою восемь человек из своего взвода: «Меня потрясло, насколько быстро все это случилось: красная вода в ручье, где лежат тела, длинные полосы крови на снегу, словно там проползла гигантская улитка».

Однако вечером, вскоре после того как британские батальоны неимоверным усилием отвоевали отданные позиции, до них дошли запоздалые вести об общем отступлении к югу от Хангана. Офицер связи из соседней американской части, прибыв в штаб батальона ольстерцев, высказался без обиняков: «Полковник, нас раздолбали. Мы ушли». Британцы остались сами по себе. Времени терять было нельзя. К нескрываемому негодованию Эстли-Купера, бригада постановила, что танки пойдут в арьергарде: будут ползти в темноте, прикрываемые одним-единственным взводом пехоты.

Двадцатилетний младший капрал Роберт Эррикер, второй водитель «Кромвеля» лейтенанта Годфри Александера, думал о своих родителях в далеком Суррее. Сейчас у них обед, сегодня закроются пораньше. Наверное, уже опускают ставни в своем магазинчике… На узкой дороге через долину, по которой они отступали, танк помещался почти впритык. Не успела перед ними пройти пехота, как они попали под обстрел с возвышающихся над дорогой холмов. Эстли-Купер, холодея, смотрел, как занимается огнем деревня на линии их отступления. Он попытался обогнуть ее по руслу протекающей справа реки: с грохотом и скрежетом танки принялись пробиваться туда, вкривь и вкось прошивая темноту трассирующими снарядами, пехота цеплялась за корпуса и слетала на ходу, сраженная вражескими пулями. Танк Александера во что-то уперся. Поскольку вперед двигаться не получалось, он поспешно развернулся, ища пути обхода. На корпус кинулся раненый ольстерец, и почти сразу же на них посыпались китайские минометные снаряды. Джонни Хили, стрелок из танкового пулемета «Беза», крикнул: «По командиру попали!» Они втащили командира в башню и увидели, что тот убит осколочным ранением в голову. Танк свернул с дороги. У них сорвало гусеницу. Рядом остановился еще один. «Все, глушите машину и вылезайте!» – крикнул командир. Он поспешил дальше, а экипаж вылез на корпус, чтобы забрать раненого ольстерца. Затем вокруг них появились китайские солдаты и жестами приказали им слезать. С поднятыми руками их поставили к стенке. «Все, нам конец», – обреченно пробормотал Эррикер. «Не дрейфь, Боб, поживем еще», – решительно заявил Боб Хили, водитель. Тут на них, плюясь трассерами, выскочил другой танк. Китайцы и пленные кинулись в укрытие. Когда стрельба прекратилась и китайцы начали сгонять пленных обратно, Хили и радист Бейтс уже растворились в темноте. Им удалось добраться до позиций британцев, Эррикер же оказался среди сотни несчастных британских пленных[189]. Самая парадоксальная удача улыбнулась этой ночью кладовщику минометного взвода ольстерцев. Он сидел в бронетранспортере «Оксфорд», который наехал на стог сена, его тут же окружили китайцы, пырнули штыком и заставили встать на колени вместе с остальными членами экипажа БТР. Когда пленных увели, раненого минометчика какое-то время несли на руках, пока китайцы не приказали его бросить. На следующее утро его нашел пилот американского вертолета. Так ему удалось выжить.

У танка Эстли-Купера тоже слетела гусеница на каком-то рывке по ухабам. Экипаж покинул машину и бежал. Командира больше никто не видел. Лейтенант Билл Купер со взводом нортумберлендцев двинулся пешком рядом с бронетранспортерами «Оксфорд» своей части, носившими названия, начинающиеся на «Д». Какой-то любитель кладбищенского юмора додумался распорядиться, чтобы на борту БТР, нагруженного промерзшими телами погибших, аккуратно вывели белой краской слово DEATH («смерть»). В боях в Счастливой долине ольстерцы потеряли убитыми и ранеными 208 человек и пять танков. Остальные части британской бригады благополучно отступили через Ханган, а оттуда в Сувон, взорвав за собой мосты.

Участвовавший в уничтожении мостов британский сапер-подрывник майор Тони Янгер, оторопев, смотрел, как поезд, под завязку набитый беженцами, облепившими даже крыши и цеплявшимися за все выступающие детали, остановился сразу за мостом, едва переехав по нему на южный берег. Янгер замахал корейцам, чтобы слезали. Они отказались. Он подорвал заряды – пролеты моста стали рушиться в реку. Десятки корейцев попрыгали с поезда и кинулись к подрывной команде. Британцы уже ждали, что сейчас их растерзает разъяренная толпа, но обступившие их беженцы почему-то жали им руки, рассыпаясь в непонятных благодарностях. Наконец поезд, пыхтя, двинулся дальше, а эскадрон Янгера следом за пехотой направился в Сувон.

⁂

Летом 1950 года, когда Сеул находился в руках северокорейцев, отцу тринадцатилетнего Сок Пон Юна удалось спастись лишь чудом. Его осудили как антикоммуниста, вместе с другими приговоренными отвели на склон холма за городом и расстреляли. Но отец оказался только ранен. Он уполз оттуда, отыскал в конце концов своих родных, и всю зиму они его выхаживали. Главным мужчиной в доме пришлось стать его сыну, что не слишком отразилось на его образовании, поскольку к концу года почти все его учителя были завербованы в армию или взяты в плен той или иной стороной. Однако к 3 января 1951 года, когда семья решила, что нужно бежать из Сеула, отец восстановился еще недостаточно. Вечером они вместе с тысячами корейцев, принявших такое же решение, направились к замерзшему Хангану. Это было страшное зрелище и кошмарная ночь. Под обстрелом лед в нескольких местах проломился, и мальчик в ужасе смотрел, как одни беспомощно барахтаются и скрываются под водой, а тысячи других в истерике бегут мимо. Где-то там, в темноте, подхваченный паникующей толпой, пропал его дед. «Он просто потерялся. Больше мы его не видели. Может быть, замерз насмерть». В последующие дни семья со своими пожитками медленно пробиралась на юг. Они прошли не более двадцати пяти миль, когда их догнали китайцы. Укрывшись на ночь в заброшенном доме, родные Сок Пон Юна держали семейный совет. Было решено, что в таком составе им к войскам ООН не пробиться, поэтому бабушку и трех младших братьев и сестер Сока, которым тогда было десять, семь и три, оставили в деревне, понадеявшись на жалость местных крестьян. Сок с родителями продолжили нелегкий путь вместе с другими беженцами сквозь темноту, разрываемую вспышками выстрелов и несмолкающим детским плачем, пока наконец не добрались до рубежей южнокорейской армии.

Жителю Запада решение бросить самых старших и самых младших членов семьи в незнакомом месте кажется немыслимым. Но солдатам войск ООН часто приходилось убеждаться, что корейцы по натуре кажутся отражением тех суровых условий, в которых живут. Такое же решение принимали сотни тысяч корейских семей, в результате чего оравы голодных сирот и маленьких побирушек роились, словно мухи, у каждого лагеря ООН, каждого склада снабжения, каждой мусорной свалки. Сок и его родители прожили следующие два месяца за линией фронта ООН у какой-то тетушки в глухой деревне. И только когда 8-я армия наконец снова двинулась вперед, мальчик вернулся в то селение, где они оставили родных. Детей они нашли. У них лезли клочьями волосы, одежда превратилась в завшивевшие отрепья, постоянно расстраивался не привыкший переваривать пищу желудок. Но все-таки они были живы. Они выжили благодаря консервам, которые выпрашивали или воровали у солдат. Бабушка скончалась. Разоренная, обездоленная, оставшаяся без крова семья, как и миллионы корейцев этой зимой, тем не менее продолжала цепляться за жизнь и ждать перемен к лучшему.

⁂

Восьмая армия отступала на юг, бросая снаряжение и теряя офицеров, увлекаемая огромной волной американцев и корейцев, спасавшихся от коммунистов, и с каждой милей, с каждым днем это отступление все явственнее превращалось в грандиозное бегство. Всех одолевало желание свалить куда подальше не только от врага, но и от нестерпимого холода, от этих гор, из этой вонючей Кореи. В декабре 1950 года 8-я армия практически развалилась, потеряв боеспособность как соединение, примерно так же, как развалилась французская армия в 1940 году или британская в Сингапуре в 1942-м. Сорок пятый полк полевой артиллерии взорвался истерическим смехом, получив донесение американской разведки, что китайцы используют стаи обезьян в качестве носильщиков. Всевозможные слухи, один другого драматичнее, властвовали над умами тысяч людей. «Все, на что оказались способны китайцы, их агрессивность были для нас внове, – говорит майор Флойд Мартайн. – Те китайцы, которых мы знали в Америке, были совсем другими – тихими и покорными»[190]. Большинство американцев привыкло считать китайцев коротышками, а тут их сплошь и рядом атаковали верзилы под метр восемьдесят и выше. А ведь враг, повергший в такое смятение 8-ю армию, по-прежнему занимался, по сути, крупномасштабной партизанщиной, не располагая всей той огневой мощью, без которой не мыслили себе войну западные армии. Это был триумф и для престижа коммунизма, и для азиатской армии.

Повсюду, от штаба Уокера до Токио и Объединенного комитета начальников штабов в Пентагоне, разгром 8-й армии сеял недоумение и глубокий страх. Широкой публике твердили о внезапности и гигантских масштабах китайского наступления, но профессиональные военные понимали, что этого недостаточно, чтобы обратить в бегство армию, сохранявшую абсолютное господство на море и в воздухе и обладавшую такой огневой мощью, что коммунистам и не снились. Победы китайцам добывала пехота со стрелковым оружием в руках и полковой артиллерией, главным образом минометами. Артиллерийским обстрелам из более тяжелых орудий американские войска почти не подвергались, ударам с воздуха не подвергались совсем. Мобильность китайцев, передвигавшихся по горным хребтам без оглядки на дорожную сеть, достигалась за счет предельного сокращения объемов оружия и боеприпасов, которые они тащили с собой.

Но даже если закаленные трудностями китайские крестьяне превосходили выносливостью западных солдат, сверхлюдьми они не были. Бойцы войск ООН жаловались, что приходится сражаться на два фронта – не только с врагами, но и с морозом. Мороз, однако, соблюдал нейтралитет и донимал обе стороны в равной степени, а китайцы, обутые в парусиновые тапки и лишенные такой роскоши, как спальники, были гораздо хуже оснащены для борьбы с ним, чем их противник. По сравнению с потерями от обморожения, которые терпели войска маршала Пэна, потери американцев меркли. А на эвакуацию и медицинскую помощь китайцы рассчитывать не могли. Военные ООН рассказывали страшные истории о пленных с почерневшими и отмирающими конечностями. Китайские ветераны позже утверждали, что от обморожений той или иной степени пострадало зимой 1950 года 90 % «добровольцев», воевавших в Корее. В их 27-й армии небоевые потери составили 10 000 человек. «…Недостаток средств транспортировки и личного состава для сопровождения не позволяет выполнить задачу по снабжению войск, – сообщалось в документах китайской армии от ноября 1950 года, позже перехваченных ООН. – Вследствие этого наши солдаты часто получали недостаточное питание… ‹…› Ели холодную пищу, некоторым доставалось лишь несколько картофелин на двое суток. Им нечем было поддерживать физические силы для боя; раненых не представлялось возможным эвакуировать… ‹…› Огневая мощь всей нашей армии была, по сути, несостоятельной. Когда мы хотели воспользоваться орудиями, у нас часто не было снарядов либо они не взрывались»[191].

Китайцы могли обеспечить большую ударную мощь, однако поддерживать атаку – будь то на уровне роты или армии – им не особенно удавалось. Зимой 1950 года они упустили блестящую возможность не просто прогнать армию Макартура, а уничтожить, поскольку передвигаться они могли только со скоростью пешего перехода, и слабые возможности радиосвязи не позволяли координировать перемещения крупных формирований. Некоторые части НОАК могли по несколько дней подряд не выходить на связь с вышестоящими соединениями. Чтобы одержать тактическую победу над китайцами, достаточно было организовывать плацдармы с круговой обороной и подавлять любые проявления паники, если – как это часто бывало – обнаруживалось, что коммунисты обходят часть с фланга. В тех случаях, когда войскам ООН удавалось поддержать контратаку огневой мощью, они почти неизменно добивались намеченного. Но тогда, в ноябре-декабре, китайские войска добились психологического превосходства не только над частями ООН на передовой, но и над их командованием в тылу. После первых ноябрьских боев из одной крохотной искры – мимолетного слуха, что на главном пути снабжения видели людей в ватниках, – разгорался костер страха перед окружением, часто перераставший в пожар паники. Несомненное тактическое мастерство китайцев, высокие навыки ночного боя, ориентирования, маскировки, прекрасная полевая выучка заставляли даже многих старших офицеров забыть об огромном дефиците ресурсов и огневой мощи у противника. Хуже того, командование ООН в Корее вынуждено было признать, что большинство западных бойцов не способно тягаться выносливостью, мастерством и решительностью на поле боя с противниками-коммунистами. Психологическое воздействие этого вывода на принятие стратегических и тактических решений трудно переоценить.

Однако даже на этой стадии борьбу нельзя было назвать односторонней. Китайцы на собственном горьком опыте убеждались в могуществе авиации, обеспечивающей поддержку с воздуха. Они выяснили, что днем их грузовики перемещаться не могут, поскольку из-за ревущего мотора водители не слышат приближения вражеских самолетов. Все передвижения пехоты нужно было завершить до рассвета, а потом зарыться поглубже в снег, пока их не отыскали рыщущие по небу «Мустанги», «Корсары» и «Пантеры». Был принят распространенный на всю страну комплекс мер по защите от воздушных налетов: через каждые двести метров вдоль всех путей снабжения китайских войск выставлены часовые, готовые свистом и выстрелами предупредить о надвигающемся авиаударе, едва заслышав гул двигателей. Хун Шэ Тэ, китайский офицер, ответственный за всю логистику на территории Кореи, творил чудеса со своей неисчислимой ратью носильщиков и повозок. И тем не менее до самого конца той зимней кампании 1950 года основным сдерживающим фактором для китайцев выступала не живая сила – этот ресурс у них был почти неисчерпаемым, – а снабжение. Чжоу Эньлай заставил каждую китайскую семью обжаривать муку для добровольцев. Каждую ночь через Ялуцзян (Амноккан) тянулись на юг длинные колонны сгибающихся под тяжестью ноши людей и скрипящих от натуги грузовиков. Они научились крепить к бамперу грузовиков широкие щетки, чтобы сметать шипы, которые сбрасывали на дорогу американские самолеты. Они организовывали ремонтные летучки – отряды срочного ремонта, в считаные часы чинившие разбитые мосты и дороги. Чего китайцы в ту первую кампанию так и не смогли, так это обеспечить эффективную артиллерийскую поддержку своего наступления. Изоляция путей снабжения во время зимних боев 1950 года стала, пожалуй, самым важным вкладом американских ВВС в корейской войне. Не исключено, что одного этого оказалось достаточно, чтобы помешать китайцам превратить поражение войск ООН в их полный и окончательный разгром.

Как же маршалу Пэну и его штабу удавалось организовать сбор разведданных о перемещении войск ООН при отсутствии снаряжения, позволяющего перехватывать переговоры американцев, и самолетов для проведения разведки с воздуха? Тридцать пять лет спустя при воспоминаниях об этом лицо Ху Сэна, одного из тогдашних секретарей Пэн Дэхуая, расплывается в нервной ухмылке: «Поначалу получать разведданные было очень просто. Сообщения о передвижениях войск в то время не подвергались цензуре на Западе. Поэтому очень много нужной информации нам давали западная пресса и радио»[192]. Начиная с июля телеграфы новостных агентств в Сеуле ежедневно сыпали подробностями высадки морского десанта, прибытия новых иностранных формирований, атаки на Инчхон (за десять часов до того, как она состоялась на самом деле) и вылетов первых истребителей F-86 «Сейбр». Только в конце декабря Риджуэй ввел цензуру на раскрытие любой информации о боевом составе и дислокации войск ООН. Западные корреспонденты стали пользоваться личными шифрами. Восьмая армия попросила наложить запрет на освещение отхода войск ООН из Сеула, пока он не завершится. Но в Штатах вести об отходе появились уже через несколько часов – стараниями корреспондента, который просто не предоставил свои заметки на просмотр цензору. На прессу за пределами Корейского полуострова никакие из указанных ограничений, разумеется, не распространялись.

Сохранить наступательный импульс в 1951 году китайцы сумели только благодаря тому, что по дороге на юг в огромных количествах захватывали вооружение и провизию. Тысячи китайцев подбирали новенькое американское оружие, привыкали к американским сухпайкам и учились обращаться с некоторыми тяжелыми орудиями. «К американским галетам и рису мы привыкли быстро, – говорит Ли Сю, политрук из двадцать седьмого корпуса, – а вот томатный сок у нас не пошел. Особенно мы радовались, когда удавалось добыть карабин, поскольку винтовки таскать было слишком тяжело. И сомневаюсь, что мы далеко ушли бы без захваченных американских спальников и плащей. В двух третях наших потерь той зимой были повинны морозы, боевые потери составляли не больше трети. Главные задачи всегда были одни и те же: спастись от американских самолетов и артиллерии и догнать американские грузовики»[193].

«Основная трудность заключалась в том, чтобы собрать всех пленных, – говорит Ли Хэбэй из 587-го полка. – В Новый год был отдан приказ по фронту, объявлено соревнование между частями: кому удастся захватить больше пленных в качестве новогоднего подарка для Председателя Мао. Сперва наша “политика терпимости” озадачивала американских пленных, но потом, пообщавшись с нами какое-то время, они начали доверять нам. Кормили мы их чем были сами богаты. Нашлась, конечно, и парочка упрямцев, не желавших признавать действия своей армии агрессией. Из-за нашего плохого вооружения и снаряжения они не воспринимали нас всерьез. Поэтому нам пришлось постараться, чтобы объяснить им: “США далеко от Кореи, а река Ялуцзян (Амноккан) – это граница между Кореей и Китаем. Если вы с этим не согласны, будем решать спор на поле боя”. Вопрос всех времен – как выиграть битву с менее передовым оружием, чем у противника»[194].

⁂

Каким бы позорным и унизительным ни было бегство американцев из Северной Кореи зимой 1950 года, невозможно отрицать, что сама стремительность этого бегства спасла множество частей от уничтожения и оставила войскам 8-й армии возможность восстановиться, чтобы однажды снова вступить в бой. Было до боли очевидно, что те американские войска, которые китайцам удается догнать, практически обречены. Но мобильность американцев приносила свои плоды. Она позволила многим тысячам бойцов, которые в противном случае никуда бы не сдвинулись, ускользнуть от своих преследователей, чтобы в следующий раз сражаться лучше.

Однако и в Корее, и в западных столицах все были по-прежнему обескуражены действиями 8-й армии во время отступления от Ялуцзяна (Амноккана). После зимних боев в Корею наведался главнокомандующий в Гонконге британский генерал сэр Роберт Мансерг и в секретном донесении британским начальникам штабов охарактеризовал увиденное крайне нелестно:

Вряд ли в Британии кто-то еще верит, что войну в Корее удастся довести до благополучного завершения. Причина этого кроется, прежде всего, в отсутствии решимости у американцев и в их неспособности стоять и сражаться. Большинство американцев так и или иначе сводят разговор к тому, что войскам ООН пора уже уйти из Кореи. Британские военные хотя и сочувствуют южнокорейцам в их невзгодах, презирают их и не заинтересованы в этой гражданской войне… ‹…› Я бы оценил боевой дух американцев как слабый, а в некоторых частях и вовсе подорванный. Судя по всему, они полагают, что местность здесь неподходящая для американской военной техники и методов… ‹…› Необходимо помнить, что тысячи американцев пошли в армию, чтобы получить льготы по оплате образования после службы, и участия в боевых действиях никак не предполагали. Они совсем не подготовлены к войне такого типа в такой стране и, несмотря на усвоенные уроки, не способны отказаться от своего транспорта… ‹…› Объемы необходимого им продовольствия, предметов снабжения и складов показались бы комичными, если бы не были столь серьезной обузой в боевых действиях… ‹…› Значительную часть потерь составили американские кадровые офицеры, и найти замену опытным военным становится очень тяжело.

…Обороне они до этого не учились, и к ней их не готовили. Судя по всему, они изучали только стремительное механизированное наступление. Они не понимают, что такое глубоко эшелонированная оборона местности или круговая оборона. Им не нравится удерживать оборонительные позиции. Их готовили к очень быстрым отступлениям. Американцы не владеют тактикой скрытного проникновения и чувствуют себя практически голыми, когда фланги или тыл оказываются под угрозой[195].

Мансерг уважительно отозвался об американской артиллерии – собственно, остальные британцы тоже находили, что артиллеристы храбрее пехоты, – и о действиях американских морпехов. Штабную же работу в 8-й армии он вновь раскритиковал:

Они не понимают, как важно проводить разведку местности. В боевой обстановке войска почти неизменно переоценивают противостоящего им противника, понесенные потери и основания для немедленного отступления; я наблюдал такое и в наших частях во время войн, однако здесь подобное происходит чаще и сказывается сильнее. Ночью Главный штаб переливался всеми огнями, словно питейный дом… ‹…› На блокпостах, автомобильных стоянках, складах было так же многолюдно, как в Хампстед-Хит в праздничные дни[196].

Свои выводы о проблемах американской армии в Корее Мансерг подытожил так: «А) подготовка по ошибочным направлениям; б) плохая организация штаба; в) низкое качество пехоты; г) отсутствие заинтересованности в этой войне в принципе; д) слабое и неопытное командование на всех уровнях». На эту генеральскую оценку определенно повлияло мнение бригадира Бэзила Коуда, с сентября командовавшего британской 27-й бригадой. Примерно в это же время Коуд подал такой же неодобрительный рапорт, в котором сообщал об отсутствии связи с американским вышестоящим командованием и общей несостоятельности руководства:

С самого начала отступления некоторые старшие штабные офицеры и сотрудники штаба формирования временами впадали в истерику, отдавая в результате неприемлемые приказы, которые, в случае беспрекословного исполнения, привели бы к ненужным потерям. Американские командиры откровенно признавались мне, что их никогда, ни в одной военной академии, не учили обороне. Американский солдат не любит, когда на него нападают, особенно ночью, так что стоять насмерть и сражаться будет лишь в исключительных случаях. Я думаю, отношение [британского контингента] к американской пехоте в целом неуважительное[197].

«Дисциплина в американской армии в Корее, и без того не особенно жесткая, сейчас ослабла так, как мне еще наблюдать не доводилось, – писал помощник британского посла по военным делам в декабре того года. – Офицеры открыто говорили мне, что посылать часть в атаку бесполезно, они просто не пойдут. Американская армия по-прежнему привязана к дорогам, ее тактика очень плохо поддается описанию, поскольку тактики в привычном смысле этого слова у них, кажется, просто нет. В ходе наступления моторизованные колонны с несколькими танками во главе движутся по дороге вперед, ведя так называемый “профилактический огонь”. Это означает, по сути, что все, у кого есть оружие, лупят из него по обе стороны от колонны куда придется, просто в белый свет»[198].

Насколько справедливы оценки британцев, стоит судить с учетом извечного взаимного скептицизма представителей двух держав в отношении методов ведения войны. На протяжении XX века британская армия, приученная к скудному рациону, несколько завидовала изобилию ресурсов у американцев. Однако и американские военные – такие бесспорные знатоки своего дела, как Джон Михаэлис и Пол Фриман, – подтверждают сложившееся у британцев мнение о действиях войск США зимой 1950 года. Сам Мэтью Риджуэй по прибытии писал о заметной разнице между поведением американских и британских войск, оказавшихся под его командованием. Проблема, с которой он уже сталкивался во время Второй мировой, обозначилась в Корее и впоследствии проявится вновь во Вьетнаме: непропорционально низкая доля лучших сынов страны в пехотных полках Соединенных Штатов[199]. Поскольку американцы в войне инстинктивно придерживаются технологического, управленческого подхода, многие наиболее способные люди переключаются на технические и управленческие функции. В ходе корейской войны благодаря Закону о выборочной воинской службе самые талантливые представители американской молодежи вообще остались в колледжах на родине. И все же в этой войне, как и в любой другой, именно на пехоту выпало самое тяжелое бремя сражений и самые большие потери тоже несла она. Как и в другой крупной войне американцев в Азии поколением позже, из-за особенностей местности и специфики противника применение техники и огневой мощи даже сравниться не могло с тем, чего удавалось достичь с их помощью на европейских полях сражений. В Корее армия США с самого начала и до конца испытывала серьезные трудности в подготовке к встрече с противником на выгодных для себя условиях.

Продолжать и дальше воспринимать действия ООН в Корее как великий и важный эксперимент в области международных отношений представляется почти невозможным [писал 27 декабря один британский корреспондент в частном докладе для Военного министерства в Лондоне] для любого человека, достаточно долго пробывшего на месте событий. Безалаберность и нищета гражданского населения только усиливают общее ощущение безнадежности. Но все же главный виновник – это упадок боевого духа в войсках. Американцы, составляющие в них большинство, подавляют и своим настроем, который выражается одним простым вопросом: «Когда мы наконец свалим из этой богом проклятой страны?» Это единственный вопрос, который сейчас занимает каждого встреченного в Корее солдата и почти каждого офицера в звании до полковника. Половина не в состоянии думать ни о чем другом – только о том, как выбраться. Среди остальных есть и те, кто считает пересечение 38-й параллели ошибкой – либо тактической, либо моральной. Но гораздо большее число придерживается точки зрения, что Штатам пора прекратить консультироваться с кем бы то ни было и применить атомную бомбу. Бить ядерным оружием предполагается не по северокорейцам и даже, по большому счету, не по китайским коммунистам. Эмоции говорят им, что винить в случившемся нужно исключительно русских, а значит, атомную бомбу логично сбросить на Москву… ‹…› Среди младших офицеров и рядовых наступательное рвение отмечено только у морпехов. Проистекает оно главным образом из жажды мести за потери, понесенные на Чосинском водохранилище, и сопровождается недоверием и презрением к вышестоящему командованию – что пугает едва ли не сильнее, чем малодушие их товарищей по оружию. Мало найдется примеров в истории, когда офицеры и солдаты действующей армии настолько не стеснялись бы в выражениях, публично высказываясь о своих командирах[200].

Привет вам [писал 7 января 1951 года рядовой первого класса Джеймс Кардинал из 3-го батальона 5-го кавалерийского полка своим родителям в Бронкс]… ‹…› Сейчас мы примерно в 60 милях к северо-западу от Тэгу, удерживаем горный перевал, через который вся 8-я армия движется на юг. Похоже, это начало конца. Китайцы вышибают дух из американской армии, и думаю, мы уйдем, по крайней мере я на это надеюсь. Думаю, скоро все войска ООН эвакуируют из Кореи, потому что остановить эти китайские орды невозможно. Их просто прорва, мы с ними не справимся. Если чины в Вашингтоне решат все-таки сражаться, это будет величайшая ошибка, потому что удержать китаёз нам не под силу. Ладно, будем надеяться, нас все-таки решат вывести.

Когда я жалуюсь и ругаюсь в своих письмах, знайте, то же самое думают и другие солдаты. Все, кто здесь воюет, злятся – злятся на Америку, на американцев и американское правительство. Все мы чувствуем, что нас надули наши бестолковые власти, начиная с Белого дома и ниже. Вот такое у меня мнение: к чертям эту войну в Корее. Если нужно бороться с коммунизмом, давайте бороться с ним в Европе, она как-никак колыбель западной культуры и нашей собственной цивилизации. По-моему, она куда больше заслуживает, чтобы за нее боролись, чем какая-то азиатская дыра с этими бесчисленными полчищами оголтелых дикарей. Пора и вам там дома прозреть, забрасывайте конгрессменов письмами, пусть вас услышат. Это единственный способ добиться прямых действий. Ну все, дорогие мои, на этом хватит пока. Сам я пребываю в добром здравии и расположении духа, надеюсь, вы тоже. С любовью, Джимми[201].

Американская армия находилась в наихудшем своем состоянии за все время корейской войны. Капрал Роберт Фаунтин, побывавший в переделке с оперативной группой «Смит», осмотрелся в здании школы в Чхонане, где нашел приют в разгар отступления, и узнал в нем ту же постройку, в которой укрывался в июле, когда армия США терпела первое поражение. Это было уже слишком. «Мы прошли с боями весь юг и весь север. Я подумал: “Сколько же нам пришлось вытерпеть – и вот мы опять там, откуда начали”. Мне нет дела до этой страны и никогда не будет»[202]. Капрал Фаунтин был в своем негодовании не одинок. Поражение на фронте вызвало среди государственных деятелей и политиков в далеком тылу кризис доверия, грозивший раздуть из корейской войны ядерный конфликт.

2. Вашингтон и токио

Утром 28 ноября Трумэн собрал личных помощников у себя в кабинете Белого дома и сообщил: «Сегодня в 6:15 мне звонил генерал Брэдли. Он передал мне сокрушительное известие от генерала Макартура… ‹…› Китайцы пришли всерьез и надолго». Именно в этот день, писал он позже, «нерадостные новости из Кореи превратились из слухов о сопротивлении в суровую действительность поражения»[203].

На заседании Совета Безопасности в тот же день президент, Маршалл и Объединенный комитет начальников штабов сошлись во мнении, что полномасштабной войны с Китаем необходимо избежать. Ачесон был убежден, что в случае бомбардировки Штатами маньчжурских аэродромов Китая в войну вступит и Советский Союз. Однако эти опасения не помешали Ачесону на следующий день осудить действия Пекина как «акт откровенной агрессии… уже второй подобный акт за прошедшие пять месяцев… ‹…› Это не просто очередная стадия корейской кампании. Это новый, ничем не спровоцированный акт агрессии, еще более безнравственный, чем первый». Дин Раск на том заседании Совета Безопасности 28 ноября заявил, что Штаты не должны винить себя во вмешательстве Китая, «поскольку такое развитие событий – результат давних планов, не спровоцированный нашими действиями». В значительной степени Вашингтон по-прежнему не рассматривал исключительно китайские мотивы вмешательства, пытаясь понять, что заставило СССР подстрекать Китай и как трактовать умонастроения Москвы. ЦРУ прогнозировало максимальную поддержку Китая со стороны русских. Беделл Смит сказал, что теперь «гораздо больше оснований, чем прежде, полагать, что Россия планирует войну в ближайшее время… ‹…› Возможно, они не собираются начинать ее прямо сейчас, но готовы приступить, если им удастся заставить нас завязнуть в Азии»[204].

Макартур в отчаянии просил подкрепление, но министр сухопутных войск Фрэнк Пейс ответил, что единственная доступная сейчас часть – 82-я воздушно-десантная дивизия. Макартур снова потребовал разрешения привлечь гоминьдановцев – бойцов армии Чан Кайши. И снова получил отказ. Просьбу об увеличении военно-воздушных и военно-морских сил удовлетворили – некоторое пополнение ему отправили. Командование все больше негодовало по поводу политических ограничений на бомбардировки по ту сторону Ялуцзяна (Амноккана). Брэдли писал 3 декабря: «Когда-то мы говорили, что нападение на один взвод армии США означает войну. И кто теперь в это поверит, если мы не отреагируем на нападение китайцев?»[205] Никто не хочет войны с Китаем, объяснял он, но, если 8-ю армию выдворят из Кореи, Штаты должны ответить ударом по китайским городам.

С первых же часов вмешательства китайцев Макартур слал из Токио нескончаемый поток сводок и докладных, с каждым днем все больше расходящихся с действительностью. Сначала он сообщил, что своим продвижением к Ялуцзяну (Амноккану) вынудил китайцев ввязаться в войну, расстроив тем самым планы масштабного наступления коммунистов, которое обернулось бы для ООН катастрофой. Он наотрез отказывался признавать, что его войска отступают. Он костерил корреспондентов-«недоучек», неспособных отличить запланированное отступление от «тотального бегства». Его высокопарные пассажи все более гротескно контрастировали с тем, что происходило с войсками под его командованием в реальности: «Никогда прежде человеческое терпение не подвергалось столь суровым испытаниям, а человеческая доблесть не проходила столь взыскательную проверку, как во время корейской кампании». Он возлагал непосредственную вину за эти испытания на правительство в Вашингтоне, ограничившее бомбардировки и военные операции корейским берегом Ялуцзяна (Амноккана): «Это огромная помеха, не знающая прецедентов в военной истории»[206]. Гарри Трумэн писал: «Нет, никто не винит генерала Макартура в провале ноябрьского наступления, и я точно никогда его в этом не винил… ‹…› Я виню его в другом – в том, как он пытался оправдать свой провал»[207].

Встретившись в этот период с Макартуром в Токио, британский генерал сэр Роберт Мансерг нашел его крайне взвинченным:

Тогда он казался гораздо старше своих семидесяти. ‹…› Натянутые нервы и напряжение были налицо… ‹…› Когда он разглагольствовал о сплоченности, о том, что все войска на передовой сражаются плечом к плечу и готовы, если понадобится, отдать жизнь в борьбе с коммунизмом, я поймал себя на мысли, что он явно далек от подлинной картины. Не могу поверить, что он вещал бы в таком духе, если бы владел фактами, которые неизбежно узнаю впоследствии и я: далеко не все американцы стояли насмерть. Я подумал тогда – и позже эта догадка подтвердилась, – что в токийском штабе война в Корее преподносится с определенными купюрами, сглаживающими наиболее неприятные факты[208].

Макартур не только тонул в густом тумане заблуждений относительно происходившего в войсках под его командованием, но и ступал на тонкий политический лед в публичных высказываниях о предстоящем. Его загадочные ответы о целесообразности применения атомной бомбы в интервью одному журналу оставляли мало места для воображения:

Вопрос. Можно ли сказать что-то об эффективности применения бомбы в операциях, подобных той, которую вы сейчас проводите?

Ответ. Не считаю уместным комментировать в данный момент.

Вопрос. Учитывая тип боевых действий, которые сейчас ведутся в Корее, достаточно ли велика концентрация вражеских войск, чтобы применение бомбы возымело эффект?

Ответ. Не считаю уместным комментировать в данный момент[209].

Но если Макартур был единственным, кто публично отказывался отрицать преимущества применения ядерного оружия, то довольно крупная прослойка военных втайне лихорадочно обдумывала возможности его применения. Двадцатого ноября Дж. Лоутон Коллинз сообщил коллегам, что вполне вероятен созыв Объединенного комитета начальников штабов для обмена мнениями об использовании ядерных средств поражения.

Затем на пресс-конференции 30 ноября президент Трумэн, попав в расставленную ловушку, позволил себе высказывание об атомной бомбе, прогремевшее по всему миру и вызвавшее среди союзников Америки переполох, отголоски которого не утихнут до самого конца корейской войны. Трумэн заявил, что Соединенные Штаты пойдут на «любые шаги, которых потребует военная ситуация». Один из репортеров уточнил:

– Включая атомную бомбу?

– Включая все имеющиеся у нас виды оружия, – ответил Трумэн.

– Господин президент, вы сказали: «Все имеющиеся у нас виды оружия». Значит ли это, что сейчас активно рассматривается вопрос о применении атомной бомбы?

– Вопрос о ее применении всегда активно рассматривается…

Среди союзников Америки, европейских прежде всего, беспокойство по поводу событий по другую сторону Атлантики нарастало уже много месяцев. Оголтелая риторика холодной войны в речах консерваторов, возвышение Маккарти, растущие страхи в правительственных кругах, вызванные дипломатическими донесениями из Токио о выходках Макартура, в сочетании с неспособностью администрации контролировать его вызывали серьезную тревогу по поводу курса, выбираемого Соединенными Штатами. Нешуточный страх перед возможными действиями русских, а также стремление всячески избегать высказываний, способных подтолкнуть Америку к изоляционизму и, самое главное, к уходу из Европы, заставляли союзников проявлять осторожность в публичных заявлениях, касающихся политики Вашингтона. Британцы с самого начала без энтузиазма относились к каким-либо обязательствам в отношении Кореи и в дальнейшем неохотно участвовали в этой войне. Уже 13 ноября британский Комитет начальников штабов изложил свою точку зрения:

…достижение первоначальной цели – оккупации всей Северной Кореи и перехода ее под контроль ООН – больше не представляется возможным без риска большой войны. Комитет сомневается, что силы ООН смогут достичь северной границы, не нанося ударов с воздуха по объектам в Маньчжурии, и даже если границы удастся достичь, удерживать фронт протяженностью в 450 миль гористой местности будет нелегкой задачей. Корея не имела стратегического значения для демократических держав; дальнейшие операции там следует теперь проводить с намерением не допустить разрастания конфликта и избежать длительного участия в военных действиях на этой территории. Комитет начальников штабов выступает за менее протяженные рубежи вдоль 40-й параллели[210].

Министр иностранных дел Бевин заявил, что «очень хотел бы помешать правительству США проводить по наущению своих военных советников политику, способную спровоцировать дальнейшее вмешательство Китая. Кроме того, [Бевин] стремится сделать все от него зависящее, чтобы развеять обоснованные страхи Китая перед возможной оккупацией крупных территорий в азиатском регионе под предлогом военной необходимости». К 29 ноября он высказывался уже более флегматично: «Если придется сражаться с китайцами, гораздо лучше как с политической, так и с военной точки зрения делать это на территории Северной Кореи… ‹…› [Бевин] заключил, что, хотя ситуация и серьезная, она пока еще не вышла из-под контроля». Тем не менее он по-прежнему опасался, что Макартур добьется разрешения на бомбардировки к северу от Ялуцзяна (Амноккана). Примечательно, что во всех этих спорах по поводу Кореи в британском Кабинете министров нет и намека на обсуждение интересов корейского народа, если не считать сделанного в октябре замечания Бевина: «Мало кто сомневается в том, что корейцы с обеих сторон ведут войну самыми варварскими методами». Для британцев, как и для американцев, Корея была просто полем боя, на котором испытывалась воля и решимость Запада и, пусть с неохотой, отстаивались жизненно важные принципы. Только и всего.

Общественная поддержка войны в Корее к осени в Британии заметно ослабела. В своей пламенной речи на съезде Лейбористской парии 2 октября Бевин напустился на малодушных и колеблющихся. Просто смехотворно предполагать, заявил он, будто военное вмешательство в корейские события имело альтернативу:

Думаете, нам это нравится? Неужели вы считаете, что после стольких лет борьбы, которую лейбористы вели в надежде добиться наконец покоя и мира на планете, нам нравится это делать? Покажите мне министра, которому захочется идти в палату общин просить 3600 миллионов фунтов на войну. ‹…› Кто из делегатов этого съезда готов сообщить своим избирателям, что мы зря платим сейчас этот страховой взнос за свою безопасность? Мы обвиняли консерваторов в том, что они видели, куда движется Гитлер, но ничего не предпринимали… поскольку отказывались участвовать в создании системы коллективной безопасности… ‹…› Теперь у власти мы. Неужели мы откажемся сделать то, к чему призывали других, что могло бы предотвратить войну в 1939 году, если бы только они это сделали[211].

Американцы признавали Бевина единственным представителем британского Кабинета министров после Эттли, который обладал подлинным весом на международной арене. Однако никаких аплодисментов и выражения признательности министр иностранных дел, к тому времени уже порядком утомленный и растерявший здоровье, не удостоился. Военачальники из Штаба обороны требовали на программу перевооружения по крайней мере 3800 миллионов фунтов, которых у Британии не было. Двадцать девятого ноября палата общин выразила недовольство очевидной неосведомленностью Бевина о происходящем в Корее. День ото дня росли страхи, досада и недоумение при виде разверзающейся пропасти, в которую толкал союзников Макартур. Американцев, в свою очередь, раздражали причитания союзников по поводу гипотетических последствий действий ООН, тогда как грозило самое что ни на есть реальное поражение на поле боя. Британии придется выбирать, считал Вашингтон: либо она несет ответственность, возлагаемую на нее статусом крупной союзницы и мировой державы «первого класса», и претендует на соответствующее этому статусу обращение, либо подчиняется экономической необходимости уклониться от этой ответственности и смиряется с ослаблением своего влияния на Соединенные Штаты.

Однако посмотреть на происходящее настолько беспристрастным критическим взглядом британцы будут готовы лишь много лет спустя. Заявление Трумэна 30 ноября, когда он публично отказался исключить вероятность ядерного удара по Корее, заставило британцев вновь терзаться от неопределенности. В ходе дебатов, состоявшихся вечером в палате общин, министр иностранных дел Эрнест Бевин дал понять, что у него нет четкого представления о намерениях Америки в отношении Китая и вообще о каких-либо изменениях в политике США на Дальнем Востоке. Лидер оппозиционной партии тори Ричард Остен Батлер высказался так:

Я хотел бы сразу перейти к обстоятельствам, которые стали известны сегодня вечером и уже вызвали у многих из нас немалую озабоченность и тревогу… ‹…› Хочу выразить – по крайней мере, от своего имени и, полагаю, от имени множества уважаемых членов парламента – огромное беспокойство, тот ужас, который многим из нас внушает использование этого оружия в ситуации, которую совесть не позволит нам охарактеризовать как не оставляющую нам иного выбора.

Премьер-министр Эттли выразил Батлеру искреннюю симпатию и согласие с ним. Даже Черчилль, которого никто не обвинял в недостатке рвения в противостоянии коммунизму, заявил в палате общин: «ООН должна сделать все, что в ее силах, чтобы не ввязаться в войну с Китаем, из которой она уже не сможет выпутаться. ‹…› Чем скорее эта диверсия на Дальнем Востоке… будет приведена в нечто вроде статического состояния и ситуация стабилизируется, тем лучше… ‹…› Потому что судьба мира будет решаться в Европе… именно там сосредоточена основная опасность». Завершая дебаты, Эттли сообщил, что вызвался лететь в Вашингтон на встречу с президентом.

В борьбе за Южную Корею Британия всегда оставалась младшим партнером Соединенных Штатов, но при этом в 1950 году она занимала безоговорочное второе место среди некоммунистических держав и была самым важным союзником США. Встреча Эттли с Трумэном в декабре 1950 года предоставила им обоим ценную возможность изложить свое личное мнение по поводу текущего состояния глобальной конфронтации. C самого начала корейской войны позиция британцев была окрашена страхом, что Дальний Восток отвлечет стратегическое внимание Америки от Европы. Кроме того, для Британии, учитывая жизненно важные торговые интересы на Дальнем Востоке, открытый конфликт с Китаем был категорически нежелателен. Эттли прибыл в Вашингтон «не просто как представитель Великобритании и даже союзников США в НАТО». Он выражал «страхи и сомнения всех государств, поддержавших первоначальное решение ООН дать отпор Северной Корее»[212]. Трумэн же выступал на переговорах как лидер страны, чьи войска прямо сейчас терпели позорное поражение на поле боя, а сама она переживала политический кризис. Сенатор Маккарти требовал отставки Ачесона и Маршалла и угрожал импичментом президенту. Сам приезд Эттли был на руку республиканским критикам Трумэна, поскольку служил свидетельством нежелательного влияния ослабленной Европы на американскую политику – той самой силы, из-за которой, по утверждению республиканцев, Штаты «упустили» Китай. Даже если бы Вашингтон тонул в проливном дожде, британцы поступили мудро, прибыв в аэропорт без зонтов.

Начавшиеся 5 декабря обсуждения с участием британских и американских начальников штабов были омрачены опасениями, что, возможно, придется вывести войска ООН с Корейского полуострова. Фельдмаршал Слим первым делом спросил у американской делегации, был ли отдан Макартуру приказ отступать. Маршалл ответил, что такого приказа главнокомандующему не отдавали, но уведомили, что «его первоочередная забота сейчас – безопасность войск, находящихся под его командованием». Вероятно, самым важным итогом этих переговоров стало заверение, которое Эттли получил от Трумэна, что Соединенные Штаты не рассматривают возможность активного применения ядерного оружия в Азии. Кроме того, немалая часть дискуссии была посвящена экономическим и финансовым трудностям проведения британской программы перевооружения, которую Вашингтон всецело поддерживал. В то время Соединенные Штаты обладали огромной долей мирового запаса жизненно важных металлов и других стратегических материалов. Британцы дали понять, что без более широкого доступа к ним они не смогут наращивать оборону.

Посол Великобритании в Вашингтоне сэр Оливер Фрэнкс, благодаря тесной дружбе с Ачесоном оказавшийся одним из ключевых участников этих переговоров, считал, что правительство Штатов на самом деле никогда всерьез не предполагало использовать ядерное оружие в Корее. Возможно, он недооценивал тяжесть последствий для Трумэна, в случае если бы американцев выдворили из Кореи с огромными потерями. Однако даже Фрэнкс, как и Эттли, признавал опасения, связанные с тем, на что могут пойти американцы, «если их припрут к стене»: «Что будет, если войска ООН погонят противника на территорию Китая или начнут бомбить тот берег Ялу? Что, если на Дальнем Востоке начнется настоящая война, та самая, с большой буквы? Меньше всего на свете мы хотели бы, чтобы Соединенные Штаты увязли в схватке с Китаем, потому что этому не будет конца»[213].

Самой интересной особенностью этих обсуждений была ясность принципиально разных позиций британцев и американцев по отношению к коммунистическому Китаю. Британцы гнули свою линию: полномасштабной войны с Китаем необходимо избежать любой ценой. Они по-прежнему были убеждены, что представительство Китая в ООН – это козырь, который нужно разыгрывать в переговорах с Пекином. Американцы были с этим категорически не согласны. Ачесон утверждал, что, «по его мнению, главной движущей силой, несомненно, была Россия, а не Китай. Вмешательство Китая явно не могло состояться без того или иного обещания поддержки со стороны Советов. Мало кому придет в голову советовать президенту ввязываться в полномасштабную войну с Китаем на суше, море и в воздухе, однако по поводу переговоров настрой гораздо менее оптимистичный… ‹…› Худшего момента, чтобы о чем-то договариваться с коммунистическими силами, просто не придумать». Ачесон, традиционно симпатизировавший Европе, довольно резко напомнил британцам на встречах в Вашингтоне о глобальной ответственности Соединенных Штатов и не стал скрывать свою уверенность в том, что позиция Британии по отношению к Китаю продиктована эгоцентрическими политическими и коммерческими соображениями. Если США сейчас отступятся на Дальнем Востоке, для них все кончено: «Нагрянут русские и китайцы, и тогда другие дальневосточные страны будут подлаживаться под них».

Американцы тоже считали, что армия Макартура вряд ли удержится в Корее. Они охотно согласились бы договориться о прекращении огня на условиях восстановления довоенного территориального разграничения, но возможности добиться этого в сложившейся обстановке не видели. Трумэн попросил отметить в протоколе, что он не может пойти на добровольный вывод войск из Кореи: «Мы должны сражаться до конца. Если мы проиграем, то, по крайней мере, проиграем достойно».

Эттли без колебаний подтвердил, что британцы будут стоять плечом к плечу с американцами на плацдарме. Но затем он перешел к гораздо более спорному китайскому вопросу. Эттли полагал, что Британия и США по-разному воспринимают новый Китай и было бы ошибкой считать Пекин пешкой Москвы. Политика Запада должна быть направлена на то, чтобы оторвать китайцев от русских. Запад может с глубоким удовлетворением смотреть на другие страны – Индию, Пакистан, Бирму, народам которых позволили претворить в жизнь свои националистические чаяния. Ачесон ответил, что согласен с общей оценкой Эттли, но не очень понимает, как она поможет определиться с ближайшими действиями. Когда британцы выразили озабоченность тем, что удар по материковой части Китая может создать угрозу их интересам в Гонконге, Малайе и Сингапуре, Брэдли саркастически поинтересовался, будет ли нападение китайцев на Гонконг расцениваться как объявление войны, если атака китайцев на американские войска в Корее таковым не считается. Фельдмаршал Слим спросил, есть ли вероятность, что ограниченная война с Китаем послужит поводом к исполнению советско-китайского Договора о дружбе. Маршалл ответил утвердительно, и Трумэн заявил, что понимает его обеспокоенность этой перспективой. Слим заметил, что если в войну вступят советские ВВС, «прощание неизбежно».

На послеобеденном заседании в британском посольстве 7 декабря дошла очередь и до животрепещущего вопроса о Макартуре, и Эттли выразил тревогу от имени британцев. Трумэн согласился, что некоторые заявления Верховного главнокомандующего были неуместны. Ачесон обратил внимание на два вопроса: «Во-первых, имеет ли какое-либо правительство контроль над генералом Макартуром (по этому пункту он пожелал оставить свое мнение при себе) и, во-вторых, какие меры должны быть приняты для консультаций в будущем?» Маршалл заявил, что войны ведутся не комитетами. И все же британцы решительно подчеркивали свои серьезные опасения по поводу прямых военных действий против Китая. Когда они покидали Вашингтон после саммита, больше всего их беспокоило то, что они, похоже, «не убедили американцев в необходимости приложить все усилия для политического урегулирования отношений с Китаем и не поколебали их намерения повести некую “ограниченную войну” против Китая»[214].

Как и все это время с самого начала корейской войны, Британия поддерживала Америку прежде всего из опасения, что в случае отказа от поддержки Америка сочтет поведение западных союзников предательством, а это чревато катастрофическими политическими и стратегическими последствиями для Европы. Это не значит, что на самом деле британцы не разделяли негодования Вашингтона по поводу северокорейской агрессии, просто они боялись, что политическая и военная цена, которую придется заплатить за сохранение шатающейся диктатуры Ли Сын Мана в Южной Корее, превысит любые возможные выгоды. Этот страх сохранится до самого конца войны.

Что касается американской стороны, то президент Трумэн и его советники прекрасно понимали, в отличие от большей части американцев, что легитимность политики США на Дальнем Востоке сильно зависит от того, удастся ли и дальше показывать, что борьба в Корее ведется не просто за национальные интересы США, но за более важные принципы, которые поддерживает целая группа стран. Даже если делегация Эттли в Вашингтоне не добилась явных гарантий по многим вопросам, определенные негласные договоренности были достигнуты: прежде всего, без предварительной консультации с Британией и другими основными союзниками никакие крупные шаги, ведущие к расширению масштабов войны, предприниматься не будут. Эта уступка чувствам британцев, как ее стали называть в высших военных кругах США, вызвала недовольство в «Дай-Ити» и среди других офицеров, полагавших, что пришла пора для решающего сражения с коммунизмом. Во время кризиса, который разразится весной следующего года, все сказанное на вашингтонских встречах в декабре 1950 года, сдобренное вдобавок слухами и подозрениями, перерастет в лагере Макартура в уверенность в англо-американском заговоре против Верховного главнокомандующего.

Возможно, британская делегация возвращалась бы в Лондон менее успокоенной, если бы знала, что президент пусть и не лгал им, но не раскрыл планируемые масштабы применения Штатами ядерного оружия в случае чрезвычайных ситуаций. С середины ноября Оперативно-плановый отдел сухопутных войск и Объединенный комитет по вопросам стратегических исследований рассматривали и анализировали вероятность использования ядерного оружия в Корее. Двадцать восьмого ноября Оперативно-плановый отдел рекомендовал вооруженным силам обеспечить готовность «мгновенно применить ядерную бомбу… если и когда на то будет распоряжение президента». Седьмого декабря Ачесон совершенно правильно предсказал, что британцы потребуют консультаций по поводу любого запланированного американцами применения ядерного оружия. Он записал тогда, что пообещает «подстроиться под британцев… но не согласится ни на какие ограничения свободы своих действий»[215]. Когда китайцы вошли в Пхеньян, Объединенный комитет начальников штабов отправил всем командованиям меморандум, гласивший, «что сложившаяся ситуация в Корее значительно увеличила вероятность всеобщей войны» и предписывавший «командирам, которым адресован данный документ, принять все возможные меры, чтобы повысить готовность, не создавая паники»[216]. В декабре-январе в Соединенных Штатах широкую поддержку приобрело мнение, что недопустимо подвергать вооруженные силы страны издевательствам со стороны коммунистов, если можно призвать на помощь вершину американской технической мысли – ядерную бомбу. Руководители четырех крупнейших ветеранских объединений обратились к президенту с петициями, призывающими использовать «все необходимые средства», чтобы остановить коммунистов[217]. Двадцать четвертого декабря Макартур подал список «целей возмездия» в Китае и Северной Корее, для которых требовалось в общей сложности двадцать шесть атомных бомб. Он запросил четыре бомбы для удара по коммунистическим войскам в Северной Корее и четыре для «критических скоплений воздушных сил противника», остальные предполагалось сбросить на военные объекты и промышленные центры противника[218]. Политики, в частности сенатор Оуэн Брюстер и конгрессмен Мендель Риверс, напоминали в публичных выступлениях о том, как эффективно подействовало ядерное оружие на японцев.

Жестко и категорично обозначив перед британцами неприемлемость договора о прекращении огня с китайцами на условиях капитуляции войск ООН, Трумэн с советниками подчеркивали, как в результате вмешательства китайцев изменились задачи США в корейской войне. Спустя несколько дней боев и отступлений Вашингтон автоматически отказался от перспективы руководить единым некоммунистическим корейским государством. Теперь администрация была готова рассмотреть предложение о мире на условиях восстановления довоенного статус-кво с разделением Кореи по 38-й параллели. В «Дай-Ити», однако, эту судьбоносную смену настроения приняли в штыки.

Как ни раздражала порой американцев неприкрытая демонстрация шкурных интересов, видевшаяся им в поведении британцев, после визита Эттли они долго размышляли над тем, что было сказано британской делегацией. Во-первых, британцы заставили их всерьез усомниться в вероятной эффективности ограниченной войны с Китаем. Что могло быть хуже для Штатов, чем начать блокаду китайского побережья или даже бомбардировку промышленных объектов, а потом обнаружить, что на действия Пекина это никак не повлияло? На заседании Совета национальной безопасности 12 декабря Ачесон заявил, что англо-американские переговоры подчеркнули важность сохранения тесных отношений с Британией, «поскольку пустить в ход имеющуюся у США мощь можно только в сотрудничестве с британцами».

После отбытия британской делегации в Штатах с нарастающим ожесточением начали разгораться публичные и частные обсуждения политики в Корее. Репутация администрации среди избирателей снизилась до беспрецедентно низких показателей. По данным опроса Гэллапа, проведенного 8 декабря, 49 % участников не одобряли результаты деятельности Трумэна как президента и только 20 % тех, кому что-то говорило имя Ачесона, отзывались о нем положительно. Парадокс того периода заключался в том, что правые республиканцы попеременно требовали то объявить полноценную войну Китаю, то немедленно уйти из Кореи. Согласно январскому опросу общественного мнения, вступление Америки в корейскую войну считали ошибкой 49 % американцев, а за немедленный уход американских войск с полуострова высказались 66 %. Подобные противоречия станут до боли знакомыми в следующем поколении, в разгар другой войны в Азии. В 1950 году они отражали бессильные политические метания общественности, не привыкшей к невозможности исполнения своей воли (будь то у себя в стране или за ее пределами), к военным поражениям (тем более от рук примитивного народа) и необходимости терпеть и ждать. Простые американцы смутно представляли себе, что происходит в Корее, но нехотя признавали, что ни славы, ни счастья оттуда ждать не приходится. Риторика республиканцев, требующих применить всю полноту американской военной мощи для усмирения азиатов, была несравненно понятнее неуверенных призывов правительства держать себя в рамках. Почему Соединенные Штаты должны проявлять сдержанность, когда противник явно этого не делает?

В надежде донести до понимания общественности важность и серьезность происходящего в Корее 16 декабря Трумэн объявил в Штатах чрезвычайное положение. Теперь – по возвращении генерала Коллинза после визита на полуостров 8 декабря – правительство уверилось, что Корею можно (и нужно!) удержать. Кеннан и Раск припомнили отступничество британцев, бросивших в 1940 году своих союзников в Дюнкерке: отказ от Южной Кореи сейчас «показал бы плохой пример того, что значит быть другом Соединенных Штатов». Трумэн и его советники намеревались не поддаваться призывам союзников к немедленному прекращению огня и принятию резолюции ООН соответствующего содержания. Армия Макартура, решили они, должна улучшить свое военное положение, вернуть утраченные позиции и тогда можно будет вести переговоры на разумных основаниях. Чтобы умиротворить мировую общественность, Вашингтон решился на отчаянный и рискованный дипломатический ход: поддержать резолюцию ООН, предложенную 11 декабря группой азиатских стран, которая призывала к немедленному прекращению огня в Корее. Американцы, не желавшие ничего подобного, рассчитывали на то, что ее отклонят китайцы.

Надежды американцев благополучно осуществились: китайцы и в самом деле отклонили резолюцию, поскольку она не призывала ни к выводу всех иностранных войск, ни к уходу 7-го флота от Тайваня, ни к признанию Пекина в ООН. Теперь Вашингтон продвигал собственную резолюцию, в которой наперекор глубочайшим опасениям Британии и других союзников заклеймил Китай как агрессора. Даже Брэдли с его умеренными взглядами полагал: если Штаты потерпят позорное поражение и будут изгнаны из Кореи, придется ответить ударами с воздуха по материковой части Китая.

По мере того как в новом году положение войск в Корее продолжало ухудшаться, между американскими политическими и военными руководителями все отчетливее обозначались разногласия в отношении возможных ответных мер. Адмирал Шерман, по-прежнему самый воинственный представитель Объединенного комитета начальников штабов, вскоре после Нового года потребовал, чтобы Америка перестала ходить вокруг да около и объявила Китаю полноценную войну. Двенадцатого января Объединенный комитет рекомендовал нанести по Китаю «разрушительные удары с воздуха и с моря», если коммунисты атакуют американские войска за пределами Корейского полуострова. Кроме того, комитет выступал за то, чтобы спонсировать партизанские действия в Китае, позволив гоминьдановцам вторгнуться на материковую часть, а также провести «авиационную разведку» Маньчжурии и китайского побережья. Если ООН на это не согласится, заявлял адмирал Шерман, «значит, настала пора Штатам перейти к односторонним действиям». Видя, что Ачесон и Совет национальной безопасности встретили эти заявления без энтузиазма, Брэдли подчеркнул, что Объединенный комитет не ведет речь о крупномасштабном вторжении на материковую часть Китая, однако отметил, что «общественность активно требует, чтобы Штаты уже что-то предприняли», при необходимости в одностороннем порядке. Маршалл принял эту точку зрения, но предположил, что в таком случае – если Соединенные Штаты станут действовать в Корее в одиночку – ООН превратится в банальную площадку для дискуссий. Трумэн же отложил окончательное решение, отправив вопрос о прямых действиях против Китая на доработку.

Затем, на рубеже января – февраля, настроение в Вашингтоне начало незаметно меняться. Когда стало понятно, что абсолютный разгром в Корее войскам не грозит, стоящий перед правительством выбор утратил остроту, страсти немного улеглись и самые драматичные варианты развития событий ушли в тень. Аналитики из Госдепартамента активно опровергали точку зрения, что вмешательство Китая в боевые действия в Корее означает подготовку Советами новой мировой войны. Вашингтон начал наконец пристальнее присматриваться к более узким, более националистическим причинам действий китайцев. В глазах «ястребов» войны, самым ярким представителем которых был Макартур, смена настроений в Вашингтоне свидетельствовала о том, что Вашингтон сдает позиции, уступая трусливым малодушным союзникам, прежде всего британцам. Однако британцы могли вполне обоснованно утверждать, что развитие событий все отчетливее подтверждает именно их интерпретацию поведения китайцев. «Мы сражаемся не с той страной, – заявил Ачесон генералу Брэдли. – Мы сражаемся со вторым составом, тогда как наш подлинный враг – Советский Союз»[219]. Высокопоставленные сотрудники администрации Трумэна и Госдепартамента все чаще стали высказывать мнение, которое в последующие месяцы возобладает: Соединенные Штаты ведут в Корее не ту войну, не с той коммунистической державой. Тридцатого января Пекин сделал жест, к которому Маршалл призвал отнестись «крайне серьезно», – попытался направить правительству США письмо. Потери с китайской стороны, судя по оценкам ЦРУ, должны были вызывать у Пекина растущее беспокойство. Вашингтон постарался держать нос по ветру, улавливая возможные признаки заинтересованности китайцев в прекращении огня. Двенадцатого февраля Чарльз Бертон Маршалл из Отдела политического планирования Госдепартамента в разговоре с Полом Нитце убеждал, что стабилизация в Корее поможет «сохранить лицо представителям обеих сторон»[220]. Несомненно, больше, чем кто-либо, помог урезонить наиболее воинственных советников президента Ачесон, который без устали призывал обсудить все еще и еще раз – и повременить. Его доводы против любой эскалации конфликта или смены политики на Дальнем Востоке были вкратце изложены в документе Госдепартамента от 23 февраля:

а) способность оси Москва – Пекин нанести решающее поражение силам ООН, если они так решат; б) риск распространения корейского конфликта на другие территории и перерастания во всеобщую войну в то время, когда [США] на риск всеобщей войны пойти не могут; в) большая дополнительная нагрузка на рынок рабочей силы и ресурсы Америки при отсутствии четко прогнозируемого результата; г) разобщение в стане союзников [Америки] и в ООН в отношении поддержки в корейской кампании и д) отвлечение дополнительных усилий США от других жизненно важных задач[221].

Сосредоточив все внимание на просчетах Вашингтона и Лондона зимой 1950–1951 годов, очень легко забыть о просчетах другой стороны. Продемонстрируй Пекин в конце 1950 года готовность договариваться о прекращении огня на условиях восстановления довоенного положения в Корее, правительство Мао Цзэдуна оказалось бы в достаточно сильной позиции, чтобы добиваться представительства в ООН и отделить Америку от ее союзников, если бы Вашингтон неохотно шел на переговоры. Макартур был не одинок в своей гордыне. Пекин пребывал в плену иллюзий, что до полной военной победы и объединения Кореи под властью коммунистов уже рукой подать. С декабря по май, терпя поражение за поражением от войск ООН, китайцы постепенно убедились в том, что полная победа недостижима, и тем не менее они упорно стояли на своем, пока окончательно не упустили и благоприятный момент, и политическое преимущество. В декабре авторитет Китая как первой коммунистической страны, одержавшей верх над Западом, находился в зените. Если бы Пекин согласился пойти на переговоры, чтобы положить конец конфликту, пока его армия еще побеждала, высокий статус Китая как военной державы на ближайшее десятилетие был бы обеспечен. Вместо этого, продолжая войну, коммунисты дали Западу время укрепить военную мощь и продемонстрировать, что даже самая большая крестьянская армия может быть отбита и разбита. Если Вашингтон допустил катастрофический просчет осенью 1950 года, предприняв наступление на Ялуцзян (Амноккан), то Пекин совершил не менее роковую ошибку зимой, замахнувшись на победу, которая оказалась ему не по плечу.

Решение Америки отказаться от распространения войны на территорию Китая зимой 1950 года почти наверняка было продиктовано не столько моральными соображениями, сколько прагматическими. У Штатов были все основания сомневаться в том, что бомбардировка Китая, заброска гоминьдановцев Чан Кайши на материк или блокада повлияют на способность Китая продолжать войну в Корее или на стабильность режима Мао Цзэдуна в Пекине. Зато любая из этих мер всерьез угрожала спровоцировать вмешательство Советского Союза. И у Пентагона не было уверенности, что при таком раскладе американские войска на Дальнем Востоке удержат свои позиции – или что все это не перерастет в третью мировую. Любая крупная инициатива против Китая со стороны США могла стоить Вашингтону поддержки ООН или, что еще серьезнее, западных союзников. Нет, президента Трумэна и его советников совершенно не воодушевляла и даже не удовлетворяла политика ограниченной войны с ограниченными целями, которой они негласно стали придерживаться зимой 1950 года, понимая, что казавшаяся прежде неминуемой победа ускользает из их рук. Однако все эти дебаты и их исход еще проявят себя через три месяца, когда достигнет апогея противоборство с генералом Дугласом Макартуром. Макартур начнет вновь поднимать вопрос о войне и о ее распространении на Китай, к тому моменту в Вашингтоне уже закрытый.

Насколько близко подошли Соединенные Штаты зимой 1950 года к применению ядерного оружия против китайцев? Гораздо ближе, надо сказать, чем хотели верить их союзники в то время. Если Трумэн и его правительство отказывались брать на себя ответственность за столь ужасное деяние, то военное руководство, начиная с Объединенного комитета начальников штабов и ниже, было настроено не столь однозначно и, казалось, не слишком было обеспокоено такой перспективой. По мере улучшения военной ситуации в Корее вашингтонские власти перестали рассматривать вариант ядерного удара. Но если бы китайцам удалось развить свое преимущество и обратить поражение сил ООН в полный их разгром, если бы отступающая 8-я армия не сумела остановиться и с огромными потерями устремилась к береговым портам, невозможно поручиться, что Трумэн устоял бы перед требованием продемонстрировать Китаю ядерную мощь Штатов. Давление на политиков со стороны военной верхушки перед лицом надвигающейся стратегической катастрофы могло стать непреодолимым. Так что вполне возможно, что люди, переломившие ход событий для войск ООН в Корее в первые недели 1951 года, спасли мир от кошмара новой Хиросимы в Азии.

3. Появление риджуэя

Новый, 1951 год войска ООН в Корее начинали, все еще теряя позиции и все еще находясь в отчаянном положении. Однако более чем за неделю до этого произошло событие, которому было суждено оказать решающее влияние на перелом в ходе войны в Корее. Утром 23 декабря генерал Уолтон Уокер ехал из своего штаба в штаб 27-й бригады Содружества. Доблестный герой Пусанского периметра был измотан и почти сломлен. Ссоры с Алмондом, разгром войск, понимание, что Макартур подумывает снять его с должности, привели к тому, что боевой дух командующего 8-й армией и его штаба снизился до такого же жалкого уровня, как в войсках. В штабе 8-й армии офицеры открыто обсуждали эвакуацию как единственный выход и, не стесняясь, говорили о том, что каждое подразделение должно иметь свой «маршрут отхода». Уокер был, вне всякого сомнения, человеком отважным. Но не умным. Он отдал все, что мог, делу ООН. И вот по дороге в штаб перед джипом Уокера вдруг выскочил грузовик южнокорейской армии. В результате столкновения генерала выбросило из машины, от полученных травм головы он скончался по пути в госпиталь.

Генерал Мэтью Риджуэй потягивал вечерний коктейль в гостях у друга, когда его вызвали к телефону. Звонил начальник штаба армии, Лоутон Коллинз, чтобы сообщить о гибели Уокера и о том, что Макартур просит Риджуэя стать его преемником. Не желая возбуждать лишнего любопытства у товарищей, Риджуэй задержался еще ненадолго, допил коктейль и только потом отбыл домой со своей супругой. Наутро, в субботу, он заглянул в Пентагон забрать бумаги, переговорил наскоро с главнокомандующим ВМС США Шерманом и тем же вечером вылетел в Токио, не успев до отъезда еще раз повидаться с семьей. В аэропорт Ханэда он прибыл незадолго до полуночи в Рождество, а на следующее утро, в 9:30, предстал перед Макартуром в «Дай-Ити». Верховный главнокомандующий не скрывал своего горячего желания отправить гоминьдановцев в атаку на материковый Китай, чтобы ослабить натиск на Южную Корею. Он продемонстрировал острую озабоченность «вакуумом боевых задач», в котором, по его мнению, пребывала армия, пока политики определялись с дальнейшим курсом. Макартур в самых мрачных тонах обрисовал военную ситуацию, но пообещал поддержать Риджуэя в любых его действиях: «Восьмая армия в твоем распоряжении, Мэтт. Делай, что считаешь правильным». В 16:00 того же дня, 26 декабря, Риджуэй уже дрожал от холода на приангарной площадке в Тэгу, беседуя с начальником штаба 8-й армии генералом Левеном Алленом.

Мэтью Банкеру Риджуэю было пятьдесят шесть. Вторую мировую он начал подполковником в Отделе планирования Военного министерства, где прослужил до 1942 года. После этого он был назначен сначала помощником командующего, а затем командующим 82-й воздушно-десантной дивизией, которую с блеском возглавлял в высадках на Сицилии и в Нормандии. В августе 1944 года он принял командование восемнадцатым воздушно-десантным корпусом, под его началом тот прошел Арденнскую кампанию. Не только соотечественники, но и британские союзники считали его одним из самых выдающихся американских полководцев той войны. Если бы в Арнеме командовал он, а не Браунинг, исход той операции мог быть совершенно иным – уж точно не таким катастрофическим. Риджуэй обладал практически всеми воинскими доблестями: отвагой, умом, решительностью, беспощадностью. Граната и индивидуальный перевязочный пакет, которые он цеплял на походные плечевые ремни, стали его фирменным атрибутом – как черный берет у Монтгомери или пистолеты у Паттона. Кто-то сказал цинично, но точно: Уолтон Уокер своей гибелью спас 8-ю армию, освободив место для Риджуэя. Трудно переоценить важность вклада, который внес Риджуэй в дело ООН в Корее и в обеспечение приемлемого исхода войны.

Риджуэй прибыл 26 декабря полный надежд: коль скоро напор китайцев удалось сдержать, возможно, он сумеет организовать стремительное контрнаступление. Однако уже через несколько часов, посетив свои формирования, Риджуэй понял: «Наши войска просто не готовы ни морально, ни интеллектуально к тому, что я планировал… ‹…› Бойцы, которые встречались мне по дороге, те, с кем я останавливался поговорить и выяснить, какие есть претензии, – все они тоже привели меня к выводу, что армия в раздрае, они не уверены ни в себе, ни в командовании, не понимают, что они здесь делают, и задаются только одним вопросом: когда наконец услышат заветный гудок транспорта, который увезет их домой»[222].

Новый командующий обнаружил, к своему негодованию, нехватку необходимого зимнего обмундирования и снаряжения, перебои с питанием и недостаток доступных войскам второстепенных предметов снабжения. «Во многих случаях я обнаружил прискорбный дефицит руководства, и об этом заявил прямо». Риджуэя, мягко говоря, не обрадовала «неготовность армии отказаться от определенных бытовых удобств, страх перед отходом с немногочисленных дорог, нежелание передвигаться без радио- и телефонной связи, а также неспособность проявить воображение, имея дело с врагом, которого они существенно превосходили в огневой мощи и обладали преимуществом над ним в воздухе и окрестных морях»[223]. Риджуэй встретился с сэром Робертом Мансергом и, по словам британского генерала, сообщил ему, что «необходима подготовка, а также затронул проблему изнеженности в войсках. Я сказал, что весь личный состав ощущает недостаток информации и находится в вакууме. Он ответил, что ничего по этому поводу мне сказать не может, поскольку знает только одно: “Стоять и сражаться”»[224].

Поразительная трансформация 8-й армии после прибытия нового командующего произвела глубочайшее впечатление на всех, кто ее наблюдал. «Это было невероятно, американцы и их дисциплина изменились до неузнаваемости, – вспоминает британский артиллерист[225]. – Они начали мыть свои автомобили и все такое!» Командир 27-го пехотного полковник Джон Михаэлис назвал «волшебством то, как Риджуэй взял разбитую армию и все перевернул. Это был глоток свежего воздуха, без которого армия задыхалась»[226]. С самого начала Риджуэй потребовал заново ознакомиться с местностью и наметить основные точки, которые нужно будет оборонять. Теперь тактика будет сосредоточена на эшелонированной обороне – и эшелонированном наступлении, при этом части будут обеспечивать защиту своих флангов от скрытного проникновения противника. Прежде всего армия должна оторваться от дорог, должна быть готова брать и удерживать высоты – кое-кто из британских офицеров недоумевал прежде, глядя, как американские части окапываются, чтобы защищать придорожные позиции у подножия высоких холмов, где их ничего не стоило накрыть огнем. Работой командиров корпуса и дивизий Риджуэй тоже остался недоволен. Он написал Коллинзу в Вашингтон, настоятельно призывая открыть глаза американцам в правительстве и всей стране на происходящее в Корее, требуя «твердости духовной и телесной». Его выводила из себя озабоченность 8-й армии – и штаба в «Дай-Ити» – эвакуацией с полуострова. Риджуэй считал, что в этом нет ни малейшей необходимости. Единственная чрезвычайная ситуация, к которой он был согласен готовиться, – отход на новый Пусанский периметр, только на этот раз предполагалось окопаться как следует и провести беспрецедентную подготовку. Вскоре начальник инженерно-технической службы и тысячи корейских рабочих уже трудились круглыми сутками, выстраивая на юго-востоке мощную линию обороны.

Риджуэй – а вскоре и Макартур – осознали огромное преимущество своих сокращающихся путей снабжения, тогда как у китайцев логистика, и без того хлипкая, работала уже на пределе возможностей. Двадцать шестого января Макартур сообщил британскому бригадиру Бэзилу Коуду, что на Ялуцзяне (Амноккане) китайцы, вероятно, могут обеспечивать миллион бойцов, но на линии фронта, проходящей через Пхеньян, это число снижается до 600 000, на 38-й параллели – до 300 000, а в сорока милях к югу от Сеула – до каких-нибудь 200 000. Это была одна из наименее оторванных от реальности оценок Верховного главнокомандующего. По сообщениям пленных, не менее 50 % боевого состава на китайской линии фронта страдало от обморожений. «Как бы нам ни хотелось продолжать теснить врага, пришлось умерить аппетиты, – сказал Ху Сэн, сотрудник штаба маршала Пэн Дэхуая. – Китай не был готов к изменившейся военной ситуации, созданной наступлением в глубине обороны противника. Мы больше не могли обеспечивать подкрепление нашей армии в Корее, поскольку не в состоянии были подвезти новые резервы». Китайское наступление выдохлось. Пережившие сокрушительный удар войска ООН и приславшие их страны готовились вновь перехватить инициативу в корейской войне.

Глава 10

Заклятый враг. Отставка макартура

В декабре 1950 года парадоксальным образом генерал Дуглас Макартур задался целью убедить своих политических хозяев в Вашингтоне не только в том, что корейскую войну выиграть не получится, но и в том, что войска ООН неминуемо ждет полнейший разгром. Его штаб запустил пропагандистскую кампанию, исполненную глубочайшего пораженческого пессимизма. Они завышали численность китайских войск, предположительно уже находящихся в Корее или подлежащих призыву. Они упорно сомневались в способности армий ООН выдержать столкновение с противником. Уверенность Верховного главнокомандующего в том, что войну с коммунистами в Корее нужно переносить на территорию Китая, превратилась в навязчивую идею. Он забрасывал Объединенный комитет начальников штабов письмами и телеграммами, продолжая доказывать необходимость бомбардировки мостов через Ялуцзян (Амноккан) и территории на том берегу.

Мы никогда не узнаем наверняка, насколько влияла на отношение Макартура к китайцам его уязвленная гордость и насколько им овладела жажда банальной мести народу, разбившему в пух и прах его надежды и триумф в Корее. Но можно не сомневаться, что зимой 1950 года то самое чувство особого предназначения, которое вело Макартура после Коррехидора обратно через Тихий океан к восстановлению Японии, спасению Южной Кореи и высадке в Инчхоне, теперь нашептывало ему, что он должен выступить против коммунистического Китая. Вероятно, он не считал, что восстановление националистического режима Чан Кайши в Пекине отнюдь не в его власти. Конечно, энтузиазм Макартура по поводу ввода гоминьдановских войск в Корею в максимально возможном количестве выходил за рамки любых соображений о военной ситуации на полуострове. Если в Корее будут развернуты крупные тайваньские силы и если они смогут загнать полчища «добровольцев» Мао обратно за Ялуцзян (Амноккан), разве можно будет противиться желанию позволить им теснить китайцев и дальше? Учитывая накал воинствующего антикоммунизма в Соединенных Штатах, в случае если тайваньцы дойдут хотя бы до границы собственной страны, разве не подвергнется правительство Трумэна непреодолимому давлению в надежде отменить «потерю» Китая, ставшую таким горем для многих именитых американцев? «Отважный, блестящий, величественный, – писал один из биографов Макартура, Уильям Манчестер, – он возвышался над Кореей, словно колосс, пока его не подкосил заклятый враг – его собственная гордыня. Закончить карьеру проигрышем? Получив шах и мат? Для него это было смерти подобно»[227].

Шестого декабря в попытке прервать льющийся из «Дай-Ити» поток неистовства Трумэн президентским указом призвал все командование театром военных действий США соблюдать «крайнюю осторожность» в публичных высказываниях и визировать их предварительно в Госдепартаменте или Министерстве обороны. Но Макартур продолжал свою пропагандистскую кампанию, озвучивая корреспондентам свои угрозы или требования, но только «не для протокола». Если его вынудят продолжать войну при нынешних ограничениях, наложенных Вашингтоном, предостерегал Макартур, существует реальная опасность, что придется выводить войска со всего полуострова.

Его игре положили конец. Двадцать девятого декабря новая директива Объединенного комитета начальников штабов подтвердила, что крупных подкреплений ему ждать не стоит и что Вашингтон по-прежнему убежден: Корея не подходящее место для развязывания большой войны. От Макартура требовалось всеми силами удерживать фронт на «последовательно расположенных оборонительных позициях». Если его войска оттеснят к Кымгану, Соединенным Штатам действительно придется их выводить. Но Комитет мягко напомнил Верховному главнокомандующему: «Успешное сопротивление китайско-северокорейской агрессии на тех или иных позициях в Корее и подрыв военного и политического авторитета китайских коммунистов крайне важны для наших национальных интересов». Иными словами, Макартур должен был и дальше делать все возможное при существующих условиях.

Генерал на это не согласился. Тридцатого декабря он отправил в Вашингтон ответ, в котором высказал все, что думает о наблюдаемой им в администрации потере воли к победе и попытках сделать его козлом отпущения в грядущей катастрофе. Он выдвинул четыре собственных требования. Во-первых, блокировать побережье Китая. Во-вторых, нанести бомбовые удары с воздуха и моря по китайским военно-промышленным объектам. В-третьих, прислать в качестве подкрепления силам ООН в Корее тайваньские войска. В-четвертых, снять с войск Чан Кайши все ограничения, позволяя им тем самым напрямую атаковать материковую территорию Китая. Эти меры, заявлял Макартур, не только спасут Корею, но и «лишат красный Китай способности вести агрессивную войну, на много поколений вперед устранив его как угрозу миру в Азии».

И снова, на фоне смятения в Вашингтоне, предложения Макартура были отвергнуты. Как ему сообщили, ставки в Корее поднялись настолько высоко, насколько предполагала администрация. Если полуостров не удастся удержать в рамках существующих операций ООН, значит, его придется сдать коммунистам. Макартур в своих посланиях Вашингтону распалялся все больше. Он обвинял Объединенный комитет начальников штабов в подрыве его авторитета и утверждал, что боевой дух в его войсках сильно страдает от «позорной пропаганды, дискредитирующей их боеспособность». Одно это заявление уже свидетельствовало о вызывающей тревогу степени неведения или самообмана по поводу событий во время «большого бегства». Макартур говорил о «невозможных ограничениях и условиях», связывающих его войска по рукам и ногам, и закончил апокалиптической тирадой: 8-я армия будет держаться, «если того потребуют высшие политические соображения, сколько потребуется, пока не будет стерта с лица земли».

Много лет спустя генерал Чарльз Болте, руководитель Отдела планирования в Пентагоне, уже без утайки рассказывал, как нервничали даже представители Объединенного комитета, имея дело с Макартуром: «Мы перед ним дрожали. Если вспомнить, кем он был…»[228] Но, если прежде правительство и Пентагон могли в общении с Макартуром ляпнуть что-то маловразумительное, теперь такого не происходило. На его угрозы и велеречивые тирады отвечали с образцовым достоинством. Новая директива Объединенного комитета от 12 января декларировала намерение придерживаться прежней политики, и на следующий день президент Трумэн в личном письме попытался воодушевить Макартура на дальнейшую борьбу в Корее. Даже если материковую часть придется оставить, убеждал он, можно будет сражаться дальше с прибрежных островов. Пусть даже вывода войск избежать не удастся, остальному миру дадут понять, что уход «вызван военной необходимостью и такого положения дел – военного или политического». «Мы не потерпим и будем бороться с ним, пока агрессия не будет обуздана». Однако через несколько дней доверие к Макартуру сильно пошатнулось: Вашингтон получил доклады от Коллинза, Ванденбурга и Беделла Смита, объехавших корейский фронт. Стараниями Риджуэя настроение там ощутимо менялось, всем хотелось верить, что фронт удастся удержать. Пусть Риджуэй не обладал политическим весом Макартура, ему было не занимать боевого опыта и выдающихся заслуг. Новый командующий 8-й армией дарил Вашингтону надежду и предлагал несравнимо более удовлетворительную оценку ситуации, чем та, что поступала из Токио.

И все-таки по крайней мере в одном отношении Макартур очень точно распознал негласную, но радикальную перемену в политике администрации: никто больше не надеялся и не рассчитывал на объединение Кореи под некоммунистической властью. Теперь Вашингтон сосредоточил все надежды на том, чтобы продемонстрировать Пекину и Пхеньяну достаточную военную мощь, подталкивая их к переговорам о возвращении к довоенному разделению Кореи. С весны 1951 года до окончания войны в 1953 году задачи ООН были откровенно скромными. Войска Риджуэя пытались, не выходя за пределы допустимых для 8-й армии потерь, истребить достаточное число коммунистов и отстоять достаточную территорию, чтобы добиться мира.

И только. Но для многих воюющих этого было недостаточно. На протяжении последующих двух лет становилось все труднее определять цели войны для ООН в понятной и тем более приемлемой терминологии для находящихся на фронте. Даже в верховном командовании не все смогли полностью смириться с новыми, необъявленными обстоятельствами. Весь 1951 год месяц за месяцем, даже когда уже давно шли переговоры о мире, стратеги в штабах армии и корпусов изобретали замысловатые схемы охвата противника десантированием с моря или с воздуха либо полнокровного прорыва к Ялуцзяну (Амноккану). Воплощения ни одна из этих схем не получила.

Заслуга Риджуэя в первые недели 1951 года заключалась в том, что, несмотря на все это, несмотря на политическое оцепенение, возмутившее и разъярившее главного обитателя «Дай-Ити», командующий 8-й армией вдохновил свои потрепанные, разбитые войска закрепиться на важных рубежах и показать, что они еще как способны поменяться ролями с китайцами. В новом году неприятеля подстерегала та же проблема, которая так измучила войска ООН двумя месяцами ранее, – длинный и уязвимый путь снабжения. Огромные потери у коммунистов не в последнюю очередь были обусловлены морозами и снегом. У китайцев и северокорейцев предположительно оставалось на полуострове около 486 000 бойцов против примерно 365 000 под флагом ООН. Но за этими цифрами скрывалось огромное превосходство ООН в ресурсах, прежде всего в военно-воздушной мощи. Баланс сил резко сместился не в пользу коммунистов.

Теперь 8-я армия предпринимала череду осторожных разведок боем, выясняя настрой противника. В середине января 27-я полковая боевая группа углубилась на север к Сувону, не встретив существенного сопротивления. Крупных китайских формирований не было уже в нескольких милях к югу от Вонджу. Вторая разведка на местности, проведенная девятым корпусом 22 января, тоже прошла вхолостую. Двадцать пятого января Риджуэй отважился на более амбициозную операцию на двух фронтах. Китайские 38-я и 50-я армии отступили, оказывая лишь спорадическое сопротивление. К 9 февраля развалины Инчхона и Сувона снова были в руках войск ООН, а прекрасная атака 25-й дивизии позволила отвоевать высоту 440 к северу от Сувона. Бойцы Риджуэя потеряли всего семьдесят человек убитыми, тогда как погибших китайцев на поле боя насчитали свыше 4000. Первый корпус уверенно продвигался к ханганскому рубежу.

Дальше к востоку уже две недели длились гораздо более тяжелые бои с переменным успехом. Три южнокорейские дивизии наступающего «Корпуса Х» встретили отпор 11 февраля. Американцам пришлось сдать позиции, чтобы удержать фронт. В середине февраля произошло ожесточенное сражение за поселение Чипхённи, где 23-й полк 2-й дивизии под командованием полковника Пола Фримана попал в окружение вместе с французским батальоном. Но они устояли, в том числе благодаря сброшенным с самолетов припасам. Американцы воспряли духом, увидев, как их огневая мощь отражает ночные психические атаки китайской пехоты, волна за волной накатывавшейся на позиции защищающихся. «Мы видели, как они валились, словно кегли, – писал капрал Пит Шульц, пулеметчик из 1-го батальона 23-го полка. – В свете сигнальных ракет нам не составляло труда найти цель, кроме того, вспышки замедляли наступление противника, потому что китайцы сразу укрывались где могли, чтобы их не увидели… ‹…› Как только достаточно рассветало, прилетали “Бокскары”, и небо украшали зонтики парашютов с провиантом. Незабываемое зрелище. Просто красиво. Как оказалось, нам это не понадобилось. Мы выстояли, а потом к нашим позициям прорвались танки из 5-го кавалерийского. Китайцы свалили»[229].

Бой у Чипхённи засвидетельствовал не только отличную работу американских частей, но и важный этап восстановления и возрождения боевого духа 2-й дивизии, которой изрядно досталось у Кунури. После недели тяжелых сражений, в ходе которых северокорейским силам удалось пробиться у Чечхона, выйдя во фланг «Корпусу Х», атака коммунистов выдохлась. Это был один из решающих моментов войны, значение которого для духа войск ООН невозможно переоценить. Они подверглись самой мощной атаке, на которую были способны китайцы, и они ее отразили. Формирования, которыми всего несколько недель назад владела только одна мысль – выбраться из Кореи на любых условиях, теперь обрели второе дыхание и волю к победе. Гуков можно победить. Американцам удалось сделать это однажды, удастся и вновь. Один из свидетелей происходящего, британский вице-маршал авиации Сесил Бушье, торжествующе докладывал в Лондон: «Миф о магических миллионах китайцев в Корее развеян. В недавнем наступлении, предпринятом войсками ООН, американцы увидели, как легко убивать китайцев, и это невероятно подняло их боевой дух».

К следующему этапу наступления – операции «Убийца» (KILLER) – армия Риджуэя перешла 21 февраля. К 1 марта она сомкнула фронт ООН к югу от Хангана, оттеснив китайцев и нанеся им огромный урон благодаря последовательному массированному использованию огневой мощи. Боевой порядок наступления семи американских дивизий, составляющих этот фронт, представлял собой современную модификацию древнеримской «черепахи»: никаких длинных колонн, уязвимых для внезапной атаки; формирования Риджуэя на каждом этапе развертывались для эшелонированной круговой обороны, обезопасив себя от возможного скрытого проникновения противника и дожидались, пока артиллерия и авиация сделают свое дело, нанося массированные удары по позициям китайцев. Седьмого марта следом за операцией «Убийца» началась операция «Потрошитель» (RIPPER) – размеренное продвижение на новый рубеж, «Айдахо», по центральному фронту. Риджуэю удалось уговорить Макартура отказаться от традиционного приезда на фронт, чтобы сфотографироваться «стреляющим из стартового пистолета» с участвующими формированиями (безошибочный способ проинформировать противника о предстоящем наступлении). Окружение Сеула, вслед за успехом операции «Потрошитель», вынудило коммунистов покинуть столицу. Четырнадцатого марта победители вошли в разгромленный город – метрополию из руин и гофрированного железа, где из главных зданий уцелели только Капитолий и вокзал. Попытка воздушно-десантного окружения отступающего противника, предпринятая 187-й полковой боевой группой в Мунсане (единственная крупная воздушно-десантная операция в этой войне), оказалась неудачной. Еще одним провалом стала упущенная северокорейская 10-я дивизия, которая с января вела партизанскую борьбу на юге страны, далеко за линиями фронта войск ООН. И теперь, видя устойчивый сдвиг в стратегическом положении, эта дивизия прорвалась через южнокорейские рубежи у Каннына, стремясь воссоединиться с остальными армиями коммунистов. Британский генерал сэр Ричард Гейл докладывал в Лондон: «Противник ведет отступление методично и с немалым боевым мастерством. Он умеет обращать себе на пользу особенности рельефа, будь то в широком масштабе или в узком тактическом»[230].

В письме в Лондон 12 марта британский военный атташе бригадир А. Фергюсон проницательно отметил на местах точно такие же проблемы, какие на уровне театра военных действий не давали покоя генералу Макартуру:

Я предвижу трудности в бесконечном поддержании боевого духа в сложившихся обстоятельствах, учитывая, что задача войск ООН сформулирована несколько расплывчато. Вам, несомненно, известно сделанное несколько месяцев назад замечание генерала Макартура о «политическом вакууме», в котором ему приходится сражаться. На мой взгляд, заявленная цель вооруженных сил ООН в Корее – «отразить агрессию и восстановить мир и безопасность в данном регионе» – в нынешних обстоятельствах слишком расплывчата, чтобы поставить перед Верховным главнокомандующим конкретную военную задачу, достижение которой положит конец военным действиям. И хотя обсуждать политические вопросы не моя прерогатива, я считаю, что вопрос поддержания боевого духа в войсках требует серьезного осмысления. Только что в Корее была проведена десятидневная операция «Убийца» с публично объявленной целью «истребления коммунистов». Она, бесспорно, сузила задачу для американской 8-й армии, однако ни желательной, ни долгосрочной целью, приемлемой для образованного человека, она быть не может. Многие британские и американские офицеры и не только офицеры уже задаются вопросами: «Когда же закончится война в Корее?», «Когда выведут из Кореи войска ООН?», «Какая у нас цель в Корее?». Эти вопросы приводят меня к убеждению, что при отсутствии у британских и американских войск в Корее внятной цели, к которой они смогут стремиться, главнокомандующему действующей армии чрезвычайно трудно будет поддерживать боевой дух. Я говорю только о британских и американских войсках, потому что относительно немногочисленные бойцы, представляющие прочие западные страны, – это, по большому счету, ищущие приключений наемники, которым все равно, в каких вооруженных интербригадах сражаться[231].

Двадцать седьмого марта была пройдена еще одна веха, когда первые войска ООН (южнокорейский 1-й корпус) снова пересекли 38-ю параллель. Четыре дня спустя они заняли город Янъян. Американцы не отставали от них, двигаясь на север от Ыйджонбу. Однако на этот раз никто не рвался сломя голову к Ялуцзяну (Амноккану). Риджуэя интересовал пока только «железный треугольник» к югу от Пхеньяна – центральный узел сети коммуникаций и путей снабжения противника. К 9 апреля войска ООН достигли рубежа «Канзас». Там, закрепившись у естественных препятствий, образуемых рекой Имджинган на западе и Хвачхонским водохранилищем в центре, они смогли остановиться и перевести дух, прежде чем переходить к новому этапу. Линия фронта от побережья до побережья сократилась до 115 миль. В последующие дни первый и девятый корпуса продвинулись еще на несколько миль вперед, планировалось добраться до рубежа «Вайоминг». «Теперь у нас имелась испытанная в боях, закаленная, уверенная в себе армия, – писал Риджуэй, – поднаторевшая в подобных сражениях, не боящаяся никаких превратностей погоды и обладающая огневой мощью, намного превосходящей все, чем мы могли бить противника прежде. Заставить нас уйти с полуострова могло бы, я уверен, только масштабное вмешательство Советов, которое весной 1951 года нельзя было полностью исключить»[232].

Однако следующий ход принадлежал не Москве и не 8-й армии, а Пекину и Вашингтону: в Пекине готовилось масштабное весеннее наступление силами девятнадцати китайских армий, призванное обратить вспять все достигнутое Риджуэем за четыре месяца его ошеломляющих успехов, а у Вашингтона лопнуло наконец терпение – и он перестал мириться с воинствующей манией величия обитателя «Дай-Ити».

⁂

О том, как президент Трумэн отправил генерала Дугласа Макартура в отставку, написаны километры текстов – и публицистических, и аналитических. Вряд ли откуда-то появятся какие-то важные новые данные, меняющие наше нынешнее представление о происходившем в Вашингтоне и Токио весной 1951 года, поэтому в преимущественно военном исследовании корейского конфликта мне кажется излишним в очередной раз повторять знакомые подробности. Здесь уместно лишь кратко изложить аргументы и события, которые привели к Великому низвержению 11 апреля.

Десять месяцев кризиса в Корее оказали сильнейшее влияние на внутреннюю политику Соединенных Штатов. За это время постепенно набрало силу правое крыло Республиканской партии, убежденное, что Штаты имеют дело с координированным внешним и внутренним заговором коммунистов, в котором агрессия Северной Кореи представляла собой лишь одно из проявлений. Республиканцам невыносимо было наблюдать за тем, как неуверенно вооруженные силы Соединенных Штатов пытаются устоять в схватке против коммунистических полчищ в Корее. Если их противодействие слишком глубокой вовлеченности в европейские альянсы основывалось на неприятии ограничений, которые европейские либералы таким образом пытались навязать американской внешней политике, то, ратуя за «политику продвижения вперед» на Тихом океане и Дальнем Востоке, они предполагали у Америки свободу маневра в этом полушарии, однако события в Корее это предположение опровергли. Всего пять лет прошло после окончания войны, в которой Соединенные Штаты триумфально продемонстрировали свою небывалую мощь на пяти континентах и из которой вынесли практически неоспоримое первенство на мировой арене. И вот теперь получалось, что Америка не может прижать к ногтю каких-то мелкотравчатых диктаторов и сборище коммунистов в ватниках. В 1980-х подобные разочарования, кажется, стали обычным явлением. Но в 1950–1951 годах для большинства американцев это было тяжелое открытие. Невыносимо было думать, что тысячи американских парней страдают и гибнут в какой-то вонючей азиатской дыре, сражаясь на войне, условия которой определяют Пхеньян и Пекин. Видные республиканцы, такие как сенатор Тафт, требовали, чтобы Америка отстаивала свои интересы в Азии на условиях, которые позволят ей воспользоваться огромным технологическим превосходством. В консервативной риторике этого периода явно или подспудно сквозила убежденность в том, что политика Америки не должна исключать применение величайшего технологического достижения Штатов – ядерного оружия. Кроме того, республиканцы обвиняли президента Трумэна в неконституционных действиях: он отправил американские войска в Корею, не получив официального одобрения конгресса. Доля истины в этом обвинении была.

Самым явным следствием давления сената на правительство с целью нарастить обороты антикоммунистической политики стала отправка сотен миллионов долларов и твердые гарантии поддержки со стороны Штатов режиму Чан Кайши на Тайване. Дин Раск заявил: «Мы признаем национальное правительство Китайской Республики, несмотря на предельную ограниченность территории, находящейся под его властью… ‹…› Мы считаем, что оно более достоверно выражает взгляды огромного китайского народа, в частности историческое требование независимости от иностранного контроля…» Кроме того, в рамках новых обязательств США в деле антикоммунистической борьбы на Дальнем Востоке в качестве подкрепления войскам Штатов в Европе были отправлены еще четыре дивизии.

Но все эти проявления холодной войны были всего лишь кругами по воде, расходящимися от основной полемики: как быть с «горячей» войной Америки против коммунизма в Корее? Макартур продолжал в своих посланиях из Токио давить на правительство, чтобы Штаты обязались сокрушить коммунизм в Азии. Тринадцатого февраля Макартур объявил, что «выдвигаемая некоторыми идея проложить линию фронта через всю Корею и перейти к позиционной войне совершенно несостоятельна и оторвана от действительности». Сам он разработал новый план – отрезать Корею от Китая массированными ударами с воздуха. Мало того, он предложил создать непроницаемую границу между силами коммунизма и силами свободы, засеяв нейтральную полосу радиоактивными отходами. Он рассуждал о десантных высадках с воздуха и с моря, которые своим размахом должны были затмить Инчхон. «Макартур еще прочнее, чем прежде, уверился, – писал в целом разделявший его убеждения Кортни Уитни, – что агрессию красного Китая в Азии не удастся остановить, сколько бы ни истребили китайцев в Корее, пока Китай в принципе способен вести войну»[233]. Седьмого марта в Сувоне Макартур провозгласил: «Нам еще предстоит принять жизненно важные решения – далеко выходящие за рамки полномочий, которыми я облечен как полководец, но призванные на высочайшем международном уровне развеять тьму неопределенности вокруг нерешенных проблем, порожденных необъявленной войной красного Китая в Корее».

Между тем Трумэн в Вашингтоне ясно давал понять как в публичных речах, так и в частных беседах, что, когда армии приблизились к линии, с которой началась война, настало время обсудить мир на этих позициях. Макартур сразу же продемонстрировал абсолютное несогласие с точкой зрения президента, опубликовав собственное заявление:

К настоящему времени враг уже должен с болью осознавать, что отказ ООН от толерантного стремления ограничить военные действия территорией Кореи и решение расширить наши военные операции на ее прибрежные участки и внутренние базы грозит красному Китаю скорым разгромом… ‹…› Корея и корейский народ, над которым так жестоко надругались, не должны быть принесены в жертву. Это главная наша забота. Если оставить в стороне военную сторону проблемы, вопросы которой решаются на поле боя, то основополагающие задачи остаются по природе своей политическими и должны найти дипломатическое решение. Однако нет нужды говорить, что со своей стороны я, как командующий, готов в любой момент встретиться на поле боя с главнокомандующим войск противника в искреннем стремлении найти любые приемлемые для всех стран участниц военные средства, позволяющие реализовать политические цели ООН в Корее без дальнейшего кровопролития.

Теперь из «Дай-Ити» лился непрерывный поток пропаганды, направленный как против правительства в Вашингтоне, так и против коммунистов. Больше всего генерала и его окружение возмущало отношение ослабленных и готовых на компромиссы союзников Америки. Сотрудники Макартура распространили информацию о заговоре британцев с целью склонить Соединенные Штаты отдать красному Китаю место Чан Кайши в ООН. Из Токио звучало рефреном: любое перемирие, любой провальный компромисс в Корее – все, что не ведет к военному поражению Китая, – будет национальной катастрофой для Штатов.

Ирония заключалась в том, что в кризисе отношений гражданского и военного руководства президент Трумэн и его ближайшие советники гораздо большее единство ощущали с союзниками Америки, чем с собственным народом. Нет никаких свидетельств в пользу широко распространяемой впоследствии штабом «Дай-Ити» версии, что британцы «сговорились» с Трумэном или как-то ощутимо повлияли на его решение избавиться от Макартура. Однако они предельно четко обозначили свои страхи перед возможными последствиями его эскапад, тем самым наверняка укрепив намерение правительства в Вашингтоне принять меры. Девятого апреля весьма здравомыслящий начальник Имперского генерального штаба сэр Уильям Слим, председательствуя на собрании британского Комитета начальников штабов, выразил характерный для европейских союзников взгляд:

[По его мнению], генерал Макартур лично желает войны с Китаем… ‹…› Как доказали действия Макартура в ноябре-декабре прошлого года, он с легкостью приукрашивал свои донесения – как разведывательные, так и оперативные – в собственных целях. В сложившихся обстоятельствах было бы крайне нежелательно предоставлять Объединенному комитету начальников штабов США право решать, в чем будет состоять «массированный удар с воздуха» [в районе Ялуцзяна (Амноккана)]. Они боятся генерала Макартура, именно его определением масштабов воздушной атаки они будут руководствоваться, а это определение вполне может отражать его собственные желания[234].

Министр иностранных дел Великобритании сообщал британскому послу в Вашингтоне в длинном телеграфном послании, посвященном отношению Британии и Штатов к Корее:

Наша главная трудность – генерал Макартур. Его политика отличается от политики ООН. Он явно хочет войны с Китаем. Мы не хотим. Без всякого преувеличения можно утверждать, что своими публичными высказываниями он подорвал доверие нашего народа и Западной Европы к качеству американских политических суждений и руководства. Перед нами командующий, из публичных высказываний которого следует, что его политика расходится с политикой, провозглашенной его правительством, не подконтрольна его собственному правительству, однако его собственное правительство при этом не желает и неспособно его приструнить[235].

Это было уже не так. В момент отправки телеграммы дебаты о Макартуре у британцев и других союзников велись вхолостую. Хотя Лондон об этом не предупредили и даже намеком не обмолвились, Трумэн к этому времени твердо решил отстранить Макартура от командования: «Я больше не мог терпеть его неповиновение». Пятого апреля в палате представителей было зачитано письмо от Макартура конгрессмену Джо Мартину, в котором Верховный главнокомандующий по просьбе Мартина комментировал требование последнего позволить гоминьдановцам Чан Кайши высадиться на материковой территории Китая.

Некоторым, по-видимому, трудно осознать [писал Макартур], что именно здесь, в Азии, коммунистические заговорщики решили разыграть свою партию за мировое господство и что мы приняли этот вызов на поле боя; что здесь мы воюем за Европу с оружием в руках, пока дипломаты по-прежнему могут постоять за нее только на словах; что проигрыш коммунизму в Азии будет означать неизбежное падение Европы, а вот если мы выиграем, Европа, вероятнее всего, избежит войны и сохранит при этом свободу. Как вы сами отмечаете, мы должны победить. Замены для победы не существует…

Теперь пропасть, разверзшуюся между Вашингтоном и «Дай-Ити», отчетливо различали и правительства, и народы Соединенных Штатов и их союзников. Сенатор Уэйн Морс упомянул, что у страны две внешние политики – «политика генерала Макартура и политика президента». В американской прессе открыто рассуждали на тему возможной отставки генерала, хотя в Вашингтоне по-прежнему сомневались, что Трумэн все-таки осуществит задуманное. «ОТСТАВКА МАКАРТУРА ИСКЛЮЧЕНА, – провозглашал заголовок The Washington Post, – ЕЩЕ МОЖНО ОТДЕЛАТЬСЯ ВЫГОВОРОМ». В пятницу 6 апреля Трумэн обсудил будущее генерала Макартура на заседании со своими ближайшими советниками в Белом доме. О том, что он уже принял решение отправить Верховного главнокомандующего в отставку, он им не сообщил. Эверелл Харриман заявил, что, на его взгляд, Макартур предоставил достаточные основания для отставки еще два года назад, когда проявил самоуправство, противодействуя некоторым составляющим оккупационной политики правительства в Японии. Маршалл предлагал не рубить сплеча и попросил время на раздумья. Брэдли считал, что Макартура необходимо отстранять уже за одно только неподчинение государственной власти. И он, и Дин Ачесон призывали заручиться поддержкой Объединенного комитета начальников штабов, прежде чем что-то предпринимать. Однако все присутствующие на совещании понимали, что секретность первостепенна, иначе сторонники Макартура в конгрессе и в стране успеют мобилизовать силы. На втором совещании в то же утро Трумэн попросил Маршалла поднять и просмотреть все послания, которыми обменивались Вашингтон и «Дай-Ити» в предшествующие два года. На следующий день, в субботу, когда участники совещания собрались в том же составе из пяти человек, Маршалл заявил, что после ознакомления с документами готов разделить точку зрения Харримана: Макартура нужно было снять еще два года назад. После этого Брэдли было поручено к понедельнику подготовить рекомендацию Объединенного комитета начальников штабов по вопросу дальнейшего пребывания Макартура в должности главнокомандующего.

В два часа дня в воскресенье начальники штабов собрались в кабинете Брэдли в Пентагоне. После двухчасового обсуждения они поднялись в кабинет министра обороны и дали Маршаллу единодушную рекомендацию: Макартура нужно отстранить, «исходя из сугубо военных соображений». Наилучшее и самое простое основание для отставки Макартура предложил Брэдли. Главнокомандующий многократно демонстрировал «отсутствие солидарности с решением попытаться ограничить конфликт территорией Кореи… возникла необходимость назначить главнокомандующего, более восприимчивого к приказам из Вашингтона».

Во вторник, 10 апреля, во второй половине дня, президент и его советники встретились еще раз, чтобы изучить проект подготовленного Брэдли приказа об отставке Макартура и назначении на его должность Риджуэя, а также продумать пресс-релиз, в котором об этом будет объявлено. Макартуру намеревались сообщить о решении 12 апреля в 10 часов утра по токийскому времени – 11 апреля в 20:00 по вашингтонскому. Однако вечером 10 апреля Брэдли поспешил в Блэр-Хаус с тревожными вестями: произошла утечка, об отставке Макартура будет рассказано в завтрашнем утреннем номере Chicago Tribune. Белому дому пришлось сдвинуть график. Приказ о снятии Макартура с должности был отправлен по телетайпу из Пентагона в ночь с 10 на 11 апреля в половине первого по вашингтонскому времени. Пресс-службу Белого дома собрали в час ночи на пресс-конференцию по поводу «важного объявления». По прибытии репортерам выдали копию приказа президента об отставке Макартура, текст сообщения о назначении Риджуэя и заявление Трумэна:

С глубоким сожалением я пришел к выводу, что генерал армии Дуглас Макартур не в состоянии искренне поддерживать политику правительства США и Организации Объединенных Наций в вопросах, относящихся к его служебным обязанностям. Учитывая особую ответственность, возложенную на меня Конституцией Соединенных Штатов, и дополнительную ответственность, возложенную Организацией Объединенных Наций, я принял решение сменить командующего на Дальнем Востоке. По этой причине я освободил генерала Макартура от должности и назначил в качестве его преемника генерал-лейтенанта Мэтью Риджуэя.

Полноценное живое обсуждение вопросов национальной политики – важная составляющая конституционной системы нашей свободной демократии. Тем не менее принципиально важно, чтобы командующие войсками действовали в соответствии с политикой и распоряжениями, которые отдаются им так, как предписано нашими законами и Конституцией. Во времена кризиса это требование особенно значимо.

Место генерала Макартура в истории незыблемо. Нация в долгу перед ним за его выдающиеся и исключительные заслуги, которые он оказал своей стране на ответственных постах. Поэтому я еще раз хочу выразить сожаление по поводу необходимых шагов, которые вынужден предпринять в данном случае.

Сейчас, тридцать пять лет спустя, когда мы преклоняемся перед политическим мужеством Трумэна, Ачесона, Маршалла и других деятелей, видевших необходимость ограничить войну территорией Кореи и снять Макартура с должности, вероятно, трудно понять, почему столько американцев приняли решение правительства в штыки. Сложнее всего, вероятно, понять отсутствие страха многих американцев перед атомной бомбой. Для значительной части страны она оставалась просто оружием – да, более мощным и грозным, чем другие, но тем не менее законным продолжением американской военной мощи. Молодой пилот Королевских ВВС капитан авиации Джон Николлс, воевавший в Корее в американской эскадрилье «Сейбр», был поражен тем, насколько по-разному относились к атомной бомбе европейцы и его американские товарищи: «Американцы явно смотрели на нее как на оружие, существующее, чтобы применить его, если понадобится. Нас же воспитывали с мыслью, что это оружие для того и нужно, чтобы его НЕ применять»[236]. Поразительно, сколько пожилых американских ветеранов корейской войны, оглядываясь назад с высоты прошедших тридцати пяти лет, по-прежнему полагают, что тогда следовало использовать ядерное оружие и сокрушить китайцев одним махом. К тем, кто, сражаясь в Корее, поддерживал ядерный вариант, принадлежал и начальник оперативного отдела «Корпус Х» полковник Эллис Уильямсон: «Я выступал за то, чтобы сбросить одну бомбу на незаселенную территорию, допустим на Панчбоул[237]. Стукнуть кулаком по столу. Сказать коммунистам: “Сворачивайтесь и выметайтесь!” На корейской войне мы впервые дрогнули, она стала первым свидетельством снижения готовности нашей страны принимать по-настоящему трудные решения»[238]. Полковник Пол Фриман отзывается об этом так: «Мы должны были выбить китайцев любой ценой. Мое командование, безусловно, было за применение ядерного оружия. Но некоторые европейские страны боялись, что мы что-то такое начнем»[239].

Тем не менее, хотя подобные взгляды были широко распространены в средних и даже высших эшелонах американской армии, без сомнения, важно то, что наиболее прославленные полководцы США – выдающиеся командиры XX века – единодушно считали, что Макартуру пора уйти. Помимо Маршалла и Брэдли, к их числу относился Риджуэй, быстро уставший от позерства и эгоцентрических фантазий Верховного главнокомандующего. Командир 8-й армии и сам был фигурой достаточно крупной, чтобы на сложившееся у него мнение о Макартуре повлияло повышение, которое он получил благодаря отставке своего начальника. Спланировав операцию «Потрошитель», Риджуэй вынужден был безропотно сносить спектакль, устроенный Макартуром, прилетевшим в Корею 20 февраля и объявившим прессе, что новое наступление – целиком и полностью его решение и замысел. Позже Риджуэй писал, что глубоко сожалеет о такой некрасивой отставке Макартура. Однако он не жалел слов, осуждая планы Верховного главнокомандующего распространить войну на территорию Китая:

[Они] влекли за собой весьма значительный риск перерасти в третью мировую войну с последующим захватом Западной Европы и неизбежной потерей наших старейших и вернейших союзников… ‹…› Это была амбициозная и опасная программа, которая потребовала бы огромных усилий всей страны… ‹…› Очевидно, что высшие гражданские и военные руководители страны, обладающие более широким кругозором, более серьезными источниками информации о ядерной ситуации в Советском Союзе и всесторонней оценкой вероятных последствий общей войны в Европе, имели гораздо более четкие представления о положении дел и мере ответственности[240].

Достойный поступок Трумэна портила некрасивая поспешность, с которой пришлось уведомить Макартура, чтобы предвосхитить утечку в прессе. Около трех часов дня 11 апреля связной доставил в токийский штаб личную телефонограмму для Макартура из Вашингтона, от Брэдли. О том, что он освобожден от командования всеми своими войсками, Макартур узнал через несколько минут после того, как новость сообщили всему миру. У генеральских ворот уже собирались репортеры. Сразу же начали поступать звонки с выражением сочувствия. Макартур не скрывал обиды и злости на «публичное унижение после отданных армии пятидесяти двух лет жизни»[241]. Рано утром 16 апреля 1951 года генерал вылетел на своем самолете «Констеллейшн» из Токио в Соединенные Штаты, оставив позади растревоженный штаб и многих огорченных японцев, которые по-прежнему считали его своим спасителем.

Возвращение Макартура в Америку стало национальной легендой: парады с серпантином из телеграфной ленты; обращение к конгрессу; заседания сената, на которых он пытался раз и навсегда утвердить законность и конституционность своих действий. The Washington Post, The New York Times, Herald Tribune и другие либеральные издания с самого начала заняли сторону президента, однако среди простых людей возмущение поступком Трумэна испытывали не только консерваторы. Многих американцев, привыкших восторгаться монументальной фигурой, национальным символом, героем, глубоко ранило его низвержение. Однако сам Макартур, воодушевленный теплым приемом на родине, не понимал, что все не так просто. Он полагал, что его личная популярность неразрывно связана с популярностью идеи, за которую он борется, тогда как в действительности даже многие из тех, кто ликовал при его появлении, вовсе не были готовы ввязаться в еще одну масштабную войну, которая казалась необходимой Макартуру. Если рейтинг Трумэна и пострадал из-за отставки Макартура, за последующие месяцы стало ясно, что в ее конституционности сомневается лишь незначительное меньшинство американцев. Многие сочувствовали Макартуру как человеку, терпящему унижение, но очень немногие в конечном счете отрицали, что Трумэн, действующий президент, был обязан угомонить Макартура-главнокомандующего.

Переполох, вызванный отставкой Макартура в Штатах, ощутимо контрастировал с тем, как ее восприняли в Корее. Многие старшие офицеры уже давно перестали доверять суждениям главнокомандующего. Даже среди младших чинов он так и не вернул себе авторитет, потерянный после зимних катастроф, в которых многие бойцы винили его лично. Один из офицеров войск ООН писал: «Снятие Макартура повлияло на рядовых не больше, чем скажем, замена Сципиона Африканского на форпосте Римской империи в мавританской глуши»[242]. В том же духе высказался и лейтенант Джим Шелдон из 17-го пехотного полка: «Макартур был от нас слишком далек, чтобы мы ощутили какую-то перемену. Единственное, что мы заметили после прихода Риджуэя, – кормить стали получше»[243]. Полковник Пол Фриман разделял двойственное отношение ряда старших офицеров, которые не могли забыть прошлые великие подвиги Макартура: «Я считал его отставку безобразной. Да, он сам напросился. Его нужно было снять. Но сделать это надо было более пристойно. При всем своем лицедействе и эгоизме он все же был великим человеком». Полковник Эллис Уильямсон полагал отставку Макартура «абсолютной необходимостью. Я думаю, мир усвоил урок: когда человек остается на руководящей должности слишком долго, он перестает воспринимать любые идеи, кроме тех, что первыми приходят ему в голову». Впрочем, в порыве сочувствия, не чуждого тысячам американцев в Корее, Уильямсон добавил: «Он был напыщенным старым индюком, но великим воином». А вот что сказал адъютант Алмонда, капитан Фред Лэдд: «Мне кажется, он ушел так, как ему хотелось бы уйти. Разве хорошо было бы, если бы он остался и в конце концов его, как адмирала Риковера, просто отправили бы на покой по старости? А так он ушел в сиянии славы»[244].

Если вздох облегчения, вызванный отставкой Макартура в большинстве демократических стран мира, чему-то способствовал, то лишь усилению гнева и изоляционистских порывов у американских правых. После всех нападок, которые президенту пришлось вынести у себя в стране, утешаться оставалось только воодушевлением, с которым восприняли его поступок за рубежом. Британский посол в Токио едко описал отъезд Макартура: «…короткая церемония – надо полагать, сообразно происходящему – была отмечена традиционной, уже давно привычной нам неучтивостью и небрежностью по отношению к дипломатическому корпусу… ‹…› У меня лично, как, полагаю, почти у всех моих коллег, после отбытия Макартура словно гора с плеч свалилась»[245]. Многие азиатские газеты приветствовали новость. «Трумэн заслужил благодарность миролюбивых народов всего мира, устранив величайшее единоличное противодействие мирным усилиям и политике на Дальнем Востоке», – восторженно писала пакистанская Civil & Military Gazette. Британский посол в Париже сообщил, что премьер Шуман «сразу же отреагировал на отставку генерала Макартура изъявлениями искренней благодарности… ‹…› У него сложилось впечатление, что правительство Соединенных Штатов почти утратило контроль над происходящим»[246]. Немало западных газет за пределами США встретили низвержение Макартура чуть ли не с ликованием: очень уж сильно успел генерал напугать союзников. В его публичных высказываниях они видели угрозу ядерной войны, а безнаказанность его заявлений наводила на мысль, что этот полководец настолько всемогущ, что способен на действия, неподвластные гражданским властям. Неважно, насколько оправданными были эти страхи, – Европу они заставляли тревожиться всерьез. Облегчение, вызванное уходом Макартура, сменилось радостью оттого, что верховное командование перешло к Мэтью Риджуэю, завоевавшему безмерное уважение как компетентностью, так и здравомыслием. Командовать 8-й армией вместо Риджуэя назначили генерала Джеймса Ван Флита, служившего во время Второй мировой под началом Эйзенхауэра командиром дивизии на европейском театре военных действий.

В Корее память о Макартуре таяла с невероятной быстротой. О лучшем Верховном главнокомандующем, чем Риджуэй, и мечтать не приходилось. В Токио он прибыл, прихватив с собой все военное мастерство, которое до этого во всей полноте проявил на полуострове, а кроме того, выказал осмотрительность и политическое благоразумие, которых так явно недоставало Макартуру. Хотя надежд изобрести магический способ вытащить Соединенные Штаты и ООН из той трясины, в которой они увязли в Корее, ветеран воздушно-десантных войск подавал не больше своего предшественника, с ним, по крайней мере, можно было не опасаться новых кризисов власти между его штабом и Вашингтоном. Риджуэй был непоколебим в своей уверенности, что лишь демонстрация силы на поле боя заставит коммунистов пойти на подписание мира. Однако он разделял убеждение администрации, что Корея не тот театр военных действий, на котором нужно ввязываться в масштабную войну. Поэтому на прерогативу гражданских властей определять политику в Корее больше никто не посягал.

На сегодняшний день история подтверждает правоту Трумэна, а не Макартура, в их оценке азиатских баталий 1951 года. Некоторые консервативные авторы продолжают доказывать, что, прояви Запад волю к решительной победе в Корее – с применением ядерного оружия или без него, – не возникло бы необходимости воевать во Вьетнаме и коммунизм вынужден был бы отступить во всей Азии. Однако это крайне маловероятно. В Корее, как и во Вьетнаме, Америка растерялась, не понимая, как вести войну в аграрной стране. У Соединенных Штатов, и тем более у их союзников, просто не было намерения рассматривать акт агрессии, совершенной Ким Ир Сеном в Корее, как предлог для масштабной войны с азиатским коммунизмом. И если бы даже его восприняли именно так, едва ли политика Макартура оказалась бы осуществимой с военной точки зрения, даже при поддержке ядерного оружия. Если бы Макартур добился своего, Штаты поплатились бы потерей доверия со стороны остального мира – почти наверняка с катастрофическими последствиями в исторической перспективе.

Главная трудность для Трумэна заключалась в том, что его политический авторитет был недостаточно велик, чтобы убедить собственный народ в том, что мир изменился и теперь даже самая огромная военная мощь не всегда гарантирует влияние на международной арене. Исход Второй мировой войны, пожалуй, с большим правом, чем исход любого другого конфликта в истории, можно было назвать просто победой добра над злом. Однако в 1951 году, всего шесть лет спустя, такие однозначные выводы уже остались в прошлом. Американцы учились мириться с тем, что мир все время пребывает в состоянии кризиса и что есть проблемы, не поддающиеся решению. Проницательные умы в администрации это понимали, но сознание среднего американца – или такого человека, как Дуглас Макартур, – подобным идеям противилось. К несчастью для Трумэна, так случилось, что в Токио к началу корейского конфликта командовал Макартур. Усугубляли это неудачное стечение обстоятельств нерешительность и слабость, которые Вашингтон проявлял в отношениях с этим колоссом все последующие месяцы. Инчхонская операция была бесспорным шедевром, однако для Макартура и тех, кто его окружал, она обернулась трагедией: успех помешал им принять тот факт, что здравый смысл покинул полководца. Он был слишком далек от реальности, слишком стар, слишком негибок, слишком крепко закован в цепи своих устаревших представлений о мире, чтобы достойно командовать войсками в такой войне, как корейская. К счастью, его отправили в отставку, прежде чем он успел устроить военную, моральную или политическую катастрофу.

Ачесон и Трумэн невозмутимо восприняли эмоциональные сцены, сопровождавшие отставку Макартура. Госсекретарь вспоминал байку о красавице, которая росла в семье, жившей неподалеку от военного лагеря. Волнуясь за честь девушки, ее мать изо дня в день донимала мужа, расписывая опасности, которые на каждом шагу подстерегают их дочь. И вот однажды красавица, явившись домой в слезах, призналась, что беременна. Отец со вздохом облегчения вытер пот со лба: «Ну слава богу, теперь все позади»[247].

Глава 11

Схватка на имджингане

В воскресенье 22 апреля 1951 года новый командующий 8-й армией, генерал Джеймс Ван Флит, провел свою первую пресс-конференцию. «Генерал, – спросил один из корреспондентов, – каковы наши цели в Корее?» Последовала незабываемая реакция: «Я не знаю. Ответ может дать высшее руководство». Однако самая очевидная цель для войск ООН – уцелеть под натиском противника – уточнений не требовала. В это же воскресенье китайцы начали пятое наступление за время корейской войны. Восьмая армия была прекрасно осведомлена о его приближении и ожидала основного удара противника по центру рубежа Капхён – Чхунчхон, где располагался девятый корпус. Три недели войска ООН осторожно продвигались на север с намерением закрепиться на командных высотах по 38-й параллели – на рубеже «Канзас». Китайцы предполагали остановить продвижение войск ООН и отбросить армию Ван Флита назад на юг. Китайские пленные утверждали, что их комиссары обещают отпраздновать 1 Мая в Сеуле.

Первая дивизия морской пехоты в так называемом «железном треугольнике» между Чхорвоном, Пхёнганом и Кимхва получила тактическое предупреждение о предстоящей атаке китайцев за два часа до ее начала. Главный удар пришелся на западный участок рубежа – по 7-му полку морской пехоты, вступившему в бой через несколько минут после наступления темноты 22 апреля. Их положение стремительно ухудшилось, когда 6-я дивизия южнокорейской армии слева от них дрогнула и начала отходить в тыл, мешая американцам подвозить подкрепление и припасы. Морпехам пришлось загнуть фланг, чтобы прикрыть обнажившийся западный участок. К утру 24 апреля они были вынуждены уступить значительную часть позиций. Однако им удалось лишить наступление китайцев импульса, и противник, как обычно, понес огромные потери в ходе своих массированных лобовых атак.

Артиллеристы 16-го новозеландского полевого полка, поддерживавшие огнем южнокорейскую 6-ю дивизию, оказались в отчаянном положении, когда южнокорейская пехота перед ними рванула прочь. Командование девятого корпуса настаивало на том, чтобы новозеландцы и дальше поддерживали южнокорейцев. Но они получили в качестве пехотного прикрытия британский 1-й батальон Миддлсексского полка. Несколько смертельно опасных часов две части удерживали позиции. Потом, когда стало понятно, что оборона южнокорейцев рухнула необратимо, им было разрешено отступить вниз по течению реки Капхён. Там с ними соединилась остальная 27-я бригада Содружества, выведенная из резерва, чтобы заткнуть брешь, образовавшуюся из-за поспешного бегства корейцев. С ночи 23 апреля до ночи 25-го британский, австралийский и канадский батальоны стойко держали оборону против многократных атак китайской 118-й дивизии. Почти сутки бойцы полка Канадской легкой пехоты принцессы Патриции провели в окружении, отрезанные от остальных, удерживаясь только за счет десантируемых боеприпасов и провизии. И хотя их подвиг затмило еще более кровопролитное и драматичное сражение, развернувшееся в это же время чуть западнее, 27-я бригада удостоилась безмерного восхищения со стороны союзников, мастерски отразив атаку коммунистов к северу от Чхончхонни. Как всегда бывает в истории, поскольку их сражение закончилось успехом при небольших потерях в живой силе Содружества, о нем мало кто помнит. Однако благодаря им центр фронта ООН удалось стабилизировать и удержать. Уцелевшие атакующие отступили. Одно крыло китайского наступления было разгромлено.

Тем временем, пока 27-я бригада и морская пехота США сражались на реке Капхён, в двадцати пяти милях к западу от них, по фронту первого корпуса, разгоралась другая битва, ставшая легендой корейской войны. Британская 29-я бригада – три батальона пехоты и бельгийская часть под их подчинением – удерживали позиции по реке Имджинган, всего в тридцати милях с небольшим к северу от Сеула. На протяжении всей войны вклад малочисленных национальных контингентов войск ООН затмевался главенствующей ролью американцев. Однако на этот раз воображение западного мира поразили британцы: в битве на реке Имджинган в апреле 1951 года.

⁂

Непрофессионалу гряда холмов к югу от Имджингана, самая высокая вершина которой, Камаксан, достигает 610 метров, кажется невероятно сильной оборонительной позицией, практически неприступной. Река перед британской линией фронта изгибалась к северу, и с высоты каждый метр берега просматривался как на ладони. Первая дивизия южнокорейской армии заняла позиции на западном участке, к востоку расположилась американская 3-я дивизия. Однако на самом деле позиции вдоль Имджингана были отнюдь не такими сильными, как казалось поначалу. Реку в этом месте легко можно было перейти вброд, поэтому для атакующих она серьезного препятствия не представляла. Бригада полагалась на огневую поддержку 25-фунтовок 45-го полка полевой артиллерии, но средних и тяжелых орудий поблизости не было – они вечно оказывались в дефиците. Любая позиция сильна настолько, насколько сильны защищающие ее войска. У 29-й бригады не хватало личного состава, чтобы закрыть почти семь с половиной миль фронта. Если бы им пришлось растянуться по всему рубежу, они бы не смогли удерживать сплошную линию обороны. Бригадир Том Броуди решил развернуть своих бойцов на отдельных позициях для каждой части, сосредоточив основную массу на ключевых точках высоты. Бельгийский батальон он разместил на дальнем правом фланге, к северу от реки. На южном берегу правый фланг заняли нортумберлендские стрелки, слева от них – глостерширцы. Ольстерцев оставили в резерве. Позиции каждой роты нортумберлендцев отделяло от соседней около двух миль. Окапывались они неглубоко, проволочное заграждение не тянули, подступы не минировали, так как долго удерживать эти позиции не предполагали. Это был просто плацдарм для дальнейшего продвижения к рубежу «Канзас». И хотя о какой-никакой расчистке секторов обстрела они все-таки позаботились, густой кустарник, которым поросли склоны по всему участку, обеспечивал атакующим достаточное укрытие. Можно без преувеличения утверждать, что недостаток оборонительных приготовлений во многом обусловил то, что пришлось вынести британцам в дальнейшем. Хорошее укрытие от обстрела непрямой наводкой для пехоты, минные поля и проволока, затрудняющие лобовую атаку, творят чудеса даже при превосходящих силах противника, особенно когда у него нет артиллерийской поддержки. Отсутствие этих мер самым критическим образом затрудняет пехоте оборону.

Некоторым офицерам совершенно не нравилось это рассеивание немногочисленных сил вдоль рубежа с развертыванием 29-й бригады поперек исторического пути на юг к корейской столице. Они призывали сосредоточить батальоны там, где могли бы эффективно поддерживать друг друга, например, на господствующих высотах Камаксана, с его превосходными естественными препятствиями и доступом к воде. Командир британского саперного эскадрона майор Тони Янгер, находясь в отпуске в Японии, прочитал в газете армии США Stars and Stripes прогнозы по поводу возможного наступления китайцев на Имджинган. Он поспешно полетел обратно в Сеул, вернулся в свою бригаду и, к огромному возмущению, увидел, что никаких особых мер предосторожности не принимается. «Мы не настраивались на оборону. Мы ползли вперед, потихоньку продвигаясь месяц за месяцем. Мы даже не знали, где именно по нашему фронту на Имджингане имеются броды»[248]. Майор Гай Уорд из 45-го полка полевой артиллерии, командир батареи глостерширцев, нашел атмосферу «расслабленной. Слишком расслабленной». Несмотря на все разведданные, указывающие на то, что наступление китайцев вот-вот начнется, непривычное затишье на участке Броуди означало, что противник готовит удар не там. Поэтому позиции на Имджингане считались безопасными.

Заняв этот рубеж 5 апреля, британцы несколько дней прощупывали местность к северу в поисках противника. Четырнадцатого апреля бельгийцы и танки 8-го гусарского полка выдержали стычку с китайским дозором в четырех милях к северу от реки и взяли пленного. Шестнадцатого апреля нортумберлендские стрелки и британские «Центурионы» выполняли разведку боем, углубившись на девять миль на нейтральную полосу. И снова китайцы отстреливались лишь символически. Офицеры усердно допрашивали местных крестьян через переводчиков. «С этим языком, где требуется восемь минут, чтобы сказать “наверное”, – раздраженно писал один из участников, – толку от этих допросов в районе боевых действий часто никакого, только бесишься». Двадцатого апреля еще один «бронированный лебедь» проехал восемнадцать миль к северу. «Лоудерфорс» – формирование под предводительством командира 8-го гусарского полка Гая Лоудера – вступило в бой с малочисленными китайскими силами, которые сразу же отступили под ударами. Воздушная разведка доложила, что не видит никаких признаков присутствия значительных сил противника по фронту британцев. По всем данным у китайцев имелось лишь несколько наблюдательных пунктов, с которых они внимательно следили за 29-й бригадой.

Утром 22 апреля патрули глостерширцев и нортумберлендских стрелков к северу от Имджингана принесли ошеломляющие вести: по фронту британцев движутся крупные силы противника. Ко второй половине дня командир глостерширцев был уже на Глостерширской переправе и лично направлял минометный огонь по китайским отрядам, подбиравшимся по северному берегу. К шести часам вечера о столкновении с противником доложил и бельгийский батальон. Ночью бригада пребывала в состоянии пятидесятипроцентной боевой готовности. Однако британцы по-прежнему предполагали, что китайцы начнут с привычных разведок боем и только потом перейдут в большое наступление. К десяти вечера по приказу Броуди ольстерцы спешно отправили боевой патруль на бронетранспортерах «Оксфорд», чтобы взять под охрану понтонные мосты на Ольстерской переправе – мелководье, по которому они уже три недели переходили Имджинган, – и оборонять пути отступления бельгийцев.

Вряд ли кто-то из бойцов приложил столько сил, чтобы попасть на Имджинган, как лейтенант Патрик Кавана, двадцатиоднолетний помощник командира боевого дозора. Измаявшись от скуки на воинской службе в полковом учебном центре, сын известного сценариста-комедиографа Теда Каваны записался добровольцем в Корею. Там он упорно хлопотал, чтобы его перевели из тыла в боевой батальон. За несколько дней до сражения его желание наконец исполнилось – и вот теперь он вместе с командиром патруля, лейтенантом Хедли Крейгом, настороженно вглядывался в темноту на северном берегу реки.

– Как-то оно не внушает.

– Да.

– Но все равно лучше немного поднажать.

– Хорошо.

Он таращит глаза, вглядываясь в звезды, – частный полудобровольный комментарий по поводу бессмысленности [писал позже Кавана]. Они потихоньку движутся дальше, вдавливаясь в тугую мембрану ночи. Жужжат, стрекочут, визжат гусеницы и двигатели, окутывая их четким коконом шума в молочно-лунном безмолвии.

Удар! Мембрана лопается. Вспышки, ракеты, вопли, тысяча трещоток на трибунах финала кубка, фейерверки ночи Гая Фокса, один из транспортеров впереди взлетает – вжух! Боже! Нас всего пять десятков, а напоролись мы на целую долбаную армию! Оружие, шлемы, радиостанции – все врассыпную, все катится кубарем, многоруким и многоногим клубком, рвущимся обратно в утробу темноты, подальше от злого раскаленного роя трассеров.

– Назад! – кричит он. Сам не очень понимая почему, разве что ему просто не хочется сидеть там в одиночестве, когда все разбежались. Школьная привычка к дисциплине восстает: ему невыносимо видеть, как они бегут в никуда. К своим бегите, неситесь, я бы тоже побежал, если бы не река на пути, но только не в эту темноту, не разбирая дороги.

– Стоять!

Некоторые нерешительно останавливаются. Остальные бегут дальше и скрываются из вида навеки. Он осторожно выбирается из своей одинокой колесницы.

– Залечь лицом к противнику и отстреливаться!

Хорошая идея, какое-то время будет чем заняться. Вокруг начинаются беспорядочные чахлые хлопки.

– Запускай свой «Брэн»!

– Что-то с ним не так, пардон.

– Так исправь.

Потрясающе. Где там 1-я кавалерия, чтобы в последнюю минуту, под реющими знаменами, в грохоте копыт? Нет ее. Он и сам был не рад, что там оказался.

– Что с этим «Брэном» не так, в толк не возьму, бог весть, что надо ему.

Ох уж эти ирландцы с их пристрастием к каденциям[249].

В суматохе этой ночи, отделившей их от остального мира, Кавана пытался вколоть раненому морфин из шприца-тюбика, потом вместе с Крейгом, выбиваясь из сил, наводил подобие порядка в разбитом патруле. Они начали пробираться пешком к реке, теряя бойцов по дороге. Через несколько сотен метров они остановились, поджидая уцелевших, чтобы перегруппироваться.

– Сэр, там Лири, его задело. Давайте я за ним схожу, сэр?

– Нет.

– Но он мой кореш, сэр!

Священный ужас. За други своя… Еще одно перекошенное лицо возникает перед ним из ниоткуда.

– Сэр, там один шевелится совсем рядом. Мне убить его? Я в него кину эту штуковину…

Потрясает гранатой, прыгает на месте. Ты бы еще его голову в рюкзак положил, а, кровожадный маленький ублюдок? Видимо, на всех по-разному влияет.

– Мне убить-убить-убить его, сэр?

– Нет[250].

Уцелевшие ольстерцы недоумевали, почему китайцы позволили им уйти, если их патруль был полностью в их власти. Вокруг со всех сторон рыскала пехота коммунистов. Лейтенант Крейг и десять бойцов прикрывали отход раненного в плечо Каваны вместе с остальными. Самого Крейга взяли в плен, но ему почти сразу удалось бежать и два дня спустя пробраться к рубежам британцев. Кавана с пятью бойцами вернулся в батальон на рассвете. Этим коротким и яростным боевым крещением для молодого лейтенанта все и ограничилось. Его эвакуировали в госпиталь в Японию. Он оказался в числе везунчиков, избежавших дальнейшей мясорубки, в которую угодила 29-я бригада.

В то воскресенье лейтенанты Билл Купер и Джимми Йоу из роты W Нортумберлендского стрелкового отправились на джипе в Йондынпхо навестить 8-й гусарский. На День святого Георгия каждому из стрелков уже выдали традиционный для полковых праздников символ – красные и белые розы, специально доставленные из Японии. Йоу, кадровый офицер Восточно-Ланкаширского полка, отправившийся в Корею добровольцем, чтобы получить боевой опыт, встретил друга из военной академии Сэндхёрст, и они вместе с удовольствием выпили чаю. Потом лейтенанты вернулись на позиции, где на ночь объявлялась боевая готовность, и лежали в темноте в своих щелевых траншеях, вглядываясь во мрак. Ничего. Все тихо. Объявили отбой боевой тревоги. Затем, пока они готовили обычное воскресное рагу, с запада – примерно от позиций глостерширцев – донеслись взрывы гранат и выстрелы. И снова из окопа в окоп понеслось передаваемое сержантами шепотом: «По местам! Боевая тревога!» Они здорово всполошились, когда до их напряженного слуха донесся топот множества ног. Но когда они вскинули винтовки, оказалось, что тревога ложная: это были британцы. Еще два часа прошли в томительном бездействии. Время от времени слева вспыхивали сигнальные ракеты, однако нортумберлендцы, повинуясь строгому приказу, оставались в траншеях и соблюдали тишину.

Потом впереди засверкали сполохи, из темноты донеслось шуршание, шелест, осторожные шаги. Это подбирались китайцы. Раздался взрыв, потом приглушенно хлопнул, разрываясь перед ними, осветительный минометный снаряд. Залегшие бок о бок друг с другом взводы Купера и Йоу повели перекрестный огонь, в точности как планировалось. Но в ту ночь китайцы не стали бросать свои силы на роту W. Они не могли распыляться: до самого утра они волна за волной обрушивались на роты X и Z Нортумберлендского стрелкового и на роты А и D Глостерширского. Теперь стала очевидна порочность тактики развертывания бригад для отражения массированного удара крупных сил противника. Каждой роте пришлось сражаться в одиночку. Рота X нортумберлендцев, располагавшаяся ближе всех к реке, по левому флангу, оказавшемуся совершенно неприкрытым, еще до рассвета отступила на позиции батальона. Однако в 6:10 утра 23 апреля китайцы заняли ключевую высоту над развилкой основных дорог, которую обороняла рота Z, сильно обеспокоив этим нортумберлендских стрелков. Противнику удалось обойти роту Y, стоявшую ближе к реке, и ударить по позициям позади нее. Командир роты Z майор Джон Уинн удостоился ордена «За выдающиеся заслуги» – за непревзойденную отвагу, с которой он в тот день вел оборону своего рубежа. И все же нортумберлендцы вынуждены были отступить. Из всех боев того периода именно этот, в котором нортумберлендцы сдали жизненно важные рубежи на таком раннем этапе сражения, повлек за собой самые тяжелые последствия – и вызвал самую суровую критику. Британцы пришли в ужас, увидев, что китайская пехота уже обстреливает позиции их артиллерии и закрепляется на необороняемой высоте Камаксан. Отход роты Y нортумберлендцев прикрывали «Центурионы» эскадрона C 8-го гусарского полка. Ольстерцам, срочно переброшенным вперед с запасных рубежей, пришлось очищать и удерживать высоту к востоку от жизненно важной дороги в тыл.

По левому флангу бой для глостерширцев начался хорошо. Выставленный на берегу дозор под командованием лейтенанта Гая Темпла обрушил град пуль на первых китайцев, попытавшихся переправиться под покровом темноты через реку. Молодой офицер Гай Темпл, которого за чернявую итальянскую масть прозвали Гвидо, в Англии считался разгильдяем: ему вечно доставалось за опоздания после вылазок в ночные клубы. Теперь же, по словам сослуживца, он проявил себя «надежным товарищем в трудный час», когда залег рядом со своими бойцами на огневой позиции, вглядываясь сверху в поблескивающую под луной реку. Четырежды наступали китайцы, и каждый раз их удавалось отбросить. В конце концов, израсходовав боеприпасы, взвод Темпла отошел на плацдарм роты C, располагавшийся на склоне холма в миле с небольшим по направлению к тылу.

Теперь китайцы переходили реку в десятке разных мест. В предрассветные часы они неоднократно атаковали роты А и D Глостерширского полка. Лейтенант Филипп Кертис был посмертно награжден Крестом Виктории за контратаку, призванную вернуть роте А позиции на Замковом холме. Раненный в самом начале боя, он все же добрался до вершины, успев смести гранатами китайский пулеметный расчет до того, как упал замертво, сраженный неприятельским огнем. Командир роты Пат Анджир сообщил командиру глостерширцев полковнику Фреду Карну: «Боюсь, Замок потерян. Мне надо знать, оставаться здесь дальше или нет. Если оставаться, мне нужно подкрепление, потому что личный состав сильно сократился». Карн без лишних сантиментов ответил, что позицию нужно отстоять – любой ценой. «За нас не волнуйтесь, мы не подведем!» – заверил Анджир. Пятнадцать минут спустя его убили. К середине утра продолжать бой мог только один офицер роты А. Остальные были мертвы или ранены. Но Карну все равно приходилось приказывать уцелевшим держаться. Если рота А сдаст высоту, остальные позиции батальона тоже утратят обороноспособность. Снова и снова штурмовые отряды китайцев с их привычным равнодушием к потерям подползали к британским траншеям на считаные метры под прикрытием угасающего пулеметного огня с дальних дистанций, а потом кидались на врага под треск пистолетов-пулеметов, грохот взрывающихся гранат, визг горнов и истошные вопли. В конце концов каждый отряд уничтожался, но успевал нанести ущерб противнику: вот выбыл из строя расчет «Брэна», вот полегли засевшие в щелевой траншее, вот посекло осколками гранаты офицера или сержанта. Майор Пат Анджир был одним из последних павших глостерширцев, для которых у горстки уцелевших товарищей и священника еще нашлось время, чтобы похоронить с положенными, пусть и скомканными, церковными обрядами. За телом в слезах шел ординарец майора.

Тем временем на востоке полковник Кингсли Фостер из Нортумберлендского стрелкового пришел к выводу, что должен контратаковать, чтобы отвоевать оставленную ротой Z вершину холма, с которой китайцы теперь обстреливали все позиции батальона. Рота W под прикрытием густого пулеметного и танкового огня упрямо карабкалась по склону, стараясь держать строй. До отметки в 45 метров ниже вершины они поднялись почти без потерь, так как китайские снаряды пролетали у них над головой. Потом, когда до цели оставалось всего ничего, противник принялся кидать гранаты и взрывпакеты. Корректировщик минометного огня, офицер-наблюдатель Брайан Миллингтон был ранен в спину, когда нортумберлендцы уже захватывали гребень и граната, перелетев, взорвалась за ним ниже по склону. Как они ликовали, когда занимавшие этот гребень китайцы повернулись и бросились наутек. Однако следом появилась еще одна китайская часть, которая, поднявшись, ринулась на британцев. Атака роты W сорвалась, теперь уже британцы, развернувшись, неслись обратно к подножию холма.

Билл Купер с изумлением услышал шлепающий звук, с которым пули входили в тела его бойцов. Он видел, как валится на колени его смертельно раненный радист и как рассыпается на куски рация у него на спине. На полпути к подножию он заметил, что Миллингтона рядом нет, и полез наверх. Он карабкался и шарил по кустам, пока наконец не наткнулся на лежащего под одним из них Миллингтона. На вопрос, может ли он двигаться, молодой офицер выдавил еле слышно: «Нет, кажется, я уже того. Плохи дела. Оставь меня». Купер взвалил его на спину и, пошатываясь от тяжести, двинулся вниз по склону под беспорядочным огнем противника. Когда они оказались на исходном рубеже, врачу хватило беглого осмотра, чтобы, покачав головой, заявить: «Не жилец». Примерно половина участников контратаки не вернулась. Сокрушенные неудачей, уцелевшие бойцы роты W понуро побрели на прежние позиции. Но еще больше Купер досадовал потом, когда кто-то сообщил ему, что взятия холма от них в действительности не ждали. Их атака была просто отвлекающим маневром, призванным оттянуть силы китайцев и позволить бельгийцам отойти с северного берега Имджингана. Вечером при поддержке нескольких американских танков бельгийский батальон благополучно снялся со своих позиций, переправился по мостам у слияния Имджингана и Хантхангана и начал передислоцироваться на новые позиции по хребту Камаксан в тылу глостерширцев и нортумберлендцев. С лихими, закаленными бойцами приданной им части – под знаменем Vive La Belgique, гордо реющим позади их траншей, – британцы отлично поладили. На Имджингане бельгийцы сражались не менее храбро и яростно, чем любой батальон 29-й бригады.

Во второй половине дня полковой священник глостерширцев падре Сэм Дейвис мрачно выслушал по радио сообщение, что подразделения китайцев уже атакуют тыловой эшелон бригады: «Стоя в залитой солнцем лощине, где располагался Главный штаб, я пытался осознать наше положение. Мы отрезаны китайскими полчищами, идущими убивать. Через каких-нибудь несколько часов наступит ночь, и тогда все эти полчища накинутся в жутком лунном свете на наш одинокий батальон. До родного Глостершира 11 000 миль. Как мне хотелось сказать “стоп” бегущим минутам, чтобы этот тихий солнечный день длился вечно»[251].

К вечеру 23 апреля стало ясно, что передовые батальоны 29-й бригады нужно стягивать, иначе их перебьют поодиночке. Около 20:30 уцелевшие бойцы рот А и D Глостерширского полка отступили со своих позиций и колоннами двинулись сквозь темноту к батальонному штабу для передислокации. Тяжелое снаряжение поручили корейским носильщикам. Во время затишья между возобновившимися ночью атаками китайцев с занимаемых рубежей отвели и роту С майора Пола Митчелла. Роту В майора Дэниса Хардинга вывести из сражения не удалось, и с 23:00 этой ночи до рассвета следующего дня она выдержала семь крупных атак.

Ее тридцатишестилетний командир успел накопить огромный боевой опыт во Второй мировой. В то утро один из его сержантов во главе патруля отправился исследовать местность вокруг позиций роты, а вернувшись, мрачно доложил: «Их там не десятки, их там тысячи». Но все же Хардинг был уверен, что его рота способна удержать позиции. Большую часть дня он вместе со своим артиллерийским офицером-наблюдателем открывал огонь по всем замеченным скоплениям сил противника. Потом он лег поспать, и, пока отдыхал, из батальонного эшелона на рубежи роты доставили боеприпасы и питание. Затем сопровождавший эту партию офицер, капитан Билл Моррис, должен был вместе с группой, доставившей припасы, вернуться в тыл. Но ему не хотелось будить Хардинга, и он задержался, временно подменив его. К вечеру было уже поздно куда-то ехать. Моррис остался, чтобы разделить судьбу батальона.

Всю ночь под крики, команды и режущие ухо звуки горнов в темноте рота B закидывала китайцев гранатами и поливала огнем из винтовок, «Брэнов» и «Стэнов». Однако к рассвету противник целиком захватил позиции одного из взводов. Численный перевес противника не оставлял Хардингу шансов отстоять плацдарм. С первыми лучами солнца уцелевшие отступили к остальным силам Карна на высоте 235, которая войдет в историю Британской армии как Глостер-хилл. В живых остались сам Хардинг, его сержант-майор и пятнадцать бойцов. Боеприпасы они израсходовали почти подчистую. Остатки рот B и С слили в одну недороту. В начале сражения личный состав пехоты у глостерширцев насчитывал около 700 человек по 11-километровому фронту. Теперь же и численность, и длина фронта существенно сократились. Это не помешало одному из бойцов роты поддержки, услышавшему от полковника, что их стягивают на более высокую гряду для последнего боя, заявить бодро: «Все будет в порядке, сэр, это у нас будет вроде Гибралтарской скалы».

Отличительной чертой этого боя глостерширцев, которую подчеркивали в последующих описаниях все уцелевшие, была уверенность – спокойная вера большинства офицеров и бойцов, что они справятся, несмотря на растущие потери, сжимающийся плацдарм и тающие на глазах боеприпасы. Пехотинцев часто завораживает волшебство, с которым командир батареи, сняв телефонную трубку, призывает огонь прямо на голову уже подбирающегося к ним противника, но Гая Уорда и его офицеров из 70-й артиллерийской батареи считали просто чародеями. В какой-то момент Уорд, не веря своим глазам, разглядел в долине внизу китайскую кавалерию и распознал в ней идеальную мишень для профессионального артиллериста. На китайцев посыпались 25-фунтовые снаряды. Поспособствовали катастрофическому урону у коммунистов и тяжелые 4,2-дюймовые минометы британской 170-й артиллерийской батареи. Артиллерия снова и снова громила скопления сил китайской пехоты. «Мы устроили самую настоящую бойню», – говорит Уорд, не переставая, однако, вместе с большинством своих товарищей по оружию изумляться тому, что откуда-то все равно накатывали все новые и новые волны.

Днем 24 апреля британцы попытались провести по узкой дороге, вьющейся по дну долины, колонну «Центурионов» 8-го гусарского. Прикрытие со стороны пехоты обеспечивал филиппинский батальон, задачей которого было зачистить высоты по обе стороны от дороги. Операция провалилась. Один из трех филиппинских легких танков во главе колонны был подбит и заблокировал дорогу, а следующему не удалось протолкнуть его. Можно почти наверняка утверждать, что пехота продвигалась слишком близко к дороге, взбираясь недостаточно высоко, чтобы не подпускать китайцев к колонне на расстояние выстрела. Однако для больших, массивных «Центурионов» дорога и без того была почти непроходимой. А учитывая изрядно поредевшие силы, не исключено, что эта отправленная на подмогу колонна сама осталась бы в окружении вместе с глостерширцами, даже если бы ей удалось к ним прорваться.

⁂

Некоторые из самых пристрастных исследователей битвы на Имджингане полагали, что она обнажила роковые недостатки участия независимой национальной бригады в крупной войне. На бригаду Тома Броуди пришелся основной удар двух китайских дивизий – с серьезными последствиями для безопасности Сеула. Однако британскому офицеру под временным командованием американцев было ожидаемо трудно добиться взаимопонимания с соединениями выше по цепочке командования, которое было бы возможно с соотечественниками. Один британский офицер в штабе бригады полагал, что американцы слишком поздно поняли, насколько отчаянным было положение 29-й бригады: «Когда Том доложил в корпус, что у него “затруднения”, им просто не пришло в голову, что на языке британской армии это означало критическую ситуацию». Броуди дважды отвечали из штаба американского корпуса, что отступать нельзя, и он не видел иного выхода, кроме как повиноваться. Находившиеся в тот момент рядом с бригадиром понимали, насколько невыносимо ему видеть, как уничтожают на его глазах подчиненное ему формирование. Битва на Имджингане подтвердила необходимость срочно создать запланированную дивизию Содружества под командованием генерал-майора, имеющего достаточно высокое звание и полномочия, чтобы защитить интересы вверенных ему войск.

Дело было не в том, что Броуди совершил ошибку, просто он оказался в исключительно незавидном положении, поскольку как британский офицер он, естественно, стремился «не ударить лицом в грязь» перед американцами. Двадцать девятая бригада еще за несколько недель до сражения вырыла на тыловых позициях глубокие укрытия и натянула колючую проволоку. На Глостер-хилле адъютант батальона капитан Тони Фаррар-Хокли не раз задавал себе вопрос, для чего так тщательно готовились пути отступления, если не для подобной ситуации. Зная, что бойцы тоже ждут объяснений этому, а также скудости поддержки с воздуха, он сообщил им, что одновременно на другом рубеже идет другое крупное сражение. «Верхи» – вышестоящее командование – «велели нам оставаться». Этим трудности не ограничивались: как ни хороши были 25-фунтовки в распоряжении 45-го полка полевой артиллерии, поражающей способностью они обладали ограниченной. Глостерширцам отчаянно требовалась поддержка чего-нибудь потяжелее. Однако американского офицера артиллерийской связи у них забрали за несколько дней до сражения, поэтому вызвать огонь 155-миллиметровых орудий они никак не могли. Автоматические огневые средства, имевшиеся на вооружении британских батальонов, плохо подходили для того боя на истощение, в котором они сейчас участвовали. Но главное, бригада не могла рассчитывать на серьезную ближнюю авиаподдержку, да и та, что приходила, поступала слишком поздно. В тот первый кровопролитный день глостерширцы не получили ее вовсе. В последующие дни стало очевидно, что 29-я бригада не значится у верховного командования в списке первоочередных задач.

Как только выяснилось, что на британцев надвигаются крупные силы противника, которые им в силу их рассредоточенности одолеть не удастся, самым разумным решением стало отступление. Это должен был быть классический пример отхода с боем. Как многие чудеса жертвенного героизма, ставшие впоследствии легендами, жертва, которую приносили теперь на Имджингане, совершалась только потому, что ее не сумели предотвратить.

В последующие сутки ни бойцы в британских окопах, ни даже их офицеры не имели никакого представления о том, что происходит, помимо того, что видели: бесконечные волны китайцев, штурмующих их позиции. Откуда-то поползли слухи, что скоро бригаду вызволят. Начальник штаба бригады сообщил адъютанту глостерширцев по радио, что сегодня же на выручку батальону будет отправлена американская пехотно-танковая колонна численностью в бригаду. Лейтенанту Биллу Куперу, воевавшему в 5-м Нортумберлендском, командир роты сообщил: «Предполагается заставить китайцев выдвинуться, а самим потом отступить к американцам, которые подойдут к нам с тыла, только им на это нужно время». Нортумберлендские стрелки получили спешное подкрепление из срочников, переброшенных за ночь из пересылочного лагеря в Японии прямо в пекло сражения. Те семеро, которые достались Куперу, были вполне объяснимо ошарашены таким поворотом. Командир взвода, заметивший в темноте, как кто-то из новоприбывших опять нарушает приказ не покидать окоп, рявкнул в ярости: «Блоксем! А ну назад в траншею!» И только тогда увидел, что это китаец. Оружия у Купера при себе не было, поэтому дальше он катался по земле, сцепившись с коммунистом в рукопашной, пока к ним не подбежал сержант и не прикончил неприятеля выстрелом в голову.

На рассвете издергавшимся и растерянным нортумберлендцам было приказано отступать и передислоцироваться на семьсот с небольшим метров в сторону тыла. К их огромному облегчению, китайцы им не мешали. Когда они залегли на позициях, враг их почти не беспокоил, зато тревожил шум ожесточенного боя, кипевшего дальше к западу, где отчаянно доставалось глостерширцам. Они проклинали слабую авиационную поддержку и черепашью медлительность подкрепления, которое вроде бы готовило сейчас отсечные позиции за их спинами. Посреди этой свистопляски случился момент в духе черной комедии: расследование по поводу обвинений против нортумберлендца, который застыл столбом в разгар атаки, заявляя, что «Господь Иисус повелел ему отказаться от участия в ней». Его отдали под трибунал.

Бойцы постоянно спрашивали офицеров: «Что дальше, сэр?», «Когда мы отсюда уйдем?». И раз за разом получали в ответ невнятные заверения, что подмога вот-вот явится. Боеприпасы истощались, первыми закончились гранаты. Очередную атаку китайцев нортумберлендцы отразили градом консервных банок с плавленым сыром из комбинированного пайка, чтобы обманом заставить противника спрятать голову, однако тот лишь сильнее наддал из минометов. Смертельная усталость проглядывала во всем облике бойцов, начиная с их глаз – красных, воспаленных, саднящих от невыносимого напряжения. И все равно они даже не представляли, насколько велика вероятность не выбраться оттуда в принципе.

В ночь с 24 на 25 апреля 29-й бригаде наконец поступил приказ отступать от Имджингана на новые позиции к северу от Сеула. Просачивающиеся в расположение противника отряды китайцев уже забрались довольно глубоко, обойдя британцев с флангов. Китайские снайперы обстреливали транспорт в четырех милях позади фронта 29-й бригады. И тем не менее ольстерцев приказ ошеломил и озадачил. На протяжении всей битвы исполняющий обязанности командира майор Джеральд Рикорд, офицер с огромным опытом, закончивший Вторую мировую командиром воздушно-десантного батальона, был, мягко говоря, раздосадован уровнем информации, поступающей к нему из бригадного штаба. Он ничего не знал об отступлении бельгийцев, об оголении правого фланга бригады, о все более катастрофическом положении глостерширцев; его бойцы пока одерживали верх над китайцами в любых столкновениях и потерь почти не несли. Больше всего Рикорда обескуражил план отступления, вынуждавший его роты оставить позиции на высотах и спуститься на дорогу сквозь долину. Ольстерцы предпочли бы выходить по хребту, чтобы враг оставался внизу. Но бригадир Броуди решил иначе. Хотя перед командующим 29-й бригадой стояла невозможная задача – удержать трудный участок фронта малыми силами против превосходящих сил противника, после битвы его тактику безжалостно громили некоторые из уцелевших.

⁂

Отступление под командованием полковника Кингсли Фостера из Нортумберлендского стрелкового началось в восемь утра 25 апреля в густой пелене тумана. Вряд ли есть на войне операция труднее, чем попытка вывести из боя войска, на которые вовсю наседает противник. Китайская пехота располагалась на возвышенности, откуда отлично просматривался каждый шаг британцев. Как только китайцы поняли, что происходит, они ринулись вперед, чтобы развить успех и оттеснить 29-ю бригаду еще дальше.

Большинство нортумберлендцев выбрались невредимыми по дороге на юг, минуя важный проход, который удерживала рота В ольстерцев и взвод 55-го полевого инженерного эскадрона. Их главным врагом стало теперь крайнее изнурение. «…Единственное, на что была способна пехота после семидесяти двух часов боя, – это уйти на своих двоих, если того пожелает судьба», – как выразился один из офицеров гусарского полка[252]. Британцы начали спускаться с высот строго по учебнику, пересчитывая своих на контрольных пунктах и передвигаясь рывками. Но когда китайцы гурьбой рванули за ними, ольстерцы и бельгийцы ввязались в отчаянную беспорядочную борьбу за собственное спасение. По словам майора Генри Хута из 8-го гусарского, это была «одна сплошная гребаная засада». Танки, месяцами простаивавшие без дела, не находившие себе применения на этих непреодолимых склонах, на дороге от Имджингана до Ыйджонбу через долину наконец нашли возможность отличиться. Они сражались взводами и полувзводами: одни обеспечивали непосредственную огневую поддержку пехоте, обороняющей участки склонов, другие в поисках безопасности прорывались по дороге, нагруженные обессилевшими и ранеными, третьи прикрывали их отход. Двадцатифунтовые пушки и пулеметы «Беза» утюжили склоны. Когда китайская пехота полезла на броню, капитан Питер Ормрод и Гэвин Мюррей принялись палить по «Центурионам» друг друга из пулеметов, сметая с них китайцев. Сержант Джек Кэдмэн проехал на танке через корейский дом, чтобы сбросить китайца, молотившего по крышке его люка. Весь день «Центурионы» сражались по всей длине дороги под бесконечным ливнем пуль, барабанящих по броне, то и дело отражая наскоки китайцев, пытавшихся подобраться поближе, чтобы протаранить шестовым подрывным зарядом щиток гусеницы. Майор Хут, командир эскадрона С, получил орден «За выдающиеся заслуги» за командование танковым боем во время отступления, а также за личный пример: его собственный «Центурион» покинул долину последним.

Около 11 часов утра связной доставил во взвод нортумберлендцев под командованием Билла Купера вести об отступлении. Взводу было приказано «оставить все тяжелое, но боеприпасы забрать – сколько удастся унести». Предполагалось, что на путях отхода может поджидать противник, поэтому нужно быть готовыми прорываться с боем. Глостерширцы должны были перемещаться отдельно. Добравшись со своими изможденными бойцами до перевала, удерживаемого ольстерцами и инженерным эскадроном, Купер увидел полковника Фостера, стоящего между полугусеничным санитарным автомобилем и «Центурионами», сгрудившимися у обочины под усиливающимся огнем. Фостер остановил Купера: «Я не могу вам приказать, но буду весьма признателен, если вы задержитесь и сопроводите раненых». Последующие воспоминания Купера слились в невразумительную мешанину: рвущиеся гранаты, уханье минометов, вопли парня по имени Ангус, которому переехало ноги танком, а потом взрыв, которым его самого сбило с ног и вырубило. Он очнулся, когда его обыскивал китаец. Тот отскочил от неожиданности, когда неподвижно лежавший Купер вдруг резко сел, придя в себя. Уже темнело. У Купера был раздроблен локоть, нога от колена до самого верха бедра посечена осколками. Его отвели к другим пленным, лежавшим и сидевшим на обочине. Внезапно над ними прошел на бреющем полете американский самолет, и из его брюха выпала напалмовая бомба, предназначенная покалеченному «Центуриону». Британские пленные проводили его взглядом – пройдет не один месяц, прежде чем им снова доведется увидеть представителей дружественных сил.

Полковник Фостер ехал за нортумберлендцами по дороге на своем джипе. У перевала, который удерживали ольстерцы, командир роты настоятельно попросил его дальше следовать пешком: дорогу яростно обстреливали – и джип превращал их в легкую мишень. Фостер отказался. Через несколько минут его уже не было в живых – в автомобиль угодил китайский минометный снаряд. Командира бельгийского батальона страшно обожгло фосфором, вылетевшим из танкового гранатомета для дымовых гранат, в который попала случайная китайская пуля, как раз когда командир стоял рядом.

Рядового ольстерца Альберта Варли ранило мелкими осколками в глаз в самом начале битвы, когда его «Брэн» задело пулей. Из полкового медпункта его отправили обратно в роту, поскольку эвакуировать его было не на чем. Его взвод был в числе располагавшихся на возвышенности, где кишели китайцы, и, когда прозвучал приказ «Спасайся кто может!», Варли со своим приятелем, бристольским срочником по имени Ронни Робинсон, поковыляли вниз по склону к дороге. Робинсон помогал идти бойцу с раздробленной рукой, который без конца умолял бросить его, чтобы он мог сдаться в плен. Каждые несколько минут Варли разворачивался и давал короткую очередь в сторону преследователей. Он был уверен, что на этом склоне они и лягут. Однако в конце концов они все-таки выбрались, шатаясь, на дорогу, вскарабкались на «Центурион», и Варли выкинул обломки своего «Брэна». Танк пополз по дороге, увозя ольстерцев, судорожно цепляющихся за все выступы на корпусе, экипаж непрерывно отстреливался из «Безы», пока не закончились патроны, затем принялся палить по дороге перед собой рикошетящими осколочно-фугасными снарядами. Откуда-то появилась группка американцев и тоже забралась на «Центурион». Один выстрелил из базуки по хижине, окруженной китайцами, часть которых захватывала брошенный у обочины танк. Окрестные склоны кишели бегущими, стоящими, припадающими к земле китайцами, без передышки обстреливающими несчастных британцев внизу на дороге.

Варли посчастливилось оттуда выбраться. Многие из раненых и уцелевших в предыдущих боях ольстерцев, облепивших корпуса танков в этом отчаянном рывке из долины, были оттуда сбиты, когда «Центурионы» пробивались через обстрелы китайцев. До экипажей уходящих танков доносился из радиопередатчика голос врача, который остался на дороге со своими подопечными. «Сейчас меня возьмут в плен, – сообщал он подавленно. – Меня взяли в плен». Теперь все зависело от того, кто кого обгонит – отступающие британцы, которые продирались по дороге через холмы, или многотысячные орды китайцев, которые с головокружительной скоростью перемещались по этим холмам, безучастные к потерям от танкового огня на каждом повороте этой дороги.

Рядовой Генри О’Кейн из роты D не сделал практически ни одного выстрела в предыдущие дни, которые запомнились ему в основном перебросками с позиции на позицию каждые несколько часов, причем без всякой видимой причины. Когда отступление превратилось в суматошную борьбу за выживание под напором оголтелых толп китайцев, его ранило в ногу осколком минометного снаряда. Он свалился в придорожную канаву. Выбравшись, он отстегнул снаряжение, бросил его на землю и, хромая, побрел по обочине, пока кто-то не подсадил его на танк, и без того облепленный со всех сторон. Он потерял сознание, а очнувшись, понял, что опять валяется в канаве рядом с «Центурионом», который развернуло поперек рисовой чеки. Торопливо подскочили китайцы и принялись тыкать шестовыми зарядами в гусеничный щиток. Британцы, которые еще могли двигаться, спасались бегством. Те, кто не мог, как О’Кейн, лежали без сил, пока вокруг все кипело и бурлило. Какой-то ольстерец перевязал ему ногу и дал глотнуть рома. Орудийная пальба затихала, китайская пехота, занятая преследованием, неслась мимо, не обращая на них внимания. В конце концов рядом остановился китайский офицер с деревянной кобурой для маузера, посмотрел на неподвижный клубок бойцов, скорчившихся от боли, и сказал, тщательно выговаривая английские слова: «Я думаю, это хороший бой». О’Кейна и других ходячих раненых собрали и увели, велев заложить руки за голову. Лежачих они больше не видели. Ходячим же выдали «охранную грамоту», в которой говорилось, что они «освобождены миролюбивыми народами». После этого потянулась гнетущая череда переходов, импровизированных лекций на политические темы, тоскливых ночевок в крестьянских хижинах, привыкания к рациону из сорго, арахиса и цветов фасоли – так начался их плен.

Уцелевшие бойцы 29-й бригады добрались до безопасных мест позади отсечных позиций, обороняемых американской 25-й полковой боевой группой. В штаб бригады из 8-го гусарского передали: «Все, кто смог, добрались». Дорога от Имджингана была усеяна следами отступления британцев – покореженными автомобилями, брошенным снаряжением, телами погибших, гильзами снарядов. Из корпуса одного из оставленных «Центурионов», уничтоженного, чтобы не достался врагу, еще вырывались языки огня. Том Броуди с огромным облегчением и откровенным удивлением увидел Джеральда Рикорда и роту В ольстерцев, которые составляли арьергард. Им сказали, что, возможно, придется выдержать еще один бой и нужно сразу же снова начинать окапываться. «Так странно было опять слышать знакомый звон кирок и лопат», – вспоминает Рикорд. Однако поздно вечером поступил новый приказ. В штабе признали, что бригада измотана. Американских сил прибыло достаточно, чтобы удержать рубеж, когда нахлынет очередная волна китайцев. Бойцов – одних уговорами, других почти волоком – заставили пройти еще несколько миль – до места посадки в транспорт. Оттуда их, ошалевших от сознания, что все позади и они живы, увезли восстанавливаться после пережитого.

⁂

В противоположность им, другая группа британцев – остатки 1-го батальона Глостерширского полка – спасения с хребта над Имджинганом не дождалась. Попытки обеспечить их припасами с воздуха не увенчались успехом: почти все, что им сбрасывали, падало за пределы плацдарма. Вертолетам с первого дня никак не удавалось добраться до них, чтобы эвакуировать раненых. Связь с внешним миром слабела вместе с зарядом батарей оставшихся радиостанций. В шесть утра 25 апреля они уже понимали, что обречены на гибель или плен. В этот час бригада известила штаб полковника Карна, что остальные батальоны отступают и дальнейшие попытки прорваться им на выручку невозможны. Броуди мог только приказать Карну удерживать позицию. «Я прекрасно понимаю ситуацию, – ответил полковник. – Но должен сказать вам прямо: мое подразделение уже нельзя считать боеспособным. Если, несмотря на это, необходимо, чтобы мы тут оставались, мы продолжим держать оборону». Отвернувшись от радиостанции, Карн обратился к адъютанту:

– Слышали про ту пехотно-танковую колонну, которую 3-я дивизия отправила вытаскивать нас?

– Да, сэр.

– Она не придет.

– Так точно, сэр[253].

Обычная служба в одной части не сравнится с братством, объединяющим людей, которым выпадает вместе переживать катастрофу. Считалось, что немногословный, на чей-то взгляд, даже бессловесный полковник Фред Карн звезд с неба не хватает – даром что во время Второй мировой командовал пехотным батальоном в Бирме. Однако на Глостер-хилле Карн с его трубкой и невозмутимым спокойствием перед надвигающейся трагедией стал воплощением героизма. Рано утром его адъютант капитан Энтони Фаррар-Хокли увидел, как Карн спускается с холма с двумя сотрудниками полковой военной полиции, водителем, своей неизменной трубкой и винтовкой после яростной перестрелки.

– Что там было, сэр?

– Да так, прогнали нескольких китайцев[254].

Сам Фаррар-Хокли был офицером исключительно стойким, умным и честолюбивым. На Вторую мировую войну он убежал пятнадцатилетним подростком, потом, дождавшись призывного возраста, служил в парашютно-десантных войсках. Его несгибаемая целеустремленность и приверженность дисциплине не снискали ему всеобщей любви. Однако в сражении на Имджингане он наглядно продемонстрировал, что способны сделать с китайцами его бескомпромиссная целеустремленность и упрямство. Именно Фаррар-Хокли, услышав в предрассветной темноте 25 апреля бьющий по нервам визг китайских горнов, зовущих коммунистов в очередную атаку, приказал старшему полковому барабанщику Филиппу Бассу протрубить в ответ в собственный горн. Момент, когда Басс, вытянувшись в струну, по очереди играл утреннюю зорю, сигнал «На обед», «Нарушители» и «Офицеры, переодевайтесь к ужину», вошел в легенды о сражении на Имджингане.

Были и другие легенды: сержант-майор Джек Хоббс, полковой священник Сэм Дейвис, Деннис Хардинг, Гай Уорд из 45-го полка полевой артиллерии, капитан Боб Хики, врач, и внушительный список офицеров, сержантов и рядовых, чьи имена прогремели по всей британской армии. Со времен войны находятся те, кто утверждает, будто в Глостерширский батальон отбирали исключительно сознательных и самоотверженных. Этим они только оказывают батальону медвежью услугу. На самом деле негодующих резервистов и измотанных солдат кадрового состава на Глостер-хилле было ничуть не меньше, чем в любом другом подразделении 29-й бригады. Именно это и трогает нас больше всего в их судьбе и действиях: самый типичный (разве что чуть выше среднего) батальон британского графства в тысячный раз за историю британской армии доказал, чего могут добиться при должном руководстве обычные люди в ситуации, которая требует прежде всего готовности к самопожертвованию.

Броуди предоставил Карну самому решать, должен ли батальон пытаться вырваться или, если это неосуществимо, сдаться. Чуть позже 9:30 утра 25 апреля полковника известили из бригады, что в течение часа вся артиллерийская поддержка прекратится, поскольку 45-й полк полевой артиллерии вынужден уводить орудия. Тогда Карн отдал приказ ротным командирам всеми правдами и неправдами прорываться к британским оборонительным рубежам. Большинство бойцов уже двое суток ничего не ели. Когда проверили боеприпасы, выяснилось, что на каждую винтовку остается всего по три патрона, а на каждый «Брэн» – по полтора магазина, тогда как в начале сражения на каждый пулемет приходилось по пятьдесят с лишним сменных магазинов. «Боюсь, что раненых мы взять не сможем», – сказал Карн Бобу Хики. «Что ж, сэр, – ответил врач. – Я понимаю наше положение». Хики с капелланом и несколькими медиками остался на позиции с восьмьюдесятью ранеными. «Похоже, светит нам отпуск в Пекине», – бросил отец Дейвис сержанту медицинской службы[255]. Вскоре его и остальных взяли в плен. Майор Майк Харви повел уцелевших бойцов роты D кружным путем, сначала на север к реке, а оттуда на запад и обратно на юг. Они встретили только один отряд китайцев, с которыми благополучно расправились. После этого они два дня продержались целыми и невредимыми, пока не оказались перед взводом американских танков, которые тут же открыли огонь и некоторых ранили. После того как они наконец назвали себя, Харви и его тридцать девять бойцов в целости и сохранности доставили на безопасные рубежи войск ООН. Из всего батальона только они благополучно вернулись домой.

Некоторые солдаты, у которых не было сил на отчаянный поход за призрачной свободой, залегли на позиции батальона, готовые быть захваченными. Бойцы рот А, В и С, отправившиеся прямо на юг, сразу же напоролись на плотный пулеметный огонь китайцев. Призвать их сложить оружие и сдаться выпало не кому иному, как Фаррару-Хокли. «Чувствуя, что предаю все, что любил и во что верил, я крикнул во все горло: “Стойте!”»[256]. Но это не помешало ему в последующие дни три раза пытаться бежать.

Как и многих на этой неделе, майора Гая Уорда на всем протяжении битвы не покидала загадочная уверенность, что в конце концов «все образуется». Эта уверенность не пропала даже после приказа продвигаться независимо друг от друга к британским рубежам. Потом, уже в дороге, он «вдруг увидел сотни и сотни глостерширцев, окруженных китайцами». «Боже, – подумал… [он], – приехали. Снова-здорово». Гай Уорд уже был военнопленным у немцев – с 1941 по 1945 год. Полковнику Карну, сержант-майору Хоббсу и еще нескольким удалось остаться на свободе еще сутки. Однако потом и они, как остальная часть батальона, оказались в числе «трофеев». Более тридцати из них плен не переживут. Пройдет не одна неделя, прежде чем уцелевшие из 29-й бригады в принципе узнают, что более половины глостерширцев живы и находятся в руках врага. Больше всего бригадира Броуди мучила убежденность – и собственная, и остальных в штабе – в том, что все, кроме отряда майора Харви, погибли. «Бригадир казался сломленным», по словам одного из его офицеров.

Отношение к битве на Имджингане остается предметом споров. Ольстерцев и нортумберлендских стрелков раздражает вся эта шумиха вокруг глостерширцев, которая не стихает спустя не только дни, но и годы после уничтожения батальона Карна. Они напоминают, что подавляющее большинство потерь у глостерширцев – это пленные (помимо этого шестьдесят три человека погибли и, наверное, втрое больше были ранены). Уцелевших в военной катастрофе неизменно осыпают наградами и превозносят до небес – чтобы смягчить их боль и отвлечь от вопросов о причинах случившегося. Идея «стоять до последнего» всегда служила источником вдохновения для художников и поэтов. Однако умные солдаты склонны скептически задаваться вопросом: «Действительно ли была необходимость отстаивать последний рубеж?» Военно-историческая бухгалтерия сурова: громкую славу из поражения извлечь можно, но доблести в этом нет.

Битва 29-й бригады вряд ли попадет в учебники военного дела – разве что в качестве примера неправильного подхода к удержанию трудной позиции. Если бы бригада готовилась к глухой обороне, она вполне могла бы окружить себя препятствиями, прикрываемыми огнем, – первейшее прибежище для обороняющейся пехоты. Она могла бы сосредоточить силы либо у восточных, либо у западных проходов через свой участок. Защищать и те и другие у нее не хватило бы личного состава. Но и у коммунистов были не все преимущества. У них в изобилии имелись минометы, которые они применяли с большим успехом, однако ни артиллерийскими, ни авиационными средствами поражения противник не располагал. Поддержка с воздуха не панацея: как нельзя более отчетливо это проявилось в том, что при огромных военно-воздушных мощностях войск ООН тактические удары с воздуха они могли использовать лишь для того, чтобы рассеивать атаки китайцев. То, что бригаду не вывели с позиций на Имджингане, как только стали ясны масштабы наступления китайцев, – это трагедия. Хуже того, это ошибка, совершенная где-то в командных инстанциях ООН. В корейской кампании с начала 1951 года и до конца не было другого случая, когда командование ООН позволило бы изолировать и уничтожить значительные силы по частям в течение нескольких дней. Историки этой войны оценивают потери китайцев в данной битве в 10 000 человек убитыми и ранеными против 1000 у 29-й бригады. Это примерно четверть личного состава британских войск на передовых позициях. Глостерширцы после битвы насчитали только 169 человек из 850. Цифры потерь у коммунистов представляют собой произвольную оценку, в которой британцы отталкивались от наиболее правдоподобного, на их взгляд, минимума, исходя из плотности своего огня и наблюдаемого воздействия его на противника.

Исполняющий обязанности командира ольстерцев майор Рикорд вернулся с Имджингана, чувствуя себя «совершенно опустошенным»:

Я думал, что мы проиграли битву, что случилась катастрофа. Но постепенно я уверился, что никакой катастрофы нет. На следующее утро после нашего возвращения бойцы распевали ирландские песни, играли на банджо. Я велел интенданту организовать им помывку и выдать зеленую тропическую форму. Он ответил: «Холодновато сейчас для тропической». «Нет, – настаивал я, – выдайте. Вот увидите, как для них все изменится, когда они переоденутся». Спустя двое суток они уже снова были готовы к бою, и это вдохновляло. Я думаю, они были страшно горды тем, как сражались. Особой враждебности к китайцам мы не ощущали. Наоборот, мы, пожалуй, прониклись к ним уважением, даже симпатией. Но старинный девиз полка – Quis Separabit[257] – отзывался в нашем сердце как никогда.

То же самое могли бы сказать нортумберлендцы, бельгийцы, глостерширцы, артиллеристы и минометчики. Если цинику слова Рикорда покажутся байками профессионального вояки, они не станут от этого менее сильными и справедливыми. Несмотря на все скептические замечания и преувеличения времени и полковой славы, британцы тем не менее могут с гордостью вспоминать, как за эти три дня на Имджингане они сокрушили целое крыло весеннего наступления коммунистов. При всех раскладах вряд ли китайцы дошли бы до Сеула, однако продвинуться на юг дальше, быстрее и с гораздо меньшими потерями им бы, скорее всего, удалось. В корейской войне не счесть случаев, когда подразделения ООН, на удивление быстро дрогнув, сдавали позиции, которые потом приходилось отвоевывать в кровопролитной и мучительной контратаке. На Имджингане китайцы узнали, что значит столкнуться с обученными, решительными пехотинцами, которых мало волновали холодная война, слава ООН или жизнь Ли Сын Мана, зато полк, часть, товарищ в соседнем окопе значили все. Самая политизированная армия в мире столкнулась с наименее политизированной – и получила по полной в попытке отбить свои несколько миль бесплодных скал и рисовых полей. Весеннее наступление Пекина провалилось по всему корейскому фронту. До самого окончания военных действий коммунистам уже не удалось предпринять ни одного масштабного наступления, имевшего хотя бы малейшие перспективы стратегического успеха.

Глава 12

Тернистый путь

1. Патовая ситуация

Пока британская 29-я бригада проявляла чудеса героизма на Имджингане, Ван Флит спешил создать запасные рубежи к северу от Сеула – на «Безымянной» линии фронта, где 8-я армия уже без труда сдерживала выдохшуюся атаку коммунистов. Однако китайцы не унимались. Пятнадцатого мая маршал Пэн Дэхуай двинул в новое наступление двадцать одну китайскую и девять северокорейских дивизий. Третий корпус южнокорейской армии в очередной раз, как это происходило с удручающей регулярностью на протяжении всей войны, сдался и рассыпался. В некоторых местах коммунисты прорвались на целых тридцать миль. Пятая и седьмая южнокорейские дивизии уступили позиции. Однако на правом фланге I южнокорейский корпус удержался. Американская 2-я дивизия, хотя и потеряла около 900 человек, тоже стояла крепко. Одна из ее батарей за сутки выпустила больше двенадцати тысяч 105-миллиметровых снарядов. Тридцать восьмой пехотный полк всю ночь 16 мая отражал бесконечные атаки. «Артиллерия, громя полосу перед позициями, нанесла огромный урон атакующим, – написано в истории дивизии, – в то время как сотни других наступавших погибли на минных полях, обнесенных колючей проволокой. Стоны раненых, вопли атакующих, рев горнов мешались с лязгом и грохотом боя, когда на позиции волнами накатывали китайцы… ‹…› Прожекторы освещали поле битвы, помогая обороняющимся вовремя засекать и уничтожать бегущих на них китайцев»[258]. Командир дивизии генерал-майор Кларк Раффнер играл важную роль в организации обороны и сосредоточении своих частей для контратак, пережив даже крушение вертолета, на котором перемещался между позициями.

Третья дивизия армии США и 187-я воздушно-десантная полковая боевая группа затыкали брешь по правому флангу 2-й дивизии, образовавшуюся из-за бегства южнокорейцев. К 20 мая наступление китайцев иссякло; по оценкам ООН, оно далось коммунистам ценой потери 90 000 убитыми и ранеными. Даже если эта цифра завышена, как и многие другие оценки «на глазок» на поле боя, урон противнику был, безусловно, нанесен критический. Армия США – прежде всего 2-я дивизия по прозвищу «Голова индейца» – проявила воодушевляющую целеустремленность и упорство в обороне позиций. Двадцать второго мая Ван Флит начал собственное контрнаступление, спеша воспользоваться истощением сил китайцев. Первый корпус южнокорейцев двинулся на север вдоль побережья, почти не встречая сопротивления, и занял город Кансон. Первая дивизия морской пехоты и 187-я полковая боевая группа добрались до Хвачхонского водохранилища. По левому флангу первый корпус отвоевал прежний имджинганский рубеж, включая позиции, оставленные в апреле британской 29-й бригадой.

Мало кто сомневался: коммунистический фронт прорван, главное – политическая воля. Боевой дух китайских войск в Корее был сломлен. После всех оглушительных успехов зимней кампании им пришлось столкнуться с новой стороной армий ООН – с тщательной расстановкой людей и огневой мощью, чему коммунисты противостоять больше не могли. Но Вашингтон и его союзники не имели ни малейшего желания теснить сокрушенного противника к северу, удлиняя тем самым фронт войск ООН и рискуя потерять все, что было достигнуто. Цель, объявленная Объединенным комитетом начальников штабов, состояла в том, чтобы «положить конец военным действиям и восстановить статус-кво; задача 8-й армии – нанести противнику достаточные потери, чтобы он вынужден был принять предлагаемые условия». Как выразился один британский офицер артиллерии, «всем было понятно, что мы зашли в тупик. Положение безвыходное, если только кто-нибудь не начнет бросать атомные бомбы»[259]. Риджуэй писал: «Мы остановились на самом сильном, на мой взгляд, рубеже нашего нынешнего фронта»[260]. В первой половине июня Ван Флит проводил ограниченные операции, чтобы закрепиться на захваченных позициях, в точности повторяя начатое Риджуэем в апреле, но сорванное весенним наступлением китайцев. На этот раз в ходе операции «Пайлдрайвер» (PILEDRIVER) удалось занять города Чхорвон и Кимхва – две вершины в основании «железного треугольника». Десятый корпус очистил Панчбоул, еще один важный укрепленный район коммунистов. Этот новый фронт (с разницей в несколько миль в ту или иную сторону в какие-то моменты) войска ООН будут удерживать до самого окончания военных действий.

Китайцы были вынуждены признать патовую ситуацию. Положив множество жизней, они продемонстрировали свою неспособность прорваться через обновленные дивизии 8-й армии при всех их прежних локальных успехах в борьбе с уязвимыми южнокорейскими частями. Какими бы ограниченными ни были цели китайцев в военной кампании в ноябре 1950 года, нет никаких сомнений в том, что их первые победы открыли перед Пекином иллюзорные перспективы абсолютной военной победы в Корее и всеобъемлющего успеха коммунистов. Теперь же эти перспективы для Мао Цзэдуна снова резко сузились. Надежды китайцев на объединение Кореи умерли. Война истощала экономику Китая, тем более что СССР требовал платы за вооружение и боеприпасы, которые он поставлял армии маршала Пэна Дэхуая. Запад убедительно продемонстрировал решимость защищать Южную Корею, не жалея ни жизней, ни средств. Тем не менее и Западу эта война принесла лишь несчастья и распри. Взаимоотношения Америки с союзниками стали напряженными из-за поведения Макартура, заставившего Европу всерьез опасаться, что неудачи толкнут Штаты на отчаянный шаг – воспользоваться ядерным оружием и даже развязать третью мировую – ради какой-то «далекой страны, о которой мы почти ничего не знаем». Как пиcал один из ведущих специалистов по политической истории этого периода, «тревога, что Британия может быть втянута в войну, обострила присущие лейбористам антиамериканские настроения, что, как показывает исследование прессы, вскоре начало подрывать доверие к американским властям»[261]. Многие представители Запада в Корее, в первую очередь европейцы, ужасались вопиющему беззаконию и коррумпированности режима Ли Сын Мана, который их призывали поддержать, о чем еще будет сказано более подробно. «Нам было противно находиться там, в этой стране, – говорит капитан Сенклер Тисдалл из 8-го гусарского. – Никакой пользы от нашего пребывания там мы не видели»[262]. Затраты на перевооружение, прежде всего для Британии, оказывались практически неподъемными. Даже скромный контингент британских войск в Корее был серьезным финансовым бременем для страны.

Первого июня 1951 года Генеральный секретарь ООН Трюгве Ли заявил о своей убежденности в том, что, если удастся добиться прекращения огня на линии противостояния по 38-й параллели, резолюции Совета Безопасности можно считать выполненными. На следующий день Дин Ачесон произнес речь, в которой подтвердил, что цель остается прежней: свобода и независимость Кореи. Однако для достижения мира, доказывал он, требуется сокрушить коммунистическую агрессию и создать надлежащие гарантии для предотвращения повторения агрессии. Седьмого июня он сообщил комитету сената США, что войска ООН в Корее готовы согласиться на перемирие на условиях стабилизации линии противостояния по 38-й параллели. Мир учился жить в условиях изменившихся военно-политических реалий в Азии. Когда 23 июня представитель СССР в ООН Яков Малик предложил объявить прекращение огня, его оливковую ветвь приняли на Западе с огромным облегчением. Пекинская газета «Жэньминь жибао» поддержала инициативу Советов. Наконец в конце тоннеля забрезжил свет. Можно было прийти к компромиссу и отпустить армии по домам. «Я… полагаю, – завершал свой доклад Объединенному комитету начальников штабов 20 мая Риджуэй, – что в течение следующих 60 дней правительство Соединенных Штатов может рассчитывать с достаточной уверенностью на то, что военная ситуация обеспечит ему оптимальное преимущество в дипломатических переговорах». Десятого июля в Кэсоне состоялась первая встреча делегации коммунистов и ООН, открыв начало переговоров о прекращении огня. В своей счастливой безмятежности западные правительства тогда еще не подозревали, что впереди еще два года кровопролития и мытарств. Очень скоро коммунисты преподадут миру еще один горький урок корейской войны: за столом переговоров ее можно вести так же мучительно и упорно, как и с оружием на поле боя.

2. Пханмунджом

С самого начала Риджуэй призывал правительство занять на переговорах как можно более жесткую позицию по отношению к коммунистам: «Сесть с этими людьми за стол переговоров и вести себя с ними как с представителями просвещенного и цивилизованного народа, – писал он в Вашингтон, – значит растоптать собственное достоинство и накликать беду, которую принесет их коварство»[263]. Даже если бы напутствия командующего войсками ООН показались некоторым союзникам Америки неприлично воинственными (узнай они о них), дальнейшие события, развернувшиеся в Кэсоне, стали их мрачным оправданием.

В первый день переговоров с коммунистами на фронте шестнадцать бойцов вооруженных сил ООН были убиты, шестьдесят четыре ранены, пятнадцать пропали без вести. В Сеуле западные корреспонденты едва не спровоцировали беспорядки, поскольку поначалу командование войск ООН отказывалось допускать их на переговоры. Риджуэю пришлось лично выйти к ним из штаба, чтобы утихомирить. Начальник информационной службы Пентагона Флойд Парк выступил с заявлением в защиту командования:

Переговоры о перемирии в разгар военных действий относятся к числу самых сложных и потому должны проводиться в режиме строжайшей секретности. Более того, их успех в определенной мере зависит от готовности публики дожидаться конкретных результатов, воздерживаясь, в частности, от агрессивной реакции на неполные или голословные сообщения и слухи.

Однако в ближайшие недели все эти разумные соображения будут похоронены и забыты: мирные переговоры начнут стремительно превращаться в фарс.

До самого начала переговоров 10 июля Командование войск ООН не видело в предложенном коммунистами месте для заседаний ничего особенного. Делегацию Командования возглавлял вице-адмирал ВМФ США Тернер Джой, делегацию коммунистов – северокорейский генерал Нам Иль. Очень скоро стало очевидно, насколько неслучаен выбор города, целиком и полностью находящегося в руках коммунистов: китайцы и северокорейцы не собирались идти в этих переговорах ни на какие компромиссы с Западом. Они явились принять капитуляцию ООН или по крайней мере засчитать себе грандиозный пропагандистский триумф. Согласно предварительной договоренности, делегация ООН летела на переговоры под белым флагом, который представители Запада считали эмблемой перемирия. Довольно быстро они обнаружили, что коммунисты преподносят этот символ остальному миру как знак готовности сдаться. За столом переговоров делегацию Джоя сажали на более низкие стулья, чем коммунистов. Каждое выступление северокорейско-китайской стороны было щедро приправлено пропагандистскими выпадами в сторону «убийцы и палача Ли Сын Мана» и «вашей марионетки на Тайване». Каждый обмен предложениями задерживался из-за бесконечных перерывов, которые требовала делегация Нам Иля. Любая процедурная мелочь, простейшее обсуждение повестки дня увязали в трясине пустопорожней идеологической риторики. Одно из самых безотлагательных требований ООН – допустить представителей Красного Креста к пленным, находящимся в руках коммунистов, – было бесцеремонно отклонено. Дно было достигнуто 10 августа, когда обе делегации два часа одиннадцать минут в абсолютном молчании сверлили друг друга взглядом через стол переговоров: так коммунисты демонстрировали свое неприятие предыдущего заявления ООН. Против Командования войск ООН был выдвинут немыслимый список нелепых, часто фантастических претензий.

К 22 августа переговоры провалились полностью. Коммунистическая делегация выжала из этих встреч всю возможную пропагандистскую выгоду, достаточно потянув время, чтобы убедиться: делегация ООН не имеет ни малейшего намерения уступать на приемлемых для коммунистов условиях. После этого Нам Иль прервал переговоры, заявив, что войска ООН попытались уничтожить его делегацию, устроив воздушный налет.

Коммунисты получили чрезвычайно полезную передышку. Пока на протяжении всех этих пяти недель войска Риджуэя пассивно удерживали позиции, китайцы усиленно наращивали мощь своих формирований, пополняя их артиллерией. Битва войск ООН за следующую важную цель, Хвачхонское водохранилище, обеспечивающее Сеул и водой, и электроэнергией, вышла жестокой и очень дорого обошлась. И без того малоприятный словарь кампании пополнился говорящими названиями высот, господствовавших над водохранилищем, – Перевал разбитых сердец (Heartbreak Ridge) и Кровавый хребет (Bloody Ridge). С августа по октябрь эти объекты снова и снова переходили из рук в руки, но 14 октября их в последний раз заняла американская 2-я дивизия. Тем временем дальше к западу войска ООН продвинулись на девятнадцать миль к северу от 38-й параллели. Китайцы несли огромные потери. Было практически очевидно, что военная удача снова отвернулась от коммунистов. Седьмого октября они предложили возобновить переговоры. На этот раз мало кто сомневался в том, что военная ситуация не позволит им ломать комедию.

Новый раунд переговоров начался 25 октября 1951 года – на нейтральной во всех смыслах территории, в Пханмунджоме, расположенном на ничейной межфронтовой полосе. Двенадцатого ноября командующий 8-й армией Ван Флит получил приказ воздержаться от крупных наступательных действий и ограничиться обороной существующего фронта – главного оборонительного рубежа. Локальные атаки по-прежнему допускались, но ни о каких операциях силами крупнее батальона без разрешения Риджуэя речи быть не могло. Так они готовили почву для ударного предложения делегации ООН на переговорах в Пханмунджоме: если коммунисты подпишут мирный договор в течение тридцати дней, заявила группа Джоя китайцам и северокорейцам, существующий фронт можно будет зафиксировать в качестве окончательной линии разграничения между двумя сторонами.

Этот шаг был призван показать коммунистам и миру, что ООН не преследует цели дальнейших территориальных захватов в Корее. Кроме того, разумеется, расчет был на то, чтобы подтолкнуть Пекин и Пхеньян к скорейшему завершению войны, все больше утомлявшей западную общественность. Двадцать седьмого ноября участники переговоров с коммунистической стороны поспешили одобрить это предложение, и последующие тридцать дней в Пханмунджоме все просто толкли воду в ступе. Тем временем коммунистические войска, гарантированно защищенные этим предложением от любых крупных военных действий ООН, окапывались в горах. День за днем, метр за метром они вгрызались в склоны, бороздя их своими окопами и тоннелями. На протяжении 155 миль от побережья до побережья за декабрь 1951 года они протянули почти неуязвимый для штурмов и артиллерийского огня фронт, обороняемый силами 855 000 человек. Последовательно расположенные рубежи сплетались в укрепленный пояс шириной от пятнадцати до двадцати пяти миль. К 27 декабря, когда в Пханмунджоме наконец стало совершенно очевидно, что коммунистическая делегация просто тянет время, войска уже окопались на тех самых позициях, которые, с незначительными изменениями, девятнадцать месяцев спустя сформировали окончательную демаркационную линию. Коммунистам было с чем себя поздравить. Им было хорошо известно о растущей усталости западных демократических стран от этой войны. Пусть им пришлось распрощаться с завоеванием Южной Кореи в ближайшей перспективе, они могли удерживать свои позиции в полной уверенности, что правительства стран, поставляющих контингенты войск ООН, вряд ли пойдут на такие жертвы, которых потребовал бы прорыв китайского фронта. Пекин и Пхеньян, столкнувшись в июне 1951 года с угрозой абсолютного поражения, теперь обеспечили себе практически беспроигрышную позицию. Они могли обосноваться в Пханмунджоме, понимая, что время на их стороне, и испытывать непрочное терпение демократических стран, лишь периодически предпринимая точечные атаки, чтобы не иссякал поток жертв и не ослабевало давление на ООН.

⁂

Не в пример ООН, допустившей ошибку в виде декабрьского одностороннего перемирия, командующий ее войсками не обманывался по поводу стратегии коммунистов и на поводу у них не шел. Характер генерала явно дает о себе знать в секретной переписке Мэтью Риджуэя с Вашингтоном, только теперь открытой для исторического анализа. Риджуэй, в отличие от Макартура, соблюдал дистанцию между частными высказываниями и публичной риторикой. И в момент, когда разочарование тупиковой ситуацией парализовало волю Соединенных Штатов, он продемонстрировал приверженность своему долгу и целеустремленность наивысшего порядка.

В прессе и по радио [писал он Объединенному комитету начальников штабов в июле 1951 года] уже проскакивают такие фразы, как «Вернем наших ребят домой» и «Войска, измученные войной». Не могу представить себе большей трагедии для Америки и свободного мира, чем повторение того позорного ухода наших вооруженных сил после победоносных усилий во Второй мировой. Мы никогда не сотрем это позорное пятно с репутации американского народа, целиком и полностью ответственного за нынешние события. В рамках своих полномочий, руководствуясь здравым смыслом и благоразумием, я буду стремиться, насколько это в моих силах, искоренить среди личного состава вооруженных сил США на данном театре военных действий настроения, о которых свидетельствуют подобные высказывания. Если это называется «промывка мозгов», значит, я за нее – душой и сердцем. Потакать подобным настроениям – значит трусливо предать все, за что мы боролись и планируем бороться. Именно такому нашему курсу очень обрадовались бы коммунисты[264].

Но если терпение и решимость Вашингтона дрогнули под впечатлением от событий в Пханмунджоме, то в Токио Риджуэй был твердо уверен, что проявлять слабость недопустимо. «Я глубоко убежден, – писал он в сентябре, – исходя из положения дел в Корее по сравнению с общемировым: больше стали и меньше шелка, больше прямолинейного американского упорства в неоспоримой логике нашей позиции приведут к достижению целей, за которые мы с честью сражаемся… ‹…› От всей души я желаю нам стоять на своем»[265].

С июля до конца ноября 1951 года войска ООН потеряли почти 60 000 человек, более 22 000 из них составляли американцы. Сопротивление коммунистов в воздухе крепло: у них появились первые легкие бомбардировщики Ту-2. Началась самая долгая и гнетущая фаза корейской войны: тупиковая ситуация на фронте и бесплодный измор за столом переговоров. Командование ООН отказалось от всех военных целей, помимо обороны главного рубежа и эпизодических боев местного значения, призванных поддержать боевой дух в армии и продемонстрировать ее неослабевающую готовность сражаться. Не один месяц летчики призывали начальников штабов в Вашингтоне – как авиаторы постоянно пытались убедить свое командование на протяжении всего XX века – устроить непрерывную бомбардировку, которая позволит союзникам выполнить свои стратегические задачи с гораздо меньшими потерями в живой силе. С последних месяцев 1951 года до самого конца 1952-го, пока переговоры в Пханмунджоме затягивались на неопределенный срок, ВВС США совершали массированные авианалеты, чтобы оказать давление на коммунистов бомбардировками, о чем подробнее будет сказано ниже. И тем не менее к декабрю 1952 года коммунистам удалось пополнить и снабдить ряды войск в Корее, доведя их численность в составе семи китайских армий и двух северокорейских корпусов до 1 200 000 человек. И на протяжении всех этих изматывающих месяцев войска ООН то жарились, то мерзли в корейских горах, вели ожесточенные бои местного значения, изнывали неделями без дела в своих окопах и блиндажах – во имя борьбы, смысл и цель которой сражающиеся «на передовой» уже давно забыли, если вообще когда-либо понимали.

3. Правое дело

С начала корейского конфликта и до самого конца большинству бойцов войск ООН было очень нелегко примирить идеалы, за которые они вроде бы сражались, с неприглядностью режима Ли Сын Мана. Еще 18 июля 1950 года британский поверенный в делах в Корее Генри Собридж писал из Пусана в Министерство иностранных дел:

Здесь складывается впечатление, что война ведется, кроме прочего, с целью обезопасить Корею для Ли Сын Мана и его приспешников. Я надеялся, что окажется иначе. Возможно, я ошибаюсь, однако мне представляется, что в возникшем кризисе отчасти повинны незрелость, некомпетентность и, возможно, коррумпированность нынешнего режима[266].

«В этой войне будто нет души, – писал австралиец Ричард Хьюз в лондонской The Sunday Times 5 сентября. – Между американцами и южнокорейцами не видно не то чтобы особой симпатии, но даже просто теплых чувств. Солдаты США и Британии, как известно, очень смутно представляют себе и едва ли могут внятно сформулировать, зачем они сражаются, но угрозу своей стране или своему дому они, как правило, способны различить. В этой войне они ничего подобного не ощущают».

В последующие месяцы американские и британские солдаты постоянно становились свидетелями ужасающих актов жестокости южнокорейцев по отношению к их собственному народу. На ранних этапах войны Вашингтон и Лондон пытались отмахнуться от настораживающих донесений из Сеула. «Газетные сообщения о зверствах, – отмечал пренебрежительно один из сотрудников британского Министерства иностранных дел, – обычно основывались на случайных “точечных” наблюдениях, а некоторые были написаны неопытными, предвзятыми или явно чересчур эмоциональными репортерами»[267]. Но как было понимать Министерству иностранных дел такую, например, телефонограмму от британского посланника в Корее 8 января 1951 года:

Помимо двух случаев массовых казней, о которых я докладывал в телеграмме № 197, вечером 20 декабря произошла третья – в полумиле от штаба 29-й бригады. К тому моменту, когда британские солдаты по приказу из штаба бригады остановили расправу, двадцать человек уже были расстреляны, но казнь еще тридцати восьми удалось предотвратить, и их отправили обратно в застенки, из которых пригнали. Впоследствии выяснилось, что за этим стояли южнокорейские военные власти. ‹…› Камера смертников давно лежала в руинах, и, когда угроза сдачи Сеула усилилась, власти прибегли к поспешным массовым расстрелам, чтобы не понадобилось перевозить приговоренных на юг или оставлять в городе, где их освободили бы коммунисты. Как бы мы ни порицали эти методы, проблему властей понять можно… ‹…› А вот нашу логику в этом вопросе обычный кореец понимает с трудом. Он видит, что ООН прислала в Корею войска, чтобы сражаться с коммунистами, и недоумевает, почему эти войска так бурно реагируют, когда южнокорейцы сами доказывают на деле свои антикоммунистические настроения, публично устраняя предателей, осужденных по закону за содействие коммунистам. А по поводу применяемых методов: то, что нам кажется зверством, всего лишь нормальная ожидаемая от властей реакция, я бы сказал[268].

Однако другие с этим не соглашались. Многих британских военных отталкивало поведение представителей режима, за который они вроде бы сражались. Один из бойцов, рядовой Дункан, писал своему депутату после событий 20 декабря:

Сорок забитых истощенных корейцев увели примерно на милю от того места, где мы дислоцировались, и расстреляли, не развязывая рук, без нужды добивая прикладами. Казнь совершала южнокорейская военная полиция. Этот инцидент вызвал большой переполох и возмутил бойцов моего подразделения. Мы неоднократно слышали о других аналогичных случаях. Сообщаю вам об этом, поскольку нас убеждают, что мы боремся против подобных действий, а я искренне считаю, что наши солдаты ломают головы, решая, кто прав, а кто виноват в Корее[269].

Джон Эллис из Глостерширского полка обсуждал однажды с офицером транспортной службы Ронни Литтлвудом картину, которую тот видел собственными глазами: отступающие южнокорейцы методично выкашивали пулеметами путавшихся под ногами беженцев. «Какого черта мы здесь делаем? – кипятился Литтлвуд. – Зачем мы поддерживаем этого бандита Ли Сын Мана, если они тут такое творят?»[270] Эллис, как и многие младшие офицеры, в такие нравственные тонкости не вдавался. Он там был в полном соответствии с давней британской традицией потому, что его туда послали. Однако многие бойцы войск ООН задавались тем же вопросом, что и Литтлвуд. «Местные совершенно очевидно нас сюда не звали, – говорит лейтенант Крис Снайдер из Канадской бригады. – Никакие пришлые им были не нужны. Ближе к линии фронта они вам улыбались, воды могли принести. Но дальше, за линией фронта, корейцы ясно давали понять, что вы здесь лишние и это вторжение»[271]. Лейтенанту Стэну Мьюиру из 45-го полка полевой артиллерии никак не удавалось достаточно очерстветь, чтобы гнать прочь то и дело появлявшихся перед британскими позициями беженцев, которые могли служить прикрытием для просачивающегося противника. «Иногда мы слышали, как они просто воют там, на ничейной полосе. Смотреть на корейцев всегда было жалко»[272].

Весной 1951 года по рядам британской 29-й бригады прокатилась волна возмущения, вызванная опубликованным в лондонской The Sunday Times заявлением Ли Сын Мана, осуждавшего предполагаемую роль Великобритании в отставке Макартура: «Британским войскам в этой стране больше не рады». Это была одна из печально известных истеричных выходок Ли Сын Мана. «Им нечего здесь больше делать, – сказал он сотруднику австралийского посольства. – Передайте это своим властям. Австралийские, канадские, новозеландские и британские войска представляют правительство, которое сейчас саботирует отважные попытки американцев полностью освободить и объединить мою несчастную страну»[273].

Терпеть подобные речи через считаные недели после кровопролитного сражения на Имджингане оказалось британским солдатам, жаждавшим поскорее отряхнуть пыль этой ужасной страны со своих ног, не под силу. Бомбардир А. Хамфрис из взвода С 170-й независимой минометной батареи писал в Министерство иностранных дел:

Уважаемый сэр,

несколько часов назад в батарею доставили The Sunday Times за 6 мая 1951 года, и первая статья, которую я там прочитал, была озаглавлена «Президент Южной Кореи осуждает Британию». Полагаю, сэр, что вы с этой статьей тоже ознакомились, и прошу вас представить себя на моем месте. Меня вызвали в вооруженные силы из резерва, разлучили с семьей и отправили принимать участие в конфликте, который, по моему разумению, был ошибкой, еще когда войска ООН в первый раз пересекли параллель. У меня до сих пор болит сердце за 29-ю бригаду. И что же, мне теперь отправляться в следующее сражение и, может быть, погибнуть в бою за дело, с которым я далеко не солидарен? Зная, что президент Ли Сын Ман обесценивает наш вклад, заявляет на весь мир, что британцы здесь не нужны, и в грош не ставит наши жертвы… считаю необходимым вернуть британские войска домой и использовать их там, где их усилия будут оценены должным образом.

С искренним почтением,

Хамфрис.

Под солдатскими каракулями красовалась резолюция сотрудника Министерства иностранных дел: «Очень трогательное и здравое письмо, заслуживает достойного ответа». Доходили до Британии и другие послания в том же духе, адресованные либо непосредственно министрам, либо депутатам отправителей. Британские дипломаты в Корее вздыхали и пытались искать спасения в цивилизованном взгляде на недостатки Ли Сын Мана. Британский посланник в Корее после встречи с президентом писал в Лондон 16 июня:

Южнокорейцы – как, наверное, и следовало ожидать на этой стадии национального развития – проходят одну из самых острых фаз «переходного возраста». Им и их союзникам просто не повезло, что эта фаза совпала с необходимостью сражаться за едва обретенную независимость. И когда они, как это часто бывает, демонстрируют непонимание или нетерпимость к чужим взглядам, нужно делать скидку на их крайнюю незрелость и принимать ее в расчет как смягчающее обстоятельство, оценивая безответственные заявления высокопоставленных лиц. В первую очередь это касается самого президента[274].

Подобные рассуждения, разумеется, не особенно утешали людей на передовой, таких как бомбардир Хамфрис. Даже некоторые чиновники ООН смотрели на поведение южнокорейских властей отнюдь не так оптимистично, как британский министр. «По крайней мере многие сотни [предполагаемых коммунистов] были расстреляны», – докладывал австралийский делегат Комиссии ООН по Корее Джеймс Плимсолл 17 февраля 1951 года. Он рассказывал, как заключенных заставляли рыть для себя могилы, а потом «довольно неловко и неумело расстреливали на глазах у следующих, ждущих своей участи». В оправдание сеульского режима Плимсолл отмечал у южнокорейцев сильнейшую злость и жажду мести за все зверства, совершенные коммунистами за время оккупации: «Члены корейского парламента и сотрудники корейской полиции в буквальном смысле сражаются за свою жизнь. Попав в руки врага, любой из них или их родных будет убит. Поэтому они не могут смотреть на происходящее так же отстраненно, как живущие за океаном… ‹…› Но даже с учетом всего вышесказанного казни повергают в ужас. Это очень неприглядное зрелище, даже если принимать во внимание законы военного времени и относительную неразвитость страны»[275].

Еще более непривлекательной картину делали такие скандальные события, как создание южнокорейским правительством так называемого Корпуса национальной обороны (КНО) в декабре 1950 года. Он должен был функционировать как полувоенная милиция. В последующие месяцы, когда на улицах то и дело стали попадаться умирающие от голода попрошайки и когда стало известно, что тысячи несчастных участников КНО замерзали в казармах, где их морили голодом и холодом, иностранцам в Корее стало очевидно: что-то пошло не так. Даже сеульские власти не могли бесконечно увиливать от требований провести расследование. Оно выявило, что миллионы долларов, отпущенных на обмундирование и питание милиции, присвоил командующий КНО – некий Ким Юн Гын. Он и пять его офицеров были расстреляны на окраине Тэгу 12 августа 1951 года, однако все союзные правительства понимали, что это дело лишь вершина коррупционного айсберга.

На протяжении всей войны Ли Сын Ман вел свою внутреннюю диктаторскую политику, никак не считаясь с чувствами союзников – почти так, будто никакой войны не было в помине. Национальное собрание снова и снова пыталось одолеть его в политических сражениях и каждый раз терпело неудачу. Последняя, самая драматичная из этих битв состоялась в мае 1952 года, когда Собрание голосовало за то, чтобы обойти указ президента и отменить военное положение в районе Пусана. Двадцать седьмого мая здание Собрания окружила военная полиция. Около 50 депутатов в маршрутных автобусах были отбуксированы армейскими грузовиками в отделение военной полиции. Четверых посадили за решетку, хотя арестовывать депутатов в разгар заседания было полным беззаконием. После этого Ли Сын Ман стал вести себя так, будто законодательного органа не существовало. В поддержку президента организовывались «стихийные» демонстрации. Силовое воздействие на депутатов Национального собрания, противостоящих Ли Сын Ману, принимало возмутительные формы. В полночь 4 июля восемьдесят депутатов согнали в зал Собрания и приставили караул из полиции, чтобы никто не ушел. Их не выпускали до тех пор, пока они не приняли поправки к Конституции, в результате чего вся реальная власть в Южной Корее оказалась в руках Ли Сын Мана. Подготовив таким образом почву, он провел 5 августа президентские выборы, на которых, как было объявлено, он набрал 72 % голосов. После этого коррупция в правящих кругах Кореи окончательно стала бесконтрольной, а значимые политические дебаты прекратились. Соединенные Штаты и их союзники оказались в очень неловком положении. Ли Сын Ман, в свою очередь, дал понять, что его это совершенно не заботит.

Капитан Вес Кауффрот прибыл в Корею из Нового Орлеана в декабре 1950 года на должность авиадиспетчера. Он вспоминал: «[На пути в Кимпхо] грузовик остановила корейская полиция: прямо перед нами через дорогу гнали колонну корейских заключенных. Возглавляла процессию шеренга мужчин в заостренных шляпах-конусах, под которыми не видно было лиц. Колонна была построена рядами по четыре, за мужчинами шли женщины, связанные друг с другом веревками. Головы у них не были покрыты, и, пока их волокли мимо, некоторые успевали бросить умоляющие взгляды на грузовик. Я спросил водителя, что здесь происходит, и он ответил, что это коммунисты, которых ведут на расстрел. Теперь, когда китайцы вступили в войну, пояснил он, коммунистов “пускают в расход”»[276].

Та же печально знаменитая картина наблюдалась в Индокитае: два враждующих авторитарных режима, оба воюют не на жизнь, а на смерть и оба совершают акты необычайной жестокости, по меркам Запада. Да, в Сеуле, как и позднее в Сайгоне, масштабы зверств со стороны антикоммунистических сил были далеко не так велики, как те, что приписывали коммунистам. Однако это никак не отменяет того факта, что в Сеуле, как и в Пхеньяне, правового процесса практически не существовало. Ли Сын Ман со своей братией мстил предполагаемым врагам ничуть не менее буднично и безжалостно, чем Ким Ир Сен. Партизанская деятельность коммунистов в Южной Корее, остававшаяся неотъемлемой частью жизни страны до самого конца вооруженного конфликта, требовала непрерывных военных действий для ее сдерживания и служила сеульскому режиму индульгенцией на любую жестокость по отношению к собственным гражданам, «подозреваемым в содействии врагу». Западным же солдатам с трудом верилось, что они сражаются здесь за какие бы то ни было принципы справедливости и свободы, которые, как они ежедневно видели, попирались и растаптывались у них на глазах.

⁂

На протяжении первого года войны Вашингтон вел неустанную дипломатическую борьбу за максимальное увеличение числа иностранных контингентов, представленных в войсках ООН. Для того чтобы войну по-прежнему можно было преподносить как крестовый поход Организации Объединенных Наций, а не преследование Штатами своих узких национальных интересов, необходимо было, чтобы страны – члены ООН внесли свой вклад на поле боя. Однако сами попытки вашингтонской администрации внушить остальным, что корейская война должна рассматриваться как один из фронтов в мировой борьбе с коммунизмом, отбивало у многих стран желание вставать под их знамена. Возможно, проще было бы убедить их сражаться против северокорейской агрессии, чем участвовать в противостоянии, в котором, как им объясняли, Пхеньян выступает лишь орудием в руках Москвы и Пекина. В первый год правительства некоторых стран пасовали перед грозной тенью Макартура и его заявлениями. Отправлять куда-то войска в качестве подчиненных партнеров американской армии и без того казалось сомнительной идеей, но при явном отсутствии гарантий, что Вашингтону удастся контролировать собственного главнокомандующего, да еще когда над театром военных действий навис призрак третьей мировой войны, появились еще более серьезные опасения. Многие страны еще не выкарабкались из экономического провала после Второй мировой и одевать, вооружать, снаряжать, снабжать боеприпасами и даже кормить их бойцов приходилось Соединенным Штатам. Предполагалось, что каждая из стран-участниц будет выплачивать правительству США 14,70 доллара на одного воюющего в день, правда, окончательные расчеты были отложены до перемирия. Кроме того, отдельные страны оплачивали часть своих поставок. Утверждают, что как-то раз одной филиппинской артиллерийской батарее приказали открыть заградительный огонь для прикрытия турецкой бригады, после чего командир филиппинцев выразил протест американскому командиру дивизии по поводу того, во сколько его бедной стране обошлись все эти боеприпасы. И тем не менее, несмотря на активные и искренние попытки американской верхушки прикрывать военные действия в Корее интересами Организации Объединенных Наций, этот конфликт от начала и до конца был не чем иным, как войной Вашингтона, в которую другие страны вносили символический вклад, главным образом из дипломатических соображений: чтобы не прогневать Соединенные Штаты.

Среди наиболее заметных участников были турки, отправившие в Корею заслуженную пехотную бригаду, бойцы которой не отличались знанием тактических тонкостей и военным мастерством, но обладали несокрушимым мужеством и стойкостью. Филиппины, Таиланд, Голландия, Эфиопия, Колумбия, Бельгия и Греция предоставили по одному пехотному батальону с подразделениями поддержки. ЮАР выслала эскадрилью истребителей. Индийцы, скандинавы и итальянцы, предпочитая не лезть на рожон, выделили медицинские части. Франция, и без того вынужденная до предела напрягать свои военные силы в Индокитае и в Северной Африке, ограничилась символическим пехотным батальоном, впрочем отлично себя зарекомендовавшим. Этот батальон, как и остальные мелкие подразделения, включили в американское формирование. Однако самый весомый вклад после Штатов, несомненно, принадлежал Канаде и другим государствам Британского Содружества. Все крупные страны Содружества откомандировали существенные военно-воздушные и военно-морские силы. Канада вскоре после начала войны отправила три эсминца и эскадрилью транспортной авиации, а также до самого конца военных действий обеспечивала значимое военно-морское присутствие. В дополнение к этому на суше в рамках британского контингента сражались две пехотные бригады, бронетанковый полк, а также поддерживающие артиллерийские и инженерные подразделения. Канадцы отправили усиленную пехотную бригаду. В июне 1950 года личный состав их вооруженных сил насчитывал всего 20 369 человек, поэтому контингент они собирали с большим трудом. Отправленное ими поначалу подразделение, 2-й батальон полка Канадской легкой пехоты принцессы Патриции, из-за недостатков материальной части и непригодных для несения службы бойцов пришлось отозвать. Но после первоначальной встряски «принцессы» превратились в прекрасную боевую единицу. Австралийцы выставили два великолепных пехотных батальона, новозеландцы – артиллерийский полк. В июле 1951 года все эти части объединили в одну дивизию Содружества под командованием генерал-майора Джеймса Касселса. В следующие два года дивизия завоевала в Корее превосходную репутацию. «Нами двигало невероятное стремление к совершенству, – говорит начальник артиллерии дивизии бригадир Уильям Пайк. – Между подразделениями была огромная конкуренция, никто не хотел, чтобы их считали хуже других». Это искреннее рвение, желание доказать жизнеспособность экспериментального воинского формирования под общим флагом Содружества помогало если не бойцам, то старшим офицерам дивизии видеть тот самый смысл находиться в Корее, что многим казалось важнее, чем защита режима Ли Сын Мана. «Не забывайте, мы ведь в то время думали, что империя устоит», – говорит Пайк[277].

⁂

В состав формирований ООН в Корее входили и сами корейцы. Решение обеспечить контингент KATUSA (Korean Augmentation To the United States Army) – Корейские вспомогательные войска – с одной стороны, было отчаянным шагом, уловкой, необходимой, чтобы доукомплектовать некоторые формирования ООН, а с другой стороны, отражало неверие командования ООН в способность войск Республики Корея сражаться собственными формированиями. В результате почти в каждом американском взводе и взводе Содружества имелось некоторое количество корейцев. Относились к ним по-разному: кого-то воспринимали как полковой талисман, кто-то заслужил уважение как настоящий боевой товарищ, а кому-то доставались только презрение и грубость. Подкрепление из них получалось довольно никудышное: очень немногие вливались в часть, к которой были прикомандированы, настолько, чтобы их полностью приняли и могли доверять. Тем временем формирования южнокорейской армии оставались непреходящей головной болью командования 8-й армии. Под ударами коммунистов они с однообразным постоянством терпели крах. Даже сознавая, что иностранные покровители им не доверяют, корейцы раз за разом демонстрировали свою ненадежность на поле боя. До самого конца войны в армии Республики Корея были в порядке вещей самые вопиющие проявления разложения. Офицеры плевать хотели на солдат, продавали пайки на черном рынке, держали в списках «мертвые души», чтобы класть их жалованье себе в карман, и до живых солдат не доходили даже те жалкие крохи, которые им причитались. Солдатам южнокорейской армии оставалось утешаться только тем, что кому-то из них приходится все-таки чуть полегче, чем гражданским. С самого начала войны и до конца население Южной Кореи терпело лишения и произвол, смягчали их только старания иностранных организаций, помогающих беженцам: они изворачивались как могли, чтобы накормить и одеть наиболее нуждающихся. «Вся страна превратилась в какое-то болото, – говорит лейтенант Крис Снайдер из Канадской бригады. – Все низведено до самого низкого уровня. Кроме крестьян, никакого общества. Вся страна – огромный вооруженный лагерь, разруха и шныряющие повсюду беспризорные дети»[278]. Иностранцы просто поверить не могли в такую нищету. Официальная зарплата президента Ли Сын Мана – 37,50 доллара в месяц. Зарплата полковника южнокорейской армии – 10,75 доллара. Банк Кореи утверждал, что средняя зарплата корейца составляет 5 долларов, тогда как расходы на семью из 4,6 взрослых доходили в среднем до 32 долларов. Отрицая огромное влияние черного рынка, корейцы объясняли это тем, что разницу семьи покрывали за счет продажи нажитых ранее ценностей, отправляя детей торговать на уличных развалах и «призывая на помощь Конфуция». Однако уравнение корректировалось щедростью иностранцев: каждому корейцу в рядах 8-й армии США платили 17,50 доллара, мужская обслуга (хаусбои) в частях получала от 30 до 60 долларов. Через десять лет точно такая же взрывная смесь из нищеты, коррупции и иностранных подачек подорвала моральные устои вьетнамского общества.

⁂

Четырнадцатилетний школьник Сок Пон Юн, дважды сбегавший из захваченного коммунистами Сеула, весной 1951 года вместе с остальными членами семьи жил на подаяние в деревне к югу от столицы. В какой-то момент в деревню нагрянули с мобилизацией: в армию требовалось отобрать двадцать мужчин, годных для воинской службы. Семье Сока сделали простое предложение: парень идет в армию вместо кого-то из деревенских, а они за это продолжают кормить его родителей.

Американский армейский грузовик увез Сок Пон Юна и других ошарашенных молодых корейцев в Сеул, а оттуда по пыльной дороге дальше, на фронт. Ночь они провели на старом складе, где им выдали шоколад и банку консервированной солонины. Впервые за последние полгода Сок Пон Юн попробовал мясо. Невероятно жирное. Его сразу же стошнило. На следующее утро после пятичасового переезда его и еще нескольких попутчиков выгрузили в лагере Ольстерского стрелкового полка. Его брали не в солдаты, а в носильщики, но с подчинением уставу. Он оказался в приданном батальону отряде носильщиков числом около сорока человек. Первое, что ему поручили, – отнести бухту колючей проволоки на передовую. Заведомо безнадежное предприятие. Он был для этого слишком мал и слаб. Тогда ответственный капрал сжалился над ним и отправил в тыловой эшелон – разнорабочим и уборщиком-подметалой. И все равно Сок Пон Юну приходилось невыносимо тяжело. Ночами носильщики должны были безвылазно сидеть в отведенной им хижине, однако иногда их будили под звуки орудийной пальбы и отправляли подносить боеприпасы или снаряжение. Однажды им приказали срочно отступать и перебрасываться на другие позиции. Сок мало что понимал в происходящем, видел только общую суматоху отступления. Постепенно до него и до остальных дошли вести, что был бой и батальон понес тяжелые потери. Примерно половина носильщиков пропала, была взята в плен или убита.

После этого сражения носильщикам, казалось, стало полегче. Сок Пон Юн приспособился к жизни в батальоне и решил заняться самообразованием. Немного поднаторев в английском, он стал приставать к бойцам с расспросами: какая в мире самая длинная река? самая высокая гора? Как устроена государственная власть в Англии? Поскольку впоследствии он стал профессором экономики, какую-то пользу этот его эксперимент все-таки принес. Солдаты прозвали его испанцем, так как он имел репутацию вспыльчивого человека. Однако, когда ольстерцев отправили домой и Сок Пон Юна прикомандировали к сменившим их норфолкцам, жизнь ухудшилась снова. Его поймали за поисками пищи по помойкам, скрутили и посадили на какое-то время в клетку из колючей проволоки. После этого его выгнали из носильщиков при батальонном штабе и перевели в саперный взвод, где он провел еще несколько месяцев.

«Я очень тосковал по дому, – говорит он. – К февралю 1952 года я был на грани нервного срыва. Единственное письмо, которое я отправил родным, вернулось недоставленным. Я отчаянно по ним скучал». В феврале ему дали увольнение в Сеул. Он добрался до столицы с твердым намерением на фронт не возвращаться. Ему удалось связаться с некоторыми из прежних товарищей по школе, и в апреле он снова пошел учиться – в классы без учебников и парт. Его единственным приобретением был беглый английский, освоенный на холмах за Имджинганом[279].

⁂

Порой бойцы войск ООН обращались с южнокорейцами откровенно бесчеловечно. Летом 1951 года пришлось выпустить специальный приказ по 8-й армии, гласивший:

Многим солдатам доставляет, судя по всему, извращенное удовольствие пугать гражданских, подъехав к ним как можно ближе, а потом внезапно прогудев клаксоном, чтобы они отскочили. Другие так и норовят столкнуть человека с дороги в канаву. Нетерпеливые американские водители часто поливают отборной бранью тех, кто мешает им ехать быстрее. От того, что вы оскорбите погонщика, волы быстрее шевелиться не будут, зато погонщику вы запомнитесь бесцеремонным наглецом. Мы пришли в эту страну не как захватчики. Мы пришли как друзья[280].

Некоторые из этих «друзей» и вправду проявляли неслыханную доброту и щедрость к корейцам: брали на попечение и учили сирот, собирали крупные суммы на благотворительность, отдавали всю имевшуюся в части лишнюю еду и одежду. Однако многие так и не избавились от хронического недоверия к гукам и проявляли его в минуты стресса дичайшими выходками. Одним февральским утром 1951 года рядовой Уоррен Эвери из 29-го пехотного полка выехал с компанией других солдат в соседнее селение в «куриный патруль» – поискать птицу для взводного котла. Их остановили на корейском блокпосту военные полицейские. «Один из них что-то сказал Гибсону, и все они передернули затворы. Мы не знали, кто они, южные или северные, верить им или нет. Поэтому, услышав щелчок затвора, я просто дал автоматную очередь с разворота и очистил к хренам этот перекресток»[281]. В правдивости этой истории можно не сомневаться, подобное происходило сплошь и рядом. «Увидеть в корейце человека мог разве что какой-нибудь ученый-антрополог, – говорит морской пехотинец Селвин Хэндлер. – Для остальных это было просто стадо гуков. Кого волнуют их чувства? В то время мы были очень самодовольными американцами»[282]. Лейтенант Роберт Себилиан из 5-го полка морской пехоты о том, как обращались в 8-й армии с беженцами, подбирающимися к рубежам войск ООН, рассказывает так: «Скорее всего, нам случалось убивать и ни в чем не повинных, но как было узнать, на чьей они стороне? Для военного вопрос стоял просто: ты позволишь им проникнуть?»[283] Очень часто отвечать на него приходится безжалостным «нет».

Когда солдаты ООН видели, как корейцы обращаются друг с другом, их неприятие только усиливалось. «Трудно было воспринимать их как цивилизованных людей, – говорит майор Гордон Гейл, заместитель командира 7-го полка морской пехоты. – Меня поражало абсолютное отсутствие у них христианского духа. Их соотечественников за соседним холмом артиллерия ровняет с землей, а им смешно»[284]. Американцам приказали не вмешиваться в допросы военнопленных, которые проводила контрразведка армии Республики Корея. «Смотреть, как людей забивают до смерти, было невыносимо», – говорит майор Эд Симмонс из 1-го полка морской пехоты[285]. Когда сержанта Уильяма Норриса отправили на учебное задание от группы военных советников США в Корее, дисциплинарные методы в корейской армии его ужаснули: «Я видел, как расстреляли дезертира. Парнишку, который потерял винтовку стоимостью несчастных 87 долларов, на целый день поставили в бочку с водой. В январе. Солдат пороли сосновыми хворостинами. Огораживали целые города, отлавливая призывников. Американцы ничего с этим поделать не могли. Это Азия, такие у них тут понятия»[286]. Молодой канадец Крис Снайдер пожаловался на одного из корейцев, прикомандированных к взводу: солдат постоянно засыпал на дежурстве. Разбираться прибыл из батальонного штаба корейский офицер связи. Снайдера разбудили, и один из бойцов сообщил, что явившийся офицер вместе с корейским старшим сержантом вывели нарушителя дисциплины из части и велели рыть могилу. Его расстреляли прежде, чем канадцы успели вмешаться. Офицера связи и сержанта заменили, но происшествие это сильно травмировало весь взвод. Канадцев ошеломило, что люди в принципе могут так обращаться друг с другом. Однако нечто подобное наблюдал у южнокорейцев почти каждый ветеран войск ООН. На страхе казни без суда и следствия строилась, судя по всему, вся дисциплина в армии Республики Корея. Как сообщал в уничижительном докладе в Пентагон член группы военных советников США в Корее подполковник Леон Смит,

[офицер южнокорейской армии] почти никогда не испытывает ни любви, ни уважения к вышестоящим, для него существует только подчинение. Любви, уважения и ответственности по отношению к собственным подчиненным он тоже не чувствует. Он гоняет нижестоящих, ворует у всех. Все свое время и силы он тратит на очковтирательство, не стараясь по-настоящему что-то наладить. Он упорно работает над своим эго, претендуя на непогрешимость, но, когда наступают тяжелые времена, ищет поддержки и решения у своего советника[287].

Вот на такой почве недоверия и презрения к стране, чьи интересы предполагалось отстаивать в этом конфликте, ООН пыталась вырастить из южнокорейской армии действенное орудие, а из самой Южной Кореи – жизнеспособный политический субъект.

Глава 13

Война спецслужб

После Второй мировой войны не только американские вооруженные силы подверглись резкому сокращению и демобилизации. Разведывательная организация Уильяма Донована, Управление стратегических служб, созданная практически с нуля за пять лет интенсивной работы в военное время, была низведена до крошечного бюро в Вашингтоне с горсткой агентов на местах. Именно таковы были масштабы и пределы возможностей ведомства, переименованного в Центральное разведывательное управление, летом 1950 года. У «компании» был небольшой офис в Токио, но операции на Дальнем Востоке постоянно буксовали из-за козней Макартура. Еще со времен Второй мировой, когда он постарался не допустить тайной деятельности каких бы то ни было «частных армий» разведки на своем театре, генерал негативно относился к подобной практике. Только в мае 1950 года ЦРУ получило разрешение открыть в Токио первую резидентуру. И летом, когда работы стало невпроворот, она развернулась в активную оперативную сеть. Отдел специальных операций (Office of Special Operations) Уильяма Даггана отвечал за сбор разведданных на Дальнем Востоке. Джордж Орелл – не без трудностей – обеспечивал взаимодействие со штабом главнокомандующего союзными войсками. Экстравагантный датчанин Ханс Тофте, которого под конец Второй мировой привела в Управление стратегических служб тяга к авантюрам за линией фронта, создал новое подразделение для проведения секретных операций – Управление политической координации (Office of Policy Coordination)[288]. Тем временем, когда администрация в Вашингтоне на горьком опыте узнала, чем оборачиваются попытки вести внешнюю политику без адекватной разведывательной информации о реальных и потенциальных противниках, директора ЦРУ адмирала Роско Хилленкоттера сняли с должности. Вместо него по настоятельной рекомендации генерала Маршалла Трумэн назначил генерала Уолтера Беделла Смита, начальника штаба на северо-западе Европы при Эйзенхауэре во время войны. Назначение Беделла Смита практически мгновенно обеспечило ЦРУ кредит доверия и доступ к ресурсам в Вашингтоне, что дало агентству необходимые мощности для масштабного расширения в следующие три года.

Тем не менее на протяжении всей корейской войны разведданные о стратегических намерениях Китая и Северной Кореи оставались крайне скудными. До сих пор нет никаких подтверждений того, что Вашингтон обладал каким-либо высокопоставленным агентом в Пхеньяне или Пекине. Определенно самым важным и эффективным источником оперативных разведданных, как и во время Второй мировой, выступали расшифровки вражеских радиопереговоров центром радиотехнической разведки, специально созданным для этой цели неподалеку от Вашингтона. Но доступное количество перехваченных данных было ограничено из-за нехватки у противника сложной аппаратуры связи. Поэтому начиная с 1950 года в Южной Корее был основан ряд разнообразных организаций агентурной разведки для сбора разведданных методом живого наблюдения за линией коммунистического фронта и для курирования партизанских операций. Ни одна особенно не преуспела, и все платили высочайшую цену человеческими жизнями, в основном корейскими. Однако без упоминания их деятельности картина этой войны будет неполной.

Когда Америка вступила в корейскую войну, на полуострове была срочно организована резидентура ЦРУ – сначала в Пусане под руководством ветерана Второй мировой, командира воздушно-десантных войск Бена Вандерворта. Опыт руководства спецоперациями у него был мизерный, и должность эта оказалась совершенно не по нему, так что вскоре Вандерворта сменил грозный гигант Ал Хэни, бывший сотрудник ФБР, много лет прослуживший в Южной Америке. Заместителем начальника резидентуры стал Джек Синглауб – в прошлом десантник, работавший в Управлении стратегических служб в Индокитае, а затем в организациях – преемницах УСС: Отделе стратегических служб, Центральной разведывательной группе и, наконец, в недавно созданном Центральном разведывательном управлении. Пока гоминьдановцев не выдворили из материкового Китая, Синглауб возглавлял резидентуру ЦРУ в Мукдене. Когда началась корейская война, он в звании подполковника организовывал подготовку рейнджеров в Форт-Беннинге. В Корею он попросился добровольно в надежде, что его назначат командиром батальона, вместо этого его отправили в ЦРУ, где он и стал заместителем Хэни.

Сбором разведданных руководила сложная командная вертикаль. На вершине располагалась Объединенная консультативная комиссия в Корее (Joint Advisory Commission, JACK), которая, в свою очередь, входила в Объединенное командование разведывательной деятельностью в Корее (Combined Command Reconnaissance Activities, CCRAK), контролируемое из Токио Чарльзом Уиллоуби, начальником разведывательного отдела Макартура. В первую очередь их интересовала десантная заброска обученных на местной базе корейцев для сбора разведданных за линией фронта. Процент несчастных случаев был высоким. Процент эвакуации потерпевших неудачу – низким. Тем не менее состязание между структурами внутри службы, неизбежно возникающее при строительстве империи, расплодило в Корее множество не связанных между собой групп, занимавшихся тайными операциями. ВМФ США курировал собственные поисково-разведывательные группы в прибрежной зоне. Британцы высаживали штурмовые группы Королевской морской пехоты, проводившие стремительные атаки в тактике «наскок-отход». На прибрежных островах были выставлены форпосты, обеспечивающие средства и силы для эвакуации сбитых летчиков или отслеживающие передвижения противника. По иронии судьбы единственным заинтересованным органом, который, насколько известно, не спонсировал разведывательные операции на Севере, было правительство Южной Кореи. Разведслужба Ли Сын Мана ограничивала свою деятельность пристальной слежкой за собственным народом.

ЦРУ было твердо намерено сохранять независимость от CCRAK, и в целом ему это удавалось. Строжайшее постановление запрещало отправлять американцев на Север. Однако сеульская резидентура, располагавшаяся в отеле «Треймор», быстро расширилась до штата в сто с лишним офицеров, которые обучали корейцев высаживаться на удерживаемую противником территорию с небольших плавсредств. В первый год войны 1200 новобранцев прошли подготовку на Йондо, острове у южной оконечности Кореи, где программой руководил полковник морской пехоты Крэмер по прозвищу Голландец.

Поначалу агентов запускали на Север прощупать почву на предмет потенциального сопротивления. Нескольких корейцев отправили на долгосрочное обучение. Большинству же просто выдавали самые элементарные инструкции и высаживали с радиостанцией на вражеский берег. Некоторые, возможно, неожиданно для самих наставников присылали на удивление оптимистичные послания, указывая место встречи с другими агентами или доставки припасов. Пройдет еще не один месяц, прежде чем американцы догадаются, что все эти радисты были схвачены, перевербованы и теперь передавали то, что велят коммунисты. До ЦРУ пусть туго и со скрипом, но доходило, насколько эффективно коммунисты держат под контролем свою сельскую местность. Крошечная Северная Корея была слишком туго набита войсками, милицией и полицией, чтобы можно было проводить тайные операции.

⁂

Но урок этот обошелся ЦРУ дорого, и платить пришлось человеческими жизнями. Мало от кого можно было услышать истории об операциях за линией фронта в Корее более фантастические, чем от майора Уильяма Эллери Андерсона из Ольстерского стрелкового полка. Англичанин Андерсон сыграл весомую роль в одной из первых попыток вести войну в Корее за линией фронта под эгидой армии США. Он был сыном архитектора, в 1940 году поступил на службу в британскую армию в офицерском звании. Получил достаточный боевой опыт как десантник, был ранен на Сицилии, в 1944 году несколько недель выживал в оккупированной Франции, будучи высаженным после Дня высадки союзных войск с отрядом специальной авиадесантной службы для поддержки французского Сопротивления. Когда война закончилась, Андерсон прослужил несколько месяцев в комиссии по расследованию военных преступлений, затем поступил на регулярную службу в Ольстерский полк, поскольку там у него был знакомый. Но рутина мирной службы его убивала, и к 1950 году, когда 1-й батальон полка отправили в Корею, он уже едва разговаривал со своим полковником. По прибытии Андерсона сразу сплавили с глаз долой в «Команду боевой подготовки», и полковник ясно дал понять, что надеется больше с ним не пересекаться.

Андерсон был из породы искателей приключений и теперь заскучал. Он тешил себя надеждой попасть в эскадрилью Специальной авиационной службы, которую, если верить долетавшим до него чудесным слухам, собирались послать в Корею. Но потом выяснилось, что Макартур со своим резким неприятием спецопераций, особенно заграничных, эту идею зарубил на корню. Однажды в начале 1951 года Андерсон пожаловался корреспонденту Рене Катфорту на недостаток воображения у высшего командования, не сумевшего организовать партизанские операции в тылу коммунистов. Катфорт ответил, что, по его сведениям, нечто подобное как раз намечается. Андерсон тут же стал добиваться встречи с генералом Ван Флитом. Он добрался до руководителя отдела кадров личного состава при командующем 8-й армией, после чего его направили к полковнику Джону Мэги из оперативного отдела штаба 8-й армии. Тот, приветствуя рвение Андерсона, пригласил англичанина в тогда еще только зарождавшуюся службу – Объединенное командование разведывательными операциями на Дальнем Востоке. Так Андерсон оказался во главе собственного небольшого подразделения. Обосновавшись в ангаре пункта приема пополнений, Андерсон начал вербовать корейцев. Корейских курсантов приглашали записываться добровольцами, суля офицерское звание в случае возвращения живыми. Через несколько дней у Андерсона было уже двадцать новобранцев. Одним из них оказался Ли Чхин Хо, тот самый студент химико-технологического, который бежал из Сеула и стал переводчиком в 5-м полку морской пехоты. Джимми Ли, как он теперь себя называл, проникся огромным уважением к Андерсону как руководителю разведывательно-десантных операций и был гораздо более высокого мнения о нем в сравнении с американцами, с которыми служил впоследствии[289]. Вместе с одним американским офицером диверсионно-разведывательной службы, одним британским и двумя американскими сержантами Андерсон принялся обучать корейцев по классическому курсу для спецназовцев. На короткой церемонии по случаю завершения парашютной подготовки их поздравил сам полковник Мэги, вручив нашивки-крылья. В марте 1951 года Андерсон почувствовал, что готов возглавить их первую несложную операцию. Им нужно было взорвать железнодорожные пути в тоннеле.

Андерсон взял четверых корейцев и двоих американцев. Один из корейцев уже придумал себе американское имя – Джон. Остальных переименовали в Мэтью, Марка и Люка[290]. Ночью 17 марта они благополучно десантировались с «Дакоты». Весь следующий день прятались на рисовом поле в пятнадцати милях к югу от Вонсана. После наступления темноты они прошагали около восемнадцати миль до Кёнвонской железнодорожной ветки между Осанни и Хучханни. Ночью 19 марта под прикрытием густого снегопада они забрались в железнодорожный тоннель и заложили заряды и спусковые механизмы. А потом лежали и дремали, дожидаясь грохота приближающегося поезда.

Звук раздался перед рассветом. Ожидание было невыносимым, но они ждали. Потом прогремели два глухих взрыва. Мужчины на склоне запрыгали от радости, как мальчишки. Восторги поутихли где-то через час, когда, связавшись по радио с базой, отряд выяснил, что ВМФ США не сможет забрать их в назначенном месте на побережье. Так что теперь им предстоял долгий путь пешком. Они шли три ночи.

Все молчали [писал Андерсон впоследствии], погруженные в свои мысли. Топали, оставляя позади милю за милей, мокрые, замерзшие и голодные, а днем спасались от реальности, ненадолго забывшись тревожным сном. Карта в этой местности теряла всякий смысл, и много раз мне казалось, что нас несет в непролазные дебри. По компасу выходило, что мы все-таки идем правильно, но порой я в этом сильно сомневался. Я физически чувствовал проклятья, которые про себя слали мне в спину идущие за мной, пока мы, еле волоча ноги, одолевали эти мили. Может быть, мне в принципе не стоило подвергать этих людей такому испытанию. Иногда я даже подумывал, не сдаться ли нам. Кто знает, вдруг мы никогда не выйдем на нужное место, так и будем скитаться неделями по ненавистным раскисшим от дождя горам без еды и крыши над головой. Уже и война закончится, а про нас так никто и не вспомнит[291].

Каким-то чудом им удалось выжить. Они не наткнулись на северокорейские войска, хотя и пересекали их пути. Однако совсем без потерь не обошлось: Мэтью и Марк, которых Андерсон послал стащить какой-нибудь еды в крестьянском доме, обратно не вернулись. Исчезли бесследно. У самого Андерсона тем временем начинался жар, и неудачные попытки связаться по радио с базой ему здоровья не прибавляли. Но в конце концов, когда они уже почти потеряли надежду на спасение, им назначили новую точку сбора. Там зависли два вертолета под надежным прикрытием истребителей. Одного за другим десантников подняли на лебедке под облака и унесли прочь от опасности. «Мы были на седьмом небе – чувствовали себя так, будто уже выиграли войну», – говорит Андерсон[292].

Он сразу же принялся планировать следующую операцию. Американская головная организация в Тэгу тем временем стремительно расширялась. Андерсона воодушевила идея создавать долговременные базы глубоко в северокорейских горах, откуда его отряды могли совершать диверсионные вылазки на коммуникации и склады. Особенно привлекала перспектива создать в Северной Корее движение сопротивления из коренного народа, по образу и подобию французских маки. На этот раз Андерсон замахнется выше. Он планировал взять двадцать человек и сформировать из них ядро партизанского войска. Сгорая от нетерпения, Андерсон со своим усиленным отрядом готовился снова десантироваться в Северную Корею. «Принадлежность к “тайному” оперативному подразделению сама по себе будоражила, – писал Андерсон с искренним восторгом. – Все деятельные, неугомонные мужчины, будь они генералы или рядовые, – всегда мальчишки в душе, и надо сказать, мало что так укрепляет боевой дух и уверенность в себе, как осознание, что тебя выбрали выполнять то, о чем другие понятия не имеют, что требует высокого мастерства, характера, отваги. В сущности, это тщеславие – самомнение флибустьера»[293].

Вскоре спесь с них беспощадно собьют. Но пока Андерсону ничто не мешало лелеять свои заоблачные мечты, и у него родился еще один план – найти и похитить какого-нибудь советского консультанта. Полковник Мэги запаниковал: «Бога ради, Билл, не вздумай! Захватить его, может, и получится, только Вашингтон будет в бешенстве, если мы так их подставим, взяв русского офицера». К ужасу Андерсона, за считаные дни до планируемой заброски он получил новый приказ по 8-й армии: британскому и американскому личному составу запрещается участвовать в операциях за линией фронта противника. В дальнейшем они будут осуществляться исключительно силами корейцев. Но Андерсон поехал в штаб и убедил командование позволить ему с британскими и американскими коллегами попытать счастья. Еще одна заминка вышла, когда из-за нехватки самолетов Андерсон вынужден был сократить корейский контингент в своей операции до четырнадцати человек. Шесть оставшихся не у дел пришли в такое отчаяние, что подали подписанную кровью петицию, требуя, чтобы их все-таки взяли. Но лишних мест в самолете не нашлось.

На летном поле, откуда они отправлялись, возник неловкий момент, когда партизанский отряд встал в очередь в столовую Красного Креста за кофе и пончиками. «У вас что, корейцы в отряде? – спросил раздатчик за стойкой. – Простите, но корейцев мы не обслуживаем». Корейцы обменялись печальными улыбками. Тогда от кофе отказался весь отряд. На этот раз они высадились в центре Северной Кореи, близ Исанни. Один из корейцев, Джон, ветеран предыдущей операции, был серьезно ранен во время десантирования. Андерсон с тревогой смотрел, как неподалеку от их позиции через долину движется северокорейский патруль. Потом прямо в расположение отряда зашел молодой оборванный корейский крестьянин и сообщил, что прошлой ночью полиция заметила в небе их парашюты. Сам он, по его словам, скрывался от призыва в армию. Отряд не сразу пришел к единому мнению, как с ним быть. После непродолжительных споров Андерсон его отпустил, пообещав дать еды, если он приведет им на помощь своих друзей. В конце концов, за этим они сюда и явились – вербовать сочувствующих северокорейцев и создавать местное партизанское движение.

Парень, назвавшийся Лимом, отвел Андерсона в соседнюю долину и показал лагерь, в котором расположилось около сотни северокорейских и китайских солдат. Посчитав такое сосредоточение достаточным для авиаудара, Андерсон сообщил координаты своей позиции на базу. Не прошло и нескольких часов, как начался налет, и участок изрешетили пулями и ракетами. После этого Лима отпустили.

И почти сразу все пошло наперекосяк. Напортачили с высадкой подкрепления – десант приземлился за две мили от назначенного места. При выброске дополнительных припасов от сброшенных грузов почти ничего не осталось: снаряжение разбилось, радиостанции разбросало по всему склону. Андерсон запросил вертолет, чтобы вылететь на нем на базу и лично попытаться все наладить. Во время набора высоты вертолет обстреляли, но Андерсон был уверен, что местонахождение отряда не обнаружат. По возвращении в Тэгу выяснилось, что его уже ждут корейские новобранцы, прибывшие на подготовку. Парашюты и грузовые сетки перед намеченным на эту ночь очередным сбросом Андерсон проверил лично.

Однако три дня спустя до него дошли катастрофические новости. Из невнятного радиосообщения, полученного от британского полевого радиста, Андерсон узнал, что на его отряд внезапно напали коммунисты и сильно потрепали. Той ночью Андерсон облетел участок на американском вертолете и вышел на радиосвязь с отрядом. Ему доложили, что положение безнадежное. «Дела плохи, сэр, – донесся до него голос нортумберлендского стрелка, находившегося на месте событий. – Нас окружили. Мы постараемся выйти. Прием».

Андерсон просил радиста разжечь костер или как-то еще указать свое местоположение вертолету. Но англичанин ответил: «Сэр, здесь только я и сержант Монкс. Он ранен, я не могу его оставить. Мы держимся, сэр, но вертушку здесь сажать негде, и кажется, эти ублюдки тут везде. Я останусь с сержантом, мы продержимся. Конец связи».

Больше ни нортумберлендец, ни американский сержант о себе знать не давали. С тяжелым сердцем, казня себя и мучаясь чувством вины, Андерсон полетел обратно.

Большая часть отряда погибла. Через десять дней после того, как Андерсон потерял с ним связь, в его кабинет вошли и отсалютовали два корейца, американский офицер-рейнджер и сержант. Они поведали горькую историю. Самолет снабжения допустил преступную оплошность, пролетев над их позицией среди бела дня и сбросив грузы с парашютами, на которые тут же сбежались коммунисты. Когда отряд рассыпался, этим четверым удалось спастись. Они пошли на юг через горы, чудом просочились через фронт коммунистов, переплыли Имджинган и добрались до американских рубежей.

В последующие месяцы подход американцев к тайным операциям на Севере все ощутимее ужесточался. Американцев и британцев больше не допускали до участия, но в корейцах недостатка не было. Андерсону, к его изумлению и негодованию, новый командир-американец велел в недельный срок подготовить только что набранных корейцев к десантированию на Север.

– За неделю?! – воскликнул Андерсон. – Бог с вами! За неделю я их даже стрелять толком не научу, про парашютную подготовку и учебные прыжки вообще не заикаюсь…

– Учебных прыжков не будет, времени нет. Только наземная подготовка и стрелковая. Простите, но вот так. Такая задача. ВВС знают, где их сбрасывать.

Андерсону сказали, что это новая схема: десантировать корейцев попарно на глубину около пятидесяти миль в тыл противника с приказом пробраться обратно со всеми сведениями, которые удастся собрать.

– Так мы покроем огромную территорию и добудем по-настоящему ценную информацию, – улыбнулся Андерсону командир. – Кажется, вы не слишком этому рады. Что вас беспокоит?

– Как, по-вашему, сэр, сколько человек пройдут?

– Ну, четыре или пять. Это их война вообще-то, нет?

Первую партию корейцев к месту высадки Андерсон сопровождал сам. Ему было горько и тяжело. «Я никогда не бросал в бой неподготовленных новобранцев, а теперь мне предстояло сделать нечто гораздо худшее. Я посылал необученных людей на самый страшный и одинокий бой – битву внутри битвы, где собственное сознание становится полем конфликта, а надежда, дисциплина и мужество должны бороться с одиночеством, страхом и паникой»[294].

Андерсон попросил освободить его от дальнейшего участия в программе. С подачи одного британского офицера разведки, работавшего под дипломатическим прикрытием в сеульском посольстве, Андерсон еще несколько раз попытался забросить отряды для сбора разведданных в Северную Корею с острова Чходо. Но потеряв оставшегося британца и самого надежного из своих корейцев во время атаки китайцев на их базу, он все-таки вышел из программы. Его отправили обратно в Англию, где он несколько месяцев проводил операции с малыми судами на Адриатике для разведслужбы А19. Они обсудили и спланировали подготовку подразделения, которое будет организовывать побеги пленных из Северной Кореи, делать на побережье схроны с припасами, снаряжением и надувными лодками. Но к этому времени переговоры в Пханмунджоме, казалось, стали близиться к успешному завершению. А к 1953 году энтузиазм американцев и британцев к тайным операциям на Севере иссяк. Слишком много было трагических случайностей, как в андерсоновской операции «Лисица» (Vixen).

Развить тайную деятельность в Северной Корее ООН так и не удалось. Диверсионные рейды морпехов на побережье наносили мелкие точечные удары по врагу с небольшими издержками, учитывая возможность получить мощную поддержку авиации и флота. Однако любые операции, требовавшие участия завербованных северокорейцев, оказывались обречены на провал. Коммунистический контроль над сельской местностью был слишком безжалостным. С весны 1951 года даже крестьяне в Северной Корее понимали, насколько мала вероятность, что войска ООН когда-нибудь войдут к ним снова. Жить, точнее, выживать при этом строе можно было, только подчиняясь режиму Ким Ир Сена. Сегодня трудно поверить, что сведения, добытые немногочисленными вернувшимися из тех забросок южнокорейцами, оправдывали циничное растрачивание стольких жизней различными спецслужбами на Юге.

⁂

Между тем Центральное разведуправление – наряду с японской экономикой и режимом Чан Кайши – оказывалось в числе тех, кто крупно выигрывал от продолжающейся войны. Корея обеспечила ЦРУ известность. Преисполненное энергии и амбиций руководство управления не знало жалости к сотрудникам организации. Оно получило в свое распоряжение сорок старых С-47 с маркировкой CAT (Civil Air Transport – гражданский воздушный транспорт) – предшественников Air America и Air Continental, которые ЦРУ будет использовать во Вьетнаме. Сеть офисов и баз раскинется по всей Японии и Корее. Ханс Тофте даже организует в Японии съемки полнометражного пропагандистского художественного фильма о том, что довелось пережить японским пленным в Советском Союзе, и этот фильм соберет большую кассу в местных кинотеатрах.

Позже в ходе корейской войны ЦРУ отваживалось на все более сложные и дерзкие операции. Ханс Тофте, по его собственному утверждению, устроил перехват норвежского судна с грузом медицинских средств, предоставленных Китаю правительством Индии. Тайваньские канонерки с агентами ЦРУ на борту высадились на судно к северу от Тайваня, захватили груз, а судно оставили дрейфовать – как будто на нем побывали пираты. Как написал об этой операции один историк, «о дальнейшей судьбе медсестер, врачей и прочего медицинского персонала ничего неизвестно, и [Тофте] на эту тему не распространяется»[295]. Однако на кого-то подобные сомнительные авантюры явно производили впечатление. На дальневосточные операции агентуры по-прежнему не жалели средств. По спецификациям ЦРУ на японской верфи было построено судно на подводных крыльях, к которому приделали верхнюю палубу от джонки – получился высокоскоростной транспорт для тайных высадок. Отряды корейцев отправляли один за другим с заданием связаться с американскими пленными в лагерях на Ялуцзяне (Амноккане). Все попытки провалились. На одном из островов в Вонсанской гавани была устроена крупная база, с которой перебрасывали отряды на материк. Разработали способ подхватывать бойцов, поднимая их с земли на движущийся летательный аппарат, именно так удалось вызволить из Северной Кореи нескольких агентов. Тем не менее результаты всех этих усилий были ничтожно малы.

Деятельность ЦРУ, что с готовностью признавали впоследствии ее участники, была, к сожалению, дилетантской. В качестве эксперимента организаторы попробовали привлечь бывших рейнджеров из Форт-Беннинга. Но обнаружили (еще один промах, который позже повторится во Вьетнаме), что к тому времени, как бойцы втянутся и ухватят суть работы, их будет пора отправлять по ротации обратно в Штаты. Первое поколение напрямую завербованных Управлением состояло из необученных юнцов: многие шли добровольцами, чтобы их не забрали в армию. Наверное, самым серьезным недостатком этого набора была плохая пригодность к службе. Вербовщики ЦРУ постоянно прочесывали лагеря беженцев в поисках северокорейцев, мотивированных вернуться на родину, однако процент бросающих подготовку был очень высоким. А статистика потерь среди агентов, отправляемых в Северную Корею, просто потрясала, доходя, наверное, до 80 процентов. Тяжело приходилось и сотрудникам Управления, правдами и неправдами выбивавшими корабли и самолеты для перемещений людей и припасов. Эта проблема постепенно решалась за счет формирования собственного морского и воздушного флота.

По мнению Джека Синглауба, успешно проводить операции на Севере американцам мешало прежде всего то, что почти все антикоммунисты давно покинули страну. Зимой 1950 года за отступающей на юг 8-й армией сотнями тысяч тянулись северокорейские беженцы: «Напрашивался вывод: нельзя пренебрегать теми, кто относится к вам достаточно дружелюбно. Мы совершили ошибку, которую позже повторили во Вьетнаме: всем, кто демонстрировал прозападные взгляды, дали возможность покинуть страну. Просто на Севере не осталось никого, кто был готов нам содействовать»[296].

Этот урок был усвоен ценой горьких потерь корейских жизней: с 1951 по 1953 год на Север было заброшено несколько сотен лазутчиков и агентов, из которых вернулось удручающе мало. То, как проводилась их вербовка и заброска, трудно расценивать иначе как циничную эксплуатацию бессчетных человеческих ресурсов, истощение которых никого не волновало. Однако с точки зрения дальнейшего развития ЦРУ корейская операция окупилась с лихвой. В 1949 году подразделение, занимавшееся тайной деятельностью, насчитывало 302 сотрудника, располагало семью резидентурами и бюджетом в 4,7 миллиона долларов. К 1952 году штат вырос до 2812 человек, не считая 3142 «заграничных контрактников», число резидентур – до сорока семи, а бюджет – до 82 миллионов долларов.

Простая истина заключалась в том, что в этот исторический момент, когда холодная война грозила вот-вот превратиться в «горячую», Вашингтон настолько остро нуждался в информации о намерениях коммунистов разных стран мира, что не брезговал в погоне за этой информацией никакими средствами. Гром с ясного неба, которым стало вторжение Северной Кореи, потом вмешательство Китая, потом внезапные сокрушительные гамбиты русских в Восточной Европе – все это вызывало отчаянную жажду знать о противнике как можно больше. Организация, которой предстояло эти знания обеспечить, создавалась с нуля. Значительный кредит доверия в Вашингтоне и финансовую привлекательность Управлению обеспечила заслуженная во время Второй мировой войны репутация директора Управления – Беделла Смита. Среди сотрудников рангом ниже тоже хватало заслуженных профессионалов разведывательной службы, однако расширение штата ЦРУ закономерно повлекло за собой приток авантюристов, шарлатанов и людей, по темпераменту приспособленных скорее к тому, чтобы скакать где-нибудь на родео. Именно такие авантюристы, получавшие ошеломляющий карт-бланш на свои действия в разных уголках мира, додумывались отравить зубную щетку Патриса Лумумбы, одного за другим десантировать агентов в Восточной Европе, чтобы те взращивали заведомо безнадежное революционное движение, и пытались организовывать партизанские операции в Северной Корее и Китае. Надо отдать ЦРУ должное: на протяжении всей следующей войны в Индокитае оценки его разведки были неизменно более реалистичными и обоснованными, чем у Пентагона. Однако в отношении Кореи никак не получится признать, что операции ЦРУ хотя бы отдаленно оправдывали масштабы принесенных человеческих жертв и истраченных ресурсов.

Глава 14

Война в воздухе

В ходе крупных конфликтов XX столетия профессиональные летчики утверждали свои права на совершенно особенный статус. Они доказали, что способность пролетать над полями сражений и переносить военные действия на многие мили за линию фронта, нанося удары по расположенным там целям, расширяет традиционные представления о ведении войны. В Первой мировой войне их роль – не считая завершающих месяцев – ограничивалась техническими возможностями авиации. Хотя бомбардировки они тоже иногда выполняли, основной их функцией была разведка – рекогносцировка и фотосъемка района боевых действий. Идущая с переменным успехом борьба истребителей за превосходство в воздухе была направлена главным образом на то, чтобы расчистить пространство для беспрепятственной рекогносцировки. В 1918 году первое поколение тяжелых бомбардировщиков – британские «Хэндли Пейджи» и немецкие «Готы» – успело нанести некоторый урон военным объектам и гражданскому населению за линиями фронта. Но больше всего их достижения воодушевляли пророков военно-воздушных сил, предвидевших будущий конфликт, в котором огромные флотилии бомбардировщиков смогут громить промышленное сердце страны противника, пока армии сражаются за какие-то полоски земли за сотни миль оттуда.

Вторая мировая война подтвердила решающее значение воздушных сил в тактической поддержке наземных и морских операций. Однако об эффективности бомбардировок как средства уничтожения промышленного потенциала противника для ведения войны или как меры противодействия переброске противником людей и оружия в район боевых действий, еще трудно было говорить наверняка. Никто не отрицал, что воздушные атаки наносили большой ущерб путям сообщения. Однако бесспорно было и другое: немцы продолжали снабжать свой фронт в достаточном объеме, чтобы в последние одиннадцать месяцев войны не давать спуску союзникам, несмотря на их абсолютное господство в воздухе. Если транспорт на открытом пространстве превращался в мишени, которые можно было атаковать с катастрофическими для него последствиями, то удары по пехоте на пересеченной местности – или по пехоте, хорошо окопавшейся, – таких впечатляющих результатов не приносили. Две ядерные бомбы, сброшенные на Японию, заставили ее капитулировать, однако эти бомбардировки скорее продемонстрировали несовместимые с человеческой жизнью последствия применения ядерного оружия, чем возвестили новую эру в развитии воздушных сил.

При объективном исследовании опыт Второй мировой показал, что военная авиация, использующая обычное вооружение, ограничена в своих возможностях ничуть не меньше, чем сухопутные и морские войска. Бомбардировщик не обладал никакой мистической силой, которой его наделяли пророки тридцатых, полагавшие, что воздушные налеты будут держать в постоянном ужасе гражданское население либо выводить из строя жизненно важные промышленные объекты независимо от масштабов этих налетов. Успех применения авиации, как и любого другого инструмента вооруженных сил, зависел от численности имеющихся сил, от мастерства, с которым они применяются, и от того, насколько адекватные цели ставят перед ними. Чем лучше налажено взаимодействие авиации с наземными или военно-морскими силами, тем эффективнее она работает. Попытки ВВС следовать собственной стратегии, в отрыве от других видов вооруженных сил, приводили к сомнительным результатам[297].

Но если генералы и адмиралы – и даже военные историки и теоретики от обороны – охотно принимали эти выводы, то профессиональные летчики в первые годы после Второй мировой войны относились к ним с меньшим энтузиазмом. На протяжении всей недолгой истории этого вида войск военные летчики всего мира стремились к самостоятельной роли, свободной от контроля со стороны не понимающих их наземных сил. Многие представители авиационного командования как в Британии, так и в США просто отказывались принимать нелестный для них вывод из официальных послевоенных исследований бомбардировок, ставящий под сомнение результативность авианалетов на Германию. Представители ВВС продолжали доказывать, что бомбардировки сыграли одну из решающих, а по мнению некоторых, даже главную роль в победе над Германией и Японией. Воодушевляла их и жизненно важная роль, которую они приобрели в послевоенной стратегии в результате изобретения ядерного оружия. Именно атомная бомба и новый статус ВВС США как ее обладателей стал для американской военной авиации аргументом в пользу ее выделения в самостоятельный и полноправный род войск в 1947 году. В послевоенный период затягивания поясов и ограничения бюджетов львиная доля средств доставалась Стратегическому авиационному командованию с его большими бомбардировщиками. Иногда создавалось впечатление, что воздушные силы хотят вычеркнуть из памяти все, что такой дорогой ценой усвоили во время Второй мировой о координации взаимодействия «земли» и «воздуха» и осуществлении непосредственной поддержки наземных войск. Свою жажду непременно устроить все иначе, чем в сухопутных войсках, они доводили до абсурда: в частности, летчики носили нашивки с именем не на той стороне груди, что армейцы, а офицеры даже документы подписывали в противоположном углу. В 1948 году на аэродроме Максвелл-Филд в Алабаме, учебной базе Авиационного университета, был проведен семинар на тему «Есть ли дальнейшая необходимость в существовании наземных войск?».

Воздушная война в Корее вызвала к жизни новую концепцию – бой реактивных самолетов – и возродила традиционные споры об авиационной поддержке наземных операций. С первых дней войны велись бурные дебаты между сухопутным командованием и верхушкой воздушных сил на Дальнем Востоке о качестве и количестве оказываемой непосредственной поддержки. Масла в огонь подливала зависть армейских к морпехам и флоту, получавшим поддержку от своей штатной авиации, которую они считали более специализированной и профессиональной, чем поддержка со стороны воздушных сил. «Непосредственная поддержка, которую нам обеспечивало авиакрыло морской пехоты, – говорил скептически настроенный полковник Пол Фриман из 23-го пехотного полка, – неизменно оказывалась лучше, чем то, на что были способны ВВС»[298]. Это не значит, что армия оспаривала важность непосредственной поддержки: наоборот, солдаты открыто заявляли, что без нее армия просто не удержалась бы в Корее. Споры крутились вокруг того, каким должен быть объем воздушной поддержки наземным силам и по чьему усмотрению она должна выделяться. «Взаимодействие между ВВС и армией хромало на всех уровнях, – говорит полковник авиации Джонсон по прозвищу Джонни, британский ас-истребитель времен Второй мировой, совершавший также вылеты на B-26 в Корее с ВВС США. – Боевой дух в американской авиации был очень высок, летчики считали, что выполняют жизненно важную работу. Однако здесь, в отличие от европейских сражений Второй мировой, армейские офицеры у нас на предполетном инструктаже не присутствовали. В первые месяцы передовое авиационное наведение применялось довольно мало»[299]. Наземные войска постоянно досадовали, что помощь с воздуха приходит не тогда, когда ее ждешь, а когда самолет случайно оказывается над нужным участком передовой. Батальонных командиров выводило из себя это непредсказуемое появление звена истребителей-бомбардировщиков, командир которого бросал по радио лаконичное: «Я на месте двадцать минут. Пользуйтесь моментом, пока не поздно».

Мало сомнений в том, что в первые месяцы войны тысячи боевых вылетов для изоляции района боевых действий с воздуха оказывались бессмысленными из-за неправильной постановки задач. «Во время отступления зимой 1950 года авиация без конца бомбила все основные маршруты, – говорит майор Джон Слоун, армейский офицер из полка Аргайлских и Сазерлендских горцев, – но толку от этого было мало, потому что они не понимали маневров китайцев. Коммунистов просто не было на этих магистралях»[300]. Попытки идентифицировать и бомбить коммунистические войска на марше, особенно в первые недели войны, когда разведка целей практически не велась, заканчивались значительными потерями среди своих и в колоннах беженцев, уносящих ноги из района боевых действий.

С первого дня корейской войны важность истребителей-бомбардировщиков для обеспечения непосредственной поддержки не вызывала сомнений. От Яков с поршневым двигателем, имевшихся на вооружении у северокорейских ВВС, небо было очищено в считаные недели, и дальше решающую тактическую роль играли истребители-бомбардировщики – американские «Мустанги», а также палубные американские «Корсары» и британские «Сифайры» и «Си Фьюри». В последние месяцы 1950 года принадлежащие войскам ООН истребители-бомбардировщики наземного базирования совершали около семисот вылетов в день и еще триста вылетали с авианосцев в прибрежной зоне. В качестве командующего воздушными силами на Дальнем Востоке в Токио был назначен один из самых опытных и авторитетных авиационных командиров ВВС США – генерал Отто Уэйлэнд. Однако вскоре обнаружились серьезные проблемы, касающиеся эффективности использования средних и тяжелых бомбардировщиков. В Северной Корее было до обидного мало крупных целей, оправдывающих налет большими соединениями, в которых были обучены и привыкли атаковать бомбардировщики. Как, спрашивается, должен современный быстрый истребитель изолировать поле боя, если снабжение противник осуществляет на телегах и на горбах носильщиков? С той же проблемой Запад встретится поколением позже в Индокитае. В Корее же ВВС США столкнулись с ней впервые – после того как на протяжении целого десятилетия командование и пилоты решали главным образом задачи, характерные для борьбы с промышленно развитым противником, выводившим на поле боя крупные механизированные силы. Было бы нелепо отрицать, что военная авиация ООН – точнее, в основном США – сделала много, чтобы затруднить снабжение коммунистическим армиям. Однако это не отменяло ключевого факта: с самого начала военных действий и до их окончания северокорейцы и китайцы сохраняли способность доставлять на передовую вполне приемлемые объемы продовольствия, вооружения и боеприпасов. Командующие авиацией искали оправдания своих разочарований и неудач в бесконечных протестах против политических ограничений на операции в районе Ялуцзяна (Амноккана) и на китайском его берегу. И все же у нас нет оснований предполагать, что даже при отмене всех политических ограничений стратегические бомбардировки существенно повлияли бы на способность коммунистов вести войну – так же как не смогли они этого сделать в следующем десятилетии во Вьетнаме.

⁂

Лейтенант Оливер Льюис провел последние месяцы Второй мировой на Тихом океане, где перегонял бомбардировщики B-17 и B-29: для боевых вылетов он был еще слишком молод. Двадцать шестого июня 1950 года, когда пришел неожиданный приказ о его назначении на Дальний Восток, он пилотировал F-80. Льюис едва успел отвезти жену в Солт-Лейк-Сити, чтобы явиться на военно-воздушную базу Трэвис к указанному сроку. Там ему выдали пистолет 45-го калибра, москитную сетку и фляжку, а потом посадили в С-54, еще запорошенный внутри угольной пылью после доставки угля по Берлинскому воздушному мосту. Льюису предстоял долгий перелет в Японию. Он думал, что его ждут истребители, но командование учло его опыт пилотирования тяжелых самолетов и направило в 3-е бомбардировочное авиакрыло, совершавшее вылеты на бомбардировщиках В-26 из Ивакуни. «На японской базе творилось что-то несусветное, – говорит Льюис. – Вы даже не представляете. Командование пыталось отослать домой членов семей эскадрильи австралийских “Мустангов”. Пыталось найти для нас в Корее достаточно крупные цели. У них просто не сложилось к тому времени понимание, как вести такую войну, если наши самолеты приспособлены к масштабным действиям в составе крупных соединений»[301].

После сорока пяти минут проверочного полета на В-26 Льюис совершил два почтовых рейса в Корею, а потом его включили в список участников боевых действий. Сначала летали днем. Каждому пилоту назначался участок дороги, который нужно было патрулировать в определенный промежуток времени, расстреливая, согласно приказу, все, что по нему будет двигаться. Иногда их направляли на конкретную цель, например на склад, «предположительно содержащий военное имущество». Поезда и любые подозрительные скопления сил атаковали согласно постоянно действующему приказу, без отдельных указаний. «Поезд – самая лучшая цель, – говорит Льюис. – Если попал, чувствуешь себя королем. Но корейцы навострились маскировать поезда, стравливая пар из котла». Уже через несколько недель после начала войны коммунисты оставили все попытки совершать крупные перемещения днем. Бомбардировщиков тоже перевели на ночные вылеты. Средства поражения бывали разные – ракеты, фугасные и осколочные бомбы. У некоторых самолетов на носу устанавливалась сокрушительная батарея из четырнадцати 39-миллиметровых пулеметов. Пилоты выяснили, что даже в темноте на низкой скорости и малой высоте видимость при выключенной подсветке приборов остается сносной. Главным образом они улавливали движение моторизованных средств. В первые недели вступления Китая в войну экипажи иногда обнаруживали и атаковали крупные колонны грузовиков, которые двигались при полном свете фар. Бомбардировщики налетали на колонну, сбрасывали бомбы через каждые 500 ярдов (около 460 метров), а затем поворачивали обратно и расстреливали раскуроченную пылающую колонну из пулеметов. Но по мере того как противник развивал систему предупреждений о воздушной опасности и необыкновенную китайскую сеть дорожных дозорных, останавливающих все машины, едва заслышав гул приближающегося бомбардировщика, обнаруживать цели стало гораздо труднее. Новички предпочитали летать при лунном свете. Более опытные обнаружили, что легче распознать передвижения противника в ясную темную ночь, когда горы не окутаны светящейся дымкой.

Большинство экипажей стремилось поскорее разделаться с нормой, предусматривающей пятьдесят боевых заданий, и отправиться домой. Поэтому они старались вылетать каждую ночь, и некоторым это удавалось. С наступлением зимы отражение от снега позволяло лучше видеть в темноте. Но отсутствие обогрева и противообледенительной аппаратуры сильно затрудняло работу. Не хватало всего – как на земле, так и в воздухе. Погода стала таким же опасным убийцей, как и враг. Каждому пилоту приходилось решать, как укутаться, чтобы не околеть в кабине от холода, но при этом не превратиться в неповоротливое подобие плюшевого медведя, с трудом двигающего ручки управления.

По мере того как от месяца к месяцу все отчетливее проявлялись особенности войны с технически отсталым противником, появлялись новое оборудование и новые технологии: радиолокационный бомбардировочный прицел PQ-13, РЛС следования рельефу местности, позволяющая справляться с превратностями погоды. Противоположную технологическую крайность представляли самолеты, оснащенные корытами, в которые экипажи кропотливо загружали – бочонок за бочонком – кровельные гвозди. Когда самолет оказывался над северокорейской дорогой, инженер с помощью лопатки подгребал их к воронке в хвосте самолета, и гвозди разлетались оттуда длинным шлейфом. Позже гвозди заменили специально изготавливаемыми четырехгранниками, призванными калечить скот и босоногих путников.

Наиболее проницательные пилоты гораздо лучше, чем некоторые их командиры в Токио, осознавали ненадежность своих оценок результатов. «Мы прекрасно понимали, насколько ограничена наша способность судить о том, что делается, – говорит лейтенант Льюис. – Но спецслужбам, само собой, от тебя всегда нужен рапорт, что все прошло как по маслу».

Первые истребители МиГ-15 появились над Кореей в ноябре 1950 года, став для Запада примерно таким же потрясением, каким через несколько лет после этого окажется запуск спутника. Изначально было развернуто около пятидесяти МиГов, пилотируемых советскими и китайскими летчиками. Коммунисты показали, какой сделали шаг к передовым рубежам технического развития. Через полгода уже 445 МиГов совершали вылеты из «политического убежища» – авиабаз за Ялуцзяном (Амнокканом). К 1953 году их было уже 830, за штурвалом в основном сидели китайцы, хотя в боях участвовали и российские летчики. Советы, как и союзники Штатов, использовали Корею в качестве полигона, где их пилоты могли сменять друг друга, чтобы получить опыт ведения воздушной войны в новом формате. Корпус американских бомбардировщиков B-29 нес постоянные потери от истребителей и зенитных орудий с радиолокационным наведением. Начавшаяся над Северной Кореей борьба за господство в воздухе продолжалась до окончания военных действий. В первые несколько недель после появления МиГов доступные на корейском театре американские истребители, в частности F-80 «Шутинг Стар», оказались ниже классом, и это вызывало беспокойство. Но потом в дело пошли F-86 – «Сейбры», ставшие основным оружием ООН. Первое авиакрыло было развернуто в декабре 1950-го, а год спустя в качестве подкрепления ввели и второе. Однако на пополнение воздушных сил США по всему миру «Сейбров» хронически не хватало, и в Корее их никогда не было больше ста пятидесяти[302] одновременно. МиГи получали существенное численное преимущество. Но Запад, и в частности Соединенные Штаты, всегда готовили пилотов высочайшего класса. С начала и до конца конфликта войскам ООН удавалось сохранять превосходство[303] в небе над Северной Кореей, какие бы воздушные армии ни выдвигали против них коммунисты. Более того, корейская война и потрясение, которым стало для Запада наличие у коммунистов МиГов, подтолкнули Соединенные Штаты к запуску грандиозной программы технического усовершенствования и разработки летательных аппаратов, которая продолжалась еще долго после окончания конфликта.

В Корее, как и на любой войне, летчики-истребители считали себя элитой – вопреки тому что, как ни парадоксально, шансы уцелеть у них были значительно выше, чем у пилотов-штурмовиков. Три эскадрильи «Сейбров» базировались на огромном аэродроме Кимпхо, в нескольких милях к западу от Сеула, где они делили полосу с эскадрильей австралийских «Метеоров» и эскадрильей B-26. Каждую ночь телетайпы отстукивали поступающие из штаба «частные боевые приказы» по эскадрилье, определяющие, сколько самолетов понадобится с наступлением дня. Пилоты спали в сборных бараках, где было не менее холодно и неудобно, чем в тыловых подразделениях армии. Каждое утро назначенные на боевое дежурство офицеры собирались на инструктаж, где получали задания: прикрытие на больших высотах и непосредственное прикрытие для дневных бомбардировочных вылетов или регулярное боевое патрулирование.

Они взлетали один за другим с интервалом в три секунды, затем, набрав высоту, рассредоточивались в боевой порядок и пересекали рубеж безопасного бомбометания над противоборствующими армиями. Патрулирование велось на высоте около 40 000 футов (12 000 метров), но, сопровождая истребители-бомбардировщики, они опускались до 20 000 футов (6000 метров). На таких высотах зенитки коммунистов им почти не угрожали. Летали истребители звеньями-четверками: знаменитый строй «четыре пальца», придуманный в гитлеровском люфтваффе, по-прежнему составлял основу тактики истребительной авиации. Более крупными группами труднее управлять, и они хуже маневрируют. Командовал на вылете третий номер в звене, но боевой единицей считалась пара, в каждой из которых ведомый истребитель обеспечивал прикрытие ведущего. Они шли в ровном крейсерском режиме: какой смысл расходовать топливо, выдавая 0,9 Маха, если противника в обозримом пространстве нет. Пилотам «Сейбр» нравился – «очень честный самолет»; как выразился один из асов корейской войны лейтенант Джим Лоу: «Прекрасный самолет. Он тебя словно окутывал»[304]. Летчикам, обучавшимся или сражавшимся на старых винтовых истребителях, пилотировать реактивные показалось проще: не нужно уравновешивать крутящий момент, меньше вероятность технических неполадок, поскольку нет вибрации, увеличивающей нагрузку на все механические элементы. Правда, поначалу после несмолкающего рева поршневого двигателя приглушенный гул реактивного истребителя, напоминающий гудение пылесоса, нервировал пилотов, с непривычки заставляя заподозрить неладное. Осторожный пилот мог увеличить время патрулирования до полутора часов. Менее опытный либо пилот, испытывающий напряжение в боевых полетах и мечтающий вернуться на землю как можно скорее, мог нуждаться в посадке уже через сорок пять минут. Зимой они выдерживали дольше благодаря преобладающим северо-западным струйным течениям, которые сами несли их куда нужно. Кроме того, зимой проще было обнаружить противника, поскольку в холодном сыром воздухе за самолетом тянулся хорошо заметный инверсионный след. Летом оставалось разве что высматривать серебристый проблеск в солнечном небе.

На протяжении всего года «Сейбры» демонстрировали почти неоспоримое превосходство в небе над обеими частями Кореи. Командиров американских ВВС раздражало, что армейские считали само собой разумеющимся проведение наземных операций без малейшей угрозы вмешательства противника с воздуха.

Я скажу ужасную вещь [признает генерал Уильям Момьер тридцать лет спустя], но мне кажется, сегодня мы придавали бы гораздо большее значение необходимости превосходства в воздухе, если бы противник смог проникнуть на некоторые наши аэродромы и периодически бомбить линию фронта. Вот тогда до наземных войск и до всех прочих дошло бы, насколько важно владеть небом. Обстановка, в которой действовала армия, никогда не требовала решать, стоит ли выдвигаться куда-то, допустим, в двенадцать дня, если там дорога под наблюдением воздушных сил противника; можно ли перебросить дивизию в такой-то промежуток времени и так далее. Ничего подобного им при планировании учитывать не приходилось, и вот почему: армии просто не довелось сражаться в условиях, когда превосходство в воздухе не достигнуто[305].

Кто-то из американских летчиков-истребителей в Корее мог неделями, даже месяцами, не видеть вражеских самолетов. Другие, наоборот, словно обладали каким-то непонятным магнетизмом, притягивающим МиГи именно в тот угол неба, через который пролетали. Двадцатишестилетний калифорниец Джим Лоу сбил самолет противника на первом же своем задании в Корее. Все считали Лоу прирожденным охотником – истребителем в буквальном смысле слова. Как раз в его эскадрилье служил пилот Джеймс Хоровиц, который впоследствии напишет популярный роман о корейской войне в воздухе – «Охотники». Картину, описанную в этой книге, когда некоторых летчиков отряда интересует только «личный счет», очередная звездочка на фюзеляже, сочли узнаваемой несколько ветеранов. Сам Лоу говорил, что в его эскадрилье, как и в большинстве сражавшихся в Корее, пилоты делились на три категории. Были обычные, которые просто выполняли свою работу. Были ветераны Второй мировой, среди которых попадались классные летчики, в том числе высочайшие асы той войны, – 68 % успешно подбивавших МиГи в Корее составляли пилоты 28 лет и старше, совершившие во время Второй мировой в среднем по 18 боевых вылетов. Однако довольно значительная их часть со временем утратила боевое рвение. Они хотели остаться в живых. К этой категории относились и резервисты, призванные повторно, выдернутые из гражданской жизни, чтобы сражаться снова, и совершенно не желавшие оставаться в Корее. И наконец, были молодые гладиаторы, которые, как и Лоу, шли в ВВС не просто летать, а сражаться. «Мне кажется, войны существуют для двадцатитрехлетних, – говорит британский капитан авиации Рой Уотсон, пилотировавший F-84 “Тандерджет”. – Это было лучшее время в моей жизни, я просто отрывался»[306]. Их азарт, вечное желание лезть в пекло, ходить по краю, играть по-крупному отталкивали некоторых товарищей. Но в воздухе они были хороши, с этим мало кто готов был поспорить. Когда бесценные радиолокационные станции на островах у берегов Северной Кореи засекали «бандитский поезд» – штук восемь летящих друг за другом пар МиГов, несущихся в их сторону, нельзя было не понять их жажду ответить. Командир звена однажды до последней капли горючего во всей четверке гонялся за МиГом, чтобы его подбить.

Они сбрасывали крыльевые баки и устремлялись к предполагаемой точке встречи с противником, «выцарапывая» у неба высоту, потому что главным преимуществом МиГа были его более высокий «потолок» и более короткий радиус разворота. Тактика истребительного боя в Корее оставалась той же, что и во Второй мировой, правда, благодаря увеличению скоростей увеличилось и пространство для маневров. Командир звена мог передать по радио второй паре: «Ныряйте!» – подразумевая, что сам он останется в более высоком эшелоне и будет прикрывать тылы, а вторая пара нырнет со скоростью около пятисот узлов. Порой они, выжав из машины все, сами обмирали от страха, преодолевая в резком пике звуковой барьер. Если противнику удавалось заметить их на подлете, МиГи молниеносно уходили в сторону. И тогда в большинстве случаев оставалось только гнаться за улепетывающим коммунистическим самолетом. В тех редких случаях, когда МиГи все-таки принимали бой, американцы понимали, что противник им достался необычайно целеустремленный и, скорее всего, на редкость умелый. Оптимальная дальность поражения составляла около двухсот ярдов (180 метров), и, чтобы не промахнуться, нужно было снижать скорость до двухсот узлов.

Теоретически пушки МиГов могли бить мощнее, чем шесть 39-миллиметровых пулеметов на носу «Сейбров», но их не всегда удавалось пустить в ход. На высоких скоростях «Сейбр» бил надежнее, чем МиГи, и американские летчики были классом выше китайских, а иногда и русских – когда Советы сажали за штурвалы самолетов своих «добровольцев». Воздушные бои вспыхивали и заканчивались стремительно. Так, например, одним июньским утром после нескольких недель скуки звено Лоу в ходе патрулирования заметило два МиГа, летящих через Ялуцзян (Амноккан) на небольшой высоте. Перевернувшись, «Сейбры» спикировали с 30 000 футов до 2000, идя на перехват. Затем Лоу сделал разворот вправо с резким набором высоты и выпустил очередь в брюхо МиГа, на мгновение увидев его пилота в красном шелковом шарфе. Коммунистический истребитель взорвался, его обломки разбили лобовое стекло «Сейбра». Американцы отправились домой.

⁂

Капитан авиации Джон Николлс выделялся среди летчиков 4-го истребительного авиакрыла (в котором летал и Лоу), поскольку был англичанином. Хотя Королевские ВВС отправили в Корею только Сандерлендскую эскадрилью гидросамолетов, командованию очень хотелось воспользоваться возможностью освоить новое искусство истребительной войны. С этой целью группу из отборных британских пилотов распределили по американским эскадрильям. Двадцатичетырехлетний Николлс принадлежал к поколению летчиков, отлично понимавших, что Вторая мировая прошла без них. Двухмесячный курс переобучения на «Сейбр» под Лас-Вегасом стал для Николлса откровением: молодого британца потряс военный потенциал США. «На стоянке авиабазы Неллис было больше самолетов, чем во всей нашей истребительной авиации». Девиз инструкторов: «Каждый из нас – тигр!» Сильно впечатлил Николлса упор в подготовке на стрельбу и воздушный бой. Британских пилотов его поколения учили преимущественно перехватывать вражеские бомбардировщики. Его приводил в восторг обзор из кабины пилота, который в Англии ему даже не снился. А еще он усвоил, что с перегрузками на высокой скорости не шутят.

Николлс был очарован американцами, с которыми встретился в Кимпхо: «Такая пестрая мешанина, разное происхождение, разные типажи». Он обнаружил, что существуют «любители войны», такие как Джим Лоу и Пит Фернандес. Примерно половину пилотов, по его мнению, составляли люди, настроенные выкладываться по полной, но при этом остаться в живых:

Примерно четверти было по барабану – это касалось и наземной обслуживающей команды. Оставшаяся четверть рассматривала эту войну как возможность для профессионального роста. Если они заработают себе имя в Корее, карьеру можно считать построенной. За место в ВВС США боролись, не стесняясь в средствах. Сбитые МиГи – это пропуск в зал славы, хотя теперь мы знаем, что, как ни парадоксально, очень немногие из знаменитых охотников за МиГами преуспели потом в профессии. Было общее понимание, что мы делаем нужное дело, но вряд ли они смогли бы это четко сформулировать. Никто не сомневался, что все связанное с коммунизмом плохо и с ним нужно бороться. Насколько я видел, представление американцев о войне отличалось от европейского. Для них это по-прежнему что-то далекое, на другом краю света. Своих граждан они на войну «отправляют» – в отличие от европейцев, к которым война так часто являлась сама, вторгаясь в их собственные города и дома. В Кимпхо же все напоминало скорее нашу Бурскую войну. Слегка отдавало началом XX века[307].

Первый увиденный Николлсом МиГ был слишком далеко, догнать его шансов не было. Он нажал на гашетку, увидел, как трассирующий снаряд летит к цели, успел увидеть сполох, прежде чем противник скрылся в облаке. Рапортовать он мог только о повреждении. К девяносто девятому вылету его уже понемногу брало отчаяние: сколько раз он стрелял по вражеским самолетам – и до сих пор ни одного не подбил. Тогда полковник Роял Бейкер, один из самых прославленных «добытчиков МиГов», обладавший легендарным талантом отыскивать самолеты противника, пригласил англичанина попытать счастья с ним в паре. Надо ли говорить, что они тут же наткнулись на звено чуть южнее Ялуцзяна (Амноккана) и Николлс наконец сбил свой единственный МиГ за все время службы в Корее. Несмотря на строгий запрет вторгаться в воздушное пространство Китая, многие «Сейбры» в ходе неотступного преследования все же пересекали Ялуцзян (Амноккан): некоторые заявляли, что сбили вражеский самолет, когда тот уже заходил на аэродром в Мукдене. Николлс ринулся отследить падение сбитого истребителя – нужно было убедиться, что тот действительно уничтожен, – и услышал в наушниках голос ведомого, предупреждающего, что топливо на исходе: «Бинго один первый». Через несколько секунд прозвучало: «Бинго минус два», а еще чуть погодя код критической ситуации: «Джокер!» В этот момент, к величайшему восторгу Николлса, МиГ внизу наконец загорелся, рухнул на землю и взорвался. «Видишь его?» – нетерпеливо спросил Николлс у своего ведомого. Получив подтверждение, он, не веря своему счастью, повернул на базу – топлива оставалось впритык, только-только чтобы дотянуть до посадки.

⁂

Если американский самолет подбивали зимой, пилот старался покинуть его над сушей, потому что ледяное море оставляло слишком мало шансов на выживание. При вынужденной посадке на воду пилот мог продержаться в волнах не больше трех минут, добираясь до своей надувной спасательной лодки, и потом протянуть в ней еще семь минут, прежде чем промокший комбинезон превратится в лед. Летом же пилоты, наоборот, всегда выбирали море, откуда их даже под огнем коммунистов всегда могла вызволить разветвленная и эффективная эвакуационная сеть. На кораблях и прибрежных островах стояли в постоянной готовности вертолеты. Это был еще один из дебютов корейской войны – впервые вертушки сыграли столь значимую роль и спасли жизнь многим раненым солдатам и сбитым летчикам. Если второй пилот из пары мог указать место вынужденной посадки своего напарника, истребители прикрывали его с воздуха, сменяя друг друга, пока пилота не находили и не эвакуировали. Одного пилота морской пехоты по фамилии Гиллис из 4-го авиакрыла истребителей спасли с самого устья Ялуцзяна (Амноккана) после того, как высланный за ним вертолет тоже потерпел крушение. Иногда истребители прикрытия вызывались, чтобы отогнать китайские патрульные корабли. На территории Северной Кореи F-80 часто атаковали наземные войска коммунистов, чтобы те не приближались к сбитому пилоту, в отчаянии дожидавшемуся вертолета. За время войны с побережья Северной Кореи были успешно эвакуированы десятки летчиков, это придавало огромную уверенность экипажам войск ООН и свидетельствовало о небывалом господстве этих войск в воздухе, в море и даже на суше вблизи берега.

⁂

Кимпхо был мрачной дырой в окружении рисовых болот. В свободное время заняться там было совершенно нечем, только играть в покер и кункен или наведываться в расположенный поблизости лагерь медсестер. Деньги у пилотов водились: надбавка 60 долларов в месяц за участие в боевых действиях плюс две бутылки виски «Олд Метусалем» в месяц, которые многие раздавали, поскольку мало кто из летчиков пил всерьез. Пили в основном пилоты постарше, наутро вылетавшие на стопроцентном кислороде, чтобы снять похмелье. Отличную репутацию заработала базировавшаяся там же австралийская эскадрилья, летавшая на «Метеорах», однако австралийские пилоты с хронической завистью поглядывали на «Сейбры». «Метеор» славился своей живучестью, но его слабым местом была гидравлика, которая могла быть разрушена одним выстрелом из стрелкового оружия через переднюю кромку крыла. Управлять им из тесной кабины было трудно, да и рули крена ворочались тяжело. Нагрузка у пилотов была бешеная: один британский офицер за полгода совершил на «Метеоре» 114 вылетов, как-то раз даже пять за день.

Четыре «Сейбра» стояли в постоянной готовности на взлетной полосе – тревожный патруль, на случай если радиолокационная разведка сообщит о взлете самолетов противника. Пилоты понимали, насколько важную роль играет эта разведка в пополнении их «личного счета»: Лоу после каждого сбитого вражеского самолета приносил операторам несколько ящиков пива. У каждого пилота были свои предпочтения в отношении самолета и оружия. Кто-то заряжал в пушки дополнительные трассеры. Многие закладывали трассеры в конец пулеметной ленты, чтобы с появлением светящихся следов сразу понять, что триста патронов почти израсходованы. Большинство пилотов носили шелковые шарфы, многие были неразлучны со своими старыми мягкими кожаными шлемофонами времен Второй мировой, пока им не приказали перейти на современные формованные.

У противника настрой менялся от месяца к месяцу: иногда у эскадрилий ООН неделями не завязывалось ни одного боя, а потом МиГи внезапно развивали бурную деятельность. Характерную картину рисует статистика декабря 1951 года: в воздухе, согласно рапортам, было замечено 3997 МиГов; попыток открыть по ним огонь было предпринято 1849, уничтожено с достоверным подтверждением – 27. Тратились огромные силы, а причиненный противнику урон оказывался в результате довольно скромным. Однако важно было сохранение господства в корейском небе. Такие люди, как Джим Лоу, с его любовью к показному шику вроде огромных гаванских сигар и репутацией «хончо» (летчика-аса) упивались борьбой. «Я все это обожал, – вспоминает он. – Летать, сбивать самолеты. Я был слишком молод, чтобы думать о политике. Это была просто работа, ради которой нас туда и прислали»[308]. Каждый пилот совершал около сотни вылетов, оставаясь на боевой службе примерно шесть месяцев, прежде чем его отправляли по ротации обратно в Штаты. Отношения между эскадрильями в Корее были не такими натянутыми, как во время Второй мировой: более однородный состав из-за преобладания американцев, менее пугающие цифры потерь. Летчики гибли, в том числе такие прославленные, как Бад Мэхурин, командовавший группой во Второй мировой (был подбит зенитным огнем), Джордж Дейвис, один из самых знаменитых асов (был сбит МиГом, когда на его собственном счету числилось уже четырнадцать побед). Однако шансы уцелеть были довольно неплохими. Меж тем даже погибших никто особенно не оплакивал: некому было по ним скучать, когда состав то и дело менялся в постоянных ротациях. Как выразился Джон Николлс, «в Англии погибшего пилота хоронили. В Корее он просто выбывал». Джим Лоу, хваставшийся пятью сбитыми МиГами по итогам девяноста пяти вылетов, отправился домой без единой царапины. Впоследствии он сражался на истребителях и во Вьетнаме и провел пять лет в коммунистическом лагере для военнопленных. На протяжении всей корейской войны «Сейбры» не знали себе равных: из 900 самолетов противника, уничтоженных пилотами ВВС США, 792 составляли МиГи, подбитые «Сейбрами». Самих «Сейбров» было потеряно всего 78[309]. Неудивительно, что самый высокий «личный счет» корейской войны – 16 подтвержденных побед[310] – ас-истребитель капитан Джозеф Макконнелл заработал именно на «Сейбре».

⁂

Если среди летчиков-истребителей хотя бы некоторые видели в своем занятии престиж и романтику, в экипажах бомбардировщиков, ежедневно выполнявших свои унылые челночные рейсы к северокорейским промышленным и военным объектам, таковых, скорее всего, не было. Двадцатисемилетний Джо Хиллиард – парень с техасской фермы, не успевший на Вторую мировую, – первые свои годы в авиации провел штурманом в единственной тогда на все ВВС США номерной группе ядерных бомбардировщиков. Когда началась корейская война, он только что вернулся из командировки в Англию и тут же был отправлен на Окинаву с 307-м крылом бомбардировщиков. Никаких удобств, которые обычно предоставляли боевым экипажам, ждать не приходилось: в стационарных жилых помещениях на базе уже размещалось другое крыло. Прибывшие поселились в палатках, которые регулярно сносило ураганами. Старые самолеты В-50 у них забрали и вместо них дали старые пронафталиненные В-29, у которых вечно что-нибудь барахлило. «Нас это выводило из себя. Такое ощущение, что ВВС США просто жалели для Кореи все передовое и новое»[311]. К их негодованию, даже бортовые пайки, которые им выдавали, были произведены еще во времена Второй мировой.

Почти каждое утро его авиакрыло – одно из пяти подразделений, летающих в Корее на B-29, – посылало группу из девяти самолетов на дневное бомбардировочное задание в соответствии с приказом штаба 5-й воздушной армии ВВС США в Токио. Затем с наступлением темноты отправлялись по очереди через каждые полтора часа отдельные самолеты, летавшие и бомбившие по указаниям наземной системы управления. На следующий день на задания вылетала другая эскадрилья авиакрыла – и так далее по очереди. Война велась круглосуточно. На командном пункте свет горел двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

В то же время эта война сводилась к механическому хладнокровному исполнению. В ежедневном приказе давались координаты цели, высота (допустим, 28 000 футов – 8500 метров), бомбовая загрузка (скажем, 144 стофунтовых бомб или 40 пятисотфунтовых) и настройки взрывателя, обычно с переменной задержкой срабатывания до семидесяти двух часов. Полет от взлета до посадки длился в среднем около восьми часов – не особенно напряженный график для тех, кто под командованием Лемея готовился летать на семнадцати-восемнадцатичасовые задания на территорию СССР. Первые пятьсот миль от Окинавы до южной оконечности Кореи они пролетали на высоте 4000 футов (1200 метров), потом начинали подниматься, чтобы в районе 38-й параллели эшелонироваться по заданной высоте, летя со скоростью около 240 узлов. Штурман и бомбардир пробирались в бомбовый отсек, чтобы вынуть чеки из носовой и хвостовой частей боеприпаса, при этом они обливались потом так, что комбинезоны потом можно было выжимать. Зимой у них в полете зуб на зуб не попадал от холода. Летом они плавились от зноя: «На большинство военнослужащих взлеты и посадки наводили скуку, – говорит Хиллиард. – Однажды ночью радист просто проспал весь полет, крепко перед этим набравшись».

Днем они летали боевым порядком из трех разомкнутых клиньев, смыкавшихся только во время приближения к цели. Бомбометание осуществлялось по команде «ведущего экипажа». В крупных операциях – «максимальном усилии» – на эшелоне могло находиться до семидесяти двух самолетов. Зенитки их почти не беспокоили. В большинстве случаев вражеские истребители не давали о себе знать. Но одним прекрасным утром внезапно над «Аллеей МиГов»[312] за двадцать минут до захода на цель радиолокационная разведка могла передать срочное сообщение: «Со станции выходят двенадцать поездов». И они понимали, что через несколько минут истребители коммунистов пойдут на перехват. Если противник был настроен решительно, «Сейбрам», прикрывающим бомбардировщики сверху, редко удавалось отбить атаку полностью. Вечные споры о том, как эффективнее всего обеспечивать прикрытие бомбардировщиков с помощью истребителей, не утихали и в Корее. Экипажи бомбардировщиков хотели, чтобы сопровождение держалось как можно ближе, у них на глазах. Экипажи истребителей доказывали, что, действуя в широком радиусе, агрессивно и по собственному усмотрению, они помогут бомбардировщикам гораздо больше, чем летая на коротком поводке у бомбардировочных авиакрыльев (и располагая топливом только на 25-минутную задержку на «Аллее МиГов»). Оба метода были испробованы, однако ни один не обеспечил стопроцентной защиты. Какие-то МиГи все-таки прорывались, и в этом случае, несмотря на внушительный оборонный арсенал B-29, артиллеристы могли рассчитывать разве что сбить пилотам МиГа прицел. Осенью 1951 года МиГи все больше досаждали бомбардировщикам, а в октябре начался вызывающий тревогу рост потерь. За месяц МиГам удалось уничтожить пять бомбардировщиков. По сравнению с соответствующими потерями бомбардировщиков во Второй мировой эти цифры были ничтожными, но теперь самолеты стоили намного дороже, а приверженность делу была далека от абсолюта. Дневные операции были внезапно отменены. Теперь тяжелые бомбардировщики вылетали только по ночам.

Бытовые условия на базе не добавляли пилотам энтузиазма: крысы в палатках, холодный душ, голые лампочки. Однажды ночью, когда налетел тайфун, всем экипажам пришлось пятнадцать часов сидеть в своих самолетах с запущенными двигателями, удерживая машины против ветра. Отлучаться с базы в свободные часы было некуда – несколько продажных девиц, несколько ресторанов, иногда выпадал шанс наведаться в Японию. Многих летчиков дома, в Штатах, ждали жены, которые были отнюдь не в восторге от выпавшей их мужьям роли в Корее. Жена Хиллиарда жила в Нью-Мексико в одном доме с женой его бортинженера. Во время Второй мировой у всех было ощущение, что тяготы и лишения на фронте общие, независимо от театра военных действий. Однако каждый человек, сражавшийся в Корее, осознавал, что большинство его сослуживцев и летчиков по всему миру живут в бесконечно более комфортных условиях.

Чтобы смениться по ротации, летчик-бомбардировщик должен был выполнить тридцать пять боевых заданий – на десять больше, чем по европейскому стандарту военного времени, что объяснялось лучшими перспективами выживания. Такого стресса, который испытывали бомбардировщики Второй мировой, в Корее почти не знали. Когда один офицер в эскадрилье Джо Хиллиарда внезапно отказался летать, ему просто нашли работу на земле. Однако, по мнению Хиллиарда, боевой дух был не на высоте:

Когда к нам явился Ванденбург с инспекцией, мы высказали ему все по полной. Многие считали: если подходить к делу серьезно, нужно позволить нам бомбить на том берегу Ялуцзяна (Амноккана). Мы считали, что у нас должны быть достойные цели, а иначе, как представлялось некоторым, нас вообще не должно там быть. Очень обидно было узнавать, что многие из пораженных нами объектов восстанавливают. Было много критики в адрес Трумэна. Когда много лет спустя мы оглядывались назад, становилось отчетливо видно, что все это было репетицией Вьетнама – наше правительство просто нас не поддерживало. Может, если бы мы ударили по Корее как следует – всем, что у нас имелось, – удалось бы спасти множество жизней, потому что никакого Вьетнама уже не случилось бы[313].

Бомбардировщиков постоянно раздражало, что заходить на цели у китайской границы можно только на восточно-западном курсе, чтобы не вторгнуться ненароком в китайское воздушное пространство. Снова и снова им приходилось бессильно наблюдать, как истребители противника вылетают из неуязвимого убежища на базе в Аньдуне. Больше всего американские летчики боялись не гибели, а плена. Джо Хиллиарда преследовали страшные видения: годы за решеткой на пайке из холодного водянистого риса: «Я решил, что лучше умру от голода, чем буду это есть». Нельзя сказать, что это были беспочвенные фантазии: немало американских пленных, попавших в руки коммунистов, действительно предпочитали умереть от голода, лишь бы не есть то, что им предлагали. Товарищи по оружию, которым удалось спастись и благополучно добраться до своих, читали лекции о побегах и способах избежать плена. У большинства из тех, кому не пришлось переживать подобное, сердце уходило в пятки при одной мысли об этом, так что они старались особенно не задумываться. Выдержать командировку было гораздо проще, если относиться к ней как к работе и поменьше размышлять о жестокости противника, снующего далеко внизу. Однако в этом и заключался парадокс работы бомбардировщиков: полгода они сеяли смерть и разруху в стане корейских коммунистов и ни разу за все это время не встретились лицом к лицу ни с одним корейцем.

⁂

На протяжении всего корейского конфликта одним из наиболее важных преимуществ командования войсками ООН была способность развертывать авианосцы в относительной близости от берега, почти параллельно линиям фронта, где бы те ни проходили. Американцы и британцы – доминирующие военно-морские силы, при некоторой поддержке канадцев и австралийцев, с самого начала войны – разделили зоны ответственности. Британский Дальневосточный флот действовал к западу от Кореи, в Желтом море, обычно развертывая в режиме ротации по два авианосца с сопровождением. Американский 7-й флот крейсировал в Японском море, к востоку от Кореи, выставляя одновременно до трех авианосцев в качестве площадки для ударной авиации. С самого начала ВМФ США энергично поддерживал свою авианосную авиацию в желании действовать независимо от самолетов наземного базирования. «Управление и контроль стали главной проблемой в Корее», – писал один из старших офицеров ВВС[314]. Сравнительно поздно в ходе войны флот признал логичность совместного планирования целей с Дальневосточными ВВС. Независимость воздушно-морских операций обычно требует независимости морских операций, поддержку которых они обеспечивают. Однако в Корее союзный флот служил не более чем плавучим аэродромом для вылетов в поддержку наземным боевым действиям. Без абсолютного господства на море войска ООН вряд ли могли бы вести свою кампанию, ведь почти каждый воевавший солдат и каждая тонна израсходованных им припасов доставлялась в Корею по морю. Но поскольку коммунисты никогда не бросали по-настоящему серьезный вызов военно-морским силам ООН, основная роль флота свелась к тому, чтобы выступать плавучей авиабазой.

Большинство корабельных экипажей войну практически не ощущали. Если более мелкие суда, эсминцы и минные тральщики, часто работали близко к берегу и иногда попадали под огонь вражеских береговых батарей, то крупные крейсеры и авианосцы ходили по своим маршрутам, наматывая круги на участке моря в несколько квадратных миль, и в их распорядке было сколько угодно тяжелой работы, избыток скуки и почти нулевая вероятность действий со стороны противника. Тем не менее на борту каждого авианосца имелось несколько десятков людей, которые видели войну в самой непосредственной и неприглядной близости. Экипажи самолетов каждый день улетали на бой, а потом возвращались в нездешний уют своей плавучей базы, где трудились две тысячи человек, в большинстве своем ни разу в жизни не слышавшие выстрела по противнику. Как выразился один пилот авиации британских ВМС, «можно совершить четыре вылета за день, потом сесть на базу, переодеться в смокинг и провести вечер за шерри, бриджем и бренди». Американским пилотам ВМС и морской пехоты алкогольные изыски, разумеется, не полагались: на американских кораблях царил сухой закон. Однако этот маятник, постоянно качающийся от дневного напряжения боев к вечерней неге, выматывал едва ли не сильнее, чем однообразные тяготы жизни на передовой.

Авианосцы британских ВМС работали по девятидневному циклу: четыре дня полетов, один день на дозаправку и пополнение боекомплекта, снова четыре дня полетов, короткий визит в Японию. Они стремились сделать 544 вылета за девять дней, по 68 в день. Каждому самолету приходилось удаляться от авианосца на расстояние до 120 миль и оставаться в воздухе до двух часов. В течение дня самолеты взлетали волнами, по пять-шесть машин в каждой, с интервалом в два часа. Инструктаж для экипажей проводили накануне вечером. Летом, когда светало около 5 часов утра, слуга-китаец расталкивал своего офицера сразу после четырех: «Нуна завтлак, мистел Джейкоб. А то длугой офицел ест два завтлак».

Весной 1952 года лейтенант Уильям Джейкоб был назначен в эскадрилью «Файрфлаев», базировавшуюся на борту британского 23 000-тонного легкого авианосца «Оушен». Он был сыном одного из самых известных штабных офицеров при Уинстоне Черчилле, сэра Иэна Джейкоба. Подростком учился в Королевском военно-морском колледже в Дартмуте и чувствовал себя обманутым оттого, что Вторая мировая закончилась, когда ему было семнадцать, и он по молодости на нее не попал. Какое-то время он служил штурманом истребителей, и к тому моменту, как ему пришло назначение в Корею, у него набралось уже 350 часов летного опыта. Отправка в Корею привела жаждущего приключений юношу в восторг: «Мне просто нравилось летать»[315]. «Файрфлай» с поршневым двигателем к 1952 году был уже тихоходным старичком, печально известным своей склонностью «козлить», приземляясь на палубу авианосца. При встрече с МиГом над территорией Кореи пилотам предписывалось снизить скорость до 125 узлов, выпустить закрылки и делать крутой разворот: тогда истребителям будет слишком трудно замедлиться настолько, чтобы можно было подбить британцев. Несомненное достоинство «Файрфлая» как самолета поддержки наземных войск заключалось в его грузоподъемности: как правило, он вез шестнадцать ракет и четыре 20-миллиметровых орудия. Однако пилоты все равно с тайной завистью поглядывали на более стремительные и проворные «Си Фьюри», эскадрилья которых тоже базировалась на «Оушене». Как-то раз одному из «Си Фьюри» удалось даже каким-то чудом подбить МиГ.

Как всегда в операциях с авианосцами, взлет был одним из самых пугающих моментов. В идеале «Файрфлаю» требовалась скорость ветра в двадцать пять – тридцать узлов над палубой, чтобы поднять их в воздух с полной загрузкой. Но «Оушен» едва выдерживал двадцать четыре узла, и в безветренный день самолет, выпущенный из катапульты, сначала резко уходил вниз сразу за носовой частью корабля, а потом неуверенно карабкался вверх на высоту 10 000 футов (3000 метров), прихватывая остальные два-три самолета своего звена уже в процессе. Каждый час одному из самолетов назначалось вести ASPRO – рутинный патруль противолодочной обороны перед авианосцем, пока звено «Фьюри» выполняло боевое патрулирование на случай маловероятной атаки противника. Однако основную часть времени большинство вылетов было направлено на уничтожение вражеских наземных целей.

Хуже всего было работать летом, когда температура в стеклянной кабине подскакивала до 140 градусов (60 ℃), – экипажи летали в трусах и комбинезонах, обливаясь потом от взлета до посадки. Но шарфы и замшевые перчатки не снимали и в принципе старались не оставлять ни кусочка открытого тела, отчаянно боясь обгореть, так как риск пожара был ужасающе велик. Немало потерь на авианосцах возникало из-за несчастных случаев – например, одного служившего на «Оушене» как-то утром отбросило за борт огнем ракетных ускорителей, которые без предупреждения включил взлетавший пилот. Кто-то до этого поменял местами переключатели радиостанции и ракетных ускорителей (RATOG), а пилоту не сообщили. При заходе на цель хвостовые стабилизаторы трехдюймовых снарядов норовили отвалиться после запуска и могли пробить радиатор – с роковыми для самолета и экипажа последствиями. И разумеется, никто не отменял ошибок при взлете и посадке, которые тоже могли оказаться смертельными. На корабле из-за постоянного напряжения сил, требуемого от экипажей, любая мелкая досадная неприятность раздувалась до скандала, будь то задержка почты, отсутствие нового фильма для просмотра в кают-компании или споры о том, кто будет ведущим в том или ином вылете.

И тем не менее Джейкобу, как и многим его коллегам, бесконечно нравилась его работа: «Я ее обожал. Там было просто замечательно. Мне нравилось все, что мы делали вместе с друзьями». Лекции о политическом значении их миссии они пропускали мимо ушей: высокая политика их не интересовала: «Если мы вообще обо всем этом задумывались, то чувствовали, что на самом деле наша задача – “показать готовность” американцам». Именно так, грубо, но точно, можно было сформулировать отношение британского правительства. Навигация особого труда не составляла, а кроме того, в большинстве случаев им показывали фотографию цели на инструктаже накануне. Прицельными приспособлениями для бомбометания и пуска снарядов «Файрфлаи» оборудованы не были, поэтому пилоты целились на глаз. Главное было правильно рассчитать угол пикирования.

Бывали случаи, когда у кого-то из пилотов все-таки «срывало резьбу» от напряжения, но большинство относилось к заданиям как к обычной работе – опасной, иногда жуткой, однако чаще все-таки будоражащей и дающей удовлетворение. Они летали, атаковали цели – иногда не возвращались, – не принимая тем не менее все это близко к сердцу. В бортовом журнале Билла Джейкоба зафиксирована характерная череда ударов, непрямых попаданий и коротких трагедий: «…Дики О. сбит, погиб… последний раз его видели, когда он летел в склон брюхом вверх…»; «…отправился обстреливать с бреющего несколько деревень и вообще осмотреться. Расстрелял повозку, кажется, попал, но по другой промахнулся. После каждого из моих двух заходов и заходов Пернелла повозка скрывалась в облаке пыли и дыма, а потом снова перла вперед, как поезд. Но погонщик точно погиб… Посадка на этот раз для разнообразия прошла хорошо…»

Двадцать седьмого августа Джейкоб опознал и сфотографировал радиолокационную станцию коммунистов. На следующий день его отправили ее атаковать. Зенитным огнем ему пробило радиатор и трубопровод охладителя. Понимая, что произойдет через несколько секунд, он рванул на себя ручку управления и поспешно поднялся обратно на высоту 6000 футов (1800 метров). Там двигатель заглох, «Файрфлай» заскользил вниз, извергая дым. Джейкоба затрясло, как в лихорадке. «Готовься прыгать», – сказал он штурману. «Нет, мы снизимся и сядем на воду». – «Нет, прыгай». Сзади сидел главный старшина по фамилии Герншоу, обладатель огромного опыта и двух медалей «За выдающуюся службу». Происходящее его как будто не трогало. «Определитесь уже, – буркнул он Джейкобу сердито. – Меня семь раз подбивали, я соглашусь на любое ваше решение, только решите уже что-нибудь». Джейкоб посадил самолет в море.

«Файрфлай» кувырнулся колесом, коснувшись воды, но, к облегчению экипажа, встал как положено. Они рывком открыли фонарь, помня, что у них всего восемь секунд, прежде чем самолет начнет тонуть, и выскользнули в сверкающую на солнце теплую воду. Проплыв несколько метров, они выбрались на остров Чходо, где силами ООН была великолепно налажена служба спасательных операций. Уже через несколько минут над местом аварийной посадки Джейкоба кружили четыре F-86 из Кимпхо, четыре «Корсара» морской пехоты США и четыре британских «Фьюри». Быстро ответив на вопросы американского офицера радиолокации на острове, Джейкоб сплавал по мелководью к своему самолету, чтобы забрать радиопередатчик, гироскопический прицел и другое секретное оборудование. Все это довезли до берега на спасательной шлюпке. Ночью Джейкоб и Герншоу уже снова были на «Оушене», а наутро их опять отправили атаковать радиолокационную станцию. Это был 121-й вылет Джейкоба: «Мне показалось, что удача начинает мне изменять». Опасался он зря. Через несколько недель он завершил свою командировку целым и невредимым и был отправлен домой.

⁂

Подавляющее большинство из 1 040 708 вылетов авиации ООН в ходе корейской войны, как и вылеты лейтенанта Джейкоба, осуществлялось с целью обеспечивать непосредственную поддержку или прикрытие истребительной авиацией. Их важность была неоспорима. Однако ведущие американское авиаторы претендовали на более масштабную роль в Корее и досадовали, что приходится размениваться на поддержку наземных войск. Генерал Джейкоб Смарт, заместитель начальника оперативного отдела штаба ВВС Дальнего Востока, почти весь 1952 год с горечью сетовал на «часто высказываемое или подразумеваемое мнение, что за победу в корейской войне отвечает 8-я армия, а прочим видам вооруженных сил остается только быть на подхвате»[316]. Летчики и здесь намеревались отстоять независимую решающую роль. Однако в период с июня 1951 года до лета 1952-го ВВС США предпринимали грандиозные усилия, чтобы внести наиболее амбициозный, независимый вклад в борьбу, и потерпели самое унизительное поражение.

Операция «Удушение» (STRANGLE) представляла собой систематические попытки отрезать непрерывными авианалетами коммунистические наземные силы на передовой от путей снабжения. Она началась с бомбардировок северокорейской автодорожной сети, а в августе 1951 года распространилась и на железные дороги. Три четверти всех наземных бомбардировщиков и весь авианосный потенциал были направлены на выполнение этой задачи. День за днем, ночь за ночью с воздуха наносились удары по коммуникациям противника. Офицеры воздушной разведки, возродив порочную практику Второй мировой и предвещая то же самое во Вьетнаме, чертили впечатляющие графики и приводили статистику, чтобы продемонстрировать сокрушительное воздействие кампании на передвижения коммунистов. Однако к лету 1952 года никакими диаграммами и выкладками замаскировать истинное положение дел не получалось: припасы противнику по-прежнему поступали. Как выяснилось позже, в самый разгар операции «Удушение» через Ялуцзян (Амноккан) продолжали переправлять от одной до двух тонн грузов в день. Титаническими усилиями гражданских рабочих бригад, круглыми сутками восстанавливавших поврежденные участки, коммунистам удавалось поддерживать минимально приемлемое для перемещения продовольствия и боеприпасов состояние автомобильных и железных дорог. Противовоздушная оборона коммунистов постоянно совершенствовалась, что осложняло извечную дилемму: бомбить с малой высоты означало идти на недопустимые потери; бомбить с большой высоты значило катастрофически проиграть в точности. В операции «Удушение» было уничтожено 343 самолета ВВС ООН, повреждено 290, в основном истребителей-бомбардировщиков. Объективным наблюдателям, таким как Риджуэй, это доказало только одно: «В такой дикой стране, как Северная Корея, перекрыть пути снабжения невозможно в принципе»[317]. Во случае Второй мировой войны данные разведки союзников о потребностях Германии безнадежно разошлась с действительностью: немецкой дивизии достаточно было четверти дневного объема снабжения, необходимого дивизии союзников. В Корее контраст был еще более разительным: китайская дивизия довольствовалась жалкими 50 тоннами припасов в день, американская потребляла 610. Добиться эффективности операции можно было только одним способом: совместить бомбардировку путей снабжения с интенсивными действиями на земле, чтобы вынудить коммунистов быстрее расходовать припасы. Но готовности к этому – точнее, готовности войск ООН понести непременные потери – не наблюдалось.

Операция «Удушение» была прекращена летом 1952 года ввиду тяжелых потерь авиации при сомнительной стратегической выгоде. Представители ВВС утверждали, что эта кампания, по крайней мере, помешала коммунистам накопить запасы для проведения крупного наступления, однако самые вдумчивые наблюдатели полагали, что такого намерения у противника в любом случае не было. Прекратив непрерывные бомбардировки, ВВС перешли к избирательным ударам по северокорейским электростанциям и плотинам, разрушение которых предположительно должно было причинить серьезные неприятности коммунистам. Операция «Насос» (PRESSURE PUMP) была призвана убедить коммунистическую делегацию в Пханмунджоме в необходимости срочно подписать перемирие. Бомбардировка, писал Брэдли как руководитель Объединенного комитета начальников штабов в ноябре 1952 года, «представляет собой самое мощное средство, доступное в настоящий момент командованию войск ООН для поддержания такой степени военного давления, которая может заставить коммунистов согласиться наконец на приемлемые условия перемирия»[318]. Однако атаки американцев на огромную Супхунскую электростанцию в июне 1952 года вызвали бурную полемику по всему миру, особенно в Британии, где стратегические бомбардировки в Корее стали щекотливой темой. В июле и августе снова подверглись массированным бомбовым ударам военные объекты в Пхеньяне, а также ключевые горнодобывающие предприятия. К концу 1952 года командование, строившее планы в Токио, вглядываясь в мозаику фотографий, полагало, что все до единого ценные промышленные объекты на Севере лежат в руинах. Пхеньян и другие крупные города сровняли с землей, сотни тысяч мирных северокорейцев погибли. Однако вопреки всем прогнозам, воля к победе у коммунистов не ослабевала. Летом 1953 года авиационное командование заявило, что подпись коммунистов на договоре о перемирии означает окончательную победу воздушных сил, обеспеченную новой кампанией, которая заключалась в атаках на плотины, играющие ключевую роль в ирригации Северной Кореи. Данными, которые позволяли бы уверенно подтвердить или опровергнуть это заявление, мы не располагаем. Наверное, справедливо предположить, что после принятия коммунистами политического решения о согласии на перемирие перспектива нанесения дальнейшего серьезного ущерба национальной инфраструктуре Северной Кореи вряд ли могла побудить их медлить. Уроки корейской войны для военно-воздушных сил казались самоочевидными и командованию наземными силами, и тем политикам, которые взяли на себя труд ознакомиться с вопросом. Опыт Второй мировой войны показал, что интенсивные стратегические бомбардировки влекут за собой массовую гибель гражданского населения, но не оказывают решающего влияния на происходящее на фронте и даже на военный потенциал промышленной державы. Бомбардировки приводят к гуманитарной катастрофе, но не к поражению противника. Северная Корея, как страна относительно неразвитая, располагала лишь крохотной долей опознаваемых и стоящих целей по сравнению с Германией и Японией. И ВВС не могли назвать эту проблему непредвиденной. Александр де Северски, бывший лишь одним из многих вдумчивых исследователей воздушной войны, еще в 1942 году писал: «Тотальная война с воздуха против неразвитой страны или региона практически бесполезна. Одна из любопытных особенностей современного оружия заключается в том, что оно особенно эффективно против самых современных типов цивилизации»[319]. Вера ВВС США в «победу с помощью авиации» не выдержала испытания Кореей и болезненно разочаровала многих из тех, кому во имя этой веры обещали так много.

Солдат 8-й армии [писал один американский офицер в 1953 году] не может не признать, что эту «доктрину» [военно-воздушной мощи] разбили в пух и прах с большими для него потерями вражеские армии красной Северной Кореи и коммунистического Китая. Поскольку, несмотря на все помехи с воздуха, их войска и припасы беспрепятственно перемещались в количествах, достаточных для удовлетворения их потребностей… ‹…› Вопреки колоссальным усилиям нашей авиации, не было ни дня, чтобы от передних рубежей противника не ходили во вражеский тыл поезда и грузовики… ‹…› Авиация в Корее работала в полную силу и показала все, на что была способна. Однако очевидно, что она не могла – или, по крайней мере, ей не удалось – выполнить миссию, о которой теоретики ВВС неоднократно говорили армии и американскому народу, что она обязательно будет выполнена в условиях такого подавляющего перевеса сил авиации[320].

Никто не станет всерьез отрицать, что подвергнуться бомбардировке – тяжелейшее испытание и что стратегические бомбардировки со стороны ООН существенно осложнили коммунистам продолжение войны. Однако из всех правительств на земле именно Пекин и Пхеньян были наименее склонны отказаться от дальнейшего участия в конфликте только из-за страданий, которые война причиняла их народам. Если учесть время и трудозатраты на принятие контрмер, в первую очередь на размещение ключевых объектов под землей, то во второй половине XX века сбрасываемая с воздуха обычная бомба оказалась столь же ограниченным оружием, как и в первой. Неудивительно, впрочем, что неиссякаемая вера представителей ВВС в возможности их вида войск осталась после Кореи такой же непоколебимой, как и после Второй мировой. Если бы они признали некоторые горькие истины, открывшиеся в ходе тех войн, от главных доводов в пользу независимых операций мало что осталось бы. Но по-прежнему поражает тот факт, что десять лет спустя во Вьетнаме им позволили провести кампанию в условиях, почти идентичных корейским, с теми же многообещающими перспективами и иллюзиями достижений и с точно таким же отсутствием успеха.

Глава 15

Пленные

Однажды летом 1951 года британский лейтенант Брайан Хокинз обнаружил на нейтральной полосе жестянку с посланием от китайцев, оно гласило:

Офицеры и рядовые 1-й дивизии Соединенного Королевства!

В ходе апрельских боев 701 военнослужащий британской 29-й бригады оказался в плену у одной из наших частей. Мы отправили их в безопасный тыл на обучение. С ними обращаются наилучшим образом. Каждый день после учебы они играют в мяч и развлекаются. Поэтому, пожалуйста, не беспокойтесь за них. Мы пишем здесь имена этих офицеров, чтобы вы передали их родителям и женам, что они в безопасности и в будущем вернутся домой. Жизнь бесценна. Вам стоит поберечь себя для лучших времен. Вы можете спрятаться, когда вам приказывают сражаться. Когда увидите китайских добровольцев или солдат Корейской народной армии, бросайте оружие и переходите к ним. Мы гарантируем, что вам не причинят вреда, не обидят и будут вдоволь кормить. В противном случае впереди у вас только смерть.

Китайские народные добровольческие силы[321]

Интересно, что китайцы на корейской передовой честно придерживались «мягкой политики» по отношению к пленным. На протяжении всей войны китайцы (но не северокорейцы) не только оставляли в живых бойцов ООН, даже когда у них была возможность их уничтожить, но и отпускали, отправляя обратно на рубежи войск ООН в пропагандистских целях. И все же неуклюжие попытки проявить гуманность, которые иногда предпринимались на фронте, скрывали ужасающую реальность происходящего в тылу. «Ничего не знаем ни о какой Женевской конвенции, – надменно заявил офицер-коммунист полковому священнику падре Сэму Дейвису, попавшему в плен на Имджингане, и указал на своего дознавателя. – Теперь ты подчиняешься ему»[322]. Из всего, что выяснилось о корейском конфликте после войны, не было более горького открытия (в Соединенных Штатах реакция была на грани истерики), чем правда об обращении коммунистов с пленными из войск ООН. Сухие цифры говорят гораздо красноречивее любых художественных описаний. Из 7140 американских пленных, попавших в руки противника, в плену умерли 2701. Из 1188 офицеров и рядовых Содружества, объявленных пропавшими без вести или взятыми в плен, умерло около пятидесяти. Запад был ошеломлен, когда во время наступления 1950 года в Северную Корею в железнодорожном тоннеле были обнаружены сотни тел американских пленных, зверски убитых отступающими коммунистами. С самого начала войны армия Ким Ир Сена недвусмысленно давала понять, что намерена убивать американских пленных, когда ей заблагорассудится.

«Принимает ли во внимание достопочтенный джентльмен, – поинтересовался депутат парламента майор Гарри Легг-Берк у одного из британских министров на заседании в палате общин в январе 1951 года, – единодушие наших военных, побывавших во время прошедшей войны в японском плену и заявляющих в один голос, что из всех ненавистных охранников больше всего они боялись именно корейцев? Не соблаговолит ли он в связи с этим донести до северокорейцев необходимость соблюдать [Женевскую] конвенцию?»[323]

Собеседник ответил, что «министр иностранных дел делает все от него зависящее – через своего представителя, британского поверенного в делах в Пекине». Однако все заинтересованные лица прекрасно понимали, что это все не более чем сотрясание воздуха. Северной Корее закон не писан. Единственным смягчающим обстоятельством при оценке их обращения с пленными может служить аналогичное обращение многих бойцов ООН с пленными коммунистами. Многие американские офицеры и рядовые, с которыми я беседовал в ходе работы над этой книгой, признавались, что знали о расстрелах пленных коммунистов (или даже участвовали в них), когда оставлять их в живых оказывалось неудобно. Справедливо предположить, что многие военные ООН не видели в северокорейских солдатах равного противника, с которым надлежит обращаться по-человечески, а считали их кем-то вроде зверей, иного обращения недостойных. Как обычно бывает в большинстве войн, когда на фронте было затишье, с пленными коммунистами обращались как подобает и отправляли в лагеря в тылу. Однако в более напряженные периоды, особенно в первые полгода войны, многие бойцы войск ООН расстреливали вражеских пленных – и даже мирных корейцев – практически без тени сомнения. «Мне до сих пор стыдно вспоминать о том, как мы обращались с пленными, – говорит рядовой Марио Скарселлета из 35-го пехотного полка. – Привязывали их раздетыми к капоту джипа и возили по округе. Забирали группой на допрос и расстреливали. Мой отряд брал не так уж много пленных»[324]. В этом они были не одиноки. «Мы не брали пленных, – без лишних сантиментов сообщает рядовой Уоррен Эвери из 29-го пехотного полка. – Наш переводчик лейтенант Мун постоянно просил нас кого-нибудь привести, но мы так никого ему и не привели. В гробу я видел эту Женевскую конвенцию. Я застрелил старуху с рамой-переноской на спине. И вообще гражданских мы там перебили массу. Им просто нельзя было доверять. Один раз увидишь, как они убивают экипаж танка, и больше на случай не полагаешься. Заметишь кого в горчичных парусиновых тапках – стреляй»[325]. Нам по-прежнему важно и необходимо различать случайные действия отдельных частей ООН и систематическую жестокость северокорейцев. Однако сейчас, более тридцати лет спустя, не менее важно, оценивая поведение коммунистов, рассматривать поведение западных частей в контексте.

Помимо происходившего на полях сражений печальную славу корейской войне принесло еще одно обстоятельство: это был первый крупный вооруженный конфликт современности, в котором воюющая сторона предпринимала систематические попытки обратить пленных в свою идеологию. Об успехах китайцев в этом деле можно отчасти судить по статистике: двадцать один американец и один британец отказались после окончания военных действий возвращаться на родину. К 1959 году американцы утверждали, что выявили среди побывавших в корейском плену семьдесят пять коммунистических агентов. Самым серьезным случаем можно считать Джорджа Блейка, бывшего британского вице-консула в Сеуле, схваченного и интернированного в июне 1950 года и остававшегося в руках коммунистов до 1953-го. Десять лет спустя Блейка раскрыли как ключевого советского агента в британском Министерстве иностранных дел. Глубокий страх, что в государственных структурах и правящих кругах могут скрываться и другие такие же предатели, не отпускал Запад еще как минимум лет десять, став темой книг и фильмов, таких как «Лимит времени», «Дыба» и «Маньчжурский кандидат». Когда после Пханмунджомского перемирия стало известно о подобном опыте пленных солдат ООН, американцы еще больше ужасались количеству соотечественников, в той или иной степени сотрудничавших с врагом во время пребывания в лагере. Неужели коммунисты, занимаясь промывкой мозгов в лагерях вдоль Ялуцзяна (Амноккана), и вправду открыли какую-то психологическую формулу, позволяющую делать перебежчиков из солдат, сражающихся за свободу? Если это действительно так, за будущее борьбы с коммунизмом и в самом деле стоило опасаться.

⁂

В любой войне, с любым противником больше всего пугают первые минуты в плену, потому что именно тогда выше всего риск попасть под горячую руку и быть застреленным. Когда в январе 1951 года капитан Джеймс Маджури оказался среди группы ольстерских стрелков, захваченных китайцами, их заставили встать на колени во дворе какого-то корейского дома. Китайский офицер сказал им: «Вы пришли сюда убивать миролюбивый народ Кореи. Но мы будем обращаться с вами как с людьми, способными встать на путь истины». Капрал Масси из пулеметного взвода, батальонный боксер в полусреднем весе, послал их на неподражаемом языке верфей Белфаста: «Слышь, мистер, давай себе самому мозг***!»[326] И сколько бы людей во всех контингентах ООН ни брали в плен на корейской войне, поражало, сколько находилось таких бесшабашных храбрецов.

Большинство пленных солдат ООН в первые часы пребывания в руках коммунистов выслушивали что-то вроде программной речи. Полковой священник Сэм Дейвис вспоминает, как перед пленными глостерширцами после сражения на Имджингане ораторствовал в характерном для подобных выступлений духе старший китайский офицер:

Офицеры и рядовые британской армии, теперь вы в плену у Китайских народных добровольческих сил в Корее. Американские империалисты дурачат вас. Вы – орудие в руках реакционных разжигателей войны, которые противостоят борьбе корейского народа и их китайских собратьев за правое дело. Вы наемники варварского марионеточного правительства Ли Сын Мана, но вам будет дана возможность постичь в учении истину и исправиться. Бояться нечего, мы не причиним вам вреда. Дома вас ждут родные и близкие. Подчиняйтесь нашим правилам и порядкам, и вас не расстреляют[327].

Когда морского пехотинца Эндрю Кондрона вместе с полусотней других американцев взяли в плен в Долине Адского Огня 30 ноября 1950 года (в ходе кампании у Чосинского водохранилища), китайский офицер принялся, к немалому их недоумению, вещать по-английски о том, что и пленные, и захватившие их в плен – представители одного общего пролетарского братства. «Такие же пролетарии, как мы? – переспросил озадаченный рядовой. – Я думал, они долбаные коммуняки». Китаец пожал каждому руку, выдал немного трофейных сигарет и консервов и запер в ближайшей хижине. Первый конфликт с тюремщиками вспыхнул совершенно неожиданно, когда один из охранников принес кипяток в дымящейся тыкве-горлянке. У кого-то нашлось мыло, и пленные радостно принялись смывать грязь, которой они заросли за эти дни. Однако вернувшийся охранник уставился на них в священном ужасе. Он примкнул штык, и на какой-то страшный миг пленникам показалось, что сейчас он их просто заколет. Но он согнал их к стене, вопя и бранясь. А потом скрылся.

Вместо него явился офицер и отчитал их на английском. Охранник взял на себя риск и хлопоты по разведению костра, чтобы нагреть им воды для питья. Израсходовав ее на мытье, они его обидели. «Типичное “Запад есть Запад, Восток есть Восток”, – говорит Кондрон. – Мы просто не знали»[328]. Только после этого их додумались обыскать, забрали ножи, часы, зажигалки. Увели раненых. Из них, насколько Кондрон знает, ни один не выжил. Справедливости ради, учитывая примитивный уровень китайских медицинских учреждений, они и собственным раненым не могли предложить условия лучше. Однажды ночью всех ходячих пленных подняли и погнали куда-то пешком. Этот переход будет длиться почти месяц.

Сотни людей, в первую очередь раненые, умирали на марше из района боевых действий, даже не добравшись до лагеря. «Признаком скорой смерти служила повозка, следующая за колонной, – говорит Джеймс Маджури. – Если вас на нее сажали, вы вскоре замерзали насмерть». Пленных косила пневмония и дизентерия. На протяжении всего марша к лагерю пленных не отпускало ощущение, что гибели не миновать. Однажды утром, когда раздался приказ: «Все британцы на выход!» – у двух десятков королевских морских пехотинцев из отряда Эндрю Кондрона даже сомнений не возникло, что сейчас их расстреляют. Китайцы суетились и нервничали. Два часа их старший терзал британцев пропагандистскими речами и выпытывал, где офицер, который, как ему втемяшилось, среди них скрывается. Никакого офицера у морпехов не было. «Я вас не верит! Кто офицер?» Британских пленных погнали длинной колонной по одному вдоль железнодорожных путей. Кондрон раскис. В голову лезли мысли о завтраке дома в Уэст-Лотиане: кровяная колбаса, сосиски, яичница. Почему он не пошел в авиацию, как большинство его друзей? Ему стало еще жальче себя, когда он увидел стайку корейских ребятишек, потешавшихся над пленными со склона холма. За поворотом им открылась огромная яма – воронка от бомбы. Кондрон решил, что сейчас она и станет им братской могилой. Но конвойные жестами велели им пройти дальше, в дом. Все выдохнули с облегчением. Один из морпехов, Дик Ричардс, шепнул Кондрону: «Тоже дурные мысли в голову полезли, да, Красный?» У них затеплилась надежда остаться в живых.

За последующие три или четыре месяца им ни разу не представился случай помыться или раздеться, можно было разве что руки снегом потереть. Тем не менее Кондрон, как шотландский социалист, не мог не отметить, что за все время перехода китайцы ни разу не взвалили на пленных свое тяжелое снаряжение и что не только охранники, но и их офицеры, воспринимая такой порядок как должное, ежедневно выстраивались вместе с пленными в очередь за сорго. Но Кондрон, как он сам признает, только позже понял, что за этим стояла сознательная политическая цель.

Среди конвоируемых оказалось двое американских морпехов, побывавших прежде в японском плену и умевших объясняться с китайцами. Они осваивались в этих обстоятельствах легче, чем пленные из числа обычных американских армейцев. «Американские солдаты вели себя как индивидуалисты, – говорит Кондрон. – Если одному удавалось утащить что-то съестное, он забивался в угол и съедал это сам. Британские и американские морпехи были сплоченнее. Мы держались друг за друга. Когда идти было тяжело, мы подбадривали выдыхающихся: «Ну давай, чего ты! В учебке еще хуже гоняли, забыл?»

Потом от американцев, владеющих японским, пришла новость, от которой сил у всех мгновенно прибавилось: «Всех пленных отпустят домой». К их огромному изумлению, их вдруг посадили на поезд. Он покатил на юг. Так они ехали четыре или пять ночей, пережидая светлые часы в тоннелях. Под Пхеньяном их мелкими партиями перевезли на сортировочные склады, где они просидели еще неделю. Потом небольшую часть отобрали – без всякой видимой логики – и увели. Этих пленных действительно вернули на рубежи войск ООН, видимо, в пропагандистских целях, чтобы убедить Запад в беспочвенности слухов о поголовных расстрелах. Остальные стали получать больше еды: немного риса, курицу, суп. Некоторые американцы, вне себя от радости, сочиняли телеграммы и письма родным, чтобы отправить, как только их отпустят. Некоторые часами обсуждали меню первого ужина после освобождения. Британцы ввели на подобные разговоры самозапрет, строго постановив: о еде ни слова. И тут китайцы объявили: «Вы отправляетесь на север – в лагерь для военнопленных». Можно представить себе потрясение тех, кто мыслями был уже почти дома. Еще через несколько недель Кондрон помогал хоронить одного американца, который в поезде распланировал себе почасовую программу на первые семь дней свободы.

Только теперь их начали допрашивать. Они боялись допросов заранее, но действительность их озадачила. Пытаясь подготовиться, они обсуждали с американским капитаном, как отвечать на военные темы. Но таковых не последовало. Вместо этого приветливый китайский офицер сел на пол, предложил каждому стакан горячей воды и начал задавать вопросы:

– Что заниматься ваш отец? Кто работает ваш мать?

– Моя мать не работает, – ответил Эндрю Кондрон.

– Почему ваш мать не работает?

– Она домохозяйка.

– Что есть домохозяйка?

– Просто не ходит никуда на работу.

– Сколько земля иметь ваш семья?

– Есть сад за домом.

– Что растит?

– Картошка, ревень.

– Сколько корова иметь ваш семья?

– Мы покупаем молоко у молочницы.

– Что есть молочница? Сколько свинья иметь? Сколько корова?

Наконец китаец заключил с довольной улыбкой: «Ваш семья очень мало земля. Вы бедный крестьянин». Британцы неделями потешались над морпехом из лондонского Ист-Энда, который на вопрос о земле живо описал ящик с цветами под окном.

И все же, если во всей этой наивности легко углядеть комизм, холодное дыхание страха пленные чувствовали почти все время. С группой Кондрона китайские конвоиры обращались относительно сносно. Многим другим, попавшим в руки северокорейцев, доставалось по полной. Летчиков и технических специалистов отделяли от остальных и допрашивали с большим пристрастием и знанием дела. В первые месяцы плена многие офицеры подверглись жестокому обращению и месяцами сидели в карцере. Самые страшные зверства творились в плену у северокорейцев во время переходов или в лагерях вокруг Пхеньяна – во «Дворце Пака», в «Пещерах», в лагере № 9 в Кандоне.

⁂

Рядовой Генри О’Кейн из Ольстерского стрелкового попал в плен на Имджингане в апреле 1951 года и, как и морпех Кондрон, полагал, что его вместе со всей группой расстреляют. У его товарища Томми Спирса из роты В оставалось в кармане семнадцать сигарет, которые он выкурил в первые же полчаса, уверенный, что больше ему курить не доведется. На самом деле с О’Кейном и остальными обошлись вполне терпимо, выдали обычные «охранные грамоты», объявляющие их «освобожденными», а потом погнали пешком. На допросах у них, как и у Кондрона, выясняли в основном подробности о семье и доме, а не военные сведения. О’Кейну сообщили, что с ним будут обращаться хорошо. Он напомнил, что ранен, а ему еще не оказали медицинской помощи. Тогда его отвели через двор в примитивный медпункт, где без всякого обезболивания извлекли из головы и ноги шрапнель, намазали раны какой-то черной мазью («Вроде той, чем мы дома лошадей лечим», – вспоминал он) и замотали заново его же старыми бинтами. Раны, грязь, истощение изводили О’Кейна и его товарищей, приводя в уныние. Офицеров среди них не было. Каждый день сержант отсчитывал им пайку арахиса – по шестнадцать штук на каждого, эти нормы заключенные не забудут до конца своих дней. Им сказали, что поведут их на поезд, который доставит всех в безопасное место. Это их немного воодушевило, и первые пару ночей они шли, воспрянув духом. Затем, когда после нескольких ночей они наконец поняли, что поезда не будет, на них снова навалилась апатия. Отстать от колонны и улизнуть они даже не пытались, потому что вокруг постоянно рыскали северокорейцы, упрашивая выдать им пленных. «Мы были очень рады, что китайцы нас от них защищают».

Несколько недель они провели в деревне в дельте Тэдонгана, где им каждый день устраивали политинформацию, а потом снова погнали долгим маршем – на этот раз к постоянному месту пребывания, в лагерь № 1 в Чхансоне, куда они дошли в июне 1951 года. Там уже находилось несколько сотен американцев. Британцев ждало очередное потрясение. «Атмосфера была гнетущая. За всю свою жизнь не видел людей, настолько подавленных, – говорит О’Кейн. – Просто ходячие мертвецы. Они не поднимали головы, даже говорить, кажется, были не в состоянии. Прибытие британцев добило их окончательно, поскольку означало, что этому аду не будет конца. В какой-то день на этой первой неделе похоронили одновременно тридцать человек»[329].

⁂

Ночью 27 ноября 1950 года по позициям роты Джерри Моргана, двадцатипятилетнего техник-сержанта 24-го пехотного полка, где служили темнокожие, разнесся крик: «Спасайся кто может!» Основную часть роты китайцы быстро собрали и отправили на север. Месяц они провели в какой-то деревне в долине, которую пленные назвали Долиной Смерти, потому что многие американцы оттуда уже не вышли. После этого их перебросили еще на двадцать миль к месту постоянного нахождения на Ялуцзяне (Амноккане) – в лагерь № 5, «Пхеньянский университет». Здесь под началом северокорейцев они пережили оставшуюся часть этой первой жуткой зимы.

Группу Эндрю Кондрона, отправленную обратно на север в марте 1951 года, привезли в тот же 5-й лагерь. Увиденное там их ужаснуло: около семисот заключенных, измученных голодом и лишениями, из которых каждый день кто-нибудь умирал. Лагерь располагался на полуострове, в долине, обрамленной двумя грядами холмов, в других обстоятельствах этой красотой можно было бы любоваться бесконечно. Там, ограниченные главным образом географией и уверенностью в невозможности побега, а не тонкой ниткой колючей проволоки, обозначающей допустимые пределы передвижений, многие провели до трех лет. Только весной 1951 года, когда лагерем № 5 стали заведовать китайцы, условия немного смягчились и ужасы, творимые северокорейцами, остались позади.

Наиболее догадливые пленные с самого начала поняли, что раненые умирают от недостатка медицинской помощи, а не по вражьему умыслу. У коммунистов и для собственных бойцов не было ни медикаментов, ни оборудования. Однако очевидно и другое: в первую военную зиму 1950–1951 годов северокорейцам было абсолютно все равно, выживут пленные или умрут от голода. Бойцы, получавшие в сухопутных войсках США боевой паек на 3500 калорий, теперь довольствовались 1200 калориями в виде проса и кукурузы. Рацион без овощей, почти без белка, витаминов и минералов. Никакого руководства больше не было, и между заключенными шла чудовищная борьба за выживание, в которой сильнейшие безжалостно отбирали еду у слабых. В день умирало до тридцати человек.

Пожалуй, самым смертоносным фактором, особенно в первые месяцы 1951 года, выступил страшный недуг «капитулит», поражавший тысячи пленных. Сраженные им теряли всякую волю к жизни, начиная с желания принимать пищу. Многие американцы просто отказывались от баланды из сорго и риса, которой их кормили, предпочитая умереть от голода. Британцы вывели краткую формулу: «Кто не жрет, тот не срет. Кто не срет, тот умрет». Кому-то везло – у них находились товарищи, которые брали на себя труд выкармливать их или уговаривать поесть. Рядовой первого класса Грэм Кокфилд из 34-го пехотного заметил, что косил этот недуг в первую очередь самых молодых:

Вот они сидят весь день и обдумывают вслух, как и что будут есть, когда их выпустят. А потом, когда раздают просо, они к нему даже не притрагиваются. Мы просто пичкали насильно всех, кого ловили на отказе от пищи. От физических данных выживание не зависело никак. Все только в голове[330].

Генри О’Кейн в 1-м лагере оказался на грани смерти: как и все остальные, он страдал от дизентерии и бери-бери, во рту все покрылось язвами от недостатка витаминов. Рядом лежали бойцы с малярией, желтухой и окопной лихорадкой. О’Кейна определили в хижину, где находилось около сорока филиппинцев и пуэрториканцев: «Они спасли меня. Это были крестьяне, рисоеды, привычные к такой жизни и знавшие, какими травами лечиться, чтобы не протянуть ноги. Этим они мне и помогли».

Однако другие пленные отвергали помощь, не поддаваясь ни на какие уговоры. «Отчаявшиеся» просто лежали, уставившись невидящим взглядом в пространство, пока однажды утром их не находили мертвыми. «Умереть было проще, чем жить, – говорит лейтенант Уолт Майо из 8-го кавалерийского полка. – Мы пытались применять доморощенную любительскую психологию кто во что горазд, но дело было исключительно в отчаянии»[331]. Это было очень странное явление. В коммунистических лагерях для военнопленных в Корее были и те, кто умирал от целенаправленных проявлений жестокости. Многих избивали до полусмерти, наказывали воздействием холода или жара, граничащим с пытками. Почти все были страшно истощены голодом и болезнями. Тем не менее ничего подобного той всесокрушающей систематической жестокости, которой подвергали своих пленных японцы во время Второй мировой войны, не было и в помине.

В лагерях, особенно в первые месяцы самого страшного голода, царил закон джунглей. Когда ботинки у бойцов разваливались, они сохраняли стальную пластину из подошвы и делали заточки – для самообороны. Постоянно возникали стычки по мелочам, в основном из-за еды. Пленные творили друг с другом страшные вещи. Один из самых печально известных поступков совершил сержант армии США Джеймс Галлагер, осужденный за это впоследствии трибуналом: он выбросил двух тяжелобольных пленных в снег, где они и погибли. «В этом лагере я узнал об устройстве общества больше, чем узнал бы в любом университете», – говорит Эндрю Кондрон. Помешательство доходило до того, что некоторые пленные продавали другим объедки за деньги или расписки, от которых в лагере не было никакого толка. В первые месяцы 1951 года всех целиком и полностью занимало только одно – выжить. У измученных дизентерией людей часть прямой кишки выпадала из заднего прохода на несколько дюймов, чтобы с адскими муками втянуться обратно при очередном позыве к опорожнению. В сортир таскались, едва волоча ноги, по тридцать-сорок раз на дню, иногда оказываясь не в силах добрести от одного края лагеря до другого, не присев по срочной надобности. Пленные тонули в выгребных ямах. Вши и клопы жировали, пленные соревновались, кто их больше надавит – 123, 124, 125, большие пальцы у всех были черными от въевшейся крови раздавленных насекомых. Кондрон давил их как одержимый. «Если выживу, – думал он, – никогда эту кровь не вытравлю». Постоянно почесываясь, они сидели и разговаривали, пересказывали друг другу сюжеты старых фильмов, передавали отрывки из старых газет семафорной азбукой или морзянкой – что угодно, лишь бы скоротать кошмарные дни на лютом холоде, пока не придет время жаться в отчаянии друг к другу, пытаясь согреться, чтобы пережить ледяные ночи.

Самым трудным испытанием для изможденных пленных была регулярная заготовка дров. От того, соберут ли они достаточно топлива, чтобы поддерживать костры и огонь в плитах, зависела их жизнь, однако с каждым разом им приходилось углубляться все дальше в горы. Древесины приносили все меньше и меньше. Негодующие китайцы созвали собрание и принялись отчитывать пленных за наплевательское отношение к труду, напоминая, что дрова нужны не для надзирателей, а для самих же заключенных. Однако с наступлением весны количество добровольцев, вызывающихся сходить за хворостом, резко выросло. Китайцы радовались: «[Наконец-то] ваше отношение к труду улучшилось». Однако пленных влекло не топливо, а заросли дикой марихуаны, обнаруженные на склонах пленными мексиканцами. Для некоторых марихуана стала той самой соломинкой, благодаря которой они протянули следующие два года. Китайцы недоумевали порой, что с ними такое творится, когда, например, темнокожие пленные ни с того ни с сего заводили песни и пляски. Как-то утром укуренный в хлам заключенный носился по лагерю кругами, вопя: «Индейцы идут! Индейцы идут!» Китайцам сказали, что это у него от контузии. Как ни поразительно, за два года надзиратели так ни о чем и не догадались.

⁂

Весной 1951 года офицеров и рядовых в лагерях не разделяли. Каждое утро их всех вместе сгоняли сотнями на политпросвещение, где они просиживали, дрожа от холода, по четыре часа: два часа на китайском, два часа в переводе, и каждый, кто пытался сидеть, опираясь на руки, получал пинок. «Учитесь усердно, товарищи, усваивайте знания, и вы вскоре вернетесь домой, – внушал им китайский комендант. – А будете лениться, мы выроем для вас такую глубокую яму, что даже от ваших буржуазных трупов вонь наружу не пробьется».

Летом 1951 года китайцы резко изменили свою политику по отношению к военнопленным. Было решено по возможности дать им выжить. Условия во всех лагерях ощутимо улучшились. После этого число смертей среди заключенных сократилось до совсем незначительных цифр. Девяносто девять процентов всех смертей среди американских пленных пришлось на первый год войны. Как лаконично выразился капитан Джеймс Маджури из Ольстерского стрелкового, «китайцы осознали, что им придется предъявить кого-то живыми, иначе грош цена всей их пропаганде о “мягком обращении”». Пленным наконец-то предоставили средства для дезинфекции – а вши особенно губительно действовали на моральный дух. К зиме 1951 года заключенных, к их величайшему изумлению, перестали морить голодом. Иногда китайцы резали свинью и распределяли сало среди пленных по ведомости, которую вели сами. Просо заменили на рис. В августе капитан Маджури получил возможность отправить из лагеря для офицеров первое письмо домой и в октябре получил первый ответ от родных.

Затем порядки в китайских лагерях стали более четкими, пленных поделили на роты, в составе которых они ходили на ежедневные занятия по политподготовке, где от них требовали писать длинные якобы самоаналитические политические трактаты. В рамках целенаправленной политики уничтожения существующего командования в октябре британские и американские офицеры были собраны и отправлены в поход за сотню миль в горы в новый лагерь № 2, который до окончания военных действий так и оставался офицерским. Вместо формы им выдали унижающие их офицерское достоинство китайские ватники и кепки. Ротных и взводных командиров китайцы сами назначили из числа пленных.

Целью китайцев с начала и до конца было идейно перевоспитать пленных, заставить отречься от усвоенных ими политических ценностей в пользу коммунистических. Для этого помимо непосредственной обработки в ходе политпросвещения они пытались разрушить привычную структуру субординации и командования. Офицерские звания не признавались. Любая попытка пленных организоваться самим и выделить собственное командование без одобрения китайцев расценивалась как «враждебное отношение». Когда сержант Джим Тейлор из 8-го гусарского полка, оказавшись самым старшим по званию из британцев в 5-м лагере, как-то поутру отказался от воинского приветствия китайцу, его отправили на три дня в «яму» – поджариваться на летнем зное в самой настоящей яме, прикрытой листом гофрированной стали. Некоторых подвергали такой пытке неделями.

«Враждебное отношение» чаще всего отмечалось у офицеров 2-го лагеря и каралось заточением в «клетку» – одиночным заключением, которое могло длиться месяцами. Майор Дэнис Хардинг, командир роты глостерширцев, провел в одиночке – в основном в коровнике на склоне холма – с января 1952 года до освобождения летом 1953 года. Майор Гай Уорд из Королевской артиллерии уже пережил четыре года плена во время Второй мировой. Тогда ему помогало держаться ощущение, что «мы все в одной лодке, мы одна семья и в конце концов все будет хорошо». Но в Корее они спрашивали себя, «сколько еще это продлится и кончится ли вообще». Той первой зимой в офицерском лагере Уорда, как и его товарищей по несчастью, внезапно подняли с койки в три часа ночи, когда воля к сопротивлению у человека слабее всего, и отвели в блиндаж на допрос. И снова спрашивали в основном о гражданских вещах, утомительно повторяя одно и то же по несколько раз:

– Какая машина у вашего отца?

– У вас большая семья?

– Какой у вас капитал?

«Понимали нас только самые молодые китайцы, успевшие поучиться в Соединенных Штатах, – вспоминал позже Уорд. – Мы осознавали, что они обращаются с нами абсолютно так же, как со своими соотечественниками. Порой мы видели на обочине пятнадцать-двадцать китайцев, которых шпыняли, совсем как нас».

От заштампованной тягомотины, которую представляли собой лекции по политподготовке, у них сводило скулы: «демократические реформы и демократический строй Северной Кореи и политика мирного объединения, проводимая северокорейским правительством»; «законное право китайского народа на владение островом Тайвань»; «разложение ООН под воздействием американских разжигателей войны». Прессу им позволялось читать только коммунистическую – Daily Worker и «Жэньминь хуабао». Каждый день ревели репродукторы, извергая поток новостей: сплошь поражения американцев, ни малейшего проблеска надежды на успех ООН. Однако нередко им удавалось увидеть в небе инверсионный след летящих где-то там в вышине самолетов, а иногда и воздушный бой и даже падающие сбитые МиГи. Так они понимали, что война еще не закончилась и что коммунистическим армиям далеко до победы.

По рукам ходило несколько потрепанных рассыпающихся книг. Эндрю Кондрон читал «Ребекку» Дафны Дюморье, и его бесило, что последнюю страницу надзиратели вырвали. Несколько лет спустя Кондрон выяснил, что как раз на этой странице вскользь нелестно были упомянуты коммунисты. Обычно пленным оставляли книги, которые китайцы считали идеологически выдержанными: «Хижину дяди Тома», «Войну и мир», «Шаг вперед, два шага назад» Ленина, что-то из Стейнбека и те произведения Диккенса, которые, по мнению китайцев, достаточно мрачно преподносили картину страданий пролетариата.

Сами пленные воспринимали заключение очень по-разному. Трудно делать какие-то обобщения о том, какой тип личности оказывался более стойким. Неразговорчивый пилот американского корпуса морской пехоты, на которого другие пленные поначалу почти не обращали внимания (что взять с человека, из которого ничего, кроме «А?» или «Мать твою!» не вытянешь), станет одним из самых несгибаемых и уважаемых «реакционеров» в офицерском лагере. Британский офицер, побывавший в немецком плену во Второй мировой, месяцами был одним из самых заметных сопротивленцев. А потом он как-то незаметно начал сдуваться. Как и у многих других, его дух подтачивали голод и болезни. Под конец он выглядел одним из самых сломленных. Многие британские пленные считали преступной ошибкой со стороны Военного министерства призвать на службу в Корее так много бывших военнопленных Второй мировой. Для людей, потерявших два, три, четыре года своей молодости в неволе, это было невыразимое испытание – подвергнуться подобным страданиям снова. Хуже всего приходилось тем, у кого за плечами был японский плен. По крайней мере пять британских заключенных уже отсидели во время Второй мировой в плену в Корее, они с самого начала вспоминали корейских надзирателей как самых жестоких и бесчеловечных. Полковник Фред Карн из Глостерширского полка казался окружающим на удивление невозмутимым. Китайцы устроили ему особый режим – как старшему офицеру, к которому остальные пленные относились как к командиру. Большую часть плена он провел в одиночном заключении, однако все это время Карн вел себя со свойственным ему молчаливым спокойствием. Его пример остался в памяти товарищей до конца их дней.

По общему мнению, большинство врачей и священников – людей, которые и в лагере исполняли очевидную и понятную роль, – тоже не теряли достоинства, а некоторые проявляли чудеса героизма. При полном отсутствии медикаментов и оборудования врачи делали что могли, часами убеждая пораженных «капитулитом» поесть. Полкового священника глостерширцев Сэма Дейвиса оказавшиеся с ним в одном лагере вспоминали с бесконечной любовью и уважением. Однако, пожалуй, самую светлую память сохранили об отце Эмиле Капауне, католическом капеллане 1-й кавалерийской дивизии армии США. Его жизнерадостная самоотверженность, гениальная находчивость, позволявшая с риском для жизни добывать съестное, преданная забота о страждущих, ночные обходы больных вошли в легенды. Он скончался в 5-м лагере в мае 1951 года, измученный дизентерией и тромбом в ноге. Во 2-м лагере заключенные запасали тайком рисовую бумагу, чтобы сделать копию Книги общественного богослужения. Когда отца Дейвиса отправили в карцер, проводить службы вместо него стал Джеймс Маджури. Дейвис тайком крестил шестерых американцев, подготовил к конфирмации девятнадцать британских и американских офицеров в своем лагере. Он сильно досадовал, что его, как офицера, китайцы не подпускали к младшим по званию.

Лейтенант Билл Купер начинал каждое утро с вопроса: «Что полезного ты сегодня собираешься сделать?» Нередко он вызывался стирать перепачканное тряпье страдающих от дизентерии: «Это было тошнотворно, но так я, по крайней мере, точно знал, что делаю нужное дело»[332]. Большинству пленных труднее всего приходилось ночью. По ночам они лежали без сна, терзаясь раздумьями о родных и соседях, которые где-то там, за многие тысячи миль, живут своей жизнью и ведать не ведают о происходящем тут. Они мучились в ожидании писем, но в тех редких случаях, когда все-таки дожидались, муки только усиливались. За два года Билл Купер получил из дома три письма; из его же писем до родных дошло пять. Джерри Морган получил первое письмо от домашних в апреле 1952 года – с фотографией родившегося у него сына, которого он пока еще не видел. Многим, однако, не доставалось даже таких редких весточек. А сколько всего ценного и важного, что так жаждали узнать пленные, не могли передать те короткие записки, которые до них доходили…

«Дорогой Роберт!» – писал из маленького домика в Суррее в 5-й лагерь на Ялуцзяне (Амноккане) отец младшего капрала Боба Эррикера.

Я только что получил от Военного министерства известие, что ты находишься в Северной Корее в плену, как замечательно, как мы рады знать, что ты здоров и в безопасности, мы будем ждать письма каждый день… ‹…› Заботься прежде всего о себе. Я получил славное письмо от отца лейтенанта Александера. О его гибели сообщали в The Times. О’Халлорана произвели в сержанты, он будет жить в Милфорде. Дейзи родила еще девочку, ей сейчас два месяца. Миссис Терри уехала из Алфорда, теперь в их доме живет Эйлин Брунет. Радостную новость о том, что ты жив, мы отпраздновали походом в «Олимпию» на организованную Daily Mail выставку «Идеальный дом». Мама носилась там с горящими глазами, как двухлетка, купила гуверовскую стиральную машину за 31 фунт? и теперь у нее даже четырех пенсов не наберется.

Какой же это было пыткой – читать в бараке на Ялуцзяне (Амноккане), провонявшем дизентерией и сорго, обо всех этих милых домашних мелочах. Пятый лагерь предназначался для «перспективных» – тех, у кого китайцы отмечали положительное отношение к политической подготовке. Но даже если в этом лагере с пленными обращались чуть лучше, чем в лагерях для «реакционеров», нет практически никаких указаний на то, что большинство этих пленных действительно относилось к политпросвещению всерьез. Многие британские и американские рядовые просто решили, что от них не убудет подыграть китайцам, если за это их станут получше кормить и увеличится вероятность выжить. Даже когда на более поздних этапах заключения политическая подготовка стала добровольной, кто-то продолжал ходить на эти лекции, просто чтобы убить время[333].

Для пленного злейшим врагом была скука [говорит Генри О’Кейн]. Средний британский солдат в обычной жизни читал разве что спортивную страницу в газете. О книгах вроде «Шаг вперед, два шага назад» Ленина или о преступлениях Джона Фостера Даллеса он ведать не ведал. Хотя казалось, что многие действительно внимают китайским лекциям, потом выяснялось, что ничего из услышанного в их головах не отложилось. Они просто не хотели нарываться. Знаешь, каких ответов ждут от тебя китайцы, их и выдаешь. Чтобы письмо пропустили на отправку домой, напишешь любую пропагандистскую бредятину. Бывает, что совсем обрыднет это все, тогда лезешь на рожон и говоришь им, что на самом деле думаешь. Но тогда китайцы могут ненадолго забыть про свое «мягкое обращение» и на какое-то время передать тебя корейцам. Некоторые никогда не прогибались перед китайцами, всегда высказывались начистоту – Кинни из Нортумберлендского, Брайерли, Ричардс, Эндрю Макнаб из Ольстерского.

О’Кейн качает головой: «Два года китайцы ничего не могли поделать с Макнабом». «Правда, – смеется он, – и ольстерцы тоже не смогли»[334].

Первым серьезным потрясением для западного общественного сознания в отношении военнопленных в Корее стали переданные по «Радио Пекин» выступления американских и британских заключенных. Некоторые соглашались на эту запись по приказу китайцев, потому что искренне не видели в этом никакого вреда. Другие действительно служили живым доказательством успехов коммунистов в идеологическом перевоспитании. А кто-то просто готов был поступиться любыми нравственными принципами, лишь бы выжить. Однако откровение, что некоторые пленные если не переходят на сторону коммунистов, то как минимум сотрудничают с ними, явилось для Запада настоящим ударом. Что же там с ними делают враги, если их можно заставить обращаться к родным и близким по радио в таких вот формулировках:

Привет. Это морской пехотинец Эндрю Кондрон. Привет, мама, папа и все остальные. Я выступаю перед вами благодаря китайским народным добровольцам, любезно позволившим рассказать, как мы здесь живем и как готовимся к Рождеству…

Был еще один момент в жизни пленных, смущавший и сбивавший пленных с толку, – визиты западных коммунистов. Во время Второй мировой тех немногих британских отступников, которые решали сдаться на милость немцам, безоговорочно клеймили предателями, а нескольких – включая сына одного из министров британского Кабинета – в 1945 году повесили. Однако в ходе корейской войны, как впоследствии и во Вьетнаме, коммунисты извлекали немалую пропагандистскую выгоду, приглашая западных левых посетить свою многострадальную страну. В апреле 1951 года на Востоке побывала Моника Фелтон, коммунистка, председатель Корпорации по строительству города Стивенидж, и выложила восторги об этом вдохновляющем опыте в небольшой книге. Она восславляла «живых, мыслящих, идейных» школьников, которых встретила в Праге, противопоставляя их «покорной бездумности знакомых английских девочек, разум которых тщательно оберегают от заражения любыми современными идеями»[335]. В Москве она чувствовала себя «совершенно как дома»[336]. Но самые яркие пассажи она приберегла для описания мужества и стойкости Северной Кореи под бомбардировками, бесчинств американцев и коварства ООН. Она ни словом не обмолвилась в этой книге о своем пропагандистском визите в лагерь военнопленных турецкого контингента войск ООН, где провела несколько дней. Вся благодарность, которой она удостоилась, – написанный турками презрительный отзыв, в котором ей предлагалось толкать свою идеологическую лабуду где-нибудь еще. Она предвосхитила на двадцать лет эскапады Джейн Фонды в Ханое. К пленным ООН в других лагерях наведывались и представители Всемирного совета мира вместе с такими журналистами коммунистического толка, как Алан Уиннингтон из Daily Worker и Уилфред Берчетт из Ce Soir. Некоторые пленные, в частности Эндрю Кондрон, не самый, впрочем, надежный свидетель в данном случае, считают, что гости с Запада всеми силами старались поспособствовать улучшению условий содержания. Другие, наоборот, вспоминают презрительное поведение «журналистов», включая насмешки над «реакционерами» за колючей проволокой. Такие поступки со стороны гостей страны, с которой их собственное отечество ведет войну, приветствовать трудно. Как минимум они содействовали коммунистам в стремлении сбить с толку пленных солдат ООН и посеять сомнение во всем остальном мире по поводу единодушия стран ООН, воюющих в Корее.

⁂

Многое из того, что переживали заключенные, балансировало на грани между трагедией и фарсом. «Теперь понятно?» – спросил однажды утром группу слушателей 5-го лагеря товарищ Лим, тыча пальцем в доску, на которой он чертил какую-то мудреную схему пролетарской организации. К восторгу слушателей, его ужалила сидевшая на доске пчела. «Теперь понятно? – повторил Лим с яростью. – Это капиталистическая пчела!» Чопорных китайцев коробило от выражений, которые употребляли пленные: «Почему у вас что ни слово, то твоя мать?» Китайцы считали ругательства намеренным оскорблением в свой адрес. Пленные же, в свою очередь, смеялись над привычкой китайцев ходить по лагерю за руку. «Мы думали, у них там сплошные гомосеки», – говорит Боб Эррикер. Китайцы, узнав об этом, провели очередную «воспитательную» лекцию.

Должность старшего политкомиссара во 2-м лагере занимал молодой марксист по имени товарищ Сунь. Занятия он проводил с изнуряющим, неослабевающим усердием. Чем старше по званию был офицер, тем с большей вероятностью ему грозило перевоспитание:

– Дейвис, встаньте! – [скомандовал однажды утром товарищ Сунь полковому священнику глостерширцев].

Я встал.

– Что вы думаете о главе, которую мы только что прочитали? (Это была глава из «Очерка политической истории Америки» Уильяма Фостера.)

Долгая пауза.

– Боюсь, я не слушал.

– Почему?

– Я британский военнопленный, и история Америки в круг моих интересов не входит.

Молчание.

– Вы обязаны слушать. Вы должны исправиться.

– Признаю свою вину.

– Садитесь[337].

Часто китайцы действовали непредсказуемо. Однажды по обычным каналам Всекитайского комитета защиты мира Эррикер получил письмо от матери, к которому прилагалась фотография новой королевы Британии. Он повесил фотографию на стенку в хижине и, к его удивлению, китайцы даже не попытались ее снять. При этом во 2-м лагере китайцы пришли в ярость, когда британцы устроили парад в честь коронации Елизаветы II и отметили событие припасенным заранее самодельным рисовым вином. В наказание им урезали пайки.

Китайцы активно прилагали усилия, чтобы подорвать религиозную веру пленных. «Если Бог есть, почему он вам не помогает?» – допытывался у сержантов комендант в лагере № 4. Лейтенант ВМФ США Джон Торнтон заметил, что темнокожие пленные, которых китайцы методично отделяли от белых соотечественников, держались за веру крепче многих белых. Капитан Джон Стэнли, радовавший своих товарищей игрой на гитаре, выводил из себя китайцев, упрямо твердя: «Я американец, а не негр».

Пленные становились все мрачнее, настроение резко менялось день ото дня. Личные отношения приобретали оттенок одержимости, завязавшаяся дружба длилась неделями, а потом вдруг обрывалась из-за чьего-то взбрыка. До гомосексуальности, однако, дело не доходило: большинство мужчин очень быстро обнаружили, что потеряли всякий интерес к сексу. И только в последние недели перед освобождением, когда уже было понятно, что все заканчивается, пленные вновь стали позволять себе мысли о женщинах. Большинство полагало, что плен научил их замечать и ценить все то хорошее, что мы не замечаем в обычной жизни на свободе. Падре Сэм Дейвис нередко повторял: «Когда я отсюда выйду, до конца жизни больше ни разу не пожалуюсь, что приходится ждать автобуса под дождем»[338].

«Реакционеры» – те, кто на протяжении всего времени в плену открыто перечил китайцам, – вели себя очень по-разному. Наиболее систематическое неповиновение, что неудивительно, исходило от обитателей офицерского лагеря. Некоторые, например, отказывались говорить с китайцами в принципе, если обстановка позволяла. Кто-то, как Энтони Фаррар-Хокли, наоборот, пользовался любой возможностью поговорить – и поспорить. Все зависело от личного настроя. У всех пленных поведение неизбежно скатывается к детско-подростковому, поскольку их против воли ставят в положение детей, не способных решать что-то самостоятельно. И поэтому бунтовали они тоже по-детски. Однажды утром десяток пленных в поте лица несколько часов копали глубокую яму посреди лагеря. Потом они торжественно, со всеми почестями и церемониями, положили на дно лист бумаги и засыпали яму. Любопытные китайцы, разумеется, эту яму раскопали, чтобы наконец прочитать: «Не суй свой нос в чужой вопрос». Иногда они устраивали переполох и путаницу на перекличке, а в другой раз демонстрировали идеальную дисциплину. Однажды утром группа пленных, выбежав из бараков, целый час «летала» по лагерю, изображая вертолеты, под озадаченными взглядами охраны. Как-то раз толпа зрителей стояла и смотрела, как двое заключенных играют в пинг-понг: головы двигались вправо-влево вслед за мячиком. Вот только ни мячей, ни ракеток, ни стола не было – просто пантомима, чтобы поддразнить китайцев. Еще любили гулять с невидимыми собаками. «[Как-то утром в лагере № 3] мы все решили тронуться умом, – вспоминает рядовой Дэвид Форчун. – Гоняли на невидимых мотоциклах, играли в невидимые карты. Хотя у кого-то и вправду крыша ехала…»[339]

Пожалуй, самый изобретательный способ досадить надзирателям придумали в офицерском лагере в разгар пропагандистской кампании китайцев, сеющей слухи, будто американцы применяют в Корее бактериологическое оружие. Кто-то из пленных привязал к дохлой мыши крошечный парашют и однажды утром незаметно зашвырнул на несколько метров за проволочное ограждение. Наградой выдумщикам стало увлекательнейшее зрелище: китайцы, столпившиеся за спиной доктора в маске, который сначала тщательно осмотрел, а потом со всеми предосторожностями и формальностями ликвидировал угрозу. Это было очередное звено в череде крошечных, иногда жалких попыток пленных продемонстрировать самим себе и своим тюремщикам, что у них еще не полностью отобрали право распоряжаться собой.

Хотя дружба между пленными часто складывалась без оглядки на национальную принадлежность, в основном старались держаться «своих». Турками восхищались за несгибаемость и стойкость в сопротивлении китайцам. Единственного коллаборанта среди своих соотечественники просто прикончили втихомолку. Стоило одному заболеть, как два товарища брали на себя ответственность за его выживание. Британцы, судя по всему, меньше страдали от «капитулита». Смирение и умение принять неизбежное – национальные черты британцев. Для большинства британских пленных само собой разумелось, что лучше есть ту дрянь, которой их кормят, чем умереть от голода. Внутри национальных групп наблюдалось некоторое расслоение: американские летчики, например, норовили дистанцироваться от своих армейских коллег. Каждая национальная группа хранила свои секреты, прежде всего 2-й, офицерский лагерь. Нескольких американских офицеров, среди которых был один старший, подозревали в сотрудничестве с китайцами – вплоть до выдачи планов побега.

Нередко пленные из разных стран не могли выработать единый подход к тем или иным требованиям противника. Долго не могли прийти к согласию, когда в офицерском лагере китайцы велели командирам групп каждое утро собирать своих заключенных и пересчитывать. Американцы никак не могли решить, разумное это требование или нет. Британцы просто отказались. «Если китайцам нужно нас пересчитывать, пускай, – сказали они. – Но мы за них это делать не будем». Двоих британских офицеров в ходе этой полемики отправили в карцер. Было бы глупо отрицать некоторую напряженность в отношениях между британскими и американскими офицерами во 2-м лагере. Хотя британцы искренне восхищались отдельными людьми, такими как майор морской пехоты Джон Маклохлин или Том Харрисон, прихрамывающий из-за своей деревянной ноги, это не мешало им испытывать недоверие к группе в целом. Американцы же считали поведение британцев и некоторые акты пассивного сопротивления нелепыми и вредящими делу. Британцы из недоверия просто скрывали от некоторых американцев свои планы и намерения. Их, исторически приученных презирать открытое проявление эмоций, озадачивала легкость, с которой американцы принимались рыдать. Лейтенант Билл Купер в замешательстве смотрел на капитана армии США, залившегося слезами, когда один из игроков его команды упустил мяч во время игры в софтбол. Другой офицер расплакался, когда увидел, что передвинули его спальное место, тогда как он хотел спать по соседству с другом. Так проявлялись культурные различия. Не растерявший мужества за все время пребывания в плену американский лейтенант Джон Торнтон по прозвищу Вертушечник (он водил вертолеты) вспоминал впоследствии: «Никудышными мы были пленными и очень завидовали британской полковой традиции. У нас большинство действовало под лозунгом “Мне ура и на фиг всех”. Разделить нас коммунистам обычно удавалось без особого труда»[340]. Рядовой Дэвид Форчун говорит: «На примере американцев можно было наблюдать, как ломаются все возможные принципы кодекса поведения военнопленных. Рушилась сама идея веры в своего товарища».

За все время войны не было ни одного случая побега из лагерей на Ялуцзяне (Амноккане) с успешным исходом и возвращением к линии фронта ООН. Хотя попыток совершалось много. Некоторые пленные, например капитан Фаррар-Хокли, пробовали раз за разом и по несколько дней оставались на свободе. Рядовой первого класса Форчун из 35-го пехотного, взятый в плен 2 января 1951 года, вырвался из лагеря № 3 вместе с товарищем зимой 1952 года и провел на свободе три дня и две ночи. На третью ночь беглецов схватила северокорейская милиция, когда они с любопытством разглядывали китайскую зенитную установку. Корейцы обошлись с ними с предсказуемой жестокостью: раздев догола, прогнали через ближайшую деревню и избили. Затем их связали и выставили на потеху местной ребятне, которая плевалась в них и дразнила несколько часов, после чего беглецов вернули китайцам. В лагере их на две недели отправили в карцер. «Охранники здесь не для того, чтобы вас удерживать, – любили повторять пленным китайцы, – а для того, чтобы оберегать от корейцев». Доля горькой правды в этом была.

Одним из самых заметных провалов китайцев было учреждение в августе 1952 года «исправительного лагеря» для «реакционных» пленных сержантских званий. Это была огороженная площадка, где заключенных принуждали к тяжелому труду, часто бессмысленному, вроде рытья ям и их последующего засыпания. Однако именно те качества, которые приводили пленных в исправительный лагерь, связывали «реакционеров» надежнее, чем прежде. «В этом лагере собрались лучшие, – говорит Дейв Форчун. – Моральный дух выше». Там не было стукачей, не было предателей, не было груза взаимного недоверия. Через несколько месяцев китайцы поняли свою ошибку и перераспределили 130 с лишним заключенных по другим лагерям.

Представление о том, что китайцы промывали мозги практически всем пленным в Корее, просто безосновательно. Судя по всему, изощренные методы, обычно ассоциируемые с этим термином, они использовали только в одном случае – применительно к американским летчикам, от которых добивались признания участия в бактериологической войне, что стало их самым выдающимся пропагандистским достижением. Попытки китайцев проводить масштабное идеологическое перевоспитание в корейских лагерях для военнопленных сколько-нибудь заметным успехом не увенчались. Эти старания обратить заключенных в коммунизм поражали топорностью, неуклюжестью и тупостью. Тактика была проста и понятна: «мягкое обращение», стремление показать, что надзирателей и пленных многое объединяет и роднит. Именно так коммунистам удалось преуспеть во время гражданской войны с Гоминьданом, к концу которой миллионы солдат Чан Кайши благополучно влились в ряды войск Мао Цзэдуна. Эта тактика основывалась на готовности проигравших на протяжении истории Китая разделить свою дальнейшую судьбу с победившими, признать новое руководство, новый источник власти и покровительства. Однако подавляющему большинству пленных из стран ООН сама мысль учиться чему-то у общества, выстроенного Мао Цзэдуном, казалась смехотворной. Представители высокотехнологичного, относительно образованного общества видели крайнюю нищету и невежество охранников и «воспитателей» – и ничего, кроме презрения, к ним не испытывали. «Одного-двух китайцев можно было бы назвать забавными в хорошем смысле, – говорит майор Гай Уорд. – Но ни у кого не наблюдалось того светлого ума, за который их действительно можно было бы полюбить и зауважать».

«Наш мир лучше вашего», – внушали нам китайцы [говорит капитан Джеймс Маджури]. Я на это отвечал мысленно: «Вам-то, понятно, после военного феодализма все хорошо, что ни сделай». Но ни один китаец никогда в жизни не убедит меня, что его мир лучше для меня. Очень немногим по-настоящему промыли мозги. Под конец я сказал китайцам: «Вы же понимаете, что вам нас ни в какую не изменить?» И да, мне кажется, они сдались. Будь они поумнее – если бы они хотели, чтобы нас по-настоящему проняло, они бы с самого начала баловали нас[341].

Тем не менее два года зубрежки политических догм, два года изоляции от привычного общества, два года капанья на мозги со стороны китайцев – «Вы же знаете, что вашей стране до вас нет дела», – оказали на некоторых влияние. «Не думайте, что мы не доберемся до вас, когда вы вернетесь домой, – если вы нам понадобитесь, мы всегда вас найдем», – заверяли их. И некоторые пленные в своем полнейшем бессилии находили это вполне правдоподобным. Самый действенный способ сломить волю человека – сыграть на его слабости: предложить тайный доступ к благу, отсутствие которого определяло его жизнь, – к еде. Пленный, принимающий от китайца яйцо или пригоршню табака в обмен на какое-нибудь мелкое предательство, был уже наполовину обречен. Его самоуважение было подорвано. Теперь надзирателям оставалось только добиться полноценной измены, выпытать из пленного хоть какой-то намек на планы побега, на тайные религиозные обряды, на «враждебное отношение».

Почему такой человек, как Эндрю Кондрон, двадцатитрехлетний сторонник казарменного социализма из Уэст-Лотиана, стал в глазах своих соотечественников предателем, когда вместе с двадцать одним американцем отказался после окончания войны возвращаться на родину? Простой ответ, наверное, состоит в том, что Кондрон к этому времени уже созрел для этого. Кондрон всегда отказывался признавать себя предателем. Он заявлял, что всю жизнь гордился своей страной, своей службой в Королевской морской пехоте. Но при этом он всегда был «красным» Кондроном из «нескладной роты» – тем, кто вечно задается вопросами и инстинктивно перечит любой власти. В 5-м лагере он увлекся марксизмом:

Я и раньше видел, как тяжело и бедно живут народы Средиземноморья, и сопереживал им. Почему на свете одни шикуют, другие нищенствуют? Неужели нельзя устроить жизнь как-то разумнее? Китай был окутан густым флером романтики, манил духом приключений. В то время я думал, что отправлюсь в Китай на годик, потом вернусь домой. Если бы все обернулось иначе, я мог бы стать миссионером. После этого я хотел поехать пожить в Россию. Мне хотелось знать, получилось у них или нет. Я был не убежденным коммунистом, а убежденным марксистом. И оставался таким всю свою жизнь. Католическую веру я утратил еще до того, как пошел в морскую пехоту. Возможно, мне нужно было за что-то зацепиться[342].

Сейчас, тридцать пять лет спустя, принять наивную простоту рассуждений Кондрона кажется гораздо проще, чем его современникам в ту пору. Они воспринимали его поступок как нечто грандиозное, как национальный позор, и точно так же отнеслись к своим пленным, решившим остаться в Китае, американцы. Несговорчивый «большевик» Кондрон совершил поступок, как теперь представляется, гораздо менее обусловленный коварством надзирателей-коммунистов, чем его собственным желанием. Примечательно, что большинство побывавших в плену, даже «реакционеры», которые яростно отказывались сотрудничать со своими поработителями, сегодня практически не испытывают неприязни к Кондрону. За все время заключения его ни разу не заподозрили в личном предательстве товарищей, в чем были виновны многие другие заключенные, спокойно вернувшиеся в свои страны. Именно личное предательство товарищи не забывали. И в них не было ничего от идеологии, только сломленная воля перед лицом невыносимых страданий и лишений.

Накануне своего выхода на свободу Гай Уорд с циничной усмешкой наблюдал устроенную китайцами демонстрацию великодушия и щедрости – точно такую же, какую ему когда-то устроили немцы. Как в 1945 году военнопленным вернули их зажигалки, ручки, часы, теперь освобожденным дарили на память туалетные принадлежности и писчие перья. Кто-то из надзирателей пытался загладить ужас двух предыдущих лет: «Мы сожалеем, очень сожалеем обо всем случившемся. Мы друзья. Всему виной американские империалисты». Но даже тридцать пять лет спустя Уорд при всяком упоминании китайцев отзывался коротким «Ненавижу!».

Примечательно не то, сколько людей покинули коммунистический плен с незаживающими душевными ранами, а то, что многие, наоборот, просто «отряхнулись» и пошли дальше как ни в чем не бывало. Генерал Уильям Дин, командующий американской 24-й дивизией, взятый в плен в Тэджоне в июле 1950 года, провел три года в одиночном заключении под Пхеньяном, где ему усердно вдалбливали принципы марксизма-ленинизма. Однако после освобождения Дин беззаботно констатировал: «Теперь я специалист по истории коммунистической партии и основным положениям ее доктрины».

«Я смотрел на это просто с точки зрения профессионального военного, – говорит капитан Джеймс Маджури. – Конечно, я вышел с мыслью, что никогда не буду оставлять еду на тарелке. Но я понимал: если человек настолько глуп, что попал в плен, он должен принять последствия. Пережить подобное снова я бы не хотел, однако вряд ли эти испытания нанесли мне непоправимый урон». Для лейтенанта Билла Купера самым стойким последствием заключения стала утрата веры в других людей: «Теперь я смотрю на человека и думаю: “Ты виновен, пока я не признаю тебя невиновным”. Еще я научился ни на кого не обращать внимания. Если кто-то говорил мне: “Ты не должен это делать”, я отвечал: “Почему? Я сам разберусь и решу”». Для рядового Билла Ширка из 15-го батальона полевой артиллерии все пережитое осталось «кошмарным сном»: «Все это время я терзал себя вопросом, почему никто не приходит нас вытащить? Мы же сражаемся с какими-то дикарями, ну? И я решил: если когда-нибудь выберусь отсюда, больше не стану ради кого-то выкладываться. Какого черта мы вообще хотели от этой страны? Я чувствовал, что меня кинули».

Точное число британских пленных, умерших в заключении, неизвестно, но, вероятно, их было около пятидесяти, а всего коммунисты в 1953 году вернули на родину 1036 человек. Из 7190 американцев, попавших в руки коммунистов, из плена не вернулось 2730. По крайней мере несколько сотен из них были хладнокровно убиты северокорейцами. Еще больше погибло по пути к лагерю, во время тяжких переходов или в первую военную зиму. По оценкам американских исследователей, эти потери превышали показатели смертности среди заключенных в любой войне за всю историю страны, включая Войну за независимость. Но тогда почему из 229 турецких пленных не погиб ни один и почему среди попавших в плен американских морпехов доля погибших составила 13 %, а у представителей сухопутных войск – 38 %? Отчасти (точнее, во многом) это объяснялось тем, что большинство неамериканских пленных попали в руки противника уже после зимы 1950 года, когда коммунисты прилагали больше усилий, чтобы сохранить пленным жизнь. И вместе с тем «армия считала, что ее потери обусловливались не столько нарушением Женевской конвенции со стороны коммунистов, хотя и это, бесспорно, способствовало, – писал американский автор, подробно изучивший проблему, – сколько развалом дисциплины среди самих пленных. В плену многие, судя по всему, начисто утрачивали не только верность родине, но и солидарность с товарищами по несчастью»[343]. Каждый седьмой из американских пленных в ходе дальнейших расследований был признан виновным в «тесном сотрудничестве с противником». Послевоенные сообщения армии США о поведении ее бойцов в плену стали серьезной психологической травмой для страны. В результате было решено выработать кодекс поведения для военнослужащих США, напоминающий им об обязательствах по отношению к товарищам и к отечеству в случае попадания в плен. Мерилом успеха, достигнутого подготовкой бойцов к поведению в плену после Кореи, можно считать тот факт, что в Ханое американские пленные в целом, как группа, держались несравненно лучше, чем их предшественники в лагерях на Ялуцзяне (Амноккане).

Разоблачения, касающиеся обращения коммунистов с пленными из вооруженных сил ООН, серьезно повлияли на восприятие Западом корейской войны и китайцев. На протяжении большей части конфликта бойцы на фронте не испытывали особой ненависти к китайскому противнику, тогда как северокорейцы пользовались неоспоримой репутацией варваров. Но потрясшая Запад правда о страданиях пленных представила поведение китайцев в совершенно ином, бесконечно более зловещем свете. Китай Мао Цзэдуна показал свой гораздо более пугающий и настораживающий облик. Страх перед «маньчжурским кандидатом»[344] сохранялся и после того, как корейская война стала лишь воспоминанием.

Глава 16

Война на истощение. «Стояние на холмах»

В последние два года войны, при всех периодических всплесках тактической активности, ожесточенных схватках, стоивших жизни тысячам людей с обеих сторон в борьбе за очередные высоты и точки на карте, стратегическая ситуация в Корее оставалась неизменной. Время от времени в Вашингтоне и Токио разрабатывали планы высадки морского десанта в тылу противника или масштабные воздушно-десантные операции, призванные воздействовать на умы представителей Пекина за столом переговоров. Одной из множества параллелей между Кореей и последующим опытом Вьетнама была, как пишет доктор Розмари Фут, «сохраняемая с 1950-х исходная предпосылка, что уступки за столом переговоров достигаются наращиванием военной силы». Немалая часть американского командования, убежденная, что им ничего не стоит сокрушить китайский фронт и вновь выйти к Ялуцзяну (Амноккану), если их перестанут держать на привязи и армии ООН навалятся на противника разом ради победы, считала свои надежды обманутыми. Но политическая действительность доказывала, что надежды эти были мертворожденными. Американская общественность устала от Кореи. Сохранить готовность Америки удерживать фронт, пересекающий полуостров, пока не удастся достигнуть компромисса, чтобы избежать необходимости признать поражение от рук коммунистов, худо-бедно удавалось. Но любые действия, предполагающие многотысячные жертвы, то есть, по сути, любое масштабное наступление, влекли за собой недопустимые политические последствия. Рассчитывать на то, что союзники Америки подхватят какую бы то ни было серьезную инициативу, не приходилось. Дипломатам и без того стоило немалых трудов выжимать из ООН поддержку для обеспечения крепкой позиции на переговорах в Пханмунджоме. Вероятность однозначного исхода исчезла весной 1951 года, когда Вашингтон отставкой Макартура четко дал понять, что отказывается ради победы в Корее развязывать полномасштабную войну с Китаем. Западные державы обреченно примирились с концепцией ограниченной войны в Корее, в которой максимум, что от них требовалось, – продемонстрировать непоколебимую готовность защищать status quo ante (положение до начала войны).

Для многих американцев, не покидавших страны, осознание пределов могущества собственной нации стало мучительным процессом. Но еще труднее было смириться с этим сотням тысяч бойцов в бункерах и окопах на протянувшемся от моря до моря корейском фронте. Каждый день им грозили гибель или увечье, при этом рассчитывать, что на родине их ждут слава или хотя бы уважение, не приходилось. Один британский офицер рассказывал, как огорчались его подчиненные в 29-й бригаде, читая в письмах от жен о безразличии широкой публики к корейской войне и неведении о происходящем. Солдат Второй мировой войны поддерживало осознание, что вся страна, весь тыл борется вместе с ними и понимает, ради чего они сражаются там, на фронте. А теперь жены воюющих в Корее в ответ на бестактные вопросы соседей, куда пропали их мужья, вынуждены были напоминать, что в Азии все еще идет война. Профессиональным военнослужащим в этом смысле, конечно, было легче. Если британский кадровый военный находился не в Корее, значит, в Малайзии, или на Рейне, или в пустынях Ближнего Востока. Француз мог быть в Центральной Африке или Индокитае. Американец мог просто прозябать в Форт-Брэгге. Для желающих сделать военную карьеру Корея была возможностью набраться боевого опыта и отличиться на службе. Для призывников же расклад был иным. Британских срочников возмущало скудное по сравнению с кадровыми военными жалованье, которое они получали, подвергаясь такому же риску. Гибель на 38-й параллели обрывала жизнь на взлете, не дав ей толком начаться. В корейской войне западные государства брали взаймы жизни тысяч своих молодых людей ради дела, которое мало что значило для них. Однако для очень и очень многих этот заем обернулся бессрочной конфискацией.

Если вдуматься, просто поразительно, что боевой дух войск ООН продержался на достаточно высоком уровне до лета 1953 года. Рядовой Джеймс Стулер из американской 3-й дивизии, воевавший позже и во Вьетнаме, отмечал, что его поколение бойцов воспитывали в традиции «ваше дело – исполнять»: «Армия в Корее была гораздо менее грамотной, чем армия во Вьетнаме. В Корее парни на передовой читали комиксы. Во Вьетнаме попадались читающие The Wall Street Journal. Следующее поколение было лучше образовано и задавало гораздо больше вопросов. Мы просто шли и делали то, что велено, не раздумывая особо, почему нам это приказали»[345]. Некоторые офицеры, повидавшие обе войны, отмечали еще одно важное отличие Кореи от Вьетнама: «В Корее только и можно было, что сражаться». Зона глубиной в несколько миль за линией фронта систематически очищалась от всех гражданских, поэтому защитники могли без всяких сомнений считать противником любую приближающуюся к ним фигуру без опознавательных знаков. При этом представительницы древнейшей профессии с неистребимой изворотливостью просачивались в эту зону вопреки всем приказам о депортации и предлагали свои услуги в примитивных «крольчатниках», расположенных в нескольких сотнях метров от линии фронта. Беженцы и лазутчики продолжали проверять бдительность несущих охранение на передовых постах, несмотря на риск нарваться на южнокорейцев, которые, усомнившись в мирных намерениях нарушителя, просто расстреляли бы его на месте. Однако в остальном передовая была категорически военной зоной, подчиняющейся военной дисциплине. Никаких офицерских клубов или баров, никаких наркотиков, фильмов, развлечений. Только горные хребты, ощетинившиеся оборонительными сооружениями, которые обе стороны теперь возводили и рыли с чрезвычайной осмотрительностью и усердием.

Почти по всей линии фронта западные и китайские войска разделяла полоса шириной примерно в милю, по обеим сторонам которой на обращенных к противнику склонах располагались окопы и наблюдательные пункты. Но это были уже не наспех сооруженные укрепления армии, которая постоянно двигалась по району боевых действий: это были крепости, обширные соты бункеров и тоннелей, прорытых инженерами в земле с помощью экскаваторов, пробуренных в скалах отбойными молотками, перекрытых накатом из бревен на стальных опорах и схороненных под многофутовой толщей земли или мешков с песком. Там словно порылись полчища гигантских кротов или устроил себе норы легион барсуков. Некоторые из них прикрывались тщательно окопанными танками, которые обеспечивали не только непосредственную огневую поддержку, но и ночное освещение благодаря установленным на корпусе большим прожекторам. Днем присутствие людей на хребте мог выдавать только мелькнувший где-нибудь государственный флаг или бравада какого-нибудь удальца, беспечно встающего в полный рост на фоне неба. Большинство бойцов спали под землей на койках, сооруженных из досок, скрепленных телефонным проводом, или несли вахту у бинокля-перископа, окуляры которого целиком заполняли узкую амбразуру в передней стенке бункера. «По размеру амбразур всегда можно догадаться, насколько опасна эта позиция, – говорит сержант Том Пентони из 5-го полка морской пехоты. – Если амбразура широкая, значит, не особенно обстреливают. А вот если амбразура узкая, значит, дела плохи»[346]. Когда в Корее побывал ветеран Первой мировой фельдмаршал лорд Александер, он сразу отметил, что эта манера ведения войны напомнила ему Фландрию.

Только ночью под сурдинку разворачивалась бурная деятельность: бойцы в темноте пробирались вперед, чтобы укреплять оборонительные сооружения, либо вели патрульные отряды сквозь ряды колючей проволоки на нейтральную полосу. Ниже бункеров по склону был создана хитроумная система с целью погасить энергию атаки: проволока, минные поля, сигнальные мины на растяжках, мины-ловушки, а также ряд новшеств, опробованных только в Корее, таких как бочки с напалмом или белым фосфором, которые можно было подрывать и воспламенять из стрелкового окопа, потянув за детонирующий шнур. Малейшее движение (замеченное или воображаемое) на нейтральной полосе вызывало внезапный взрыв и ослепительную вспышку. Без всякой видимой причины на каком-то участке фронта вдруг завязывалась артиллерийская дуэль и грохотала неделями: снаряды над бункерами, где отсиживались бойцы, летели по четыре-пять-шесть часов в день. Даже знание того, что эти укрытия вполне способны выдержать такие обстрелы, не особенно успокаивало сидящих внутри и слабо утешало связистов, помнивших, что им придется, когда все утихнет, в сотый раз за эту командировку заменить все телефонные провода по всему участку.

На противоположном склоне, позади позиций, обычно можно было двигаться свободнее. Там располагался штаб роты, от которого телефонные провода тянулись к батальонному, еще на одну горную гряду глубже в тыл. Днем по этому склону неутомимыми муравьиными цепочками двигались вверх и вниз бойцы, занимающиеся тяжелым нескончаемым трудом: перетаскиванием продовольствия, воды и боеприпасов от ближайшей точки в долине, куда могли добраться грузовики. В этих хозяйственных нарядах американцев и бойцов сил Содружества неизменно сопровождали сотни «чигги» – корейских носильщиков с деревянными А-образными рамами для переноски грузов на спине. Их упорный труд остался одним из самых ярких воспоминаний у всех иностранных ветеранов корейской войны. Большинство частей проводили на передовой от двух до трех месяцев подряд, прежде чем их отводили на запасные рубежи или в лагерь отдыха. Даже когда боев почти не было, поддержание обороноспособности позиций, караулы, патрули требовали огромного напряжения сил и невероятно изнуряли. Нужно было каждый день перекомпоновывать опознавательные знаки для авиации, собирать белье в стирку для прачек-корейцев, проводить занятия по физподготовке (в большинстве британских частей) – и без конца копать, рыть и долбить. Дикое, практически животное существование. Коль скоро мыться было практически негде, многие не обременяли себя и бритьем и даже наслаждались лохматостью. Кто-то из британцев с риском для себя отапливал бункеры с помощью горелок, сделанных из бензиновых канистр, и готовил на них еду. Для бойцов всех формирований ООН жизнь зимой сосредоточивалась вокруг драгоценных источников тепла – важнейших средств выживания. В качестве универсального инструмента для еды они использовали ложку, которую прицепляли к поясу, иногда дополняя ее штыком. Бесконечно строчили письма домой, подробно описывая опостылевшую рутину и устало рассуждая о том, когда и как наконец прекратится эта война. Со временем они переставали замечать надсадный металлический рев пропагандистских громкоговорителей, доносившийся с китайских позиций: «Ты ошибся стороной, британский [или американский, австралийский, турецкий – на выбор] солдат, переходи к нам!» В наушниках у радистов иногда раздавался прорвавшийся на их частоты голос с китайским акцентом: «Привет, Томми! Замерз, наверное? И по жене соскучился?» Выдавались эти реплики наобум. Однако у совсем еще зеленого рядового Алана Мэйбери затряслись колени, когда в первый же день на позиции китайский громкоговоритель с противоположной стороны выдал: «С прибытием, 1-й батальон Даремской легкой пехоты!»[347] Противник всеми силами старался показать себя всеведущим.

Ко всему этому добавлялась постоянная опасность внезапного нападения китайцев, когда среди ночи под визг горнов и истошные вопли волна пехоты обрушивалась на колючую проволоку, пытаясь захватить позиции, прежде чем защитники призовут на подмогу свою сокрушительную артиллерию. Каждый взвод на каждом из холмов существовал сам по себе, остро ощущая свою оторванность и замкнутость. Почти все бойцы спали в ботинках, а многие и в спальники не застегивались, ложились поверх, боясь быть застигнутыми врасплох. Всем частям дивизии Содружества снова и снова рассылали напоминания о том, что бдительность ослаблять нельзя: «…постоянное пребывание на одних и тех же оборонительных позициях создает у пехоты чрезмерную уверенность в своих укреплениях. Однако очень немногие позиции способны выдержать сосредоточенный артиллерийский обстрел, зато многие участки траншей, орудия и склады боеприпасов оказываются погребенными под землей во время вражеской артподготовки», «…контратакующие войска необходимо перемещать на выжидательные позиции при малейшем обоснованном подозрении о вероятной атаке противника и двигать в бой ДО ТОГО или КАК ТОЛЬКО противник ворвется на эти позиции. Ложных тревог будет много, но иначе никак нельзя»[348].

Майор Джон Слоун из аргайлских горцев сформировал свое представление о китайских солдатах в Бирме, «где они неизменно запаздывали на полчаса с атакой». Но то были гоминьдановцы. Явившиеся в Корее им на смену «добровольцы» Народно-освободительной армии кардинально от них отличались. Они заставили западного противника зауважать себя. «Китайский пехотинец хорошо обучен, хорошо оснащен и эффективен, – сообщалось в докладе дивизии Содружества. – Он отлично сражается ночью, очень храбр, его боевой дух на высоте, он не теряется в неразберихе боя. Подводит его только недостаток технической оснащенности и плохая связь. Китайцы готовы нести потери и потому могут патрулировать крупными силами… ‹…› Мало кто сомневается, что война в Корее велась в интересах китайцев. В маневренной войне китайцы со своей плохой связью, отсутствием поддержки с воздуха, тяжелой техники и транспорта оказались бы крайне уязвимым противником»[349].

В ночь на воскресенье, 4 ноября 1951 года, дивизия Содружества подверглась характерной внезапной атаке китайцев. Собственный Его Величества шотландский пограничный полк занимал позиции на высоте 355, отвоеванной у китайцев во время октябрьского ограниченного наступления Ван Флита. Три часа бункеры поливали артиллерийским огнем, потом под обычный аккомпанемент рожков и горнов китайская пехота ринулась на прорыв через остатки колючей проволоки. Во время артиллерийской контрподготовки минометы шотландцев раскалились докрасна, и командиру минометного взвода пришлось приказать бойцам поливать стволы драгоценным пайковым пивом для охлаждения. Два взвода роты В противник оттеснил с позиций. Где-то после полуночи ротный связной, тучный неторопливый чеширец по имени Билл Спикман, за которым числилось ошеломляющее количество дисциплинарных проступков, кряхтя, поднялся на ноги в штабе роты, набил карманы, пазуху и подсумки гранатами и сломя голову ринулся в темноту. «И куда, черт возьми, ты собрался?!» – спросил ротный сержант-майор. «Пойду сковырну парочку китаёз», – ответил Спикман. Он в одиночку промчался по хребту, швыряя на ходу гранаты, потом вернулся пополнить запас. На этот раз к нему присоединились другие. К рассвету, после многократных контратак, продолжавшихся всю ночь, позиции шотландского пограничного снова перешли в руки британцев, потерявших семерых убитыми, восемьдесят семь ранеными и сорок четыре пропавшими без вести. Четверо удостоились медали «За выдающиеся заслуги». Рядовой Спикман получил два ранения и был награжден Крестом Виктории. История о его одиночном подвиге – и байка о том, что не последнюю роль в нем сыграло горячительное, – вошла в легенды британской армии. А собственно битва? Битва по общекорейским меркам была мелочью, просто локальные боевые действия, которые разные части по всему фронту вынуждены были с размеренной регулярностью вести на протяжении двух лет позиционной войны. Выигравшие бой могли похвалить себя за хорошо проделанную работу. Проигравшие отдавали очередную высоту противнику, и тогда рано или поздно кому-нибудь другому выпадало жертвовать собой и выбивать оттуда коммунистов.

⁂

Военнослужащих ООН поражали невероятная целеустремленность, с которой сражались многие китайские солдаты, и легенды о том, на что они готовы были пойти, лишь бы не сдаваться в плен. Порой раненые коммунисты сопротивлялись попыткам британских или американских санитаров оказать им помощь. Объяснялось это, судя по всему, не столько оголтелой фанатичностью, сколько умелой индоктринацией: «В среднем, – сообщалось в докладе британской разведки о дезертирах, – китайский солдат-коммунист больше осведомлен о планах и намерениях командования, чем обычно положено знать военным аналогичного звания в некоммунистических армиях. Мы предполагаем, что это обусловлено постоянными партсобраниями, на которых всех участников независимо от звания побуждают высказывать мнение по поводу предстоящих операций вплоть до критики планов командования»[350].

Типовая военная рутина постановки задач и инструктажа у китайцев приобрела новое содержание. Для руководства «добровольческой» Народно-освободительной армии в Корее это был догмат веры – еженедельно часами обсуждать тактику перед боем, проводить разборы после и вести политическое просвещение. Политруки строили свои речи на лозунгах типа «Поможем Корее побороть Америку и отстоим нашу отчизну!», «Любовь к корейскому народу – любовь ко всей Корее» примерно так же, как христианские священники строят проповеди на цитатах из Библии. Об эффективности политической индоктринации можно судить по тому, насколько трудно оказалось брать китайцев в плен, а число перебежчиков было ничтожным, несмотря на потоки пропагандистских листовок с заманчивыми обещаниями, которые войска ООН обрушивали на китайские позиции.

Коммунисты вели на передовой еще более пещерное существование, чем войска ООН. Господство в воздухе позволяло западным бойцам относительно свободно перемещаться днем (главное – не попадать в зону прямой видимости противника). У китайцев артиллерийских боеприпасов было слишком мало, чтобы тратить их на беспокоящие обстрелы. Однако у бойцов Пэн Дэхуая каждый дюйм передних рубежей непрерывно подвергался угрозе атаки с воздуха. Маскировка стала навязчивой идеей, ведь они знали: стоит американцам засечь хотя бы один человеческий силуэт на открытой местности, как последует сокрушительный шквал огня. До наступления темноты, а часто и после китайцы обитали в немыслимом лабиринте тоннелей, которые они прорыли по своему фронту, превзойдя все, что соорудили технически гораздо лучше оснащенные войска ООН на своей стороне. «Тоннель стал одним из фундаментальных китайских институтов», – иронизировал Ху Сэн, представитель штаба маршала Пэна. Жизнь «добровольцев» за его стенами представляла собой зеркальное отражение той, что вели бойцы ООН: слушали пекинское радио, читали, играли в покер, пели и танцевали под музыку китайских скрипок и инструментов, сделанных из орудийных гильз. Многие китайцы, попавшие на корейский фронт неграмотными, пользовались долгими часами вынужденного бездействия, чтобы учиться читать и писать при мигающем огоньке свечи. В сырых, сочащихся водой пещерах всех донимали бесконечные болезни. Летом бушевала лихорадка, так что зимний холод бойцы воспринимали как спасение. От болезней и ран лечились традиционными китайскими снадобьями из трав. Современные лекарства практически отсутствовали. Почти все время большинство воюющих голодало.

Китайцы ничуть не меньше страдали вдалеке от дома, чем военнослужащие ООН. «Мы сражались в чужой стране, и потому поддерживать боевой дух было труднее, чем во время Освободительной войны», – говорит Ли Бэньвэнь, полковой политрук[351]. Мало кто из бойцов имел при себе даже фотографию семьи, поскольку фотоаппарат был редкой роскошью. Раз в две недели они могли получить письмо от домочадцев – написанное в большинстве случаев профессиональным писарем. Об отпусках в Народной армии практически не слышали. Наведаться в родную деревню разрешали разве что из сострадания – в случае кончины кого-то из близких. Офицер штаба 23-й группы армий Ван Чжугуан за шесть проведенных в Корее лет побывал дома лишь дважды. Его жена, фабричная работница, отправляла ему время от времени немного денег – сколько удавалось выкроить, помимо расходов на себя и маленькую дочку. Жалованье у Вана, как и у остальных «добровольцев», было мизерное, в качестве доппайка только сигареты.

В атаке китайцы специализировались на просачивании и окружении, при этом по крайней мере один отряд атакующих шел прямо на укрепления противника. А значит, западным войскам необходимо было выстраивать круговую оборону. С течением войны организация и подготовка у китайцев заметно улучшались: за линией фронта проводились репетиции атак. Сообщения передавались без шифровки, открытым текстом с помощью имеющихся радиостанций или – чаще – по телефону. «Их стандарт – окружение и глубокое проникновение» – так характеризовали китайскую манеру британцы.

По словам Ли Хэбэя из 587-го полка, китайцы считали американцев менее грозным противником, чем японцев: «У них не было японской боевой злости». Коммунисты отточили мастерство ночных сражений до совершенства, потому что лишь темнота позволяла им справиться с проблемой превосходства сил ООН в воздухе. С течением войны резко повышались и их зенитные мощности: появлялись поставляемые Советами 35-миллиметровые, 37-миллиметровые и 100-миллиметровые орудия. «Мы все лучше обходили “узкие места”, – говорит Ван Чжугуан. – Мы привыкли к тому, что американцы бомбят определенные участки в определенное время, и навострились проезжать эти места в перерывах между бомбежками». На вопрос, чего китайцам больше всего не хватало, Ван без колебаний отвечает: «Самолетов». Численность китайских сил в Корее зависела от того, какое количество личного состава удавалось снабжать с северного берега Ялуцзяна (Амноккана). В бойцах как таковых недостатка не было никогда, поэтому в атаках так безжалостно жертвовали жизнями людей. «Мы несли огромные потери, – признает Ван Чжугуан, – но они были не напрасны. Мы выиграли битву»[352]. Более объективные наблюдатели вряд ли согласились бы с этим выводом. Даже многим китайским офицерам неловко сегодня вспоминать эту грубую, расточительную тактику периода корейской войны. На противоположной стороне, в войсках ООН, в разных подразделениях по-разному оценивали масштабы риска, допустимого в погоне за господством над ничейной землей в ночное время. Среди американцев самыми ретивыми считались южане. Во взводе 35-го пехотного полка у рядового первого класса Марио Скарселлеты был боец из Западной Виргинии, который постоянно вызывался добровольцем в разведывательные группы: «Он говорил: “Боже, пожалуйста, пошли нам полсотни гуков!” Ему это было в кайф. Нам бы тысяч пятьдесят таких, как он, вот пусть они бы и сражались, а нас отправили бы домой». Готовность идти на риск у многих заметно поубавилась после начала переговоров о мире. «Было ужасно трудно заставить кого-то что-то делать, ходить в те же патрули например, – говорит капрал Билл Паттерсон из 27-го пехотного. – Тебе просто могли сказать: “Хм, мое дежурство заканчивается»[353]. Британцы уделяли большое внимание патрулированию в интересах поддержания боевого духа. Дивизия Содружества обычно занимала около девяти миль линии фронта, и каждая из трех ее бригад развертывала один батальон на запасных рубежах. Каждая часть организовывала частые двух-трехдневные «засадные» патрули, а также боевые дозоры силами отрядов по пятнадцать человек при поддержке «летучего отряда», который всю ночь оставался в боевой готовности на позициях, чтобы прийти на подмогу патрульным, если те попадут в переделку. Но, как признавались британцы в одном из докладов, «в силу численного превосходства противника преимущество на суше при возможных стычках почти всегда оставалось за ним, позволяя ему выносить своих раненых и убитых»[354].

Британцы считали необходимым занимать людей, бороться со скукой и однообразием. Среди затей командования встречались откровенно комичные, например стрельба красными, белыми и синими дымовыми снарядами по китайским рубежам на день коронации королевы Елизаветы, но бывали и более кровопролитные, в частности лавина артиллерийского огня, которую обрушивали на позиции противника на протяжении всего 1 мая. В журналах боевых действий разных подразделений фигурировала череда мелких операций, таких как «Операция “Хорек” (POLECAT) 16–23 февраля 1953 года: прочесывание территории дивизии на предмет наличия вражеских партизан; задержаны лишь несколько гражданских»[355]. Ночью бойцы на передовой за несколько миль видели барражирующие аэростаты в ярком свете прожекторов, обозначавших границы лагеря в Пханмунджоме, где никак не могли договориться о мире. Это придавало дополнительный сюрреалистичный оттенок маленьким, но кровопролитным боям на нейтральной полосе. В Корее даже профессиональные военные столкнулись впервые в жизни с проблемой – необходимостью сражаться в условиях, когда жертвы так часто кажутся напрасными. Капитан Питер Сиббальд, офицер штаба дивизии Содружества, вспоминал, что испытывали десятилетием позже он и его коллеги, сражавшиеся в горах Радфан в последние дни британского присутствия в Адене: «Ничто из того, чего мы можем сейчас здесь добиться, не стоит жизни даже одного гвардейца». Начало этой коварной доктрине было положено в Корее[356].

Однако, поскольку тратить человеческие жизни даже ради самых важных целей (что бы под ними ни подразумевалось) было неоправданно, старшему командному составу в Корее приходилось преодолевать еще одну трудность – сдерживать амбиции профессиональных военных, которые приезжали в страну, надеясь добиться боевой славы. Немало было американских генерал-майоров, принимавших командование дивизиями, которых приходилось решительно осаживать, когда они норовили начать наступление, руководствуясь исключительно соображениями собственного карьерного роста. Одной из бригад дивизии Содружества прибыл командовать офицер, прославившийся своей отвагой как командир батальона во время Второй мировой. «Храбр как лев», – сказал о нем один из его коллег. Однако в Корее его порывы и темперамент пугали подчиненных. Когда он запланировал атаку на китайские позиции, командиры его батальонов, уверенные, что операция закончится тяжелыми потерями, выразили решительный протест. Бригадира без лишнего шума отстранили. По меркам обычной войны его энтузиазм должен был вызывать восхищение, но здесь, в Корее, это было просто нелепо. Под словами лейтенанта Пола Шихи из американской 7-й дивизии, выражавшего свое отношение к чересчур ретивым офицерам в письме к родителям в Мэн в июне 1952 года, могли бы подписаться многие солдаты ООН:

У нас новый командир батальона, тот еще сукин сын. Прибыл в Корею в сентябре 1950 года, когда дивизия высадилась в Инчхоне, и возвращаться домой отказывается. Прибыл мастер-сержантом, сейчас дослужился до майора. Он помешан на власти и обожает войну. По-моему, у него с мозгами не все в порядке и его нужно срочно домой в клинику. У него глаз горит, когда он рассказывает, как будет бить китаёз в предстоящей операции. Сердца у него нет вообще: младшего лейтенанта, только что присланного из Штатов, он в первую же ночь отправил в патруль. Вот такой псих нами командует. Наверху считают, что он боец номер один. Боже, когда я уже наконец сниму эту форму? В печенках у меня сидит эта Корея!

Храни вас боже обоих, ваш любящий сын Пол[357].

Британский главнокомандующий на Дальнем Востоке генерал сэр Чарльз Кайтли, посетив Корею в апреле 1952 года, доложил в Военное министерство, что «вся вертикаль командования практически единодушна: коммунистической политикой Китая руководят из Москвы, поэтому дальнейшие его действия так же непредсказуемы, как и остальные шаги коммунистов в других регионах. Большинство полагает, что мы заходим в тупик. Война такого рода, когда противник готов устраивать атаки, независимо от того, стоят ли потери поставленной цели, для нас в новинку и заставляет перестраивать направление мысли. Я поражен до глубины души тем, что китайцы демонстрируют не только выносливость и закалку, но и высокое военное мастерство»[358]. Основной тактической проблемой Кайтли называл ночное просачивание противника, с которым боролись «заграждением из колючей проволоки по стандартам 1914–1918 годов, дополнительно усиливая его минированием». Его порадовал боевой дух в войсках ООН, но ужаснул разгул венерических заболеваний в американском контингенте и формированиях Содружества. Кайтли предлагал сделать лечение более неприятным – «вернуть некоторые из довоенных методов вместо пенициллина». Командование ООН было озабочено проблемой «застоя» среди бойцов на передовой: «Риджуэй говорит, будь его воля, он бы каждые три месяца менял всех до единого, включая командиров дивизии!» Старших офицеров выводило из себя количество случайных огнестрельных ранений в районах боевых действий: военврач в госпитале обнаружил пятьдесят девять пострадавших от действий противника и двадцать четыре раненых в результате несчастных случаев, «подавляющее большинство из этих ранений были самострелами»[359]. Так бывает на любой войне: на каждого погибшего в схватке с противником приходился погибший в идиотской аварии с грузовиком, в потасовке в баре в тылу, из-за неполадок с оружием или техникой, рокового шага на неотмеченное минное поле. Позиционную войну в Корее справедливо называют войной взводных, поскольку значительная часть боев вспыхивала в результате столкновений мелких подразделений на нейтральной полосе. В некоторых частях давали недельный отпуск любому, кто приводил пленного, и дозорные шли ради этого на все: резали телефонные провода китайцев, а потом устраивали засады на отряды связистов, являвшиеся их чинить. Они могли несколько ночей просидеть с дубинкой наготове, дожидаясь возможности пустить ее в ход. Однажды ночью лейтенант Джон Боулер из Валлийского полка, лежа в засаде на переднем склоне в составе разведотряда из четырех человек, увидел в свете вспышек длинную колонну из двадцати пяти китайцев, молча шлепавших мимо них. Когда прошла примерно половина колонны, один из противников все-таки увидел залегших на склоне разведчиков. Темнота взорвалась пулеметными очередями. У всех четырех британцев заклинило вечно отказывающие в неподходящий момент «Стэны». Тогда они рванулись к своим позициям, но пока бежали, трое были ранены и упали. Патруль затаился, раненые изо всех сил старались сдержать стоны, пока китайцы обыскивали местность. Одного из британцев все-таки нашли и застрелили. Боулер спасся и привел санитаров с носилками за двумя оставшимися ранеными.

Боулер был одним из множества молодых офицеров-призывников, которым воинская повинность, даже на поле боя в Корее, показалась очень интересным и полезным опытом. Как большинство британских военных, он не задавался вопросом, зачем и почему ведется эта война, его заботило и интересовало только его подразделение. Огромное значение придавалось полковым талисманам. В Гонконге, где валлийцы совершали акклиматизационный переход по пути в Корею, на середине марш-броска свалился козел, служивший талисманом части. Для суеверных солдат мысль о его гибели, когда батальон уже отправлялся на войну, была невыносима, поэтому пострадавшего унесли в расположение на носилках, где выхаживали днями и ночами четверо суток, пока наконец, к огромному облегчению всей части, козел, пошатываясь, не встал на ноги.

Самым крупным сражением, в котором довелось принять участие девятнадцатилетнему Боулеру за время службы в Корее, была атака местного значения силами взвода. Однако после долгих недель бездействия и скуки такие мелкие бои приобретали несоразмерно высокую значимость и привлекали внимание генералов. Дивизия Содружества постоянно рвалась продемонстрировать свое военное мастерство. Боевой патруль из тридцати человек, в который назначили Боулера, репетировал эту крошечную операцию за линией фронта три дня. В назначенный день позиции китайцев, на которые предстояло совершить налет, были ослаблены ударами с воздуха, пока пристреливали орудия. В час «Ч» взвод двинулся через нейтральную полосу и вверх по занятому противником хребту точно как по учебнику – строем «вытянутый клин» с двумя отделениями в авангарде. Так они и вонзились в китайские позиции, забрасывая их на ходу гранатами. Навстречу им из блиндажей вылетела толпа солдат противника, и тогда британцы, вернувшись на опорный пункт, вызвали артиллерийский огонь по китайцам. Все потери составили одно легкое ранение, да еще одному радисту оторвало ступню взрывом гранаты. На следующее утро на дальней стороне полосы проволочных заграждений шириной 400 метров перед их позициями показался китайский офицер, пытающийся привлечь внимание и попросить убежища. Как выяснилось, это был командир части, стоявшей на атакованных британцами позициях, а его действия во время атаки вызвали достаточное недовольство со стороны начальства, чтобы плен показался офицеру более предпочтительной альтернативой.

Однако даже когда подразделение не участвовало в наступательных действиях, напряжение на передовой, прежде всего из-за патрулирования, ощущалось остро. Как-то раз Джон Боулер увидел одного из капралов, женатого мужчину, отца двоих детей, сидящим в углу и рыдающим. Капрал сказал, что предпочел бы пойти уже в бой – и дело с концом, а не торчать изо дня в день под обстрелами, гадая, когда на них нападет противник. С капралом, как и с большинством остальных в аналогичных случаях, обошлись великодушно и отправили его инструктором в военную школу в Японии. Был лишь один период лютого холода и безделья, когда во всем взводе боевой дух опустился до опасных пределов. Взводный сержант, ветеран бирманской кампании, сообщил об этом молодому офицеру так: «Мистер Боулер, сэр. У нас проблема. Люди перестали ворчать. Мы должны заставить их снова ворчать». Им удалось постепенно привести взвод в норму, собирая бойцов в самом просторном блиндаже на ежедневный «сеанс нытья»[360].

Взаимоотношения между британцами и их американскими товарищами обычно складывались теплые: их подогревала фирменная безграничная, почти до неловкости, щедрость американских солдат. «Как-то раз кто-то упомянул при американском офицере, как ему нравится их фруктовый сок, и пожалуйста, на следующий же день нам подогнали целый грузовик этого сока», – вспоминает британский сапер. Британцы держались своих привычек: предпочитали ходить в подшлемниках или беретах (шлемы надевали только под обстрелом), к американской еде относились прохладно. Родные в Британии, где продукты еще отпускались по карточкам, с недоумением читали в письмах от сыновей, как тяжело им приходится на корейском фронте и как их уже тошнит от этой индейки. Еще в сентябре 1951 года в Англии норма масла на человека составляла три унции (85 граммов) в неделю, бекона – три унции, сыра – полторы унции (40 граммов). Королевские морские пехотинцы из 41-го независимого подразделения спецназа, поглощая стейки на борту десантных кораблей по пути к месту проведения диверсионного рейда в Северной Корее, поражали американцев рассказами, что за каждым таким обедом они съедают недельную норму мяса британской семьи. Британцам была присуща вера в собственное превосходство, что вполне соответствует духу профессиональной гордости в любой национальной армии. Но здесь к ней добавлялась неприятная смутная догадка, как низко пала Британия в глазах остального мира к началу 1950-х. Поколение британцев, сражавшихся в Корее, выросло в величайшей империи, которую когда-либо видел свет. Британия понесла намного более тяжелые потери во Второй мировой, чем Соединенные Штаты. А теперь британские солдаты, впервые в жизни оказавшиеся на другом краю земли, с горечью наблюдали свидетельства померкшего величия своей страны. «Не забывайте, когда мы только пришли в армию, нам казалось, что империя будет вечной», – говорит бригадир Уильям Пайк из дивизии Содружества[361]. И вот, попадая в отпуск в Японию, бойцы смотрели на своих недавних врагов, сидящих в новеньких британских автомобилях, притом что в самой Британии, затянувшей пояса и положившей зубы на полку, их никто купить не мог. Как-то раз, когда майор Джеральд Рикорд из Ольстерского стрелкового руководил разбивкой лагеря, британцы вывесили над палатками полотнище с надписью BRITANNIA CAMP («Лагерь Британии»). Развалившийся неподалеку американский рядовой ткнул сигарой в его сторону и спросил: «Британия? Что это?» Изумленный ольстерец ответил: «Разве вы никогда не слышали “Правь, Британия, морями!”?» «Вспомнили… То ж когда было!» – ответил американец. Эта случайная встреча сразила Рикорда наповал: «Меня задело, что для остального мира мы теперь где-то на последних ролях»[362]. Многие британцы его поколения, оказавшиеся в Корее едва ли не на побегушках у американцев, еще не привыкнув к упадку империи, поглядывали на новую господствующую державу искоса и не упускали случая слегка позлорадствовать про себя, что «старая гвардия» справлялась лучше. Одна американская часть в дивизии Содружества водрузила над входом в свой лагерь табличку, провозглашавшую: «НИКТО НЕ СРАВНИТСЯ С НАМИ». Связисты с австралийской радиорелейной станции, располагавшейся в нескольких сотнях метров от них, вывесили табличку, на которой значилось: «НИКТО».

Если я кого и ненавижу,

говорилось в характерной припевке, напечатанной в бюллетене дивизии Содружества, Crown News,

Так это северокорейцев и китайцев.

Мы идем, вот мы идем.

Гляди, китаёзы берут высоту 355,

Янки отходят, только пятки дымятся.

Они идут, вот они идут.

Последние строки относились, безусловно, к побегу американцев с гребня одного холма, который американцы якобы оставили без достаточных оснований. Вся дивизия Содружества начиная с генерала Касселса доказывала, что куда менее расточительно было бы удерживать позицию, отражая атаку, чем придерживаться американской тактики: выставлять на передовые позиции только легкое прикрытие, которое под натиском противника тут же сыплется и требует потом полноценной контратаки, чтобы отвоевать позиции обратно. Командира одной британской роты, оказавшегося рядом с турецкой бригадой, изводили постоянные звонки офицера связи взаимодействия, у которого уже выработалось скептическое отношение к американской тактике. «Томми, вы еще там? – спрашивал офицер. – Вы еще не ушли?» Англичанин рявкнул, что они на месте: «И зарубите себе на носу: ни малейшего намерения уходить у нас нет». Как выразился бригадир Уильям Пайк, начальник артиллерии дивизии у Касселса, «парадоксально, что при всей любви британцев к американцам как бойцов они их не особенно уважают»[363]. Пайк и многие его британские коллеги, не желавшие мириться с необходимостью идти на жертвы ради целей, не имеющих, судя по всему, особой стратегической ценности, очень не любили атаки местного значения, которые им периодически приходилось проводить:

Если бы эту кампанию хотели завершить, вполне можно было сосредоточить где-нибудь целый корпус и прорваться. А вместо этого нас отправляли просто взять какой-нибудь очередной холм. Китайцы пускали нас на вершину, потом укрывались в своих бункерах и вызывали на эти позиции минометный и артиллерийский огонь. Эти мелкие атаки обходились нам на редкость дорого. Гораздо логичнее было бы навалиться один раз крупными силами и устроить большое планомерное наступление, которое вывело бы нас к Ялуцзяну (Амноккану)[364].

Однако в 1952 году в корейской войне предполагалось проявлять не стратегическую логику, а политическую волю.

⁂

Весна в Корее нагрянула внезапно. Оттепель и последовавшие за ней муссонные дожди изрядно попортили тщательно вырытые окопы. И все равно это было самое долгожданное и, пожалуй, единственное по-настоящему приятное время года в Корее. Склоны холмов вспыхнули буйством красок. Все изумлялись тому, как быстро рванула в рост вся зелень, и поражались разнообразию и пышности диких цветов. Однако на смену этой свежести приходило лето с его убийственной жарой. Западные бойцы, обливаясь потом и пыхтя под тяжестью грузов, карабкались вверх по склонам, с завистью поглядывая на мелких, но гораздо более выносливых носильщиков-корейцев. Во влажном тепле бункеров цвели инфекции и болезни. Насекомых оказалось терпеть немного легче, чем вонь от репеллента, который обычно использовался для пропитки винтовочных патронташей и изготовления ночных фонарей. На мусорных свалках позади позиций, а часто и в подземных тоннелях кишели крысы. Некоторые подразделения удачно располагались рядом с источником воды, да еще достаточно надежно прикрытым от наблюдения противника, чтобы можно было там мыться. Менее везучих периодически вывозили в тыл на помывку. Но большинство основную часть времени на передовой ходили покрытые грязью, пропитанной потом. Сержанты проверяли у солдат ступни и носки, чтобы избежать хронических инфекций. Оружие, транспорт, продовольствие, обмундирование покрывала пыль. Бойцы на передовых позициях считали дни до отправки на запасные рубежи по графику ротации, но, когда подходила их очередь и оказывалось, что в нескольких милях дальше к тылу условия ничуть не лучше и людей постоянно гоняют в хозяйственные наряды, только очков для отпуска они за это получают вполовину меньше, они начинали жалеть, что нельзя было остаться на передовой. Впрочем, и на стороне противника даже самые закаленные китайские солдаты заявляли, что корейское лето невыносимо.

Пока не наступала зима. Тогда, пробираясь между позициями привычной уже неуклюжей походкой космонавтов, закутанные в сто одежек бойцы в изумлении смотрели, как столбик термометра ныряет в какие-то невиданные глубины. Запуск двигателя на таком морозе приравнивался к подвигу. Минирование или разминирование в промерзшей насквозь земле превращалось в кошмар. Британцы проклинали свои нелепые снегоступы «финского образца» замшелого 1939 года и совершенно не спасающие от стужи камуфляжные ветрозащитные костюмы. Артиллеристы обнаружили, что в зависимости от температуры воздуха дальность стрельбы их орудий может разниться на 2000 ярдов (1,8 километра). Неосторожно оставленный хотя бы на час неприкрытый участок кожи карался обморожением. Бойцы экспериментировали с грелками для рук, для ног, набивали пояс-патронташ грелками для тела. Питание пытались разнообразить, стреляя перепелок, фазанов и уток, которые в изобилии водились в окрестностях. Иногда устраивали друг другу дурацкие розыгрыши – подводили электрический заряд к сиденью в уборной с помощью телефонного провода, засовывали между пальцев ног спящего скрученные фитили из газеты и поджигали. Деревьев вокруг было так мало, что жалко было рубить их на дрова, из всех развлечений – разве что лежать на койке в блиндаже и слушать плавающие по эфирным волнам реального мира на расстоянии целой планеты песенки Хэнка Сноу (Moving On), Патти Пейдж или Терезы Брюэр, Конни Стивенс или Эдди Фишера. Во всех войсках ООН в Корее соблюдалось правило «одной зимы». Было ясно, что ни один человек не способен вынести более одного сезона на этом лютом морозе на передовой.

Где-то раз за командировку большинству бойцов предоставляли неделю на «отдых и восстановление», которую почти все проводили в Японии. Воспоминания о Японии начала 1950-х годов – самые лирические из тех, что оставались у ветеранов корейской войны. «В то время, – говорит бригадир Уильям Пайк, – [Япония] все еще сохраняла какое-то восточное очарование». Бойцы, которым хотелось хотя бы ненадолго выбраться из пещерных условий передовой в человеческие, обретали их в Японии – и в придачу подлинную доброту и дружелюбие местного населения. Британцам было немного обидно, что их недавние враги пользуются такими товарами массового потребления, которые в Британии пока недоступны, и питаются так, как родне бойцов в Лондоне или Глазго с их карточками даже не снилось.

Однако большинство отпускников отправлялись в Японию прежде всего за женщинами и выпивкой. Многие до конца своих дней помнили девиц, подцепленных в тамошних барах. Выходя из транспорта, доставившего его из Сеула, отпускник добирался на грузовике до города и договаривался с девицей на все три, четыре, пять дней своего отпуска. «Вся страна была как огромный военный магазин, – говорит рядовой Уоррен Эвери из 29-го пехотного полка. – Доезжаешь до отеля “Сан”, и за шестьдесят долларов тебе будет и номер, и девочка, и все пиво, которое в тебя влезет за пять дней. Обожаю Японию»[365]. Точно так же поступали сотни тысяч военнослужащих ООН, сражавшихся в Корее. А для самой Японии война открыла ошеломляющие экономические возможности. Первой, ключевой фазой в создании «корпорации Япония» стал приток средств в страну, которая во время корейской войны выступала аэродромом, ремонтной базой, складом, комиссариатом, госпиталем, штабом и санаторием для войск ООН на Дальнем Востоке.

⁂

В феврале 1953 года Ван Флит передал командование 8-й армией в Корее ветерану воздушно-десантных войск Максвеллу Тейлору. В отставку генерал уходил, негодуя, что ему так и не дали провести масштабное наступление, чтобы выдворить китайцев из Кореи раз и навсегда. Его обиду разделяло достаточное количество старших офицеров. Поколению, достигшему зрелости во время Второй мировой, когда поражение и победа были величинами абсолютными, казалось совершенно недостойным мариновать армию в корейских горах, ограничивая одним патрулированием. Наверное, Ван Флит был прав, полагая, что, будь у него в распоряжении большая огневая мощь, ему удалось бы прорвать и в конечном итоге ликвидировать китайский фронт. Но такая кампания повлекла бы за собой многотысячные потери со стороны войск ООН. Ни Вашингтон, ни союзные столицы ни в коем случае не стали бы даже рассматривать подобный план. И тем не менее в последние месяцы войны произошло одно из самых ожесточенных сражений со времен весеннего наступления 1951 года. Китайцы предприняли ряд целенаправленных попыток испытать волю ООН на поле боя, поскольку переговоры в Пханмунджоме достигли критической стадии. При каждой такой попытке их отбрасывали назад, но лишь после упорной и кровопролитной борьбы.

Холм посреди полуострова, прозванный Олд Балди (Old Baldy – «старый плешивец»), хотя и не имел никакого особого стратегического значения, летом и осенью 1952 года стал средоточием интенсивных наступательных действий китайцев. В марте 1953 года они в конце концов завладели им, выбив оттуда колумбийский полк, опрометчиво поставленный защищать высоту. Тейлору не хотелось разбрасываться жизнями бойцов и отвоевывать холм заново, но коммунисты быстро продемонстрировали, что намерены воспользоваться обретенным преимуществом и продвинуться на следующий рубеж. Высоту под названием Порк Чоп Хилл (Pork Chop – «свиная отбивная»), которая простреливалась с Олд Балди, защищали два недоукомплектованных взвода 31-го пехотного полка 7-й дивизии. В одиннадцатом часу вечера 16 апреля 1953 года американский патруль, выйдя в долину между Порк Чоп Хилл и вражескими позициями напротив холма, наткнулся на две роты китайцев, мчавшиеся в атаку на холм Порк Чоп. В считаные минуты девяносто шесть американцев на Порк Чоп Хилл оказались отрезаны и вынуждены были отражать ожесточенную атаку. Командующий ими лейтенант лишился радио- и телефонной связи с тылом и вызвал экстренное артиллерийское прикрытие сигнальными ракетами. Но когда обстрел закончился, китайцы снова ринулись вперед. К двум часам ночи они уже занимали большую часть холма. Еще через два часа американцы, нанеся контрудар из долины, прорвались к уцелевшим защитникам высоты, однако вернуть захваченные китайцами позиции им было не по силам.

Весь следующий день примерно пятьдесят пять американцев пытались удержаться на своем ненадежном плацдарме на Порк Чоп Хилл, где их осаждали китайцы. В 8-й армии было решено отбить эту высоту любой ценой и восстановить там свое превосходство: нельзя было позволить коммунистической делегации в Пханмунджоме объявить себя победителями на поле боя. В половине десятого вечера 17 апреля две роты 17-го пехотного полка ударили по западному краю высоты с обеих сторон. Сражение продолжалось весь следующий день, оба противника постоянно бросали в бой прибывающее подкрепление. К вечеру 18 апреля китайцы признали тактическое поражение и отвели уцелевшие части с Порк Чоп, оставив американцев в поте лица восстанавливать укрепления, пока не началась новая атака.

Сражение за Порк Чоп Хилл продолжалось, не снижая своего кровопролитного накала, до середины лета 1953 года. Американский гарнизон на склонах, раскуроченных непрерывным минометным и артиллерийским огнем коммунистов, разросся до пяти батальонов. Десятого июля, за две недели до подписания мира, Тейлор и его командиры пришли к выводу, что удержание этой высоты, по-прежнему постоянно простреливающейся Олд Балди, дается слишком дорогой ценой, которая перевешивает даже моральный выигрыш. Гарнизон эвакуировали. Сражение за холм Порк Чоп вошло в легенды военных действий армии США в Корее, продемонстрировав и отвагу обороняющихся, и тактическую безнадежность операций силами подразделений – тех самых, которые преобладали на корейском фронте в последние два года войны. Говорили, что в разгар сражения в полковом штабе собрался генералитет общим весом в одиннадцать звезд. Командир дивизии Артур Трюдо получил «Серебряную звезду» за то, что лично повел разведотряд контратакующего батальона на Порк Чоп Хилл под огнем, поменявшись шлемами со своим шофером. Некоторые союзники крайне скептично относились к той цене, которую заплатили американцы в попытках отвоевать позиции. Генерал Майк Уэст, сменивший Касселса в должности командующего дивизией Содружества, на вопрос, как бы он действовал, чтобы отвоевать высоту, ответил: «Никак. Это был просто форпост». Однако эта точка зрения – очередное отражение вечного конфликта между военными целями и политическими интересами.

Не менее ожесточенные бои велись за хребет в нескольких милях вглубь от западного побережья Кореи, получивший название Хук (The Hook – «крюк»). Ночью 26 октября 1952 года 7-й полк морской пехоты США успешно удержал оборону при самых неблагоприятных условиях, после чего Хук оказался в зоне ответственности дивизии Содружества. Британцы потеряли на его крутых склонах больше бойцов, чем в любом другом сражении в этой войне. Восемнадцатого ноября 1952 года во второй битве на Хуке сражались шотландцы из 1-го батальона «Черной стражи». Третья битва, в конце мая 1953 года, растянулась на более долгий срок, и основное бремя пало на 1-й батальон полка герцога Веллингтона. На каждом этапе Хук подвергался планомерной ночной атаке китайцев. «Это был камень преткновения посреди древнего пути Чингисхана в Корею, – говорит один из оборонявших эту позицию, майор Льюис Кершоу из полка герцога Веллингтона. – И от этого участка зависела огромная территория»[366]. Кершоу, тихий сорокалетний йоркширец, сокрушался, что Вторую мировую просидел в гарнизонах Исландии, не принимая участия в боях. Теперь же он командовал ротой поддержки в своем батальоне, прибывшем в Корею в октябре 1952 года. Оборона такого уязвимого сектора, как хребет Хук, вынуждала резко увеличить комплект вооружения у каждого взвода. Каждый боец на этих позициях сознавал, что китайцы могут прийти в любой момент.

Вечером 28 мая 1953 года ураган минометного и артиллерийского огня возвестил Кершоу и его товарищам, что сейчас начнется атака. Было без десяти восемь, сам Кершоу только что прибыл с батальонного командного поста на позиции роты D, где было решено отправить патруль под его руководством. Но тут раздавшиеся из темноты вопли и звуки горнов сообщили им, что идут китайцы. Защитники открыли огонь по склону из стрелкового оружия. Кершоу и остальным в штабе передового взвода пришлось перелезть в окопы из блиндажа, начавшего рушиться после череды прямых попаданий. Здесь и там на позиции уже мелькали китайцы. Завязался жаркий ближний бой с применением гранат обеими сторонами. Старательного розовощекого субалтерна Национальной службы по имени Эрнест Кирк задело очередью из ППШ, когда он кидал гранату, и молодой офицер свалился замертво прямо к ногам Кершоу. Кирку был двадцать один год, ему оставалось несколько недель до демобилизации, после которой он планировал пойти в школу учителем физкультуры. Защитников предупредили: если позицию займут, то по ней будет открыт огонь британской артиллерии. Когда между траншеями посыпались снаряды, Кершоу одним махом скатился по лестнице в патронный погреб как раз в тот момент, когда рядом с ним взорвалась китайская светошумовая граната. Ноги и ягодицы изрешетило мелкими осколками, шлем снесло взрывной волной, «Стэн» вырвало из рук.

Пошатываясь, Кершоу вернулся в траншею, схватил «Стэн» своего взводного сержанта и привалился к земляной стенке, чтобы не упасть. Преодолевая приступы слепоты, в полуобморочном состоянии он бросил еще несколько гранат, затем наткнулся на пещеру и там свалился. Когда он очнулся, рядом сидели четверо корейцев из вспомогательных войск. Нога кровоточила и не действовала. Кершоу кое-как перетянул ее жгутом из шнурков от ботинок. Потом все пятеро затаились, Кершоу то проваливался в забытье, то приходил в себя, пока холм над их головами долбила британская артиллерия. Связь между передовыми позициями роты D и тылом была уничтожена подчистую. По фронту веллингтонцев большинство защитников оказались заперты в тоннелях и блиндажах под обвалами и под плотным артиллерийским огнем. Какое-то время спустя Кершоу попросил одного из корейцев выглянуть и проверить, не светает ли там. Кореец ответил, что ничего не видит, хотя Кершоу подозревал, что он просто не отважился высунуться. Тогда пошел второй и, вернувшись, доложил, что китайцев на позиции больше нет. Еще через час их нашел командир роты. Кершоу вытащили наружу на плащ-палатке и перенесли в джип у подножия Хука. Перед посадкой в поезд до Сеула ему ампутировали голень.

С первыми лучами солнца 29 мая британцы наблюдали уже привычные после сражения разруху и хаос на корейских холмах после битвы: все укрепления, которые с таким трудом выдалбливали в земле месяцами, срыты или обвалены; почва черная от гари; листва, и без того редкая, осыпалась. Вся передовая усеяна обрывками проволоки, мешками с песком, ящиками из-под боеприпасов и всяческими обломками. Веллингтонцы потеряли 149 человек, из них двадцать девять убитыми и шестнадцать взятыми в плен. Потери китайцев предположительно составили 250 убитыми и 800 ранеными. Из-под завалов, образовавшихся во время обстрела, бойцов откапывали часами. Вскоре после рассвета коммунистическая артиллерия заработала снова. Потрепанных веллингтонцев на Хуке сменил другой батальон в ожидании новой пехотной атаки. Ее не последовало. Китайцев тоже изрядно потрепало той ночью. Для батальона, на три четверти состоящего из призывников Национальной службы, которым благодарное отечество выделяло баснословную сумму аж в 1,62 фунта в неделю, веллингтонцы оборонялись просто великолепно.

⁂

Названия холмов Карсон, Вегас и Рино навсегда останутся связаны с корпусом морской пехоты США, который так упорно пытался отбить их в последние месяцы войны. Сержанту Тому Пентони, корректировщику артиллерийского огня в 5-м полку морской пехоты, учебный лагерь показался курортом после суровой католической школы в Нью-Джерси, «где монахини внушали, что погибших в борьбе с коммунистами причислят к святым мученикам». Двадцать шестого марта 1953 года Пентони был с 3-м батальоном 5-го полка позади Вегаса, когда китайцы заняли американские «укрепленные форпосты» и морские пехотинцы отправились отвоевывать позиции. Пентони в ужасе смотрел, как американцы продираются вверх по склону под безжалостным огнем китайцев: «Я привык считать офицеров умными. А тут стоял и думал: “Это же идиотизм. У них план есть вообще?” Такое ощущение, что они решили: “Морпехи должны взять это холм, ударим в лоб, и все тут”»[367]. Днем 27 марта командовавший Пентони старший офицер пункта управления огнем, майор, видя, как пехота по-прежнему ломит вперед, растеряв всех командиров, пришел в такую ярость, что выбил особое разрешение выдвинуться вперед и повести их лично. Два дня спустя его радист вернулся в часть с пистолетом и часами погибшего майора. Мартовские сражения за Карсон, Рино и Вегас обошлись корпусу морской пехоты в 116 человек убитыми из более чем тысячи потерь и вдохновили американских солдат на самые замечательные подвиги за все время корейской войны.

Пентони заметил, что его собственное настроение, его отношение к войне сильно колебалось изо дня в день: «Прямо как расстройство желудка, когда то крутит, то отпускает. В какой-то день чувствуешь себя храбрецом, ничто тебя не мучает, никакие шорохи по ночам не пугают. А на другой день без всякой на то причины ходишь и вздрагиваешь от каждого скрипа». На позициях морской пехоты, в отличие от сухопутной армии, культивировалась «мачистская» атмосфера. Когда китайские громкоговорители с хрипом и лязгом начинали свою пропаганду традиционным зачином «Американские солдаты и офицеры!» – морпехи орали в ответ: «Мы не солдаты, мы морские пехотинцы!» Многие с большой неохотой перемещались с передовой на запасные рубежи – не только потому, что там они получали меньше баллов, приближающих увольнение, но и потому, что на запасных рубежах бойцов изводили подготовкой и инспекциями, при этом всегда могли отправить наполнять песком мешки и копать траншеи, часто с большим риском для жизни, чем на передовой.

Американская балльная система относится к числу самых порочных нововведений этой кампании: чтобы отправиться домой, бойцу требовалось набрать тридцать шесть баллов, при этом на передовой он зарабатывал четыре балла в месяц, в зоне боевых действий три, в стране, где проводилась кампания, но за пределами зоны боевых действий – два. Таким образом, большинство состоящих на боевой службе в американских формированиях могло рассчитывать вернуться на родину примерно через год, а в тыловом обеспечении – через полтора. Профессиональные военные и кадровые офицеры возненавидели эту систему всей душой, поскольку она вынуждала военнослужащих осторожничать и всячески избегать риска по мере приближения заветной даты. Эта система препятствовала сплоченности подразделений, которой добились британцы, отправляя людей в Корею и обратно батальонами. У американцев же каждого заботил только собственный срок командировки. Тем не менее эта система сохранялась и во Вьетнаме на протяжении 1960-х – с точно такими же пагубными последствиями для американской армии.

⁂

Рядовой Джеймс Стулер в шестнадцать лет бросил школу в Нью-Йорке и убежал в морпехи, но его отправили обратно, и в Корею он попал только под самый конец войны – в долину Кымхва с 3-й дивизией. Ирония происходящего открылась ему еще по дороге на фронт, когда грузовик, на котором он ехал с остальным маршевым пополнением, остановила военная полиция и составила протокол за превышение скорости. Даже на этом позднем этапе войны все шло по заведенному порядку, и тяготы жизни и смерти на фронте не убывали. Первые дни на позиции они провели, непрерывно копая землю, потому что оборонительные сооружения, возведенные частью, в которую их влили, состояли из шеста с насаженным на него черепом китайца. В ужасе от перспективы быть убитым командир одного из отрядов во взводе Стулера прострелил себе ладонь. Чтобы скоротать время, новоприбывшие установили оптический прицел к пулемету калибра 12,7, обложили его станок мешками с песком, чтобы не заваливался, и попытались отстреливать китайских передовых наблюдателей.

Потом их командир роты, ретивый молодой первый лейтенант, запланировал диверсионную вылазку, чтобы разбавить рутину. Рейд прошел на редкость неудачно. Пробираясь в темноте, они угодили прямо под прикрывающую бомбардировку американцев. Командир взвода, Данковски, погиб почти моментально. «О’Би, что, черт возьми, теперь нам делать?» – крикнул растерявшийся Стулер радисту О’Брайену. Теперь по ним стреляли китайцы – под пулю угодил командир отделения, побежав вдоль хребта. У Стулера заклинило пулемет. Он вытащил пистолет калибра.45 и выстрелил куда попало, не помня себя от страха и отчаяния. К его ужасу, пуля едва не задела залегшего перед ним американца. Потом ему попало отскочившим острым щебнем по пальцу, онемела вся рука. Взрывом гранаты разворотило лицо его товарищу-пулеметчику. Стулер в ужасе смотрел на вывалившийся из глазницы глаз. «Назад! Отходим!» – орал О’Брайен, перекрикивая какофонию взрывов и рвущейся в ночном небе пиротехники. В долину, обратно к своим позициям, они отступали в беспорядке, забыв о всякой дисциплине. Стулер на скорую руку перевязал товарища с развороченным лицом и повел его вниз, велев держаться за его воротник. Каска с него слетела, и через мгновенье он был оглушен летящим камнем, ударившим его по голове. Как он добрался до позиций, сам не помнил. Они с товарищем перешли вброд ручей по грудь в воде, а потом, как им сообщили позже, преодолели минное поле. Ближе к рассвету над головами измученных бойцов прострекотала пулеметная очередь. Они прижались к земле. «Нас прикончат! – застонал раненый. – Мы погибли!» Стулер прокричал расположившимся впереди американцам, чтобы не стреляли. Они занесли раненого к себе. «Ты только погляди, как раскурочило!» – воскликнул потрясенный санитар, осматривая его лицо. «Вы бы полегче как-то», – одернул санитара Стулер, понимая, что пострадавший еще в сознании. Около половины взвода, отправившегося на диверсионную вылазку, погибла или была ранена. Стулер получил «Бронзовую звезду» за то, что вытащил товарища с поля боя. Ко всеобщему негодованию, командир роты, который никогда не покидал позиций, удостоился «Серебряной звезды». Район боевых действий батальона был назван лагерем Данковски – в честь погибшего командира взвода. Эта душераздирающая драма разыгралась за считаные недели до подписания мира. Из нее и ей подобных произрастали накопившиеся к лету 1953 года разочарование и усталость в войсках.

Глава 17

В поисках мира

1. Коджедо

Самое нелепое в корейской войне – это шестнадцать месяцев противостояния уже после того, как в ходе переговоров в феврале 1952 года было устранено последнее существенное территориальное разногласие, препятствовавшее перемирию. С этой даты до самого окончания войны в июле 1953 года бойцы на фронте продолжали страдать от жары летом и от морозов зимой, получали увечья от мин и напалма, пуль и фугасов; а тем временем в Пханмунджоме за столом переговоров велись другие бои: решался острый вопрос о последующем обмене пленными.

Еще долго после того, как обе стороны оставили всякую надежду добиться решающих территориальных приобретений на поле боя, у них не ослабевало стремление одержать моральную победу или по крайней мере избежать морального поражения. В вопросе о пленных перед командованием ООН стояли две жизненно важные задачи: во-первых, добиться освобождения всех своих людей, удерживаемых в плену коммунистами, и, во-вторых, обеспечить возвращение коммунистам только тех китайских и корейских пленных, содержащихся на Юге, кто хотел этого сам. Западные правительства хорошо помнили о Ялтинской конференции 1945 года, когда союзники, возвращая сотни тысяч освобожденных советских пленных на родину, отправляли их прямиком в кровавые жернова сталинских лагерей.

Первый список военнопленных, оказавшихся в руках коммунистов, предоставленный командованию ООН 18 декабря 1951 года, содержал всего 11 559 имен. Однако в марте 1951 года Пекин и Пхеньян заявляли, что у них в плену находится 65 000 человек. Даже по коммунистическим стандартам это было огромное расхождение. Помимо южнокорейских пленных, оставалось еще восемь с лишним тысяч непонятно куда пропавших американцев. По заверениям китайцев, тысячи южнокорейских военнопленных были отпущены домой, а не значившиеся в списках иностранцы умерли, сбежали, погибли при авианалетах или освобождены на фронте. Но вряд ли Пекин всерьез рассчитывал, что Южной Корее или Штатам такие объяснения покажутся убедительными.

Еще острее и сложнее был вопрос о судьбе пленных коммунистов, находившихся в руках ООН. С точки зрения Пекина и Пхеньяна, было крайне важно, чтобы все они вернулись в лоно народных республик. Такого пропагандистского фиаско, как тысячи «выбравших свободу» вместо того, чтобы вернуться на родину, допустить было нельзя. Второго апреля 1951 года коммунистическая делегация в Пханмунджоме потребовала, чтобы командование ООН подготовило списки пленных, желающих вернуться на север. К ужасу обеих делегаций, только 70 000 человек из общего числа в 132 000 выразили согласие на репатриацию. Ясно было, что такой поворот никак не устроит коммунистические правительства. Началась долгая нудная борьба в духе «кто кого переупрямит», приковавшая внимание всего остального мира к огромным лагерям ООН на островах у побережья Южной Кореи.

⁂

До поры до времени даже после начала войны Коджедо оставался одним из самых живописных мест в Южной Корее. Небольшую рыбацкую деревушку на острове в нескольких милях от порта Пусан обходили стороной те беды и напасти, которые обрушила война на материковую часть. Так продолжалось до 1951 года, когда на острове создали лагерь для военнопленных. Коммунистов партиями привозили в Пусан на грузовиках или на поезде. Затем деморализованные и растерянные пленные проводили в среднем около двух дней в лагере на окраине города, где их допрашивали представители объединенного американо-южнокорейского контрразведывательного центра. Вместо потрепанного обмундирования им выдавали старую полевую форму американского образца, делили по званиям и этнической принадлежности и расселяли в большие палатки, из которых потом вызывали на допросы по одному.

О том, что пришлось вынести пленным из войск ООН в руках корейских коммунистов, написаны миллионы слов. Гораздо меньше известно об обращении с пленными коммунистами на стороне ООН. В лагерях ООН не было ничего даже отдаленно похожего на программу индоктринации, воплощенную в лагерях на Ялуцзяне (Амноккане). Можно не кривя душой утверждать, что условия содержания северокорейских и китайских пленных в южных лагерях ненамного уступали тем, в которых они привыкли жить дома, а кормили их точно лучше и сытнее. Однако пока все беспокоились за британцев, американцев, турок, подвергавшихся жестокому обращению на Севере, почти нигде не упоминалось о бытовой, повседневной грубости по отношению к пленным коммунистам. Множество ветеранов корейской войны из войск ООН подтверждали враждебность и презрение большинства бойцов к гукам, будь то северные корейцы или южные.

Отношение представителей Запада к корейцам и китайцам проистекало из глубоко укорененного убеждения, что это не такие же люди, как они сами, а неразвитые дикари, которые понимают только язык грубой силы, на котором разговаривают друг с другом. На фронте с пленными обращались лучше, тем более что начиная с весны 1951 года их стали особенно ценить за возможность использовать в разведывательных целях. Но в южнокорейских лагерях многие пленные страдали не меньше, чем их «коллеги» по несчастью – в лагерях на Ялуцзяне (Амноккане). «Лагерями в Пусане заведовала военная полиция, которая пленных держала в черном теле, нередко избивая до полусмерти, – говорит рядовой Алан Маджо, служивший санитаром в местах содержания военнопленных в течение десяти месяцев с мая 1951 года. – Полицейские сами провоцировали пленных. Им хотелось разрядки. Всем заправляли солдаты-срочники: офицеры просто не удосуживались пройтись и посмотреть, что там творится»[368].

Из пусанских лагерей пленных перегоняли на десантные корабли в доках и три часа везли морем на Коджедо. Здесь, под сенью высоких холмов, возвышающихся над островом, было построено тридцать семь примыкавших друг к другу огромных лагерей, огороженных колючей проволокой. В начале 1952 года в них содержалось около 70 000 китайских и северокорейских пленных. Плотность их расселения в четыре раза превышала допустимую в федеральных исправительных учреждениях США. Еще 100 000 человек, включая 38 000 родившихся в Южной Корее и призванных в северокорейскую армию во время коммунистической оккупации, были уже отфильтрованы и вывезены с острова.

Заключенные вязли в бездонной трясине безделья и скуки. Ежедневно у них было несколько способов утомиться: каждое утро бригады выносили из лагеря подвешенные на двух шестах, как паланкин, большие металлические бочки с экскрементами, а также рыли дренажные канавы в безнадежных попытках расчистить грязь, покрывавшую весь лагерь. Но большинство пленных просто сидели весь день в палатках, играя в корейскую версию маджонга или в карты, вырезая деревянные фигурки, читая или готовя на крошечных костерках. Во всех лагерях американцы полностью предоставляли пленных самим себе. И тем не менее участь у них была незавидной. В одной из маленьких амбулаторий за воротами лагеря рядовой Маджо нашел широкие возможности для применения своих медицинских навыков:

Организован Коджедо был из рук вон плохо – слишком много людей на одной площадке. Отсюда постоянные бронхиты, пневмония, малярия, дизентерия, конъюнктивит. Очень много было туберкулезников. Много больных с открытыми ранами, которые все еще гнили и мокли. Все ходили завшивленные. Со стиркой дела обстояли плохо: нужно было бы сделать ее принудительной, но этого не сделали. Порошок для уничтожения вшей заключенные не выносили. Еще там была прорва крыс, и, поскольку все прятали еду под циновками, избавления от грызунов не предвиделось. Самый чистый лагерь и самое крепкое моральное состояние были у китайцев. Они были самой дисциплинированной группой на острове[369].

Командование ООН могло утверждать, что, несмотря на все медицинские проблемы, от болезней на Коджедо умерло очень незначительное количество пленных коммунистов, по сравнению с ужасной смертностью на Ялуцзяне (Амноккане). Однако многочисленные свидетельства очевидцев позволяют назвать их условия содержания варварскими, по сравнению, скажем, с теми, что были в лагерях для военнопленных в Германии в 1943 году. Просто тюремщики считали, что такая обстановка приемлема для азиатских крестьян.

Еще более серьезной проблемой было то, какому сброду из американской и корейской армий была доверена их охрана. Маджо и другие свидетели описывают чудовищные конфликты на расовой почве между американскими группами среди охранников, в частности вражду темнокожих и «чикано» по отношению к белым. У служивших на Коджедо жизнь была ненамного слаще, чем у заключенных. Офицеры даже не пытались всерьез навести порядок и поддержать дисциплину. Единственным развлечением были азартные игры и местные проститутки, сплошь и рядом случались пьяные драки и поножовщина. «Ни о каком порядке даже речи не было, – говорит Маджо. – Это был кромешный ад, я постоянно трясся от страха. В казармах драки, в лагере драки. Всех, от кого не было проку на фронте, ссылали служить на Коджедо. Все отбросы стекались к нам – пьянчуги, наркоши, психи, тунеядцы». В феврале 1952 года Маджо, к его несказанному облегчению, добился перевода в автомобильную роту подвоза боеприпасов.

Сержанта Роберта Хупа назначили в 595-ю роту военной полиции на Коджедо в октябре 1951 года, после второго боевого ранения во время службы в 15-м пехотном полку. За пять месяцев на острове он заходил внутрь огороженного проволокой периметра всего однажды, когда сопровождал санитара: «Меня там ни на секунду не покидал страх. Не мог дождаться, когда наконец можно будет выйти»[370]. Хупу никак не удавалось наладить дисциплину среди подчиненных: «Вечно таскались к шлюхам и напивались на дежурстве». В его секторе лагеря было всего три американские и южнокорейские роты военной полиции на 24 000 пленных, которых предполагалось охранять и контролировать. К весне 1952 года уже непонятно было, кому приходится тяжелее – пленным по одну сторону колючей проволоки или охранникам по другую.

Причина всех катастроф, разразившихся в лагерях ООН в 1952 году, крылась в том, что надзор за пленными, уже переправленными в тыловую зону и прошедшими допрос, как и условия их содержания интересовали командование ООН в последнюю очередь. Офицеры и солдаты, назначенные заниматься лагерем, почти поголовно относились к самой никчемной части личного состава американской и южнокорейской армий. Многие охранники обращались с заключенными как с животными. Офицеры же главным образом старались как можно больше дистанцироваться от пленных, оставляя их вариться в собственном соку. Поэтому, когда весной 1952 года коммунисты начали внедрять в лагеря своих агентов, которые намеренно сдавались в плен с целью захвата контроля изнутри, им это удалось без малейшего труда. Остров Коджедо захлестнула буря, подобной которой не видел ни один лагерь для военнопленных за всю историю их существования.

Предвестий грядущего катаклизма ответственные за Коджедо офицеры наблюдали предостаточно. В первые месяцы года множились свидетельства идеологической и военной активности в лагерях. Пленные изготавливали учебные винтовки, форменные кепки, на которые цеплялись значки из бутылочных крышек с красной звездой, флаги, знамена. Они открыто занимались строевой подготовкой на территории лагеря. Комиссары толкали речи перед строем. Появлялись первые признаки беспощадной внутренней дисциплины: пленных жестоко избивали и даже душили насмерть проволокой. Однако надзиратели, глядя на все это, ничего не предпринимали. Заключенных по-прежнему предоставляли самим себе. Выдвинувшиеся из числа пленных вожаки все напористее выдвигали требования: предоставить писчую бумагу, улучшить питание, изменить распорядок дня. Они проверяли американцев на прочность, испытывали их волю. И она оказалась недостаточно сильной. Однажды утром толпа заключенных принялась вышвыривать за проволочную ограду лагеря банки с сардинами и лососем. Это несъедобно, заявляли они, требуя свежей рыбы из Японии. Серьезность своих намерений они подтверждали забастовками. Растерянные надзиратели, боясь ярости этой орды явных фанатиков и отчаянно желая любой ценой добиться покоя, всерьез пытались их задобрить. Сложилась невероятная психологическая ситуация, когда инициатива оказалась в руках заключенных, а надзиратели плясали под их дудку.

Отдельные эпизоды насилия случались еще летом 1951 года. В июне после нападения заключенных на рабочую группу ООН южнокорейцы открыли огонь, в результате семеро погибли и четверых ранило. В августе прошли демонстрации, при подавлении которых на Коджедо девять человек были убиты и двадцать пять ранены, а в Пусане – соответственно восемь и двадцать два. Бунты в сентябре унесли еще двадцать жизней. Еще более зловещее событие произошло 23 декабря, когда медики ООН не смогли спасти десять заключенных, избитых до смерти своими сокамерниками. Найти и наказать убийц никто по-настоящему не пытался. В ту же ночь во время массовой демонстрации в другом комплексе четырнадцать человек погибли и двадцать четыре были покалечены.

В первые месяцы 1952 года градус насилия на Коджедо резко вырос. В феврале командование ООН предприняло первые попытки поочередной проверки пленных, чтобы определить, кто из них желает вернуться на родину – в Северную Корею и Китай. В первом же лагере, куда они явились, коммунистические вожаки, застав охрану врасплох, подняли заключенных в лобовую атаку – со стальными кольями, шипованными дубинами, кистенями с колючей проволокой и небольшими дубинками-«блэкджеками». В результате стычки погиб один американец и семьдесят пять узников. Десятого апреля, когда в 95-й лагерь пришли с обычным визитом американские санитары, чтобы забрать раненого, на них с воплями кинулась толпа заключенных. Комендант Коджедо бригадир Фрэнсис Додд отправил в лагерь за пленными сотню безоружных солдат южнокорейской армии. Один из южнокорейцев просто пропал в завязавшейся потасовке – больше его не видели. В конце концов охранники с вышек попытались прикрыть огнем своих товарищей, оказавшихся внутри, в результате чего был ранен американский офицер и несколько южнокорейцев. Во время другого инцидента, когда пленные устроили штурм лагерных ворот, американский офицер и двое бойцов оттесняли их с помощью 12,7-миллиметрового пулемета, установленного на джипе. Погибли трое заключенных, ранены были шестьдесят, а также четыре южнокорейских охранника.

Коджедо становился, как и хотели коммунисты, вторым фронтом корейской войны. Их целью было одержать крупную пропагандистскую победу – представить Организацию Объединенных Наций как жестоких гонителей и убийц пленных. Для этого фанатики внутри лагеря смогли убедить или заставить тысячи своих несчастных товарищей по заключению бросаться, часто без всяких шансов уцелеть, под пули охранников. И теперь ответственным за лагерь небо казалось с овчинку. От страха они шли на самые нелепые уступки заключенным и позволили их вожакам устроить в лагере идеологический ад. Вместе с тем по мере того, как появлялись сообщения о количестве жертв во время беспорядков на острове, Коджедо все больше становился притчей во языцех для остального мира.

Седьмого мая 1952 года случилось гораздо более серьезное, даже гротескное происшествие. В разгар подготовки к новой политической проверке заключенных в 76-м лагере, где содержались 6400 самых ярых фанатиков, комендант бригадир Додд отправился их урезонить. В 15:15, когда он уже собирался уходить, прозвучал свисток – и вокруг него столпились северокорейцы. Его схватили и взяли в заложники. Над лагерем взметнулось явно заготовленное заранее обращение: «ДОДД ОСТАНЕТСЯ У НАС, ПОКА НЕ БУДЕТ ВЫПОЛНЕНО НАШЕ ТРЕБОВАНИЕ. ЕМУ ГАРАНТИРОВАНА БЕЗОПАСНОСТЬ, ПРИ ПОПЫТКАХ СИЛОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ ТИПА СТРЕЛЬБЫ ЕГО ЖИЗНЬ ОКАЖЕТСЯ ПОД УГРОЗОЙ». На следующий день лагерь, управление которым временно принял заместитель Додда полковник Крейг, осаждали танки, охрана и канонерки с моря. Додду разрешили огласить достаточно несуразные требования пленных: позволить им создать объединение, обеспечить канцтоварами и провести телефон. Риджуэй из Токио дал Ван Флиту указания принять любые необходимые меры, чтобы вернуть контроль над лагерем. Девятого мая Ван Флит явился лично расследовать происходящее. Теперь против толпы безоружных коммунистов за колючей проволокой выступало около 15 000 хорошо вооруженных солдат ООН. Ночью 10 мая после переговоров Додда выпустили целым и невредимым. Но, как обнаружили ошарашенные американцы, Додд подписал документ, в какой-то мере признающий справедливость претензий пленных.

Коммунисты одержали пропагандистский триумф и сумели привлечь к Коджедо внимание остального мира. В последующие дни на остров один за другим являлись официальные и неофициальные гости, и все без исключения осуждали власти за утрату контроля. Британский вице-маршал авиации Бушье докладывал об отсутствии перекличек, открытой демонстрации коммунистических флагов и военном обучении заключенных: «Иными словами, военнопленные коммунисты обладали и до сих пор обладают безусловным контролем над лагерем, в котором они содержатся»[371]. Ван Иттерсон, представитель Нидерландов в Комиссии ООН по Корее, прошедший в свое время японские лагеря для военнопленных, заявил: «Американцы понятия не имеют, как обращаться с азиатскими военнопленными. Из-за того что с заключенными до сих пор церемонятся, они еще больше наглеют. Очевидно, что помочь могут только радикальные меры»[372].

За несколько месяцев после захвата Додда положение дел не только не улучшилось, но даже, наоборот, усугубилось. В беспорядках с июля 1951 года по июль 1952 года погибли 115 заключенных. Попытки американцев утвердить свою власть лишь усугубляли ситуацию. Девятого июня 1952 года газета «Правда» торжествующе сообщила, что американцы применяют газовые камеры и пытки, а также препятствуют изъявлению воли заключенных вернуться на родину. Когда генерал Марк Кларк выразил желание включить в состав войск ООН, охраняющих пленных на Коджедо, символический британский и канадский контингенты, британцы неохотно подчинились, канадское же правительство не один день мучилось сомнениями, готово ли оно позволить своим войскам запятнать себя причастностью к неприглядной ситуации на острове. Возобновлявшиеся коммунистические беспорядки американцы подавляли со всей жестокостью, и погибли еще десятки людей. Коммунистический «журналист» Уилфред Берчетт писал в Daily Worker: «Стали известны два до сих пор не описанных случая массового убийства корейских и китайских пленных в американских лагерях на Коджедо… ‹…› Теперь совершенно очевидно, что согласие не возвращаться домой выбивали из пленных силой». И без того напряженные отношения между Лондоном и Вашингтоном еще больше накалились из-за невозможности узнать подробности о происходящем на Коджедо. Из посольства в Вашингтоне в британское Министерство иностранных дел писали, что это «очередной пример того, как трудно получить в Вашингтоне подробную информацию об операциях в Корее».

Любопытный взгляд со стороны на драматические события в лагерях Коджедо представлен в докладе майора Д. Р. Банкрофта, британского командующего ротой Собственного Его Величества королевского Шропширского легкого пехотного полка, отправленного на остров 25 мая 1952 года. Через несколько часов после прибытия шропширцы «вторглись» в лагерь и изъяли запасы продовольствия, карты побега и контрабанду, которую пленным, вне всякого сомнения, продавала южнокорейская охрана. Через час двое заключенных бежали из лагеря и попросили убежища у британцев. Они сообщили, что комиссары-коммунисты были в ярости оттого, что потеряли лицо, и приказали, чтобы заключенные оказали решительный отпор следующему «вторжению». Банкрофт с изумлением узнал, что в каждом лагере была своя кузница, в которой пленные изготавливали оружие, а бензин для розжига огня им поставляли с американских транспортных средств. Случайные выстрелы охраны, приводившие к гибели или серьезным ранениям, не считались чем-то из ряда вон выходящим. Десятого июня нескольких пленных, пытавшихся укрыться от комиссаров, были заколоты насмерть на глазах у охранников. Когда в лагерь вошли американские военные, чтобы навести порядок, завязался бой. «[Американцы продемонстрировали] высочайшую выдержку и контроль над ситуацией, – докладывал Банкрофт. – Фанатизм, проявленный пленными, вызывал тревогу… ‹…› Даже когда половина лагеря была зачищена и на земле лежало больше ста убитых и раненых, комиссары по-прежнему призывали массы к новым подвигам». Одиннадцатого июня пятнадцать пленных в одном лагере были убиты за ночь комиссарами.

Чтобы преодолеть главенство комиссаров, британцы попытались применить во вверенных им лагерях новый подход. Они внедрили и взяли под свой контроль процедуру выборов ответственных из числа заключенных путем тайного голосования. С тех пор в случае неповиновения пленных их представители должны были молча стоять в углу спортивной площадки без еды и питья до двенадцати часов подряд. Несомненно, они воспринимали это унижение очень болезненно. Когда пленные поднимали в лагере коммунистические флаги, британцы бросали гранаты со слезоточивым газом, пока флаги не убирали. Обстановка на Коджедо начала налаживаться с назначением нового коменданта, генерала Боутнера. О ситуации до его прибытия говорило то, что в первые же дни после вступления в должность он уволил и заменил весь состав штаба прежнего коменданта. Кроме того, началась работа по выдворению из окрестностей лагерей 8000 проституток, к которым бегали утешаться часовые, оставляя свои посты.

Однако проблема отношения охраны к пленным сохранялась. «Все американские военные, – докладывал майор Банкрофт, – считали пленных скотом и обращались с ними соответственно».

Они оскорбляли их словом и делом, обходились со всеми, включая тяжелораненых, крайне грубо. Наблюдая подобное, я интересовался у офицеров и рядовых, считают ли они допустимым аналогичное обращение с нашими пленными в Северной Корее. «Ну так это же дикари», – неизменно слышал я в ответ, а один раз даже: «Все равно конгресс Женевскую конвенцию не одобрил».

Было очевидно, что вожаки [заключенных] способны поднять пленных на бунт, доводя до массовой истерии. Поэтому крайне важно отделить и изолировать самых ярых, как только они начнут что-то затевать. Жестокость их принимает невероятные формы. Обычная пытка – подвесить нарушителя к коньковому брусу палатки за гениталии или засунуть ему в рот шланг с водой, чтобы он медленно захлебывался, и так далее. При выявлении подобных и прочих зверств необходимо немедленно принять меры к освобождению истязаемых. Это делалось редко. Самоуправление у пленных было на высоте, как и моральный дух в этих нечеловеческих условиях. Физическая форма поддерживалась обязательной организованной физподготовкой… ‹…› Северокорейцы показались мне честнее, воинственнее, чистоплотнее и образованнее южан[373].

В августе 1952 года этот крайне тревожный отчет майора Банкрофта был направлен в Министерство иностранных дел. К тексту прилагалось примечание одного из сотрудников: «Доклад подтверждает другие получаемые нами свидетельства о том, как американцы свободно изъявляют на Дальнем Востоке “отвращение к азиатам”. Нет нужды подчеркивать, насколько вредит такое отношение нашему общему делу. Мы полагаем, если бы Объединенный комитет начальников штабов США принимал практические меры по индоктринации, поведение представителей вооруженных сил США можно было бы значительно улучшить»[374]. Возможно, эти комментарии, предназначенные, разумеется, для внутреннего пользования в Уайтхолле, звучат несколько самодовольно и покровительственно, однако серьезность проблемы отношения американцев к пленным на Коджедо подтверждают и американские доклады в Вашингтон. Роковое сочетание некомпетентности, попустительства и бытовой грубости надзирателей позволило коммунистам одержать кровавый триумф в своей пропагандистской борьбе.

C лета 1952 года американцы пытались вернуть контроль над пленными, разделяя их и перетасовывая между многочисленными лагерями на острове. Однако кровопролитные мятежи это не остановило. Четырнадцатого декабря около 3600 из 9000 пленных на Пэннёндо вступили в ожесточенный бой с охраной, на которую они надвигались шеренгой, сцепив руки и кидая камни и другие снаряды. В схватке погибли восемьдесят четыре заключенных, еще сто двадцать были ранены, прежде чем удалось навести порядок. Обращение с пленными коммунистами по-прежнему вызывало резонанс. «ООН отказывается возвращать на родину пленных, которых там почти наверняка ждет расстрел, – комментировала лондонская Daily Mail 18 декабря. – Однако эта гуманистическая политика окажется во многом бессмысленной, если пленные и дальше продолжат гибнуть в лагерях под пулями, пусть даже выпущенными в процессе самообороны». Но как же в таком случае, учитывая фанатизм и кровожадность комиссаров в лагерях, контролировать заключенных? Делегат Международного Красного Креста полковник Фред Бьери докладывал с Коджедо:

Многие представители пленных сообщают нашему делегату о том, что их очень беспокоит проблема репатриации. Из их утверждений следует, что в лагерях есть как северные и южные корейцы (и военнопленные, и интернированные гражданские), желающие вернуться в Северную Корею, так и северные и южные корейцы, желающие остаться в Южной Корее. Многие китайские военнопленные хотят отправиться на Тайвань. Многие из тех, кто сейчас живет бок о бок с носителями противоположной политической идеологии, боятся выражать свое истинное мнение; других принуждают делать заявления, противоречащие их желаниям, свои же товарищи. Наш делегат утверждает, что можно четко проследить последствия политического давления (с обеих сторон), оказываемого на военнопленных самими же военнопленными. Большинство инцидентов, происходивших до сих пор, было обусловлено сугубо политическими мотивами[375].

Бьери и генерал Боутнер обсудили неразрешимую, казалось, проблему террора, устроенного заключенными-коммунистами: «Комендант сожалел об этих инцидентах, но объяснил, как трудно держать каждую палатку под наблюдением в полной темноте. Эти избиения, увы, часто приводящие к гибели, происходят стремительно и выполняются организованными группами. Даже если кто-то из заключенных знает виновных в лицо, свидетельских показаний они давать не будут из страха»[376].

В последние месяцы войны какое-то подобие контроля над пленными коммунистами в лагерях ООН все же удалось установить. Однако западные державы ждало еще одно горькое напоминание о том, что корейская война ведется по новым правилам, далеко выходящим за рамки исторического опыта демократических государств.

2. «Я отправлюсь в корею»

К лету 1952 года усталость от корейской войны в странах – членах ООН, и в первую очередь в Соединенных Штатах, стала невыносимой. Все большую неловкость вызывали и выходки президента Ли Сын Мана. Риджуэя, назначенного командовать армиями НАТО в Европе после генерала Дуайта Эйзенхауэра, сменил в токийском штабе генерал Марк Кларк, ветеран итальянской кампании Второй мировой. В преддверии безобразного фарса, который в Южной Корее назывался выборами, Кларк по телеграфу обсудил с командующим 8-й армией Ван Флитом возможные последствия поражения Ли Сын Мана – в том маловероятном случае, если народу Южной Кореи дадут сделать такой выбор:

«В том призрачном случае, если президент Ли примет поражение с достоинством, – сардонически заметил Кларк, – рекомендуется убедить его послужить отчизне, совершив за счет ООН мировое турне с лекциями, в которых он будет рассказывать о проблемах и нуждах своей страны».

Однако если Ли Сын Ман начнет активно противиться выдворению из Кореи, ООН придется нелегко: «У нас не хватит войск противостоять масштабному наступлению коммунистов, удерживать безоговорочный контроль над военнопленными на Коджедо и одновременно подавлять крупные гражданские беспорядки в тылу. Поэтому придется в какой-то мере забыть о гордости до тех пор, пока Ли не доведет нас своими дьявольскими противоправными действиями до точки, в которой мы будем вынуждены принять меры».

Иными словами, Штатам и ООН предлагалось терпеть, стиснув зубы, практически любые политические бесчинства в Сеуле. Ситуация на фронте угнетала не меньше. «…Судя по всему, при нынешнем потенциале (в исконном смысле слова) и текущей политике невозможно разработать курс военных действий, гарантирующих удовлетворительное завершение борьбы в Корее», – сообщал помощник начальника штаба по оперативным вопросам и планированию 15 сентября 1952 года.

Проблема Кореи – это, по сути, часть более широкой азиатской проблемы, проистекающей из агрессивной позиции и действий коммунистического Китая. Объединенный комитет начальников штабов постановил, что цели, политика и курс действий Соединенных Штатов в Азии необходимо пересмотреть, чтобы определить, какую долю военных ресурсов Соединенных Штатов можно направить на отражение коммунистической агрессии Китая[377].

Это был крик души Пентагона, адресованный правительству Штатов: «Что мы делаем в Корее? Скоро ли сможем оттуда убраться?» Кулуарная полемика в кабинетах и коридорах вашингтонских ведомств полностью вторила той, что велась весь этот год среди широкой публики на избирательных площадках страны.

В первые месяцы 1952 года Штаты бурно обсуждали перспективы Трумэна остаться на третий срок. К концу 1950 года в опросах Гэллапа «благоприятные» рейтинги составляли 46 %, и это были самые высокие цифры за время его президентства. Весь остальной срок показатели одобрения его деятельности не поднимались выше 32 %, а порой падали и до 23 %. Двадцать девятого марта 1952 года на ежегодном ужине в День Джефферсона – Джексона в Арсенале Национальной гвардии в Вашингтоне Трумэн объявил, что выставлять свою кандидатуру на третий срок не будет. Впоследствии он объяснял свое решение убеждением, что двух сроков достаточно для любого президента и, если бы счел нужным баллотироваться, вполне мог бы выиграть выборы и остаться в Белом доме. В действительности надеяться на победу вряд ли приходилось, особенно когда стало окончательно ясно, что его соперником от республиканцев будет самый прославленный полководец Америки из живших в то время – Дуайт Эйзенхауэр. В начале апреля Эйзенхауэр попросил освободить его от исполнения обязанностей Верховного главнокомандующего войсками НАТО в связи с «неожиданными успехами на политическом поприще». Большую часть этого года Эйзенхауэр пытался создать впечатление, что его выдвинули по настоянию публики, а не потому, что он принял сознательное и честолюбивое решение баллотироваться. По той же причине он тщательно избегал высказываться в открытую о своих политических намерениях или предполагаемом курсе. Он просто Айк[378], и он полагает, что его изберут за то, что он собой представляет, а не за туманные обещания. Он был почти прав. Адлай Стивенсон, губернатор Иллинойса, которого выбрал своим преемником Трумэн, не мог сплотить вокруг себя даже собственную Демократическую партию, не говоря уже о стране. Эйзенхауэра же с его широкой улыбкой, добродушными изъявлениями лучших намерений, осмотрительной уклончивостью в высказываниях по поводу маккартизма и неоспоримой славой национального героя одолеть было невозможно. Дуглас Макартур выглядел жалко, все еще не оставляя надежды на выдвижение от республиканцев. На съезде партии он получил всего десять голосов. Эйзенхауэр победил в первом же туре, набрав 595 голосов против 500, отданных за Тафта.

Было бы ошибкой предполагать, что ведущее место в избирательной кампании 1952 года отводилось поискам пути отступления с поля брани. На самом деле люди на передовой, которые то дрожали от холода, то плавились от жары, имели все основания для недовольства оттого, что сидящие дома соотечественники как будто совершенно о них забыли. Однако усталость от войны в Корее сыграла свою роль не только в снижении рейтинга Трумэна, но и в выборе президентом Дуайта Эйзенхауэра. Корея стала четвертой одиозной «К» – после Коррупции, Криминала и Коммунизма. Последние отголоски фанфар Нового курса погрязли в шумихе вокруг коррупционных скандалов в нечистоплотном правительстве. Теперь уже мало кому из американцев, да и в принципе кому-либо на Западе грела душу мысль, что корейская война ведется ради высоких целей. К этому времени вся благородная борьба была запятнана и скомпрометирована многочисленными неувязками, которые поколением позже проявятся и в Индокитае. Это и бесславный характер самой войны, не сулящей военных успехов; и стыд от необходимости сражаться за режим, ставший едва ли не синонимом коррупции и некомпетентности; и трудности с превращением южнокорейской армии в хотя бы какое-то подобие равного противника для китайцев; и нежелание союзников Америки пропорционально разделить с ней бремя этой борьбы. Корея расшатала политическую волю американцев, когда ни о каком Вьетнаме еще даже речи не было.

Несмотря на благородство обоих кандидатов в президенты, избирательная кампания 1952 года, осененная мрачной тенью маккартизма и священной войны с коммунизмом, стала одной из самых отвратительных кампаний современной эпохи. Макартур возражал против кандидатуры Эйзенхауэра отчасти потому, что считал его недостаточно рьяным борцом с коммунизмом как дома, так и за рубежом. Но, как ни парадоксально, очень немногие американские консерваторы призывали ужесточить военную политику в Корее – единственном поле боя, где с коммунизмом действительно сражались с оружием в руках. Маккарти и его приспешники заявляли, что Америка лишь понапрасну льет кровь своих граждан в борьбе, которую само правительство не считает правой. Их изоляционизм препятствовал любому проявлению энтузиазма по поводу большей вовлеченности Америки в азиатскую кампанию. Они, как и большинство их соотечественников, желали вывести американские войска из Кореи. Оставалось только придумать, как сделать это с наименьшими репутационными потерями.

Джон Фостер Даллес, архитектор внешней политики Эйзенхауэра, почти на всем протяжении его президентства, начиная с избирательной кампании, считал, что решение Трумэна вступить в корейскую войну было «отважным, оправданным и отвечало интересам страны». Вместе с тем он полагал, что сама стратегия Трумэна – Ачесона, направленная на сдерживание Советского Союза ограниченными действиями и реакцией, позволила русским самим выбрать, где, когда и как сразиться с Соединенными Штатами. Даллес полагал, что военная и внешняя политика Америки должна быть организована таким образом, чтобы страна могла использовать всю свою мощь. Именно он создал концепцию «массированного возмездия», которая вызывала обеспокоенность Эйзенхауэра. Даллес предлагал держать Советский Союз в состоянии постоянной неопределенности и сомнений относительно того, где и когда Штаты в ответ на агрессию коммунистов нанесут ядерный удар. Эта политика означала, что Америка не заинтересована в том, чтобы погрязнуть в ограниченных локальных войнах на полях сражений с клиентами Советов где-то на другом краю земли. Даллес выступал за выход из корейской войны.

В начале избирательной кампании высказывания Эйзенхауэра по поводу Кореи были не только расплывчатыми, но и неумными. В одном из выступлений в августе он заявил, что правительство совершило серьезную ошибку, выведя американские войска из Кореи в 1949 году, «несмотря на признаки угрозы с Севера»[379]. В действительности Эйзенхауэр сам входил в Объединенный комитет начальников штабов, сообщивший правительству в сентябре 1947 года, что дальнейшее военное присутствие в Корее «не представляет большого стратегического интереса» для Соединенных Штатов. Трумэн был крайне недоволен позицией Эйзенхаэура. Он и остальные демократы продолжали требовать, чтобы Эйзенхауэр четко обозначил свои намерения по поводу войны в случае своего избрания.

На вопрос Трумэна ответили редактор журнала Life Эммет Джон Хьюз, ставший спичрайтером Эйзенхауэра, и Герберт Браунелл, руководивший его предвыборной кампанией. За ужином в нью-йоркской квартире Браунелла они долго пытались нащупать то решающее заявление, которое мог бы сделать их кандидат, не связывая себя при этом никакими обязательствами. Именно Хьюз подхватил идею, что Эйзенхауэр должен пообещать отправиться в Корею и лично оценить положение дел. Затем они с Браунеллом составили для Айка единственную простую и короткую фразу: «Я отправлюсь в Корею». Самого кандидата эта идея, как и выстроенная вокруг нее речь, не прельщала. Однако 24 октября в Детройте, несмотря на сомнения некоторых советников, он все-таки решился. В заключение своей речи в Масонском храме, которую транслировали по общенациональным телеканалам, Эйзенхауэр заявил, что первостепенной задачей для него после вступления в должность президента будет завершить войну в Корее: «Для этого потребуется поехать в Корею лично. И я туда поеду. Только так я смогу понять, как послужить американскому народу в борьбе за мир. Я отправлюсь в Корею».

Эта фраза вошла в учебники американской политики, поставив точку в победоносной кампании Эйзенхауэра. Две недели спустя его избрали президентом Соединенных Штатов 33 936 234 голосами против 27 314 992. Двадцать девятого ноября 1952 года он исполнил свое обещание. В условиях строжайшей секретности, скрыв свое отсутствие в Нью-Йорке с помощью тщательно разработанного плана прикрытия, включающего среди прочего череду визитов известных лиц в его пустующую квартиру, Эйзенхауэр полетел в Корею.

Там избранный президент провел три дня. Он посетил мобильный армейский хирургический госпиталь и побеседовал с ранеными. Побывал на расстоянии слышимости артиллерийского огня на передовой и проинспектировал некоторые войска. Провел час, беседуя с озлобленным и подозрительным Ли Сын Маном. Большую часть времени он уделил генералу Марку Кларку. Он виделся с командующим 8-й армией генералом Джеймсом Ван Флитом. Дал пресс-конференцию, на которой признал проблематичность достижения «несомненной и окончательной победы без серьезного риска расширения войны». Однако Америка, добавил он, «доведет начатое до конца». С этим он отбыл обратно в Нью-Йорк.

Жест был сделан. О том, что это был не более чем жест, говорят последующие свидетельства Кларка и Ван Флита, предполагавших поучаствовать в долгом обсуждении возможных вариантов военных решений, но обнаруживших, что Эйзенхауэра заботит прямо противоположное: как наилучшим образом добиться перемирия. Высокопоставленный гость перелетел из Сеула на остров Уэйк, откуда вместе с Джоном Фостером Даллесом и другими именитыми советниками отправился в трехдневное плавание на Гавайи на крейсере «Хелена». Остальной мир думал, что все эти три дня делегация усиленно обсуждает корейский вопрос. В действительности же практически ничего существенного в этом плавании не обсуждалось. Цель нового правительства в отношении Кореи была определена: прекращение огня. Оставалось решить одно: как добиться этого от коммунистов.

Одним из первых предложил решение Макартур. Не дожидаясь, пока Эйзенхауэр обретет твердую почву под ногами, отставной главнокомандующий заявил во всеуслышание, что у него есть план окончания войны, который он изложит президенту, когда тот изъявит желание. Семнадцатого декабря два генерала встретились дома у Даллеса. Макартур представил Эйзенхауэру пространный меморандум, в котором доказывал, что Штаты должны потребовать от Советского Союза объединения Кореи и Германии. Нейтралитет объединенных стран будут гарантировать две супердержавы. Если Москва на это не пойдет, следует «очистить Северную Корею от вражеских войск. Осуществить это можно за счет ядерных бомбардировок сосредоточения войск противника и военных объектов в Северной Корее, а также засева полей подходящими радиоактивными материалами, побочными продуктами ядерного производства, чтобы перекрыть противнику основные пути снабжения и сообщения, ведущие на юг от Ялуцзяна (Амноккана), одновременно выполняя высадку десанта на обоих побережьях Кореи».

Это был прискорбный постскриптум к великой военной карьере, печальное зрелище престарелого вояки, посылающего молнии Юпитера в пустоту. «Генерал, – осторожно начал Эйзенхауэр, – это что-то новое. Мне придется изучить договоренности между нами и нашими союзниками по поводу ведения этой войны, потому что, если мы собираемся бомбить базы по ту сторону от Ялуцзяна (Амноккана), если мы собираемся продлить войну, нам нужно убедиться, что мы не оскорбим тем самым весь… свободный мир и не поступим вероломно». Макартур вернулся ни с чем. Через две недели Трумэн сложил с себя обязанности президента, кляня про себя обоих генералов, но прежде всего, наверное, Эйзенхауэра. Ему казалось, что уж кто-кто, но Айк-то должен был понимать. Айк, пытавшийся сделать вид, что бесславного ухода из Кореи можно избежать, на самом деле был настроен его обеспечить.

Первым шагом нового правительства в отношении Кореи было резкое увеличение личного состава южнокорейской армии примерно до 655 000 человек, предполагаемые затраты на которое должны были составить около миллиарда долларов в год. Таким образом они надеялись переложить основное бремя войны с Соединенных Штатов на корейский народ. Ровно теми же недостатками, которые крылись в этой «кореизации», будет обладать «вьетнамизация» двадцать лет спустя. Хотя боеспособность южнокорейской армии действительно существенно выросла со времен самого низкого ее уровня в 1950–1951 годах, происходящее в зоне боевых действий по-прежнему говорило о том, что корейские формирования вряд ли смогут сразиться с китайским противником на равных. Но, в отличие от вьетнамизации, кореизация не подверглась решающему военному испытанию. Программа началась только весной 1953 года.

Событием, оказавшим гораздо более непосредственное влияние на мирные переговоры в Корее, стал проведенный Америкой в январе испытательный взрыв первого ядерного устройства такого размера, который можно было приспособить для артиллерии, – тактического ядерного оружия. В докладе, представленном 27 марта, Объединенный комитет начальников штабов признал актуальность этой разработки для патовой ситуации в Корее:

Эффективность ядерного оружия с точки зрения возможности добиться более значимых результатов при меньших затратах усилий в достижении целей США, связанных с Кореей, указывает на желательность пересмотра политики, которая сейчас ограничивает применение ядерного оружия на Дальнем Востоке… ‹…›

Учитывая широкомасштабные вероятные последствия развития эффективного потенциала обычных видов вооружений на Дальнем Востоке, следует рассмотреть возможность своевременного применения ядерного оружия против военных целей, влияющих на операции в Корее, и запланировать его боевое применение как дополнение к любому возможному военному варианту действий, включающему прямые действия против коммунистического Китая и Маньчжурии.

Девятнадцатого мая Объединенный комитет начальников штабов рекомендовал воздушные и морские операции прямого действия против Китая и Маньчжурии, включая применение ядерного оружия. Они убеждали, что не должно быть постепенной эскалации, необходим резкий внезапный удар. На следующий день Совет национальной безопасности одобрил рекомендацию Объединенного комитета.

Госсекретарь Даллес в это время находился с визитом в Индии. Он сообщил индийскому премьер-министру Неру, что Чжоу Эньлая необходимо предупредить: если в ближайшее время в Пханмунджоме не будет подписан мир, Соединенные Штаты начнут бомбардировки к северу от Ялуцзяна (Амноккана). Пентагон недавно успешно провел испытания ядерных артиллерийских снарядов. Подтекст был очевиден. Не меньшее значение имело и публичное заявление Эйзенхауэра о том, что 7-й флот больше не будет препятствовать военным операциям между Тайванем и материковой частью Китая. Гоминьдановские партизаны, вооруженные и обученные ЦРУ, начали воплощать в жизнь интенсивную программу диверсионных рейдов в материковой части, совершив, согласно утверждениям Пекина, более двухсот вылазок в первые пять месяцев 1953 года.

Мы никогда не узнаем наверняка, насколько близки были Штаты к тому, чтобы применить ядерное оружие против Китая весной и летом 1953 года или до какой степени были блефом предостережения Даллеса и исследование Объединенного комитета. Если цель была такова, можно не сомневаться: блеф удался. От своих агентов в Штатах и в Европе Москва, безусловно, узнала об успехах Америки в разработке тактического ядерного оружия и о том, что Вашингтон, сменив политику, активно рассматривает его применение. Даллеса русские опасались и склонны были верить, что он слов на ветер не бросает. Американская политика становилась более уверенной. В 1950 году колебания администрации были во многом обусловлены восприятием военной уязвимости Штатов. К 1953 году программа перевооружения была успешно реализована; производство летательных аппаратов вышло на высокий послевоенный уровень; Соединенные Штаты меньше боялись Советского Союза и меньше сомневались в собственной способности противостоять ему. После возвращения из Кореи Эйзенхауэр сказал: «Мы имеем дело с противником, на которого нельзя произвести впечатление словами, какими бы красноречивыми они ни были, – только поступками, совершенными при тех обстоятельствах, которые мы выберем сами»[380]. На совещании Совета национальной безопасности в начале февраля Даллес говорил о необходимости сделать идею применения ядерного оружия более приемлемой. Он «рассуждал о нравственной проблеме; о запрете на применение ядерной бомбы; о том, что Советам удалось успешно выделить атомное оружие в особую категорию. По его мнению, следовало попытаться избавиться от этого разграничения». На том же совещании Эйзенхауэр предложил использовать в качестве полигона для демонстрации действия тактической ядерной бомбы район Кэсона в Северной Корее как «подходящей мишени для оружия подобного типа»[381]. К марту Эйзенхауэр и Даллес «единодушно полагали, что так или иначе табу, связанное с применением ядерного оружия, необходимо устранить»[382]. На особом заседании Совета национальной безопасности в марте Эйзенхауэр заявил, что «подходящих тактических целей немного, [но несмотря на это]… он полагает, если за счет этого удастся одержать крупную победу в Корее, оно того стоит»[383].

Как видим, Эйзенхауэр и его старшие советники весьма непредвзято рассуждали о вероятном применении ядерного оружия в Корее. Однако сегодня нам по-прежнему трудно поверить в то, что, если бы военная ситуация в Корее не изменилась, Эйзенхауэр санкционировал бы его применение. Вполне вероятно, что он отважился бы на это, если бы китайцы устроили какую-нибудь новую опасную военную провокацию. Но если бы Америка просто так, без всякого повода, хладнокровно воспользовалась ядерным оружием во время патовой военной ситуации в зоне боевых действий, Эйзенхауэр столкнулся бы с бесспорным резким и продолжительным неприятием и негодованием со стороны союзников Америки по всему миру. А он был человеком осмотрительным и гуманным. Поэтому вряд ли он пошел бы на такие радикальные меры.

Однако весной 1953 года русские и китайцы практически позволили убедить себя в том, что новая администрация готова применить ядерное оружие, если Штатам не дадут уйти из Кореи с честью. После долгих месяцев топтания на месте переговоры в Пханмунджоме наконец сдвинулись с мертвой точки и начали стремительно набирать ход.

3. Последнее действие

Уже почти два года было очевидно, что корейскую войну не удастся завершить ни на условиях, предусматривающих объединение страны, ни на условиях демонтажа какого-либо из подконтрольных режимов на Севере или на Юге. Во время бесконечного противостояния, когда каждая из сторон боролась за сохранение своего реноме, доминирующим вопросом оставалась судьба пленных на противоположных концах Корейского полуострова. Пленные. Все всегда упиралось в пленных. Они больше не были даже военнопленными в историческом смысле, они превратились в заложников, обращение с которыми и избавление от которых стали основными вопросами жесткого торга в эти последние, уже бесплодные месяцы корейской войны.

В декабре 1952 года, когда Красный Крест в Женеве призвал в качестве «мирного жеста» провести обмен больными и ранеными пленными в Корее, Марк Кларк готов был откликнуться, но Советы и Китай отклонили предложение. Затем 28 марта Ким Ир Сен и маршал Пэн Дэхуай не только внезапно выразили согласие на обмен, но и заявили, что это путь урегулирования будущего всех военнопленных, а также прекращения огня, «которого так жаждут люди во всем мире». Чжоу Эньлай подтвердил намерение в своем выступлении на пекинском радио 30 марта. И хотя он повторил, что Китай отказывается от такого варианта обмена, при котором какие бы то ни было китайские или северокорейские пленные останутся в руках ООН, теперь он предлагал всех неопределившихся пленных передать нейтральному государству для дальнейшего расследования. Со стороны Советского Союза министр иностранных дел Молотов 1 апреля поддержал предложение Чжоу Эньлая и, в свою очередь, предложил помощь Москвы в его осуществлении.

Поначалу Вашингтону заявление китайцев показалось глубоко подозрительным. Снова и снова за прошедшие два года любые, казалось бы, простые предложения Пекина при ближайшем рассмотрении допускали настолько разнообразное толкование, что оказывались несостоятельными. Однако 11 апреля в Пханмунджоме офицеры связи и взаимодействия за столом переговоров, к своему немалому изумлению, почти сразу добились согласия коммунистов на операцию «Малый обмен». Семьсот китайцев и 5100 корейцев должны были отправиться на Север, 450 корейцев и 150 представителей других национальностей – на Юг. Обмен был произведен в Пханмунджоме с 20 апреля по 3 мая.

Когда Запад узнал, в каком состоянии находятся вернувшиеся западные пленные, поднялась новая волна негодования по поводу ведения войны коммунистами: кроме ран и увечий, которыми никто не занимался месяцами, даже годами, многие были истощены длительным голодом или психологически сломлены. Тем не менее сразу же начались переговоры по поводу следующего обмена: 26 апреля делегации ООН и коммунистов впервые за полгода встретились в Пханмунджоме в полном составе. Главным вопросом повестки дня был выбор нейтральной «карантинной страны», где можно было бы держать пленных, отказывающихся от возвращения на родину. ООН предложила Швейцарию и крайний срок пребывания в карантине не более двух месяцев. Китайцы отвергли Швейцарию и потребовали установить карантинный срок в полгода. В качестве альтернативной нейтральной зоны китайцы – после настоятельных просьб – назвали Пакистан. Однако потом коммунистическая делегация, судя по всему, одумалась. Коммунисты перестали настаивать на том, чтобы политическая проверка непременно проходила за пределами Кореи, сократили запрашиваемый карантинный срок с полугода до четырех месяцев и потребовали создания Комиссии нейтральных стран по репатриации, в состав которой предлагали включить Польшу, Швейцарию, Чехословакию, Швецию и Индию.

Американцы наконец убедились в том, что коммунисты искренне стремятся к миру. Сталин умер, и в тени кремлевских стен политику вершили новые силы, пусть и не менее враждебно настроенные к Западу. По иронии судьбы именно в этот момент Даллеса охватили сомнения: не прогадает ли Запад, заключая мир на условиях статус-кво в зоне боевых действий. Корея была для Штатов единственным на всю планету полем «горячей» войны с коммунистами. Неужели они должны сейчас пожертвовать единственной возможностью растоптать противника на глазах всего мира? «Вряд ли нам удастся многого добиться соглашением по Корее, пока мы не продемонстрируем всей Азии наше бесспорное превосходство, спустив с Китая семь шкур», – заявил госсекретарь Эммету Хьюзу. Но Эйзенхауэр к этому времени уже целиком и полностью настроился на то, чтобы уладить дело миром, поэтому Даллесу пришлось похоронить свои сомнения.

В конце концов американцы сочли, что обеспечили себе перевес за столом переговоров. Складывалось впечатление, что время поджимает коммунистов даже сильнее, чем ООН. Марк Кларк запросил и получил у Вашингтона разрешение воспользоваться преимуществом до конца. ВВС дальневосточной зоны усилили бомбардировки, в том числе нанося удары по плотинам в Северной Корее с целью уничтожить посевы и запасы продовольствия. Делегация ООН в Пханмунджоме огласила новое и, как декларировалось, окончательное предложение: в пределах девяноста дней одна нейтральная страна должна отобрать на территории Кореи всех пленных, отказывающихся от репатриации. Если это предложение будет отвергнуто, все северокорейцы, не желающие возвращаться на родину, будут в течение месяца в одностороннем порядке освобождены в Корее. Одновременно будут усилены воздушные налеты ООН на Севере.

Но пока Запад с нетерпением дожидался урегулирования в Пханмунджоме, которое должно было положить конец затянувшейся патовой ситуации, так утомившей союзников, в Южной Корее подогревались и уже достигали точки кипения совсем другие эмоции. Для президента Ли Сын Мана и его сторонников грядущее прекращение боевых действий, обеспечивающее мир иностранным союзникам Сеула, значило крушение всех надежд. К извечному маниакальному упрямству Ли Сын Мана теперь добавилась озлобленность. Он ясно видел, что Эйзенхауэр намерен согласиться на прекращение огня на условиях окончательного разделения Кореи, а значит, сохранения серьезной угрозы сеульскому правительству со стороны коммунистов. Президент Южной Кореи снова и снова заявлял, что никогда не одобрит соглашение, не предполагающее выдворения китайцев из Северной Кореи и эффективной демилитаризации Севера. Предостережениями о намечающемся предательстве американцев ему удалось пронять даже тех соотечественников, которые его откровенно не выносили. Даже если к антиамериканским выступлениям в крупных городах подстрекали агенты Ли Сын Мана, многие корейцы участвовали в них из искреннего страха за будущее своей страны в том случае, если американцы уйдут, оставив Южную Корею на растерзание коммунистам за линией прекращения огня. К отчаянным протестам присоединились даже оппозиционные политики в Национальном собрании. Тогда Ли Сын Ман откровенно пригрозил Эйзенхауэру: если в Пханмунджоме будет подписано соглашение, позволяющее китайцам остаться в Северной Корее, южнокорейская армия продолжит сражаться своими силами, сколько понадобится, пока коммунисты не будут отброшены на северный берег Ялуцзяна (Амноккана). Пусть в военном отношении эта угроза не имела оснований, с точки зрения политики и дипломатии она вызывала серьезную тревогу. Ли Сын Ман мог своими действиями подорвать сами основы переговоров.

Марк Кларк усердно старался развеять страхи корейского президента. Увеличение армии Республики Корея продолжится независимо от исхода переговоров в Пханмунджоме, заверял Ли Сын Мана американец. Он полагал, что ему удалось убедить Ли в тщетности стремления саботировать мирные переговоры. Кларк телеграфировал Объединенному комитету начальников штабов: «Он пытается выторговать договор об обеспечении безопасности, выхлопотать побольше экономической помощи и создать у своего народа впечатление, будто он обладает голосом в переговорах о мире». Бесконечно упрямый кореец не собирался уступать.

Так же как и китайцы. Двадцать шестого апреля их делегация на мирных переговорах внесла новое предложение относительно пленных: через три месяца после прекращения огня всех отказавшихся от репатриации надлежит отправить на полгода в нейтральную страну, где к ним будет обеспечен доступ представителям их собственного правительства. Те, кто по окончании этой процедуры по-прежнему будут отказываться от репатриации, останутся в заключении до следующих переговоров, призванных решить их судьбу. Все встречные предложения американцев отметались. Четыре дня коммунисты наседали на делегацию ООН за столом переговоров, возвращаясь к тому же пустословию и бессмысленному сотрясанию воздуха, которыми отличались первые этапы процесса. Наконец в переговорах был объявлен перерыв. Кларк принялся консультироваться с Вашингтоном.

К стыду американца, теперь его правительство намеревалось пойти на те самые уступки, от которых так долго отказывалось, что неминуемо влекло новый поворот в отношениях с президентом Ли: делегация ООН собиралась дать согласие на передачу китайцев и корейцев, отказывающихся от репатриации, на попечение индийской нейтральной наблюдательной комиссии. Ярость Ли Сын Мана, получившего это известие, низвела отношения между Вашингтоном и Сеулом до самого низкого уровня за все время войны. Кореец угрожал вывести свою армию из-под командования ООН. Американцы, в свою очередь, начали спешную секретную подготовку плана «Эверреди» (EVER-READY) – военно-политической операции по захвату контроля над Южной Кореей и нейтрализации режима Ли Сын Мана. Необходимость проведения операции «Эверреди» могла возникнуть, если бы Ли отверг условия перемирия в Пханмунджоме. Тогда корейский президент «был бы взят под охрану без связи с внешним миром», а руководителем государства был бы назначен его премьер-министр Чан Тхэк Сан, либо, если бы тот не согласился, страна перешла бы под контроль военного правительства. Двадцать девятого мая Даллес и министр обороны Уилсон предоставили Кларку полномочия предпринимать любые шаги, которые он сочтет нужным, в случае «опасной чрезвычайной ситуации». Открыто заключение Ли Сын Мана под стражу они не одобрили, однако предоставили главнокомандующему почти неограниченную свободу действий в случае внутреннего кризиса в Корее.

К 25 мая стало очевидно, что коммунисты готовы согласиться на модифицированные предложения американцев, касающиеся обмена пленными. Марк Кларк лично приехал к Ли Сын Ману домой, чтобы сообщить ему эту крайне неприятную новость. Ли Сын Ман принял его в одиночестве, резко осудил предложение перемирия и глупый курс Соединенных Штатов на умиротворение коммунистов. Уезжая, Кларк по-прежнему не мог сказать наверняка, что намерен предпринять кореец. Переговоры в Пханмунджоме продолжались. Восьмого июня наконец удалось прийти к соглашению по поводу условий возвращения пленных на родину. Желающих отправиться домой предполагалось обменять немедленно, а нежелающих – передать Комиссии по репатриации, обеспечив к ним свободный доступ представителей их правительств в течение девяноста дней. Затем их дальнейшая судьба будет обсуждаться еще тридцать дней на «политическом совете». После этого оставшиеся получат статус гражданских лиц.

Ночью 18 июня 1953 года, когда подробности этого соглашения все еще уточнялись, главные ворота огромного лагеря для военнопленных в Пусане вдруг распахнулись, к немалому изумлению и замешательству немногочисленных служивших там американцев, и толпа северокорейцев потоком хлынула в поля под безразличными взглядами южнокорейской охраны. То же самое происходило в трех других лагерях этой части страны. Около 25 000 северокорейцев, выразивших нежелание возвращаться на родину после подписания перемирия, растворились в ночи. Президент Ли Сын Ман сделал свое дело. Сеульское радио предупредило беглецов, чтобы остерегались американских солдат, которые будут пытаться их перехватить. Сеульские солдаты и полиция передавали беглецам одежду и направляли в убежища. Операция по освобождению продолжилась даже после того, как в лагеря спешно пригнали американские войска, чтобы они взяли на себя функции охраны. К 22 июня в плену оставалось всего 9000 северокорейцев из общего числа в 35 400 человек. Отловить удалось только тысячу бежавших. Массовое освобождение стало одной их самых успешно организованных акций в истории разваливающегося сеульского режима.

В Вашингтоне это вызвало неподдельное замешательство. Что, если теперь коммунисты сочтут действия Ли Сын Мана достаточным основанием, чтобы прервать переговоры? Правительство США поспешило публично осудить происходящее и отмежеваться от действий корейца. Несколько дней Вашингтон в тревоге ждал сигнала от Пекина, и, когда он наконец поступил, весь Госдепартамент выдохнул с облегчением. В передачах агентства «Синьхуа» эти события порицали, но выказывали готовность выслушать объяснения Америки. Делегация в Пханмунджоме свои объяснения представила, и они были приняты. Мирные переговоры вступили в завершающую фазу.

Однако теперь ключевая полемика велась не в Пханмунджоме, а в кабинете Ли Сын Мана. Первостепенная задача состояла в том, чтобы добиться публичного согласия корейского президента, и американцы готовы были пригрозить полным отказом от поддержки сеульского режима, если этого согласия не последует. При этом было крайне важно, чтобы американские намерения не стали известны коммунистам, поскольку это моментально сыграло бы им на руку и укрепило их решимость. На рубеже июня – июля Ли Сын Ман часами просиживал на переговорах за закрытыми дверями с Марком Кларком и полномочным представителем президента Эйзенхауэра Уолтером Робертсоном. На ухо Робертсону Ли Сын Ман изливал свои бесконечные претензии к Соединенным Штатам. Престарелый президент на каждом заседании менял обоснования своих требований.

Несговорчивость Ли Сын Мана оставалась единственным препятствием для подписания мира. Пока он торговался в Сеуле с американскими визитерами, на поле боя войска ООН отражали самое яростное наступление китайцев за два года. После долгого застоя на фронте коммунисты явно вознамерились заставить южнокорейцев как следует прочувствовать свою уязвимость. Коммунистические войска численностью около 100 000 человек ударили по фронту из пяти дивизий Республики Корея. Южнокорейцы в беспорядке отступили на расстояние до пяти миль, пока на пути атаки противника не сосредоточились крупные силы артиллерии ООН. В июне на фронте войск ООН было расстреляно 2,7 миллиона боеприпасов – на миллион больше, чем в любой другой месяц войны до тех пор. Хотя коммунисты пытались продемонстрировать готовность одержать верх на поле боя, если их условия не будут приняты за столом переговоров, ООН подтвердила свою способность сдержать их, применив массированную огневую мощь. Ожесточенные бои продолжились и в июле. За двадцать дней, прошедших между достижением принципиальной договоренности в Пханмунджоме и готовностью Ли Сын Мана с ней согласиться, войска ООН потеряли в сражениях 17 000 человек, в том числе 3333 убитыми.

В конце концов 9 июля Ли согласился. Подписывать договор о перемирии он отказался, но обещал больше не препятствовать его заключению. Двенадцатого июля Соединенные Штаты и Республика Корея объявили о достигнутой договоренности по поводу условий перемирия. В частном порядке командование ООН дало коммунистам понять, что никаких независимых наступательных действий южнокорейской армии поддерживать не намерено.

Сквозь свинцовые тучи, сгустившиеся ранним утром 27 июля над Пханмунджомом, пробились редкие солнечные лучи. Всю ночь плотники под дождем достраивали здание, где предполагалось подписать перемирие. Однако, прежде чем церемония состоялась, Марк Кларк настоял на том, чтобы с пагоды убрали два коммунистических пропагандистских символа «голубь мира» и сделали новый вход, чтобы его делегации не пришлось следовать через вражескую часть здания. Эти требования могут показаться мелочными придирками, однако за два года переговоров с коммунистами Запад убедился на горьком опыте, что мелочей в этом деле нет. Вдоль подъездной дорожки с юга выстроился почетный караул из представителей всех войск, сражавшихся за дело ООН, кроме южнокорейцев. Ли Сын Ман не допустил своих солдат к участию в ненавистном ему процессе.

Ровно в 10 часов утра две делегации прошествовали в здание с противоположных сторон. С начала переговоров прошло два года и семнадцать дней – кто-то очень дотошный (возможно, специалист по связям с общественностью) подсчитал, что за 575 отдельных заседаний на переговорах было произнесено 18 000 000 слов. Неудивительно, что генерал-лейтенант Уильям Харрисон вел делегацию ООН с видом человека, который знает здесь все как свои пять пальцев. Непринужденно они прошли к своим местам и откинулись на спинки кресел, коммунисты же, в отличие от них, оставались с каменными лицами и держались подчеркнуто официально. Харрисон сел за стол, отмеченный флажком ООН, и принялся подписывать первый из девяти экземпляров соглашения в синей папке. Генерал Нам Иль сел за стол с северокорейским флагом. Не говоря ни слова, двое мужчин выполнили все формальности, в то время как вдалеке раздавался грохот орудий. К 10:12 утра все было подписано. По-прежнему храня молчание, главы делегаций встали и удалились через отведенные им выходы. Дело было сделано.

Через несколько часов в передовом эшелоне штаба ООН в Мансанни документы подписал Марк Кларк. Ощущения бывший командующий 5-й армией испытывал весьма противоречивые. «Я не могу найти в себе силы ликовать в этот час, – сказал он в коротком интервью на радио некоторое время спустя. – Скорее, это время для молитвы, чтобы мы преуспели в наших усилиях обратить это перемирие на пользу человечеству». Позже в своих мемуарах он писал, что этот момент «стал вершиной его карьеры, но флага на этой вершине не было». Он горько сожалел о том, что оказался «первым полководцем в истории США, подписавшим перемирие без победы». Кларк принадлежал к числу тех, кто считал необходимыми бомбардировки по ту сторону Ялуцзяна (Амноккана) и во многом разделял опасения Джозефа Маккарти о тайных врагах в рядах американского правительства. Для долговязого, прямого во всем генерала это безрезультатное завершение долгой и кровавой кампании в Корее было мучительно. До конца своих дней и он, и другие представители американской военной верхушки будут продолжать лелеять мысль, что существует другой, лучший путь к миру – через военную победу. В корейском посольстве в Вашингтоне Хан Пхё Ук по-прежнему занимал все тот же кабинет, в котором он проработал три бесконечных военных года и в котором на его глазах разыгрывались первые дипломатические действия этой драмы. «Не было никакого торжества, – сказал он. – Только мрачные взгляды. Мы сопротивлялись перемирию до самого конца. Как нам уцелеть, если в Северной Корее остается миллион китайцев? Разочарованию нашему не было предела»[384]. Однако многие другие – все эти сражавшиеся в горах от одного побережья Кореи до другого – просто вздохнули с облегчением при известии о мире.

⁂

В последние часы перед тем, как в 22:00 должен был вступить в силу договор о прекращении огня, на некоторых участках фронта артиллерия с обеих сторон лупила с удвоенной безнадежно-отчаянной силой. «Это походило на Четвертое июля и Новый год одновременно», – вспоминает лейтенант Билл Ливси из 7-го пехотного. Ни он сам, ни многие из окружавших его в тот день бойцов не могли поверить, что этот безумный адский грохот удастся прекратить по расписанию. Они были поражены, даже потрясены, когда ровно в десять вечера, минута в минуту, фронт накрыла внезапная гробовая тишина. «Никакого ликования. Мы были просто чертовски счастливы, что все закончилось», – говорит Ливси[385]. На позиции, которые занимал полк герцога Веллингтона, из батальонного штаба передали по радиосвязи, что на нейтральную полосу могут выходить рядовые и сержанты, но не офицеры. Через несколько часов перед заграждениями из колючей проволоки появились небольшие группки китайцев с бутылками рисового спирта и стеклянными колечками с надписью «Мир».

На рассвете 28 июля лейтенант Крис Снайдер из Канадской бригады зачарованно смотрел со своими бойцами, как на голом склоне холма напротив вдруг вырастает целый лес из китайцев: «Они вылезли наружу все разом. Боже, их там были тысячи, я думать не думал, что их столько на каждом холме, и все они стояли и глазели на нас. Некоторые из наших считали, что их специально всех согнали сюда, чтобы впечатлить нас»[386].

На позициях 7-й дивизии США последний залп дал ее командир генерал Артур Трюдо лично, ритуально потянув за спусковой шнур. Гильзу снаряда он забрал в качестве сувенира и поехал на свой командный пункт поднимать бокалы со штабными под аккомпанемент организованного на пункте оркестра, в котором он играл на банджо. «Я был счастлив, что все закончилось, – сказал он. – Ясно же было, что нам больше ничего не оставалось, кроме как удерживать позиции до скончания веков. Никакой победы никто бы не добился. Только люди гибли бы. За эти последние несколько месяцев я терял людей быстрее, чем Уэстморленд на любом этапе вьетнамской войны, кроме Тета»[387]. «Мы не праздновали победу, – вспоминает рядовой Алан Мэйбери из Даремской легкой пехоты. – Мы праздновали предстоящее возвращение домой»[388].

Лейтенанта Клайда Фора из 27-го пехотного подписание мира застало на госпитальном корабле, который вез его домой, в Америку. «Мы не радовались, мы сидели молчаливые и подавленные. Впервые в истории американцы согласились завершить войну без победы. Все прочие, может, к такому и привыкли, а мы нет. Для меня Корея осталась дичайшим позором. Столько людей погибло – и ради чего?»[389]

Примерно такие же смешанные чувства испытывали в армии противника. Обидно ли было воевавшим в китайской 23-й группе армий возвращаться домой без победы? Офицер штаба этой группы армий Ван Чжугуан отвечает не сразу:

Мы старались. Мы понимали, что продолжать войну и завоевать всю Корею будет трудно. Мы старались. Я был рад, что все закончилось. Мы просто беседовали с людьми, разъясняли ситуацию. Они были рады. Мы и не думали никогда завоевывать всю Корею. Нам говорили, что мы будем помогать корейскому народу выдворять из Кореи американцев, останавливать вторжение США. Но насколько далеко придется зайти, не уточняли[390].

Когда рассвело, бойцы на линии фронта ООН принялись вглядываться в склоны на противоположной стороне молчаливых долин, отделяющих их от китайцев. Тут и там небольшие группки смельчаков пробирались через проволоку и минные поля, с нетерпеливым любопытством разыскивая своих недавних врагов. Как они выглядят, эти странные создания, которых они видели мельком в бинокль или угадывали их тени по крикам в темноте ночных атак? Такое же любопытство одолевало противника. В низинах между позициями завязывалось неловкое общение. Китайцы предлагали вчерашним врагам пиво и бутылки рисового вина, солдаты ООН делились шоколадом и сигаретами. Некоторые китайцы демонстрировали, что рады окончанию войны не меньше, чем жители Запада. Однако вряд ли можно было назвать эти встречи братанием. Солдатами двигала не солидарность, а примерно те же чувства, которые побуждали бы землянина присмотреться поближе к прилетевшим из космоса пришельцам.

⁂

Высочайший накал эмоций в первые дни после подписания перемирия вызвало, разумеется, освобождение пленных. Коммунисты, которых вереница грузовиков везла на север к пункту обмена пленными в Пханмунджоме, спешили развеять любые иллюзии, что с ними хорошо обращались на Юге. Кто-то разрывал в клочья новую полевую форму, чтобы показать, что их одевали в лохмотья. Другие выкидывали за борт грузовика зубную пасту, шоколад, сигареты, которыми их снабжали. Самые выразительные жесты делались на последних милях перед прибытием к пункту обмена: тысячи северокорейских и китайских военнопленных вышвыривали на дорогу сорванную с себя форму и ботинки. Они предпочитали вернуться к своим соотечественникам в чем мать родила, только не оскверненными презренными капиталистическими обносками. Когда оседала поднятая грузовиками пыль, эта пустынная дорога, на несколько миль усеянная одеждой и обувью, оставалась одним из самых незабываемых образов послевоенного обмена пленными.

Но еще более запоминающимся моментом было возвращение пленных представителей вооруженных сил ООН с Севера: исхудавших, порой сломленных, подчас униженных сознанием сотрудничества с противником или, наоборот, изнуренных до предела сопротивлением. Некоторые, обливаясь слезами, шли в «Деревню свободы» – лагерь к югу от линии обмена, под аркой с надписью «Добро пожаловать домой!», где их встречала небольшая армия дознавателей, врачей и психиатров. Одни входили туда смело, другие неуверенно вступали в жизнь, реальность которой их почти научили отрицать. «Девяносто процентов из нас предпочли бы, чтобы их освободили наши, а не отпустили китайцы, – говорит рядовой первого класса Дэвид Форчун. – Позор, если это все-таки был позор, заключался именно в том, что нас отпускали»[391]. И тем не менее оказаться на свободе уже было счастьем. Во время беседы с психиатрами они без остановки ели мороженое миску за миской. Каждого осматривали, с каждым работали отдельно, определяя, готов ли он к общению с прессой или к немедленной репатриации. Посыпались первые горькие обвинения в сотрудничестве с врагом – от заключенных, которые годами копили в себе ненависть и презрение в ожидании этого момента. Другие – считавшие, что им есть в чем каяться, – бормотали объяснения и оправдания, которые будут преследовать их всю жизнь. «Средний военнопленный не был человеком, когда его освобождали, – говорит Форчун. – Он был диким животным». Форчун, как и многие другие, еще не одну неделю после освобождения продолжал терять вес, перебрал множество женщин и бутылок виски, прежде чем более или менее насытиться и смириться с жизнью.

Большинство британских пленных, выходя на свободу, демонстрировало фирменную национальную сдержанность. Полковника Фреда Карна из Глостерширского полка, который за девятнадцать месяцев одиночного заключения потерял двадцать килограммов, ликующие товарищи пронесли через всю «Деревню свободы» на руках. Но тюремное заключение не сделало его более коммуникабельным. «Еда была поганая и скукотища адская» – это все, что он сказал о пережитом. Пленных из лагеря № 5 предупредили, что о перемирии будет объявлено до того, как их оповестят об этом китайцы на ежедневной поверке. Американцы откликнулись бурным ликованием. Британцы по предварительной взаимной договоренности разошлись молча. По прибытии в «Деревню свободы» британцы проходили все медицинские осмотры в обстановке подавленных эмоций. Один из бойцов, заметив отряд китайцев, движущихся на Север, обронил с жалостью: «Ничего их там хорошего не ждет». Кого-то на первое открытое проявление эмоций неожиданно пробивали самые обыденные вещи – выданная чистая рубашка, случайно попавшаяся на глаза газета Daily Mirror. Первые настоятельные вопросы дознавателей о случаях сотрудничества или промывки мозгов были встречены молчанием. Понадобилась не одна неделя, чтобы правда стала постепенно просачиваться наружу. Самый примечательный симптом напряженных отношений между разными группами бывших заключенных проявился, когда их посадили на военный корабль, чтобы отправить домой. Некоторые сомнительные личности были высажены в Гонконге, так как было решено везти их отдельно.

В течение месяца после начала операции «Большой обмен» (Operation Big Switch) 5 августа на Север были отправлены 75 823 пленных коммуниста, в том числе 5640 китайцев. Коммунисты, в свою очередь, передали 12 773 человека, из них 3597 американцев и 7862 южнокорейца. Из пленных, находившихся в руках ООН, 22 604 человека были переправлены в демилитаризованную зону, где ими занялась Комиссия нейтральных стран по репатриации. Вернуться на родину в конце концов согласились 137 человек. Оставшиеся выбрали переселение в Южную Корею или на Тайвань. Из находившихся в руках коммунистов изначально отказались возвращаться домой 359 пленных. Десять из них – двое американцев и восемь корейцев – передумали, пока находились под опекой Комиссии по репатриации. Остальные – 325 корейцев, 21 американец и один британец – обошлись без празднеств в «Деревне свободы». К изумлению и смятению соотечественников, они предпочли присоединиться к обществу своих бывших противников и надзирателей.

В лагере демилитаризованной зоны, где под надзором индийцев содержались британский морской пехотинец Эндрю Кондрон и отказывающиеся от возвращения на родину американцы, отступникам устроили пресс-конференцию, предполагая услышать, что побудило их перейти в противоположный идеологический стан. Их решение потрясло британскую и американскую общественность. Какими же сатанинскими методами нужно обрабатывать человека, чтобы вместо возвращения в Глазго или Джерси-Сити он мечтал до конца своих дней жевать рис и ходить в унылом френче? Что подумает остальной мир о политической мотивированности и военной подготовке американцев, зная, что коммунистам удалось перевербовать двадцать одного пленного из Штатов и ни одного турка? В то нелегкое время, когда политическая уверенность Америки в себе и без того проходила суровое испытание маккартизмом, а подозрительность по поводу «внутренних врагов» только крепла, общество получило наглядное свидетельство способности коммунистов переманивать людей на свою сторону даже в бесчеловечных лагерных условиях. Посеянные в этот момент семена страха и сомнения дадут в Америке буйные всходы, которые придется выпалывать годами. Британцев влияние коммунистического плена на их собственных бойцов встревожило меньше – собственно, и перевербованных среди них оказалось пропорционально меньше, чем американцев. Однако через десять лет и по британскому самомнению будет нанесен сокрушительный удар, когда выяснится, что дипломата Джорджа Блейка, захваченного в июне 1950 года во время службы вице-консулом в Сеуле, противник успешно перевербовал за последующие три года, после чего Блейк еще долго успешно работал на Советский Союз.

В августе 1953 года Эндрю Кондрон единственный из британцев отказался от репатриации, вызвав тем самым презрение и гнев соотечественников. Как только не полоскали вечного одиночку и индивидуалиста Кондрона в прессе: намекали, что в лагере он был «крысой» и просто боялся расправы по возвращении домой. На самом же деле большинство знавших его заключенных скорее симпатизировали ему и уважали его как человека, а смену идеологии считали не злодеянием, а поводом для жалости или просто нелепой выходкой. Сам же Кондрон во время появлений на публике в демилитаризованной зоне держался с надменной уверенностью фанатика: «Я ни на секунду не усомнился, что поступаю правильно. Я не испытывал ни страха, ни сожаления. Мучили меня только мысли о матери. Я знал, что родных мое решение потрясло. Какое-то понимание проявил только брат, который и сам посидел когда-то в плену. Он сказал, что не стоит никого судить, пока сам не побываешь в его шкуре»[392].

Как ни странно, особенно обеспокоены судьбой этих двадцати двух перевербованных иностранцев были китайцы. Они выдали подопечным западные костюмы и фетровые шляпы и отвезли на поезде в Цзинань, откуда те разъехались по всему Китаю, чтобы провести столько лет, сколько удастся выдержать, обучаясь, занимаясь переводами или работая на должностях, которые сумеют подобрать для них китайцы. Их активно отговаривали от изучения китайского языка. Контактировать с гражданскими, особенно женщинами, оставалось очень непросто. В последующие годы, когда им все труднее стало выдерживать китайский уклад, а терпимость китайцев к западным привычкам, в свою очередь, иссякла, большинство потихоньку уехали обратно в Америку. Кондрон вернулся в Британию в 1962 году, вызвав короткий всплеск интереса к своей персоне в СМИ. Он утверждал, что ни о чем не жалеет, хотя кое-какие уроки из этого опыта вынес: «Тогда мы считали, что корейскую войну развязали американцы. Сейчас? Я бы не стал ничего утверждать». Его сын от жены-китаянки получил образование в английской частной школе: «Не можешь победить их – стань одним из них».

Генерал Маршалл, возможно, лучший американский военный историк XX века, называл корейскую войну «самой гнусной малой войной столетия». В те дни, еще до Вьетнама, казалось, что эту оценку не превзойти. Из 1 319 000 американцев, воевавших на корейском театре военных действий, не вернулось домой 33 629 человек. Еще 105 785 были ранены. Сорок пять процентов всех своих потерь войска США понесли после того, как состоялись первые переговоры о перемирии с коммунистами. Южнокорейская армия потеряла 415 000 убитыми и 429 000 ранеными. Потери Содружества – Британии, Канады, Австралии и Новой Зеландии – составили 1263 человека убитыми и 4817 ранеными. Бельгия, Колумбия, Эфиопия, Франция, Греция, Нидерланды и Филиппины, Таиланд и Турция в совокупности – 1800 убитыми и 7000 ранеными, почти половину из которых составляли турки. По оценке американцев, погибло более 1,5 миллионов китайцев и северокорейцев. Даже если эти оценки преувеличены, учитывая то, как Китай вел свою войну, он должен был потерять не менее полумиллиона человек. Мало кто в мире четырьмя годами ранее мог предположить, что этот бесплодный полуостров будет стоить хотя бы капли пролитой за него крови.

Глава 18

Оглядываясь назад

Многие ветераны войск ООН обнаруживали, вернувшись из Кореи, что соотечественникам их опыт и переживания совершенно неинтересны. Война представлялась бесславным, малоприятным и нежелательным воспоминанием. Образ священной борьбы за спасение Южной Кореи от коммунизма, какое-то время воодушевлявший Европу и США, утонул в грязи и крови зимнего отступления. После этого Корея воспринималась как старая болячка, которую в 1953 году наконец прижгли. Рядового Уоррена Эвери, вернувшегося после демобилизации в родной город в Коннектикуте, одна женщина на улице строго спросила: «Что, вышел наконец из тюрьмы?»[393] Вертушечника Джона Торнтона из ВМФ США жена встретила после возвращения из плена словами, что он пустил эти годы псу под хвост. Сколько раз ее задевали за живое вопросы знакомых: «Что-то Джона давно не видно… Куда он подевался?» В первый день после возвращения Торнтон с женой спорили до ночи. «Наверное, – говорит он, – я просто не мог смириться с тем, что мы не победили, что нам не удалось одолеть коммунистов. Единственными людьми, которые приветствовали мое возвращение, были наши соседи в Филадельфии, устроившие мне вечеринку в нашем квартале». Орден Военно-морского креста ему прислали по почте. «Я думал, что буду ходить и рассказывать людям, что такое этот коммунизм, о том, как, например, майора Хьюма подвесили за большие пальцы рук и оставили замерзать насмерть. А в итоге я чувствовал себя так же, как большинство вернувшихся военнопленных, которых знаю: мартышкин труд это, и ничего больше. Ты людям про Мао и миллионы убитых им людей, а в ответ тебя называют маккартистом». Многие военнопленные, вернувшись домой, обнаруживали, что у жен появились «другие интересы». Большинству казалось, что они возвращаются в совершенно незнакомый и непривычный мир, которому нет никакого дела до того, что они пережили. «Мы уходили под Глена Миллера, а вернулись к Элвису Пресли», – говорит Торнтон уныло.

Вероятно, в южных штатах традиционный патриотизм играл большую роль, чем на востоке США. Рядового первого класса Дэвида Форчуна порядком смутил пышный прием, который ему устроили в родном городе Пикенсе (штат Южная Каролина), после двух с лишним лет в лагере на Ялуцзяне (Амноккане). Его чествовали как героя и подарили новехонький «Форд Фэрлейн» 1953 года: «В наших краях я не знаю никого, кто бы выступал против войны». Жалованье за три года он прокутил за три месяца и заявлял потом с гордостью, что на войне он точно никак не нажился.

Стэна Мьюира из 45-го полка полевой артиллерии, вернувшегося в Вулидж через год боевой службы в Корее, задержали на станции двое военных полицейских за то, что он держал руки в карманах. Лейтенант Билл Купер из Нортумберлендского стрелкового, вернувшись домой после двух лет плена, никак не ожидал, что большинство таких же, как он, кадровых военных понятия не имеют о том, что происходило в Корее, и это их совершенно не волнует. Он быстро приучился не распространяться о пережитом. Родная мать строго отчитала его за то, что он повредил военной карьере: «Как же ты позволил захватить себя в плен, сынок? Три года насмарку. Ты уж давай, соберись, возьми себя в руки». Купер собрался – и прослужил в британской армии еще двадцать лет. Капитан Тони Фаррар-Хокли сделал блестящую военную карьеру, вершиной которой стало командование союзными войсками в Северной Европе. У некоторых, однако, жизнь после плена никак не налаживалась: разрушенные браки, алкоголизм, дающие о себе знать физические и психологические травмы. Рядовой Генри О’Кейн из Ольстерского не один месяц страдал от куриной слепоты, вызванной недостатком витаминов, и не один год – от хронической бессонницы. До конца своих дней он не мог поручиться, что не устроит дебош в китайском ресторане после пары стопок.

Те, кто воевал в Корее, но не сталкивался с противником лицом к лицу в бесчеловечных условиях заключения, таких терзаний не испытывали. Архетипический взгляд профессионального британского военного выразил капитан Питер Сиббальд из дивизии Содружества: «За все время своей службы в армии с настоящей ненавистью на поле боя я столкнулся лишь в Северной Ирландии. А к китайцам в Корее ненависти не было». Но если кадровый офицер мог воспринимать все более спокойно, то для многих рядовых возвращение оказалось довольно досадной развязкой. «Корея совершенно никого не интересовала, – говорит рядовой Джеймс Кардинал из 1-й кавалерийской дивизии США. – Я впал в депрессию вроде той, на какую жалуются сейчас ветераны Вьетнама. Людям надоело слушать про эту войну, тем более что, на их взгляд, в Корее мы потерпели поражение. Мы не были героями, как те, кто вернулся со Второй мировой. Гражданским просто было невдомек, что настолько трудной войны Штатам еще вести не приходилось».

Очень многие ветераны Кореи в Штатах до сих пор испытывают горечь и досаду оттого, что их память и жертвы кажутся гораздо менее достойными внимания, чем память и жертвы ветеранов Вьетнама. Им не повезло с войной: Корея вызывала более слабый эмоциональный отклик, поскольку тогда, на заре телевидения, ее освещали совсем не так ярко, как впоследствии Вьетнам, и в сознание американцев она врезалась не так прочно. Даже в разгар корейской войны азиатский полуостров казался далеким и гораздо менее реальным, чем Вьетнам, ежевечерне оживавший на голубых экранах во всех гостиных страны. Однако справедливее было бы не доказывать, что жертвам Кореи уделяли слишком мало внимания, а признать, что его чересчур много обрушили на ветеранов Вьетнама. Нелепо полагать, что сражавшиеся в Индокитае страдали так, как не страдали участники других конфликтов. Любая война оставляет след почти на всех комбатантах. Сражавшиеся в Корее заслуживают уважения и памяти не меньше, чем те, кто воевал во Вьетнаме, во Второй мировой, в Первой мировой. Последующие исторические споры о важности национальной идеи не должны умалять заслуг тех, кто ради нее рисковал жизнью на поле боя.

⁂

В последующие годы, по мере того как сглаживалось первоначальное разочарование и замешательство после подписания мира, военные и политики все благосклоннее относились к корейской войне как демонстрации приверженности Запада делу борьбы с коммунизмом. Пусть странам ООН не удалось объединить Корею, они все-таки не позволили Северу навязать свою волю Югу.

Однако было очевидно и другое: для ООН Корея стала опытом, который она повторять не собиралась. Да, вооруженные силы ООН могут пользоваться международным мандатом на выполнение полицейских и миротворческих миссий по всему миру. Но никогда больше нельзя было допустить, чтобы такой мандат выдавался для проведения военных операций, преследующих идеологические и политические цели. Даже летом 1950 года перевес голосов в пользу отправки войск в Корею оказался возможным лишь благодаря бойкоту со стороны СССР. Относительно немногочисленный в тот момент состав ООН, в большинстве своем сочувствующий Соединенным Штатам, соглашаясь вступить в войну в Корее, шел на поводу у Америки. Однако действительную военную поддержку в той или иной мере обеспечили только 16 стран-участниц, ни одну из которых нельзя было по праву назвать внеблоковой. Корейскую войну вели Штаты при символической поддержке их капиталистических союзников. В первые же месяцы после начала военных действий союзники продемонстрировали свою озабоченность предстоящими экономическими и военными издержками и неуверенность в достоинствах режима, который обязались защищать. Контингенты союзников в Корее, среди которых наиболее заметна была дивизия Содружества, оставались на местах до 1953 года только потому, что было очевидно: их вывод нанесет серьезный ущерб солидарности союзников в противостоянии коммунизму. О том, что корейская война и вызванная ею программа перевооружения поставили Великобританию на грань финансового кризиса, свидетельствует ее отчаянное экономическое положение, в отличие от процветающей после Второй мировой войны Америки.

Как только корейская война закончилась, старые империи, озабоченные потерей своих прежних заморских владений, утратили всякую охоту дальше сражаться вместе с американцами против коммунизма вдали от собственных рубежей. Через десять с лишним лет после Кореи президент Джонсон умолял британского премьер-министра Гарольда Вильсона отправить во Вьетнам хотя бы символический контингент, но ничего не добился. Штатам пришлось обращаться к своим тихоокеанским и азиатским союзникам и довольствоваться теми крохами поддержки, которую были способны были наскрести. Что касается Организации Объединенных Наций, то теперь это была гораздо более крупная структура в сравнении с ядром, образованным ее членами в 1950 году, и многие новые ее участницы с непреходящим скептицизмом относились к внешней политике Штатов.

Тем не менее при всех сомнениях союзников Америки в 1950 году по поводу необходимости вступаться за Корею то, что Соединенным Штатам удалось привлечь международный контингент, останется бесспорным свидетельством авторитета, которым они пользовались. На краткий исторический миг благодарность остального мира Штатам за военные заслуги во Второй мировой и за экономическую помощь в преодолении ее последствий в сочетании с реальным страхом перед грозящим конфликтом с Советским Союзом позволили Вашингтону мобилизовать союзные войска на войну, которую мало кто из европейцев мог бы назвать своей.

Только абсолютное главенство Америки в корейской кампании позволило довести ее до более или менее приемлемого завершения. Однако это же главенство во многом обусловило недовольство союзников ходом войны. Отдавая символическую дань уважения авторитету ООН, Америка вела войну так, как считала нужным. Многих американских военных и политиков возмущали уклончивость и отговорки союзников, вносивших столь незначительный материальный вклад в кампанию. «После Второй мировой считалось само собой разумеющимся, что основное бремя самопожертвования и участия возьмут на себя Штаты», – признавал британский дипломат Роджер Мейкинс. Ситуация в результате складывалась парадоксальная: когда основные силы и командование принадлежали одной главенствующей нации, ведение войны под флагом ООН многим представителям других стран казалось фарсом. «Хотя мы и называли себя Объединенными Нациями, нас там были единицы, – говорит британский полковник авиации Джонни Джонсон. – Я чувствовал себя скорее зрителем на американском шоу». Британцы, не исключая и премьер-министра, заблуждались, полагая в 1950–1953 годах, будто могут оказывать решающее влияние даже на ядерную политику США. Другие страны вряд ли снова встанут под знамена ООН, учитывая широко распространенное мнение, что в Корее объединительные идеи эксплуатировались в интересах внешней политики Соединенных Штатов (и неважно, совпадали ли они с интересами борьбы за естественную справедливость).

Изучению переменчивых настроений в военных кругах США как в отношении вступления в корейскую войну, так и в профессиональных дебатах о ее ведении, посвящено немало научных исследований. «Значительная часть анализа мнения военных, – пишет доктор Розмари Фут, которая в последнее время занимается этим периодом, – подтверждает выводы других исследователей внешней политики США: как только принимается решение применить силу, генералы хотят использовать ее быстрее и решительнее, чем их гражданские коллеги… военно-морской флот и авиация склонны отстаивать более ястребиный курс, чем армия»[394]. Командующие в зоне боевых действий в Корее, а затем и во Вьетнаме неизменно предлагали более воинственные стратегии, чем политики и даже Объединенный комитет начальников штабов в Вашингтоне. Доктрина ограниченной войны всегда найдет больше сторонников среди ответственных за политику государства, чем среди тех, кто отвечает за ее реализацию на поле боя.

Что касается непосредственного ведения войны, один ветеран Кореи и Вьетнама из командного состава отметил: «Мы вошли в Корею с очень плохой армией, а вышли с довольно хорошей. Во Вьетнам мы отправились с довольно приличной армией, а вернулись с никудышной». Результаты деятельности большинства подразделений армии США в первый год сражений в Корее варьировались от сносных до позорных. Полная запущенность с 1945 по 1950 год привела к деградации личного состава, подготовки, командования и снаряжения, что едва не позволило китайцам разбить американские силы наголову в зимнюю кампанию. Однако, удержавшись в шаге от катастрофы, за последующие два года американцы в Корее сумели превратиться в гораздо более боеспособную, а главное – уверенную в себе силу. За то, что разбитую армию удалось вновь поставить на ноги и повести в бой, в котором она сумела нанести коммунистическим захватчикам ряд сокрушительных поражений, во многом нужно благодарить Мэтью Риджуэя.

⁂

Во многих важных отношениях Корея послужила репетицией для Вьетнама, случившегося поколением позже. Можно утверждать, что Штаты извлекли неверные уроки из опыта 1950–1953 годов, когда их армии благодаря огромным вложениям ресурсов удалось остановить коммунистов ценой относительно допустимых потерь. То, что Ли Сын Ман был одиозным главой насквозь коррумпированного режима, армия которого оказалась неспособной держать эффективную оборону на поле боя, совершенно не помешало и дальше продвигать идею борьбы за Южную Корею. Тем более что не только американцы позволяли себе не задумываться лишний раз о том, какой, собственно, режим предполагает защитить присутствие войск ООН. «Конечно, мы знали, что Ли Сын Ман – личность довольно чудовищная, – говорит бригадир Уильям Пайк из дивизии Содружества. – Но они же там все такие, разве нет?» Многие американцы как внутри Министерства обороны, так и за его стенами приходили к выводу, что при достаточной военной и экономической помощи можно удержать на плаву почти любой антикоммунистический режим в чужой стране, независимо от присущей ему изначально жизнеспособности. Власть президента Нгуен Ван Тхьеу совершенно точно была ничем не хуже режима президента Ли Сын Мана и, собственно, почти наверняка менее репрессивной. Однако усовершенствованные к тому времени коммунистические подрывные технологии и бесконечно более скептичные мировые СМИ рисовали его в более черных красках. В конце концов режим Нгуен Ван Тхьеу подвергся военному испытанию, которого избежал Ли Сын Ман. Если бы армию Республики Корея оставили в одиночку отражать полномасштабное наступление коммунистов, ее, скорее всего, постигла бы та же участь, что и армию Республики Вьетнам более двадцати лет спустя.

Американская армия вынесла из корейской войны убеждение, что благодаря колоссальному превосходству огневой мощи, вооружения и техники она всегда одержит верх над плохо оснащенной азиатской армией, если получит возможность все эти превосходящие средства применить. Понимающие командиры прекрасно осознавали известные во времена Второй мировой и раньше слабые стороны американской пехоты, командования и тактики мелких подразделений, полевой выучки и дисциплины в бою. Однако большинство старших офицеров продолжало верить, что традиционные военные достоинства Америки, основанные на огромной концентрации научно-технических ресурсов, способны с лихвой компенсировать эти недостатки. При желании они могли поразмышлять о том, насколько нетипично благоприятной оказалась для них корейская зона боевых действий, где горы ограничивали передвижение обеих воюющих сторон, а узость полуострова позволяла укрепить и оборонять относительно короткую линию фронта. Во Вьетнаме такая фиксированная линия была невозможна. Ту самую тактику легковооруженного наскока-отхода, которую с устрашающим успехом применяли коммунисты в мобильной зимней кампании 1950 года, в Индокитае ничто не мешало применять изо дня в день годами. «Просто поразительно, сколько корейских ошибок мы потом повторили во Вьетнаме, – говорит полковник морской пехоты США Ал Баузер. – Почему? Если бы я знал. Такое ощущение, будто на тех, кто туда отправлялся, что-то нашло. Сколько раз я спрашивал во Вьетнаме у своего коллеги Лью Уолта: “Лью, ну на кой переться с такой прорвой танков на рисовое поле?” – и ни разу не получил внятного ответа». Полковник Джон Михаэлис из 27-го пехотного полка доказывал, что армия США не сумела усвоить уроки Кореи, так как эта война стала непопулярной и те, кто вернулся, предпочитали не вспоминать о ней ни на службе, ни в гражданской жизни: «Мне кажется, что мы – и армия, и страна – никогда не учимся на ошибках, не усваиваем уроки истории. Нас ничему не научила война Севера и Юга, мы не извлекли урока из Первой мировой. Армия США до сих пор не признала тот простой факт, что в Корее она воевала отвратительно».

Можно утверждать, что коммунисты извлекли больше пользы из горьких уроков корейской войны, чем Организация Объединенных Наций. Убеждение Мао Цзэдуна, что в любом вооруженном конфликте можно руководствоваться принципами ведения партизанской войны, оказалось ошибочным. Крупномасштабная партизанская тактика оправдала себя в 1950 году, в первую зимнюю кампанию, когда благодаря молниеносному перемещению и неожиданному удару китайцам удалось разбить армию Макартура. Но после этого даже неистребимая готовность коммунистов мириться с потерями уже не помогала при столкновении с воздушной и огневой мощью западной армии, окопавшейся на укрепленных позициях. До самого конца конфликта Мао Цзэдун сохранял твердую личную приверженность тактике «психической атаки», характерной для его армии с момента ее возникновения. Его генералам болезненный опыт Кореи открыл глаза на их слабые места. В позиционной войне китайцы демонстрировали впечатляющее мастерство и профессионализм при крайне ограниченных ресурсах. Однако прорыв они совершить не сумели, а за попытки заплатили несоразмерную цену.

Уцелевшие [пишет генерал сэр Энтони Фаррар-Хокли] уже не верили, что с помощью одной только партийной идеологии смогут одолеть любого врага, сколь угодно превосходящего их технически. Они знали, что это не так. Знало и верховное командование. Пэн Дэхуаю удалось в конце концов внушить своим товарищам из Центрального комитета, что необходимо модернизировать армию, превратив ее из орды, вооруженной тем, что удалось захватить, в силу, оснащенную стандартным оборудованием, и не в последнюю очередь – комплексной системой связи. На какое-то время он убедил достаточное количество своих коллег в том, что они должны приступить к рациональной системе набора, основанной на воинской повинности, и что правильно подобранный и обученный профессиональный офицерский корпус – это залог будущего вооруженных сил[395].

И только Мао эти уроки не убедили. В первую очередь он не соглашался с Пэн Дэхуаем в том, что политруки, которые на ранних этапах корейской войны составляли 10 % командования в формированиях всех уровней вплоть до подразделения, далеко не так важны и необходимы. Чтобы вооружать и формировать Народно-освободительную армию Китая как любую другую армию, придется идти на поклон к Советскому Союзу и зависеть от советского вооружения и снаряжения в неприемлемой для Мао Цзэдуна степени. Избавившись в ходе чисток от Пэн Дэхуая и других представителей верховного командования НОАК, он обратил начатую ими политику вспять и сохранил НОАК примерно в той форме, которую она обрела во время гражданской войны. Однако, по словам Фаррара-Хокли, корейская война «пробудила в рядах НОАК сомнения в мудрости и компетентности партийного руководства»[396], которые никак не развеивались.

Китайский генералитет – в отличие от главы государства – усвоил в Корее самый главный, ключевой для будущих азиатских конфликтов урок: никогда не сражаться с западной армией на выгодных для нее условиях. Нужно искать возможности бить там и тогда, где и когда западные ресурсы и техника окажутся бесполезными. Можно сыграть на единственной величайшей слабости Запада – присущей демократиям нетерпеливости. Штатам и их союзникам оказалось трудно побуждать общественность терпеть и поддерживать корейскую войну в течение трех лет. Уныние и отчаяние из-за усилий, не приносящих видимого результата, отчетливо проявлялись у американских избирателей задолго до подписания мира. Заставить народ примириться с войной западным государственным деятелям помогло главным образом напоминание о том разрушительном акте бесспорной агрессии со стороны коммунистов, с которого все началось в июне 1950 года. Нападение Северной Кореи не вызывало вопросов ни у самого необразованного фермера-ксенофоба из Айовы, ни у клерка из Брэдфорд-банка. Без этого простого casus belli весьма сомнительно, что корейская война могла бы завершиться приемлемым образом. Это послание коммунисты, безусловно, усвоили: никогда больше они не должны давать Западу столь ясного и понятного повода для сопротивления и время всегда должно играть против демократий с оружием в руках.

⁂

Тридцать лет спустя бывший британский посол в Вашингтоне Оливер Фрэнкс уже не сомневался, что Трумэн был прав, вступив в корейскую войну: «Все действия в Корее совершало правительство Соединенных Штатов, а ООН отводилась роль фигового листка. Это был случай bellum justum [лат. “справедливая война”] – применение силы для пресечения неправомерных действий, а не ответная агрессия».

«Стоило ли оно того? Это было более целесообразно, чем Вьетнам, – говорит майор Корпуса морской пехоты США Эд Симмонс. – В 1950 году рядовой американской армии, конечно, не видел в обычном корейце ничего достойного уважения. Но оглядываясь назад, можно сказать, что эта война вдохнула новую жизнь в НАТО. Она заставила нас отказаться от традиции демобилизации по окончании конфликта. Приблизила раскол между Китаем и Советами. Спасла Тайвань. Значительно способствовала возрождению Японии: японцы обогатились на корейской войне и просто озолотились на вьетнамской. Скорее всего, на какое-то время она спасла и Филиппины. Да, оно того стоило».

Менее литературное, но оттого, пожалуй, даже более красноречивое мнение, которое, скорее всего, разделяли тысячи американских рядовых и сержантов, сражавшихся в Корее, выразил луизианец Эктон Плезанс, заставший 1950 год рядовым 7-го кавалерийского:

Многим из нас сдается, что Трумэн крупно просчитался, когда не дал Макартуру бомбить мосты на Ялу, а еще не позволил ему бомбануть китайцев, которые собирались в Китае. Еще одна крупная ошибка совершилась в 1951 году: китайцы провели свое последнее большое наступление на нас и мы их остановили полностью, сразу после этого мы могли пойти на север и укрепить нормальный фронт в 20 милях к северу от Пхеньяна… ‹…› Моя родня не понимала, что там к чему в этой войне, знала только, что коммунисты хотят себе Южную Корею. Мои родные поддерживали наше правительство. Китайцев эта война отбросила на десять-двадцать лет назад, а в Штатах крупные компании обогатились. Поймите меня правильно, я не жалею, что пошел и сражался, для меня было честью сражаться с коммунистами, потому что иначе никак, но второй раз я бы туда не пошел даже за миллион долларов.

Пробывший два года в плену рядовой первого класса Билл Ширк родом из Огайо считал войну «адской потерей времени»: «Я не понимал, зачем она, когда туда шел, и еще меньше понимал, когда возвращался. Когда начался Вьетнам, я подумал только: “Здрасьте, приехали, еще раз на те же грабли”. Какая кому разница, где там северные корейцы, где южные. Нельзя от человека, живущего как скот, ждать, что он будет вести себя по-человечески. У них человеческая жизнь не ценится так, как у нас. И много кто из наших чувствовал то же, что и я».

Немало американских кадровых офицеров испытывало горькое разочарование из-за того, что в Корее был создан прецедент: Соединенные Штаты не сумели довести войну до победного завершения. Генерал-лейтенант Артур Трюдо, командовавший 7-й дивизией США, говорил, что, подписав «это отвратительное перемирие… [американцы] позволили русским и китайцам выйти сухими из воды… подготовили почву для их победы над французами во Вьетнаме. Нужно было разрешить Макартуру дойти до Ялу и разбомбить ту сторону к чертям собачьим».

Корея меня все еще гнетет [говорит полковник Пол Фриман]. Я считал, что слишком много крови мы проливаем зря в этой позиционной войне. Тянуть и тянуть эту волынку, сражаться за каждый холмик – это все неправильно. Нужно было просто выбить оттуда китайцев любыми средствами. Но некоторые европейские страны боялись, что так мы что-то затеваем… ‹…› Пытаться разрушить эти несчастные мосты через Ялу без бомбардировок той стороны – это абсурд, так войны не ведут.

Фриман, конечно, высказывается от лица поколения профессиональных американских военных, заставших Вторую мировую и до глубины души уязвленных неспособностью своей страны эффективно применить огромную военную мощь в ограниченном конфликте. Главная роль в их доводах отводилась Макартуру. В начале пятидесятых у Штатов была недолгая возможность благодаря своему непревзойденному в тот момент ядерному потенциалу атаковать и разгромить коммунистические державы. Если Соединенным Штатам, как величайшей капиталистической державе мира, предстоит рано или поздно сразиться с коммунистами, не лучше ли, рассуждали они, сделать это сейчас, когда у страны есть средства добиться победы с минимальным риском для американского континента, а не через десять-двадцать лет, когда время и место будут указывать коммунисты.

Многое из того, что произошло в мире с 1950 года, только убеждает сторонников доктрины Макартура в их правоте. При нынешнем уровне советской ядерной мощи Штатам нечего надеяться сразиться с русскими, не понеся недопустимые потери. Азиатские коммунисты нанесли Штатам унизительное поражение во Вьетнаме, одержав победу в войне, которую вели на своих условиях. Политические ограничения, наложенные на развертывание американских сил в Индокитае, превзошли те, что были в Корее, поэтому, как считали многие американцы, Штатам приходилось сражаться «со связанными руками».

И все же мало кто из непредвзятых наблюдателей, оглядываясь на тридцать пять лет назад, когда Трумэн уволил Макартура, усомнится в том, что президент был прав. Если умственные способности старого генерала и не притупились со временем, его суждения явно стали катастрофически нестабильными. Потрясение от первоначального разгрома в Корее, за которым последовала почти мистическая, достигнутая вопреки всем ожиданиям триумфальная победа в Инчхоне, потом новая унизительная ситуация из-за китайцев – в таких условиях сохранить трезвость рассудка было бы трудно даже более молодому и ординарному уму, чем макартуровский. Генерал считал, что имеет дело с великой исторической проблемой своего времени, от которой Вашингтон уклонился. Однако его собственная одержимость балансом мировых сил и воздействием на него военными методами помешала ему разглядеть огромную, критически важную нравственную проблему, связанную с применением атомной бомбы. Для большинства представителей нашего поколения, живущих после Хиросимы, самоочевидно, что относиться к ядерному оружию, по примеру Макартура и некоторых его современников, просто как к дополнительной единице военного арсенала недопустимо. Большинство из нас считает, что между применением обычного оружия и ядерного лежит глубокая политическая, военная и нравственная пропасть. Каким был бы морально-политический авторитет США сегодня, если бы они все-таки применили в 1950–1951 годах ядерное оружие в Азии – не ради самозащиты, а преследуя внешнеполитические цели, связанные со стремлением уничтожить коммунизм? В ответе, который дает на этот вопрос каждый из нас, отразится наше личное отношение к Макартуру и разногласиям по поводу отправления его в отставку Трумэном.

⁂

Корейская война занимает уникальное место в истории как первый опыт применения супердержавой ядерной эпохи ограниченных сил для достижения ограниченных целей. Если бы эта концепция осознавалась тогда отчетливее, возможно, Соединенные Штаты меньше досадовали бы по поводу итога переговоров в Пханмунджоме. Вместо этого многие американцы испытывали только разочарование, обнаружив политические ограничения военной мощи после Второй мировой войны. Если бы поколением позже Америка сумела сделать для Южного Вьетнама то, что она сделала прежде для Южной Кореи, американцы могли бы себя поздравить.

Эта война стала важной вехой во внешней политике Соединенных Штатов после 1945 года. До вторжения Северной Кореи, хотя Америка и оплакивала «потерю» Китая, она не рассматривала Азию как основное поле битвы с коммунизмом. Это поле находилось в Европе. Однако корейские события приковали внимание американцев к Дальнему Востоку. По мере того как стабилизировались политические границы Европы, а перспективы дальнейшего захвата власти коммунистами политическими или дипломатическими методами пошли на убыль, американцев все больше заботила Азия. Они всегда романтизировали этот завораживающий их континент. Теперь же они увидели в нем множество малых государств с неустойчивой властью, не способных противостоять коммунистам. Штаты все больше направляли свои военные и внешнеполитические усилия на то, чтобы не допустить такого поворота событий.

Стремление, само по себе не лишенное благородства, если бы не один фундаментальный просчет, на котором оно основывалось: огромная недооценка влияния националистических, в отличие от идеологических, сил в тех странах, которые предполагалось защищать. В тысячах докладов и аналитических записок по Корее, хранящихся в архивах Соединенных Штатов и их союзников, удручающе мало внимания, даже для проформы, уделяется нуждам и интересам корейского народа. Корея просто оказалась полем битвы, на котором развернулась борьба с международным коммунистическим заговором. В Корее американцы явили все высокомерие, весь патернализм, всю беcчувственность в обращении с местными жителями и местной армией, которые будут демонстрировать потом и во Вьетнаме. Нынешнюю огромную гордость за свою страну народ Южной Кореи взрастил отнюдь не благодаря роли в той войне. Большинство южнокорейцев после всех испытаний 1950–1953 годов было либо занято циничным выживанием, либо несло тяжкий груз отвращения к себе. Самоуважение Южной Корее обеспечил невероятный промышленный рывок следующего, послевоенного этапа. Если бы армия ООН ушла из Южной Кореи до подписания мира и оставила режим Ли Сын Мана отбиваться самостоятельно, он рухнул бы так же бесславно, как сайгонский двадцать лет спустя – независимо от наличия или отсутствия у Пхеньяна военной поддержки со стороны Китая. Южная Корея избежала участи Южного Вьетнама главным образом благодаря удачным географическим особенностям, бесконечно упрощавшим ее оборону по сравнению с Индокитаем, а также потому, что Запад в 1950–1953 годах еще не растерял идейного рвения, побуждающего сражаться с коммунизмом на другом краю света. К 1970-м это рвение иссякло практически полностью.

Оценивая правомерность действий от имени ООН в Корее, необходимо распутать огромный клубок дополнительных проблем и вопросов, которые сбивают с толку современных наблюдателей и осложняют исторические оценки. Оккупационная политика Америки в Южной Корее в 1945–1949 годах отличалась отсутствием гибкости и восприимчивости. Была создана политическая структура, главным достоинством которой считалось то, что она якобы враждебно относилась к коммунизму. Однако историкам легко сейчас утверждать, что американцы неверно истолковали сигналы от Северной Кореи и что Советский Союз вовсе не намеревался создавать на Корейском полуострове государство-сателлит. Даже если реакция американцев на поведение Советов действительно бывала порой алармистской, это никак не отменяет бесспорный факт: в 1945–1950 годах русские беззастенчиво и беспощадно выстраивали империю в Восточной Европе. Они были полны решимости создать вокруг своих границ буферную военную зону, абсолютно не заботясь о свободе и интересах миллионов людей, которым выпало несчастье жить в ее пределах. Учитывая, насколько мизерные разведданные удавалось собрать по Северной Корее, требовать от правительства в Вашингтоне, чтобы оно распознавало и признавало за Советами отсутствие империалистических поползновений в сторону Кореи (если они действительно отсутствовали), было бы чересчур. Если американцы и действовали в Южной Корее довольно топорно, в общемировом контексте того периода эти действия вполне понятны. Нельзя утверждать наверняка, что в случае создания в Южной Корее правительства более широкой коалиции оно оказалось бы неуязвимым для агрессии со стороны Северной Кореи.

Если к 1950 году режим Ли Сын Мана на Юге и был диктаторским, то не более репрессивным, чем режим Ким Ир Сена. Совершать агрессивные действия по ту сторону своей границы южнокорейцы не могли, даже если бы хотели: американцы намеренно отказывали им в средствах для осуществления подобного. По любым разумным меркам, вторжение армии Ким Ир Сена в июне 1950 года было неспровоцированным актом неприкрытой агрессии, отражать которую самостоятельно Юг не смог бы. Даже если СССР не подстрекал северокорейцев к вторжению, без согласия Советов оно бы не состоялось. Для Москвы вторжение в Южную Корею можно считать экспериментом, как его в то время и воспринимали в Вашингтоне: если американцы просто бросят своих марионеток, тем лучше. Но даже допуская, что не бросят, вряд ли русские ожидали ответной реакции Америки такого масштаба. Обычно Советы были в своих предположениях довольно циничны, так что тревога, охватившая русских в первые недели после вторжения, когда стало ясно, что Штаты намерены дать Северной Корее отпор, не жалея сил и средств, была определенно не показной.

Советский Союз, похоже, был очень недоволен последовавшей войной. Советы снабжали северокорейцев и китайцев, поставляли им пилотов для ВВС. Но если бы китайцы не решили вмешаться зимой 1950 года, сомнительно, что это сделали бы русские, даже учитывая вставших на Ялуцзяне (Амноккане) американцев. Москва с самого начала просчиталась в отношении реакции Штатов. Зимой 1950 года страх спровоцировать американское ядерное возмездие почти наверняка заставил бы Сталина отказаться от мысли воевать со Штатами на корейских границах. Самым надежным доказательством того, что Москва не горела желанием вступать в эту войну, служит нерасторопность, с которой Сталин поставлял Мао оружие и технику. Только осенью 1951 года советские военные поставки начали поступать в Китай в заметных количествах, при этом, к горькой досаде китайцев, за каждую тонну требовалось платить. Корейская война положила начало глубокому взаимному недоверию между советскими и китайскими коммунистами, которое очевидно до сих пор.

Между тем китайцы, бывшие самыми пассивными партнерами Северной Кореи при первоначальном нападении на Южную, могли изъявить законное желание не мириться с американским присутствием на Ялуцзяне (Амноккане). Намерение Макартура двинуться дальше, через 38-ю параллель, еще один фактор, осложнивший полемику о правомерности операции ООН в Корее. До этого мало кто из беспристрастных наблюдателей по всему миру стал бы отрицать, что под флагом ООН ведется борьба за благородное дело – восстановление статус-кво в Корее. Но с того момента, как войска ООН пересекли 38-ю параллель, все высокие идеалы ООН были оттеснены на задний план внешнеполитическими целями Штатов. Макартур не единолично принимал решение двигаться на север. Не только в Вашингтоне, но и в Лондоне и других западных столицах после триумфального Инчхона казалось, что с коммунистами удастся разделаться одним махом раз и навсегда. Если у кого-то из государственных деятелей и дипломатов и были сомнения, их выражали не очень настойчиво. Это молчание или, по крайней мере, слишком тихие возражения в Вашингтоне и «Дай-Ити» вполне могли посчитать знаком согласия.

Макартур не имел оснований назвать вмешательство Китая вероломным актом. Пекин неоднократно давал понять, что его терпение на исходе. Он мог оправдывать переход через Ялуцзян (Амноккан) интересами самообороны не менее аргументированно, чем десятилетием позже президент Кеннеди, угрожавший войной в случае, если Советский Союз разместит ракетные базы на Кубе. Пекинское правительство только недавно одержало победу в войне с гоминьдановскими войсками, снабжаемыми и поддерживаемыми Соединенными Штатами. Гоминьдановцы при содействии американцев по-прежнему представляли внушительную угрозу неустойчивому правительству Мао Цзэдуна. Некоторые американцы и сегодня, как в 1950 году, утверждают, что силы справедливости, борясь с мировым злом, которое являл собой коммунистический режим Мао Цзэдуна, вправе были использовать любые средства, способные дестабилизировать и в конце концов устранить его. Однако большинство союзников Америки как в 1950 году, так и сегодня, считают этот довод неприемлемым. Британцы, в частности, всегда пытались наладить отношения с коммунистическим Китаем и признавали Народную республику законной. Учитывая все это, вряд ли стоило ждать, что китайцы будут безучастно наблюдать за тем, как Штаты развертывают армию вдоль Ялуцзяна (Амноккана).

Однако китайцы, со своей стороны, проявили стратегическую наивность. Из свидетельств китайских офицеров недвусмысленно следует, что они сильно недооценивали мощь западных армий. Разгромив снаряженную и спонсируемую американцами гоминьдановскую армию, Мао Цзэдун и его командование явно предполагали сопоставимый уровень боеспособности и те же слабости у самой армии США. Первоначальный опыт сражения с американцами в ноябре – декабре 1950 года укрепил их в подобных предположениях. Китайцы определенно шли в Корею с ограниченной целью отодвинуть американцев на почтительное расстояние от Ялуцзяна (Амноккана). Но в декабре 1950 года, ослепленные тактическими успехами, они совершили ту же стратегическую ошибку, что и американцы несколькими неделями ранее: увидели возможность расширить ограниченную операцию и добиться сокрушительной и символически гораздо более значимой победы. Началась ожесточенная погоня за отступающими на юг американцами, и вот, когда пути снабжения растянулась и почти все ресурсы, кроме людских, иссякли, они столкнулись со всей мощью западной армии, перегруппированной Риджуэем. В течение двух последующих лет воюющие стороны чувствовали себя вовлеченными в неотвратимую борьбу за свою репутацию. Каждая из сторон опрометчиво вышла за пределы своих ограниченных военных целей, и для достижения мира понадобился долгий путь, за время которого сражающиеся умерили аппетиты и вернулись к изначальным притязаниям. Война обрекла Китай на дипломатическую и экономическую изоляцию и на целое поколение поставила его в полную зависимость от Советского Союза. По мнению американцев, как его оценивает доктор Розмари Фут, «действия Пекина продемонстрировали революционный пыл, способность накалить обстановку вблизи своих границ, неискушенность в мировых делах и преувеличенное чувство собственного могущества».

Но даже если Китаю и не удалось одержать в Корее идеологический триумф, в глазах всего мира страна Мао Цзэдуна все равно предстала великой державой. Первая сокрушительная победа китайцев зимой 1950 года произвела неизгладимое впечатление. Трудно было забыть, как хорошо вооруженная западная армия с ее тяжелой бронетехникой бежала от одетых в ватники дивизий маршала Пэна. Большинство из тех, кому довелось столкнуться в Корее с китайцами, проникались уважением к их боевым качествам, и это тем более примечательно, что всего десятилетие спустя во Вьетнаме новое поколение американцев вновь не поверило в то, что азиатские солдаты не уступают западным на поле боя. В ходе корейской войны Китай, чье общество с бюрократами-мандаринами и враждующими военачальниками на протяжении столетий воспринималось как отсталое, доказал остальному миру, что с ним придется считаться. Главным же отрицательным следствием этой войны для Пекина оказалась утраченная – не исключено, что навсегда, – возможность установить свою власть на Тайване. В июне 1950 года Вашингтон уже устал от Чан Кайши и потерпевших поражение гоминьдановцев. Если бы не вторжение Северной Кореи, они, скорее всего, потихоньку приходили бы в упадок на Тайване, пока коммунисты не одолели их. Вместо этого они стали краеугольным камнем политики США по сопротивлению коммунистической экспансии на Дальнем Востоке, и полученные в рамках этой политики внушительные военные и финансовые вливания поспособствовали созданию в последующие тридцать лет могучего современного индустриального государства.

Тысячам сражавшихся в Корее на стороне ООН греет душу признательность южнокорейцев за спасение их страны от коммунизма, которую они демонстрируют и сейчас, спустя тридцать с лишним лет. Наверное, эту признательность подогревает пример Южного Вьетнама, поглощенного коммунистическим государством. «Я вижу нынешних корейцев, чувствую уважение, которое они к нам испытывают, – говорит рядовой Билл Норрис из 27-го пехотного полка. – Очень резкий контраст с враждебностью, которую я чувствовал в Европе после окончания Второй мировой. Там нас видеть не хотели. А в Корее я ощущаю благодарность. Мне ни разу не казалось, что корейцы нас эксплуатируют, как эксплуатировали нас, рядовых, французы и бельгийцы в 1945-м. На рынке в Сеуле мне продавали все по той же цене, что и корейцам. Там я чувствовал себя спокойно». Сержант Джон Ричардсон из 2-го батальона полка Канадской легкой пехоты принцессы Патриции свято верит, что эта война была не напрасной: «В октябре 1983 года мне выпала огромная честь снова побывать в Корее. Это было потрясающе. Вернувшись, я так и сказал в Калгарийском отделении ассоциации полка принцессы Патриции: у меня нет ни малейшего сомнения, что страна, где покоятся наши павшие в боях товарищи, по достоинству чтит их жертву».

«Мы ведь остановили коммунизм?» – рассуждает Боб Кэмпбелл из 1-го полка морской пехоты. Несомненно, остановили. До сих пор по 38-й параллели проходит граница между одной из самых передовых и одной из самых отсталых стран Азии. Народ Северной Кореи горько поплатился за начатую Ким Ир Сеном в июне 1950 года авантюру. Северокорейцы по сей день остаются узниками дряхлеющего, одержимого и, возможно, уже выжившего из ума старого диктатора в созданном им кошмарном концлагере. Спустя пятнадцать лет после того, как китайцы начали строить новые отношения с Западом, северокорейцы отвергают любые попытки сделать это, не особенно пытаясь поладить даже с Китаем. Северная Корея существует в досадной изоляции, под гнетом нищеты и культа Ким Ир Сена.

Южная Корея тем временем стала одной из самых экономически и индустриально развитых держав Азии. Самая суровая цена, которую она заплатила за войну, заключается в том, что даже сегодня страна находится на осадном положении. Угроза с Севера никуда не исчезла. Пхеньян неустанно ведет пропагандистскую войну, и о его военном потенциале нельзя забывать ни на секунду. Постоянные попытки Северной Кореи навредить Южной путем подрывной деятельности, а также время от времени партизанскими или террористическими операциями в приграничных районах служат оправданием для военной машины, которая до сих пор доминирует в Южной Корее. Ли Сын Мана свергли в 1960 году, когда Соединенные Штаты открыто отказались поддерживать старого диктатора, зарвавшегося с фальсификацией выборов. За двадцать лет, прошедших после его отставки, в Сеуле сменилась череда более или менее репрессивных правительств – военных или военизированных. Политическое инакомыслие безжалостно подавляется. Сохраняется внушительное военное присутствие США. Вашингтон всегда негласно поддерживал жесткую внутреннюю политику южнокорейских властей, укрепляя бастион против коммунизма. Горячее одобрение США Сеул заработал и во время вьетнамской войны, отплатив за полученную в 1950 году помощь отправкой в Индокитай южнокорейской дивизии, которая оказалась одним из самых грозных боевых формирований в борьбе против коммунистов. Кроме того, она печально прославилась едва ли не самым безжалостным и жестоким обращением с вьетнамцами. По иронии судьбы именно вьетнамская война послужила корейской экономике трамплином для решающего рывка. Сегодня Южная Корея проявляет все традиционные качества своего народа: энергичность, организованность, яростную националистическую конкурентоспособность, беспощадность. Большая часть страны, представшей тогда перед войсками ООН, исчезла под безликими стальными и бетонными конструкциями.

Обозреватели левого толка, такие как британский журналист Джеймс Кэмерон, считали все это (как позже они расценивали недостатки поддерживаемого Америкой режима во Вьетнаме) достаточным основанием для того, чтобы не признавать законность сеульского правительства. В 1950 году Кэмерон обрел ореол мученика, когда владелец еженедельника Picture Post отменил выход номера из-за статьи, в которой Кэмерон осуждал сеульский режим. В этой статье под заголовком «Призыв к Организации Объединенных Наций» (An Appeal to the United Nations) перечислялись все преступления и бесчинства режима Ли Сын Мана и доказывалось, что защищать его под флагом ООН неправильно. Позже Кэмерон сказал, что в статье он подспудно критиковал «американцев за их одобрение зарвавшейся тирании»[397]. Его красноречивый репортаж предвосхитил поток аналогичных текстов, который хлынет в 1960–1970-х из Индокитая. Они исходили из убеждения, что цивилизованным демократическим странам следует воздерживаться от поддержки – прежде всего военной – несовершенных политических структур, в которых процветают подобные безобразия. Другие же, в том числе и автор в бытность корреспондентом во Вьетнаме, признавая недостатки сайгонского или сеульского режимов, не считали их веской причиной уступать победу коммунистам. Невозможно закрыть глаза на свидетельства о равнозначных и даже, пожалуй, худших злодеяниях со стороны коммунистических сил. Очень редко в этом мире нам предлагается выбирать между абсолютной добродетелью и абсолютным злом: даже на благородную борьбу союзных сил во Второй мировой бросало тень участие в ней кровавого тирана Сталина на стороне демократических сил. В Корее, как и во Вьетнаме впоследствии, демократические страны поддержали дело несовершенного общества. Однако их противник воплощал еще более жестокую тиранию. Кто усомнится, что в случае победы над Ханоем Южный Вьетнам жил бы сегодня в таком же достатке, как Южная Корея, а его народ, по крайней мере, имел бы бо́льшую степень свободы, чем та, на которую он мог рассчитывать при коммунизме?

К настоящему времени народ Южной Кореи добился благополучия и процветания, дающего ему огромное удовлетворение. В 1950 году двадцатиоднолетний Вон Ён Гиль, безработный сварщик, перебивавшийся в Инчхоне с хлеба на воду, всей душой ненавидел режим Ли Сын Мана. В 1951 году его призвали в армию, и следующие шесть лет он служил водителем в южнокорейских войсках, по-прежнему отчаянно голодая: «Меня бесили офицеры. Вот они жировали, да. Зарплата? Нам не платили, только кормили, и то впроголодь. Никому из корейцев эта война не была в радость». Однако сегодня Вон Ён Гиль признаёт: «Это было не напрасно. Мы живем хорошо, мы сыты. Сейчас мне наша жизнь очень нравится». Это простое материальное удовлетворение для народа, который проделал за тридцать пять лет такой огромный путь, дорогого стоит. Корейцы вспоминают ту войну как кошмар, однако испытывают подлинную благодарность ООН за кампанию, позволившую их стране сохранить независимость, без которой никаких нынешних достижений просто не было бы. Мало кто из представителей Запада, сравнивая положение дел в сегодняшней Северной и Южной Корее, может усомниться в том, что вмешательство западных стран в 1950 году спасло южан от трагической судьбы и открыло дорогу в несравнимо лучшее будущее, чем то, на которое они могли бы надеяться при Ким Ир Сене. Какое бы разочарование и досаду ни вызывала корейская война в свое время, сейчас, более тридцати лет спустя, она все-таки представляется борьбой, в которую Запад включился не зря.

Приложение а

Хронология

Приложение б

Предложения военной помощи корее от государств – членов оон

Сводка предложений военной помощи Корее государствами – членами ООН по состоянию на 15 января 1952 года. Многие предложения, у которых в графе «Состояние» стоит отметка «принятие отложено», так и остались непринятыми: самый яркий пример – предложенные Тайванем три пехотные дивизии.

Приложение в

Войска соединенного королевства великобритании и северной ирландии на корейском театре военных действий

Зубоврачебная служба сухопутных войск

Служба медицинских сестер сухопутных войск имени королевы Александры

Королевская служба тылового обеспечения сухопутных войск

57-я рота

78-я рота

76-я рота снабжения

37-й полевой хлебопекарный взвод

39-й полевой хлебопекарный взвод

Королевская инженерная ремонтно-восстановительная служба

10-я пехотная ремонтная мастерская

11-я пехотная ремонтная мастерская

16-я пехотная ремонтная мастерская

Королевская артиллерийско-техническая служба сухопутных войск

Разведывательная служба

904-я секция полевой службы безопасности

104-я секция дешифрования фотоснимков сухопутных войск

Королевская военная полиция

Военно-полицейская секция 27-й бригады

Военно-полицейская секция 28-й бригады

Военно-полицейская рота дивизии Содружества (объединенное формирование Содружества)

Королевская финансовая служба сухопутных войск

73-й выплатной пункт передовой базы

204-е полевое казначейство

Военно-торговая служба ВМС/СВ/ВВС/экспедиционных сил

2-е управление службы связей с общественностью

КОРОЛЕВСКИЕ ВВС

Авиакрыло гидросамолетов ВВС Дальневосточной зоны

Транспортное авиакрыло ВВС Дальневосточной зоны

1903-е звено корректировочно-разведывательной авиации СВ

1913-е звено легких самолетов связи взаимодействия

КОРОЛЕВСКИЕ ВМС

Библиография и примечание об источниках

Основными источниками для этой книги послужили устные интервью с участниками корейской войны или с обладателями соответствующего дипломатического и политического опыта. Кроме этих бесед, в основу легли документы из Государственного архива Великобритании в Лондоне и Государственного архива США в Вашингтоне. Помимо этого, я обращался к записям и докладам в Штабном колледже в Кемберли и личной переписке, хранившейся в частных руках. В Военном музее китайской революции в Пекине Корее посвящен огромный отдел с обширными визуальными материалами, однако любая важная документация для иностранного исследователя под запретом. В Музее Корпуса морской пехоты США в Вашингтоне и в Институте военной истории сухопутных войск США в Карлайл-Барракс (штат Пенсильвания) собран обширный корпус расшифровок устных рассказов участников различных исторических событий. Приведенный ниже список вспомогательных источников не включает истории подразделений и формирований, которые существуют почти для каждой боевой части на стороне войск ООН. Кроме прочего, я опирался на публикации крупных британских и американских ежедневных печатных изданий, а также некоторых местных изданий англоязычных газет, выходивших в то время в Корее.

Acheson, Dean – Present at the Creation (Hamish Hamilton, 1969)

Ambrose, Stephen E. – Eisenhower the President (Allen & Unwin, 1984)

Anderson, William Ellery – Banner Over Pusan (Evans, 1960)

Barclay, C. N. – The First Commonwealth Division (Gale & Polden, 1954)

Barker, A. J. – Fortune Favours the Brave (Leo Cooper, 1974)

Bartlett, Norman – (ed.) With the Australians in Korea (Australian War Memorial, 1954)

Biderman, Albert D. – March to Calumny (Macmillan, 1963)

Blumenson, Martin – Mark Clark (Jonathan Cape, 1985)

Bohlen, Charles E. – Witness to History, 1929–1969 (Norton,1973)

Bradbury, William C., Meyers, Samuel M. & Biderman, Albert D. – Mass Behavior in Battle and Captivity: The Communist Soldier in the Korean War (University of Chicago Press, 1968)

Bradley, Omar N. and Blair, Clay – A General’s Life (Simon & Schuster, 1983)

Bullock, Alan – Ernest Bevin (vol. II) (Heinemann, 1983)

Cameron, James – Point of Departure (Arthur Barker, 1967)

Carew, Tim – The Commonweal that War (Cassell, 1967)

Caridi, Ronald J. – The Korean War and American Politics: The Republican Party as a Case Study (University of Pennsylvania Press, 1968)

Chae, Kyung Oh – Handbook of Korea (Pageant Press, 1958)

Chafe, William H. – The Unfinished Journey (Oxford University Press, 1985)

Collins, Lawton J. – War in Peace (Houghton Mifflin, 1969)

Cumings, Bruce – Origins of the Korean War (Princeton University Press, 1981)

Cutforth, René – Korean Reporter (Heinemann, 1951)

Davies, S. J. – In Spite of Dungeons (Hodder & Stoughton, 1955)

Dean, William F. – General Dean’s Story (Viking, 1954)

Deane, Philip – Captive in Korea (Hamish Hamilton, 1953)

Donovan, Robert J. – Tumultuous Years (Norton, 1981)

Dulles, John Foster – War or Peace (Macmillan, NewYork, 1950)

Eisenhower, Dwight D. – The White House Years: Mandate for Change, 1953–56 (Doubleday, 1963)

Farrar-Hockley, Anthony – The Edge of the Sword (Frederick Muller, 1954)

Felton, Monica – That’s Why I Went (Lawrence & Wishart, 1953)

Field, James A. – History of US Naval Operations Korea (Naval History Division, Washington, 1962)

Foot, Rosemary – The Wrong War (Cornell University Press, 1985)

Foreign Affairs, Her Majesty’s Secretary For, – Survey of Events Relating to Korea (HMSO London, 1950)

Futrell, George F. – The United States Air Force in the Korean War (Office of Air Force History, Washington, 1983)

George, Alexander L. – The Chinese Communist Army in Action (Columbia University Press, 1967)

Giesler, Patricia – Valour Remembered: Canadians in Korea (Department of Veterans’ Affairs, Ottawa, 1982)

Gittings, John – The Role of the Chinese Army (Oxford University Press, 1967)

Goulden, Joseph C. – Korea: The Untold Story (McGraw Hill, 1982)

Griffith, Samuel B. – The Chinese People’s Liberation Army (Weidenfeld & Nicolson, 1968)

Grist, Digby – Remembered with Advantage (Barton Press, 1976)

Gugeler, Russell A. – Combat Actions in Korea (Office of the Army Chief of Military History, Washington, 1970)

Gurtov, Hwang B. – China under Threat (University of California Press, 1956)

Harriman, W. Averell – America and Russia in a Changing World (Doubleday, 1971)

Heinl, Robert Debs – Victory at High Tide (Leo Cooper, 1972)

Hermes, Walter G. – Truce Tent and Fighting Front (Washington GPO, 1966)

Higgins, Marguerite – The War in Korea (Doubleday, 1951)

Higgins, Rosalyn – United Nations Peacekeeping 1946–67 (Vol. II) (Oxford University Press, 1970)

Higgins, Trumbull – Korea and the Fall of MacArthur (Oxford University Press, 1960)

Holles, Robert – Now Thrive the Armourers (Harrap, 1952)

Howarth, T. E. B. – Prospect and Reality (Collins, 1985)

Hoyt, Edwin P. – The Pusan Perimeter: On to the Yalu and The Bloody Road to Panmunjom (Stein & Day, 1984 and 1985)

Isaacson, Walter & Thomas, Evan – The Wise Men (Simon & Schuster, 1986)

Johnson, Air Vice-Marshal J. E. – The Story of Air Fighting (Hutchinson, 1985)

Joy, C. Turner – How Communists Negotiate (Macmillan New York, 1955)

Karig, Walter, Cagle, Malcolm W. & Manson, Frank A. – Battle Report: The War in Korea (Holt Rinehart, 1952)

Kavanagh, P. J. – The Perfect Stranger (Chatto & Windus, 1966)

Kennan, George F. – Memoirs, 1925–1950 (Little, Brown, 1967) Memoirs, 1950–1963 (Little, Brown, 1972)

Kennedy, Edgar – Mission to Korea (Derek Verschoyle, 1951)

Kie-Chiang Oh, John – Korea: Democracy on Trial (Cornell University Press, 1968)

Kim, Chong Ik & Han-Kyo – Korea and the Politics of Imperialism (University of California Press, 1967)

Kinkead, Eugene – Why They Collaborated (Longman, 1960)

Knox, Donald – The Korean War, an Oral History: Pusan to Chosin (Harcourt Brace Jovanovich, 1985)

Kohn, Richard H. & Harahan, Joseph P. – (ed.) Air Superiority in World War II and Korea (USAF Warrior Studies, 1983)

Khrushchev, Nikita – Khrushchev Remembers (Little, Brown, 1971) Хрущев, Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть

Langley, Michael – Inchon: MacArthur’s Last Triumph (Batsford, 1979)

Linklater, Eric – Our Men in Korea (HMSO, 1954)

Lowe, Peter – The Origins of the Korean War (Longman, 1986)

MacArthur, Douglas A. – Reminiscences (Heinemann, 1965)

McGuire, F. R. – Canada’s Army in Korea (Historical Section, General Staff, Army Headquarters, Ottawa, 1956)

McLellan, David S. – Dean Acheson: The State Department Years (Dodd Mead, 1976)

Manchester, William – MacArthur: American Caesar (Hutchinson, 1978)

Marshall, S. L. A. – The River and the Gauntlet (Morrow, 1953) Pork Chop Hill (Morrow, 1952)

Melady, John – Korea: Canada’s Forgotten War (Macmillan Canada, 1983)

Mitchell, Colin – Having Been a Soldier (Hamish Hamilton, 1969)

Momyer, General William W. – Air Power in Three Wars (Ayre, 1979)

Montross, Lynn & Canzona, Nicholas A. – US Marine Operations In Korea, 1950–53 (Vols. I–V) (Historical Branch US Marine Corps, Washington, 1957)

Morgan, Kenneth – Labour in Power (Oxford University Press, 1984)

Panikkar, Kavalam M. – In Two Chinas: Memoirs of a Diplomat (Allen & Unwin, 1955)

Pogue, Forrest – George C. Marshall (3 vols.) (Viking, 1963–73)

Porter, Brian – Britain and the Rise of Communist China, 1945–54 (Oxford University Press, 1967)

Rees, David – Korea: The Limited War (Hamish Hamilton, 1964) (ed.) The Korean War: History and Tactics (Orbis, 1984)

Reeves, Thomas C. – The Life and Times of Joe McCarthy (Stein & Day, 1982)

Ridgway, Matthew B. – The Korean War (Doubleday, 1967)

Rovere, Richard H. & Schlesinger, Arthur M. Jnr. – The MacArthur Controversy and American Foreign Policy (Noonday Press, 1965)

Russ, Martin – The Last Parallel (Signet, 1957)

Scalpino, Robert A. – North Korea Today (Praeger New York, 1963)

Schaller, Michael – The American Occupation of Japan (Oxford University Press, 1985)

Schnabel, James F. & Watson, Robert J. – History of the Joint Chiefs of Staff (Vol. III, pt. II) (Historical Division, Joint Secretariat, 1979) The US Army in the Korean War (Vols. I & II), (Office of the Chief of Military History, Washington, 1972, 1984)

Stone, Isidor F. – The Hidden History of the Korean War (Monthly Review Press, 1952)

Stueck, William – The Road to Confrontation: US Policy Towards China and Korea (University of North Carolina Press, 1981)

Suk, Lee Hyung – (ed.) History of UN Forces in the Korean War (5 vols.) (Korean Ministry of National Defence, 1973)

Taylor, Maxwell D. – Swords and Plowshares (Norton, 1972)

Thompson, Reginald – Cry Korea (Macdonald, 1951)

Thorne, Christopher – Allies of a Kind (Hamish Hamilton, 1978) The Issue of War (Oxford University Press, 1985)

Thornton, Captain John – Believed to be Alive (Ericksson, 1981)

Truman, Harry S. – Years of Trial and Hope (Doubleday, 1956)

Vatcher, William H. – Panmunjom (Atlantic Books, 1958)

Vorhees, Melvin B. – Korean Tales (Secker & Warburg, 1953)

Watt, D. C. – Succeeding John Bull: America in Britain’s Place (Cambridge University Press, 1984)

Whiting, Allen – China Crosses the Yalu: The Decision to Enter the Korean War (University of California Press, 1970)

Whitney, Courtney – MacArthur: His Rendezvous with History (Knopf, 1956)

Whitson, William W. – The Chinese High Command (Macmillan, 1973)

Willoughby Charles. A. & Chamberlain, John – MacArthur, 1941–1951 (McGraw-Hill, 1968)

Young, Kenneth – Negotiating with the Chinese Communists: The United States Experience, 1953–1967 (McGraw-Hill,1968)

Благодарности

Я хочу выразить признательность многочисленным ветеранам корейской войны из Британии, Соединенных Штатов, Кореи и Китая, которые не только поделились в письменном виде или аудиозаписи воспоминаниями о пережитом, но и нередко встречались со мной лично, принимали меня и сопровождали в ходе моей исследовательской работы и сбора материалов для этой книги. Я благодарен им всем и надеюсь, что их не разочарует и не возмутит созданная на основе их рассказов и комментариев картина. В своем перечне я указываю звания только у офицерского состава, не упоминая знаки отличия, чтобы не перегружать список.

Notes

1

КНДР официально отрицает свою причастность к гибели корвета «Чхонан». – Прим. науч. ред.

2

Channel 4 – основной телеканал, по которому вещает Телевизионная корпорация 4-го канала. Создан 2 ноября 1982 года правительством Маргарет Тэтчер с целью создать культурную альтернативу BBC и ITV. – Прим. ред.

3

Имена многих из них известны уже довольно давно. См., например: Сейдов И. А. Советские асы корейской войны. – Москва: Фонд содействия авиации «Русские витязи», 2010. – Прим. науч. ред.

4

Если не указано иное, все прямые цитаты в главе об оперативной группе «Смит» взяты из бесед автора с выжившими участниками – подполковником Джорджем Мастерсом, майором Флойдом Мартайном, капралом Эзрой Берком, капралом Робертом Фаунтином, лейтенантом Карлом Бернардом.

5

Гук (gook) – разговорное слово, означающее «болван», «деревенщина», было в ходу у американских солдат, воевавших в Корее и Вьетнаме. – Прим. ред.

6

Donald Knox, The Korean War, An Oral History, p. 21 (выходные данные всех приведенных в примечаниях источников даны в Библиографии).

7

Ibid., p. 23.

8

Рассказ о прибытии передового отряда американских войск основан на интервью автора с одним из участников, лейтенантом ВМС США Феррисом Миллером, 12.10.1985.

9

В Средние века Корея (королевство Корё) вела довольно активную международную торговлю, в том числе и со странами Арабского Востока. Политика изоляционизма была принята ею гораздо позже, в ответ на внешние вызовы, а своего апогея корейский изоляционизм достиг во второй трети XIX в. – Прим. науч. ред.

10

Экстерриториальность – привилегированный статус, предусматривающий иммунитет от юрисдикции иностранного государства. – Прим. пер.

11

Автор имеет в виду крестьянское восстание тонхак, носившее в том числе и антияпонский характер. – Прим. науч. ред.

12

Деннетт ссылается на Брюса Камингса, Origins of the Korean War, p. 103.

13

03.10.1943, ссылается на Камингса, op.cit., p. 114.

14

Ibid.

15

Вы говорите по-немецки? (нем.) – Прим. пер.

16

Сейчас на этом месте находится один из самых фешенебельных сеульских отелей Lotte. – Прим. науч. ред.

17

Miller, loc. cit.

18

Cumings op. cit., pp. 138–9.

19

US National Archive, Foreign Relations of the United States, 19456: 1049–53.

20

Miller loc. cit.

21

Edgar Kennedy, Mission to Korea, p. 14.

22

FRUS op. cit., 6: 1049–53.

23

Псевдоним Ким Му Джона. – Прим. науч. ред.

24

FRUS 1945 6: 1070–71.

25

FRUS 1945 6: 1061–1065, Benninghoff to Secretary of State.

26

FRUS 1945 6: 1023.

27

Интервью автора с Роджером Мейкинсом (лордом Шерфилдом) 10.01.1986.

28

FRUS 1945 6: 1122–24.

29

History of the United States Armed Forces in Korea, vol. II, chap. I, p. 11.

30

FRUS 1945 6: 1133–34.

31

«Избыточность» рисопроизводства в Корее – не столько традиция (хотя автор мог иметь в виду натуральный характер традиционной налоговой системы), сколько наследие японской колониальной системы. – Прим. науч. ред.

32

FRUS 1945 5: 1144–48.

33

HUSAFIK op. cit. vol. III, ch. IV, pt. 1, p. 1.

34

Интервью автора с генералом Пэк Сон Ёпом, октябрь 1985 года.

35

Интервью автора с Мин Пхён Гю, октябрь 1985 года.

36

Интервью автора с Кап Чон Джи, октябрь 1985 года.

37

Miller loc. cit.

38

Public Record Office FO371/84076.

39

US National Archive Defense Records OPS 091, RG319 G-3, Box 121.

40

Эти данные можно найти, например, в монографии А. В. Торкунова «Загадочная война: Корейский конфликт 1950‒1953 гг.». – Прим. науч. ред.

41

Nikita Khrushchev, Khrushchev Remembers, p. 367 Хрущев, Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть.

42

Allan Whiting, China Crosses the Yalu, p. 77.

43

William Manchester, MacArthur: American Caesar, p. 543.

44

Речь идет о Хукбалахапском восстании, в котором принимали участие крестьяне и бывшие солдаты боевой организации коммунистической партии Филиппин – Хукбалахап. – Прим. науч. ред.

45

Рассказ основан на интервью автора с Хан Пхё Уком, октябрь 1985 года.

46

Так называют Госдепартамент США, расположенный в районе Фогги-Боттом (Foggy Bottom). – Прим. пер.

47

Кристофер Мэйхью (Christopher Mayhew), беседа с автором, май 1985 года.

48

Dean Acheson, Present at the Creation, p. 248.

49

US National Archive, Record of JCS Action Relative to Korea, pp. 12–13.

50

Truman Papers PSF, quoted Rosemary Foot, The Wrong War, p. 59.

51

Douglas Mac Arthur, Reminiscences, p. 331.

52

The New York Times, 9.7.50.

53

Интервью автора с лордом Фрэнксом, август 1985 года.

54

Ibid.

55

Manchester op. cit. p. 548.

56

Концепция справедливой войны была сформулирована еще до «Суммы теологий» Фомы Аквинского (отсюда отношение автора к томизму – т. е. к философии Фомы (Thomas) Аквинского). Она родом из античной Греции, из трудов Аристотеля, Цицерона и Фукидида. Другое дело, что концепция Фомы Аквинского была проработана очень глубоко и сама стала основой средневекового (да и современного) европейского (т. е. западного) представления о справедливой войне. – Прим. науч. ред.

57

Ibid., p. 4.

58

Интервью автора с полковником Фредом Лэддом, октябрь 1985 года.

59

Ibid.

60

Ibid.

61

Интервью автора с подполковником Джорджем Мастерсом, апрель 1985 года.

62

Ladd loc. cit.

63

Cabinet Records CAB128, 27.7.50, Public Record Office.

64

Kenneth Morgan, Labour in Power, p. 280.

65

PRO: CAB128/17.

66

Franks loc. cit.

67

PRO: CAB128/17.

68

Некоторые британские государственные документы, к которым обращался автор, еще не были переданы в Государственный архив, и поэтому им не присвоены каталожные номера. В связи с этим ссылки на подобные документы, в частности в этой главе, не даются.

69

Reynolds News, 9.7.50.

70

Paek loc. cit.

71

Miller loc. cit.

72

Интервью автора с Ли Чхин Хо, октябрь 1985 года.

73

Интервью автора с Сок Пон Юном, октябрь 1985 года.

74

Интервью автора с Вон Джун Гилем, октябрь 1985 года.

75

Knox op. cit., 38–9.

76

William F. Dean, General Dean’s Story., p. 25.

77

Martain loc. cit.

78

Rosalyn Higgins, United Nations Peacekeeping 1946–67, vol. II, p. 179.

79

Интервью автора с генералом Джоном Михаэлисом, апрель 1985 года.

80

Masters loc. cit.

81

Интервью автора с Паттерсоном, апрель 1985 года.

82

Интервью автора с Эвери, апрель 1985 года.

83

Интервью автора с Хэндлером, октябрь 1985 года.

84

Интервью автора с Соренсеном, октябрь 1985 года.

85

Интервью автора с Олтоном, апрель 1985 года.

86

A1 – пригоден к отправке за границу с точки зрения физического и психического здоровья, а также подготовки. – Прим. ред.

87

Интервью автора с Купером, декабрь 1985 года.

88

Интервью автора с Мьюиром, сентябрь 1985 года.

89

Интервью автора с Тисдаллом, июль 1985 года.

90

On a Slow Boat to China – записанная в 1948 году песня Фрэнка Лессера о самом долгом способе добраться до места назначения и о возможностях, которые это долгое путешествие дает. – Прим. пер.

91

Интервью автора с Рикордом, июнь 1985 года.

92

Интервью автора с Варли, февраль 1985 года.

93

Интервью автора с Фором, октябрь 1985 года.

94

Интервью автора с Таплеттом, ноябрь 1985 года.

95

Интервью автора с Уотерсом, ноябрь 1985 года.

96

Интервью автора с Пирсоном, июль 1985 года.

97

Ганга Дин (Gunga Din) – герой одноименной баллады Р. Киплинга, индийский водонос, который пожертвовал собой, чтобы спасти английского военного. – Прим. пер.

98

Бал, устроенный герцогиней Шарлоттой Ричмонд в Брюсселе 15 июня 1815 года – накануне битвы при Катр-Бра. На балу присутствовал почти весь высший офицерский состав армии Веллингтона – и все они, когда в самый разгар торжества герцог Веллингтон явился лично с известием о неожиданном наступлении армии Наполеона и приказом всем офицерам немедленно вернуться в свои полки, прямо из бального зала отправились на поле боя. – Прим. пер.

99

Интервью автора с генерал-майором сэром Джоном Уиллоуби, июнь 1985 года.

100

«Вулворт» (Woolworth) – сеть розничных магазинов непродовольственных товаров широкого потребления в США и Великобритании с фиксированными низкими ценами. – Прим. пер.

101

Ibid.

102

Minh loc. cit.

103

Среди предполагаемых преступлений сеульского режима – массовые убийства обвиненных в симпатии к коммунистам членов «Лиги Бодо» (лето 1950 г., от 60 000 до 100 000 жертв), резня в Синчхоне (осень-зима 1950 г., более 30 000 жертв) и другие. – Прим. науч. ред.

104

Kap loc. cit.

105

James Cameron, Point of Departure, pp. 106–7.

106

Интервью автора с Майо, октябрь 1985 года.

107

Интервью автора с генералом Полом Фриманом, май 1985 года.

108

The Saturday Evening Post, 23 October 1950.

109

Ibid.

110

Cameron op. cit., p. 109.

111

Расшифровка устного рассказа Шеперда, Музей Корпуса морской пехоты США (US Marine Corps Museum).

112

Интервью автора с генералом Альфой Баузером, май 1985 года.

113

Интервью автора с генералом Эллисом Уильямсоном, май 1985 года.

114

Ladd loc. cit.

115

Taplett loc. cit.

116

Расшифровка устного рассказа Смита, Музей Корпуса морской пехоты США (US Marine Corps Museum).

117

Ibid.

118

Расшифровка рассказа Шеперда op. cit.

119

Прозвище Chesty – «грудь колесом» – Льюис Барвелл Пуллер получил за соответствующую выправку и брутальный вид. Ходили также слухи, что в груди у него установлена стальная пластина после ранения. – Прим. пер.

120

Интервью автора с Шелдоном, май 1985 года.

121

Williamson loc. cit.

122

Cameron op. cit., p. 137.

123

Интервью автора с бригадным генералом Эдом Симмонсом, октябрь 1985 года.

124

Они произносили thank you («спасибо») как sank you, получалось что-то вроде «вас потопили». – Прим. пер.

125

Cameron op. cit., p. 140.

126

Расшифровка рассказа Смита op. cit.

127

Michaelis loc. cit.

128

Williamson loc. cit.

129

Расшифровка рассказа Шеперда op. cit.

130

The Daily Telegraph, 26.9.50.

131

David Rees, Korea: The Limited War, p. 90.

132

Simmons loc. cit.

133

Расшифровка рассказа Шеперда op. cit.

134

PRO CAB 128/18.

135

MacArthur op. cit., p. 214.

136

Paek loc. cit.

137

Colin Mitchell, Having Been a Soldier, p. 77.

138

US National Archive FR7: 1108–9.

139

Цит. по: Rosemary Foot, The Wrong War, p. 94.

140

Интервью автора с Саймоном, май 1985 года.

141

Это явно уничижительное прозвище для пожилого азиата происходит, очевидно, из жаргона, сформировавшегося еще в Японии – Прим. науч. ред.

142

Mitchell op. cit., p. 80.

143

US National Archive, NSC Minutes 10.11.1950.

144

US National Archive, FR7: 1205–6.

145

John Gittings, The Role of the Chinese Army, p. 43.

146

People’s Daily, 23 August 1950.

147

Kavalam M. Panikkar, In Two Chinas: Memoirs of a Diplomat, p. 163.

148

Эта версия обстоятельств, при которых маршал Пэн принял командование «добровольцами», была изложена автору китайскими ветеранами в Пекине в 1985 году. Следует относиться к ней с осторожностью и рассматривать ее через призму остракизма Линь Бяо. Однако некоторые китаеведы считают ее вполне правдоподобной.

149

Цит. по: Samuel B. Griffith, The Chinese People’s Liberation Army, p. 135.

150

Интервью автора с Ли Хэбэем, январь 1985 года.

151

Интервью автора с Юй Сю, январь 1985 года.

152

Интервью автора с Ли Хуа, январь 1985 года.

153

Сказано автору, май 1985 года.

154

Интервью автора с Марио Скарселлетой, апрель 1985 года.

155

Интервью автора с Биллом Ширком, апрель 1985 года.

156

Indianhead – «Голова индейца» – прозвище дивизии, полученное во время Первой мировой войны за эмблему в виде головы индейца в традиционном уборе из перьев. – Прим. пер.

157

Цит. по: Griffith op. cit., p. 145.

158

Fortune loc. cit.

159

Интервью автора с Джеймсом Уотерсом, май 1985 года.

160

Mitchell op. cit., p. 80.

161

Расшифровка рассказа Смита op. cit.

162

Ibid.

163

Интервью автора с Эндрю Кондроном, август 1985 года.

164

Письмо автору, август 1985 года.

165

С конца XIX века и до окончания Второй мировой в прачечных США работали в основном эмигранты-китайцы, поэтому у американцев закрепился соответствующий уничижительный стереотип. Кроме того, китайцев начиная с окончания Первой мировой нанимали для стирки белья на корабли британских Королевских ВМС. – Прим. пер.

166

Письмо Макалистера автору, август 1985 года.

167

Сказано автору, сентябрь 1985 года.

168

Bowser loc. cit.

169

Ibid.

170

Taplett loc. cit.

171

Simmons loc. cit.

172

Прозвище Маршалла по первым буквам имен и фамилии – Сэмюэл Лайман Этвуд Маршалл. – Прим. пер.

173

Ladd loc. cit.

174

Расшифровка рассказа Шеперда op. cit.

175

Williamson loc. cit.

176

Интервью автора с Робертом Тайаком, октябрь 1985 года.

177

Freeman loc. cit.

178

Письмо Шульца автору, март 1985 года.

179

Bernard loc. cit.

180

Интервью автора с Карлом Мортоном, апрель 1985 года.

181

Ladd loc. cit.

182

Crossbelts, полковой журнал Королевского ирландского гусарского полка, весна 1951 года.

183

Paek Sun Yup loc. cit.

184

Digby Grist, Remembered with Advantage, p. 86.

185

PRO London, WO216/3821.

186

Ibid.

187

Интервью автора с Мун Юн Сыном, октябрь 1985 года.

188

Cooper loc. cit.

189

Интервью автора с Робертом Эррикером, июнь 1985 года.

190

Martain loc. cit.

191

Цит. по Walter Karig, Battle Report, p. 353.

192

Интервью автора с Ху Сэном, февраль 1985 года.

193

Li Xiu loc. cit.

194

Li Hebei loc. cit.

195

PRO London WO216/836.

196

Ibid.

197

Ibid.

198

Некаталогизированные британские записи.

199

Подробнее об этой проблеме см. в работе автора Overlord: D-Day and the Battle for Normandy (London and New York, 1984). – Прим. авт.

200

Ibid.

201

Джеймс Кардинал, частная переписка, предоставленная автору.

202

Fountain loc. cit.

203

Harry S. Truman, Years of Trial and Hope, p. 385.

204

Acheson Papers, quoted Foot op. cit., p. 103.

205

US National Archive FR7: 1330.

206

Интервью Макартура US News and World Report, цит. по Joseph C. Goulden, Korea: The Untold Story, p. 393.

207

Truman op. cit., p. 381.

208

PRO London WO216/836.

209

US News and World Report, op. cit.

210

PRO London, CAB128/180.

211

Labour Party Conference Report, 1950, pp. 146–50.

212

Alan Bullock, Ernest Bevin, vol. II, p. 821.

213

Franks loc. cit.

214

PRO London FO371/83018, 8.12.50.

215

Schnabel & Watson, History of the Joint Chiefs of Staff vol. III, pt. 2, 6.12.50.

216

Ibid.

217

Richard F. Haynes, The Awesome Power: Harry S. Truman as Commander-in-Chief, p. 95.

218

US National Archive Records of Army Staff G3 091 Korea TS 5.7.51, Box 38a, RG319.

219

US National Archive, FR7: 1326.

220

Foot op. cit., p. 132.

221

US National Archive, Foreign Policy of the United States 7: 191–3.

222

Matthew B. Ridgeway, The Korean War, p. 86.

223

Ibid., p. 88.

224

PRO London WO216/63 836.

225

Письмо автору, май 1985 года.

226

Michaelis loc. cit.

227

Manchester op. cit., p. 617.

228

Интервью автора с генералом Чарльзом Болте, октябрь 1985 года.

229

Schultz loc. cit.

230

Некаталогизированные британские записи.

231

PRO London WO216/728.

232

Ridgway op. cit., p. 121.

233

Courtney Whitney, MacArthur: His Rendezvous with History, p. 363.

234

Протоколы заседаний британского Комитета начальников штабов, некаталогизированные записи.

235

Ibid.

236

Интервью автора с маршалом авиации сэром Джоном Николлсом, апрель 1985 года.

237

Панчбоул (Punchbowl – «чаша для пунша») – так американцы называли чашеобразную Хэанскую котловину. – Прим. пер.

238

Williamson loc. cit.

239

Freeman loc. cit.

240

Ridgway op. cit., pp. 147–9.

241

Manchester op. cit., p. 646.

242

Kennedy op. cit., p. 134.

243

Sheldon loc. cit.

244

Ladd loc. cit.

245

Некаталогизированные британские записи.

246

Ibid.

247

Isaacson & Thomas, The Wise Men, p. 263.

248

Все цитаты в этой главе, если не отмечено иное, взяты из интервью автора с участниками.

249

P. J. Kavanagh, A Perfect Stranger, pp. 104–5.

250

Ibid.

251

S. J. Davies, In Spite of Dungeons, pp. 18–19.

252

Crossbelts (полковой журнал Королевского ирландского гусарского полка), Autumn 1951, p. 17.

253

Anthony Farrar-Hockley, The Edge of the Sword, p. 89.

254

Ibid.

255

Davies op. cit., p. 13.

256

Farrar-Hockley op. cit., p. 93.

257

Сокращенная форма библейского выражения Quis ergo nos separabit a caritate Christi? – «Кто отлучит нас от любви Божией?», служащая девизом у ряда полков Британской армии. В сокращенной форме приобретает значение «Кто разлучит нас?». – Прим. пер.

258

The Second Indianhead Division in Korea, p. 141.

259

Письмо автору, май 1985 года.

260

Ridgway op. cit., p. 157.

261

Bullock op. cit., p. 792.

262

Интервью автора с Тисдаллом, июнь 1985 года.

263

US National Archive, Ridgway to JCS, 21.6.51.

264

Ibid., Ridgway to JCS, 14.7.51.

265

Ibid., FRUS 1951. Galleys 418–19.

266

Некаталогизированные британские записи.

267

Ibid.

268

PRO London, FO371/92847.

269

Ibid.

270

Интервью автора с Джоном Эллисом, август 1985 года.

271

Интервью автора с бригадиром Крисом Снайдером, ноябрь 1984 года.

272

Интервью автора со Стэном Мьюиром, август 1985 года.

273

PRO London, FO371/92847.

274

Ibid.

275

Ibid., FO371/92848.

276

Письмо Кауффрота автору, июль 1985 года.

277

Интервью автора с генералом сэром Уильямом Пайком, апрель 1985 года.

278

Snider loc. cit.

279

Интервью автора с Сок Пон Юном.

280

Цит. по: Melvin B. Vorhees, Korean Tales, p. 150.

281

Avery loc. cit.

282

Handler loc. cit.

283

Интервью автора с Робертом Себилианом, октябрь 1985 года.

284

Интервью автора с Гордоном Гейлом, октябрь 1985 года.

285

Simmons loc. cit.

286

Интервью автора с Уильямом Норрисом, апрель 1985 года.

287

US National Archive, Dept. Mil. Hist. ACMH 626.

288

Этот устоявшийся перевод не вполне точно отражает суть деятельности Управления. Оно занималось не столько политической координацией, сколько тайной разведывательной деятельностью. Расплывчатое название было выбрано намеренно, с целью завуалировать истинные цели и методы работы Управления. – Прим. науч. ред.

289

Интервью автора с Ли Чхин Хо.

290

Джон, Мэтью, Марк, Люк – английские эквиваленты имен четырех евангелистов: Иоанна, Матфея, Марка и Луки. – Прим. пер.

291

William Ellery Anderson, Banner Over Pusan, p. 96.

292

Интервью автора с Уильямом Эллери Андерсоном, июль 1985 года.

293

Anderson op. cit., p. 115.

294

Ibid., p. 182.

295

Goulden op. cit., p. 463.

296

Телефонное интервью автора с генералом Джеком Синглаубом, октябрь 1985 года.

297

Более подробно эти вопросы обсуждаются в книге Bomber Command (Michael Joseph, 1979).

298

Freeman loc. cit.

299

Интервью автора с маршалом авиации Дж. Джонсоном, сентябрь 1985 года.

300

Интервью автора с генералом Джоном Слоуном, август 1984 года.

301

Интервью автора с генералом Оливером Льюисом, октябрь 1985 года.

302

По другим данным, к концу корейской войны их насчитывалось около 300. Впрочем, количественные оценки со всех сторон конфликта существенно разнятся до сих пор. – Прим. науч. ред.

303

С учетом того что операционной зоной МиГов оставалась северо-западная часть Корейского полуострова, говорить о полном превосходстве в небе не вполне корректно. – Прим. науч. ред.

304

Интервью автора с Джимом Лоу, апрель 1985 года.

305

General William Momyer, Air Power in Three Wars, p. 74.

306

Интервью автора с Роем Уотсоном, июнь 1985 года.

307

Nicholls loc. cit.

308

Low loc. cit.

309

Оценки автора основаны на данных, собранных американскими ВВС сразу после войны. Согласно последним данным, соотношение реальных потерь в воздушных боях МиГов и «Сейбров» составило примерно 1,3–1,8:1 в пользу последних. Количество МиГов, сбитых «Сейбрами», оценивается в диапазоне от 200 до 300 машин, а из общих потерь в 224 «Сейбра» на боевые приходится упомянутые автором 78, тогда как на потери по «неизвестным причинам» – 26, по «иным причинам» – 61 и «в связи с инцидентами» – 66. – Прим. науч. ред.

310

Ему лишь немногим уступил советский летчик Николай Сутягин, 15 из 22 (или 21) своих побед одержавший именно над «Сейбрами» (США подтверждают лишь 9 из них). Но обоих превосходит другой советский ас – Евгений Пепеляев, сбивший, по данным отечественных исследователей, 18 «Сейбров» (сам Пепеляев, впрочем, считал, что он сбил 12–15 самолетов противника, не конкретизируя). – Прим. науч. ред.

311

Интервью автора с Джо Хиллиардом, октябрь 1985 года.

312

«Аллеей МиГов» американские летчики называли участок, прилежащий к среднему и нижнему течению р. Амноккан (Ялуцзян), где в основном и оперировали советские самолеты. – Прим. науч. ред.

313

Ibid.

314

Momyer op. cit., p. 53.

315

Интервью автора с Уильямом Джейкобом, июнь 1985 года.

316

Цит. по: George F. Futrell, The United States Air Force in the Korean War, p. 468.

317

Ridgway op. cit., p. 279.

318

Цит. по: Momyer op. cit., p, 170.

319

Alexander Seversky, Victory Through Air Power (Simon & Schuster, 1942), p. 102.

320

Vorhees op. cit., p. 170.

321

Листовка, предоставленная в распоряжение автора одним из британских ветеранов.

322

Davies op. cit., p. 29.

323

Hansard, 23.1.51.

324

Scarselleta loc. cit.

325

Avery loc. cit.

326

Интервью автора с генерал-майором Джеймсом Маджури, июнь 1985 года.

327

Davies op. cit., p. 30.

328

Condron loc. cit.

329

Интервью автора с Генри О’Кейном, июль 1985 года.

330

Интервью автора с Грэмом Кокфилдом, апрель 1985 года.

331

Телефонное интервью автора с Уолтом Майо, октябрь 1985 года.

332

Cooper loc. cit.

333

Эррикер, частная переписка, предоставленная в распоряжение автора.

334

O’Kane loc. cit.

335

Monica Felton, That’s Why I Went, p. 26.

336

Ibid., p. 38.

337

Davies op. cit., p. 68.

338

Ibid., p. 70.

339

Fortune loc. cit.

340

Интервью автора с капитаном ВМФ США Джоном Торнтоном, апрель 1985 года.

341

Majury loc. cit.

342

Condron loc. cit.

343

James Kinkead, Why They Collaborated, pp. 153–4.

344

«Маньчжурский кандидат» – шпионский детектив Ричарда Кондона (1959), действие которого происходит во время корейской войны, впоследствии экранизированный (1962, 2004) – Прим. ред.

345

Интервью автора с Джеймсом Стулером, август 1985 года.

346

Интервью автора с Томом Пентони, апрель 1985 года.

347

Интервью автора с Аланом Мэйбери, июнь 1985 года.

348

Рапорт дивизии Содружества, 26.10.1952, библиотека Штабного колледжа.

349

Ibid.

350

Рапорт дивизии Содружества, направленный директору разведывательной службы Военного министерства, 21.09.1952, библиотека Штабного колледжа.

351

Интервью автора с Ли Бэньвэнем, январь 1985 года.

352

Интервью автора с Ван Чжу Гуаном, январь 1985 года.

353

Patterson loc. cit.

354

Рапорт дивизии Содружества, 26.02.1952, библиотека Штабного колледжа.

355

Ibid.

356

Интервью автора с генералом Питером Сиббальдом, июль 1985 года.

357

Личная переписка Пола Шихи, предоставленная в распоряжение автора.

358

PRO London, WO216/720.

359

Ibid.

360

Интервью автора с Джоном Боулером, май 1985 года.

361

Pike loc. cit.

362

Интервью автора с полковником Джеральдом Рикордом, июль 1985 года.

363

Pike loc. cit.

364

Ibid.

365

Avery loc. cit.

366

Интервью автора с Льюисом Кершоу, июнь 1985 года.

367

Pentony loc. cit.

368

Интервью автора с Аланом Маджо, октябрь 1985 года.

369

Ibid.

370

Телефонное интервью автора с Робертом Хупом, октябрь 1985 года.

371

Бушье в Военное министерство, 10.05.1952. Некаталогизированные британские записи.

372

PRO London FO371/99640.

373

Ibid.

374

Ibid.

375

PRO London FO371/99641.

376

Ibid.

377

Schnabel & Watson, History of the US Joint Chiefs of Staff.

378

Прозвище Айк Эйзенхауэр сохранил со школьных времен, когда одноклассники так сокращали его фамилию. – Прим. ред.

379

12 августа 1952 года.

380

Ronald Caridi, The Korean War and American Politics, p. 253.

381

Государственный архив США, протокол заседания Совета национальной безопасности, 11.02.1953.

382

Ibid., FR15: 827.

383

Eisenhower Papers 31 March 1952, цит. по: Foot op. cit., p. 215.

384

Han Pyo Wook (Хан Пхё Ук) loc. cit.

385

Интервью автора с генералом Уильямом Ливси, май 1985 года.

386

Snider loc. cit.

387

Интервью автора с генералом Артуром Трюдо, октябрь 1985 года.

388

Maybury loc. cit.

389

Fore loc. cit.

390

Wang Zhu Guang (Ван Чжугуан) loc. cit.

391

Fortune loc. cit.

392

Condron loc. cit.

393

Все цитаты в этой главе взяты из интервью автора с ветеранами, если не указано иное.

394

Foot op, cit., pp. 239–40.

395

‘A Reminiscence of the Chinese People’s Volunteers in the Korean War’, China Quarterly No. 98, June 1984, pp. 303–4.

396

Ibid.

397

Cameron op. cit., p. 146.

Content

Макс Хейстингс
Корейская война 1950–1953: Неоконченное противостояние

От научного редактора Замечание о передаче китайских и корейских имен собственных

Карты

Предисловие

Пролог Оперативная группа «смит»

Глава 1 Корни трагедии

Глава 2 Вторжение

Глава 3 Ответный удар запада

1. Вашингтон

2. Токио

3. Лондон

4. Сеул

Глава 4 Война уокера

1. Отступление к нактонгану

2. Сомкнуть ряды

3. Пусанский периметр

Глава 5 Инчхон

Глава 6 На грани. Макартур пересекает параллель

Глава 7 Вмешательство китая

Глава 8 Чосин. Дорога от водохранилища

Глава 9 Зимний кризис

1. Большое бегство

2. Вашингтон и токио

3. Появление риджуэя

Глава 10 Заклятый враг. Отставка макартура

Глава 11 Схватка на имджингане

Глава 12 Тернистый путь

1. Патовая ситуация

2. Пханмунджом

3. Правое дело

Глава 13 Война спецслужб

Глава 14 Война в воздухе

Глава 15 Пленные

Глава 16 Война на истощение. «Стояние на холмах»

Глава 17 В поисках мира

1. Коджедо

2. «Я отправлюсь в корею»

3. Последнее действие

Глава 18 Оглядываясь назад

Приложение а Хронология

Приложение б Предложения военной помощи корее от государств – членов оон

Приложение в Войска соединенного королевства великобритании и северной ирландии на корейском театре военных действий

Библиография и примечание об источниках

Благодарности

Notes