Даниил Гуревич

По обе стороны океана

Моему отцу,

память о котором навечно со мной

Мы не можем изменить то, откуда мы пришли. Но мы можем выбрать, куда идти дальше.

Шарль де Голль

Следуй своей дорогой, и пусть другие люди говорят что угодно.

Данте Алигьери.

Путь в тысячу ли начинается с первого шага.

Лао-Цзы

Каждое событие в настоящем рождается из прошлого и является отцом будущего.

Вольтер

Для счастья нужен еще и случай.

Аристотель

© Даниил Гуревич, 2025

© ООО «Издательство К. Тублина», 2025

© А. Веселов, обложка, 2025

Предисловие

Считается, что автобиографии пишут либо известные люди, либо люди, просто оставившие после себя хоть какой-то след. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим. Уйдя в мир иной, я оставлю после себя свою жену (надеюсь, она переживет меня), свою дочь, своих внучек и четыре изданные книги. Одна из которых – «Премьера» – самая первая и моя самая любимая. Тема «Премьеры» была мне хорошо знакома. Можно даже сказать, что в ней много личного. Но лишь на четверть. Сейчас же я хочу написать автобиографию полностью. И делаю я это не для потомков и не из тщеславия. Отнюдь. Просто мне уже под восемьдесят, и я прожил насыщенную и интересную жизнь. За эти долгие годы мне повезло повстречаться и даже породниться со многими, если не со знаменитыми, то с довольно известными и очень интересными людьми.

Без какого-либо отношения к сказанному выше я недавно сел писать новый роман. И чувствуя, что у меня ничего, кроме пошлости, не получается, я переслал первую сотню страниц моим родственникам, живущим в Питере. Люди они с яркой и совсем нелегкой судьбой – вот кому следует писать автобиографии! Анатолий Бергер, великолепнейший поэт и необыкновенный человек, еще совсем молодым за свои стихи был осужден, отсидел четыре года в лагере, а затем был направлен на два года в сибирскую ссылку. В ссылку за ним последовала его жена, с которой они поженились буквально перед самым его арестом. Лена окончила факультет журналистики Львовского государственного университета и театроведческий факультет Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии. Печаталась в театральных журналах. Но когда его сослали, не задумываясь все бросила и поехала вслед за мужем в Сибирь. Только не надо сравнивать ее поступок с женами декабристов. В советское время все было намного сложнее и суровее. В наше время и Толя, и Лена много печатаются и довольно известны не только в писательской среде, но и среди петербургской интеллигенции. Мне же они с самого начала редактировали все мои книги, которые без их редакции выглядели бы довольно убогими. Все мною написанное перед тем, как отправить в редакцию, я посылал им. Вот и сейчас, прочитав мои посланные сто страниц, они сказали, что у них огромное количество претензий, и они пришлют мне свои правки. По тону их письма я понял, что написанное мною и гроша ломаного не стоит, и решил на этом поставить точку. А скорее всего, поставить точку на своем сочинительстве.

Обдумывая это решение, я вспомнил, как много лет назад, написав свою первую и единственную пьесу, я показал ее главному редактору театрального журнала «Балтийские сезоны» Елене Алексеевой. То, что свое творчество я решил начать с пьесы было естественно и легко объяснимо. Еще с детства я проводил много времени в театре, которым руководил мой отец. Я сидел на репетициях, ездил с труппой по области на гастроли, даже помогал осветителю в его будке. Я знаю, мой папа в душе лелеял надежду, что я пойду по его стопам. Каково же было его разочарование и огорчение, когда он дома задал мне, тогда еще подростку, простейший этюд, который я с треском провалил. Кто мне посоветовал обратиться к Алексеевой, я уже не помню, да это и неважно. Я тогда уже давно с семьей жил в Америке, и после того, как рухнул железный занавес, мы с женой каждые несколько лет старались приезжать в Питер, где у нее оставалась вся семья: мать, сестра и брат. Самым близким для меня человеком, по-прежнему жившим в Питере, был Илюша Штемлер, уже тогда довольно известный писатель и муж моей сестры. Первой после меня в эмиграцию отправилась их дочка Ириша. За ней сразу потянулась моя сестра Ленуся. Илюша эмигрировать категорически отказался. Ему, популярному советскому писателю, в Америке делать было абсолютно нечего. Штемлер был хорошим, даже талантливым писателем, пишущим на советские темы. Он имел своего обширного советского читателя. По его книгам ставились фильмы; папа по его первому роману «Гроссмейстерский балл», напечатанному в журнале «Юность», написал инсценировку, которая шла во многих театрах СССР. Так, для того, чтобы эмигрировать вслед за дочкой, Ленусе пришлось с ним развестись. Эмиграция тех лет была сложным переплетением множества судеб, которые или следовали друг за другом, или расставались. Причем в те времена семидесятых и восьмидесятых эти расставания были навечно.

Алексеева, узнав, что я сын главного режиссера Ленинградского драматического театра Григория Израилевича Гуревича, спросила, не хочу ли я написать воспоминания о нем. Ведь он был таким незаурядным и талантливым человеком. Сейчас я уже не помню, почему тогда не ухватился за эту идею. Скорее всего, почувствовал, что у меня не хватит для этого мастерства. Не знаю, обладаю ли я сейчас достаточными способностями, но с тех пор у меня издано уже четыре книги, а та пьеса была все-таки поставлена. Вот тут-то и пришла идея об автобиографии. То есть о попытке вернуться в прожитый мною путь, который я начал, много лет назад. Проследить его с раннего детства, которое я, кстати, не очень хорошо помню, и до сегодняшней старости, которая у меня вся в голове, слава Б-у, не затронутой Альцгеймером. А так как мой отец занимал в моей жизни очень важное место, описать и его жизнь как можно полнее и ярче. Я прекрасно понимаю, что задача эта совсем непростая, но попробовать я обязан. Хотя бы для себя самого. И в память о нем.

* * *

И еще я считаю себя обязанным внести некоторое разъяснение. Как я уже писал выше, моя первая книга «Премьера» была в какой-то степени автобиографична. Поэтому в этой книге вы, при условии, что читали первую, иногда будете сталкиваться с событиями и описаниями, встречавшимися вам в «Премьере». Но главное, я хочу заверить читателя, что, в отличие от «Премьеры», все описанное в этой книге в действительности происходило в жизни ее героев. Если же я в чем-то сомневался, то я сразу на это и указывал.

Часть первая

В России

Глава первая

Семья отца

В жизни мне везло с самого рождения. Мой отец, Григорий Израилевич Гуревич, к моменту моего рождения работал главным режиссером Малого драматического театра. Человеком он был не только большого ума и профессионализма, но и интеллигентным и добрым. Об уме и профессионализме писать я не буду – подтверждением этому его звание Заслуженного деятеля искусств РСФСР, а вот в подтверждение его доброты приведу несколько примеров.

Известнейший киноактер Георгий Жженов, будучи совсем молодым актером на киностудии «Ленфильм», был арестован в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Обвиняли его в шпионаже в пользу США. Причиной обвинения был его разговор в поезде из Ленинграда в Москву с американским дипломатом, с которым они вместе вышли покурить в тамбур. Жженов, проведя пять лет в лагерях, после освобождения работал в Магаданском драматическом театре. Затем был опять арестован и выслан в город Норильск, где стал работать в местном драматическом театре. Наконец, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году был реабилитирован и вернулся в Ленинград. Стал искать работу в театрах, но ему, несмотря на полную реабилитацию, всюду отказывали. И только Гуревич, не размышляя, сразу принял его в свой театр. Распознав талант актера, он стал распределять его на главные роли. Жженов стал его большим другом и ко мне, мальчишке, относился, как к родному сыну. Вскоре Жженов уехал в Москву и начал сниматься в кино. Но с отцом они навсегда остались друзьями.

А вот еще небольшой пример великодушия моего отца. Папа принял на работу молодого театрального художника, только что окончившего институт, Эдуарда Кочергина, который впоследствии стал ведущим театральным художником России. Буквально в этом же году отца вызвали в горком Ленинграда, где ему поручили отобрать спектакль самодеятельного коллектива для Всесоюзного конкурса самодеятельности в Москве. Партийное начальство обратились именно к нему по той причине, что отец, кроме работы в театре, ставил спектакли самодеятельности в разных коллективах и дворцах культуры города. Занимался он этим по двум причинам.

Во-первых, ему нравилось работать с непрофессиональными актерами, влюбленными в театр. Он получал удовольствие, создавая с ними спектакль, в котором они изо всех сил старались хотя бы приблизиться к игре профессионалов. Он чувствовал глубокое удовлетворение, когда работа над спектаклем была завершена, и он видел их счастливые лица, когда они выходили на поклон. Все это было несравнимо с премьерой в его театре. Там это была работа, а здесь – пристрастие. Но кроме получаемого им удовольствия в работе с самодеятельностью была еще одна маленькая, но существенная деталь. Моя мама очень любила тратить деньги. Неважно на что. Сколько я помню, мама старалась скопить деньги на дачу, правда у нее это никогда не получалось. Потом на машину – с тем же результатом. А работа с самодеятельностью приносила какие-то деньги. Но подробнее о маме я буду писать дальше. Просмотрев несколько самодеятельных спектаклей, папа отобрал один, по пьесе Маяковского «Клоп». В горкоме папе сказали, что на оформлении спектакля ему экономить не надо. Узнав об этом, Кочергин, начинающий художник, решил превзойти самого себя и заказал для задника парашютный шелк. Поработав над спектаклем, отец повез его в Москву. На конкурсе спектакль получил первое место. В горкоме по возвращении папе дали грамоту и сказали, что он может просить все, что захочет. Вплоть до новой квартиры. С жильем у нас было действительно туговато. Жили мы довольно большой семьей в двухкомнатной квартире. Папа, мама и я обитали в восемнадцатиметровой комнате, а моя сестра с мужем и шестимесячной дочерью теснились в девятиметровой клетушке. Но папа на предложение председателя горкома сказал, что художник Кочергин с женой и маленьким ребенком живут в общежитии, и им квартира нужнее. Художнику дали двухкомнатную квартиру, а мама устроила папе скандал. Какой – я описывать не стану.

Мой отец родился в тысяча девятьсот пятом году в Перми в семье женского портного по верхней одежде Израиля Лазаревича Гуревича. Портным он считался лучшим в городе и обшивал всю пермскую знать, включая жену губернатора. Семья была большая, очень дружная и очень верующая. Все дети ходили в хедер. Старшей из детей была Кейла, родившаяся в тысяча девятьсот втором году; за ней, в тысяча девятьсот пятом, родился мой папа, которого звали Гершель; за ним средний брат Давид, родившийся в тысяча девятьсот седьмом; и, наконец, младший брат Мойша, родившийся в тысяча девятьсот девятом. Бабушка умерла сразу после рождения Мойши. Звали ее Эсфирь. Фотографии ее я не видел, но папа говорил, что была она невероятно красивой, яркой, с прекрасной фигурой, а самое главное – добрейшим человеком. Добрее он в своей жизни не встречал. Дедушка боготворил ее, и ни о какой повторной женитьбе после ее смерти не могло быть и речи, хотя он был красив и со своей бородкой и пенсне чем-то походил на Чехова, но уж никак не на еврейского портного.

Жили они в одном из самых больших домов в еврейском квартале. В доме всегда было чисто и уютно. На заднем дворе цвел небольшой яблоневый сад, и его сладкий запах свежего меда, проникая в дом, кружил голову. После смерти матери роль хозяйки дома, как само собой разумеющееся, взяла на себя Кейла, которая характером – добрым, мягким, отзывчивым – как и своей красотой, пошла в мать. Сыновья были похожими на отца, кроме, пожалуй, Давида, который не был красив, но своим обаянием и мягким характером от других в этой семье не отличался. Когда дети стали из хедера перебираться в обычную школу, отец поменял им имена. Гершель стал Григорием, Давид – Даниилом, Кейлу переименовал в Катю, а Моисея – в Мишу.

Отношения в семье Гуревичей всегда были настолько дружелюбные, что не только ссор, но даже разговоров на повышенных тонах в их доме никогда не случалось. Особенно были дружны между собой Гриша и Даня. Хотя Гриша был на два года старше, и их характеры и интересы были совершенно разными, можно сказать, даже противоположенными, они были не разлей вода.

Даня, неукротимый среди детей на улице и на школьных переменах, на занятиях сразу преображался, полностью погружаясь в то, что говорил или писал на доске учитель. Правда, это относилось только к точным наукам. У Гриши же все было наоборот: мальчишеские игры ему были неинтересны, как были неинтересны и школьные занятия (кроме литературы), на которых он витал где-то в облаках, чаще всего воображая себя героем читаемой им книжки или недавно увиденного им спектакля или фильма. Читать Гриша научился рано, где-то лет в пять, и самостоятельно: по Катиному букварю. С тех пор он читал запоем. Театр он тоже полюбил еще в детстве – сразу после первого семейного похода на детский спектакль. Посмотрев спектакль, Гриша уже ни о чем другом думать не мог. Немного позже он стал ходить в театр самостоятельно, покупая билеты на скопленные деньги, которые отцом выдавались всем детям на их личные расходы. У Кати своих увлечений не было – она полностью отдалась семейным делам, с которыми, несмотря на свой юный возраст, справлялась как взрослая женщина. И все трое, тоже со взрослой ответственностью, опекали младшего брата Мишу.

Невозможно было представить, что эта семья когда-нибудь разъедется и распадется. Она и не распалась. Даня, считавшийся лучшим учеником в классе, сказал отцу, что в Пермском университете нет подходящего для него факультета, и он хочет поехать учиться в Московский или Ленинградский институт. К этому времени Гриша уже два года как работал в Пермском драмтеатре актером вспомогательного состава. Но его уже тогда интересовала режиссура, и он тоже изъявил желание перебраться в Москву или в Ленинград, где собирался поступать на режиссерский факультет театрального института. Израилю Гуревичу ничего не оставалась делать, кроме как переехать вместе с детьми в Ленинград, где жила его двоюродная сестра. Решение это для него было нелегким. Он никогда из Перми не выезжал, а главное – он должен был оставить могилу своей обожаемой жены. Но разорваться между покойной женой и будущим своих детей Израиль не мог, и он выбрал детей. В Ленинграде, пожив пару дней всем кагалом у своей двоюродной сестры, Израиль Лазаревич, как и предполагал, без труда устроился закройщиком в ателье в самом центре города, на Владимирском проспекте, и снял маленькую, но трехкомнатную квартиру на Загородном, совсем недалеко от работы.

Мой отец без труда поступил в театральный техникум, который потом преобразовался в театральный институт, а через два года после него Даня поступил в Политехнический. Катя в институт поступать не стала: она по-прежнему считала своей обязанностью заниматься домашним хозяйством. Миша заканчивал школу уже в Ленинграде.

Учась в театральном, папа одновременно работал руководителем Ансамбля песни и плясок Ленинградского военного округа. Вот насколько разнообразно он был одарен. На втором курсе института его послали на производственную практику в Большой драматический театр имени Горького. По окончании практики его оставили в театре режиссером. В тысяча девятьсот тридцать четвертом году мой отец женился. О том, как это произошло, он мне рассказал много лет спустя.

Глава вторая

Женитьба отца

Поздним летом тысяча девятьсот тридцать четвертого года мой отец поехал с театром на гастроли по Украине. В Днепропетровске театр давал три спектакля. На первом же спектакле отец, сидя, как всегда сидят режиссеры на еще не обкатанных спектаклях, в конце зала, на поставленном для него билетершей стуле, обратил внимание на худенькую девушку с короткой стрижкой блестящих черных волос. Войдя в зал, она приостановилась рядом с его стулом и восторженно оглянулась по сторонам. Задержав на нем взгляд, она широко улыбнулась ему, затем наклонилась к вошедшей вместе с ней подружке и что-то шепнула ей на ухо. Потом они уже обе повернули к нему головы и, широко улыбаясь, кивнули ему и пошли дальше по проходу. Мой отец настолько растерялся, что кивнул им в ответ, когда они уже отошли от него – им в спину. И покраснел. Их места были всего через ряд и слегка наискосок от его приставленного стульчика. Перед тем как сесть, худенькая брюнетка опять повернулась в его сторону. Глаза ее искрились озорством и беззаботностью, а с припухлых губ не сходила такая же озорная улыбка. Она, продолжая улыбаться, помахала ему рукой и села. Когда она села на свое место, он опять запоздало помахал ей в ответ – в спину, и опять покраснел от своей тупости.

В зале погас свет, поднялся занавес, и на сцене началось действо. Обычно внимание моего отца сразу переключалось на сцену, на игру актеров – для этого он и сидел на своем стульчике. Но сейчас он смотрел не на сцену, а на девушку: на ее узенькие плечи, на ее головку, даже в темноте зала блестевшую своими жгуче-черными волосами, и представлял себе ее лицо, которое он хоть и видел всего каких-то несколько секунд, но которое продолжало ярко стоять перед его глазами. Потом он стал думать, как ему подойти к ним, когда начнется антракт, и что ему сказать. А еще он думал, что ему скоро тридцать, что у него было достаточно много девушек, с которыми он встречался, и достаточно много женщин, с которыми он спал, но никогда не было ничего даже отдаленно похожего на ощущение, какое он испытывал сейчас, перед этой девчонкой – он был уверен, что ей еще нет и двадцати… Вдруг закрылся занавес, и в зале вспыхнул свет. Отец даже вздрогнул от неожиданности. Он встал со стула, вышел в фойе и стал их ждать около двери. Когда они появились, у него тотчас пересохло во рту и заторопилось сердце. Увидев его, девушка улыбнулась и, потянув за собой подругу, отошла в сторону, пропуская идущих сзади зрителей. Отец глубоко выдохнул, словно собирался прыгнуть в ледяную воду, и направился к ним, чувствуя, как наливается свинцом его голова.

– Здравствуйте. Я видел, как вы входили в зал и вот… – Отец на секунду замялся, подбирая слова, но так и не подобрав, протянул ей руку. – Меня зовут Григорий Гуревич. Я режиссер этого спектакля.

– Серьезно?! – Глаза девушки широко раскрылись. – Нинка, представляешь, сам режиссер! Вот это везуха! А вы в программке есть? – Она раскрыла программку и пробежала по ней глазами. – Ну да! Вот: постановщик – Г. И. Гуревич. Ничего себе! – Она торжествующе посмотрела на подругу и сразу впилась взглядом в моего отца. – А вы подпишете? Пожалуйста. – Девушка протянула ему программку с таким умоляющим выражением лица, что смущение отца сразу сменилось ликованием.

– Конечно. С удовольствием. – Отец взял у нее протянутую ему программку. – Как вас зовут? То есть кому подписать? – словно оправдываясь, спросил он.

– Женя.

– И Нине, – присоединилась подружка.

– Ага. Прямо сейчас. Иди свою купи, – сурово заявила Женя и для убедительности отодвинула ее рукой.

– Хорошо, я быстренько, – заторопилась Нина и побежала к стоявшей вдалеке билетерше.

– Ты не спеши, – сказала ей вслед Женя. – Еще та жадюга. – Повернулась она к отцу. – За десять копеек задавится. Вы думаете, она сама себе билеты в театр купила? Ага, ждите. Все на дармовщинку! А ваша жена тоже в театре работает? – вдруг без перехода с невинным выражением лица спросила Женя. – Она актриса?

– Нет, нет. Что вы! Я не женат, – испугался отец. И добавил для убедительности: – И никогда не был.

– Ну конечно. Чего вам жениться. За вами, наверное, все актрисы бегают.

– Нет, – заулыбался отец. – Не бегают. А вы, скорее всего, в школе учитесь?

– Да ну, скажете тоже. Мне уже восемнадцать, и я учусь на курсах кройки и шитья, – гордо заявила Женя.

– Это, должно быть, очень интересно, – сказал отец, хотя совсем так не думал. – А хотите, я после спектакля вас с подругой за кулисы проведу? С актерами познакомлю? – неожиданно для самого себя предложил он и замер в ожидании ответа.

– Еще бы хочу! – вскрикнула от удовольствия Женя. – Только без Нинки. Нафиг она нам, – доверительно сказала девушка и для убедительности махнула рукой.

– Вот и прекрасно, – облегченно улыбнулся отец. – Только я вас хочу предупредить: «Бесприданница» – очень длинный спектакль и закончится поздно. Вам от родителей не попадет?

– Да они и знать-то не будут, – отмахнулась Женя. Отец обратил внимание на то, что при разговоре она постоянно жестикулирует. Но это, как и все в ней, его не раздражало, а скорее даже умиляло.

– Они рано в постель, – продолжала она. – Мадмуазель – вот та меня, конечно, будет ждать. Она ни в жисть не ляжет, пока я домой не вернусь.

– Мадмуазель? Очень странное имя. У французов это означает «девушка».

– Да это не имя! – расхохоталась Женя. – Просто мы ее так все зовем. А она и есть француженка. Она и по-русски-то почти не говорит. Зато я сначала заговорила по-французски, а уж потом по-русски. И мои сестры. Мы между собой говорим только по-французски. Мама тоже немного понимает, а папа ни бельмеса. Я когда начинаю с ним ругаться, всегда ему по-французски отвечаю. Он аж белеет от злости. Да он вообще чуть что – злится…

* * *

У Самуила Радвинского был действительно довольно тяжелый характер. Как и Израиль Гуревич в Перми, купец второй гильдии Самуил Радвинский был довольно известной личностью в Днепропетровске, правда, только в еврейской общине. До революции он был богат и имел в центре Екатеринослава (как тогда именовался Днепропетровск) большой двухэтажный дом, куда он и привел молодую, небесной красоты жену – Марию Воловик. Была она из беднейшей еврейской семьи, и брак с богатым купцом Радвинским был для семьи Воловик посланием с небес, тем более что они только что лишились сына Лазаря, который в свои семнадцать лет сбежал во Францию, чтобы стать художником. Со временем он им и стал – и даже очень известным. Дружил и выставлялся с Сутиным. Был женат на Гржебиной, владеющей балетной труппой «Балет Рус». Но надежды Воловиков на то, что зять хоть как-то облегчит их непроходимую бедность, оказались беспочвенными: Самуил Радвинский никогда не был склонен к благотворительности. Когда в Днепропетровск пришла революция, и Радвинский потерял все свое достояние, он собирался рассчитать француженку, которую все звали Мадмуазель и которую Самуил нанял, когда родилась старшая дочь Алиса, а сам он еще был преуспевающим купцом второй гильдии. За время пребывания в их доме она настолько к ним привыкла, что, отказавшись от зарплаты, упросила Радвинского ее оставить. На ее руках выросли все три дочери Радвинских: Алиса, Женя и младшая Ира. И она, будучи старой девой, считала семью Радвинских своей семьей.

Самуил всегда отличался сварливым характером, а после того, как советская власть, ненависть к которой у него осталась на всю жизнь, лишила его всего, он превратился в скандалиста и деспота. Мария, мягкая и добрейшая женщина, все скандалы мужа переносила спокойно и молча, а когда очередной скандал затихал, делала все по-своему. Муж этого не замечал, потому что уже был занят следующим скандалом. Женя пошла характером в отца: она всегда была инициаторам ссор со своими подругами, с соседскими детьми, а особенно часто ругалась с отцом. Правда, Женя довольно быстро остывала и сразу забывала про ссоры, как будто их и вовсе не было. Младшая Ира тоже пошла в отца, правда, в отличие от Жени, отходчивой никогда не была и свою злость могла держать в себе бесконечно. Старшая же дочь, красавица Алиса, и внешностью и характером пошла в мать. Женю красивой нельзя было назвать, но было в ее внешности какое-то невинное очарование и притягательность, которые совсем не соответствовали ее характеру, но перед которыми трудно было устоять и которые с первого взгляда поразили моего отца. Даже если бы он и знал о сумасбродстве Жени, то это вряд ли бы его оттолкнуло: он бы убедил себя, что это девичье и скоро проходящее…

* * *

После окончания спектакля мой отец привел Женю за кулисы. Увидев собравшихся в группы спокойно разговаривающих между собой актеров, которые буквально несколько минут назад были на сцене совсем другими людьми из совсем другой далекой жизни, Женя сначала растерялась. Но когда они стали подходить к ней и приветливо с ней здороваться, она успокоилась. Когда же один из них, играющий мерзкого Кнурова, даже галантно поцеловал ей руку, что случилось с ней впервые в жизни и заставило покраснеть, она с восторгом представила, как завтра она будет всем рассказывать о том, что с ней произошло в театре, и как они ей все будут завидовать…

Когда мой отец с Женей наконец вышли из театра, было уже ближе к полуночи. Они еще долго, не торопясь, шли до ее дома: отец рассказывал ей о театре, о сказочно красивом Ленинграде и – с гордостью – о своей семье. Женя примолкла, хотя ей это было совсем несвойственно, и очень внимательно его слушала, сравнивая все, что он рассказывает, со своей жизнью, такой убогой и жалкой, даже несмотря на большую квартиру в их бывшем доме и на совершенное знание французского, которому ее с сестрами научила Мадмуазель, продолжавшая с ними жить, опекать и учить их хорошим манерам, что, конечно, ей совсем не удавалось. Слушая моего отца, Женя все больше и больше убеждалась, что сейчас перед ней, может быть, единственный шанс изменить эту свою никчемную жизнь, и нельзя, ни в коем случае нельзя этот шанс упустить. В том, что он в нее влюбился с первого взгляда, Женя нисколько не сомневалась. И как он постоянно, не отрываясь, смотрит на нее, и какое восхищение в этом его взгляде, и поход за кулисы, и вот эти дальние проводы. Конечно, влюбился по уши. И в том, что он рано или поздно сделает ей предложение, она тоже нисколечко не сомневалась, как и в том, что она, ни секунды не думая, примет его. А то, что он намного ее старше – ну и пусть! Он очень симпатичный и даже, можно сказать, красивый. Мужчина и должен быть старше. А то, что она его не любит, тоже ничего не значит. Что же ей, сидеть в своем вонючем Днепропетровске и ждать, когда любовь свалится с неба? Нет уж. Ей так опостылела жизнь с отцом, что даже в своих снах она видела, как садится на поезд, увозивший ее куда-то далеко-далеко, на самый край света. Вот, кажется, сны и сбылись – не верь после этого в вещие сны.

По дороге они договорились, что она завтра опять придет в театр – они показывают «Ричарда Третьего» Шекспира. Мой отец предупредил ее, что пьеса прекрасная, но очень тяжелая. «Ну и что?» – отмахнулась Женя. Она не маленькая. А Шекспира она уже видела в Киеве: «Ромео и Джульетта». И она даже плакала. Только завтра она придет одна, без всякой Нинки. Правда, если он хочет видеть Нину, то, конечно, пускай, ей все равно, но сама она уже не придет – чего ей тогда в театре делать. Отец стал уверять ее, что ему хочется видеть именно ее и никого больше, и если она против Нины, то ему это совсем безразлично, вернее, даже лучше. Когда они подошли к ее дому, она приблизила к нему свое лицо – ей даже не пришлось приподниматься на цыпочки (они были одного роста), – быстро коснулась губами его щеки и скрылась за большими тяжелыми дверями. У моего отца от этого неожиданного поцелуя перехватило дух, и он со счастливой улыбкой зашагал к себе в гостиницу.

* * *

Они теперь встречались каждый день, и отец окончательно поверил в то, что он влюбился, а Женя окончательно поверила в его влюбленность. Теперь они только ждали. Отец нервничал и не находил себе места от того, что он никак не может решиться сделать ей предложение, а Женя – от этой его нерешительности.

Через четыре дня театр, продолжая гастроли на Украине, переместился в Киев. Перед самым отъездом отец, не спавший перед этим всю ночь, наконец решился и предложил ей выйти за него. Женя, взвизгнув от восторга, бросилась ему на шею и прокричала: «Да, да, да!» Они договорились, что как только закончатся гастроли, он вернется в Днепропетровск, и они распишутся. Но сначала отец предложил пойти к ее родителям и попросить ее руки, на что Женя бурно запротестовала. С матерью никаких проблем не будет: она у них семейный ангел, а вот ее отец – это совсем другое. Он у них деспот и самодур. Ничего ему говорить не надо. Распишемся и все тут. Чего он потом сможет сделать? Мой отец был с этим не согласен, но противоречить ей не стал, как и потом не противоречил ей всю свою жизнь. Женя настояла на том, что после того, как они распишутся, она сама поговорит с родителями. А потом она им его представит. Отец лишь пожал плечами: такие отношения в семье ему были незнакомы и непонятны, но больше всего ему была непонятна сама Женя. Ее постоянные перепады настроения, ее неуравновешенность и необоснованная, совершенно необъяснимая вспыльчивость, которая быстро заканчивалась и забывалась: она так же моментально отходила, как моментально вспыхивала. Отец это прекрасно сознавал, но поделать с собой ничего не мог. Он был без памяти влюблен. Единственная надежда была на то, что восемнадцатилетняя Женя повзрослеет и под его влиянием и влиянием его семьи изменится, успокоится и станет той Женей, которую он себе вообразил и на которую надеялся.

Самуил Радвинский принял новость о женитьбе своей дочери на режиссере Ленинградского театра с радостью. Он сам уже давно подумывал о переезде в Ленинград. Там жил его младший брат Геся, который, в отличие от Самуила, даже при советской власти сумел сохранить свои деньги, скупив на них драгоценности, которые по необходимости сбывал нужным людям. Но вот как Геська (так пренебрежительно звал его Самуил) своими деньгами распоряжался, вызывало у него даже не насмешку, а самый настоящий гнев. Геська был большим любителем искусств, чем он также отличался от Самуила, который и читать-то не очень любил. Особенно Геська любил оперу и считался в Днепропетровске, да и в самом Киеве, известным меценатом, жертвующим чуть ли не все свои деньги талантливым, но неимущим музыкантам, певцам и актерам. Еще до революции он перебрался в Петербург, где, как и в близлежащей Москве, были лучшие в России опера и театр, и несравненно больше возможностей для его меценатства. Когда драгоценности у него кончились, а с ними, соответственно, кончились деньги, он стал буквально нищенствовать, и о меценатстве своем ему пришлось забыть. Но в театрах и в опере Ленинграда и Москвы он был настолько известен всем администраторам, контроллерам и билетерам, что его всюду пропускали бесплатно. Если свободных мест не было, ему ставился стул в конце зала. И долгие-долгие годы, до глубокой старости, когда он уже с трудом передвигался, его можно было увидеть на Невском проспекте, направляющегося своей шаркающей походкой в какой-нибудь театр. Причем в любую погоду и в любое время года на нем был его единственный потрепанный пиджак (пальто у него уже давно не было), через плечо был перевешен огромный бинокль, а в руке он всегда держал яблоко – видимо, его обед и ужин.

Отношения между братьями всегда оставляли желать лучшего, но Самуил все же надеялся, что кровь родная не водица, и хотя бы на первых порах брат, пусть немного, но поможет. Брат, конечно же, не помог. Правда, через много лет, когда старый Самуил серьезно заболел и впервые в своей жизни попал в больницу, Геська стал навещать его, принося с собой в кармане «маленькую» водки, до которой оба всегда были большими охотниками.

* * *

Ленинград настолько потряс Женю, что она долго не могла прийти в себя и целыми днями бродила по его улицам, набережным, паркам. Жила она с моим отцом в самом центре города на Владимирском проспекте, в двух минутах ходьбы от Невского. Семья Гуревичей занимала три комнаты в большой коммунальной квартире. В центральной и самой маленькой комнате жил глава семьи Израиль с младшим сыном Мишей, а по бокам от них расселились Гриша и Даня, который довольно скоро тоже женился. Катя к этому времени уже вышла замуж за Абрама Наравцевича, работавшего театральным администратором. Жила она с мужем недалеко от своих братьев, на Загородном проспекте, где у ее мужа так же в коммунальной квартире была огромная мрачная комната с единственным окном, выходящим во двор. Абрам Наравцевич оказался довольно суровым человеком, жизнь с которым была для нее просто невыносима. Но она родила ему двоих детей – сына Борю и дочку Хилю, ради которых, пока они были маленькие, она оставалась с ним жить. Когда же дети подросли, и Катя наконец решила оставить мужа, у него один за другим случились два инсульта, в результате которых его разбил полный паралич, и он оказался прикованным к своей постели. Бросить его в таком состоянии она, конечно, не могла. Когда ему что-то требовалось, он мычал или нечитаемым почерком писал записки. И его мычание, и нечитаемый почерк не были для нее проблемой: она научилась их понимать. А вот ухаживать за ним – мыть, менять постельное и нательное белье – было для нее очень тяжело, и привыкнуть к этому она не могла. Тетя Катя работала приемщицей в фотографии с соответственно мизерной зарплатой, и о том, чтобы нанять сиделку для своего парализованного мужа хотя бы на несколько часов в день, не могло быть и речи, а от помощи братьев, которые на этой помощи постоянно настаивали, она категорически отказывалась: не позволяла присущая всем Гуревичам гордость, которая даже перевешивала присущую им же необходимость поддерживать и заботиться друг о друге. Несмотря на это, они все равно довольно часто ходили к ней в гости с полными авоськами продуктов. Тем временем старший сын Боря окончил школу-студию при ленинградском БДТ, в котором сдружился с Копеляном и Стржельчиком. После этого работал режиссером, затем главным режиссером ТЮЗов в нескольких крупных городах страны. В тысяча девятьсот семидесятом году он переезжает в Горький, где с того же года становится главным режиссером Горьковского ТЮЗа, сделав его одним из лучших в стране. Приезжая в Ленинград, Боря всегда навещал нас. Был он очень веселым, жизнерадостным человеком. К сожалению, очень рано его не стало.

Сразу после женитьбы Гриша стал поговаривать о своем желании иметь ребенка, но Женя и слушать об этом не хотела. «Мне еще и девятнадцати нет, и в жизни своей я ничего еще не видела, а ты – самый настоящий эгоист! Сам-то пропадаешь в своем театре, а меня хочешь запереть дома? Нетушки!» Гриша знал, что все разговоры с ней бесполезны, что он ее никогда не переубедит по той простой причине, что он в своей любви к ней всегда отступал перед ее взбалмошным характером. И разговоры эти он прекратил, зная, что жизнь все равно возьмет свое. Так оно и получилось, и десятого апреля тысяча девятьсот тридцать шестого года Женя родила дочку, которую они назвали Еленой. В августе этого же года Алиса родила тоже дочку, которую назвали Жанной. Уже через год стало видно, что Ленуся, как ласково звал ее Гриша, становится очень похожей на свою бабушку – необыкновенную черноглазую красавицу Марию Йосифовну Радвинскую. Лена росла ребенком неугомонным, шумным и требующим бесконечного внимания. Женя от нее безумно уставала, раздражалась и была с ней холодна. К тому же она не могла забыть, какие тяжеленные у нее были роды. И от всего этого беззаветной материнской любви к ней не испытывала. Девочка это чувствовала и со временем стала отвечать ей тем же. Зато она всем сердце привязалась к отцу, который отвечал ей взаимностью и боготворил дочку.

Незадолго до рождения дочери, в конце тысяча девятьсот тридцать пятого, Григорию Гуревичу поручили организовать Театр драмы и комедии на Литейном проспекте. Одновременно ему выдали ордер на большую, в сорок квадратных метров комнату в огромной коммунальной квартире на улице Жуковского, совсем недалеко от театра на Литейном проспекте, которым он стал руководить. Отец поставил три спектакля: «Хозяйка гостиницы» Карло Гольдони, «Мещане» Горького и «Поздняя любовь» Островского. В январе тысяча девятьсот сорок первого ему было присвоено звание Заслуженного артиста РСФСР. Стать в тридцать шесть лет главным режиссером ленинградского театра, пусть и областного, а затем еще получить звание – дело было нешуточное, и вся семья Гуревичей испытывала чувство для себя непривычной, но совершенно оправданной гордости: сын провинциального портного достиг таких высот. И не где-нибудь – в Ленинграде. Сам отец, конечно, тоже гордился своими успехами, но внешне это никак не проявлялось: как и все Гуревичи, он был скромен и незаносчив. Полной противоположностью Гуревичам был Самуил Радвинский, который теперь на каждом углу гордо объявлял, что он тесть главного режиссера театра. В Ленинград Радвинский с женой переехали меньше чем через год после замужества дочери. Почти перед самым их отъездом скончалась Мадмуазель. На похороны из Ленинграда прилетели сестры. Они вместе с матерью горько плакали на ее могиле, и даже Самуил Радвинский выглядел расстроенным, хотя и не плакал, потому что просто не умел.

* * *

Двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года привычная и успешная жизнь отца, как и у всей огромной страны, неожиданно закончилась. Началась война. У папы была бронь, но он на следующий же день записался добровольцем на фронт. В этот же день, тоже имея бронь, на фронт записался и дядя Даня. Судьба свела их в последний раз на улице Некрасова. Два отряда, в одном из которых был мой отец, а в другом – дядя Даня, прошагали рядом, но только в противоположных направлениях. Увидев друг друга, они, заулыбавшись, помахали руками и разошлись. Дядя Даня, который командовал ДЗОТом, погиб в первые же месяцы войны. Хотя официально он считался пропавшим без вести. Папа провоевал всю войну на Ленинградском фронте. До начала Ленинградской блокады он отправил маму с Ленусей в эвакуацию в Куйбышев. Кончил папа войну капитаном. В коробочке он хранил полученный им орден Красной звезды и медали. О войне он говорить не любил, и единственное, чем поделился, – это тем, что за всю войну ни разу не заболел, хотя спал в окопах. И даже избавился от жуткого гастрита, которым страдал до войны.

Глава третья

Беспечные годы

Двадцать седьмого июня тысяча девятьсот сорок пятого года мамина сестра Алиса Брегман родила сына Юрия, который станет мне не только двоюродным братом, но и на всю жизнь близким другом. И благодаря которому через семнадцать лет моя жизнь коренным образом изменится, и наступят годы, ставшие лучшими в моей жизни. Я же родился седьмого февраля тысяча девятьсот сорок шестого, на всю жизнь став его младшим братом, о чем при случае он до сих пор мне всегда напоминает. То, что папа назовет меня в честь своего погибшего брата – Даниилом, стало ясно, как только я появился на свет. Мама возражать не стала. По словам мамы, в отличие от Ленуси, я родился легко и быстро. Может быть, это и определило ее дальнейшую безумную любовь ко мне. А может быть, то, что она шла делать аборт и на Невском встретила свою старую знакомую, которую очень давно не видела. Узнав от мамы, что та идет делать аборт, знакомая возмутилась и стала маму отговаривать. Не знаю, какие она нашла доводы, но мама развернулась и пошла домой. В любом случае любовь мамы ко мне была требовательной и бескомпромиссной. Я был всей ее жизнью, и длилось это долго, до тех пор, пока Ленуся не вышла замуж и не родила Иришку.

* * *

Как я уже говорил раньше, детских воспоминаний у меня сохранилось немного. Те же, что остались, совсем расплывчатые и неточные. Помню свою кроватку, которая стояла рядом с родительской. Помню, что каждый год я болел воспалением среднего уха. Наша комната была на последнем, пятом этаже, и во время войны на крышу упал снаряд. Пробоину залатали, но сырость в комнату проникала, а вместе с ней приходили болезни.

В мае тысяча девятьсот пятьдесят третьего года Ленинградский горком надумал соединить Театр драмы и комедии, которым раньше руководил отец, с Областным драматическим театром. Театр назвали Областным театром драмы и комедии, а руководить им назначали отца. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году ему присвоили звание Заслуженного деятеля искусств РСФСР. К началу шестидесятых годов у театра был уже солидный репертуар. Львиную долю спектаклей ставил сам отец. Среди них – нашумевший, вызвавший огромный отклик у прессы и публики «Сын рыбака» по роману Вилиса Лациса и не менее признанный спектакль «Каменное гнездо» по финской пьесе Хеллы Вуолийоки. Огромнейшим успехом пользовался поставленный им спектакль «Три мушкетера» по роману Александра Дюма, инсценировку которого папа написал сам. Я тоже вложил свои две копейки в эту инсценировку. В середине июля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года папа взял меня с собой на гастроли в Выборг. Днем мы с папой сидели в гостинице. Я читал книжку, а он писал ту самую инсценировку. Он как раз писал сцену, где гвардейцы кардинала устраивали засаду мушкетерам. Папа попросил меня придумать какие-нибудь смешные имена этим трем гвардейцам. Я сразу предложил: Бородавка, Заноза, Прыщ. Папа рассмеялся и использовал эти имена в пьесе. Среди актеров труппы были народная артистка СССР Антонина Павлычева, Георгий Жженов, о котором я уже упоминал в начале моего повествования, Николай Горин. Театр много ездил с гастролями по Ленинградской области, где его всегда ждали. В Ленинграде спектакли театра тоже проходили с успехом.

В конце августа пятьдесят третьего года театр поехал на длительные гастроли в Крым. Папа взял меня и маму с собой, а Ленуся, которая только что перешла в десятый класс, переехала к маминой старшей сестре Алисе Брегман. Гастроли начались в Ялте. Поселили нас в многоэтажной гостинице из белого камня с огромными террасами, смотрящими на бухту, в которой располагался пассажирский морской порт. С нашей террасы было прекрасно видно, как швартовались или отходили большие белые с красными трубами пассажирские пароходы. Пароходы гудели, причем каждый гудок имел свой голос – от звонкого разухабистого гудка до мягкого баритона или густого протяжного баса. Все это время на причале стояли или провожающие, или встречающие. И те и другие радостно размахивали руками. Как и сама гостиница, набережная перед ней была выложена белыми плитками, по которым прогуливалась праздная толпа, в основном одетая в белое. Женщины в белых платьях, белых широкополых шляпах, мужчины в белых хлопковых костюмах с белыми хлопковыми шляпами или панамами. Среди гражданской белой публики было множество моряков в белых матросках или в белых кителях. От всего белого на набережной у меня словно кружилась голова, и тогда я задирал ее и рассматривал чистое бирюзовое небо, на котором было невозможно отыскать хотя бы крошечное беленькое облачко. Огненный, в легкой дымке солнечный шар не подпускал к себе даже маленькие перистые облачка, иногда возникающие как по мановению волшебной палочки где-то далеко по краям бесконечного неба. Дождя в Ялте не было еще задолго по нашего приезда, и по несколько раз в день по улицам и паркам ездили моющие грузовики, поливая пыльные улицы и освежая поникшую траву на газонах и в скверах. Нашим любимым детским занятием было бежать перед этими грузовиками, промокая до нитки и заглатывая бьющую из них соленую морскую воду. Но главной, ни с чем не сравнимой радостью были походы с мамой на пляж. Море было теплое, очень соленое и огромное. Далеко-далеко оно сливалось с небом. Но походы на пляж скоро кончились. Наступило первое сентября, и я пошел в школу. Память о моих первых школьных днях не сохранила ничего. Абсолютно все стерлось. Помню только, как мы с мамой долго поднимались по идущей в гору петляющей улице. Но длилось это недолго.

Вскоре гастроли закончились и мы вернулись в Ленинград, в свою сорокаметровую комнату в огромной коммунальной квартире на Жуковского. Квартира была на последнем этаже пятиэтажного дома. На весь дом был всего один балкон, и принадлежал он нашей комнате. Так как молодые в нашей квартире не жили, то и нового пополнения детей производить было некому. Насколько помню, в коммуналке было двенадцать комнат. Кто в них жил – начисто забылось. Но хорошо помню саму квартиру с длинными коридорами, которые несколькими уровнями спускались к огромнейшей кухне. По меньшей мере там было три плиты, кухонные столики на каждую семью, на стенах висели полки с кухонной утварью и посудой. Там же, на кухне, была одна раковина, и рядом с ней – дверь в туалет. По утрам там выстраивались две длинные очереди. Учился я в двести двадцатой школе, которая находилась в пяти минутах ходьбы от нашего дома в унылом, из серого кирпича здании. Вход в школу был со двора, который, как и все дворы в этой части Ленинграда, напоминал колодец. Точно такой же двор был и в нашем доме. Ни зелени, ни детских площадок в таких дворах не было, и дети в них не играли. Там всегда стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь доносившимися с улицы гудками машин и криками точильщиков, призывающих наточить ножи.

Школу я ни тогда, ни позже не любил и учился, соответственно, очень посредственно. Единственным, что мне нравилось в школе, были переменки с пацанами из моего класса. Но в пятьдесят шестом году у нас в школе стали учиться девочки, и в нашем третьем классе появилась Марина Аршинова. Она была самой красивой из всех пришедших в наш класс девочек. Да и вообще она была самой красивой из всех, кого я когда-либо видел. У Марины Аршиновой были огромные черные глаза, а над ними – густые черные брови. Ее толстая и очень блестящая черная коса была переброшена через плечо, наверное, чтобы мальчишки за нее не дергали. Естественно, я в нее сразу влюбился. И меня совсем не смущало, что она была на голову выше меня. У меня сохранилась классная фотография тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Когда берешь ее в руки, твой взгляд сразу задерживается на Марине Аршиновой. На фотографии я сижу внизу, в первом ряду, а она стоит во втором ряду сверху. Я сейчас смотрю на эту фотографию и понимаю, почему у меня на ней такое грустное лицо. А как я еще мог себя чувствовать после того, как фотограф распределил наши места на фотографии? Если же говорить об успеваемости, то Аршинова была круглой отличницей, а я – круглым троечником. В общем, что и говорить – никаких шансов у меня не было, и мне пришлось переносить свою любовь молча. Я не мог пригласить ее в кино или просто прогуляться в садике на Восстания. Точно так же я буду переносить свою следующую любовь, но это уже произойдет в новой школе, после того, как мы наконец покинем комнату на Жуковского. А пока что я стал учиться все хуже и хуже. Видимо, моя влюбленность не шла мне на пользу, и у меня в дневнике стали мелькать уже двойки. Папа очень серьезно относился к моим занятиям и каждый день просматривал мой дневник. Конечно, удовольствия это ему не доставляло. Однажды, получив очередную двойку в дневник, я грустно брел из школы домой. Уже темнело. Вокруг меня деловито шагали взрослые прохожие, торопились домой, размахивая портфелями, школьники. С мрачного неба начали падать пушистые хлопья белого снега, создавая радужное настроение. Но только не у меня. Меня ожидал серьезный разговор с отцом. Я не помню, бил ли он меня когда-нибудь ремнем. Очень в этом сомневаюсь. Но его расстроенное лицо, его такие убедительные разговоры о моей никчемности, о том, что меня ожидает будущее неудачника, очень угнетали меня. И мне казалось, что лучше бы он меня побил моим же форменным ремнем. И вдруг я решился на то, что раньше мне никогда не могло даже прийти в голову. Не доходя до дома, я остановился, отошел к стене и, достав свой дневник, вырвал из него страницу со злосчастной двойкой. Потом я долго думал, куда мне ее выбросить. Я стоял рядом с мусорным баком, но решил, что это опасно: вдруг найдут. Тогда я пропихнул страницу через решетку уличного стока. И пошел домой. Сейчас уже не помню, чем тогда закончилась эта история с дневником, но хорошо помню, что больше она не повторялась.

* * *

На зимние каникулы папа брал меня с собой на гастроли по области. Они проходили в самых больших городах: Гатчине, Всеволожске, Тихвине. Показывали всегда один спектакль. Театр выезжал на двух автобусах и с одним грузовиком для декораций. Я всегда сидел рядом с папой, но иногда меня забирал и сажал с собой Жженов. Его преданность и любовь к отцу распространялись и на меня. Помню, как однажды я стоял с папой за кулисами и смотрел, что происходит на сцене. Не вспомню уже, какой шел спектакль. Был выход Жженова: он, проходя мимо нас, подмигнул папе и, подхватив меня на руки, вышел со мной на сцену. Я сначала обомлел, а потом стал вырываться.

– Не хочешь, малыш? – улыбаясь, спросил Жженов.

Я энергично замотал головой.

– Ну тогда брысь отсюда. – Он опустил меня на пол и, шлепнув по попке, подтолкнул в сторону кулис.

Я опрометью выбежал со сцены, где, раскинув руки, меня ждал папа, а в зале раздались смешки.

В другой раз он во время разгоревшейся на сцене ссоры вдруг воскликнул:

– Тише, Данька спит!

* * *

Первый раз папа взял меня на репетицию, когда мне было лет девять. Но увидев, что мне скучно, что я еще слишком мал, он больше этого не делал. В конце же лета пятьдесят седьмого года, когда театр только вернулся с гастролей в Выборге, на которые папа брал меня с собой, он решил, что я уже достаточно подрос и можно попробовать.

– Хочешь пойти на репетицию «Трех мушкетеров»? – спросил он меня. – Ты все же принимал участие в написании инсценировки. Помнишь?

– Да, помню. Прыщ, Бородавка, Заноза. Так ты оставил эти имена?

– Конечно оставил. Пошли со мной, я как раз репетирую эту сцену.

Когда мы вошли, в пустом зале было темно, и только где-то ряду в десятом стоял маленький столик, на котором горела настольная лампа. На сцене, собравшись в кучку, оживленно разговаривали актеры. Папа, держа меня за руку, направился к столику.

– Здравствуйте, Григорий Израилевич, – разом поздоровались актеры, увидев папу.

– Здравствуйте. Не возражаете, что я сына привел? Он мой соавтор, – сказал папа, обнимая меня за плечи.

– Привет, Даня, – поздоровался один из актеров. – Я, между прочим, играю Бородавку.

– Здравствуйте, Бородавка, – сказал я.

Актеры на сцене и папа засмеялись.

– Ну что, товарищи, начнем, – сказал папа, садясь за столик, и показал мне на сиденье рядом с ним.

И репетиция началась. Когда я раньше смотрел какой-нибудь спектакль, я никогда не задумывался, как происходит его подготовка. Как актеры, выучив текст пьесы, делают на сцене то, что я и все зрители видят, сидя в зале. Почему они, произнося слова пьесы, движутся по сцене именно так, а не по-другому. Теперь, на репетиции, я понял, почему все происходит определенным образом. Это решает и говорит актерам, что им нужно делать на сцене, режиссер спектакля. Мой папа. И актеры беспрекословно его слушаются.

– Стоп, стоп, стоп! – мог посреди происходящего на сцене действия вдруг воскликнуть отец, и актеры сразу замирали. А папа, вскочив со своего стула, подбегал и, несмотря на свой довольно солидный вес и возраст, буквально взлетал по боковым ступенькам на сцену.

– Николай Филиппович. Дорогой мой. Вы же Атос. Аристократ. Из мушкетеров самый благородный, самый загадочный, задумчивый. А вы сейчас вошли на сцену, словно герой Зощенко в баню направляется. Вам же вот так надо.

И отец показал, как надо было входить. И я, двенадцатилетний мальчишка, сразу почувствовал разницу. Как будто я увидел настоящего Атоса. Из книжки.

Когда отец вернулся на свое место, я почувствовал, как всего меня захватил прилив гордости и счастья. Этот человек, который делает такие чудеса на сцене и которому беспрекословно подчиняются актеры, взрослые люди – мой отец. Я с ним сижу дома за одним столом, он меня с интересом расспрашивает о моих делах. Возвращаясь из театра, он всегда подходит к моей кроватке и целует меня в голову. А я в полудреме всегда его поцелуй чувствую. Как же я любил его! Как же я им гордился и был счастлив, что у меня такой отец.

После репетиции папа повел меня в пельменную. Находилась она в соседнем с Домом искусств здании. Заказав свои пельмени, мы продолжили разговор, который начали еще выходя из театра. Папа объяснил мне, что прежде чем начать репетировать пьесу, ее сначала выбирают. Для этого в каждом театре есть заведующий литературной частью. Сам режиссер тоже может выбрать для постановки пьесу. Так, например, он сам решил написать инсценировку, а затем поставить «Трех мушкетеров». Но сначала он должен был согласовать свое решение с худсоветом. Получив его одобрение, он написал инсценировку – с моей помощью, конечно. Во время работы над инсценировкой он уже представлял, кто из актеров будет играть ту или иную роль. После того, как роли были распределены, началась застольная читка пьесы. Только потом занятые в спектакле актеры перебрались на сцену, и начались репетиции. Когда репетиции закончились, пошли прогоны всего спектакля. Завершается этот долгий процесс генеральной репетицией. И, наконец, премьерой. Закончив свой рассказ, папа положил свою большую руку на мою ладошку и, слегка сжав ее, сказал:

– Я очень надеюсь, что ты пойдешь по моим стопам.

– Конечно, пап. Вот увидишь.

Но папу ждало разочарование. Как я уже писал в самом начале своего повествования, когда пришло время поступать в институт, папа дома задал мне простейший этюд, который я с треском провалил. Но до всего этого было еще очень далеко. А пока мы еще жили на Жуковского, и я ходил в начальную школу, где очень плохо учился.

* * *

К великому огорчению отца, моя старшая сестра в школе тоже звезд с неба не хватала и училась немногим лучше меня. Но все же лучше. Ленуся была на десять лет старше и школу закончила в тот год, когда я в нее пошел – в тысяча девятьсот пятьдесят третьем. В год смерти Сталина. Я помню, как ее заплаканные подруги собрались у нас, и они пошли на улицу скорбеть со всем народом. Скорее всего, на Дворцовую площадь. Ни папа, ни мама, по-моему, особенного горя не испытывали. Ленуся к этому времени превратилась в красивую девушку, очень похожую на бабушку Марию Йосифовну, и так же, как она, слегка полноватую. Несмотря на это, отношения с мамой у нее не сложились с ранних лет. Своим детским чутьем Ленуся ощущала, что была для матери нежеланным ребенком, и всю свою детскую любовь перенесла на отца, а когда родился я, разделила ее между нами. Была Ленуся веселая, беззаботная, обожала компании, где всегда была в центре внимания. Также обожала отца и меня. И отец делил свою любовь между нами. И тревогу за нас тоже. Небрежное отношение к учебе коснулось обоих его детей. Школьные занятия Ленуся не любила: они были ей скучны, и результаты были соответствующими. Но зато она твердо для себя решила, что ее будущее – в театре. Где-то в девятом классе Ленуся, заявив, что она дочка Гуревича, довольно легко прошла конкурс в самодеятельный театр Дома культуры Промкооперации. Взяли ее не только из-за отца. На сцене она была яркая, бойкая, хотя эта бойкость таланта ей не заменила. Когда пришло время поступать в институт, Ленуся заявила папе, что хочет поступать в театральный. Папа, посмотревший ее на сцене Промкооперации, ответил, что она вольна делать что хочет, но для профессиональной сцены у нее нет способностей, и в театральный ее не примут. А помогать ей он, естественно, не станет. Тут мама, может, впервые вступилась за дочку: закатила скандал, назвав мужа бездушным отцом. Отец промолчал. Ленуся долго рыдала, но смерилась и поступила в педагогическое училище, готовящее воспитателей детских садов.

* * *

Наша дружба с Юрой Брегманом началась с детских лет, но продолжается до сих пор. Юрка на семь месяцев меня старше и периодически мне об этом напоминал. Но напоминать мне об этом нужды не было: он и выглядел старше, и вел себя как старший. Почему же, несмотря на эту разницу, мы стали близкими друзьями, не знаю. Скорее всего, повлияло то, что у нас было много общих интересов. Как бы то ни было, мы подружились. Жили Брегманы на Колокольной, где-то в минутах двадцати ходьбы от нашего дома на Жуковского. В отличие от нас, у них была отдельная трехкомнатная квартира с огромной кухней. Наши матери были родными сестрами. Алиса была самая красивая, самая спокойная и рассудительная из трех дочерей. Она преподавала английский язык в Военной академии связи имени Буденного. Отец Юрки, Лазарь Брегман, высоченный красавец, очень похожий на американского актера Грегори Пека, занимал должность начальника отдела оборудования в объединении «Светлана». Их квартира была на последнем этаже четырехэтажного дома. Квартиру эту я почему-то запомнил до деталей. Скорее всего, из-за того, что мы с Юрой проводили там больше времени, чем в нашей коммуналке. Первую комнату Брегманы сдавали двум грузинским студентам, приятелям старшей дочери Жанны. Она была с ними в одной компании. Но они у них задержались ненадолго. Лазарь как-то застал их в комнате целующимися. Лазарь, который был довольно взрывным человеком, дал им по морде и выставил на улицу. В те времена за гомосексуализм[1] давали не только в морду, но и реальные сроки.

У меня с маминой стороны был двоюродный дядя Юра Белинский. Необычный, талантливый человек с очень несчастной судьбой. Он был сыном польского аристократа Белинского, которого отец послал по каким-то делам в Санкт-Петербург. Там тот случайно повстречался с очень красивой еврейской девушкой. Это была двоюродная сестра моей бабушки, жившая в столице. Поляк влюбился мгновенно и с такой страстью, что не раздумывая отказался от своего прошлого и женился на еврейской красавице. Вскоре у них родился сын. Юра Белинский, закончив архитектурный факультет уже Ленинградского университета, стал очень талантливым архитектором. Он построил в Ташкенте здание академии наук, а в Ленинграде – одну из самых красивых станций метро «Маяковская». Кроме любви к архитектуре у него была страстная любовь к старым американским фильмам. Он был общественным директором Кинотеатра старого фильма при Дворце культуры имени Кирова. И все это: и карьера архитектора, и Кинотеатр старого фильма в одночасье было уничтожено. Его соседи по коммуналке донесли, что к нему приходят молодые мужчины, и они там занимаются непотребством. Пришла милиция, сделала у него обыск, во время которого они нашли фотографии голых мужчин. Был суд, и Белинскому дали три года «химии». Оттуда он вернулся ослепшим, постаревшим и сломленным человеком. Чем он занимался потом, я уже не помню.

* * *

До сих пор в памяти: у нас на Жуковского во время какого-то праздника мы с Юркой, якобы играя, прячемся за висящими на вешалке пальто и достаем из карманов мелочь. Посчитав монеты, мы увидели, что там вполне достаточно на один дневной билет в кино. Мы решили пойти и посмотреть нашумевший тогда фильм «Следы на снегу». Чтобы пройти в кино по одному билету, мы решили разыграть спектакль. Не берусь утверждать, кому эта идея пришла раньше, но все же, думаю, мне. Ведь мой отец был главным режиссером театра, и ставить спектакли было его профессией. Мы купили один билет и направились в зал. Юрка предъявил свой билет билетерше, она надорвала его и протянула руку ко мне. Не получив билета, она замерла с вытянутой рукой.

– Тетенька, – жалобно заныл я, – мама нам дала на два билета, но я потерял тридцать копеек.

– Ничего не знаю, – равнодушно сказала билетерша. И твердо добавила: – Без билета не пропущу.

И тут я проявил свое несостоявшееся ремесло. Я горько заплакал. Плакал я громко, из глаз текли настоящие слезы. Юрка тоже попытался подвывать, но у него это получалось очень плохо, и он перестал. Билетерша долго смотрела на нас, и сердце ее наконец растаяло.

– Ладно, идите, – сказала она и сурово добавила: – Но сядете в одно кресло.

Фильм нам с Юркой не понравился. Как-то, уже давно, войдя в свою взрослость и обзаведясь профессией, которую я сейчас ни на какую другую не променял бы, я рассказал папе эту историю о походе в кино: и как я, войдя в образ, со слезами на глазах разыграл билетершу, и как она мне поверила и, сжалившись над нами, пропустила в кино. Закончив рассказ, я подытожил: «Значит, были во мне задатки, а ты их прошляпил, когда поручил мне разыграть этюд». Папа сначала изобразил, что по-настоящему расстроился. А потом расхохотался. «То, что ты разыграл перед билетершей – это, скорее, в тебе раскрылся хороший жулик, но никак не артист. Не воры, а именно жулики – прекрасные артисты, как и следователи в милиции, которые их ловят, тоже частенько играют свои роли. Но это другое мастерство. Они разыгрывают свои спектакли в жизни, перед людьми, которых собираются провести, заставив им поверить. В этом их работа. А дай такому роль и выпусти его на сцену перед сотнями зрителей – он и слова произнести не сможет. Его моментально освистают. Так что не расстраивайся, сынуля. В тебе нет актерского дарования. А очень жаль».

* * *

Теперь несколько слов о нашем младшем двоюродном брате. Его мать и младшая из дочерей Радвинских Ира родилась в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. Закончила восточный факультет Ленинградского университета по специальности «персидский язык». Но преподавала французский. На одной из постоянных вечеринок, которые Ира обожала, она познакомилась с Яном Рабиновичем, закончившим Ленинградскую военно-медицинскую академию. Военная форма и излучающее доброту лицо приглянулись ей, и когда он сделал ей предложение, она сразу согласилась. В пятьдесят четвертом году у них родился Сережа, наш с Юркой младший двоюродный брат. Выйдя замуж, Ира оставила свою девичью фамилию и дала ее родившемуся сыну. Ян Рабинович не возражал. Он вообще никогда не возражал своей доминирующей жене.

* * *

В двенадцать лет Юра сказал своей маме, что хочет учиться музыке. Мама ответила ему, что у него совершенно нет слуха, но все же повела его во Дворец пионеров. В музыкальном кружке ей сказали, что у него абсолютный слух. С тех пор Юрка стал учиться играть на пианино. Но он мечтал играть на трубе и поступил в музыкальную школу по классу трубы. В недалеком будущем это его пристрастие изменило наши с ним жизни.

* * *

В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году у нас в семье произошло два знаменательных события: в нашу жизнь вошел Илюша Штемлер, и мы переехали в отдельную двухкомнатную квартиру на улице Гагарина в Московском районе. Когда точно Ленуся познакомилась со Штемлером, я уже не помню. Как и не помню, когда он переехал в Ленинград из Баку, столицы Азербайджана. В Баку он закончил геофизический факультет местного университета, в Ленинграде же устроился инженером в объединение «Геологоразведка». Как-то Ленуся заявила, что она хочет нас познакомить со своим молодым человеком.

– И, пожалуйста, мама, без твоих штучек, – попросила она.

– Каких еще штучек?! – сыграла возмущение мама.

За полчаса до его прихода мы с мамой и Ленусей стояли на балконе.

– Вон он идет! – вскрикнула Ленуся, показывая вниз на высокого молодого человека в сером, довольно убогом плаще.

– Красивый, – сказала мама. – Но одет как носильщик.

– Причем здесь носильщик?! – возмутилась Ленуся. – Он геофизик и из приличной семьи. Его папа работает в Бакинском театре завлитом.

– Так он еще и азербайджанец, – уже всерьез возмутилась мама.

– Никакой он не азербайджанец. Он еврей, и зовут его Изя Штемлер. Но он всегда представляется как Илья.

– Ну что ж, пошли встречать твоего Илью, – сказала мама, когда Штемлер вошел в нашу парадную.

Через несколько месяцев счастливая Ленуся примчалась домой, размахивая над головой газетой. Это был номер газеты «Смена» с напечатанным рассказом Штемлера «Разговор с уведомлением» о том, как он пробирался в пургу, чтобы позвонить своей девушке. Этой девушкой была наша Ленуся. К концу года рассказ получил какую-то премию и положил начало писательской карьере Штемлера. В двухкомнатную квартиру на проспекте Гагарина, которую дали папе, мы переехали летом пятьдесят седьмого года. Вскоре после переезда мы сыграли Ленусину свадьбу. В квартире было две комнаты: одна – восемнадцатиметровая, где жили мы с папой и мамой, вторая – девятиметровая, где поселились Ленуся с Ильей. И главное – у нас теперь был отдельный туалет и ванная. Прощай, наконец, баня. Семиэтажный дом был построен огромным прямоугольником вокруг большого двора-сада. В этом доме находился детский сад, куда устроилась Ленуся, а через дорогу была школа, куда я перевелся в пятый класс. По другую сторону от школы стоял точно такой же дом, как наш. Не помню номер школы, а спросить некого – все уже давно ушли из жизни. Школа находилась в пятиэтажном здании желтого цвета. В классе нас было тридцать в чем-то похожих, но в большинстве своем совершенно разных ребят. Среди них был и Стас Румянцев. Дружба с ним, несмотря на разделивший нас через много лет Атлантический океан, продолжалась всю жизнь, пока он не скончался буквально через несколько дней после бурного возлияния на свое шестидесятилетие.

Передо мной фотография того первого года в новой школе. Я на ней опять в нижнем ряду, но к тому времени я стал потихоньку расти и был уже далеко не самым низкорослым мальчиком в классе. Многие из нашего класса жили в наших двух домах, между которыми школа находилась. Стас же жил на Московском проспекте в одном из огромных, сталинской постройки домов. Во втором таком же доме-близнеце через много лет поселится моя будущая жена, а еще через какое-то, уже короткое время к ней ненадолго поселюсь и я. Но вернемся к школьной фотографии. Стас был самым высоким и привлекательным пацаном в классе и сразу бросался в глаза. Светловолосый Стас, повзрослев, стал очень похож на актера Янковского. Из девочек сразу обращает на себя внимание, конечно же, Галя Жук, стоящая во втором ряду в центре. Наша вторая красавица, Ленка Кузнецова, стоит в первом ряду. В центре фотографии находится наш классный руководитель и преподаватель русского языка и литературы. Звали ее Плана Васильева. Мы долго обсуждали, в честь какого плана ей дали такое романтичное имя. Она была очень мягкой женщиной, и мы ее любили, хотя и насмехались над ее волосатыми ногами. У меня были постоянные проблемы с русским языком, но по литературе была твердая четверка. В нашем доме всегда был культ книги. Папа подписывался на все издававшиеся собрания сочинений, и стены его кабинета были заставлены книжными шкафами.

Я был единственным евреем в классе, но никогда даже намека на еврейство я не ощущал. С первого же школьного дня я влюбился в Галю Жук. А потом в Лену Кузнецову. Или в обеих одновременно. Но это неважно. Разве беспокойное детство в состоянии избежать такой влюбленности? Я просто не знал, в кого влюблен сильнее: в Галю Жук или в Лену Кузнецову. Жук была примерно одного со мной роста и не то чтобы полноватой, но и худенькой она тоже не была. Лена Кузнецова была стройной и выше и меня, и Жук как минимум на полголовы. Если у Жук были темные каштановые волосы, то Ленка была яркой блондинкой с серыми постоянно улыбающимися глазами. Взгляд карих глаз Жук всегда был серьезен, да и вообще я не помню ее улыбающейся. Так что выбрать между ними было совсем непросто. Мы только перешли в восьмой класс. Однажды мы с Леной, каким-то образом оказавшись вдвоем, сидели на скамейке в садике, примыкающем к школе. Наверное, обсуждали школьные дела, как вдруг Ленка на полном серьезе мне сказала:

– Знаешь, Данька, ты симпатичный. Был бы ты повыше…

Что бы случилось, если бы я был повыше, она не уточнила. Но я еще долго продолжал об этом думать. Дальнейшая судьба Лены Кузнецовой мне неизвестна. Судьба же Гали Жук, имеющей, казалось бы, все, что могла пожелать любая девушка в нашей не избалованной благополучием стране, оказалась несчастной. Я уже описал историю ее жизни в своем романе «Ошибка каскадера». Но там это было описание пьесы, написанной героем романа о Гале Жук. Естественно, там, наряду с реальными событиями, было много вымысла. Сейчас же я расскажу, как все происходило на самом деле.

Галя жила в доме по другую сторону от школы. Кем были ее родители, я не знал, но у них была точно такая же квартира, как у нас. Только в нашей жило четверо человек, и должен был вот-вот появится пятый – Ленуся была на шестом месяце. В квартире Жук жило трое и огромная немецкая овчарка. Собака в квартире тогда была редкостью, а потому говорила о благополучии своих владельцев. Вообще, в те времена мы понятия не имели, кто из какой семьи происходит; да нас это и не интересовало. Правда, весь класс и учителя знали, что мой отец был главным режиссером театра. Но и то только потому, что однажды папа посадил бесплатно весь наш класс с учителями на детский утренник.

Жизнь Гали Жук текла благополучно, легко, без препятствий, пока в нашем классе не объявился Ленька Трепалин. До прихода в нашу школу он отсидел два года в детской колонии. Довольно скользкий тип и жуткий болтун – он словно соответствовал своему имени, но тем не менее ко всем набивался в друзья. В нашем классе у него это не получалось, но получилось с учеником десятого класса Славой Репальдом (в фамилии я могу ошибаться). Славка был полной противоположностью Трепалина: высокий, молчаливый красавец, он хорошо учился и играл в сборной школы по волейболу. Как он мог дружить с Трепалиным – оставалось полной загадкой. В нашем классе ни для кого не было секретом, что Трепалин был влюблен в Галю Жук. Перед началом занятий он встречал ее около парадной и следовал за ней в школу. На переменках он, прислонившись к стенке, не отрывал от нее глаз. После школы он шел за ней. Галя Жук его полностью игнорировала, как будто он и не существовал. Но когда Ленька подружился со Славой, то встречать и провожать Галю они стали вдвоем. Был ли Ленька влюблен в Галю – мы не знали, но в том, что он нравился Гале, мы не сомневались. Потому что все девчонки нашего, да и всех старших классов вообще, были в него влюблены.

И вот однажды произошла трагедия. Как всегда Трепалин со Славкой ожидали Галю на площадке между вторым и третьем этажом. Галя жила на третьем. В сетчатой шахте лифта была довольно большая дыра, и Ленька со Славой поочередно просовывали сквозь нее голову и плевали вниз, пытаясь во что-то попасть. Была Славкина очередь. Он увлеченно прицеливался и не заметил, как противовес приближается к его голове. Когда он наконец приподнял голову, было уже поздно, и обезглавленное тело рухнуло на пол. Что происходило потом, я уже не помню. И как отреагировала Галя, когда она вышла из квартиры и увидела тело Славки, и что было с ней потом, я тоже не помню. Не помню даже, осталась ли она в нашей школе или перевелась в другую. Больше я ее никогда не видел.

Спустя много лет я, оказавшись в Питере, решил пройтись по местам своего детства. Посмотрел на свою бывшую школу, зашел и во двор своего старого дома. В нем также жила Таня Цейтлин, самая близкая школьная подруга Гали. Что меня толкнуло зайти к Тане Цейтлин (а вдруг она еще там живет), я тоже не помню. Но я зашел, и она оказалась дома. Мы с трудом узнали друг друга, а узнав, обрадовались. Мы, как принято в России, пили на кухне чай и рассказывали о своих жизнях. Потом я поинтересовался, что стало с Галей Жук. Таня ответила, что не дружит с Галей, но они иногда созваниваются. О ее жизни она, конечно же, все знает. Вот что она мне рассказала. После всего произошедшего Трепалин продолжал преследовать Галю. Когда она стала учиться в Педагогическом институте, он так же встречал ее утром около парадной и следовал за ней до института. Уже на третьем курсе Галя познакомилась с курсантом Высшего военно-инженерного училища. Они встречались около года и собирались пожениться, как только тот окончит академию. Однажды, очень холодной зимой, стоявший в карауле курсант каким-то образом прихватил с собой бутылку водки для согрева. Когда бутылка была опустошена, а сам он уже еле держался на ногах, он увидел двух других курсантов, проходивших по территории училища. Среди них был его давний враг, который отбил у него девушку. Часовой, недолго думая, поднял автомат и прошил этих двоих очередью. Вторым курсантом оказался Галин жених.

Оканчивая институт, Галя познакомилась с молодым инженером на фабрике, где она проходила практику. Молодой инженер чем-то напоминал погибшего Славу Репальда, и Галя в него, конечно, влюбилась. Инженер, которого звали Филипп, эту Галину влюбленность почувствовал и стал за ней ухаживать. Филипп признался девушке, что он женат, но жена его бросила, ушла к его другу, и он подал на развод. Как только они разведутся, он сразу женится на Гале, если она, конечно, будет согласна. Галя, конечно, согласилась и стала ждать. Ждала она совсем недолго. На одну из их встреч Филипп пришел с опущенной головой и сказал, что жена вернулась к нему, потому что она беременна его ребенком, и теперь он не может с ней развестись. Никак не может – он же порядочный человек. Галя сказала: «Конечно», и тут же вышла замуж за Леньку Трепалина, который все эти годы не переставал вокруг нее крутиться. К этому времени он окончил милицейское училище. Так, после всех ударов судьбы, хорошо образованная красавица Галя Жук стала женой недалекого и очень болтливого младшего лейтенанта милиции Леньки Трепалина.

* * *

Жизнь наша на Гагарина, можно сказать, протекала безмятежно. Моя весьма посредственная учеба вошла уже в привычку; Ленка счастливо жила в браке и ожидала ребенка. Папа продолжал работать в театре, не забывая о работе с самодеятельностью. Мама периодически на несколько месяцев устраивалась в очередное пошивочное ателье, которое вскоре оставляла. Однажды наша семья познакомилась с семьей Вершловских, дружба с которыми продолжалась всю нашу жизнь. Произошло это совершенно случайно и неожиданно. Как-то Ленуся проснулась с очень высокой температурой и воспаленным горлом. Илюша перед уходом на работу позвонил в поликлинику и вызвал участкового врача. Где-то часов в десять раздался звонок входной двери, и мама пошла открывать. Участковым врачом оказалась совсем молодая женщина – очень высокая и очень худая.

– Здравствуйте, я ваш врач, Эмма Александровна Вершловская, – сказала высокая женщина, обаятельно улыбаясь. – К Елене Штемлер вызывали?

– Вызывали, – пропуская врача в квартиру, сказала мама. – Но по-настоящему здесь больна только я. У меня рак. Меланома, – с гордостью добавила мама и протянула участковому свою руку, на внешней стороне кисти которой была маленькая голубая горошинка.

– Что вы говорите!? – с уважением сказала участковая. – А что говорят врачи?

– Как будто они что-то понимают, ваши врачи.

Наша мама кроме рака других болезней у себя не признавала. У нее была меланома на кисти и довольно большой жировик сзади на шее. Но самым любимым раком у нее был рак желудка. После каждой большой застолицы маме делалось дурно с желудком. Папа вызывал врача из частной клиники в Максимильяновке. Тот осматривал маму, прописывал легкую диету, велел вставать с постели и идти в кино. Что мама незамедлительно и делала. После визита участкового врача Ленуся с Илюшей стали близкими друзьями Эммы Вершловской и ее мужа Семы. Благодаря Эмме моей маме стало известно об эпизоде, который я хочу описать. Об этом я уже писал в свой книге «Ошибка каскадера», но в ней я использовал свое авторское воображение; сейчас же я хочу описать, как все происходило на самом деле.

Точную дату я не помню, но думаю, что произошло это где-то в начале лета шестидесятого года. Моя мама узнала от Эммы, что в их поликлинике проходила медицинский осмотр семья, эмигрировавшая из Италии в СССР, которую поселили в наш дом. Случай эмиграции из капиталистической страны в страну социалистическую был беспрецедентным настолько, что ему посвятили целую передачу на радио. Моя мама моментально загорелась идеей с этой семьей познакомиться. Она объяснила Эмме, что если та даст ей адрес этой семьи, то это не будет должностным преступлением, да и в любом случае она даже под пыткой Эммочку не выдаст. Все эти ее объяснения были пустой тратой времени, так как Эмма не видела в этом никакой проблемы. Мама не была бы собой, если бы сразу после разговора с Эммой не побежала к приезжим итальянцам. Не знаю, что мама там говорила, но, вернувшись домой, она быстро собрала еду и побежала обратно. Вернулась она уже под вечер. Все, кроме папы, были дома, и мама пересказала нам историю итальянской семьи.

Нина и Лоренцо (фамилии я их не помню) познакомились во время Второй мировой войны в белорусском партизанском отряде. Нина бежала в отряд из совхоза, когда в нем начали забирать молодежь для отправки в Германию на работы, а Лоренцо наткнулся на партизан, когда отстал от своего итальянского взвода, блуждающего в нескончаемых снегах Белоруссии. Его русский язык состоял из нескольких слов, но он все же смог объяснить партизанам, что хочет воевать вместе с ними. Так они с Ниной познакомились. Нина была очень мила, а Лоренцо был неотразим, так что любовь между ними была неизбежна. Если Нина, живя в совхозе, была обычной крестьянской девушкой, то красавец Лоренцо был родом из итальянского города Римини на побережье Адриатического моря. Работал он гимнастом в цирке. Когда советские войска стали возвращать Белоруссию, их партизанский отряд вышел из леса и присоединился к армии. Нина с Лоренцо оставались в рядах советской армии до захвата Берлина. Уже в самом Берлине командир их роты, который был молча влюблен в Нину, предупредил ее, что Лоренцо скоро арестуют особисты. И ее, возможно, тоже. Так что им с Лоренцо не оставалось ничего другого, кроме как бежать в Западный сектор.

Они перебежали к французам, а в начале сентября тысяча девятьсот сорок пятого года уже были в Италии. В Римини Нина впервые увидела море. Оно было гладкое, как зеркало, и голубое, как небо над ним. Также она впервые увидела не разрушенный войной город и улыбающихся людей на улочках. И жить она стала не в однокомнатной избе, а в большой трехкомнатной квартире. Но самое главное – через два месяца у нее должен был появиться ребенок. Сандрино родился в сорок шестом году. В том же, что и я. Через несколько лет после рождения сына Лоренцо стал учить Нину своему мастерству. У нее для этого были все данные: она была тоненькой и очень гибкой. После беременности, как и ожидал Лоренцо, все это к ней вернулось. А еще через несколько лет, увидев, что их сын Сандрино любит слушать музыку, они купили ему аккордеон. Вскоре Сандрино тоже стал работать в цирке, подыгрывая артистам на арене.

Для Нины наступили долгие годы безоблачного счастья. Но, видимо, такова природа человека – он не умеет долго радоваться своему счастью. В конце концов ему такая жизнь приедается, ему делается невмоготу, и тогда он начинает думать о переменах, искать какой-то новизны. Только Нина не стала искать новизны. Она, пресытившись настоящим, стала тосковать по своему прошлому. Правда, вспоминая свое прошлое, она не видела его таким, каким оно было. Она не видела своей жалкой избы с одной комнатой, где они ютились всей семьей, деревенские улицы, покрытые непроходимой грязью, не чувствовала запах навоза и собачьего дерьма, который, проникнув в их избы, овладел всей деревней. В своих воспоминаниях она видела танцульки под гармошку в их убогом клубе, ухаживания парней, которые всегда волочились за ней, слышала смех своих подружек. В конце концов она видела свое счастливое девичье лицо в мутном зеркале, висевшем в их избе. Вот эти-то счастливые воспоминания своей молодости слились у нее в одно обширное понятие – Россия. Для нее Россия стала сопоставимой с домом. И она захотела вернуться домой. В Россию.

Начались бесконечные разговоры с Лоренцо о возвращении в ее дом. Но она не была настолько глупа, чтобы проситься в свою родную деревню. Она понимала, что ее приход в советское посольство с прошением об эмиграции в СССР будет воспринят там как сенсация, и она может поехать в любой город в стране. Хоть в Москву, хоть в Ленинград. И она оказалась права. Но Лоренцо ни в какую не соглашался возвращаться. Он помнил свои дни в советском партизанском отряде, а затем и в советской армии. Он помнил людей и их взаимоотношения, помнил, с какой легкостью они доносили друг на друга, их идолопоклонничество перед Сталиным и советской системой. Он не мог забыть, что его собирались арестовать в захваченном советской армией Берлине. Он знал, что ждет в России его, познавшего в своей прошлой жизни свободу. И что ждет маленького Сандрино, который не знал никакой другой жизни, кроме свободной.

Когда уговоры Нины перешли в выкручивания рук, и замаячила перспектива потерять не только ее, но и сына, Лоренцо сдался и признал свое поражение. Нина в знак благодарности предложила ему самому выбрать город проживания: Москву или Ленинград. Лоренцо выбрал Ленинград. Прожив всю жизнь в приморском городе, он не представлял, как можно жить вдали от воды. А со своим переплетением рек и каналов Ленинград назывался Северной Венецией. Да и построен был этот красавец город в основном итальянскими архитекторами. Все это хоть как-то будет напоминать ему о его любимой Италии. И Лоренцо выбрал Ленинград.

В Советском посольстве им открыли визу в СССР в начале февраля. Но Нине не хотелось, чтобы Лоренцо, а особенно Сандрино начинали свою новую жизнь в разгар лютых февральских морозов. И она под любым предлогом оттягивала отъезд. Наконец, когда тянуть уже больше было невозможно, они в начале июня вылетели в Ленинград. Им повезло, и город встретил их солнечной погодой. Нина никогда не была в Ленинграде. Она вообще ничего, кроме своего совхоза, в России не видела. В аэропорту их встречала партийная делегация, теле- и фоторепортеры и небольшая толпа граждан с советскими и итальянскими флажками. Что интересно, Лоренцо сразу подумал, что все это типичная советская пропаганда; Нина же была уверена, что вся встреча – это искренняя радость тому, что она наконец вернулась на родину. После того, как пара чиновников произнесли краткие приветственные речи (что подтвердило теорию Лоренцо о пропаганде), их вместе с одним из тех самых чиновников посадили в автобус и повезли в их новый дом, где жила и наша семья. Когда автобус въехал под арку нашего огромного дома, у Нины загорелись глаза, и она победоносно посмотрела на мужа. Как я уже описывал раньше, наш дом был выстроен в форме огромного прямоугольника, внутри которого был разбит большой сад. Их завели в парадную, где они поднялись на лифте на четвертый этаж. Чиновник открыл ключом дверь, и они вошли в квартиру. Чиновник включил свет, и перед ними открылся длинный коридор. По правую сторону было три двери, за которыми он поворачивал налево. Нина опять торжествующе посмотрела на мужа. Чиновник прошел по коридору, остановился около второй двери и открыл ее. Перед ними распахнулась довольно большая, метров в двадцать комната, в которой стояли две кровати и диван. Напротив дивана на тумбочке – маленький телевизор, по той же стенке – платяной шкаф, и посредине – обеденный стол с тремя стульями.

– Добро пожаловать в вашу новую квартиру, – широко улыбаясь, сказал чиновник.

Нина удивленно посмотрела на него.

– А остальные две комнаты? – спросила она.

– А это ваши соседи, – ответил чиновник. – Очень хорошие люди. Вы с ними подружитесь. Там, налево по коридору, будет туалет с душем и вход на кухню. Завтра вам завезут маленький холодильник. Вот вам десять рублей: пойдите в магазин, купите себе что-нибудь поесть.

После слов чиновника о соседях Нина уже не слушала его. Она почувствовала, как у нее застучало в висках и подкосились ноги. Чтобы не упасть, она вцепилась в руку Лоренцо и с ужасом посмотрела на него. Сам Лоренцо решил, что он неправильно понял слова чиновника, и переспросил у Нины о соседях по-итальянски. Нина лишь кивнула головой, а из глаз у нее потекли слезы. И только Сандрино, который вообще ничего не понял, радостно улыбаясь, смотрел в окно, выходящее во двор.

– Как я вам уже говорил, – продолжил чиновник, – приходите в себя, а на следующей неделе мы поедем в Ленинградский цирк. Будем устраивать вас на работу.

Закончив говорить, чиновник широко улыбнулся и вышел из комнаты. Когда он ушел, Нина обняла Лоренцо за шею и прижалась к нему дрожащим, словно от лихорадки, телом.

– Calmati cara![2] – поглаживая Нину по спине, тихо говорил Лоренцо.

Затем Нина вдруг оторвалась от мужа и метнулась на диван к Сандрино. Она обхватила его, вжала в себя и от охватившего ее отчаяния завыла во весь голос, повторяя и повторяя одну и туже фразу на итальянском:

– Perdonami ragazzo mio! Perdonami! Per favore![3]

– Non piangere, mamma. Non farlo,[4] – все еще не понимая, что происходит, успокаивал Нину Сандрино.

Лоренцо подсел к ним и обнял Нину.

– Calmati, tesoro. Non darti la colpa. Volevi ciò che era meglio. Hai appena dimenticato cos’è la Russia.[5]

Прошло несколько минут, прежде чем Нина смогла побороть свою истерику. «Я не имею права терять голову! Я должна собраться! – приказывала она себе. – Лоренцо прав: я забыла, что такое моя страна. Какая идиотка! Как я могла такое забыть!» И сразу с ее глаз словно спала пелена. И она мгновенно вернула в свою память все, что так долго из нее вычищала. И как ее прорабатывали на комсомольском собрании за то, что она однажды намазала губы помадой. И как доставали ее отца за то, что он не вступил в партию. И как посадили ее дядю за то, что он завернул селедку в газету как раз на фотографию Сталина. И то, что колхозники – единственные граждане страны, у которых не было паспортов. И в городах в большинстве своем люди жили в коммунальных квартирах. И можно было еще перечислять и перечислять. Ну что об этом сейчас думать. Сейчас уже поздно. Нужно приспосабливаться к жизни.

– С этой минуты мы говорим только по-русски. Ты меня понял, Сандрино?

– Si Mamma, – ответил Сандрино и тут же поправился: – Да, мама.

«Единственное, чего нельзя будет исправить – это будущее моего Сандрино, – с нежностью глядя на сына, подумала Нина. – Он еще ребенок и будет взрослеть в этой стране. И станет таким, как они. Нет, мы обязаны не допустить этого. Мы с Лоренцо должны будем сделать все возможное, чтобы воспитать его нормальным, свободным человеком».

– Интересно, что можно купить на десять рублей? – уже вслух сказала Нина. – Мальчики, начните распаковывать чемоданы, а я схожу в магазин.

– Мы с тобой. – предложил Лоренцо.

– Нет, спасибо. Хочу пройтись одна, – сказала Нина и, взяв оставленный чиновником на столе ключ, вышла из комнаты.

Внизу около парадной сидели две старушки, одетые в настоящую ветошь. «Так одевалась моя бабушка», – вспомнила Нина, и у нее защемило сердце.

– Скажите, пожалуйста, где здесь магазин? – спросила у них Нина.

Они подняли к ней головы и ошарашенно на нее уставились.

– Иностранка, что ли? – наконец почти беззубым ртом прошамкала одна из них.

– Не-а, – выжав из себя улыбку, покачала головой Нина. – Своя. Русская.

– Одета уж больно не по-нашему, – засомневалась вторая старушка с рябым лицом и хитренькими узенькими глазками.

– У меня блат хороший, – продолжала улыбаться Нина.

– Блат это дело нуженное, – согласилась беззубая. – У меня соседка на карандашной фабрике работает, так она мне стоко их таскает, хучь…

– А на кой леший они тебе нужены? – прервала ее рябая.

– Такы же бесплатно, – оправдалась беззубая любительница блатных карандашей.

– А вы, бабушки, местные? Ленинградки? – поинтересовалась Нина.

– Не, мы обе деревенские, а сюды после войны попали. Меня сын привез. Он на Ленинградском фронте воевал. А потом на ленинградке женился. Ее родителев блокада, будь она проклята, одолела, так она на мова сына навалилась. Тягай, говорит, свою мамашу в Ленинград, пусть с внучкой сидит. Вот я усе бросила и прикатила.

– Так где же магазин, бабули? – Нина уже пожалела, что затеяла этот разговор.

– Так вона тама. – Махнула рукой любопытная бабушка. – Вон туды под арку, и тама пройди маленько, и такей же дом как наш. Тольки наш двадцать первый, а ихний двадцать пятый. Вот тама гастроном и буде. Тольки вход с Гагарина.

– Спасибо, бабушки, – поблагодарила Нина и пошла по направлению к арке. Потом вдруг остановилась и, повернувшись к старушкам, спросила:

– А церковь здесь есть недалеко?

– Есть. Вона там, сразу за углом, на Ленсовета стоить. Святителя Николая Чудотворца. Красивая, аж дух берет. Тольки без службы и батюшки. Эти ироды несчастные там склады разные смастерили.

Почему Нина вдруг спросила про церковь, она и сама не знала. В Б-а она не верила и в церковь никогда не ходила. Да в их деревни и не было церкви. Ее разрушили большевики, когда окончательно укрепили свою власть. Деревенские старики горевали, а молодежи было наплевать. В Римини они с Лоренцо смотрели красивые соборы, но он сам был неверующим. И на этих экскурсиях ее отношения с Б-м и закончились. Но сейчас, неожиданно для самой себя, она вдруг подумала о Б-е. Вероятнее всего, она впервые в своей жизни почувствовала настоящую опасность. Не ту, которая была во время войны и которая могла произойти в любое мгновение; другую – когда в мирное время она неожиданно обрушивается не только на тебя, но и на всю твою семью. Пример такой внезапной потребности в общении с Б-м мне знаком.

* * *

Я уже вскользь упомянул о своей двоюродной сестре Хиле, дочери тети Кати. Сейчас я расскажу о ней и о ее муже поподробнее. Хиля вышла замуж по любви с первого взгляда. Но не по собственной, а по любви своего мужа к ней. Давид (так его звали) впервые увидел Хилю на вокзале, куда он пришел встречать своего фронтового друга. Самого Давида тоже недавно демобилизовали из-за ранения в легкое. На вокзал пришла и девушка друга со своей подругой. Вот эта самая подруга и была Хиля. Давид, увидев Хилю, влюбился мгновенно и больше ни на кого смотреть не мог, хотя девушки за ним увивались. Хиля же отнеслась к нему не просто спокойно, а даже равнодушно. Хотя он был не только очень привлекательным мужчиной, но и невероятно интересной личностью. Я не знал в своей жизни более начитанного и эрудированного человека. Он мог за столом часами читать стихи, но вместе с тем и с удовольствием выпить рюмку-другую водки. И еще он был спокойным, не воинствующим атеистом. Однажды у него случился инсульт. Давид долго и тяжело болел, а когда почувствовал, что наступает конец, попросил Хилю позвать раввина. Через несколько дней после прихода раввина Давид скончался.

* * *

У Нины потребность общения с Б-м не была связана со смертью. Но ее ожидала жизнь, не предвещающая ничего хорошего ни ей, ни ее семье. И вина в том, что с ними произошло, была на ней. И только она одна могла хоть как-то это изменить. У нее здесь не было ни единой души, у кого она бы могла попросить помощи или хотя бы совета. Единственный, кто у нее был – это лишь еще более несчастный итальянец муж, жизнь которого она сломала и который понятия не имел о жизни в советской России. И маленький сын. Поэтому-то ей и была нужна Его помощь. Она не знала, как она должна будет об этом просить. Она не знала ни одной молитвы, если священник предложит ей помолиться. Она вообще была уверена, что это ни к чему не приведет. Но больше у нее ничего не было. А теперь оказалась, что и этой помощи нет. Церковь превращена в склад, и священника там, естественно, нет. Но Нина все равно направилась к ней. Церквушка действительно была сразу за углом. Маленькое, словно игрушечное, здание нежно-розового цвета с белыми, слегка выступающими вертикальными полосками. О том, что это церковь, говорили лишь три башенки с небольшими крестами наверху. «Как можно такую сказочную церквушку превратить в склад?! – с возмущением подумала Нина. – Что за Б-м проклятая страна!» Нина подошла к зданию и на всякий случай подергала дверь. Та не поддалась. Правы были старушки: церкви больше нет. Осталось только здание. Нина приложила руку к двери, почему-то закрыла глаза и вслух произнесла:

– Господи, помоги, пожалуйста, моей семье перенести все трудности. А еще лучше – помоги нам выбраться отсюда. Из этой страны, которая сделала в твоем храме склад, – сказала она и не сразу добавила: – и прости мне грехи мои.

Нина открыла глаза и замолчала, не зная, что делать дальше. Затем так же, как впервые помолилась, она впервые в своей жизни перекрестилась, и сказала: «Аминь». И пошла в магазин.

Она вернулась в свой двор. Издалека увидев по-прежнему сидящих на скамейке старушек, она, помахав им рукой, прошла сквозь дворовый сквер и вышла под арку. Выйдя из арки, она по левую руку от себя увидела желтое здание, похожее на школу, а прямо перед ним – точную копию ее дома. Покупателей в магазине было немного, как немного было и продуктов на его прилавках. Как же убого выглядел этот магазин по сравнению с итальянскими. Нина увидела, как около прилавка покупательница укладывала в авоську купленные продукты.

– Скажите, пожалуйста, а у вас пакетов для продуктов нет? – спросила она у продавщицы.

– Чего?! Вы, милочка, с луны свалились? – воскликнула продавщица. Потом, оглядев Нину, добавила: – Вы чего, из-за границы?

Нина кивнула головой.

– А там чего, пакеты дают?

– Пластиковые сумки с названием магазина, – ответила Нина.

– Ничего себе! Людок, ты слышала? – обратилась продавщица к кассирше. Та в ответ молча кивнула головой.

– Так что же мне делать? – спросила Нина.

– А я почем знаю. Чего покупать-то собирались?

– Макароны, масло, соль. Я думала томатный соус приготовить, но я помидоров у вас не вижу.

– У нас помидоров отродясь не было. Это надо в центр ехать. А для макарон я могу газету дать. Пакет соли и масла в карман положите. Хотите?

– Нет, спасибо. Я домой за сумкой схожу. Я здесь рядом, – сказала Нина.

Вернувшись домой, Нина застала Лоренцо с Сандрино сидящими на диване и безразлично смотрящими в черно-белый экран маленького телевизора.

Увидев Нину, Лоренцо сразу поднялся, подошел к ней и обнял.

– Где ты девала продукты? – удивленно спросил он.

– Продукты в магазине. У них пакетов не бывает, и они, сделав мне как иностранке исключение, предложили завернуть продукты в газету.

– В газету?! – воскликнул Лоренцо и расхохотался.

Вмести с ним засмеялся Сандрино.

– Короче, я пришла за сумкой. Но я решила, что мы пойдем вместе, Лоренцо. Они заявили, что у них нет помидоров для соуса. Но я им не верю. Пойдешь со мной. Ты же у меня настоящий итальянец. И такой красавец! Перед тобой они не устоят.

– Теперь я твой scudo? Как это по русский?

– Щит. Да, ты теперь будешь щитом, – согласилась Нина.

– Тогда мы идем.

– Можно я пойти с вами, мама? – попросил Сандрино. – Пожалуйста.

– Не «пойти с вами», а «пойду с вами».

– Cara[6], пусть пойдет, – сказал Лоренцо.

Когда они вошли, в магазине, где было пять-шесть человек покупателей, повторилась знаменитая сцена из «Ревизора». Если Нина и была одета как иностранка, то лицо и манера держаться у нее были безошибочно русскими. А вот по Лоренцо и Сандрино было заметно, что они прибыли из-за границы. Особенно по Лоренцо, внешность которого сразу выдавала в нем иностранца с юга. Нина приветливо улыбнулась продавщицам и показала им большую и яркую пластиковую сумку с названием магазина на итальянском. Лоренцо первым подошел к продавщице, с которой до этого разговаривала Нина, и на своем немного ломанном и с сильным итальянским акцентом русском языке попросил те же макароны, соль и масло, что и Нина. Затем, слегка облокотившись на прилавок, понизив голос и неотразимо улыбнувшись, он попросил немного помидоров для свежего томатного соуса. При этом глаза его сверкали от восхищения, словно перед ним была итальянская кинозвезда, а не угрюмая советская продавщица гастронома номер тридцать четыре Московского района. И он с удовольствием приглашает ее к ним на пасту болоньезе, которую жена приготовит из этих помидоров, и лучше которой в их солнечном городе Римини не готовили даже коренные итальянки. Продавщица, окончательно растаяв под натиском неотразимого итальянца, попросила подождать минуточку и выскочила за дверь, которая находилась за прилавком. Вскоре она вернулась и, застенчиво улыбаясь, протянула Лоренцо три маленьких сморщенных помидора. Неожиданное появление столь дефицитного товара она объяснила отзывчивостью заведующей, которая отдала помидоры из своего спецзаказа. Буквально через несколько секунд вслед за продавщицей, свысока поглядывая на всех, сама директриса выплыла в торговое помещение, чтобы поглазеть на иностранцев. Лоренцо, весьма артистично разыгрывая восторг, быстро заговорил на своем певучем итальянском, помогая льющейся речи жестикуляцией своих рук, такой типичной для итальянцев. Не понимая ни слова, директриса тем не менее величаво кивала. Нине этот спектакль надоел и она, расплатившись с продавщицей, потянула мужа и Сандрино к выходу. Как же мало человеку надо, когда после, казалось бы, сокрушительного поражения ему вдруг удается одержать свою, пусть ничтожную, но победу. И вновь почувствовать себя человеком. Почувствовать, что ты вновь обрел свое достоинство.

Они вернулись домой. Нина из коричневых, толстых, самых жестких макарон, какие она когда-либо видела, сделала блюдо, весьма отдаленно напоминающее ее пасту болоньезе. И они, не наевшись, а набив свои животы, попросили Сандрино сыграть им на аккордеоне их любимую песню «В синий, окрашенный в синий», которую пел Модуньо. Они праздновали свою маленькую победу, не зная, что через несколько дней их ждет следующее сокрушительное поражение. Но, не догадываясь об этом, они, пока еще в приподнятом настроении, провели два необыкновенных дня, гуляя по одному из красивейших городов мира. Как потом оказалось, это были лучшие дни в их жизни на родине Нины.

Квартира, в которую их поселили, принадлежала обувной фабрике «Скороход». Одну комнату в ней занимала Рая, студентка Ленинградского института культуры. Ее мама работала на фабрике, но, когда умер отец Раи, она снова вышла замуж и переехала к новому мужу. В другой небольшой комнате жила пара пенсионеров, до пенсии тоже работавших на фабрике. У них был женатый сын, который с женой и ребенком жил с родителями жены в маленькой двухкомнатной квартире. Когда в их коммуналке освободилась большая комната, пенсионеры, будучи верными коммунистами со стажем, сразу побежали в партком «Скорохода» требовать эту комнату для своего сына и его семьи. Но из горкома партии пришел запрос на эту комнату, и в парткоме «Скорохода» на просьбу пенсионеров лишь развели руками. Когда же в такую желанную комнату въехала семья из враждебной капиталистической страны, старики люто возненавидели иностранцев. А когда они увидели, как Рая этих иностранцев обхаживает, то с удовольствием обрушили свой гнев и на нее. Их сын мог бы жить в ее комнате. Казалось бы, ну что пара завистливых стариков может сделать? Но, как потом показала жизнь, очень многое. Зависть – один из страшнейших человеческих пороков. Если не самый страшный.

Рая, довольно миловидная и добросердечная девушка, при знакомстве с Ниной и ее семьей предложила к ней обращаться, если у них возникнут какие-либо вопросы или понадобится любая помощь. Сама она жила очень скромно. Мама тайком от нового мужа посылала ей немного денег, а сама она подрабатывала на почте. Рая сразу же предложила им показать Ленинград, в котором она родилась, который безумно любила и в котором знала каждое здание.

– Вы должны гордиться, Лоренцо. Все самые прекрасные здания в Ленинграде, а вернее, в Санкт-Петербурге, были построены итальянскими архитекторами, – говорила девушка новоиспеченному соседу.

Два следующих дня Рая проводила им экскурсии по Ленинграду. В первый день они прошли весь Невский: от станции метро «Площадь Восстания» до Дворцовой площади. Перешли по Дворцовому мосту Неву. Посмотрели со стрелки Васильевского острова на противоположный берег Невы с его дворцами. Вернувшись обратно, они долго гуляли по Летнему саду. Домой они вернулись без задних ног, но с необыкновенными впечатлениями. На следующий день, в воскресенье, ближе к вечеру они опять поехали в центр города, где Рая показала им церквушки, соборы, особняки, перечисляя построивших их архитекторов: Растрелли, Кваренги, Росси, Фельтен. Она даже подвела их к незнакомой для туристов Мальтийской капелле. «Ее построил итальянский архитектор Кваренги, – пояснила Рая. – Один из моих любимых архитекторов. Кстати, цирк, где вы будете работать, тоже построил итальянский архитектор. Только не помню его фамилию». Они прошлись по набережной канала Грибоедова, полюбовавшись Банковским и Львиным мостами. Уже было около полуночи, но в Ленинграде продолжали властвовать белые ночи, и в городе было светло, как днем. Гуляя по городу, Нина, а вместе с ней и Лоренцо почувствовали, что жизнь в Ленинграде стоит всех лишений, которые им предстоят. Даже их жутких жилищных условий. В конце концов, они еще не старые. Завтра их могут взять на работу в цирк. И они начнут хорошо зарабатывать, в чем Нина не сомневалась, и со временем переберутся в отдельную квартиру. Живут же и в этой стране нормально… Живут. Но очень немногие. Уже на следующий день все ее мечты в одночасье рухнули.

* * *

За ними заехал тот же чиновник, который занимался ими с первого дня. Вымученной улыбки, не сходящей с его лица в день их приезда, как и не бывало. Лицо приобрело свое естественное, безразличное и скучное выражение партийного чиновника. Даже не поинтересовавшись, как они провели эти два дня, он церемонно, словно он их одаривает, вручил им двадцать рублей. Затем прочел им маленькую политическую лекцию. Он объяснил им, что это последняя материальная помощь, которую им оказывает государство. Если по какой-то причине их не возьмут на работу в цирк, государство их сразу трудоустроит. И отказаться от работы они не имеют права: в СССР нет безработных. У нас о людях заботятся. В отличие от загнивающего Запада. Закончив лекцию, он, довольный собой, пошел на выход. Нина с Лоренцо, переглянувшись, сдержали свои улыбки и пошли за ним. Сандрино остался дома.

До цирка они добирались как и раньше, когда ехали с Раей: на метро. В тот самый первый раз оно их поразило. Опускающиеся и подымающиеся ленты эскалаторов, массы пассажиров, деловито заполняющих залитые светом мраморные платформы, к которым каждую минуту-полторы мягко подходили поезда. И все это глубоко под землей. Потом они довольно долго шли по Невскому, затем завернули на Литейный проспект и прошли мимо театра, в котором работал мой отец, не зная того, что где-то через несколько недель жена руководителя этого театра придет к ним в гости. Затем они повернули налево и вышли на набережную широкой реки. То, что река называлась Фонтанкой, а мост, по которому они ее пересекли – мостом Белинского, они, конечно, не знали. Чиновник весь их путь молчал, считая любые комментарии ниже своего достоинства. Но, когда они подошли к мосту, он не удержался:

– Вот это ваш цирк. – Он показал на открывшееся им здание.

Нина с Лоренцо остановились как вкопанные, пораженные его видом. Цирк, в котором они работали в Римини, был обычным небольшим шапито. Здесь же, сразу за мостом, стояло огромное каменное здание с большим фасадом, который был украшен внушительными статуями. Они переглянулись, и Нина, обняв Лоренцо, прижалась к нему.

– Плевать на комнату, – шепнула она ему на ухо, чтобы не слышал чиновник. В ответ Лоренцо поцеловал ее.

Когда они вошли в цирк и через фойе прошли в зал, их ждало очередное потрясение. Огромный зал с бордовыми бархатными сиденьями, рядов в двенадцать, устремлялся вверх над круглой ареной. В зале царил полумрак, и лишь цирковой круг был ярко освещен. Шла репетиция. Чиновник, посадив их, пошел в администрацию. Они же, не отрываясь, смотрели на то, что происходит на арене. А на ней два жонглера работали с кольцами. Делали они это просто виртуозно. Жонглеры в их цирке ни в какое сравнение с этими не шли. Нина почувствовала легкое волнение. Что, если и гимнасты окажутся такими же виртуозами? Волновалась она не зря. Вскоре на арене установили четыре шеста, концы которых были между собой соединены, образовывая четыре трапеции. Вышли четыре акробата – трое мужчин и одна женщина. И они начали вытворять чудеса. Они так перепрыгивали с одной трапеции на другую, с такой скоростью вращались на них, что у Нины закружилась голова. Они с Лоренцо даже близко что-нибудь похожее на это сделать бы не смогли.

– Я хочу уйти, – сказала Нина убитым голосом.

Лоренцо, ничего не ответив, взял ее за руку и поднялся. Нина встала вслед за ним, и они вышли из зала. Они стояли в фойе в ожидании чиновника и молчали.

– Получается, все намного хуже, – сказала Нина со слезами в голосе. – Mi dispiace[7].

– Hon preoccuparti cara[8]. – Лоренцо приобнял Нину за плечи. – Troveranno un po’ di lavoro per noi[9].

– Какую?! Мы же ничего другого не умеем. Я уехала из Италии работать дворником?!

– Что такое дворник? – спросил Лоренцо.

– Penso netturbino – перевела Нина.

– Это смешно, – расхохотался Лоренцо.

Наконец, в фойе показался чиновник.

– У меня для вас плохие новости, – сказал он, даже не стараясь изобразить сочувствие. – В цирке у них достаточно отличных гимнастов. Так что они даже смотреть вас не будут. Придется вам подыскивать работу.

– Мы это уже поняли, – таким же равнодушным голосом ответила Нина. – Мы с Лоренцо хотим пройтись вдвоем. Вы езжайте.

– Хорошо, – ответил чиновник, и впервые его лицо выразило хоть какую-то эмоцию. Но длилось это ровно секунду, и, надев свою привычную маску, он добавил:

– Мы думали, что вас возьмет цирк, и вы там пройдете медкомиссию. Но теперь все меняется. С вами завтра свяжутся и сообщат насчет медкомиссии. До свидания.

Выговорив все это, он развернулся и ушел. Они молча смотрели ему вслед. Потом так же молча вышли из цирка и пошли по направлению к мосту.

Они медленно, никуда не торопясь, брели по улицам, не обращая ни на кого внимания, как и никто не обращал внимания на них. Они были просто прохожими среди других прохожих. Но эти прохожие имели где-то семьи, родственников, друзей, сослуживцев. У них же не было никого, кроме только друг друга и маленького Сандрино. В Римини у них остались друзья, и не только по цирку. Они собирались большими шумными компаниями. Много ели спагетти, много пили вина, много и оживленно разговаривали. И звонко пели песни под звуки аккордеона Сандрино. Сейчас же на них опустилась и завладела ими тишина. И окружающее их равнодушие. И самое страшное – впереди их ждало неопределенное будущее среди чужих людей. Чужих по всему: по восприятию жизни, по образу мыслей, по определению хорошего и плохого, по отношению к людям, и по их отношению к тебе. Наверное, все это и определяет родину. А еще родина – это прошлое. В этой стране его почти не было у Нины, и уж совсем не было у Лоренцо и Сандрино. Вот тогда-то у Нины впервые зародилась мысль – даже еще не зародилась, а только мгновенно промелькнула. Она не вернулась домой. Дом остался в Римини. Ее настоящий дом был там. Интересно, что у Лоренцо эта мысль не промелькнула. И не только потому, что Россия никогда и не была его родиной. Его единственной родиной был Римини. Но была еще и другая причина. Лоренцо был очень несерьезным и легкомысленным человеком. Именно по легкомыслию он отстал от своего итальянского отряда во время войны. В то время, когда отряд после короткого отдыха в деревне созвали на построение, он последовал за одной русской девчонкой, которая, как ему показалось, призывно ему улыбнулась. А когда она, входя в свою хату, помахала ему рукой, он, решив, что она его приглашает, пошел за ней. В хате его встретил здоровенный мужик – отец девчонки. Тот одним ударом вырубил истощавшего и промерзшего Лоренцо, который потом долго не мог прийти в себя. Когда он очнулся, хозяин, видимо, пожалев замороченного итальяшку, велел дочери накормить его обедом. Когда, наконец, Лоренцо решил вернуться в роту, той и след простыл. Хозяин свел Лоренцо с партизанским отрядом. Там Лоренцо по легкомыслию сошелся с Ниной. Правда, сойдясь с ней, он в нее влюбился. Потом по легкомыслию серьезно не протестовал против бредовой идеи Нины вернуться в СССР. А приехав в СССР, он сразу понял, куда они попали и во что они влипли. Вот и теперь он легкомысленно решил, что все встанет на свои места и все будет хорошо. Ведь он везунчик. Не повезло с цирком, повезет в другом. Расстраиваться нет смысла. В жизни надо находить радости и уметь получать удовольствие. А иначе зачем тогда жить!

* * *

На следующий день им позвонили и велели прийти в поликлинику для медосмотра к врачу Вершловской. Поликлиника находилась при больнице, что была прямо напротив их дома. А буквально через несколько дней после этого медосмотра моя мама встретила Эммочку во дворе. Она и рассказала маме о приезжих итальянцах.

Подробно описывать их дальнейшую жизнь я не стану. Лишь вкратце расскажу, чем эта печальная история закончилась. После медосмотра Нину и Лоренцо направили на работу на обувную фабрику «Скороход», которой принадлежала квартира. Лоренцо в свои тридцать девять лет стал учеником мастера, работающего на окантовочной машине отечественного производства, а Нина в тридцать четыре года – ученицей у мастера по затяжке верха обуви, работающего на итальянской машине. Лоренцо отнесся к своей новой профессии как к чему-то неизбежному, и единственным, что он посчитал несправедливым, было то, что его, итальянца, поставили на русскую машину, а Нину – на итальянскую. Нина же неожиданно для самой себя укрепилась в своей мысли, промелькнувшей у нее при выходе из цирка, что они должны вернуться домой. Ее дом остался в Италии. В Римини. И точно так же, как она, казалось, уже вечность тому назад начала свое давление на Лоренцо вернуться в Россию, она стала каждый день вести разговоры о возвращении в Италию. Лоренцо внимательно слушал, улыбаясь, соглашался, но заняться этим предоставил Нине. Но тут неожиданно произошел еще один виток в их жизни, который привел к совершенно неожиданному повороту в их судьбе.

Как-то вечером Лоренцо позвонил его мастер и сказал, что он завтра уезжает на два дня в командировку, и Лоренцо может не выходить на работу, если хочет. Разумеется, за свой счет. Лоренцо с радостью сразу согласился. Нине он сказал, что вынужден завтра не пойти на работу, так как мастер уезжает в командировку. О том, что у него был выбор, Лоренцо, естественно, промолчал. Нина ушла на работу, а Лоренцо и Сандрино, у которого еще продолжались летние каникулы, мирно посапывали. Наконец Лоренцо проснулся, взял полотенце и пошел в ванную. Открыв дверь, мужчина вдруг замер от неожиданности. В ванной стояла совершенно обнаженная Рая и, смотрясь в зеркало, причесывала волосы. Заметив вошедшего соседа, Рая повернулась к нему. Он же так и остался стоять на пороге, не отрывая взгляда от Раи. С тех пор как Лоренцо сошелся с Ниной, у него не было других женщин. И не потому, что он был такой нравственный. Совсем нет. Скорее наоборот: он был приличным бабником. Но когда в его жизни появилась Нина, других женщин он просто перестал замечать. Сейчас же он не мог оторвать взгляда от обнаженного тела Раи: от ее тонкой фигуры, длинных ног и плоского животика. От ее маленькой, по-девичьи налитой груди, изящной длинной шеи и совершенно очаровательного личика с курносым носиком и узенькими проницательными глазками. Светлые волосы, которые она причесывала, были коротко подстрижены, что делало ее похожей на подростка. Увидев застывшего на пороге Лоренцо, она не стала прикрываться, а продолжила молча смотреть на него. Глаза ее не выражали испуг, а смотрели на него дерзко и даже вызывающе. Лоренцо, помедлив еще секунду, сделал шаг в ванную и закрыл за собой дверь. Так началась их связь, которая продолжалась всего несколько недель. Пару раз они ходили к маме Раи, ключи от квартиры которой у нее были. Один раз Лоренцо, сославшись на плохое самочувствие, ушел раньше домой. Несколько раз Нина сама уходила из дома: то в магазин, то поболтать к моей маме. В силу своей обоюдной легкомысленности, предосторожность они соблюдали весьма относительную. Рая выходила первая из своей комнаты и подкрадывалась к комнате стариков, стараясь услышать или звук телевизора, или их голоса. Лоренцо тем временем выглядывал из приоткрытой двери, ожидая сигнала. Поняв, что старики в своей комнате, Рая махала рукой, и Лоренцо чуть ли ни бегом несся в свою комнату. Но один раз они все же попались. Рая, услышав, что у соседей по квартире работает телевизор, сделала отмашку Лоренцо, и когда тот только начал свое движение из комнаты Раи, открылась дверь в ванную и из нее вышла старуха. Увидев стоящую в коридоре парочку, старуха ехидно улыбнулась и прошагала мимо застывшего на месте мужчины. Рая, заметив старуху, отпрянула от ее комнаты. Та кивнула ей головой и победоносно пошла к себе. Этим же вечером, дождавшись, когда Нина пойдет на кухню, она пошла вслед за ней и рассказала все, что она видела днем. Побледневшая Нина молча ее выслушала, поблагодарила и вернулась в свою комнату. Она попросила Сандрино пойти поиграть во двор и, когда он вышел, передала мужу свой разговор со старухой. Теперь настала очередь побледнеть Лоренцо. Он не стал отрицать свою вину, но дал слово, что больше это никогда не повторится. Нина категорически отвергла его обещание. Она сказала, что сама все объяснит сыну. Но главное – она вместе с ребенком попробует вернуться в Италию. Сейчас же Лоренцо должен собрать вещи и перебраться к своей любовнице. Нина говорила все это настолько решительно и твердо, что мужчина понял: переубедить ее будет невозможно. И он переехал.

У Нины состоялся долгий разговор с Сандрино. Говорила она с ним по-итальянски, чтобы он лучше все понял. И мальчик понял, но все равно долго плакал и просил маму помириться с папой. Но глубоко внутри он был рад, что вернется домой, в Римини. Он, как и Нина, не признал Россию своим домом. Нина связалась со своим чиновником и напросилась на прием. Рассказав ему о том, что произошло в их семье, она поставила чиновнику ультиматум: или ее без лишнего шума выпускают с сыном в Италию, или она пойдет в итальянское консульство, там обо всем расскажет и даст интервью всем западным газетам. Чиновник стал уже третьим человеком, побледневшим от услышанной истории. Он, естественно, боялся последствий для своей карьеры. Но видя решительность Нины и зная ее твердый характер, он заверил женщину, что поговорит со своим начальством. После совещания на самом верху горком партии решил выдать Нине и ее сыну их итальянские паспорта и по-тихому выпустить в Италию. Перед их отъездом моя мама устроила прощальный обед. Сандрино играл на своем аккордеоне и пел грустные итальянские песни. Лоренцо перебрался в комнату к Рае, а в их бывшую комнату въехал сын стариков со своей семьей.

Больше мы о Нине и Сандрино никогда не слышали.

* * *

Как я уже писал, жизнь наша на Гагарина, можно сказать, протекала безмятежно. Единственным, что нарушало наш покой, был, мягко говоря, неуравновешенный характер моей матери. Она начинала все больше и больше походить на своего отца. Дома она устраивала скандалы с моим отцом по любому поводу или вообще без повода. Папа во время этих ссор виновато молчал, мы же с Ленусей сразу и безоговорочно бросались его защищать. В такие моменты мать сразу забывала про отца и переносила свой гнев на Ленусю. Мне доставалось меньше. Скандалы с Ленусей прекратились, когда двенадцатого апреля тысяча девятьсот пятьдесят девятого года она родила Иришу, которая моментально забрала всю любовь нашей мамы, на какую та была способна. В девятиметровую комнатку втиснули детскую кроватку, и места в ней осталось только для того, чтобы сделать пару шагов от дивана до кроватки или до платяного шкафчика. В это же время вдохновленный новорожденным чудом Илья начал писать свой первый роман «Гроссмейстерский балл». Писал он ночами, на кухне, когда все мирно спали. В июле того же года в нашей семье произошло первое несчастье: от рака умерла моя бабушка. Я ее очень любил, как и моя мама, а бабушка любила всех. Мы с мамой частенько садились на девятый трамвай и ехали через весь город на Петроградскую навестить бабушку.

А сейчас я хочу рассказать о своих школьных делах. Я никогда не мог понять, как я, низенький, довольно худосочный еврей, и высокий красавец Стас Румянцев стали лучшими друзьями, ведь у нас было мало общего, и единственным, что нас объединяло, была наша успеваемость, по которой мы плелись в хвосте класса. Среди всех наших одноклассников мы были единственными, кто по-настоящему дружил друг с другом. Со временем наша дружба со Стасом только окрепла, и мы стали не разлей вода. Я часто бывал у него дома, а он у меня. Стас жил с мамой, сестрой и бабушкой – матерью отца, который их давно бросил. Тетя Наташа, мать Стаса, добрейшая, очень спокойная и тихая женщина, работала уборщицей в сумасшедшем доме. Ее муж, отец Стаса, уже давно бросил свою семью и ушел к другой женщине. Он исправно платил алименты, но навещал их крайне редко. За все время нашей дружбы я видел его один раз – на свадьбе Стаса. Его мать, Марья Ивановна, толстая ворчливая старушка, души не чаяла в моем друге и его сестре Тане. Ко мне она тоже относилась как к родному, поэтому тоже на меня ворчала. Жили Румянцевы в небольшой коммунальной квартире, занимая большую, метров в тридцать комнату с двумя окнами. Около одного из них стоял огромный фикус – детище Марьи Ивановны. Стас его ненавидел, и, когда бабушка выходила из дома, мы писали в кадку. Но, кажется, это шло фикусу только на пользу. Жили Румянцевы очень бедно, тесно и дружно. Как живут большинство бедных семей. Насколько я помню, я приходил к Стасу намного чаще, чем он ко мне. Почему так получалось, не знаю. Скорее всего, я чувствовал себя у них комфортней, чем Стас у нас. Он явно ощущал социальную разницу наших семей, и ему от этого было неловко. Со мной он эту разницу не чувствовал. Но как-то он признался мне, что благодаря нашей семье он стал намного правильнее говорить и вести себя. Школу мы закончили с трудом. У меня была всего одна четверка – по литературе. У Стаса же были сплошные тройки. После школы он поступил в строительный техникум, но через год его отчислили за неуспеваемость. Он пошел работать на стройку сварщиком. Довольно быстро он в этом преуспел и стал зарабатывать хорошие деньги. Там же, на стройке, он познакомился с Таней, которая работала в местной комсомольской организации. Вскоре они поженились, и у них родился сын, которого они назвал в честь меня – Даней. Таня уговорила мужа перейти работать к ней. Он перешел, но проработал там меньше года. «Надоело врать», – так он объяснил мне свое увольнение и вернулся к работе сварщиком.

* * *

В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году у нас произошло два знаменательных события. Мы с папой и мамой переехали в трехкомнатную квартиру на улице Орджоникидзе, и осенью того же года моя жизнь навсегда изменилась. Квартиру папе дал театр. Как он ни старался, чтобы Ленуся с семьей осталась в нашей восемнадцатиметровой комнате, театр поселил в нее бухгалтершу с сыном, а Ленуся с Ильей и Иришей остались в своей девятиметровой каморке.

В тысяча девятьсот шестьдесят пятом роман Ильи вышел в двух номерах самого популярного литературного журнала «Юность», в котором печатали молодых и многообещающих авторов. В тот день Илюша Штемлер заявил о себе как о новом талантливом писателе. Он, стеснительностью никогда не отличавшийся, договорился с секретарем классика советской литературы Ильи Эренбурга и лично принес писателю номер «Юности» со своим романом. Эренбург, как оказалось, роман уже читал, одобрил его и предсказал Илье хорошее писательское будущее. Мой папа написал по этому роману инсценировку и поставил ее в своем театре. После этого пьеса пошла по театрам страны. В шестьдесят седьмом году Илюша купил четырехкомнатную кооперативную квартиру на Московском шоссе в доме номер четыре, буквально в пяти минутах ходьбы от нас. Квартира была очень дорогая, но Илюша был уверен в своих силах. И оказался прав. Уже через пять лет вышел его новой роман «Уйти, чтобы остаться». Затем он, подражая Артуру Хейли с его нашумевшим романом «Аэропорт», переключился на производственную тему, и последовали романы: «Таксопарк», «Универмаг», «Поезд», «Коммерсанты». Причем прежде чем начать писать сам роман, Илья устраивался на работу, соответствующую его теме. Так, прежде чем писать роман «Таксопарк», он проработал несколько месяцев таксистом в одном из таксопарков Ленинграда. Помню, как он, возвращаясь после работы домой, вываливал из кармана груду мелочи. Чаевые. Перед тем как писать «Поезд», он поработал проводником на пассажирском поезде. Имя Штемлера на тот момент уже было известным, и начальство считало за честь взять к себе на работу известного писателя. При этом известность не вознесла Илюшу до небес. Он оставался простым и отзывчивым человеком, готовым прийти на помощь любому, кто в этой помощи нуждается. Илья заставил Ленусю бросить работу в детском саду и пойти учиться в экономический институт. Окончив учебу, Ленуся устроилась на работу экономистом в НИИ городского управления. Моя мама же продолжала сходить с ума по внучке. Чуть ли не каждый день она носила Штемлерам обеды, благо жили мы друг от друга в пяти минутах ходьбы. Но вот отношения между ней и Илюшей оставляли желать лучшего. Несмотря на то, что Штемлер стал известным советским писателем, мама по-прежнему относилась к нему с пренебрежением. Зять, конечно же, ее отношение чувствовал, но, будучи очень добрым и совсем незлобивым человеком, не обращал на это никакого внимания. Отца моего Илюша очень уважал и любил. И у них это было обоюдно.

* * *

Мой переезд в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году на Гагарина никак не отразился на моих встречах с двоюродным братом. Почти каждый выходной я приезжал к нему, и мы шлялись по Невскому, а по вечерам встречались на улице Достоевского, где у Юрки была компания ребят из Дворца пионеров. Иногда мы ходили в кино. Как-то раз он взял с собой девочку, с которой только начал встречаться. Она сидела между нами. И я вдруг краем глаза увидел, как Юрка, положив руку ей на колено, стал его поглаживать, а потом переместил руку под юбку. Девочка, явно не возражая, продолжала смотреть на экран. У меня же сразу вспотели ладони и заколотилось сердце.

Юрка окончил музыкальную школу и играл на трубе в джазовом оркестре в Доме культуры Промкооперации, где в свое время в самодеятельном театре играла Ленуся. Там его услышал Борис Меерзон, руководивший духовым оркестром в Ленинградском мореходном училище. Ему так понравилась Юркина игра, что он предложил ему поступать в мореходку, где готовили морских офицеров дальнего плавания. Юрка сказал, что он посоветуется с родителями, но согласится только в том случае, если тот возьмет и его двоюродного брата.

– Без проблем, – ответил Меерзон. – Где я могу его послушать?

– Нигде, – ответил Юра.

Дело в том, что я не только не играл на трубе, – я вообще ни на чем не играл. И нот я не знал, и, если признаться, слуха у меня тоже не было.

– Это проблема, – сказал Меерзон. – Но что-нибудь придумаем.

Когда Юрка передал мне свой разговор с Меерзоном, я сначала обрадовался, но тут же огорчился.

– Мне в жизни не сдать экзамены, – грустно сказал я.

– А там еще и евреев не принимают, – засмеялся Юра. – Но Меерзон сказал, что он все устроит.

И Меерзон устроил. Он предложил позвать в гости преподавателя математики, принимающего вступительные экзамены. Тот с удовольствием согласился. У этого преподавателя, имя которого я не помню, год назад пропала жена. Вышла в булочную, откуда уже не вернулась. Ее так и не нашли, а преподаватель запил. Брегманы сразу поддержали желание сына поступать в мореходку. А моя мама даже обрадовалась – сын будет морским офицером. Папа сначала был недоволен, но, поразмыслив о том, что никаких шансов без блата попасть в институт у меня нет, тоже согласился. Выпивон устроили у Брегманов. Их дом на Колокольной побывал уже в капитальном ремонте, и вместо мрачной четырехкомнатной квартиры у них стала двухкомнатная: с двумя большими и светлыми комнатами и большой кухней. Преподаватель от обеда остался в пьяном удовольствии. Его друг, преподаватель русского языка, пил умеренно, но любил вкусненько поесть, и от обеда не отказался. Юрка, скорее всего, и так бы сдал экзамены, но нужны были высшие отметки, и перестраховка не помешала бы. Единственное, что огорчало меня, – это невозможность устроить в мореходку и Стаса. К сожалению, он был совершенно глух на левое ухо, и о том, чтобы пройти медицинскую комиссию, не могло быть и речи.

А мы с моим двоюродным братом первого сентября шестьдесят третьего года стали курсантами Ленинградского мореходного училища.

Глава четвертая

Самые счастливые годы

Первого сентября нам в училище выдали одежду: черные трусы чуть ли не до колен, тельняшки, тяжелые рабочие ботинки и робу с гюйсом. Всех первокурсников сразу разделили на две большие группы. Бо́льшую часть поступивших на судоходный факультет поместили в актовом зале, куда были поставлены койки. Меньшую – примерно девяносто курсантов радиофакультета, куда входили и мы с Юркой, – в большой спортивный зал, тоже заставленный койками. Поместили всех нас в эти помещения на целый месяц, из училища никого не выпуская. Даже ленинградцев. Не знаю, как у штурманов, но большинство курсантов радиофакультета были приезжими, и лишь человек двадцать – из Ленинграда. Приезжих сразу можно было распознать по говору, поведению и запахам. От них пахло потом и воняло изо рта. За месяц я так и не смог к этому привыкнуть. О том, что мы месяц не увидимся с родителями, мы особо не переживали. Постоянной девушки у меня тогда не было, а вот у Юрки была, и он очень расстроился, что не увидится с ней весь этот проклятый месяц. Он познакомился с Ирой Ивлевой где-то в начале прошлого года, и уже на второе свидание предложил мне составить им компанию. Ему хотелось знать мое мнение. А какое у меня могло быть мнение, когда она оказалась так хороша собой. Милое лицо с искрящимися широко открытыми голубыми глазами. У нее была прекрасная фигура, она была чуть выше среднего роста, а русые волосы, уложенные в высокий пучок, делали ее визуально еще выше. Познакомились они в медицинском училище, где она училась. Однажды Юра с маленьким джазовым оркестром играл там на танцах. С тех пор они стали встречаться чуть ли не ежедневно. Не удивительно, что расставание на целый месяц так его угнетало. Как я уже говорил, у меня этой проблемы не было. Мои отношения с девушками были хаотичными и недолгими. Да и было их не так уж и много. Настоящая же любовь придет ко мне намного позже.

Пока Юрка страдал, мое внимание привлек курсант из нашей группы, Саша Плешак. Был он невысокий (слегка выше меня), но крепкий, широкоплечий. У него было кругловатое открытое лицо с постоянно улыбающимися глазами. Как потом показала жизнь, добродушная и открытая внешность Плешака оказалась обманчивой. Сашка был таким только для близких друзей и матери, которую он обожал. На самом же деле он был настоящим сибаритом, хотя сам свое сибаритство считал аристократическими манерами. Дело в том, что мама ему как-то сказала, что его дед по отцовской линии до революции был помещиком и владел небольшой усадьбой с крепостными. Ну Сашка и решил, что раз помещик, значит, обязательно аристократ.

Мы разговорились. Он тоже был ленинградцем. Жил Саша на Лиговском проспекте, в нескольких шагах от улицы Жуковского, где когда-то жил я. Он переехал туда уже после того, как мы перебрались на Гагарина, иначе бы он ходил в ту же школу, что и я. Их семья жила в небольшой коммунальной квартире на пятом этаже шестиэтажного дома. В соседнем доме находилась рюмочная, и Сашка частенько в своем любимом шелковом халате и тапочках спускался с пятого этажа и шел туда выпить рюмку теплой водки, закусив узким кусочком черствого черного хлеба, на котором съежилась парочка не первой свежести килек, покрытых сморщенной половинкой яйца вкрутую. Видно, бутерброд представлял собой остатки вчерашнего меню. Но все это – довольно второсортное – Саша выпивал и закусывал с весьма аристократическим видом: лицо принимало брезгливое выражение, давая понять, что все это действо и окружающая обстановка – не его уровня, и здесь он только по необходимости, за неимением чего-то более подходящего.

Буквально в тот же день мы столкнулись с нашей первой проблемой, которая не могла нам даже прийти в голову. Дома у нас всегда была еда, так что чувство голода нам было неведомо. В училище кормили три раза в день. В восемь утра был завтрак: чаще всего давали манную кашу, которую я с детства не переносил, огромный кусок белого хлеба с кусочком масла и ужасный чай, заваренный в большом чане. Когда была манная каша, я обходился одним белым хлебом с маслом. Иногда вместо манной каши давали пшенную, которую я с трудом, но все же ел. В час дня был обед, в шесть – ужин. Чем кормили, я уже не вспомню, но елось все с трудом. На этом еда заканчивалась. Если я не ошибаюсь, кормили нас на тридцать копеек в день. Часам к девяти вечера мы уже зверски хотели есть. Несколько счастливцев, которые должны были после ужина убирать камбуз, подчищали все, что там оставалось съедобного. Счастливцы менялись, но назначались они старшиной роты Геной Курсом. Был он родом из какой-то глухой сибирской деревни. Закончив службу в военно-морском флоте в звании старшины, он поступил в наше мореходное училище. Большинство курсантов из провинции прошли тот же путь. Гена Курс был добрым мужиком, очень своеобразно говорившим по-русски. Утром, после подъема, он выстраивал нас в коридоре и громко командовал: «Рота одеётся и бигить. Вот чего! Усё, и писец!» Мы выбегали наружу и бежали несколько кругов вокруг нашего стадиона. Проплавав на судне несколько месяцев после окончания мореходки, он пьяным ночью вывалился за борт, и его пропажу обнаружили лишь на следующий день.

Во второй половине дня нам раздали расписание лекций и учебники. Хорошего настроения у меня как и не бывало, и я спустился с небес на землю. Когда я перелистал учебник по сопромату, я понял, что мне крышка.

– Мне это никогда не осилить, – сказал я Юрке, бросив учебник на койку.

– Да ладно тебе, чувак! Твои старики устроят встречу с этим преподавателем, и на тройку он тебя вытянет.

Оказалось, что во встрече не было необходимости. Дело в том, что сопроматчик поддавал еще больше математика, и на экзаменах ему в графин вместо воды наливали водку. Всем курсантам, которые в течение семестра не тянули даже на тройку, он эти самые вожделенные тройки ставил.

Через месяц нас наконец распределили по кубрикам в жилом здании училища. Курсантов радиофакультета разбили на три группы: по тридцать курсантов в каждой. В каждом кубрике стояли три двухъярусные койки. Мы с Юркой заняли одну из них. Так как он был на семь месяцев старше, он выбрал себе нижнюю. А я, между прочим, даже с удовольствием забрался наверх. Одновременно с переселением в кубрики нам раздали и выходную форму. Темно-синяя фланелевая рубашка с маленьким воротничком, поверх которого надевался ярко голубой с белыми полосками по краям гюйс. Рубашка заправлялась в черные брюки, подпоясанные широким черным ремнем с якорем на латунной пряжке. Выдали нам и нормальные черные ботики. Форма наша точно повторяла форму курсантов военно-морских училищ: так же с лычками на левом рукаве, только без погон на плечах. Отсутствие погон сразу говорило о нашей принадлежности к Мореходному училищу дальнего плавания, чем мы гордились и что еще больше привлекало девочек. Когда наступили холода, нам выдали черные короткие бушлаты. А в конце ноября – черные шинели.

Занятия шли своим чередом, навевая на меня лишь скуку. Большую часть времени, проведенного на лекциях, я думал о чем-то своем, совершенно не слушая преподавателя. Хотя, как бы это ни было странно, у меня вдруг появилось несколько любимых предметов. Среди них самым для меня неожиданным стали «Электрические системы». Преподаватель, ведущий этот предмет, понравился мне с самого начала: своим умением заинтересовать учеников и своей открытой доброй внешностью. Я слушал его внимательно и, что самое необычное, прекрасно понимал его, и мне было интересно все, что он рассказывает. И тут мне пришла мысль, что я не такой уж и тупица, и мне раньше просто не везло с преподавателями. Могли же меня в школе заинтересовать своими предметами и учительница географии, и учительница истории. Но я ненавидел все точные науки: и математику, и физику, и особенно химию. Сейчас же мне было интересно слушать об электрических системах. Не знаю, почему, но он сразу выделил меня среди всех курсантов и частенько смотрел на меня, будто обращаясь именно ко мне. Однажды во время лекции, он вдруг сказал:

– Курсант Гуревич, спойте нам что-нибудь.

В аудитории все в ожидании повернулись ко мне. Я встал и, улыбаясь, сказал:

– Я отвратительно пою, зато хорошо играю на трубе. Но, к сожалению, сорвал губу и больше не играю.

История с сорванной губой была подсказана мне Юркой. Вскоре после начала занятий начались и репетиции духового оркестра. Я на репетиции ходил, но, естественно, не играл, а просто сидел в зале. Юрка и Меерзон меня предупредили, что, когда начальник строевого отдела спросит, почему я не играю, я должен буду ответить, что неожиданно сорвал губу. Для трубача это, как правило, означало конец карьеры. И действительно, как-то я проходил в вестибюле мимо возвышающегося надо всеми Шпица – так звали начальника строевого отдела, которому подчинялся Меерзон со своим духовым оркестром. Фамилия у него была явно не той собаки. Он скорее походил на таксу: длинное, вытянутое туловище с коротенькими ногами.

– Курсант! – раздался его громовой голос. – Подойдите ко мне! Я вас узнал. Как ваша фамилия?!

– Курсант Гуревич, – на всякий случай вытянувшись в струнку, ответил я.

– Почему на репетициях сидите, а не играете, курсант Гуревич?!

– Сорвал губу, товарищ начальник строевого отдела! – отрапортовал я.

– И когда она срастется?

– Никто сказать не может. Надеюсь, скоро.

– Я тоже надеюсь. Можете идти.

Меерзон уверил меня, что больше Шпиц мною интересоваться не будет. Оркестр был большой, и то, что одним трубачом стало меньше, его не волнует. Не выгонит же он меня из училища. А меня больше волновала учеба. Кроме предмета «Электрические системы», который мне нравился, остальные технические дисциплины мне давались с трудом. Был такой предмет, как «Передающее и приемное оборудование», который меня совершенно изводил. Когда я смотрел на радиосхему, представляющую собой переплетение линий со знаками, обозначающими какие-то резисторы, диоды и конденсаторы, у меня начинала кружиться голова. Мне с этим было никогда не разобраться. Но, к счастью, у нас был предмет, который мне не только нравился, но и по которому мы с Юркой были лучшими в нашей группе. Этим предметом была «Радиосвязь». Мы с ним могли, не записывая, читать до ста пятидесяти знаков азбуки Морзе в минуту, что было намного больше, чем у остальных курсантов в нашей группе. И благодаря этому в дальнейшем моя морская жизнь сложится так удачно. Преподавателем радиосвязи у нас был Генрих Леонидович Ситкевич: высокий, большой, с напыщенным выражением на довольно интересном лице. Он всегда ходил в морском кителе и с пустым портфелем в руке. Мы прозвали его «шкафом». Был он довольно неплохим мужиком, добрым, но с большими амбициями, и слегка недалеким. Это был один из тех редких случаев, когда на одних амбициях человек продвигается так высоко, как потом пробился Ситкевич. В дальнейшем его и наши с Юркой жизни довольно тесно переплетутся.

В первый выходной следующего месяца ленинградцам дали на два дня увольнительные. В пятницу после занятий мы могли покинуть училище, а до восьми вечера воскресенья должны были вернуться обратно. Юра позвонил Ире, и она уже в пять часов ждала его в сквере около училища. Я же сел на автобус и поехал домой. Перед уходом я договорился с Сашкой Плешаком, что вечером зайду к нему, и мы прошвырнемся по Невскому, посидим в кафе. Еще вчера я позвонил домой и сказал, что приду в пятницу вечером. Я не стал говорить маме, что оголодал за этот месяц. Я знал, что и без моих намеков она приготовит шикарный обед. Увидев меня, мама всплеснула руками от ужаса и сразу усадила меня за уже накрытый стол. Я съел две тарелки моей любимой солянки и большую тарелку жареной картошки с глазуньей из двух яиц и антрекотом. Запил я это все вишневым компотом. Папа был в театре и очень сожалел, что мы сможем с ним увидеться только когда он приедет домой после спектакля. Маме я обещал вернуться не поздно и завтра провести весь день дома. Буду валяться на своем диване, смотреть телевизор и жрать, жрать, жрать. Плешак жил в минутах двадцати ходьбы от театра, поэтому я решил сначала заскочить туда и сделать отцу сюрприз. Да и мне самому очень хотелось его увидеть и обнять. Когда я заскочил в театр, папа был в своем кабинете. Увидев меня, он, как молодой, вскочил из-за стола и крепко обнял меня, долго не отпуская. Когда он наконец отстранился и стал рассматривать меня, я увидел в его глазах слезы. «Как же он меня любит», – подумал я и сам почувствовал, как у меня защипало в глазах.

Дом Плешака был на Лиговским проспекте третьим по счету от Жуковского. Их квартира была на пятом этаже. Когда я позвонил, дверь открыла высокая девушка, видимо, его сестра. Сашка мне рассказывал про нее. Наташа училась в девятом классе и была очень высокой, намного выше и самого Сашки, и меня. У нее было очень милое лицо с немного курносым носом. У них с Сашкой были разные отцы. Его отец погиб в Германии через несколько дней после взятия Берлина, когда Сашина мама, воевавшая вместе с ним, уже ожидала ребенка. Вернувшись домой, она через несколько лет вышла замуж и родила Наташу. Мать свою Саша обожал, а она обожала его. К отчиму Саша относился с неприязнью, а к Наташе равнодушно. Как он мне говорил, у них это с ней было взаимно. Наташа открыла дверь с улыбкой на лице. Видимо, Саша ей сказал, что я должен прийти, и она ожидала меня. Но неожиданно улыбка исчезла с ее лица, и оно мгновенно стало очень серьезным и напряженным. Как потом она сама мне сказала, влюбилась она в меня моментально, как только увидела. Кстати, больше в меня вот так, с первого взгляда, никто никогда не влюблялся. И продолжала Наташа меня любить всю свою жизнь. Даже когда много лет спустя вышла замуж за своего сослуживца.

– Вы Даня? – наконец спросила она и улыбнулась. Голос у нее был глубокий, под стать ее сложению. А улыбка сразу изменила ее лицо. Оно опять стало очень милым и притягательным.

– Да. А вы Наташа, – утвердительно сказал я и тоже улыбнулся.

– А я Наташа. Проходите. – Она посторонилась, пропуская меня.

Входная дверь вела в широкий коридор, а прямо напротив нее была широкая арка, за которой виднелась большая кухня. Наташа повернула налево, и мы вошли в комнату, посередине которой стоял накрытый стол. У стены, около высокого окна, расположился диван, на котором лежал Сашка и смотрел стоящий у противоположной стенки телевизор с выключенным звуком. Сашка же рассуждал вслух, как бы он относился к своим крепостным, если бы не произошла революция, и он по-прежнему бы владел родовым имением. Рядом с телевизором была еще одна закрытая дверь. За столом сидела женщина, на которую Сашка был очень похож. Ее глаза так же, как и у Саши, светились в улыбке. Выглядела она моложе моей матери и была намного худее.

– Лидия Алексеевна, – вставая и протягивая мне руку, представилась она.

– Старик, – поднимаясь с дивана, сказал Сашка. – Мама настояла, чтобы мы сначала пообедали, а уже потом пошли шляться. Ты не против?

– Конечно не против, – ответил я, проклиная себя, что так нажрался дома.

Но самое интересное было в том, что мне уже совсем не хотелось идти шляться с Сашкой. Мне хотелось остаться здесь. С Наташей. Не мог же я пригласить ее пойти с нами. Во-первых, она еще школьница. Сашка сказал, что она учится в девятом классе, хотя выглядит намного старше. Я лично в этом проблемы не видел. Мой отец был старше моей мамы на двенадцать лет. И еще я был уверен, что Сашке не понравится сама идея присутствия Наташи. Он наверняка думает, что в кафе мы кого-нибудь закадрим, и малолетка сестра будет нам только помехой. За обедом мы с Сашей рассказывали о нашей училищной жизни. Потом Лидия Алексеевна, которая оказалась театралкой, расспрашивала о папином театре. Я пообещал сделать им всем контрамарки. Наташа за столом в основном молчала и не сводила с меня глаз. При случае я тоже надолго задерживал на ней взгляд. Наконец Сашка сказал, что нам пора отваливать, и мы с ним ушли. Когда мы подходили к Невскому, я сказал, что мне надо позвонить Брегману, и зашел в телефонную будку. Я набрал Сашкин телефон. Подошла Наташа.

– Хочешь завтра встретиться? – спросил я.

– Конечно! Когда? – вскрикнула Наташа.

– Я буду ждать в восемь вечера на углу Жуковского и Восстания. На вашей стороне.

– Хорошо!

– Тогда до завтра. – Я повесил трубку.

Пройдясь с Сашкой по Невскому, мы зашли в кафе «Лакомка», которое после этого стало как бы нашей штаб-квартирой. У нас появилась своя официантка Надя. Высокий и солидный швейцар тоже потом стал своим человеком, когда, начав плавать, мы стали давать ему рубль, и он пропускал нас, минуя длинную очередь на улице. В кафе мы просидели пару часов совершенно безрезультатно. Сашка потому, что не попалось ни одной свободной девушки, которая бы ему понравилась. А я потому, что никого не выбирал и думал о Наташе. О завтрашнем свидании. Чем она меня так сразу покорила, я понять не мог. Просто раньше я никогда так себя не чувствовал. Вероятно, мне льстило, что я так понравился молоденькой и, в общем-то, очень симпатичной девчонке. Даже несмотря на то, что она была такой высокой. Весь следующий день, как я и обещал родителям, я провалялся дома, пролистывая книгу и думая о вечернем свидании. Боясь опоздать, из дома я выехал намного раньше и приехал за полчаса до встречи. Наташа пришла тоже минут на десять раньше. Когда Наташа подошла и взяла меня под руку, она немного пригнулась, чтобы казаться не настолько выше меня. В дальнейшем она всегда так ходила со мной. Мы перешли на противоположную сторону Жуковского и повернули налево, на Восстания. Осень выдалась теплой, и я не стал надевать выданный нам уже бушлат. На Наташе тоже был только свитер. Мы вошли в сад и пошли по пустынной аллее. В мрачном свете уличных фонарей золотые кроны только начавших сбрасывать с себя листву деревьев казались невообразимо величавыми. Заметив вдали скамейку под потухшим фонарем, я направился к ней. Сев на скамейку, я сразу обнял Наташу и, притянув к себе ее голову, прижался к ее губам. Из-за заложенного с детства носа я по-прежнему дышал ртом, поэтому долгий поцелуй у меня не получался.

– Я никогда раньше не целовалась, – зарывшись в мое плечо, сказала Наташа.

– Я тоже не большой специалист, – сказал я и опять потянулся к ней.

На этот раз я положил руку на ее грудь. Грудь у нее была небольшая, но очень упругая. Я почувствовал, как Наташа сначала вздрогнула, а потом еще крепче прижалась ко мне. Я стал целовать ее теплую шею и, запустив руку под свитер, ласкать обнаженную грудь. Наташа откинула голову и застонала. Я не знаю, как долго мы просидели на скамейке. Наверное, очень долго, потому что, когда мы наконец поднялись, сил у меня больше не было.

Мы стали встречаться каждую субботу и воскресенье. Сашка, конечно же, этого не одобрял. Не мог же он ходить один в кафе.

– Послушай, что ты нашел в этой тупой дылде? Она же вся в своего папашу, – говорил он мне. – Тебя надолго не хватит. Поспорим, что максимум через пару месяцев ты пойдешь со мной в «Лакомку»?

Я только отмахнулся. Но он оказался прав. В ноябре стало уже холодно, мы переоделись в шинели, а с Наташей перебрались в парадную. Потом вместо парадных мы стали ходить в кино. Потом я начал придумывать разные причины: то дежурство в училище, то какие-нибудь семейные дела. Я чувствовал, что Наташа все понимала, но была готова и на эти редкие встречи. Пусть изредка, но чтобы они все же были. Лишь бы я не ушел навсегда. На третьем году занятий, в начале сентября, у нас началась полугодовая производственная практика, и встречи наши, естественно, прекратились. И обвинить меня в этом она не могла.

* * *

Практика была как индивидуальная, так и групповая. Чем руководствовалось училище, отбирая курсантов на ту или иную практику, мы не знали. В любом случае, я, Юрка, и Сашка Плешак попали на групповую. Только я – на учебное судно «Зенит», которое принадлежало мореходке и было приписано к Балтийскому пароходству, а Юрка и Плешак – на идентичное судно «Горизонт», приписанное к Черноморскому пароходству. Для обучения курсантов на «Зените» были оборудованы штурманская рубка, машинное отделение и учебная радиорубка. Курсанты жили в огромных кубриках с двухъярусными койками. Кроме того, на судне был бассейн, на дне которого один курсант, довольно неплохой художник, нарисовал русалку с лицом Машки – буфетчицы столовой для рядового состава.

Где-то в начале сентября «Зенит» после таможенного и пограничного осмотров отшвартовался и вышел в наш первый рейс. Восторженные и слегка нервничающие курсанты выстроились на борту, рассматривая медленно отдаляющийся причал. Я стоял среди них, не менее возбужденный ожидающей меня жизнью, впервые наполненной романтикой.

Я уже писал в начале повествование, что мне повезло иметь такого отца. Поступление в мореходку, а затем шестимесячная практика на «Зените» стала вторым везением в моей жизни. После окончания училища я стал уже на нем плавать штатным радистом. На самом желанном судне всего Балтийского пароходства. В чем же была его привлекательность? Во-первых, он не был обычным грузовым судном. Он был грузопассажирским и выглядел соответствующе, и условия жизни на нем были более комфортабельными, нежели на обычных грузовых судах. «Зенит» был польской постройки, а отделка и удобство его кают были несравненно лучше судов, построенных на советских вервях. Во-вторых, его рейсы. Ходил он исключительно в европейские порты, хотя иногда делал заходы в порты Северной Африки, например, такие как Касабланка, Александрия, Алжир. Зарплата у экипажа судна тоже была повышенная. Платили надбавку за обучение курсантов. Во время навигации в Финском заливе «Зенит» ходил в основном в Ленинград, где стоянки были, как правило, намного дольше, чем у грузовых судов. Происходила смена курсантов, загружалось большое количество продовольствия, частые мелкие ремонты.

Сразу после распределения Юрка полетел в Одессу. Но перед практикой нам сначала должны были открыть визу. И мои родители, и Юркины считали, что нам ее не откроют. Мы были не той национальности. Каждый из курсантов проходил через комиссию, на которой задавали вопросы о внутренней и внешней политике Советского Союза. Нас с Юркой гоняли отчаянно, но придраться было не к чему. Плюс к этому у нас с ним были большие семьи, а отцы занимали высокие должности. Так что оставаться в каком-нибудь заграничном порту мы явно не станем. И против своей воли нам, единственным на все училище евреям, визы все-таки открыли. Кстати, визу на весь курс не открыли только одному курсанту. Он был русский и тоже без проблем ответил на все вопросы. Но у него не было родителей, лишь одна сестра. А для заложников, которые гарантировали, что советский моряк не останется за границей, этого было недостаточно.

УПС (учебно-производственное судно) «Зенит» могло принять около двухсот курсантов и три тысячи тонн груза. Курсантские кубрики находились на нижней палубе. Учебная радиорубка была палубой выше, и чтобы попасть в нее, надо было выйти наружу и подняться по трапу. Сейчас уже не помню, сколько от общего числа курсантов было с радиофакультета, но, думаю, не больше двадцати. Кубрик был, как и училищные кубрики, с двухъярусными койками. Только вместо окон были иллюминаторы, за которыми плескалась вода. Судно было идеального белого цвета, до блеска выдраенное и постоянно подкрашиваемое матросами и курсантами. Начальником практики у нас был Генрих Ситкевич, о котором я уже писал выше. Каждое утро после завтрака мы собирались в учебной радиорубке, где на двух длинных столах стояли радиоприемники, а около каждого из них – ключи для передачи радиограмм. В живой эфир мы, естественно, не выходили. Довольно скоро Ситкевич, выделив меня среди остальных курсантов, разрешил мне иногда приходить в рабочую радиорубку и вместе с вахтенным радистом принимать радиограммы. Фамилию начальника радиостанции я не помню. Но первого радиста звали Леня Демидов, второго – Миша Коваленко. Принимал я радиограммы лучше них обоих. Помню, как-то, проснувшись посреди ночи, я поднялся в рабочую радиорубку. Леня Демидов как раз был на связи с Ленинградом. Когда я вошел, Леня обрадовано повернулся ко мне.

– Слушай, чего эта сука хочет? Никак не пойму.

– Она передает, чтобы ты оставался на связи, у нее сейчас будет новая радиограмма для капитана.

– Хочешь сам пообщаться с ней? – спросил Леня и, не дожидаясь моего ответа, встал с кресла, уступая мне место.

– Молодец, – похвалил он меня, когда я закончил. – Можешь днем, после обеда, вместо занятий в учебной радиорубке приходить сюда. Будешь связываться с радиоцентром. А с Ситкевичем я договорюсь.

С тех пор я занимался с группой только до обеда.

Наш первый рейс был в один из самых крупных портов в Европе – порт Роттердама в Голландии. Как только судно, обогнув Данию, вышло через пролив Скагеррак в Северное море, мы попали в первый в нашей жизни настоящий шторм. Произошло это посреди ночи, когда мы почувствовали, как от удара волны с грохотом сотрясается борт судна и мы летим куда-то вбок и вниз. В кубрике была полнейшая темнота. Видно, кто-то в ожидании шторма опустил на иллюминаторах задрайки. Я и еще несколько курсантов, кое-как одевшись, расставив руки и упираясь то в одну переборку, то в другую, с трудом поднялись на верхнюю палубу. Мы встали на капитанском мостике около радиорубки, вцепившись в поручни и вжавшись спиной в стенку. Была полная темнота, дико завывал ветер, и море слилось с небом, затянутым черными тучами. На несколько секунд судно зависало в этой кромешной тьме, и нельзя было разобрать, где море, а где небо, и вокруг существовал только рев ветра, шум волн и темнота. Неожиданно мачтовые и бортовые огни освещали гигантскую волну, с гребня которой ветер с шумом срывал белую пену. Еще несколько секунд, и эта огромная волна обрушивалась на наше огромное судно и долго поднимала его куда-то ввысь, где должно было быть небо, а потом бросала вниз, где должно было быть море. Судно всем своим весом ударялось о поверхность моря и содрогалось от удара; морская пена, разбиваясь на мириады брызг, покрывала судно и даже находящуюся на уровне пятиэтажного дома рубку, а вместе с ней меня, вцепившегося в поручни, чтобы не сорваться и не улететь в эту черную, покрытую белой пеной безумствующую ночь. Затем – опять сплошная темень, рев ветра, взлет на волне к черному небу и падение в освещенную судовыми огнями бездну моря, и удар, и сотрясение судна, и миллионы брызг. И мне, до нитки промокшему и ослабшему от страха и восторга, казалось, что это и есть конец света, и я противостою ему один… Шторм продолжался больше суток.

Из-за шторма мы пришли в Роттердам с задержкой. Когда судно еще только входило в порт, сразу стало заметно его отличие от Ленинградского порта: выкрашенные в разные краски портовые краны; плывущие по каналам такие же разноцветные, выглядящие как новенькие, буксиры; огромное количество судов под разными флагами; снующие по причалам, тоже ярко раскрашенные автопогрузочные машины. На причалах порядок: ничего не набросано, никаких куч угля, никаких пустых ящиков… Когда мы пришвартовались, на причале уже ждали местные власти, которые моментально поднялись на борт. В Ленинграде перед выходом в море, когда вся команда уже собралась, и провожающих заставили покинуть судно, нам пришлось прождать несколько часов перед тем, как на борт поднялась таможенная комиссия. Здесь же грузчики сразу подъехали прямо к судну на своих огромных легковых машинах. Они вылезали из них большие, уверенные в себе, в чистых джинсовых комбинезонах, и направлялись под навес со столиками. Там они рассаживались и, попивая кофе, который наливали себе из огромных термосов, курили и разговаривали. Когда портовые власти спустились на причал, грузчики, оставив на столах свои термосы, без слов и шума приготовились разгружать наше судно. Разгрузка началась меньше чем через час после швартовки. В Ленинграде судно грузили почти трое суток; разгрузка в Роттердаме заняла день с небольшим.

После завтрака свободную от вахты и разгрузки команду и курсантов, раздав всем валюту, отпустили в город. Нас разбили на группы: по три курсанта в каждой. Каждую группу сопровождал кто-нибудь из комсостава. На нас была наша курсантская форма, а сопровождающие были в гражданском. Когда мы шли по улицам, на нас с приветливыми улыбками смотрели прохожие. И вообще в этой прогулке по городу меня больше всего поразили встречающиеся нам люди. У них были такие раскрепощенные и приветливые лица, что я подумал, что все это наигранно и лживо, как об этом пишут в наших газетах. Но тут же пришла мысль: а зачем им это надо? Перед кем они играют? Перед самими собой? Мы шли по нешироким прилегающим к порту улицам с трех- и четырехэтажными домами из серого камня, закопченного от десятилетиями оседавшего на нем пароходного дыма. Неприглядность домов скрашивалась яркими ящиками с красочными цветами в каждом окне и покрашенными в такие же яркие краски входными дверьми. Был рабочий день, и народу на улицах было немного: в основном, спешащие за покупками женщины. Во многих домах можно было заметить витрины магазинов. В мясных витринах – груды мяса (именно мяса, а не костей, покрытых мясом), колбас, сосисок, на крючьях висели никогда раньше не виданные мною окорока. В витринах овощных магазинах – горы овощей и фруктов, названия большинства из которых я даже не знал. Витрины магазинов промтоваров были украшены изделиями, за которыми в Союзе выстроились бы километровые очереди. Я смотрел на все это и понимал, насколько убого и плачевно выглядят наши магазины по сравнению с местными. Насколько несчастными и жалкими выглядят наши советские люди по сравнению с голландцами. Причины такой большой разницы, кажется, должны были быть очевидными. Но не для меня. Мне и в голову не пришло, что причиной всего этого была наша советская власть, наша политическая система. Как я уже писал, своей аполитичностью я пошел в отца. Где-то в начале тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года мы с ним в кинотеатре «Хроника», что на Невском проспекте, посмотрели документальный фильм о восстании антикоммунистов в Венгерской Социалистической Республике пятьдесят шестого года. Я очень хорошо помню показанные в фильме зверства восставших, хорошо помню свой вопрос к папе, почему люди так не любят коммунистов. Но совершенно не помню его ответ. Однако, как и ему, мне позже пришлось изменить свои взгляды.

В Роттердаме нам выдали совсем немного денег, и я в магазине около порта, открытом специально для русских моряков, с надписью «МИША» над входом, купил две красивые коробки цветных шариковых ручек: одну для отца, другую – для Илюши Штемлера; и два маленьких платочка на шею – для матери и Ленуси. Современную архитектуру очень красивого города Роттердам, который был почти полностью разбомблен во время Второй мировой войны, я описывать не стану. За время нашей практики «Зенит» перевозил грузы практически по всем портовым городам Европы. Во многие портовые города, такие как Лондон и Венеция, мы ходили по нескольку раз. Мы побывали в портах Северной Африки: Касабланка, Алжир, Тунис. И все же моя книга не об архитектуре и истории европейских портов. Она о моей жизни и о моем видении мира.

На обратном пути мы зашли в порт Бремен, что на северо-западе Германии, где из элеватора загрузились зерном. Я стоял на верхнем мостике и, наблюдая, как в трюмы сыпется зерно, как воздух над ними тускнеет и наполняется запахом пшеницы, думал о том, что СССР вынужден закупать зерно за границей. И не мог в это поверить. Простояли мы недолго, и увольнений в город не было. В Ленинград судно вернулось поздно вечером, и, когда закончились все комиссии, уже наступила ночь. Ребята все остались на судне до утра, но я знал, что все равно не засну, и решил пойти домой. Денег у меня не было ни копейки, и я решил добираться на попутках. Мне везло, и шоферы грузовиков, увидев посреди ночи курсанта-морячка с чемоданчиком в руке, милостиво тормозили и подбирали меня. Добравшись по Московскому проспекту до улицы Орджоникидзе, я быстрым шагом, чуть ли не бегом, зашагал к дому. Взлетев на четвертый этаж, я позвонил в звонок. Ключи от дома я в рейс почему-то решил не брать. Подождав несколько секунд, я позвонил опять. Тот же результат. Тогда, нажав на звонок, я долго держал его, не отпуская. Потом я сел на ступеньку и стал соображать, что могло произойти. Они могли куда-нибудь уехать. Но ведь я же давал им радиограмму о своем возвращении. Правда, я должен был появиться утром, но они бы все равно никуда не уехали. Они могли закрыть дверь в спальню и не слышать звонок. Надо позвонить по телефону. В спальне у них есть телефон. Я стал рыться в карманах в поисках двушки, чтобы позвонить по телефону-автомату, но в кармане было лишь несколько пятаков. Отчаявшись, я сел на ступеньки и стал соображать, что же мне делать дальше. У меня оставался один-единственный вариант, иначе придется просидеть в парадной до утра. Мне нужно идти на Гагарина к Илюше с Ленусей. У них квартирный звонок сразу около их двери. Мне ничего не оставалось, и я стал медленно спускаться по лестнице. Пока я пытался пробраться в квартиру, на улице поднялся сильный ветер. Я поднял воротник бушлата и взглянул на небо. Только что серебрившаяся на нем луна скрылась за мрачными облаками, и лишь ее слабенькие лучики пытались пробиться через их редкие просветы. «Черт! Только дождя сейчас не хватало», – подумал я про себя. Но, когда я подходил к дому на Гагарина, тучи стали разрываться, и луна отвоевала свое место на небе. Илюша почти сразу после моего звонка открыл входную дверь. На кухне горел свет. Он, видимо, как всегда, писал свой новый роман. Увидев меня, он сначала изумился, потом обнял и втянул в квартиру.

– Что случилось? Ты же должен был завтра утром приплыть.

– Мы пришли ночью, и я решил не ждать до утра. Но у меня нет ключа от дома, а на дверной звонок они не реагируют.

– Позвонил бы по телефону.

– Позвонил, если бы было на что. У меня двушки не нашлось, а у кого посреди ночи будешь менять. Ты Ленусю не буди, завтра увидимся. Мамуля наверняка обед для всех закатит. Давай я позвоню старикам. У них телефон в спальне. Но сначала я достану из чемодана кое-что для вас. Так, мелочи. Денег нам выдали гроши. Сам понимаешь.

Я достал из портфеля подарки ему и Ленусе. Увидев набор цветных шариковых ручек, он искренне им обрадовался и опять обнял меня и поцеловал. Я позвонил родителям. Папа сразу снял трубку. Когда через полчаса я опять позвонил во входную дверь на Орджоникидзе, мама сразу распахнула ее и заключила меня в объятия. Папа терпеливо ждал своей очереди.

На следующий день все собрались за обильным маминым столом. Я наконец дорвался до вкусной еды и первые полчаса был не в состоянии говорить что-то разумное. Насытившись, я принялся медленно, подробно рассказывать о своем морском приключении. По крайне мере, так я его им преподносил. Все с ужасом ахнули, когда я подробно описал шторм в Северном море. Но было видно, что ужас этот, скорее, наигранный, и я не винил их за это. Этот шторм передать словами было просто невозможно. Его надо было пережить. Но когда я перешел к рассказу о Роттердаме, их интерес к моей истории был неподдельным и безмерным. И это было понятно. За границей никто из них не был, тем более на Западе, и видели они эту жизнь только на экране и не верили в ее подлинность. В этом их убеждала советская пропаганда. И, пожалуй, только Илюша отнесся ко всему, что я рассказывал, серьезно и с доверием.

В Ленинграде мы должны были простоять около недели, и уже через пару дней я заскучал. Сашки и Юрки в городе не было, среди курсантов на практике друзей я так и не завел, идти одному в «Лакомку» мне не хотелось, и я позвонил Наташе. Перед уходом в море я попрощался с ней на полгода, и моего звонка она никак не ожидала. Я по телефону почувствовал, что она сдерживается, чтобы не заплакать. Был конец сентября, сидеть в парадной мне не хотелось, и мы пошли с ней в кинотеатр «Колизей». Какой фильм тогда показывали – нас даже не интересовало. Сев в полупустом зале на последний ряд, мы с ней целовались весь фильм. Когда мы прощались около ее парадной, она предложила мне прийти завтра утром к ней.

– А родители? – спросил я дрогнувшим голосом.

– Они на работе, дурачок, – улыбнулась Наташа.

– А школа?

– Пропущу. Могу заболеть. Любовь – это же болезнь, да? – сказала она, приложив свою большую ладонь к моей щеке.

– Да.

Ночью я долго не мог заснуть. Завтра может произойти то, что со мной никогда раньше не происходило, и что уже давно занимало мои мысли. В десять утра я позвонил в дверной звонок. Дверь открылась сразу, словно Наташа стояла около двери и ждала, когда я позвоню. На ней был халатик, в котором я никогда раньше ее не видел. Она пропустила меня в квартиру, и я почувствовал легкий запах духов, который раньше никогда не чувствовал. Она взяла меня за руку и повела по коридору к кухне, затем налево – в свою комнатку. Комната тускло освещалась светом из кухни. Прямо напротив двери вдоль стены стояла большая кровать, занимающая больше половины комнаты. По правой стенке вытянулся маленький одностворчатый платяной шкаф. Больше ни для чего там места не было. Пропустив меня в комнату, она вошла сама и прикрыла за собой дверь. В комнате стало почти темно, и лишь ее силуэт освещался полоской света, проникающего через прикрытую дверь. Она подошла ко мне и стала расстегивать мой бушлат. Сняв его, она положила мне на плечи свои руки. На ее застывшем напряженном лице одни лишь глаза казались живыми. Они смотрели прямо в мои, и в них были страх, отчаяние и любовь. Впрочем, любовь в ее взгляде была всякий раз, когда она смотрела на меня. С того первого дня, когда она открыла мне дверь в их квартиру.

– Поцелуй меня, – еле слышно сказала она, прижимаясь ко мне. – Пойдем ляжем, – прошептала она мне на ухо, когда я отпустил ее губы.

Мы легли на кровать и опять прижались друг к другу. Наташа вплотную приблизила ко мне свое лицо и быстро, словно боясь не успеть, заговорила:

– Но мы вовремя остановимся, Даня. Да? Мы не должны идти до конца. Не сейчас. Пожалуйста! Только когда ты меня тоже будешь любить, как я тебя люблю. Тогда да. А сейчас еще нет! Обещаешь? Да?!

– Да, конечно, – сказал я, расстегивая на ней халат… Мы вышли из ее комнаты совсем обессиленные и безумно голодные.

Мы решили, что я завтра приду опять, но утром она позвонила и сказала, что заболела ее мать. После школы мы опять пошли целоваться в кино, а на следующий день я ушел в море. Из Ленинграда мы пошли в Геную, где из-за забастовки грузчиков простояли целую неделю. Затем взяли груз во французском порту Руан и повезли его в Калининград. С того дня, когда мы в конце сентября вышли из Ленинграда, я по несколько раз в неделю посылал Наташе радиограммы. Она же писала мне каждый день. Постепенно интервалы между моими радиограммы стали увеличиваться, она же продолжала присылать свои ежедневно. Притом что я посылал свои бесплатно, а ей они обходились в копеечку.

Полгода практики проскочили, как один растянутый во времени день. Также пролетело и остальное время в училище. До самого последнего дня я не мог поверить, что смогу его окончить. Но все же окончил. Правда, событие это было омрачено моим подлым поступком, значение и размер которого я осознал лишь много лет спустя. Тогда же я жил, как мы сами это называли, без царя в голове. Но с приближением старости человек, вспоминая прожитую жизнь, начинает переосмысливать ее. Словно готовя себя ко встрече со Всевышним. Хотя всю свою жизнь я был неверующим. И первое, что ты вспоминаешь, – причинил ли ты кому-нибудь настоящее горе. Или еще хуже: разрушил ли ты жизнь близкого тебе человека. Мне перебирать свою память долго не пришлось. То, что я совершил по отношению к самому дорогому и любимому человеку, останется со мной на всю мою жизнь. Этим человеком был мой отец. У меня в кабинете, под стеклом письменного стола, хранятся самые дорогие для меня фотографии. Среди них на самом заметном месте, в правом нижнем углу, там, где я ее никогда ничем не закрываю, – последняя фотография отца, сделанная перед самой его смертью. Лицо у него на ней такое, словно он уже умер. Но не будем трогать отца. Я начал приносить людям горе намного раньше, уже в тот период своей юности, который я сейчас описываю. И одной из первых «жертв» моего характера была Наташа Плешак. Ведь я очень долго с ней встречался, зная, что она меня любит. Мне ее любовь была очень приятна, тешила мое самолюбие. Но не более. Сам я любви к ней не испытывал. Правда, к моей чести, я никогда ее любовью не пользовался. Но это совсем не оправдывает поступка, простить которого Наташа не смогла. Я тогда заканчивал училище. Мы с ней встречали у Стаса Новый год. Под утро я, сам того не ожидая, сделал ей предложение. Она прижалась ко мне и заплакала. Затем предложила позвонить и сообщить об этом ее маме. Мы позвонили ей посреди ночи. Лидия Алексеевна очень обрадовалась и поздравила нас. Какое-то время мы обсуждали наши планы на будущее, а потом, утомившись, сидя на стульях, заснули. После того, как мы проснулись, я к этой теме больше никогда не возвращался. Наташа через несколько месяцев уволилась из ДЛТ, где она после школы работала продавщицей, и устроилась горничной на океанский пассажирский лайнер «Пушкин». А еще через какое-то время вышла замуж за своего начальника. В следующий раз мы увиделись уже много лет спустя.

* * *

Окончив училище в июне шестьдесят седьмого, я, Юрка и Плешак получили распределение в Балтийское морское пароходство. Перед тем как приписать нас к судну, в отделе кадров нам дали месячный отпуск. Я сначала хотел от отпуска отказаться, но папин театр уезжал на месячные гастроли во Львов, и он предложил маме и мне поехать вместе с ним. А Сашка от отпуска все-таки отказался, и его направили на последний оставшийся в пароходстве «Либертос». Так моряки называли суда, построенные в Америке во время войны и предназначенные для перевоза груза по ленд-лизу в СССР. Строили их американцы в расчете на один рейс до берегов России. Потом предполагалось, что они пойдут на металлолом, на который они, естественно, не пошли и преспокойненько продолжали выполнять свою работу – перевозить грузы. Корпус у этих судов был некрашеный, серого цвета, с заклепками по всему борту. Каюты внутри были без какой-либо обшивки. И даже у офицеров внутри каюты стояли лишь койки. И только старшие офицеры имели письменный стол и стул. Вот на одном из таких судов какое-то время проплавал радистом и Саша Плешак. Потом он долго хвастался, что соприкоснулся с историей страны. Когда я спросил у него про каюту, Сашка пренебрежительно посмотрел на меня и попросил ему не завидовать. Я завидовать не стал и укатил с родителями во Львов. Город поразил меня. До поездки во Львов моим самым любимым городом, естественно, не считая Ленинграда, был Таллин, куда я тоже ездил с папиным театром на гастроли. Таллин и Рига были единственными советскими городами, которые мне напоминали европейские, посещенные мною во время практики на «Зените». Пока я не попал во Львов. Таллин – город сам по себе очень маленький, и его исторический центр совершенно очаровательный, но все же крохотный. Львов же – город очень большой, и его исторический центр тоже достаточно большой. Мы жили в двухкомнатной квартире с балконом, на последнем этаже трехэтажного дома. Дом стоял на самой вершине холмистой, усаженной каштанами улице. Сладкий, медовый запах, источаемый деревьями, покрывал улицу, перебивая даже выхлопные газы проезжавших по улице машин.

Спустившись вниз, улица упиралась в небольшую площадь, по периметру которой стояли средневековые узкие трехэтажные дома, между которыми была встроена своей задней стеной маленькая церквушка. Каждый дом был своей особенной архитектуры и окраски, совершенно отличающей его от соседнего. Один дом был с витиеватой мансардой, другой – с острой черепичной крышей. На площади расположился фонтан, посередине которого стояла замысловатая фигура Посейдона с трезубцем. От площади разбегались узенькие улочки с такими же причудливыми домами, многие из которых завершались черепичными крышами. Гуляя по городу, я набрел на довольно широкую улицу, тротуар которой выглядел очень необычно. Приглядевшись, я обнаружил, что он был выложен камнями со странными буквами. Пройдя некоторое расстояние, я понял, что на камнях были вырезаны буквы на иврите. Как оказалось потом, вся мостовая на этой улице была выложена из частей от надгробий с еврейского кладбища. То, что она была выложена немцами во время оккупации Львова, было понятно. Непонятно и даже омерзительно было то, что она до сих пор не была заменена нормальным покрытием. Это открытие испортило мне настроение, но ненадолго. Я захотел есть и зашел в маленькое настоящее европейское кафе, в котором среди прочего я заказал совсем не европейское блюдо: тарелочку соленых лисичек со сметаной. С холодным пивом это было умопомрачительно вкусно. Где бы я потом не искал в меню соленых лисичек, я никогда их не находил.

Сами гастроли проходили в Украинском драматическом театре. На всех спектаклях были аншлаги. Директор театра уже вел переговоры о следующем сезоне. Проведя во Львове где-то пару недель, я почувствовал, что городом уже насытился, и меня потянуло домой. Вернее, мне захотелось пойти в пароходство и получить назначение на свое первое судно. Папа возражать не стал, а мама попыталась, но, увидев, что я в своем решении непреклонен, нехотя, но сдалась. Правда, поставив мне условие, – мама в открытую проигрывать не умела. Условие было пустяковым, и я сразу согласился. Мама купила во Львове две украинские напольные вазы: одну голубую, другую фиолетовую. Я должен был отвезти их домой. Поставить их она велела по обе стороны от дивана, на котором я спал. Мама позвонила Ленусе в Питер и попросила меня встретить. Приехал я домой в субботу и уже в понедельник собрался идти в пароходство. Но опять не получилось. В воскресенье я пошел в «Лакомку». Наша официантка Надя организовала для меня столик на двоих. Не прошло и получаса, как она подсадила ко мне миленькую девчушку с длинными светлыми волосами. Надя знала мой вкус и старалась мне угодить. Девушку звали Марина. Ушли мы вдвоем. Так как моя хата была свободна, я повел девушку к себе. Ночью в пылу страсти мы одну вазу ногами опрокинули на пол, и она, естественно, раскололась на две части. Так что в понедельник, вместо того чтобы идти в пароходство, мне пришлось относить вазу на ремонт. Сдав вазу, я опять привел Марину к себе. И потом произошло самое обидное. Когда я провожал ее домой, мы почему-то разговорились о французском кино. Марина вдруг заявила мне, что она не любит французов.

– Почему? – удивился я.

– А они похожи на евреев, – был ее веский ответ.

Хотя, если бы она была хоть немного образована, то знала бы и о деле Дрейфуса, и то, что Франция известна своим антисемитизмом. Но я не стал пускаться в дискуссию. Я просто сказал ей:

– Au revoir[10]. – Повернулся и пошел домой.

На следующий же день я пошел в пароходство и сказал, что отпуск свой закончил. В отделе кадров понимающе улыбнулись и направили меня на сухогруз «Ладогалес». Судно мое отходило из Мурманска. В пароходстве мне выдали билет на поезд. Я взял маленький чемоданчик, прошедший со мной по всей Европе, и отправился начинать свою самостоятельную, взрослую жизнь. В чемоданчике, кроме белья, свитера и рубашки, лежал еще огромный пакет жареных сухариков, которые мне приготовила мама и которые я грыз, когда меня одолевала качка. Я забыл упомянуть, что страдаю морской болезнью. Меня укачивало даже при самой небольшой волне в три балла. Причем только в килевую качку: когда судно на волне поднимается вверх, а затем опускается вниз. На боковую качку, когда судно переваливается с борта на борт, я никак не реагировал. На «Зените» курсантские кубрики находились на нижней палубе, так что качка ощущалась не так сильно, и все равно меня тошнило так, что есть я не мог. Когда же качка была сильнее, я просто не вставал с койки и постоянно бегал на палубу, чтобы вырвать, перевалившись через фальшборт. Во время такого шторма я говорил себе, что, вернувшись в порт, спишусь и больше никогда плавать не буду. Это же я продолжал говорить все годы моей работы на флоте.

В проходной мурманского порта я, показав свой пропуск, спросил, у какого причала стоит «Ладогалес». Охранник просмотрел список и сказал, что судно стоит на шестом причале, и объяснил, как к нему пройти. Он предложил подождать попутку, но я отказался. После переполненного плацкартного вагона с его непрекращающимся гулом человеческих голосов, постоянным хождением людей по коридору и удушающим запахом пота мне хотелось пройтись по свежему воздуху. Я впервые в своей жизни ехал в плацкартном вагоне. Наши семейные поездки всегда были в купированном, причем мы занимали целое купе. Я сразу забирался на верхнюю полку, лицом в сторону движения поезда. Мне нравилось смотреть на несущиеся мне навстречу деревья, на поля с пасущимися на них стадами коров, на деревянные избушки поселков, на людей, стоящих около них и машущих нам, словно они нас встречали или провожали. Я слегка приоткрывал окно, и потоки воздуха с привкусом горьковатого паровозного дыма хлестали мне в лицо. Постепенно мое волнение затихало: меня начинал укачивать перестук колес поезда, и я засыпал. Будил меня запах еды, вынутой мамой из сумок. Я спускался со своей полки, и мы долго с аппетитом ели. Затем я опять забирался наверх к своему приоткрытому окну. Как я обожал и ждал эти поездки. К сожалению, они случались не так часто.

Я шел по мурманскому порту, и меня поражала убогость, еще более очевидная, чем убогость ленинградского порта. В нашем порту хотя бы убирался мусор, здесь же кучи мусора были повсюду. Встречались заржавевшие разобранные автопогрузчики с лежащими на земле запчастями. Идти пришлось довольно долго, и я пожалел, что не послушался совета охранника и не дождался попутки. Наконец я увидел мой «Ладогалес». Это было типичное грузовое судно, множество которых я встречал в наших и в заграничных портах. Надстройка находилось на корме, а перед ней – четыре грузовых трюма. Борт был серого цвета, надстройка – белого. Я поднялся по трапу и, показав вахтенному матросу свой пропуск, спросил, где находится каюта радиста. Каюта находилась на второй палубе. Судно, как и «Зенит», было польской постройки, только никакой пышности, как на «Зените», здесь не наблюдалось. Зато моя каюта была намного просторнее, чем даже каюта начальника радиостанции на «Зените», не говоря уже о каморке, в которой жил первый радист.

Я распаковывал чемодан, когда в дверь каюты постучали. На пороге стоял невысокого роста симпатичный мужчина в джинсах и клетчатой рубашке.

– Боря Азгур, – улыбаясь и протягивая руку, представился он. – Твой начальник.

– Очень приятно, – сказал я, пропуская его в каюту. – Даня Гуревич.

– Знаю, мне из пароходства сообщили. Мы завтра утром выходим в Игарку. Грузимся лесом, затем разгружаемся в Архангельске, и в Питер на ремонт. Радистов во время ремонта отправляют или в отпуск, или на другое судно. На отпуск ты еще не заработал, так что тебя, скорее всего, направят на другое судно. К сожалению, я ничего не смогу сделать.

Я ему не ответил и лишь кисло улыбнулся.

– А сейчас иди в кают-компанию, там тебя Лизанька покормит, – продолжил Азгур. – Или в ресторан пойдешь? Я не советую. И город говно, и рестораны говно. А у нас неплохой шеф.

– Пойду к Лизаньке. Но сначала хочу радиорубку посмотреть. Можно?

– Почему нет. Пошли, я тебе открою.

Я почувствовал, что Азгуру понравилась моя просьба. Судовой радиоцентр на время стоянки в порту работал только на прием радиограмм. Когда судно выходило за акваторию порта, на радиоцентр об этом посылалась радиограмма за подписью начальника радиостанции. Радиорубка была ненамного меньше, чем на «Зените». Такой же стол с двумя радиоприемниками по центру и настольной лампой с зеленым стеклянным абажуром между ними. Справа на столе стоял небольшой длинноволновый передатчик. На полу – огромный ящик коротковолнового передатчика со множеством ручек настройки и шкал над ними. Слева от стола, на маленьком столике – пишущая машинка. И в центре всего расположилось вращающееся довольно удобное кресло радиста. Вдоль противоположной стенки находился узкий диван, а напротив двери – два иллюминатора. Я думаю, что так выглядели все радиорубки торгового флота, не только русского, но и всего мира. Азгур закрыл радиостанцию, и мы вместе спустились в кают-компанию. Она была несравненно меньше и скромнее, чем на «Зените». На столе стояла одинокая тарелка и стакан с компотом. Из буфета на меня с любопытством смотрела худенькая, скорее, даже тощая девушка в белом фартучке, надетом поверх черной юбки. Белая кофточка облегала ее тельце, подчеркивая почти полное отсутствие груди. И личико у нее было мелкое, востроносенькое, с редкими отбеленными волосиками.

– Здрасьте, – кокетливо улыбаясь, поздоровалась Лизанька. – Шеф еще в городе, но я сама сделала омлет с ветчиной. Еще не остыл. Будете?

– Да, конечно, – улыбнулся я в ответ. – Спасибо.

– На здоровье. Меня зовут Лиза.

– Очень приятно, Лиза. А меня зовут Даня.

– А по отчеству?

– Григорьевич. Но для вас просто Даня.

Лиза зарделась и стала накладывать на тарелку омлет.

– Борис Михайлович, – поставив тарелку передо мной, обратилась Лизанька к Азгуру. – А вы чего-нибудь будете?

– Стаканчик компота, если есть.

– Для вас всегда есть, Борис Михайлович.

Когда Лизанька ушла из кают-компании, мы с Азгуром разговорились. Оказалось, что Азгур жил в Колпинском районе, то есть совсем недалеко от меня. Он был женат, и у него был двухлетний сын. Мореходку он закончил четыре года назад. «Ладогалес» было уже его третьим судном. И так же, как у меня, это был его первый рейс на этом судне. Он принял дела у прежнего начальника лишь несколько дней назад.

– И уже успели очаровать Лизаньку.

– Очаровать Лизаньку – не проблема. Но у нее есть и серьезная любовь.

– И кто же это?

– Наш судовой врач. Кстати, отличный мужик. Мы с ним уже подружились.

– А как здесь начальство? – поинтересовался я.

– Я еще не успел понять. Они все здесь тоже новые. Похоже, что пароходное начальство сменило весь комсостав. Видно, прежние ребята что-то здесь натворили.

Поев, мы распрощались и разошлись по своим каютам. Я закончил распаковывать вещи, взял томик «Войны и мира» Толстого и лег на койку. «Войну и мир» я, естественно, читал еще в школе, на уроках литературы. Но сейчас, отправляясь в свой первый рейс, я решил ее перечитать. Я стал взрослым, и восприятие книги должно было быть у меня совершенно другим.

Утром мы отшвартовались и вышли из Мурманска. Я поднялся в радиорубку. Там уже на диване сидел Азгур. Он положил на стол написанную им радиограмму об отходе и попросил меня передать ее в радиоцентр. Я включил приемник, настроил его на волну ленинградской радиостанции, а затем настроил длинноволновый передатчик на ее приемную волну. После всех этих манипуляций я стал вызывать радиоцентр. Ответили они моментально. Я попросил разрешение передать им радиограмму и, получив его, быстро, с очень внятным почерком ее передал. Получив подтверждение о приеме, я спросил, имеют ли они радиограммы для нас. У них была одна служебная радиограмма капитану, и я, повернувшись к пишущей машинке, начал ее записывать. Увидев, как я легко справляюсь с работой, Азгур встал и вышел из радиостанции. Я понял, что он остался доволен увиденным.

Я не стану описывать наш переход из Мурманска в Архангельск. Ничего примечательного не произошло. В первый же день в радиорубку зашел судовой врач. Это был тоже его первый рейс. Он только что окончил медицинский институт, как и я мореходку, и с удовольствием принял распределение в пароходство. Я тут же вспомнил книгу «Коллеги» моего любимого Аксенова. Врача звали Фима. Он даже внешне походил на актера, играющего Сашу Зеленина в экранизации этой книги. Правда, по характеру он больше походил на Карпова. Такой же балагур и повеса. Вот в него-то с первого взгляда и влюбилась наша Лизанька. Фима, вытянув свои длинные ноги, развалился на диване и с увлечением стал рассказывать, как его родители, потомственные врачи, осуждали его решение пойти плавать. Подействовал на них лишь его неоспоримый аргумент, что если моряк на судне заболел, то лечить его, кроме судового врача, некому. «В море больницы на каждом углу не стоят, как в Ленинграде. А моряки – обычные люди, и болеют они, как обычные люди. Не выбирают для себя: я две недели в море не болею, а вот вернусь в порт и тогда болею себе на здоровье». Довольный своим каламбуром, Фима рассмеялся. По имени, да и по лицу, и по манере говорить я сразу понял, что Фима – еврей. В дальнейшем оказалось, что Азгур тоже еврей, хотя внешность у него была совершенно нееврейская. Как заявил Фима во время нашей очередной посиделки в радиорубке за чашечкой кофе, трое мыслящих, в меру поддающих еврея на тридцать постоянно поддающих остальных членов экипажа – напоминает предреволюционную ситуацию, когда верхи не могут, а низы не хотят. Кстати, кофе нам в радиорубку принесла влюбленная по уши в Фимку Лизанька. И именно Лизаньку Фима предложил переманить на нашу сторону, тем самым увеличив наше число.

– Меня чисто теоретически интересует, как ты собираешься использовать эту революционную ситуацию, – поинтересовался я.

– А я предлагаю такие серьезные вопросы решать не за чашкой кофе, а за рюмочкой водки, – предложил Азгур. – Как сказал наш теоретик Фима: мы в меру поддающие евреи. Вахта уже давно закончилась, через полчаса обед. Самое время. Фима, звони Лизаньке и попроси занести мне в каюту какого-нибудь закусона.

Азгур закрыл радиорубку, и мы спустились к нему в каюту. Фима позвонил в буфет, и через десять минут счастливая, улыбающаяся во все свое крошечное личико Лизанька торжественно внесла в каюту тарелку бутербродов с ветчиной и другую – с солененькими огурчиками. Причина, по которой мы собирались выпить, как-то у всех выскочила из головы. Азгур включил свой магнитофон, и мы стали слушать Высоцкого и пить за все хорошее.

Игарка оказалась худшим из виденных мною советских городов. Деревянные тротуары, немощеные мостовые, пустыри посреди города, бездомные собаки на улицах, редкие прохожие с мрачными лицами и в унылой одежде. Единственным украшением города были яркие плакаты, призывающие к светлому будущему и к победе коммунизма. Народ шагал мимо таких плакатов, как будто их не существовало. Правда, около самого назойливого, утверждавшего, что СССР уже живет при коммунизме, собралась гигантская очередь к стоящему под этим плакатом пивному ларьку. Народ с трепетом ждал своей очереди, а некоторые граждане поглаживали себя по боковому карману, где лежала заветная четвертушка.

Погрузка должна была начаться завтра утром. Но она не началась ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. На наше «счастье», буквально в день нашего прихода бригада грузчиков, которая должна была загружать наше судно, в полном составе попала в милицию за драку в какой-то пивной, за что села на законные пятнадцать суток. Если бы задержка с погрузкой произошла в Лондоне или Гамбурге, да в любом западноевропейском порту, экипаж был бы счастлив и каждый день было бы много желающих пойти погулять по городу. В Игарке же экипажу ничего не оставалось делать, кроме как коротать время за водкой. Причем старпом сразу предупредил: никаких попоек в городе. Только на судне. Когда весь этот кошмар наконец закончился, и мы, загрузившись, покинули Игарку, была уже середина сентября. Капитан с мрачным видом объявил в кают-компании, что, когда мы по Енисею выйдем в Карское море, оно уже будет покрыто льдом, и нам предстоит следовать в караване за ледоколом. Через сутки мы подошли к каравану, и остановились в ожидании нескольких других судов, которые должны идти в караване за нами.

Прошло еще несколько дней, прежде чем караван в сопровождении трех небольших ледоколов наконец двинулся. Это был незабываемый рейс. Я бы даже сказал, что для меня это было самое настоящее приключение, которое больше со мной никогда не повторилось. Я стоял на верхнем мостике. Передо мной до самого горизонта простиралась режущая глаза своей белизной, словно навечно застывшая, масса льда. Оглушительную тишину, покрывшую ледяное пространство, нарушали лишь ледоколы. Сначала, с грохочущим звуком, они раскалывали лед, врезаясь в него, а затем уже расколотый лед с хрустом сходился за ними. Движение каравана было медленное, с многочисленными остановками. Караван изначально выстроился следующим образом: ледокол, за ним три судна, затем следующий ледокол, за ним еще три судна. Третий ледокол постоянно передвигался, помогая освободиться застрявшему во льду судну. Наблюдая за караваном, я совершенно окоченел, хотя на безоблачном холодном небе ярко светил, но совсем не грел желтый круг солнца. Собираясь в рейс, я никак не предполагал, что окажусь среди льдов, поэтому самым теплым, что я взял с собой, был свитер, купленный мною в Швеции. Я уже собрался возвращаться в радиорубку, когда удача напоследок подкинула мне сюрприз. Откуда-то из-за ледяных глыб появился огромный белый медведь и вразвалку, время от времени поворачивая к нам голову, стал следовать параллельно нашему каравану. Вскоре мы ему надоели и он, повернув к нам свой огромный белый зад, закосолапил обратно, туда, откуда пришел.

Домой мы вернулись в конце сентября, но, не заходя в порт, сразу отправились в Кронштадт на ремонт. Все суда Балтийского пароходства ремонтировались в Кронштадте. Каково же было мое радостное удивление, когда я увидел свой «Зенит», пришвартованный на одном из причалов. С Азгуром и Фимой мы уже обменялись телефонами и выпили на прощание после того, как Азгур закрыл радиостанцию. Поэтому, как только наше судно пришвартовалось, я сразу пошел на «Зенит». Леня Демидов и Миша Коваленко сидели в радиостанции, разбирая полученные запасные детали. Увидев меня, они искренне обрадовались. Как оказалось, начальник радиостанции из-за разногласий с капитаном Папаевым вынужден был уволиться, и Леню Демидова назначили на его место. Мишу Коваленко, естественно, перевели в первые радисты. Затаив дыхание, я спросил, не ищут ли они второго радиста. Леня сказал, что как раз собирается завтра послать запрос в пароходство. Когда я сказал, что только что списался с судна, вставшего на ремонт, Леня переглянулся с Мишей и спросил, не хочу ли я пойти к ним вторым радистом. В глубине души я не сомневался, что Леня предложит мне работу. Еще когда я был у них на практике, они вместе с Коваленко частенько предлагали мне поработать, когда плохо понимали, что от них хотят радисты из пароходства. Но одно дело быть у них практикантом, а другое – работать с ними наравне. Но оказалось, что для них это не было проблемой, и на мое твердое, без раздумий, согласие Леня сразу перешел к делу. Он сказал, что они завтра заканчивают ремонт, а послезавтра судно принимает курсантов и уходит в Ригу. На это я ответил, что проблемы нет. Родители меня поймут, а мои девочки перебьются. Леня, который, как я потом увидел, был большим любителем выпить, предложил это дело обмыть.

Как я уже писал в самой первой строке этой книги, по жизни мне везло с самого рождения. Я имел в виду своего отца, Григория Израилевича Гуревича. Невероятно повезло мне и сейчас.

* * *

Поселили меня в каюту, которую раньше занимал Леня Демидов. Была она похожа на пенал. С правой стороны от двери, занимая всю правую переборку, расположилась моя узкая койка с задергивающейся занавеской; прямо напротив двери, примыкая правой стенкой к койке, стоял узкий платяной шкаф, где на полу стоял мой чемоданчик, а над ним висел мой нехитрый гардероб; вплотную к шкафчику – раковина, над ней зеркало, чуть дальше, тоже поперек – маленький письменный стол с креслом; над столом – иллюминатор, выходивший на шлюпочную палубу, где в шаге от моей каюты висела большая спасательная шлюпка. Видок еще тот. Сразу вспомнилась моя просторная каюта на «Ладогалесе». Но сейчас моя каюта была на «Зените». И это стоило всех неудобств. Напротив моей каюты была каюта третьего штурмана Валеры Клочко, с которым мы вскоре подружились и вместе с третьим механиком Игорем Егоровым составили неразлучную тройку.

Как и предупреждал Леня, через три дня мы вышли в море.

* * *

Все рейсы, которые я прошел за годы своего плавания на «Зените», я, естественно, описывать не стану. Остановлюсь на самых интересных или значительных. За это время я побывал во всех основных портах Европы, за исключением Копенгагена, о чем очень сожалею. Столица Дании – один из самых красивых городов в Европе. Мой первый рейс на «Зените» не курсантом, а полноправным членом экипажа был в Лондон. Но именно первый приход в Лондон, когда я был на практике, мне никогда не забудется. Порт от центра города находится довольно далеко. Из порта в город ходят знаменитые двухэтажные красные лондонские автобусы. Но на них, естественно, надо покупать билеты. Для нас, курсантов, это было очень дорого. Поэтому мы пошли в город пешком. Миша Коваленко был начальником группы. Вместе с нами с судна вышла группа экипажа, во главе которой был наш доктор Мироныч. Они тоже решили сэкономить на транспорте и потопали пешком. Дорога в город в каком-то месте проходит через автомобильный туннель. Люди там никогда не ходят. Только обслуживающий персонал, для которого вдоль туннеля тянется узкая дорожка, рассчитанная на одного человека. Туннель тускло освещается электрическими лампочками. Основное освещение – фары автомобилей. Можно было представить удивление довольно невозмутимых англичан, когда они проезжали мимо нашей экзотической группы. Ладно, курсанты были в форме, но и Миша Коваленко, и остальные члены экипажа были одеты в свои лучшие одежды. Доктор же вообще вырядился в белый костюм. Многие водители, увидев нас, гудели. В ответ мы с презрением смотрели на их улыбающиеся наглые капиталистические рожи. Сам же Лондон – необыкновенно красивый и величественный город с широкими проспектами и узкими средневековыми улочками. Достопримечательности Лондона известны всему миру. Но в этот приход в начале октября тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года меня больше всего привлекла небольшая площадь Пикадилли с забавной скульптурой, возвышающейся в центре. К постаменту скульптуры вели ступени, которыми завладела длинноволосая молодежь, одетая в свободную разноцветную одежду. Это были так называемые хиппи. Их лозунгом было: «Заниматься любовью, а не войной». И долой американские ракеты «Першинг». Почему-то против советских ракет они не противостояли. Такие же хиппи были и во всем западном мире, включая главного «сатаниста» Америку. Все эти ребята, закончив университеты, со временем сами стали преподавать и воспитывать студентов с ультралевыми взглядами. Поэтому университеты во всем западном мире стали рассадниками социализма в худшем понимании этого слова.

Сейчас я приведу этому наглядный пример из нашего времени. Полгода тому назад, седьмого октября две тысячи двадцать третьего года, террористическая организация ХАМАС совершила нападение на Израиль. Число жертв достигло одной тысячи двухсот человек. Самое большое количество убитых евреев со времен Холокоста. Подавляющее большинство погибших были мирными жителями. Так вот, вместо того чтобы поддержать Израиль и выступить против этого террористического акта, во всем мире, от Австралии до Америки, прошли и продолжают проходить антиизраильские (читай, антиеврейские) протесты в защиту Палестины. При чем здесь Палестина – это уже другой вопрос. Основными протестующими были студенты и преподаватели американских университетов. Особенно таких элитных, как Гарвардский, Йельский, Колумбийский. Американский конгресс устроил по этому поводу слушания, на которые вызвал деканов этих университетов. Так вот, даже на слушаниях эти руководители пытались оправдать свое поведение. Но декану Гарвардского университета, черной женщине, это не помогло, и ей пришлось подать в отставку. Это я к тому, кем стали потомки хиппи в наше время. Несколько дней назад бывший профессор права Гарвардского университета и известный борец с антисемитизмом Алан Дершовиц заявил, что нынешние антисемитские и антиизраильские протесты американских студентов, напоминают ему выступление Гитлерюгенда тридцатых годов в Германии, которые привели к власти нацистов. То же самое может произойти и в Америке, предупредил он. А тогда, в конце шестидесятых – начале семидесятых, мир словно сходил с ума. В какой бы европейский порт мы не заходили, нас встречали восторженные толпы прогрессивной молодежи. Довольно часто нас приглашали на встречи с местными молодежными организациями. У меня под стеклом на письменном столе лежит фотография с одной из таких встреч. Происходила она во французском порту Гавр, из которого мы потом отправились на выставку ЭКСПО в Монреаль. На фотографии я сижу между молоденькой француженкой и Валерой Клочко. Я что-то им говорю, а они очень внимательно меня слушают. Помню демонстрации «За мир» в Стокгольме и в Гамбурге. В Стокгольме я и рефрижераторный механик познакомились в парке с двумя молодыми и очень сексуальными шведками. Мы с механиком решили, что они положили на нас глаз. Но оказалось, что таким образом они выражали свое восхищение политикой нашего миролюбивого государства. Естественно, все эти восторги западной молодежи не сходили с газет и телеэкранов СССР. А оболваненный народ, конечно же, всему верил. Лишь единицы слушали заглушаемые западные радиостанции на русском языке.

* * *

Сейчас я хочу рассказать об одном своем пристрастии. Вообще-то, пристрастий у меня много, и главное из них – кино. Я самый настоящий киноман. Не пропускаю ни одного нового фильма. С раннего юношества я был подписан не на «Советский экран», а на журнал «Искусство кино». Прекрасно знал, что происходит не только в отечественном кинематографе, но и в зарубежном. С пропуском моряка дальнего плавания я мог без очереди брать билеты с брони, в том числе на иностранные кинофестивали. О своей страсти к театру я говорить не буду. Любовь к нему у меня в крови. Но есть у меня еще одно пристрастие, которое, вероятно, не делает мне чести. Я придаю большое значение тому, как одеваюсь. Иначе говоря, я всегда одевался стильно. То есть был обычным пижоном. Однажды я ждал какую-то девушку около гостиницы «Астория». Рядом стоял парень, похожий на грузина. Он долго искоса разглядывал меня, затем предложил:

– Сушай, прадай, а?!

– Что? – спросил я.

– Всо!

Так что красивую одежду я любил, и возможность ее приобретать у меня тоже была. Не советский ширпотреб, а отличные товары из самой Европы. Обувь я покупал в Англии, верхнюю одежду в основном в Италии. Тогда в моду входили джинсы, и самыми крутыми считались «Левайс». Так я купил себе не только джинсы, но и куртку. Но во всех этих покупках была одна загвоздка: хорошие товары за границей стоили недешево, и моей зарплаты в валюте мне было недостаточно. Тогда мне приходилось копить и прибегать к различным ухищрениям. Я продал свои часы на рынке в Египте, в порту Александрия, и на эти деньги на том же рынке купил себе синий в полоску костюм. Костюм выглядел невероятно элегантно, и никто не догадывался, что купил я его на египетском рынке. Мое следующее ухищрение уже граничило с валютным преступлением, но тем не менее я рискнул. Как-то, гуляя с группой курсантов по итальянскому порту Генуя, я обратил внимание на витрину конторы по обмену валюты. Среди большого количества бумажных купюр красовалась и советская десятка. И я сразу подумал: «А почему и нет?». В рейс я обычно беру не больше десятки, поэтому надо было ждать следующего прихода в Геную. Он не заставил себя ждать, и через несколько месяцев мы опять пошли туда. Я решил взять с собой пятьсот рублей. По тем временам это были огромные деньги, но рисковать так рисковать. Я пришел на судно вечером, за день до отхода, спустился в нашу библиотеку и в одном из томов собрания сочинений В. И. Ленина положил свои деньги. После выхода в море на первой же ночной вахте я спустился в библиотеку и забрал деньги. В Генуе я запустил группу курсантов в большой супермаркет, находящийся недалеко от валютной конторы, и дал им час. Не помню, сколько точно итальянских лир я получил за свои рубли, но было их достаточно много. На следующий же день я опять повел курсантов в увольнение и, гуляя с ними по городу, увидел в витрине одного из магазинов кожаное пальто светло-коричневого цвета. На нем висел табличка: «Распродажа». Я опять отвел курсантов в ближайший супермаркет и вернулся в магазин. Пальто было приталенное, с широким поясом и мягчайшей кожи. Сидело оно на мне идеально, денег мне хватало, и я купил его. Пальто мне положили в красивый пакет из дорогого магазина. Курсанты, увидев пакет, переглянулись. Чтобы избежать лишних разговоров, пальто я, придя на судно, повесил в свой шкаф и до возвращения домой не надевал. Во время стоянки в Питере на судне я в нем не показывался, зато при выходе в город производил фурор. Я так подробно описываю само пальто, потому что, как уже говорил: я пижон. А о том, как я его приобрел, – чтобы показать, какая обстановка недоверия царила на судне. Все знали, что на судне были агенты КГБ. Как среди офицеров, так и среди рядового состава. Поэтому я доверял лишь своим близким друзьям. Но и им я, естественно, не мог сказать ни о цене пальто, ни о том, где я достал такие деньги. В дальнейшем, когда я все же появился в нем на судне, я сказал, что купил его в комиссионке.

* * *

Как я уже писал выше, я не собираюсь описывать все свои рейсы на «Зените». Только самые значительные и интересные. Одним из таких рейсов было посещение «Зенита» в качестве экспоната на всемирной выставке ЭКСПО-67 в канадском городе Монреаль. В то время «Зенит» был единственным учебно-производственным судном в мире. Так что приглашение его на ЭКСПО-67 было естественным. Узнали мы об этом в середине июня шестьдесят седьмого, где-то за месяц до отхода. Судно поставили на косметический ремонт. Из училища на выставку отправили несколько профессоров. Среди них был декан радиофакультета профессор Башевский. Замполит училища заменил нашего помпу. Наш бывший преподаватель радиосвязи Ситкевич заменил Леню Демидова. Профессуру разместили в офицерских каютах. Не помню, кто занял мою каюту, но меня отправили на нижнюю палубу, в большую каюту к радионавигатору Оскарычу. Адольф Оскарыч Тинт был по национальности эстонцем. Когда Эстонию после войны сделали одной из советских республик, Адольфа с родителями отправили в Сибирь. Об этом он никогда не забывал и по пьянке иногда об этом проговаривался. Кстати, по пьянке же он один раз мне заявил:

– Данька, ты еврей. Но ты хороший еврей.

Я это его признание в любви проигнорировал.

* * *

Во время рейса Башевский частенько приходил в радиорубку во время моей вахты. Я ему рассказал о своем отце, и он попросил меня его с ним познакомить. К концу рейса, несмотря на разницу в возрасте и статусе, мы с ним подружились. Он предложил пойти к нему на кафедру преподавать радиосвязь. И он будет направлять меня на практику с курсантами. Но из этой затеи ничего не вышло. Замполит училища мою кандидатуру не утвердил. У меня была неподходящая фамилия. Из Калининграда мы зашли в Гавр, где коммунисты города устроили большой прием для профессуры и офицеров. Эти же коммунисты устроили нам экскурсионную поездку в Париж. На следующий день мы вышли из Гавра. Пересказывать весь длинный переход через Атлантический океан я не стану. Остановлюсь только на событии, которое я описал в своей первой книге «Премьера». Все, что описано в ней, лишь отчасти соответствует действительности. Сейчас же я делюсь воспоминаниями, поэтому буду предельно точен. Где-то за несколько дней до прихода в Монреаль ко мне в радиорубку зашел судовой врач Мироныч. Побледневшее лицо, широко раскрытые, словно от ужаса, глаза. Всегда влажные большие губы пересохли и сжались.

– Ты не знаешь, где-нибудь поблизости есть наше судно? – спросил он, даже не поздоровавшись.

– Не знаю. Я никого не слышал. А что случилось?

– Большая проблема случилась, – ответил он, садясь на диван. – У одного курсанта острый приступ аппендицита. Нужно срочно оперировать.

– Мы через два дня приходим.

– Какое два дня! У него вот-вот может быть перитонит.

– Ну так оперируй сам.

– Ты рехнулся?! – в ужасе вскричал он. – Я в жизни не оперировал.

Буквально следом за доктором вошел капитан и протянул мне радиограмму.

– Я на мостике. Как получишь ответ, сразу неси, – сказал он.

В радиограмме капитан описал случившееся с курсантом и указал наши координаты. Меньше чем через полчаса пришел ответ из пароходства. Нам рекомендовали дрейфовать до подхода рыболовной плавучей базы, которая уже движется в нашем направлении. Капитан приказал остановить двигатель. Нам, а вернее, курсанту и горе-доктору, повезло, что океан был на тот момент спокоен. Еще через несколько часов плавбаза подошла к нам. Мы спустили шлюпку с сидящими в ней матросами и курсантом. Шлюпка, слегка покачиваясь, пошла к базе. А еще через час нам сообщили, что курсанта удачно прооперировали, но на судно он вернуться не может.

В Монреале мы причалили в самом центре выставки, а уже на следующий день вокруг судна собралась огромная толпа людей, желающих увидеть его. Забегая вперед, скажу, что за месяц стоянки судно посетило около семнадцати тысяч человек. Большая часть экипажа и курсантов уходили в увольнение с завтрака до обеда, а затем с обеда до ужина. Мы гуляли по необыкновенному Монреалю, посетили самые интересные выставки, начав, разумеется, с нашей, которая считалась наиболее популярной. Нас как участников пропустили в обход очереди, которая была самой длинной на ЭКСПО. Внутри павильона была обыкновенная пропаганда СССР: достижения науки, народного хозяйства и образ жизни советских граждан. Все, кроме достижений в науке и армии, было ложью. Народ жил в нищете и бесправии. Но пока я не начал плавать и видеть, как живут люди на Западе, я так не считал. Да и тогда, понимая, насколько низок уровень жизни в СССР, я оставался патриотом своей страны. Сам павильон был красивым, но ничего необычного в нем не было. А вот павильон США, в форме огромной прозрачной биосферы, был и красив, и необычен. И я уверен, что все его экспонаты были правдивыми и отражали жизнь в Америке.

На тот момент я никогда не был в США, но очень много читал об этой стране. Я очень люблю американскую литературу. Хемингуэй, Джек Лондон, Стейнбек, Скот Фицджеральд, Фолкнер были моими любимыми писателями. А «Над пропастью во ржи» Сэлинджера я перечитывал несколько раз. Читая их книги, я понял, что американцы – необыкновенный народ. А Америка – великая страна. Пройдет совсем немного времени, и мне удастся убедиться в этом воочию. Еще когда мы стояли в Монреале, наша библиотекарь Лина, молодая высокая женщина с лунообразным лицом, библиотекой которой я пользовался, чтобы перевезти свои рубли, попросила меня написать заметку о выставке. Обратилась она именно ко мне, скорее всего, потому что я был ее самым постоянным читателем. Статью я написал, но не о выставке, а о подростке, которого я наблюдал в Луна-Парке, представляющего собой что-то совершенно невообразимое. Наш Кировский парк отдыха был жалким зрелищем по сравнению с ним. Особенно вечером, когда вспыхивала иллюминация и яркие прожекторы освещали аттракционы и толпы посетителей. Громкая музыка, шум голосов, крики восторга и ужаса любителей острых ощущений на взмывающих прямо в небо огромных качелях, на вращающихся с огромной скоростью, чуть ли ни параллельно земле, каруселях и, конечно же, на падающих с огромной высоты и сразу же взмывающих вверх Русских горках, которые у нас в России называют Американскими. Гуляя по парку, я обратил на этого мальчишку внимание, потому что встречал его около каждого аттракциона, но ни на одном из них он не катался. Для эффекта я написал, что вечером видел его уже в метро, возвращающегося домой. Он задремал на сиденье, и из его раскрывшейся ладони выпала монетка, которую он так и не потратил. Какой же я тогда был сентиментальный! Да и вообще, вспоминая все свои первые пробы пера, я вижу, что все они были невероятно слащавыми. Помню свои первые три очень коротких рассказика. Первый – о войне, о которой я понятия не имел. Второй – о мальчишке в марокканском порту Касабланка, жившем в огромной коробке. Третий – о старом русском эмигранте, приходившем к нашему судну со своим складным стульчиком. Потом я начал писать повесть о ленинградском беспризорнике, которого приютил шеф-повар торгового судна. Написав первую главу, я дал почитать ее Илье Штемлеру, который впоследствии стал моим литературным крестным отцом. Тогда же, прочитав начало моего опуса, он спросил у меня:

– Данька, ты плаваешь?

– Да, – удивленно ответил я.

– Ну вот и плавай.

На этом с творчеством я покончил. Так что заметка для стенгазеты была с тех пор моей первой литературной попыткой.

И еще в заключение о Монреале. За несколько дней до отхода я решил купить себе зимнюю куртку. Бродя с курсантами по магазинам, я зашел в один с виду дешевый магазин верхней одежды. Увидев понравившуюся мне куртку, я попросил, скорее всего, хозяйку магазина мне ее показать.

– Вы говорите по-русски? – протягивая мне куртку, с сильным акцентом спросила у меня женщина.

– Да.

– А у вас в стране по-прежнему антисемитизм?

– Что значит, по-прежнему? – не очень убедительно возмутился я. – Я сам еврей. И закончил мореходку. А сейчас офицер морского торгового флота.

– Это ни о чем не говорит.

– А мой отец – главный режиссер театра.

– Это тоже не говорит. А в правительстве у вас есть евреи? А в городе есть начальники евреи? А сколько у вас синагог в Москве? Не надо отвечать. Я сама знаю. Берите эту куртку. Она вам к лицу. Я задешево продам.

Куртка действительно была отличная, и я ее купил. Уходя из магазина, я подумал, а что, если бы я был один. Без курсантов. Сказал бы я ей правду? Но вместо того, чтобы самому себе на это ответить, я предпочел об этом забыть.

В Ленинграде мы пришвартовались в пассажирском порту под звуки училищного оркестра. Руководил им, конечно, Меерзон. Потом он поднялся ко мне в каюту, и мы выпили за все хорошее.

* * *

Где-то через полгода после нашего возвращения нам прислали новую вторую повариху Ленку. Фамилию ее я уже не помню. И довольно скоро после ее назначения мы с ней стали близки. Случилось это, как почти всегда начинаются такие отношения, случайно. В мой первый день рождения на «Зените», седьмого февраля шестьдесят восьмого года, мы только вышли из Калининграда. Леня Демидов, не предупредив меня, решил его отпраздновать в учебной радиорубке. Ленку он попросил приготовить еду. Спиртное они с Мишей заранее купили в Калининграде. Из экипажа они пригласили моих друзей. Спустился меня поздравить и старший механик. Для меня этот день рождения был приятным сюрпризом, а кончился он еще приятнее. Когда все разошлись, я стал помогать Ленке убирать со стола, а расстались мы с ней уже под утро в моей каюте. Ленку нельзя было назвать красавицей. Она была невысокая, стройненькая, с длинными светлыми волосами и очень миленьким лицом. У меня сохранилось несколько фотографий с ней. Одна – в Венеции, на площади Святого Марка, где на нас в прямом смысле напали голуби, которых там сотни. Другая – в Египте, около пирамид Хеопса. Мы с ней, обнявшись, сидим на верблюде, а рядом, улыбаясь, стоит погонщик. Отношения наши продолжались недолго. Лена ушла в отпуск, на замену ей взяли другую повариху, а Лену из отпуска так и не вернули.

Уж коли я заговорил о Венеции, то мне придется уделить этому сказочному городу особое место в моих воспоминаниях. Описывать Венецию я не стану. О ней написано столько, что я не собираюсь позориться и ограничусь лишь своим согласием с Иосифом Бродским, который сказал, что лучшее время для посещения Венеции – это зима, когда в городе меньше всего туристов. Меня же с Венецией связывала, как я тогда считал, первая в моей жизни любовь, поэтому я обязан написать о ней. Но сначала я хочу вернуться в июль шестьдесят восьмого года. Тогда капитан Папаев пошел в двухмесячный отпуск. На замену ему прислали капитана Николая Николаевича Виноградова. На судне его сразу прозвали Коля-Коля. Он был очень высокий, рыжий, со шкиперской бородкой. Одним словом: выглядел настоящим капитаном. Держался он властно и уверенно. Опять же, не знаю почему, но ко мне он чуть ли не с первых дней своего пребывания на судне стал относиться по-дружески, заходя во время моей вахты в радиорубку. У нас в рубке уже давно стояла кофеварка, и Виноградов стал просить, чтобы я варил ему кофе. На стоянках заграницей он брал меня с собой в город. Мы заходили в бары, в магазины. Если сначала я себя чувствовал с ним скованно, то постепенно стал расслабляться и вел себя с ним чуть ли ни на равных. Приходя в радиорубку, он просил закрыть дверь и включить «Голос Америки». Когда двадцать первого августа по «Голосу» передали, что советские войска вошли в Чехословакию, его прорвало. Длинными ногами он ходил туда-сюда по совсем небольшой радиорубке и чуть ли ни кричал, что мы (СССР) – настоящее фашистское государство. Что мы никому не позволяем жить самостоятельно. В пятьдесят третьем году мы подавили восстание в ГДР. В пятьдесят шестом – восстание в Венгрии, где залили кровью Будапешт. А сейчас – Прага. И только потому, что Дубчек хотел провести реформы, которые не устраивали нас. Сами же превратили свой народ в пьяное быдло. Все, о чем он говорил, я конечно знал. Но никогда об этом не задумывался. Никогда не принимал близко к сердцу. Я знал, что, по сравнению с Западом, мы нищие и бесправные. Что у нас процветает антисемитизм, не только народный, но и государственный. Но то, что мы диктуем свою волю другим странам, меня никогда не волновало. А ведь это были живые люди. А капитана, который, естественно, был коммунистом, это волновало.

– Ты никогда не задумывался, почему у нас такая огромная страна? Шестая часть суши.

– Потому что Россия всегда завоевывала земли.

– Вот именно! А ты молодец, – похвалил он меня.

И вот тогда он заложил в меня еще не осознаваемое мною желание эту страну оставить.

* * *

Ну а теперь вернемся к Венеции. Я мог бы рассказать об этом и позже, но мое бытие сделалось настолько рутинным, что даже описывать его мне самому будет скучно. Зачем же тогда томить читателя. Все события, в дальнейшем связанные с Венецией, начались через несколько дней после того, как весной тысяча девятьсот семидесятого года врач Мироныч удалил на моем лице фурункул. Уже давно ушло в прошлое происшествие с курсантом на подходе к Монреалю. Да и в любом случае удалить фурункул, пусть даже и на лице – это не операция по удалению аппендицита.

Через несколько дней после операции мы пришли в Таллин, и я решил взять месячный отпуск и слетать домой. В самолете я сидел рядом с девушкой. Скорее всего, она была симпатичной, иначе я бы не стал с ней разговаривать. Или, как мы это называли: клеить. Я сразу показал на пластырь на своей щеке и, понизив голос, объявил, что это бандитская пуля. Девушка засмеялась, и знакомство состоялось. Расставаясь, я взял у нее телефон и пообещал, что завтра же позвоню. Когда я прилетел, Плешак уже был в Питере, и мы договорились вечером встретиться в «Лакомке». Надя подсадила нас к двум девушкам. Одну звали Таня, другую не помню как. Таня была блондинкой, поэтому я стал обхаживать ее. Когда наш графинчик коньяка подходил уже к концу, я увидел входящих в зал двух других девушек. Вернее, из двух я увидел одну. Я не знаю, как лучше описать то, что я тогда почувствовал. Перехватило дыхание, заторопилось сердце, заколотило в висках. Все это будет банально и избито. Скажу просто: я не мог оторвать от нее глаз. И то, что я чувствовал, глядя на нее, я никогда раньше не испытывал. Она была невысокого роста, чуть полновата. Лицо слегка овальное, с иссиня черными, гладко затянутыми волосами. Высокий лоб, а под густыми бровями огромнейшие черные глаза. Маленький носик и красиво очерченный рот с пухлыми губами. Как потом оказалось, в картине Сергея Бондарчука «Война и мир» она снялась в крошечном бессловесном эпизоде. Пьер Безухов, которого играл Бондарчук, идет по захваченной французами Москве и отшвыривает французского солдата, пытающегося схватить молодую цыганку, сидящую на обозе. Вот эту цыганку и изображала Вика Аллахвердова, лицо которой было крупным планом, на весь экран. Толкнув Сашку под столом ногой, я вдруг вспомнил, что нам нужно срочно домой, помогать Сашкиной маме передвинуть шкаф. Ничего лучше мне в голову прийти не могло. Мы взяли у девушек телефоны и вышли вместе с ними на улицу. Они пошли в сторону Невского, а мы с Сашкой встали на трамвайной остановке. Как только они скрылись из виду, я потащил Сашку назад в «Лакомку».

– Ты обратил внимание на это чудо в «Лакомке»? – спросил я Сашку.

– Эту брюнетку? Так она же не в твоем вкусе.

– Причем здесь мой вкус, идиот?! Я должен с ней познакомиться. Со мной никогда такого не было.

– А мне то что?

– Она с подругой. Склеишь ее.

– Подруга – крокодил. Ты представляешь меня с такой бабой?

– Ничего с тобой не будет. Пошли, – сказал я.

Войдя в кафе, я попросил Надю посадить нас за столик к тем девушкам и указал на брюнетку с подругой.

– Не проблема, – улыбнувшись, сказала Надя.

Она подошла к их столику и заговорила с ними, показывая на нас с Сашкой. Девушки посмотрели в нашу сторону и что-то ответили.

– Они не возражают.

– Дан, – садясь за стол, сказал я. В последнее время, знакомясь с девушками, я стал так представляться. Мне казалось, это звучит более мужественно, чем Даня. Идею с именем мне подал капитан, называя меня Данчиком. С того момента, как мы подошли к столику, я не отрываясь смотрел ей прямо в глаза. Я видел, что она чувствует себя под моим взглядом неловко, но ничего не мог с собой поделать. Оторваться от них было выше моих сил.

– А этого недочеловека зовут Саша, – продолжил я, указывая на Плешака.

– Кто из нас недочеловек, вы скоро поймете, – сказал Саша и презрительно посмотрел на меня.

– Вика, – представилась она. – Это моя подруга Рая.

Даже имя у нее было необычное. С самого начала все шло по правильному пути: мы представились друг другу и представили своих друзей. Они с Раей учились на третьем курсе Текстильного института. Вика приехала в Ленинград из Кисловодска и снимала вместе с Раей квартиру. О чем мы разговаривали я, разумеется, сейчас не помню. Помню лишь, что она сказала, что была в Париже. Сам я был в Париже на экскурсии два раза, и по ее рассказу понял, что она там вовсе не была. Когда я сказал, что мы с Сашкой закончили мореходку и работаем в Балтийском пароходстве, она сказала, что ее дядя – адмирал военно-морского флота. Я понял, что и это была неправда. Мне бы тогда подумать обо всем этом и принять правильное решение. Но куда там! Я был так зачарован ею, что на все ее рассказы не обращал внимания. Мы с Сашкой взяли такси и поехали их провожать. Я проводил Вику до квартиры и договорился с ней завтра встретиться около кинотеатра «Колизей». Я прождал ее час, но она не пришла. Телефона у них с Раей не было. А на следующий день я ушел в рейс.

Мы пошли в Венецию. Весь рейс я не переставая думал о ней. Я помнил ее адрес и решил отправить ей письмо из Венеции. Послать письмо стоило приличных денег, но мне было на это абсолютно наплевать. В письме я написал, как заставил себя о ней не думать, что было неправдой. Я постоянно думал о ней. Дальше я написал, как, гуляя по Венеции, я зашел в маленькую церквушку и увидел икону, на которой было изображено точно ее лицо. Что было тоже неправдой: никакой иконы я не видел. И тогда все мои воспоминания вернулись. И я понял, что люблю ее. Это уже было правдой. Я влюбился впервые в своей жизни. И это было правдой. В письмо я вложил открытку с венецианским гондольером. На следующий день после моего возвращения из рейса дома раздался телефонный звонок. Звонила Рая. Она сказала, что узнала в пароходстве, что мое судно пришло в Ленинград. А потом она спросила, хочу ли я увидеться с Викой. Я ответил, что, конечно, хочу. «Тогда Вика через час будет в “Лакомке”», – сказала Рая.

В кафе я рассказывал ей о Венеции, а она рассказывала о себе. Уже без всякого бахвальства. Она сказала, что, хотя фамилия у нее азербайджанская – Аллахвердова, на самом деле она армянка. У нее есть брат, который тоже живет в Ленинграде и учится в Энергетическом техникуме. Она рассказала о своей маме, которая в Кисловодске работает директором ресторана. И о своей бабушке – ее самом любимом человеке. После «Лакомки» я взял такси и поехал провожать ее домой. В такси мы не переставая целовались. Я понял, что целуется она впервые. Потом она сказала, что до меня никогда ни с кем не встречалась. Когда машина подъехала к ее дому, и я сказал таксисту, чтобы он меня подождал, Вика посмотрела на меня так, что я, ликуя от счастья, отпустил такси. Мы продолжили целоваться в ее полутемной парадной. Я расстегнул свой плащ, затем плащ на ней, и положил руку на ее грудь. Она не стала меня отталкивать. Тогда я пошел дальше и стал расстегивать на ней кофточку. Она и тут меня не остановила, только тяжелее задышала. Когда я стал целовать ее обнаженную грудь, Вика запрокинула голову и застонала. Я не выдержал и тоже застонал. Боже, как же мне было хорошо! Мы простояли в парадной до самого утра и договорились встретиться завтра.

Я собирался пойти с ней в кино, но, когда я зашел за ней и увидел Раю с каким-то молодым человеком, я отозвал этого парня в сторонку, протянул ему рубль и попросил его пойти с Раей в кино. Они ушли, и я зашел в маленькую комнату Вики. Первым, что привлекло мое внимание, была пришпиленная к стенке над кроватью фотография гондольера в Венеции, которую я ей послал. Мы сразу же стали целоваться. Но ласкать друг друга в парадной и на кровати – это далеко не одно и то же. Я обнажил ее до пояса и обнажился до пояса сам. Вика громко стонала, ее тело по-настоящему дрожало, глаза стали словно безумными. В ней проснулся ее истинный восточный темперамент. Но мне даже не приходило в голову пойти дальше. До конца. А я был уверен, что сопротивляться она бы не стала. Не смогла бы.

Мы встречались каждый день, до самого моего отхода в рейс. Однажды в полупустом вагоне метро напротив нас сидела пожилая женщина, не сводившая с нас глаз. Наконец она не выдержала, встала и подошла к нам.

– Извините, но я хочу вам сказать, что не помню, когда видела такую красивую пару, как вы, – улыбаясь, сказала она и сразу вернулась на свое место.

Когда наступил день отхода, Вика поехала со мной в порт. До этого я вписал ее паспортные данные в реестр судна на проходной в порту. Я записал ее как сестру. Когда пришли таможенники, и провожающие вышли на причал, Вика была красивее и ярче всех. В который раз я уже подумал, что ко мне пришло настоящее счастье. Вернувшись из рейса, я не поехал, как делал это всегда, домой. Я поехал к Вике. Когда она открыла дверь и увидела меня, лицо ее вспыхнуло от счастья. Она бросилась ко мне и повисла у меня на шее. В июне у нее начались летние каникулы, и она полетела домой в Кисловодск. Я приехал провожать ее в аэропорт. Мы сидели на скамейке и, как всегда, целовались. За границей я все время встречал на улицах целующиеся парочки. На них никто никогда не обращал внимания. Здесь же к нам сразу подошел какой-то мужик и потребовал немедленно прекратить разврат. Проводив Вику, я поехал в Зеленогорск, где наша семья летом снимала дачу. Каждый день я ходил на почту и звонил ей в Кисловодск. Каждый день! В начале июля я сдал экзамен на радиста первого класса и вернулся на судно, а в конце августа вернулась в Ленинград Вика. Встретив ее в аэропорту, я велел таксисту ехать на улицу Чайковского, во Дворец бракосочетания.

– Может, сначала заедем домой? – спросила она.

– Зачем?

– Ну я хотя бы переоденусь.

– Глупости. Мы же только подадим документы.

– Хорошо, – согласилась Вика.

Но проехали мы недолго. Машина заглохла, и таксист нас высадил. Я собрался взять другое такси, но Вика сейчас ехать в загс категорически отказалась. Она была суеверна и считала поломку машины плохим знаком. Мне бы тоже надо было посчитать это плохим знаком, но я суеверен не был. Зато был по-прежнему безгранично в нее влюблен. Влюблен настолько, что совершенно не замечал полное отсутствие у нас общих интересов. Мы никогда не говорили с ней о книгах. Да и в комнате у нее не было ни одной книги. Она знала, что мой папа работает в театре, но ни разу не попросила отвести ее к нему. Я как-то предложил ей сходить в «Кировский» на премьеру балета. Она отказалась. Она считала балет скучным. Я повел ее на прекрасный шведский фильм «Пеппи Длинный чулок», который ей так не понравился, что мы вышли из зала на середине фильма.

В начале декабря семидесятого года мы должны были расстаться. В польском городе Щецин строилось новое учебно-производственное судно «Профессор Щеголев», и я был направлен туда на его приемку. В Щецин я попал в первый раз. До этого я был в очень красивом польском городе Гданьске. Щецин мне понравился меньше. Нас поселили в центральную гостиницу на нескольких этажах. Нам выдавали польские злотые, которых хватало и на еду в хороших ресторанах, и на выпивку. Оставалось и на шмотки. Я даже купил себе в комнату черную люстру с электрическими свечами. Я оставался пижоном. Несколько раз мне в гостиницу звонила Вика. Вернувшись из Польши, я опять поехал не домой, а прямо к ней. Она ждала меня. Через несколько дней я привел ее к себе домой. Впервые я знакомил родителей со своей девушкой. Мама с первой минуты была от нее в восторге. У ее сына такая красавица невеста. Да еще актриса кино! То, что Вика была в кадре не больше полминуты, не играло никакой роли. А в том, что мы поженимся, мама нисколько не сомневалась. Папа, как всегда, был предельно внимателен и добр. Но я чувствовал, что он восторга от Вики не испытывал. Он пытался вызвать ее на разговор, но Вика отвечала односложно, а на многие вопросы не знала ответов. Мы продолжали встречаться, и я продолжал ее любить. Летом семьдесят третьего, уезжая домой на каникулы, Вика пригласила меня к себе в Кисловодск.

* * *

Перед отъездом я пошел в магазин для моряков загранплавания «Березка», где на валюту или на сертификаты можно было купить товары, простым смертным недоступные. Не помню, что я купил для ее матери и бабушки, брату же взял блок американских сигарет «Мальборо». Примерно за неделю до отъезда у меня началось обострение язвы двенадцатиперстной кишки, которой я заболел, когда мне только исполнилось двадцать. Мой врач Эмма Вершловская, о которой я писал раньше, велела непременно лечь в больницу. Но ни о какой больнице не могло быть и речи. И, несмотря на свое состояние и совершенно измученный вид, я полетел в Кисловодск. Самолет приземлился уже поздно вечером. Я вышел, и прямо у трапа меня ожидала Вика. Мы сразу зашли за самолет и, словно голодные, стали целоваться. У здания нас ждала машина ресторана, которую прислала Викина мама. Небольшой двухэтажный домик стоял в глубине сада с редкими деревьями и кустарниками. За накрытым столом сидели Викина мама, брат Гена и бабушка. Мама была полной женщиной с суровым лицом без каково-либо намека на красоту. У бабушки же было доброе и в молодости, видно, очень красивое лицо. Она была маленькая, кругленькая и чем-то напоминала мою бабушку Маню. На задней стенке комнаты висел кадр с Викой в сцене из фильма «Война и мир». Весь вечер Викина мама пристально, словно изучая, на меня смотрела и не задала ни одного вопроса. Спрашивала бабушка, глядя на меня доброжелательно и даже ласково. Она расспросила меня о моей семье, где я учился, какую должность занимаю. А в конце вдруг сказала, что очень за Вику рада. От этих слов лицо у матери Вики сразу перекосилось. Я это заметил и понял, что гладко у меня здесь ничего не получится. Так оно довольно скоро и оказалось.

Утром, после завтрака, Вика показывала окрестности. Мы забрели на какой-то холм. Вокруг не было ни души. Мы легли на траву и, как всегда, наполовину обнажившись, начали ласкать друг друга. Она моментально завелась, вжалась в меня своим горячим телом и застонала. Но вскоре ее стоны перешли в настоящий крик. Это как никогда завело меня, и я уже готов был овладеть ею, но в последнюю секунду остановился.

На обед Викина мама устроила мои смотрины. За раздвинутым столом сидело человек двадцать, не меньше. О чем шел разговор, я не помню, но хорошо помню свое не очень радужное настроение от этого застолья. На следующий день мы с Викой пошли в гости к ее двоюродной сестре, жившей со своей мамой в пяти минутах ходьбы. Вообще, за все пребывание у Вики я не видел ни одного мужчины, кроме Гены. Я забыл упомянуть, что спал я в одной комнате с Генкой, и под кроватью у него стояла хрустальная ваза, куда он ночью писал. Зато во всем доме я не заметил у них ни одной книги. Викина тетя, присутствующая вчера на моих смотринах, прекрасно меня встретила, накрыла в саду стол. Во время разговора она вдруг предложила нам денег, чтобы мы куда-нибудь на недельку съездили. Я сказал, что мы подумаем, но деньги у меня есть. Возвращаясь к Вике домой, я понял, что я ее маме категорически не понравился… Уже через день утром она прислала за мной машину, которая отвезла меня в ее ресторан. Встретила она меня в своем кабинете.

– Что бы там ни говорила Викина бабушка, я считаю, что ты не пара моей дочери. Она достойна гораздо большего, – были ее первые слова. – Я хочу, чтобы ты уехал и больше с моей дочерью не встречался. Ты еврей, и думаешь, что перехитришь меня. Так вот, я армянка, и мы сами достаточно хитрые. Если ты думаешь, что в Ленинграде наплюешь на меня, то ошибаешься. Моя дочь всегда делает то, что я говорю. Да и мой сын будет за ней наблюдать. Самолет через три часа. Вот тебе билет, – закончила она и протянула мне его.

– Мне не нужен ваш билет. И машина ваша не нужна. Я возьму такси, – довольно грубо ответил я и вышел из кабинета.

Вика сидела на диване со своей близкой подругой и со слезами на глазах жаловалась, что ей никогда в жизни не везло. Но горя я в ее голосе не почувствовал, как и не поверил в искренность ее слез. Увидев меня, она, продолжая плакать, обняла меня и стала оправдываться. Она не может ослушаться и огорчить маму. Она всегда делала все, что она ей велела. Так у них в семье принято с тех пор, как умер папа. Я пошел собирать вещи. Когда я прощался с бабушкой, та заплакала. Вскоре подъехало такси. Я просто обнял Вику и пошел к машине. Она стояла с подругой и смотрела мне вслед. Я посмотрел в заднее стекло. Машина еще не успела скрыться за поворотом, а Вика с подругой уже пошли в дом. Я не мог поверить во все происходящее. Я мог понять эту суку мать: она искренне верила, что найдет для своей красавицы дочери лучшую пару. Но Вика! Что же это у нее была за любовь такая, которая сразу испарилась по первому же требованию матери.

Прилетев в Ленинград, я сразу же лег в больницу залечивать свою язву. Оттуда я позвонил Рае и попросил сообщить мне, когда вернется Вика. Я знал, что любовь нашу уже никогда не восстановить. А значит, она и не была настоящей. Мне просто хотелось еще раз посмотреть на нее и убедиться, что моя любовь тоже окончательно прошла. Если была вообще. В начале сентября позвонила Рая и сказала, что Вика уже в Ленинграде. Времени сейчас встречаться с ней у меня не было. Мы уходили в короткий рейс в Амстердам, и я решил позвонить Вике, когда вернусь. Вернувшись, я опять позвонил Рае и попросил передать Вике, что буду ее ждать в «Лакомке» в субботу в семь часов. Договариваясь с Раей, я не знал, что именно в ту субботу моя жизнь навсегда изменится.

Глава пятая

Валя

Я уже давно пришел к выводу, что вся наша жизнь – это цепочка предопределенных случайностей.

Мамуля в вечер моего прихода с рейса решила, как она это называла, закатить обед. На нем Ленуся отозвала меня в сторону и обратилась ко мне с просьбой. У нее в отделе работает Валя Зарецкая. Настоящая красавица, которая недавно разошлась со своим пьяницей мужем. Она очень одинока. «Можешь ли ты познакомить ее с кем-нибудь? А лучше всего с Ситкевичем. Он очень интересный мужик», – сказала мне Ленуся.

– Но он же женатый? – удивился я.

– А ей жених не нужен, – сказала она. – Ей нужно развеяться.

Я позвонил Ситкевичу и предложил познакомить его с красивой только что разведенной женщиной. Разумеется, Ситкевич сразу согласился. Мне же вдруг пришла идея совместить это знакомство с моей встречей с Викой. Я решил, что это будет еще одним доказательством того, что Вика мне стала абсолютно безразлична. Ленуся позвонила мне и, описав, как выглядит Зарецкая и в чем она будет, сказала, что я должен ее встретить в субботу в половине седьмого вечера около автоматов на станции метро «Невский проспект». Ровно в шесть тридцать в метро вошла молодая стройная женщина в синем плаще и в большом малиновом берете. Как и описала Зарецкую Ленуся. И еще она сказала, что Валя Зарецкая – красавица. Так оно и было. Совершенно необыкновенная красавица. Но если красота Вики была яркой, броской и вместе с тем пустой, то у Зарецкой красота была не вызывающей, а наоборот, глубокой, исходящей изнутри. Ее медного цвета волосы были рассыпаны ниже плеч по спине. У нее был высокий лоб, заканчивающийся широкими дугами бровей. Небольшой с легкой горбинкой носик. Небесно-голубые светящиеся глаза смотрели на тебя искренне и доброжелательно. Под плащом угадывалась высокая крепкая грудь. Валя Зарецкая была идеальна. И мне вдруг не захотелось отдавать ее Ситкевичу. С какой стати. Я подошел к ней и представился. У нее была узкая и теплая ладонь. И улыбка у нее была мягкая и доверчивая. Она заговорила первая:

– Мне Лена сказала, что вы плаваете.

– Да.

– Это, должно быть, очень увлекательно.

– Очень. А знаете, что мне больше всего нравится? – спросил я.

– Что?

– Постоянное ожидание и постоянное движение. Ты пришел в порт, постоял пару дней и уже ждешь, когда пойдешь в следующий.

– А новые страны, города, люди? Это ведь здорово! Я очень люблю книги о море Виктора Конецкого.

Я провел с ней всего несколько минут, но мне уже было с ней интересно. Как это разительно отличалось от моих ощущений рядом с Викой.

– Сейчас в кафе я встречусь с девушкой, – неожиданно для себя самого сказал я. – Ее зовут Вика. Мы раньше встречались, но уже давно расстались.

– А зачем вы мне это говорите? – удивленно спросила Зарецкая.

– Я хочу, чтобы вы знали, что сейчас я ни с кем не встречаюсь.

– Хорошо. – Это было все, что она сказала.

Мы пришли раньше, и Надя посадила нас за столик на четверых. Я заказал Зарецкой кофе, а себе рюмку коньяка.

– Только не подумайте, что я любитель выпить.

– Я знаю, что нет. Мне Лена говорила.

– А что еще она обо мне говорила?

– Абсолютно все. Где вы находитесь, с кем встречаетесь.

– Вообще-то, я три года встречался только с Викой.

– Значит, она придумывала.

– О, это она может. Моя сестра – фантазерка.

Валя засмеялась. Тут в зале показался Ситкевич. Он был при полном параде: в форме, фуражке, с неизменным пустым портфелем в руке. Когда он увидел нас, его большое лицо расплылось в радостной улыбке. Меня он проигнорировал и сразу протянул руку Зарецкой.

– Генрих.

– Валя.

– Зови официантку, – скомандовал он мне.

– Да нет, – ответил я. – Зови сам. У тебя это лучше получается.

Пока мы с ним препирались, в зал вошла Вика. Она покрасила волосы в нелепый рыжий цвет и сразу перестала быть собой. Пока она шла к нашему столику, я представил, что пройдет не так уж много времени и она станет точной копией своей мамаши: толстой, некрасивой и ограниченной. Хотя ограниченной она была всегда. Я перевел взгляд на Валю. День и ночь. Нет уж. Самовлюбленный и женатый Ситкевич ее недостоин. Вика села за столик, и я ее представил. О чем мы вели разговор, неважно. Важны были две вещи. Первое: когда мы выходили, Ситкевич предложил Зарецкой подвести ее домой на своей машине, на что та категорически отказалась. Она не переносит машины. Ее в них укачивает, и она ездит только на общественном транспорте. Ситкевич обиделся и удалился. С Викой я попрощался, не договариваясь о новой встрече. А когда я предложил проводить Зарецкую домой, она сказала, что едет к родителям, которые живут очень далеко, на Пороховых. Тогда я предложил взять такси. Она сразу согласилась. Похоже, со мной ее в такси не укачивало. Мы договорились встретиться завтра. Я спросил, не хочет ли она пойти в ресторан. Она ответила, что хочет. Она никогда не была в ресторане. Только в столовой. Мы пошли в «Метрополь». Он был рядом с «Лакомкой», и там была довольно вкусная кухня. Когда она взяла меню и стала говорить мне, что она хочет заказать, я понял, что она выбирает блюда подешевле. Я улыбнулся и стал ей сам предлагать, что заказать. За обедом я выяснил, что живет она в Московском районе, около станции метро «Московская», на улице Галстяна, в одном из двух больших угловых домов, выходящих на проспект. Оказалась, что она живет в доме, где был детский магазин. В соседнем доме, где был универмаг, жил Стас. А я жил в десяти минутах ходьбы на Орджоникидзе. Все это я посчитал знаком судьбы. У нее была большая семья: родители, младшая сестра и брат. Семью она свою любит и, несмотря на расстояние, минимум раз в неделю навещает. Папа у нее плотник, а мама работает билетером в кинотеатре «Звездочка». Сама она очень любит кино и бесплатно смотрит все новые фильмы. Окончив школу, она хотела поступать в институт, но не могла себе это позволить. У них большая семья, и нужно было скорее зарабатывать деньги. Она пошла в Экономический техникум, а вечерами подрабатывала продавщицей в знаменитом магазине «Восточные сладости» на Невском проспекте.

Я вспомнил, как при нашем знакомстве Вика хвасталась, что она была в Париже, что у нее дядя адмирал. И все это было ложью. Валя же знала, из какой семьи я происхожу, но тем не менее о своей семье говорила без намека на какую-либо неловкость. Она спросила, могу ли я взять ее в театр к отцу. Она очень любит театр, но позволить себе ходить часто она не может. На судне я попытался взять себе отпуск на месяц, но мне отказали. Начальник радиостанции Миша Коваленко уходил в длинный отпуск, и я должен был его заменить. Мне, конечно, совершенно не хотелось расставаться с Валей, но и стать начальником радиостанции было довольно лестно. Когда я сказал Вале, что скоро ухожу в рейс, она явно огорчилась. Но я пообещал, что при первой же возможности возьму отпуск. Самым приятным в новом назначении была каюта. Довольно большая, с диваном и широким иллюминатором: она ни в какое сравнение не шла с моей каморкой, три четверти которой занимала койка. Вахта с восьми до двенадцати тоже была очень удобна. Хотя я и любил свою вахту первого радиста, особенно ее вторую половину – с полуночи до четырех. На флоте она называлась «собачьей». Моя вахта совпадала с вахтой моих друзей: второго помощника капитана Валеры Клочко и второго механика Игоря Егорова. Закончив связь с радиоцентром, я шел на ходовой мостик, который простирался от одного борта надстройки до другого. Застекленный по всей ширине, он освещался лишь светом луны, наружными огнями и светящимися экранами навигационных приборов. Валера сидел в дальнем левом углу на высоком капитанском кресле и смотрел на слабо освещенную палубу и протянувшуюся до самого горизонта лунную дорожку, по которой, рассекая морскую гладь, двигалось наше судно. Иногда к нам присоединялся Игорь.

Коваленко вернулся через месяц, и я сразу же ушел в месячный отпуск, во время которого мы виделись с Валей каждый день. Я встречал ее после работы, и мы сразу шли обедать. Каждый раз в новый ресторан. Валя уже больше не выбирала блюда подешевле. Мы ходили в кино, в театр, и не только папин. Я повел ее в мой любимый цирк, а она повела меня в Эрмитаж. Она посещала кружок голландской живописи, и нам не надо было стоять в громадной очереди. А еще мы просто гуляли по нашему любимому великолепному Ленинграду. Наконец я решил познакомить ее со Стасом и его женой Таней, которые, как я уже говорил, жили в соседнем доме. Я созвонился с Румянцевыми, купил две бутылки шампанского, и мы пошли с Валей к ним в гости. Увидев Валю, Стас обалдел, заулыбался, обнял ее и за ее спиной показал мне большой палец. Мы выпили две бутылки шампанского, и, заметив умоляющий взгляд Стаса, я сходил и купил еще две. Валя пила совсем немного, но тем не менее я видел, что она слегка опьянела. Я же от шампанского пьянею всегда.

Когда мы дошли до ее парадной, я вошел с ней внутрь и впервые поцеловал ее. У нее были мягкие и нежные губы. После поцелуя я спросил, не могу ли я к ней подняться. Она ничего не ответила, только взяла меня за руку и повела к лифту. Жила Валя на пятом этаже. У нее была двадцатиметровая комната в большой трехкомнатной квартире. Комната окном выходила на Московский проспект. Обстановка была довольно скромная: раскладной диван, маленький буфет, в котором на нижней полке стоял чайный сервиз, а на верхней – книги. Ее соседями были две старухи сестры. Старшая, Мария Николаевна, жила в одной комнате со своей дочерью Клавой. Клава, некрасивая, большая, была старой девой. Потом эти две стервы хорошо подпортили нашу жизнь. Младшая сестра Анка жила в маленькой комнатке со своим сыном алкоголиком. В квартире была небольшая кухня, отдельный туалет и большая ванная. Но все это я увидел потом. А в тот первый раз Валя, не включая свет, чуть ли не на цыпочках провела меня в свою комнату.

Я не стану описывать нашу с ней близость. Скажу лишь, что Валя не стонала, не кричала, не вжималась в меня. О том, что ей было хорошо со мной, говорило лишь ее тяжелое дыхание и ее глаза.

* * *

До конца отпуска я оставался у нее каждую ночь. Ленуся сказала мне, что в их отделе все заметили, как изменилась Зарецкая.

– Данька, что случилось? – спросила она.

– Мы, кажется, влюбились.

– Прекрати! Ты недавно уже влюблялся.

– Тогда я только думал, что влюбился. А сейчас я знаю. Разницу видишь?

Как-то Валя мне сказала, что Зарецкая – это фамилия ее бывшего мужа, а по паспорту она Корнева, и на работе ее зовут Зарецкой по привычке. Я сразу же даже мысленно прекратил ее звать Зарецкой. Она стала для меня Валей, а обращался я к ней: «милая».

Настало время уходить в рейс, и я решил познакомить Валю со своей семьей.

– Это та самая, у которой ты каждую ночь ошиваешься? – пренебрежительно спросила мама, кода я сказал ей об этом.

– Называй это как хочешь.

– Твоя сестра сказала, что она русская.

– У тебя с этим проблемы?

– У нас в семье нет русских, – категорично ответила мама.

– А Ира Брегман?

– Они мне не указ! Сколько я тебя знакомила с хорошими еврейскими девушками, а тебе только гойку подавай.

Тут она была права. У меня никогда не было еврейской девушки. Хотя две попытки я все же сделал. Первой была дочка маминого друга, который водил такси и владел пунктом утильсырья. Мама утверждала, что он подпольный миллионер. Этакий Корейко из «Золотого теленка». Может быть, он и был миллионером, но у его дочери было лошадиное лицо, и на второе свидание я уже не пошел. Со второй семиткой меня познакомила Ленуся. Она была совсем крошечная, почти милая, писала стихи и даже немного печаталась. Стихи у нее были пунктиком, и все наше свидание она мне их читала, причем, как все известные поэты, нараспев. Я не такой любитель поэзии, чтобы все свидание слушать стихи. На этом мой эксперимент с семитскими девушками закончился. Но, кстати, Валя была очень похожа на еврейку. На работу в НИИ городского управления ее устроил директор отдела Шота Исакович Мохиидзе. Когда Валя пришла оформляться, кадровичка, не потрудившись даже открыть ее паспорт, прямо при ней позвонила Шоте Исаковичу и спросила, сколько можно набирать евреев в отдел. Тот, рассмеявшись, сказал, что Валя чистокровная русская, и посоветовал посмотреть ее паспорт. Так же на еврейку очень похожа и ее сестра Люба. Да и их мама тоже совсем не была похожа на русскую. Валя говорила, что в маме течет далекая армянская кровь. Похоже, что окончательно с армянами мне было не расстаться.

– Так я приглашаю Валю? – продолжал настаивать я.

– Но учти: я приготовлю, а продукты покупаешь ты.

Как я уже писал раньше, какие бы условия ни поставишь моей маме, она никогда ни на что не соглашалась.

– Ты уверен? – спросила Валя, когда я сказал ей о приглашении к нам на обед.

– Абсолютно! – ответил я и увидел в ее глазах испуг.

– Не надо бояться. У нас только у мамы непростой характер, но у меня совершенно замечательный отец. Ленку ты знаешь. Она к тебе хорошо относится. Илюша Штемлер добрейший человек. Все будет отлично.

Все и прошло отлично. Папа, когда Валя вошла, поцеловал ей руку. Он всегда целовал женщинам руки. Я уверен, что Валя никогда такого не видела, но виду не показала. На маму, конечно, произвела впечатление красота Вали, но и она виду не показала. Весь вечер она не сводила с моей девушки пристального взгляда. Точно так же, как Викина мама с меня. Естественно, она сразу спросила, чем занимаются ее родители. Услышав ответ, мама осталась довольна и саркастически посмотрела сначала на меня, а потом на папу. И я, и папа этот взгляд проигнорировали. За обедом Илюша рассказал несколько смешных анекдотов. Валя заразительно смеялась. Так я понял, что и чувством юмора она не обделена. Для меня это тоже было важно. Папа остался от Вали в восторге. В первых числах октября я ушел в рейс. На этот раз надолго. Вернулись мы уже в Калининград. Стоянка была большая, и я сразу же сел на самолет и полетел в Ленинград. Из аэропорта я поехал не домой, а к Вале. Уже поздно вечером я позвонил родным и сказал, что приду только завтра.

– Можешь вообще не приходить, – заявила мама и бросила трубку.

Назавтра я все же пошел к родителям. Дома была только мама. Она закатила мне дикий скандал. Я бы не отнесся к этому так серьезно, если бы она не стала оскорблять Валю. Она выкрикивала что-что совершенно абсурдное, а в конце заявила, что Валя – антисемитка. Об этом ей сказала Лена.

– Не веришь, спроси у своей сестры. И вообще, собирай чемодан и перебирайся к своей антисемитке! И чтобы духу вашего не было в моем доме.

Молча я собрал чемодан и ушел из дома. Чтобы уже никогда в него не вернуться.

Насчет антисемитизма Вали я у Ленуси все-таки спросил. Она сказала, что услышала об этом от их сотрудницы Пылковой. Тогда мне все стало ясно. Когда-то, очень давно, я с Пылковой пару раз переспал. Она возомнила, что это начало серьезных отношений, но ошиблась. Сейчас она мне мстила. В том, что в Вале нет ни капли антисемитизма, я нисколько не сомневался. В этом мне довелось убедиться довольно скоро, когда настала моя очередь знакомиться с Валиной семьей. Я опять сходил в короткий рейс, а когда вернулся, она сказала, что у ее тети день рождения, и предложила пойти вместе с ней. Конечно, я с удовольствием согласился. Во главе длинного стола сидела тетя Катя, день рождения которой и отмечали. Она была родной сестрой Валиной мамы Варвары Георгиевны, которая сидела прямо напротив меня. Она так же, как в свое время и Викина мама, бросала на меня взгляды. Только в отличие от недоброжелательного взгляда моей несостоявшейся тещи, с добрейшего лица Варвары Георгиевны не сходила улыбка. Рядом со мной сидел Валин отец Георгий Иванович. Лицо у него было суровое, но при этом было видно, что человек он тоже добрый и справедливый. В дальнейшем все мои впечатления подтвердились. И я лишний раз убедился, что никакое образование, никакое общественное положение по-настоящему не определяют человеческую натуру. Где-то в середине вечера я наклонился к Георгию Ивановичу и негромко сказал ему:

– Я хочу, чтобы вы знали: я всегда буду заботиться о вашей дочери и никогда не причиню ей боли.

– Я уверен в этом, – сказал он и добавил: – Спасибо.

Вскоре после этого я опять ушел в рейс.

* * *

В начале июля семьдесят четвертого года Ленуся предложила нам с Валей поехать вместе с ними в Коктебель. Они с Илюшей остановятся в Доме писателей, а мы сможем снять комнату. Добирались мы на поезде. Рано утром мы вышли в Симферополе, где нужно было пересесть на автобус. До отхода автобуса было еще много времени, и мы зашли в какую-то столовку. В Коктебеле мы оставили вещи в номере у Штемлеров, а сами пошли искать себе жилье. Мы несколько часов шагали под палящим солнцем, пока наконец нам не повезло, если это, конечно, можно было назвать везением. Где-то на окраине города, высоко на холме, мы увидели малюсенький домик с одним окном, на двери которого висела табличка: «Сдается». Мы постучали. Дверь нам открыла морщинистая старушка с водянистыми глазами, всем своим видом напоминающая Бабу-Ягу из детской сказки. Я не помню, сколько денег она запросила, но мы так устали от этих поисков, что торговаться уже не стали. Заплатив за неделю вперед, мы вернулись за своими вещами к Штемлерам. Они уже были на пляже, но оставили для нас ключи. Даже не договариваясь, мы сразу переоделись, взяли подстилку и полотенца и пошли на пляж, принадлежавший Дому писателей. Если на общем пляже надо было перешагивать через довольно упитанные разгоряченные тела отдыхающих, то на писательском пляже было свободно, и даже чувствовалась принадлежность к избранным.

Пляжи в Коктебеле мне никогда не нравились. То есть море было прекрасное, а над ним такое же прекрасное, без единого облачка, пронзительно-голубое небо с оранжевым кругом раскаленного солнца. Но сами пляжи и дно были покрыты галькой, которая на солнце накалялась так, что приходилось не идти, а подпрыгивать. Штемлеры, увидев нас, призывно замахали руками. Рядом с ними лежали их московские друзья: братья Вайнеры со своими женами. Они были известными (если не самыми известными) авторами детективных романов. Какой-то маленький мальчик, мимо которого мы с Валей проходили, увидев меня, закричал:

– Бабушка, смотри – Пушкин!

Штемлеры и Вайнеры расхохотались.

Братьев и их супруг уже давно нет в живых, поэтому, рассказывая о том, как закончилось их совместное творчество, я не нарушаю никаких этических правил. Братья Вайнеры не только творили вместе, но и очень дружили семьями. Софья, жена старшего брата Аркадия, была профессором Московского онкологического института. У них была дочь Наташа – журналистка и владелица телевизионного канала. У Георгия была неработающая жена и трое сыновей. Все годы их творчества гонорары за свои книги они делили ровно пополам. Пока в конце восьмидесятых Георгий не заявил старшему брату, что у того один ребенок и жена, которая хорошо зарабатывает, а у него трое детей и жена домохозяйка. Поэтому он считает, что должен получать бо́льшую часть гонорара. Аркадий сказал, что он так не считает. Они получают свои деньги за труд, а не за количество детей. И послал своего брата подальше. Писать в соавторстве они перестали, а в начале девяностых Георгий со своей семьей уехал в Америку. На шестидесятилетии Ленуси мы с Валей сидели с ним за одним столом.

Два дня мы с Валей наслаждались нашим отдыхом, а на третий мое легкомыслие дало о себе знать. Тот завтрак в Симферополе вызвал обострение язвы. Питались мы с Валей в столовке, в которую всегда была огромная очередь. Единственное, что я мог есть – это малоприятная овсяная каша на завтрак и какое-то подобие супа и гречневая каша на обед. Боли у меня были настолько сильные, что однажды мне пришлось отойти от дороги и скрючиться в поросшей травой канаве. Но на пляж я мужественно продолжал ходить. Вернувшись в Ленинград, Валя стала настаивать на том, чтобы я лег в больницу, но я категорически отказался. Мне уже стало лучше, и совсем не хотелось брать бюллетень, чтобы на судне все узнали о моей болезни. Тем более что нам предстоял короткий рейс в Лондон. Уже там нам сообщили, что мы не вернемся в Ленинград, а отправимся на короткую стоянку в Вентспилс, оттуда – в Касабланку. Валя телеграфировала мне, что приедет навестить меня в Вентспилсе.

В Лондоне мне опять стало плохо, а когда судно пришло в Вентспилс, ко мне вернулись мои жуткие боли в желудке, мучившие меня в Коктебеле. Сойдя с поезда и увидев меня на перроне в таком состоянии, Валя заявила, что мне необходимо лечь в больницу, и она забирает меня домой. На то, чтобы начать спорить с ней, у меня просто не было сил. На судне я познакомил ее со своими друзьями. Они, как и все, с кем я знакомил Валю, были от нее в восторге. Я сказал Коваленко, что вынужден взять больничный и вернуться домой. Как бы ему ни хотелось, возражать он, конечно же, не стал.

Глава шестая

Прощание с прошлым

Вернувшись в Ленинград, я сразу лег в больницу на Гагарина. Мама, забыв, что она порвала со мной отношения, сразу же прибежала меня навестить. Правда, она тут же попыталась обвинить во всем Валю, но, вовремя заметив мой взгляд, остановилась. На следующий день меня навестил Сашка Плешак, который только что вернулся из полугодового рейса. Он позвонил мне домой и узнал от мамы, что я в больнице. Пришел он подвыпивший и с бутылкой в кармане плаща. Пить с ним я отказался. Он обиделся и, пока сидел у меня в палате, сам ее и опустошил. Мама рассказала ему про Валю.

– Ну что, очередная Вика? – спросил он, ехидно улыбаясь.

– Ничего общего, – ответил я. – Полная противоположность.

– А мамаша? Тоже в ресторане работает?

– Нет. Мама у нее билетерша в кинотеатре.

– Что же это тебя все время в народ тянет?

– Так я и сам из народа. У меня дед портным был. Не все же поместьями с крепостными владели.

– И к тому же из аристократов. Ладно. Послушай лучше меня. Ты знаешь, сколько у меня было баб. И каждая мечтала, чтобы я на ней женился. Но я не дурак и знаю себе цену. Жить надо для себя. И любить надо только себя.

– Приходи завтра к шести. Я вас познакомлю. Посмотрим, что ты потом скажешь.

– Я завтра утром ухожу в рейс. В Японию. Спорю, что, когда вернусь, Вали твоей уже и след простынет. Кому нужен больной еврей.

Когда он ушел, я задумался над его словами. Не о том, что Валя бросит меня по этой причине. Это просто было невозможно. Меня волновало другое. Меня волновало мое будущее. Я любил Валю и хотел жениться на ней. Но тогда я должен буду бросить плавать. Я достаточно насмотрелся на так называемую семейную жизнь моряков, чтобы не заводить семью, при этом продолжая плавать. А бросить плавать – значит обречь себя и свою семью на нищенское существование. Это был какой-то тупик. И тут ко мне вернулась мысль, мельком проскочившая при разговоре с капитаном Виноградовым: валить надо из этой страны. Валить, несмотря на то, что пока я плавал, у меня было и привилегированное положение в «совке», и деньги. И со всем этим я сознательно должен был расстаться. Но, естественно, только в том случае, если Валя согласится уехать со мной. Но даже если она согласится, меня угнетала необходимость расставания с нашими близкими. Я был уверен, что мой отец и Штемлеры уезжать из страны не захотят. О русских родителях моей жены не могло быть и речи. Они об эмиграции, как и Валя, ничего не знали. Вот такие беспокойные мысли овладели мною в последние дни пребывания в больнице.

В ноябре Валя сказала, что она беременна. Как же я был счастлив! Я очень люблю детей, и известие, что у меня самого скоро будет ребенок, кружило мне голову. И вместе с тем добавляло уверенности, что надо валить отсюда. Если не ради себя, то ради ребенка. Но как это сделать? И тут я вспомнил, как перед поездкой в Коктебель мы с мамой встретили нашего соседа по дому Гдаля Бермана. Он был главным художником Ленинградского ТЮЗа. Тогда он сказал нам, что они всей семьей уезжают в Израиль. Через какое-то время после этого разговора среди евреев поползли слухи об эмиграции не только в Израиль, но и в Америку. Потом еще через какое-то время вдруг стали приходить письма из Израиля и из Америки. Письма эти читались на кухнях. Под большим секретом передавались друзьям и знакомым. Мама, прочитав в гостях с десяток таких писем, заявила, что она тоже хочет уехать. Но, сказав это, сразу же об этом забыла. А я, узнав, что у меня будет ребенок, об этом вспомнил. Когда я сказал Вале об эмиграции в Америку, она не сразу поняла, что это такое. Выслушав же мое объяснение, она в ужасе воскликнула:

– Так это значит, что я никогда больше не увижу свою семью?!

– Почему никогда? Когда-нибудь СССР станет нормальной страной.

– Ну так подождем. Зачем уезжать?

– Я не хочу, чтобы мой ребенок вырос здесь уродом. Я хочу, чтобы он воспитывался в свободной стране. Понимаешь?

– Нет! Я не хочу понимать! Это моя семья, и я не могу ее бросить! Ты это понимаешь?! – Валя перешла на крик.

Она впервые повысила на меня голос. И я понял, что этот разговор я начал неправильно. Скорее, даже глупо.

– Давай договоримся так, – попытался я исправить свою ошибку. – Ты идешь домой и говоришь со своими родителями. Если они скажут «нет», мы никуда не едем.

– Ты даешь слово? – успокаиваясь, спросила Валя.

– Да. Обещаю. Хочешь, поедем вместе?

– Нет, – покачала головой Валя.

Вернулась она очень поздно. В глазах у нее еще стояли слезы.

– Папа сказал, что у меня своя семья, и я должна думать о ней. А хуже, чем здесь, все равно быть не может. Мама плакала, но согласилась с папой.

Она разрыдалась, и я обнял ее. Я понимал, как ей плохо. Теперь уже мне надо было поговорить со своей семьей. В том, что захочет эмигрировать мама, я не сомневался, как и не сомневался, что не захочет отец. Я понимал, что вся его жизнь – здесь, хоть он уже и давно ушел на пенсию. Как бы мне ни было тяжело, я был готов на расставание. Мне только-только перевалило за тридцать, и передо мной была вся моя жизнь. И жизнь моего ребенка. Отцу было почти семьдесят. Моей главной задачей было не допустить, чтобы мама бросила папу и уехала со мной. Зная безрассудство матери, в глубине души я понимал, что задача эта невыполнима.

* * *

Разговор я решил начать с отца. Сначала он, как и Валя, не понял, о чем идет речь, но потом его лицо посерело, и он полез в карман за валидолом. Я терпеливо объяснил ему, что меня ждет, когда я брошу плавать, что я обречен на нищету. Он тут же перебил меня и возразил, что миллионы людей живут на свои зарплаты и нищими не считаются. Когда я уже в который раз повторил ему, как живут люди на Западе, он лишь отмахнулся. Он никогда не был за границей, даже в соцстранах.

– А что ты собираешься делать там? Тоже плавать? У тебя же нет другой специальности.

Услышав это, я вдруг почувствовал себя полным идиотом. Во всей этой охватившей меня лихорадке с эмиграцией я действительно ни разу не подумал, чем буду заниматься в Америке. Не плавать же. И тут мне пришла в голову идея.

– Буду водить машину. Пойду на курсы профессиональных шоферов и буду в Америке водить грузовик. Шофер, он везде шофер.

– И это станет твоей жизнью? Шоферить? Так, в конце концов, шофери здесь. Не разбивая семьи. Я почему-то уверен, что Валины родители тоже не в восторге от твоей идеи. Как и сама Валюша.

– Валины родители дали согласие. А Георгий Иванович сказал, что хуже, чем здесь, нам все равно не будет.

– Ты лишаешь нас всех внучки, – не зная, как мне ответить, не сразу сказал отец.

– У вас есть Иришка, а у них – внук Гена, – возразил я.

На этом наш разговор закончился. Я к этой теме не возвращался, папа тоже. Он решил дать мне время в надежде, что я передумаю. Я же начал осуществлять задуманное. Первое, что мне надо было сделать, – это уволиться из пароходства. У меня была вторая форма секретности, и должно было пройти минимум два года, прежде чем мне бы разрешили эмигрировать. Когда я пришел в отдел кадров с заявлением об увольнении, кадровик недоуменно посмотрел на меня.

– Вы же знаете, товарищ Гуревич, – он сделал ударение на моей фамилии, – что визу вам больше никогда не откроют?

– Знаю, – ответил я и добавил, доставив себе удовольствие: – А мне она больше и не нужна, ваша виза.

Мы решили, что Валя ничего на работе говорить не будет. До самого последнего момента. Мне же надо было устраиваться куда-нибудь на работу. В конце апреля семьдесят пятого года я пошел на курсы профессиональных шоферов. Когда у Вали начались схватки, мы с мамой поехали в больницу. Сейчас я уже не помню, почему мы повезли Валю рожать через весь город на улицу Маяковского. Валю в больнице осмотрели и сказали, что ей еще рано. Мы должны прийти через час. Мы вышли во двор больницы и сели на скамейку. Пошел дождь, и мы вернулись минут через двадцать вместо положенного часа. Нам предложили подождать в вестибюле. Мы просидели там еще около часа, прежде чем Валю наконец приняли. На следующий день, шестнадцатого июня тысяча девятьсот семьдесят пятого года, Валя родила девочку. Мы с ней давно договорились, что, если родится девочка, мы назовем ее Машей, если сын – Стасом. В больницу встречать Валю с дочкой со мной пришли моя мама и Варвара Георгиевна. Когда Валя вышла к нам в вестибюль и показала Машеньку, мне стало худо. У девочки на ее крошечном носике была красная болячка. Я увидел, что худо стало и моей маме. Только Валина мама счастливо улыбалась, глядя на внучку.

– Это пройдет, – успокоила меня Валя, увидев мое испуганное лицо. – Она щипцовая, и это царапина от щипцов. Не волнуйся, скоро пройдет.

Она вскоре и прошла. А вот непрекращающиеся крики не проходили долго. Мы с Валей менялись, шагая по комнате с Машенькой на руках. Я помню, как, покачивая Машеньку, я пел что-то похожее на успокаивающие песенки, прибавляя к ним немножко мата. Валя к своим песенкам мата не прибавляла.

Не могу не сказать о наших с Валей отцах. Мой папа приходил чуть ли не каждый день. Гладил пеленки, ходил гулять с коляской. Правда, терпения ему не хватало, и уже через полчаса он стоял под окнами, ожидая, когда его позовут домой. Георгий Иванович приезжал через день с бидоном молока. Не раздеваясь, брал Машеньку на руки, целовал и возвращался через весь город к себе на Пороховые. Когда она немного подросла и стала ползать, он смастерил для нее большой манеж. Мы накидали туда игрушек, а рядом с ним поставили колонку от магнитофона. Я на небольшой громкости включал его и проигрывал пленку с классической музыкой. Так мы развивали у малышки вкус к музыке. После декретного отпуска Валя на работу не вернулась. Я тоже не стал устраиваться шофером, и какое-то время деньги на жизнь нам давал мой папа. Это при том, что он знал о моем намерении эмигрировать. Но в этом был весь мой отец. Помощь неожиданно пришла и от мамы. Она предложила мне выучиться на скорняка. Поразмыслив, я решил, а почему бы и нет. Как и шофер, скорняк и в Америке скорняк. Только работа у них престижнее, и денег наверняка больше.

В ателье на углу Московского проспекта и улицы Кузнецовская, где мама раньше работала, была скорняжная мастерская. Мама решила не откладывать это дело в долгий ящик, и мы поехали в ателье. Мастерская была на втором этаже. Рафик (так звали скорняка) был большим, упитанным мужчиной средних лет с курчавыми седыми волосами и добрейшим лицом. Выслушав маму, он улыбнулся мне и согласился взять учеником. На следующий день я вышел на работу. Мастерская была довольно большая. На стенах висели шубы, готовые и еще нет, шкурки норок и лисьи шкурки. На козлах лежали две большие доски, на которых тоже были разбросаны шкурки. Перед досками стояли табуретки на высоких ножках.

– Привет, малыш, – улыбаясь, поздоровался Рафик.

– Здравствуйте, – ответил я, пожимая протянутую мне руку.

– Послушай, мне надо будет отлучиться на полчасика. Вот тебе кроличьи шкурки. – Он раскрыл лежащий на полу мешок, наполненный серыми шкурками. – Вот тебе нож. – Он протянул мне какое-то приспособление из латуни, в которое была вставлена половина лезвия бритвы. – Вот так будешь отрезать лапки. – Он достал шкурку и одним молниеносным движением отсек лапку. – Понял?

– Естественно, – ответил я.

– Тогда садись на табуретку, а я пошел, – сказал он и вышел из мастерской.

Я сел на табуретку, взял нож и резанул им по шкурке. Воздух тут же наполнился мехом, забивая мне рот и глаза. Я так увлекся, что не заметил, как Рафик вошел в мастерскую. Я только услышал его дикий хохот.

– Что-то не так? – отрываясь от своей работы, спросил я.

– Малыш, – продолжая смеяться, сказал Рафик, – резать надо по шкуре, а не по меху. Всегда! Смотри еще раз. – Он взял еще одну шкурку и опять молниеносно отсек лапку со стороны кожи. – Любой мех режется по шкуре. Когда шкурку разрежешь, кожу смачиваешь водой, затем растягиваешь на доске, прибивая гвоздиками. Но это потом. Сначала только убираешь лапки.

Первый раз в своей жизни я работал руками. И когда у меня стало получаться, я даже начал получать от работы если не удовольствие, то удовлетворение.

* * *

Теперь об очень важном. Когда Валя решилась на эмиграцию, я понимал, что, уезжая, мы будем обязаны вернуть комнату государству. Но при всей моей «любви» к советской власти я такой подарок ей делать не хотел. Плюс ко всему из Свердловска, где она работала, вернулась Валина сестра Любаша. Комнату мы могли оставить ей. Мне пришла в голову следующая комбинация. Мы с Валей пока расписываться не будем. Когда родится ребенок, Валя не укажет мое имя в графе «Отец» в свидетельстве о рождении. Поэтому как мать одиночка она хочет переехать к своим родителям, где прописана Любаша. Они с сестрой меняются жилплощадью. Когда Любаша прописывается в Валину комнату, а Валя в родительской квартире, мы с Валей расписываемся, и я удочеряю Машеньку. Вуаля! И комната навсегда остается у Любаши! Но тут неожиданно возникло препятствие в лице Валиных соседей по квартире. Чтобы быть точнее, угрозу представляла вредная старуха Манька со своей дочкой Клавой. Клавка была крупная, уродливая, злая старая дева, которая командовала не только матерью, но и своей безобидной младшей сестрой Анкой, жившей в соседней маленькой комнатке со своим пьяницей сыном. Манька с Клавкой все эти годы терпели меня – непрописанного любовника Вали. Но появился грудной ребенок, а с ним и постоянные крики ночью, постоянная стирка и сушка пеленок в ванной. И повторяю: все это было незаконно. Я же понятия не имел, сколько времени мы прождем до отъезда. Мы очень часто уезжали пожить то у моих, то у Валиных на Пороховых. Но тем не менее, если бы они пошли в жилконтору и донесли, что я живу непрописанным, весь наш план рухнул бы. Поэтому надо было срочно менять квартиру, а уже потом проделывать махинацию с пропиской Любаши. Валя только начала отдыхать во Всеволожской, когда я нашел обмен. Нам предложили большую, в двадцать два квадратных метра, комнату в коммунальной квартире на улице Большая Зеленина на Петроградской стороне. Квартира эта была довольно необычной. Длинный, узкий коридор, в котором невозможно было раскинуть руки и в котором не было окон, поэтому, когда ты по нему шел, перед тобой автоматически зажигались, а за тобой гасли тусклые электрические лампочки. В квартире было шесть комнат, которые расположились по правой стороне коридора. Наша комната была самой последней, как раз напротив кухни. Она была очень большой, в два окна и с изразцовым камином, которым никогда не пользовались. Под окном ходил трамвай. Мы перевезли свою мебель, но комната все равно выглядела пустой. Шестнадцатого июля семьдесят шестого года мы с Валей расписались. У меня свидетелем был Юрка, у Вали – Любаша. О том, что мы с Валей решили эмигрировать, мы сказали Брегманам уже давно. Как-то мы их пригласили днем в ресторан «Астория», где, понизив голос, сказали, что мы собираемся уезжать. Для них это было шоком. Я первый из всей моей родни решился на эмиграцию. Рассказав им об этом, я спросил, что они сами думают по этому поводу. Ответ Юры был лаконичен. У него в России двухкомнатный кооператив, американский «Форд», на который он очень долго копил валюту и купил в магазине подержанных машин в Антверпене. Ему нет надобности за всем этим ехать в Америку. Я Юру очень хорошо понял. Такая жизнь в «совке» его вполне устраивала. Женился он много лет назад и вместе с тем продолжал плавать. Я же лично уже давно решил, что для меня это несовместимо.

Я еще тогда определил две причины, по которым люди решали эмигрировать. Первая – это когда они уезжали к чему-то. А конкретно в богатую страну Америку, чтобы, как они были уверены, там быстро обогатиться. Вторая причина – это когда уезжали от чего-то. От страны, в которой прочно закрепился антисемитизм. От страны, где такое понятие, как свобода, настолько извращено, что приобрело совсем противоположный смысл. Эта причина и для нас была решающей. Причем, как правило, эти люди были профессионалами, занимающими хорошие должности в СССР. Никаких гарантий, что они найдут адекватную работу в Америке, не было. Единственным, что объединяло этих таких разных людей, кроме неприятия советской власти, был обыкновенный авантюризм. Мы все ехали в чужую страну с чужим языком, с чужим строем, с чужой нам культурой. Иначе говоря, мы перебирались на другую планету. У многих из нас в Америке не было даже знакомых, не говоря уже о родственниках. Но мы об этом не задумывались, и нас это не останавливало.

Теперь можно было начинать готовить документы для эмиграции. Но перед этим у меня состоялся последний на эту тему разговор с папой. Он уже совсем перестал думать о нашем отъезде, и мое возвращение к этой забытой теме потрясло его. Я опять повторил все причины, которые заставили меня решиться покинуть эту страну. Он снова не принимал эти причины. Но сейчас он уже стал говорить, почему он сам не может уехать.

– Данюра, подумай, о чем ты говоришь. Мне уже за семьдесят, и ты просишь меня начать новую жизнь. В чужой стране. Без знания языка. Для меня это равносильно смерти. Здесь же мой дом, моя культура. И потом не забывай про Ленусю, Иришку. Они мне так же дороги, как ты и Машуня.

Впервые в своей жизни я увидел в его глазах слезы.

Затем мне предстоял не менее безнадежный разговор с мамой. Ее я, наоборот, должен был убедить не бросать отца и не уезжать с нами. Единственное, на что я мог надеяться – она не захочет оставить Иришку. Когда я завел с ней разговор об отъезде, она моментально возмутилась.

– Ты что, хамишь матери?! – Был ее традиционный ответ на начало любого неприятного для нее разговора. – Кто первый заговорил об эмиграции после разговора с Гдалем?

– Ты, – согласился я. – Но уже наследующий день, ты сказала, что Гдаль рехнулся.

– Мало ли что я сказала. И вообще. Ты весь мир объездил. Я тоже хочу попутешествовать.

– Мама, когда люди путешествуют, они берут билеты в оба конца. У тебя билет в одну сторону, и дорога обратно тебе будет закрыта. И потом. Как ты можешь бросить отца?

– Отец давно хотел от меня избавиться.

Я начинал осознавать, что уговорить маму остаться с отцом мне не удастся. И для отца это будет катастрофа. Для него это будет даже тяжелее, чем расставание со мной. Он всю свою жизнь безумно ее любил.

Валя, узнав, что мой папа с нами не поедет, очень расстроилась. На решимость же моей мамы ехать вместе с нами она лишь пожала плечами, хотя я понимал, что радости она от этого не испытывает.

Когда я понял, что мне ничего изменить не удастся, я решил, что настало время идти в ОВИР. Но сначала надо было собрать все необходимые документы, которых было множество, включая, например, справку из библиотеки.

В конце сентября семьдесят шестого года все документы были собраны и мы втроем пошли в ОВИР. Большая приемная была заполнена ожидающими, тем не менее стояла полная тишина. Если люди и переговаривались, то вполголоса, наклонившись друг к другу. Ожидая в приемной, бледная как полотно мама вдруг всем телом повернулась ко мне и тоже почти шепотом, извиняющимся тоном и с надеждой в глазах спросила:

– Сынуля, а может, ну его к черту? Не поедем? А? И папу жалко бросать.

– Согласен. Тебе совершенно незачем ехать. Оставайся с папой, – безучастно сказал я. Потому что знал, что уже через секунду она изменит свое мнение. А потом, когда войдем в кабинет, изменит опять. И так до самой посадки в самолет. А в том, что она в него сядет, я нисколько не сомневался.

В кабинете нас встретила сотрудница ОВИРа, лейтенант МВД с абсолютно безучастным лицом и с заурядной фамилией – Петрова. Она взяла наши собранные справки, просмотрела, положила в папку, на которой вывела инициалы, фамилию и год рождения мамы как главы семьи. Затем сказала, что нам позвонят. Мы поблагодарили, встали и вышли. На улице мама как ни в чем не бывало предложила зайти в знаменитую пышечную, находящуюся через несколько домов, и отметить это дело.

Потом начались дни тягостного ожидания. Валя большую часть времени проводила с Машей у своих родителей. Я тоже частенько приезжал к ним, оставаясь ночевать. Иногда приезжал вместе с папой. Пару недель мы с Валей и Машенькой прожили у моих на Орджоникидзе. Оставляли мы Машеньку и с Ленусей. Я же продолжал работать у Рафика. Вершиной моего скорняжного мастерства стали: жакет из черно-бурых шкурок кролика для Вали, шубка на вырост для Машеньки и зимний мешок, внутренность для которого из красной шерсти сшила Валя. Все шкурки для них были мною сэкономлены. Забегая вперед, скажу, что зимний мешок для Машеньки остался в России и еще долго переходил из рук в руки. Все время, тянущееся после ОВИРа, меня не отпускала одна тревожная мысль: мне откажут в выезде, и я сяду в отказ. У меня все же, когда я плавал, была вторая форма секретности. Люди садились в отказы и по гораздо меньшей причине. Я знал семью, в которой жене отказали в выезде только потому, что много лет назад она работала на секретном предприятии. Но, с другой стороны, я слышал о молодом человеке, уволившимся с несекретного предприятия, но занимавшегося там работой на оборону. Ему разрешение на выезд дали без каких-либо проблем. У них там в ОВИРе правая рука не знала, что делает левая. Валя моих опасений не разделяла. Для нее чем больше времени мы пробудем дома с ее родными, тем лучше.

В первых числах декабря отец позвонил нам на Зеленина и убитым голосом сообщил, что только что звонили маме. Нас вызывают в ОВИР. Мы с Валей тотчас выехали. Через полчаса приехала перепуганная мама. В ОВИРе та же Петрова сказала, что нам дали разрешение на эмиграцию. Мы должны покинуть страну не позднее пятнадцатого января. Для этого мы должны предоставить ОВИРу следующее. И она протянула мне список. Нужна была справка об увольнении с места работы, где должно быть сказано, что мы увольняемся в связи с выездом в государство Израиль. Нужна была справка из Министерства иностранных дел о лишении нас советского гражданства. За это мы должны были заплатить по триста долларов с человека. Какой тогда был курс, я не помню, но деньги мне дал отец, и еще я распродал все свои шмотки, купленные за границей, оставив только свое любимое кожаное пальто.

Так как у СССР не было дипломатических отношений с Израилем, мы должны были обратиться в Голландское посольство, представляющее интересы Израиля, и получить у них визу для въезда в страну. Для этого надо было ехать в Москву. По возвращении нам предстояло пройти самую неприятную процедуру: получить справки с места работы для выезда. Но прежде чем эти справки выдавались, на предприятиях устраивались собрания, на которых покидающих СССР клеймили как предателей родины. Тут нам с Валей повезло. Директор моего ателье, у которой муж был евреем, чтобы не устраивать собрание, послала меня за справкой к заведующей сети ателье Московского района. Та возмутилась действием директора, но сделать ничего не могла. Лишь, выдавая мне справку, задала риторический вопрос: «И куда вы все едете? Что вам здесь-то не хватает? Получше ищете?». Получив справку, я уже на выходе из кабинета ответил: «Вы тоже с удовольствием бы к нам присоединились. Хотите, я найду вам мужа еврея?» Вале же помог избежать унижения на собрании директор Шота Исакович. Об отъезде Вали никто не знал до самого ее увольнения из института. Даже Ленуся, обожавшая посудачить, на этот раз набрала в рот воды. Шота Исакович просто выдал Вале необходимую справку, не оповестив об этом партком. Мы отнесли все необходимое в ОВИР. Через несколько дней нас уже в последний раз вызвали и выдали разрешение на выезд из страны. Билеты мы купили на двенадцатое января до Будапешта. Теперь осталось лишь уложить вещи и устроить отвальную. Отвальные стали уже ритуалом. Их устраивали отъезжающие буквально за несколько дней до отъезда. Так как основные деньги были потрачены на отъезд, то покупалось дешевое вино, пара бутылок водки, бутерброды с колбасой и сыром. Двери в квартиру держались открытыми. По сути, это и был день открытых дверей. Приходили родственники, друзья, знакомые, друзья знакомых. Короче, все, кого интересовала эмиграция, или кто уже сам собирался уезжать. Около дома обязательно стояла машина с гэбэшниками. Но это людей не останавливало. Пришли все Радвинские. Из Петрозаводска прилетел даже Сережка, который заканчивал там университет. Я, естественно, хотел позвать Стаса с Таней. Он работал сварщиком на стройке, был на хорошем счету и получил трехкомнатную квартиру. Мы были у Румянцевых на новоселье и сказали, что собираемся уезжать из страны. Но, как и многие, они это всерьез не восприняли. Телефона у них не было, и мне пришлось ехать на другой конец города. Узнав о нашем отъезде, Стас, конечно же, расстроился, но не понял, зачем нам это надо. По Тане же я почувствовал, что наш отъезд она даже одобряет. Бабушка же, которая меня любила, очень огорчилась, и тоже не поняла, зачем мне это нужно. На отвальную Стас прийти отказался.

Одиннадцатого января вечером мы с Валей поехали в последний раз в табачный магазин на Невском, чтобы купить в дорогу несколько блоков болгарских сигарет «БТ». Купив сигарет, мы стояли на углу Садовой и Невского и смотрели на Гостиный. С черного неба легко опускался мягкий снег, освещаемый тусклым светом уличных фонарей. По проспекту шли редкие прохожие, как один одетые в черные пальто с поднятыми воротниками. Я знал, что больше этого никогда не увижу. Что я навсегда прощаюсь со своим любимым городом. И мне стало невыносимо грустно и больно…

Так как завтра надо было быть в аэропорту очень рано, мы решили с Машенькой переночевать у Штемлеров. Корневы должны будут приехать прямо в аэропорт. Это утро запечатлелось в моей памяти навсегда. Где-то часов в шесть утра Ленуся на кухне кормила Машеньку кашей. Она же, еще как следует не проснувшись, отворачивала головку и, размахивая ручкой, говорила: «Не, не, не». В аэропорту собрались абсолютно все наши близкие. Юра еще был в рейсе, поэтому Ира пришла одна. Папа, с мертвым от горя лицом, стоял как бы немного в сторонке. Вместо того чтобы эти последние минуту не отходить от него, я суетился, прощаясь со всеми, не спускал глаз с Машеньки, которая стояла около Ленуси, обнимая ее за ногу. Потом время прощания закончилось, и нам надо было идти к таможенникам. Два чемодана и упакованную складную детскую коляску мы сдали еще несколько дней назад, поэтому у нас была только большая сумка с вещами Машеньки и ее ночным горшочком. Еще в сумке лежали детские лекарства. На всякий случай. Таможенник лекарства вытащил, отдал мне и велел вернуть провожающим. Что я и сделал. Ленуся, взяв лекарства, помахала рукой Машеньке, подзывая ее к себе. Машенька подбежала, и Ленуся, положив все лекарства в карманы ее шубки, чмокнула в щечку и подтолкнула ее обратно к нам. Пройдя таможенников, мы пошли к пограничникам. Рейс был заполнен эмигрантами, поэтому к пограничникам выстроилась большая очередь. Провожающие тем временем вышли из зала и поднялись на крышу аэропорта, где была смотровая площадка, огороженная балюстрадой. Первым пограничника проходил я. Я протянул ему паспорт и прошел дальше. За мной шла Валя с Машенькой на руках.

– Паспорт, – потребовал пограничник у Вали.

– Я же вам только что дал, – сказал я.

– Вы дали только свой, – заявил пограничник.

– Нет, я дал два, – продолжал настаивать я.

– Возвращайтесь и не мешайте другим, – сказал пограничник, отодвигая Валю с Машей в сторону.

Я похолодел от ужаса. Лихорадочно проверяя карманы, я нашел Валин паспорт в одном из боковых карманов своей куртки.

– Извините, – сказал я пограничнику, протягивая документ.

Пройдя пограничников, мы вслед за всеми вышли на летную площадку. Уже стало светать, и на посеревшем небе резкий ветер начал разгонять черные облака. Вдали на поле вырисовывался самолет, к которому мы и направились. Тем временем провожающие уже выстроились на крыше здания вдоль ограждения. Не доходя до самолета все приостановилась и оглянулись назад. Провожающие на смотровой площадке стали махать нам руками. Увидев их, отлетающие замахали в ответ. Затем мы поднялись в самолет. Когда все пассажиры вошли, стюардессы закрыли дверь. Провожаюшие не расходились, продолжая смотреть на самолет. Когда он взлетел в воздух, они все смотрели, провожая его взглядом. И только когда самолет скрылся за низкими облаками, все разошлись по своим сразу опустевшим квартирам. А мы тем временем набирали высоту, оставляя далеко позади себя землю, на которой прошла наша жизнь и на которой навсегда остались близкие нам люди. А когда самолет поднялся достаточно высоко, он лег на свой курс, который был проложен бортовым штурманом и который должен был перенести нас в новую жизнь. При мысли об этом нам, сидящим в самолете, делалось и горько, и радостно, и страшно.

* * *

В Будапеште мы должны были пересесть на австрийский самолет до Вены. Сев в него, мы сразу поняли, что у нас началась новая, не имеющая ничего общего с прошлым жизнь. И улыбающиеся красивые стюардессы, встречающие нас около самолета, и убранство внутри самого самолета, и шоколадка в красивой обертке, на которой был изображен какой-то король, лежащая на каждом сиденье, – все это разительно отличалось от того, что было в нашей прежней жизни.

В Вене нас сразу привезли в еврейскую организацию «Сохнут», которая и организовывала выезд евреев в Израиль. Но в случае смешанного брака, как у нас с Валей, от эмиграции в Израиль можно было отказаться. Тогда нас передали организации ХИАС, которая должна была отправить нас в другую страну на наш выбор. В «Сохнуте» сотрудники выходили в коридор, чтобы посмотреть на бегающую по нему Машеньку. Она была само очарование в своей шубке. Какая-то женщина вынесла ей маленького пластмассового медвежонка, который еще долго оставался ее любимой игрушкой. В Вене мы переночевали в маленькой гостинице, а наутро нас всех отвезли в ХИАС. Заполняя документы, я написал, кем работал в СССР, и попросил направить меня в Америку, в портовый город. Вместе с документами нам выдали голубые круглые нашлепки на одежду с надписью «ХИАС». Затем нас отвезли на Венский железнодорожный вокзал, откуда мы должны были отправиться в Рим. Таким путем эмигранты из Ленинграда перебирались уже несколько лет. Он был хорошо налажен и всегда проходил без каких-либо проблем. Но не в этот раз. Перед посадкой на поезд нас собрали вместе и предупредили, что, не доезжая Рима, нас всех высадят из поезда, а потом уже на автобусах отвезут в город. Причиной такой осмотрительности был террористический акт, совершенный буквально неделю назад в предместье Рима Остии. В этом маленьком приморском городке проживала основная часть эмигрантов из Союза, ожидающая отправки в Америку или Канаду. На площади, около городской почты, где эмигранты собирались для обмена новостями, была взорвана бомба. По счастливой случайности никто не пострадал, но меры предосторожности были приняты, и места большого скопления эмигрантов постоянно находились под наблюдением полиции. В том числе и наш поезд из Вены в Рим. Когда мы погрузились в вагоны, в тамбур каждого из них вошли австрийские полицейские с автоматами наперевес и овчарками на поводке. Где-то далеко за полночь поезд остановился на маленьком полустанке, и пассажиры стали высаживаться на перрон, который был освещен направленными на поезд прожекторами. Там нас уже ожидали вышедшие первыми полицейские с собаками. Когда все мы вышли, полицейские повели нас к ожидавшим невдалеке автобусам. И эти австрийские полицейские с автоматами, и их немецкая речь, и изредка раздававшийся лай собак, и яркие прожекторы, освещающие в темноте ночи молчаливую мрачную толпу еврейских эмигрантов с чемоданами в руках и голубыми нашлепками с надписью «ХИАС» вместо желтых звезд на их одежде, – все это взывало к воспоминаниям и производило жуткое впечатление. Разница была только в том, что полицейские вели нас к свободе, а не в концлагеря, где бы нас ожидали крематории.

В Риме нас всех поместили в пансионате, название которого я уже не помню. Но хорошо помню, что в конце января нам три раза в день давали мандарины, которые мы, естественно, отдавали Машеньке. Деньги на время нашего пребывания в Италии мы получали от ХИАСа. Деньги эти давались в долг, который после устройства на работу в Америке мы должны будем выплачивать. Но сначала я поехал на знаменитый рынок «Американо», где, мне еще в Союзе сказали, можно будет продать привезенные мною наборы постельного белья и фотоаппарат «Зенит». Что я и сделал. Рынок был огромный. На нем продавали еду и шмотки. Впоследствии мы с Валей приезжали на него закупаться дешевыми продуктами. Сейчас же я снял маленький столик и разложил на нем свои товары. Рядом со мной стоял совсем молодой русский парень с открытым чемоданом, до верху набитым советскими презервативами. Парень посмотрел на мой товар и с грустью вздохнул.

– Не продается? – поинтересовался я.

– А ты как думаешь? – спросил он. – Кому нужно это говно? Посмотри на упаковку. Ты видел местные гондоны?

– А зачем ты их вообще привез?

– Друг, сука, посоветовал. Сказал, лучшее вложение капитала.

Свой товар я продал довольно быстро и под завистливый взгляд бедолаги соотечественника ушел с рынка. Теперь нам надо было искать квартиру. Я не очень хорошо себе представлял, как мы это будем делать. И тут нам на помощь пришел наш соотечественник. В Риме временно проживало некоторое количество русских, эмигрировавших в Израиль и вскоре его по разным причинам покинувших. В Риме они помогали вновь прибывшим эмигрантам в поисках жилья, временной работы, экскурсий по Риму. Этим они зарабатывали себе на жизнь. Один из таких ребят подошел к нам в пансионате и предложил свои услуги. Представился он Мишей, а по-итальянски – Микели. Был он совсем молоденький, худенький, с обаятельным лицом и крупной шевелюрой. Нам он понравился, и мы согласились на его услуги.

Как я уже писал раньше, эмигранты в основном селились в Остии, которая разделялась на два района: плохой, называвшийся коммунистическим, и хороший, который назывался почему-то фашистским, и цены в котором были, соответственно, выше. Следующей за Остией станцией после Рима была Остия-Антика, а за ней – Стелла-Поларе. Маленький, совершенно очаровательный городок на берегу моря. Квартира, которую он нам показал, находилась в доме, стоявшем чуть ли не на пляже, и была с видом на море. Квартира мне понравилась, стоимость тоже устраивала, и я согласился. Прежде чем окончательно принять решение, я хотел показать ее Вале. Валя, которая после расставания с родными относилась ко всему с полным безразличием, попав в Рим, словно ожила. И не потому, что Рим был очень красивым и необычным городом. Она провела всю свою жизнь в Ленинграде, который был одним из самых красивых городов в мире. Но она никогда не была за границей, никогда не видела такое количество красивых витрин и потока машин на улицах, среди которых было много и американских, огромных. Но главным были люди – ярко и красиво одетые, раскованные. Идущие в обнимку парочки, многие прямо на улице целующиеся. И на них никто не обращал внимания. Когда я предложил ей поехать посмотреть квартиру в Стелла-Поларе, Валя спросила, можем ли мы жить в Риме. Я сказал, что можем, но это будет намного дороже. Так что давай сначала посмотрим Стелла-Поляре, а потом решим. Она согласилась. Как бы мама ни сопротивлялась, мы оставили ее в пансионате вместе с Машенькой. Сойдя с поезда, мы направились к нашему дому. Мы шли по зеленым вылизанным улочкам, застроенным в основном двух- и трехэтажными красивыми домами. Прохожих почти не было, и только во встречающихся на каждом шагу сквериках гуляли со своими детьми молодые мамаши. Был такой же скверик прямо напротив дома, к которому мы направлялись. Мы поднялись на второй этаж и вошли в нашу квартиру. Она была меблированная и, как все квартиры в Риме, с мраморными полами. Квартира, и особенно кухня с видом на море, ошеломила Валю. Единственным, от чего она не была в восторге, было проживание в одной комнате с моей мамой. Тут я развел руками и дал слово, что в Америке мы будем жить отдельно. Мама, как и Валя, была за границей в первый раз и тоже была настолько потрясена, что буквально через несколько дней побежала на почту звонить Алисе. Я был с ней, чтобы помочь сделать звонок, и слышал, как она буквально требовала, чтобы старшая сестра не дурила, все бросила и немедленно приезжала к ней в Рим. О том, что у Алисы к этому времени уже развивался рак мозга, мама со всей своей легкомысленностью не подумала.

На следующий день мы переехали. Я работать не мог, потому что вынужден был сидеть с Машенькой. Валя стала ходить на курсы английского языка, а мама оставаться с Машенькой категорически отказалась. Объясняла она это на полном серьезе тем, что не хочет брать на себя такую ответственность. Вместо этого она стала ходить в близлежащий садик, где познакомилась с одним довольно пожилым итальянцем. Мама по-прежнему прекрасно говорила по-французски, так что с грехом пополам они друг друга понимали. Мама убеждала меня, что он в нее влюбился и скоро сделает предложение. С момента нашего отъезда мама ни разу не вспомнила об отце. Я же говорить с ней о нем тоже не хотел. Мне это было противно. Зато не было ни дня, чтобы я его не вспоминал. А вспоминая, клял себя за то, что так мало уделял ему время и когда возвращался из рейса, и когда перестал плавать и начал жить у Вали на улице Галстяна.

Миша, который нам устроил квартиру, предложил за совсем небольшие деньги провести для нас экскурсию по Риму. Плюс к этому он может нас пофотографировать – фотография была его хобби. Продав на базаре привезенные товары, мы с решили одеться. Вале мы купили шерстяную кремовую кофту с цветными аппликациями и розовую юбку. Мне – кремовую джинсовую рубашку и серебристый бархатный пиджак. Машеньке накупили очаровательные кофты и детские джинсы. Облачившись в новые наряды, мы отправились с Мишей на экскурсию.

Не буду подробно описывать Рим. Скажу лишь, что он стал одним из самых моих любимых городов. Его широкие проспекты и узенькие петляющие улочки. Его великолепная архитектура, как средневековых домов, так и новостроек. Большие соборы и миниатюрные церквушки, разбросанные по всему городу. И Ватикан. И, конечно же, древние руины и Колизей. А над этим вечным городом – пронзительное небо и радостное, но щадящее февральское солнце. Миша не переставал щелкать фотоаппаратом. Закончив экскурсию, он сдал пленку на проявку в фотоателье на маленькой торговой площади рядом с вокзалом. Через несколько дней мы взяли Машеньку с ее складной коляской и снова поехали в Рим – за продуктами и готовыми фотографиями. Заполнив авоськи провизией (что вызвало неизменное любопытство у аборигенов), мы отправились на вокзал. Выкупив фотографии, мы в ожидании поезда остановились на маленькой торговой площади. Валя перебирала вещи, изредка показывая мне, а Машенька сидела в коляске, болтая ножками. Мы с женой увлеклись осмотром какой-то вещи, а когда наконец решили идти дальше, с ужасом обнаружили, что коляска пуста. Валя побледнела и медленно осела на землю. Я стал носиться по площади, но Машеньки нигде не было. Тогда меня осенило – я стал показывать прохожим только что полученную фотографию дочери. Вдруг какой-то мужчина заулыбался и указал мне на бар прямо за рынком. Я вбежал в заведение и увидел нашего ребенка, сидящего под столом и развязывающего шнурки на ботинках у одного из посетителей.

На следующий день мы отправили по одному экземпляру фотографий родителям Вали и моему отцу. На них мы выглядели настоящими иностранцами. Ленуся ходила по городу с нашей фотографией и показывала ее всем своим друзьям.

Не помню уже как, но у нас образовалась довольно большая компания. Все они были ленинградцами и жили в фашистском районе Остии. Мы были единственными, кто жил в Стелла-Поларе. Собирались чаще всего у нас. Все мы были записались в русскую библиотеку имени Гоголя и, словно наверстывая упущенное, жадно читали запрещенные в СССР книг: «Доктор Живаго» Пастернака, «1984» и «Скотный двор» Оруэлла. Как-то раз мы отправились посмотреть нашумевший фильм Пазолини «Сало, или 120 дней Содома». Картина оказалась настолько грязной, что наши девочки не смогли его смотреть, вышли из кинотеатра и ожидали нас в уличном кафе. Кстати, в соседней Остия-Антике любовник Пазолини на площадке в окружении античных статуй несколько раз переехал режиссера на своем мотоцикле.

Все это: и книги, и фильм, и ужасную гибель знаменитого итальянца – мы за парой бутылок дешевого вина обсуждали на нашей кухне. Мы все наслаждались проведенным в Италии временем, называя его «Римскими каникулами» в честь нашумевшего когда-то фильма. Но в основном наши разговоры все же велись о том, что ждет нас всех в Америке. Еще в Вене, в ХИАСе, я попросил направить меня в портовый город. Теперь же, в Риме, мне сказали, что нашу семью направят в Олбани, откуда на нас пришел запрос. В библиотеке имени Гоголя я посмотрел информацию об Олбани. Оказалось, что этот портовый город – столица штата Нью-Йорк, одного из самых больших в Америке. А совсем рядом находится сам Нью-Йорк, считающийся мировой столицей. Я прожил свою жизнь в одном из самых красивых городов в мире, теперь же буду жить рядом со столицей мира. Это еще одно подтверждение сопутствующих моей жизни везений. И все же я, как и все, нервничал перед ожидающей нас неизвестностью.

В жизни все имеет свой конец. Закончились и наши «Римские каникулы».

Двенадцатого мая тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, спустя ровно четыре месяца после того, как мы вылетели из Ленинграда, мы наконец сели в самолет, летящий в Нью-Йорк, – начинать новую жизнь.

Часть вторая

В Америке

Глава седьмая

Начало новой жизни

По дороге в римский аэропорт Валя задала вопрос, который в последнее время мне тоже частенько приходил в голову: «А что, если нас никто не встретит?» У нас оставалось всего пятьдесят долларов. Мало ли что может произойти: время они перепутают, авария на дороге случится. И что мы будем тогда делать? Я не стал ее успокаивать, лишь показал на эмигрантов, сидевших в автобусе.

– Мы не одни такие, – сказал я ей.

Римский аэропорт Фьюмичино по сравнению с ленинградским аэропортом Пулково, поразил нас и своими размерами, и количеством пассажиров в аэровокзале, и самолетов на поле. С того момента, как мы приземлились в Нью-Йорке, Америка сразу ошеломила и сразила нас. Нам казалось, что мы попали на другую планету. И начинались наши впечатления о стране с аэропорта Кеннеди. Фьюмичино казался игрушкой в сравнении с ним. В огромном здании аэропорта все находилось в непрерывном движении. Масса торопившихся во все стороны людей: улетающих, прилетающих, встречающих, провожающих. Людей с улыбками и со слезами, сосредоточенных и веселых, с радостными лицами и с расстроенными, с красивыми чемоданами и с огромными мешками и сумками, с одиноким цветком в руке и с огромными букетами, еле помещающимися в руках. Особенно впечатляли полицейские – все как на подбор, огромные, с висящим на ремнях большим пистолетом на одном боку и с дубинкой, наручниками и переговорным радио на другом. Многие из них были чернокожими. Пассажиров нашего самолета встречали представители ХИАСа. Когда они вывели всех наружу, нас ошарашил нескончаемый поток длиннющих машин, медленно проплывающих мимо. Мы с Валей молча оглядывались, чувствуя себя подавленными и даже раздавленными этой совершенно необычной и пугающей нас действительностью, которая с этого момента становилась нашей жизнью. У мамы впервые после поездки на поезде из Вены в Рим лицо выражало растерянность и ужас.

* * *

Некоторых эмигрантов, включая нашу семью, посадили в автобус и повезли в аэропорт Ла-Гуардия. Он хоть и был намного меньше предыдущего аэропорта Кеннеди, но все, что в нем находилось и его окружало, было такое же шумное, многолюдное, многомашинное и большое. Когда мы выходили из автобуса, пошел моросящий дождь, совсем как в Ленинграде.

Нас посадили в самолет, где мы оказались единственными эмигрантами. Через час он уже приземлился в Олбани. В отличие от Нью-Йорка, небо тут было безоблачным и светило яркое солнце. Это сразу прибавило нам настроения. Спускаясь по трапу, мы увидели встречающих: пожилую женщину и молодого человека. В руках у них были цветы, и они улыбались нам с такой радостью, словно встречали очень близких людей после долгой разлуки. Мы обнялись. Женщина особенно долго обнимала маму. Была она примерно ее возраста, может быть, немного моложе. Они расцеловали Машеньку и дали ей очередную игрушку: плюшевого мишку, с которым Маша спала чуть ли не до своего замужества. Мы все с трудом разместились в стареньком коричневом «Саабе», за руль которого сел худенький парень в очках и с типичной еврейской внешностью. Он представился Россом. Женщина представилась Ханной.

Мы проехали уже около часа, а по обеим сторонам дороги все еще продолжали мелькать одно- и двухэтажные дома, в основном облицованные виниловыми панелями, хотя изредка встречались и кирпичные.

– А когда будет город? – по-английски спросил я.

– Это и есть город, – ответил Росс.

Мы с Валей недоуменно переглянулись; наше радужное настроение сразу исчезло, и лица у нас помрачнели. К маме же вернулось выражение ужаса. Наконец Сааб замедлил движение и повернул на боковую улицу. Перед нами раскинулся трехэтажный жилой комплекс из красного кирпича. Перед домами были высажены деревья. Мы остановились около одной из парадных. Росс помог нам выйти и взял чемоданы. Я, несмотря на его сопротивление, забрал у него один. Последней вышла Ханна.

– Все квартиры в комплексе заняты, поэтому мы вам сняли двуспальную в бейсменте, – сказала Ханна. – Но это временно, пока не освободится какая-нибудь другая.

– Что она сказала? – встревоженно спросила Валя, увидев мое помрачневшее лицо.

– Нас поселили в подвале, – перевел я.

– В подвале?! – вскричала мама. – Я никогда в своей жизни не жила в подвале!

У мамы из глаз потекли слезы.

Я перевел Ханне, что сказала мама.

– Я вас понимаю, моя милая. Но это буквально на пару месяцев, не больше, – сказала женщина.

Я опять перевел это маме.

– Я могу уехать обратно в Рим? – спросила мама и добавила: – Я по-французски говорю.

– Конечно, нет. Но можно попробовать вернуться в Союз. Надо будет обратиться в посольство. Скорее всего из-за пропаганды они на это пойдут.

– Чтобы все там надо мной в Ленинграде насмехались?! Нашел дуру.

* * *

Уже в который раз забегая вперед, расскажу коротенькую историю. В Джерси-Сити на улице Ван-Вагена, где жило много эмигрантов из СССР, поселилась семья с двумя детьми, не помню, из какого города. Они устроились на какую-то работу, дети пошли в школу. Но им в Америке категорически не нравилось. И с языком у них не налаживалось. Короче, прожив здесь немногим больше года, они решили вернуться обратно. Консульство СССР с большим удовольствием пошло им навстречу. Правда, была маленькая загвоздка: дети, уже подростки, уезжать категорически отказывались. Дело дошло до суда, но сделать они ничего не смогли, и им пришлось уехать вместе с родителями. Прожив в «совке» год, они быстро вспомнили, что к чему, и опять решили вернуться в Америку. То, что американцы их приняли, никого не удивило. Удивило другое: как их опять выпустил советский ОВИР.

* * *

Мы спустились на две ступеньки вниз. На площадке было две двери. Росс открыл правую.

– А здесь живет профессор университета, – показала на левую дверь Ханна, и я перевел маме.

– Да хоть сам президент Америки, – буркнула мама.

Дверь с лестничной площадки вела сразу в комнату. Коридора не было. Комната была большая, с бежевым карпетом от стенки до стенки. Из мебели был диван и два кресла по бокам. Перед диваном – стеклянный журнальный столик. На специальном столике у противоположной стены стоял большой телевизор. Единственным, что напоминало о подвале, было узкое окно, которое чуть возвышалось над землей. Все, что дальше говорила Ханна, я переводил Вале с мамой.

– Пойдемте, я покажу вам квартиру, – улыбаясь, сказала Ханна и прошла через арку в маленький коридорчик с двумя дверями. Ханна открыла левую.

– Это главная спальня, – сказала она и отступила в сторону.

В широкой спальне стояла огромная кровать, по обеим сторонам которой были две тумбочки с большими лампами. Между кроватью и окном стояла маленькая детская кроватка.

– Какая большая, – улыбаясь, сказала Валя и поблагодарила Ханну по-английски.

– А это вторая спальня, – сказала Ханна, открывая вторую дверь. – Для вас, мадам, – улыбаясь, сказала она, обращаясь к маме.

Мама лишь заглянула внутрь и, ничего не сказав, сразу отвернулась. Ханна поняла, что мама всем недовольна, и перестала ей улыбаться.

– Это ванная комната, – сказала Ханна, открывая третью дверь в коридоре.

Ванная была довольно большая, совмещенная с туалетом. На стенке на крючках висели полотенца, на раковине стояли два стакана с четырьмя зубными щетками и три куска мыла в трех мыльницах. Затем Ханна через арку в коридоре провела нас на кухню. Показала, как без спичек включается газовая плита, открыла огромный холодильник, наполненный продуктами, открыла подвесные полки с посудой, включая керамический сервиз. На столе стояла ваза, наполненная фруктами. С самого начала, когда мы спустились в подвал, я искоса наблюдал за Валей. Как всегда, при одном только взгляде на ее лицо можно было моментально определить ее настроение. Когда мы спускались в подвал, Валя сразу растерялась и беспомощно посмотрела на меня. Но как только мы вошли в квартиру, и она увидела большую хорошо обставленную гостиную с огромным телевизором, которого у нее никогда в жизни не было, подвал был сразу забыт, и на ее лице появилась первая улыбка. По мере того, как мы передвигались по квартире, переходя из комнаты в ванную, улыбка с ее лица уже не сходила. Кухня же Валю как истинную женщину привела в наибольший восторг: она смотрела на все эти сервизы, кастрюли, сковородки, и глаза у нее сияли от удовольствия.

Уходя, Ханна сказала, что завтра воскресенье, а в понедельник, в десять утра, за нами заедет Росс и отвезет нас в еврейскую организацию, где мы обсудим наше дальнейшее устройство. Переводчика они заказывать не будут, так как видят, что я прекрасно говорю по-английски.

– Сегодня и завтра ожидается очень жаркий день. Аж под сто градусов по Фаренгейту. Это где-то под сорок градусов Цельсия. Во всех квартирах есть наружные кондиционеры, кроме квартир в бейсменте. Поэтому у вас висят большие вентиляторы. Но повторяю: вы пробудете здесь не больше месяца. А пока отдыхайте. Пройдитесь, посмотрите город, – сказала Ханна, которая, видимо, была у них за главную.

Когда они уехали, мама подошла к окну и стала смотреть наружу. За окном был огромный пустырь, за которым вдалеке виднелись деревья.

– У меня квартира была на четвертом этаже с балконом. А перед домом росли деревья, – сказала она с горечью в голосе. – Приехали в Америчку. Они прежде, чем зазывать, предупреждали бы, куда нас заселять будут.

– Мама, я что-то не помню, чтобы тебя кто-то в Америку зазывал. Это, кажется, тебе было невтерпеж все бросить и посмотреть мир. Ну и как? Посмотрела?

– До женитьбы ты таким хамлом не был, – сказала она и вызывающе посмотрела на Валю.

Я уже собрался ответить, но Валя, положив мне руку на плечо, покачала головой, и я сдержался. На следующее утро после завтрака мы нарядились в купленную в Италии одежду. На Вале был белый с цветными аппликациями свитер, я надел серебристый бархатный пиджак с синей рубашкой и с галстуком. Мама тоже долго выбирала, что бы ей надеть понарядней. Наконец, усадив также принаряженную Машеньку в складную коляску, мы вышли на улицу и медленно зашагали в противоположную сторону от аэропорта. Наш комплекс оказался единственным трехэтажным кирпичным сооружением на нашем пути. Все остальные дома были одно- и двухэтажные, облицованные дешевыми и облезлыми виниловыми панелями, точно такими же, как и те, мимо которых мы проезжали из аэропорта, только в куда худшем состоянии. На крыльце каждого дома сидели черные женщины, большинство из которых были в бигудях, и черные мужчины с обязательной бутылкой пива в руке. Перед домами оравы черных детишек, визжа, плескались в сильных струях воды, бьющих из открытых пожарных гидрантов. Когда мы, нарядные, торжественно проходили мимо, сидящие на своих крыльцах черные обитатели провожали нас недоуменными взглядами. Даже дети прекращали свои игры и, раскрыв рты, смотрели нам вслед. Прошли мы так недолго. Солнце пекло неимоверно, и мы совершенно взмокли. В добавок к этому казалось, что конца наблюдавших за нами с открытыми ртами черных зрителей не будет.

– Все! Пошли обратно, – сказал я минут через двадцать.

Мы молча развернулись и пошли домой. Дома мама наполнила ванну холодной водой и долго приходила в себя. Вечером к нам пришли и подключили телефон. Это поразило даже маму. В нашей бывшей стране люди могли всю свою жизнь прожить без телефона.

* * *

На следующий день, как и договаривались, ровно в десять часов утра за нами заехал Росс на своем стареньком «Саабе», и мы поехали в Еврейский центр. Машина довольно долго кружила по городу, улицы которого ничем не напоминали ту, на которой мы вчера устроили демонстрацию итальянской моды. Сначала мы проезжали по жилым районам города. Дома здесь были тоже одноэтажные и двухэтажные, но уже совсем другой архитектуры, аккуратненькие, очень ухоженные, утопающие в зелени. Перед каждым домом стояла одна, чаще две машины. На многих зданиях висели американские флаги. Всюду царила чистота, чувствовался достаток, покой и безопасность. Еврейский центр находился в двухэтажном доме из красного кирпича. Около входа висели американский и израильский флаги. В большом кабинете нас ожидали несколько человек, в том числе и Ханна. Как всегда, все сначала потянулись к Машеньке, которая получила очередную игрушку – большую куклу. Затем Ханна нас представила. Сначала они сразу сообщили мне, что с моей работой в американском торговом флоте, скорее всего, ничего не выйдет. Во-первых, я должен быть членом профсоюза, а попадание в профсоюз займет годы; во-вторых, на радиста надо сдать довольно сложный экзамен. Они протянули мне увесистый фолиант и сказали, чтобы я взял домой и ознакомился. Но в любом случае мне необходимо как можно быстрее устраиваться на работу. В моем файле написано, что я в России перед отъездом выучился на скорняка и даже успел поработать. Они связались с владельцем мехового магазина в Скенектади и договорились, что я завтра смогу зайти к нему. Скенектади был где-то в получасе езды от Олбани. Еще они дали мне на неделю сто долларов. Но предупредили, что, как только я устроюсь на работу, выплаты прекратятся. С мамой было все по-другому. Я должен буду пойти с ней в государственный офис, где ее оформят на специальную программу для пожилых иммигрантов, не имеющих американскую пенсию. Называется она SSI (Supplemental Security Income). Мама будет получать где-то около семисот долларов в месяц. Плюс к этому она будет получать специальные купоны на еду еще где-то на сто долларов в месяц. Также они ей найдут квартиру по «Восьмой программе», которая будет стоить намного дешевле. Но это все должно занять время. Особенно квартира. А пока мы должны будем жить вместе. То, что ожидало маму, было просто невероятно, но по ее лицу я видел, что она все равно была недовольна. Когда мы распрощались и сели в машину, она сразу же обрушилась на принимавших нас американских евреев.

– Как тебе это нравится?! Семьсот долларов в месяц. На все про все!

– Мама, семьсот долларов – это большие деньги. Ты держала такие деньги в руках? Я нет.

– А если мне нужна будет какая-нибудь шмотка? У меня помада уже кончилась! А какую я себе квартиру на эти гроши смогу снять? Чего это ты лыбишься?! От матери рады избавиться. В целом свете меня одну оставить!

– Евгения Самойловна, вас никто не выгоняет, – заступилась за меня Валя. – Не хотите жить отдельно – живите с нами.

Мама с недоумением посмотрела на Валю и отвернулась к окну машины. Я тоже посмотрел на жену, только в моем взгляде было недовольство. Здесь хочу заметить, что Валя обращалась к моим родителям, а я к ее – только по имени-отчеству. Мы с ней считали, что у человека есть только одна мама и один папа. Подъехав к нашему дому, Валя с Машенькой и мамой вышли из машины, а меня Росс повез в Скенектади, в меховой магазин. Мы поехали по той же дороге, только в обратную сторону, к аэропорту. Затем, съехав с шоссе, мы, покружившись немного, остановились около двухэтажного кирпичного дома со стеклянной витриной, в которой на манекенах были выставлены шубы. Над ней была большая надпись «Kozinski Furs» («Меха Козинского»). Когда мы открыли дверь, сразу зазвенел колокольчик. В небольшом, ярко освещенном помещении стояло несколько манекенов с каракулевыми и норковыми шубами. Там же, друг напротив друга, стояли два больших зеркала. За широким прилавком на стене тоже висели шубы. Буквально через минуту после звонка колокольчика распахнулась дверь сбоку от прилавка, и в помещение вошел высокий худощавый мужчина со светлыми волосами и приветливыми голубыми глазами.

– Здравствуйте. Вы Росс? А я Тед Козинский, – сказал мужчина, пожимая руку Россу. Затем протянул руку мне. – Вы Дэниел, да? – спросил Тед. Пожатие у него было мягкое и приветливое. – Пойдемте в мастерскую, – предложил он и пошел к двери.

Мы с Россом последовали за ним. Мастерская, куда мы вошли, была немногим больше мастерской Рафика: такой же большой стол с разложенной на нем шубой. За столом сидела молодая женщина и пришивала к шубе подкладку. В углу стояла скорняжная швейная машинка, очень похожая на машинку, на которой я работал у Рафика. У двери стояла большая овчарка, возбужденно помахивая хвостом. Ей, видно, было запрещено входить в магазин, и она ожидала хозяина внутри.

– Познакомьтесь, это Крис. Моя помощница. Это Росс, а это Дэниел. – Тед положил мне руку на плечо. – Я тебе о нем говорил.

– Привет, Дэниел, – сказала Крис и улыбнулась.

– Привет, – ответил я и улыбнулся в ответ.

– А это Билли. – Мужчина положил руку на загривок собаки и потрепал его. – Можешь его погладить. Он добрый.

– Я люблю собак, – сказал я, присел и, обхватив его морду, чмокнул в загривок. Билли зажмурился от удовольствия и положил мне лапу на плечо.

Тед порылся в столе и, достав пару маленьких кусочков каракуля, попросил меня их сшить. Я сел за машинку и уверенно их соединил. Хозяин магазина посмотрел на шов.

– Годится, – сказал он. – Но сейчас не сезон. Будешь помогать Крис. Первый месяц я буду платить три доллара в час. Если все пойдет хорошо, удвою. Когда начнется сезон, посмотрим. В обиде я тебя не оставлю. Ты где живешь?

– В Олбани.

– Если я тебя оставлю, надо будет перебраться в Скенектади. Квартиру мы тебе найдем. Сможешь начать в понедельник?

– Конечно!

– Тогда до встречи.

Прошло всего несколько дней с момента нашего приезда в Штаты, а у меня уже была и отдельная квартира, и работа. Пусть и квартира, в которой мы жили с мамой, но отдельная. Не коммуналка, как на Петроградской. Пусть и зарплата сейчас была смешная. Но я же только начал. Я уже не говорю о маме. Ей, не проработавшей и часа в Америке, будут платить пенсию и оплачивать бóльшую часть жилья. Теперь оставалось самое главное: нам с ней разъехаться. Пока не начались скандалы. Но много скандалов не потребовалось. Нужен был только один.

* * *

Прошло уже больше месяца, как я начал работать у Теда. Чем я там занимался, сейчас уже совершенно не помню. Уверен, что ничем серьезным. Но зато я целый рабочий день сидел за одним столом с Кристиной и разговаривал с ней. Она была большой любительницей поговорить и послушать. Так что мы делились своими историями из жизни. Это была неоценимая практика для моего английского. Кристина жила в Западной Германии, вышла замуж за американского солдата и, когда он демобилизовался, уехала с ним в Америку. Солдат был родом из Скенектади, где и поступил на работу на самое большое американское предприятие по производству электрических двигателей и оборудования «General Electric». Штаб-квартира этого предприятия и была в Скенектади. В Германии Кристина жила в маленьком городке, где у ее родителей был небольшой меховой магазин. Поэтому было естественно, что Крис, как ее все звали, поступила на работу к Теду. Но за год до того, как я устроился к ним на работу, с мужем Крис на предприятии произошло несчастье. Он недостаточно надежно что-то там закрепил, и это что-то сорвалось и, падая, задело его спину. Он остался парализованным до конца своих дней. А так как произошло это по его вине, то он, кроме пожизненной пенсии, никакой больше компенсации не получил. У Крис была квартира на втором этаже, где ее муж и находился, прикованный к постели, так что я никогда его не видел.

* * *

Относительно спокойная жизнь с мамой продолжалась где-то пару месяцев. Все это время мама после завтрака выносила из дома стул, ставила его около нашего подвального окна и смотрела на расстилающееся перед нами поле, покрытое густой зеленой травой, без единого деревца и без какой-либо живности. Лишь иногда перед ней мог проскакать зайчонок. При всем том, что я не мог простить ее за брошенного отца, я испытывал к ней жалость за исковерканную ее собственными руками жизнь. Но обвинять саму себя за свои поступки и их последствия не было в маминых привычках. Поэтому раздражение, переходящее в злость, копилось в ней, пока наконец не вырвалось наружу. Причина была, конечно, самая ерундовая. Как-то Машенька простудилась, и у нее слегка поднялась температура. Пришло время обеда, и Валя начала кормить ее. Машенька отказывалась, начала плакать. И тут мама взорвалась. Говорить гадости она была мастерица. Сразу припомнила Вале все свои к ней претензии: как Валя соблазнила меня, польстившись на деньги и шмотки, и ее «антисемитизм», и ее деревенских родителей. Валя не отвечала, продолжая кормить Машеньку. Но тут мама выпалила самое обидное. То, что могло оскорбить любую женщину. Дело в том, что у Вали почернело несколько передних зубов. Как сказал зубной врач еще перед нашим отъездом, причиной была высокая концентрация кальция и фосфора в организме после родов. Это делает зубную эмаль более уязвимой к кариесу.

– Ты думаешь, ему не противно целовать твой гнилой рот?! – в запальчивости крикнула мама. И я увидел по ней, что она тут же об этом пожалела. Но было уже поздно. Валя не выдержала, зарыдала в голос и выскочила с Машенькой из кухни.

– Завтра же я снимаю квартиру в Скенектади. И больше ты нас не увидишь! – крикнул я и пошел успокаивать Валю. Опять, забегая вперед, скажу, что, как только у нас появились деньги, мы Вале поставили коронки.

Я тут же позвонил Россу и сказал, что мне срочно нужно в Еврейский центр. На мое везение, там была Ханна, которая очень симпатизировала Вале. Я рассказал о скандале. Сказал также, что мама никогда не любила Валю, что скандал этот долго назревал, и что нам необходимо разъехаться. Я постараюсь найти квартиру подешевле, и, если они смогут первое время, пока я на испытательном сроке, мне немножко доплачивать, я буду очень благодарен. Если нет, я попробую найти вторую работу. Ханна меня успокоила. Они снимут для мамы однокомнатную квартиру в более дешевом доме, а разницу будут выплачивать мне, пока мне не повысят зарплату. Вернувшись домой, я сказал Вале, что завтра же сниму квартиру в Скенектади. Потом зашел к маме и сказал, что мы с ней разъезжаемся. Мы уезжаем в Скенектади, а ей Еврейский центр снимет другую квартиру. Так что она может жить спокойно и забыть о нас. Выйдя из комнаты, я услышал, как мама заплакала. Но жалости у меня к ней в ту минуту не было.

На следующий день я сказал Теду, что после работы пойду искать квартиру в городе. Он одобрил мое решение и сказал, что посмотрит объявления в газете. Через несколько минут он показал газету с подчеркнутыми объявлениями.

– Вот эта. – Тед указал на объявление. – Минут пять пешком от нашего магазина. Я позвонил хозяину и договорился, что ты завтра зайдешь. Приезжай на работу попозже вместе с женой. Наконец-то я с ней познакомлюсь. Пойдете, посмотрите квартиру. Она сможет одна вернуться домой?

– Конечно.

Увидев на следующий день Валю, Тед от восторга всплеснул руками и обнял ее. Крис расцеловалась с Валей, взяла Машеньку на руки, прижала к себе и долго не отпускала. По нашим с ней разговорам я знал, что она всегда мечтала иметь ребенка.

– Выйдете из магазина и пойдете налево. Вторая улица направо. Пойдете по левой стороне. Почти сразу будет пиццерия «Pizza Hut». За ней небольшой пустырь, а за ним – ваш дом. Квартира на первом этаже, хозяин живет на втором, но дома его почти никогда не бывает. Так что он вчера занес ключ. – Тед протянул мне длинный ключ на цепочке.

Я поблагодарил его, и мы вышли из магазина. Проходя по улицам, я поймал себя на мысли, что, не встретив ни одного черного лица, почувствовал облегчение. И наоборот, во время нашей первой прогулки по Олбани, когда мы шли по улице, населенной только черными, я почувствовал себя не только неловко, но и неуютно. И не являются ли эти такие разные ощущения признаком самого настоящего расизма. И я, испытавший на себе антисемитизм, должен знать, что и тот ничем не отличается от расизма. И мне должно было быть за себя стыдно. Но я этого стыда не испытывал.

Тед был прав. Буквально через пять минут мы остановились около маленького двухэтажного дома, который, как и большинство домов, был облицован видавшими виды светло-голубыми виниловыми панелями. К маленькому крыльцу вели две ступеньки. Мы поднялись, и я открыл дверь. Прихожей, как и в нашей квартире, не было, и мы сразу попали в небольшую комнату. С правой стороны от двери под окном стоял довольно потертый диван, рядом – такое же потертое кресло. У противоположной стены на тумбочке стоял малюсенький телевизор. С левой стороны была дверь, ведущая в маленький коридор. По его правой стороне была дверь в крошечную спальню, в которой, занимая почти всю площадь, стояла кровать. С правой стороны кровати стояла тумбочка, а с левой – небольшой шкаф. По правой стене оставалось немного свободного места, где можно было поставить детскую кроватку, которую еврейская община обещала нам подарить. Коридор упирался в кухню, которая была огромной, намного больше гостиной и спальни вместе взятых. В кухне стоял большой стол и было множество шкафов. Но они были совершенно пустыми. Всю посуду надо будет покупать.

– Я думаю, посудой центр нас обеспечит, – сказал я.

– А вдруг нет? – спросила Валя.

– Ты теряешь веру в еврейскую солидарность?

– Ты что?! – рассмеялась Валя. – А где здесь туалет и ванная?

– Я думаю, та дверь, – показал я на дверь напротив.

Я был прав. Оказалась, что ванная была пристроена к кухне. Она тоже была огромной и обитой кафелем под мрамор.

– Какая шикарная! – сказала восторженная Валя.

– Ты же понимаешь, что это имитация, а не мрамор.

– Какая разница. Я буду думать, что мрамор.

Когда наступила зима, а с ней и холода, вода в ванной частенько замерзала. Но до этого было еще далеко. Зато в первом письме, описывая новую квартиру, Валя похвасталась, что у нас ванная под мрамор. Мама вскоре тоже переехала в новую квартиру. Это была небольшая студия с кухней и отдельной ванной. Квартира была на третьем этаже. Русского общения у мамы не было никакого. На английском она знала всего две фразы: «Please» и «Thank you very much». И довольно бойко ими обходилась. Но в Еврейском центре ей посоветовали пойти на курсы английского языка для вновь прибывших иммигрантов. Мама с радостью согласилась, правда, уже на курсах она сразу повела себя несколько высокомерно. Там моментально стало известно, что она не из каких-нибудь Черновцов, а из Ленинграда. Что в детстве у нее была гувернантка, и она свободно говорит по-французски. А в Ленинграде у нее остался муж – главный режиссер драматического театра и заслуженный деятель искусств, между прочим. На этих же курсах она познакомилась с одной женщиной, с которой вскоре подружилась. Звали ее Ира. Фамилии я не помню. Была она высокой блондинкой и русской. Но у нее была дочка от мужа еврея, который был отставным генералом. Генерала в эмиграцию, естественно, не пустили. Дочка была очень некрасивой, и Ира решилась на эмиграцию в надежде, что в Америке обязательно найдет ей мужа. Пока это не осуществлялось. Ира жила в современном многоэтажном доме, где обосновалось много иммигрантов. Квартир свободных в доме не было, но Ира, пользуясь своим статусом генеральши, сумела пропихнуть мою маму вне очереди. За деньги, разумеется. Которые мама одолжила у этой же Иры.

Письма из дома нам с Валей приходили в основном от Ленуси. Иногда писал письма и отец. Писал он и маме. Однажды и Валя получила письмо от своей бывшей сослуживицы. Та написала, что тоже собирается в эмиграцию. Ленуся сказала ей, что и наш отец в последнее время стал подумывать об отъезде. Если он решится, она без проблем возьмет его с собой. О том, что отец будет жить с матерью, не могло быть и речи. Только с нами. Хотя с мамой мы уже помирились. На этом, конечно же, настояла Валя. Все последнее время я ни о чем другом, кроме как о приезде отца, думать не мог. И разговоры мы с Валей вели в основном об этом же. Матери о возможном приезде отца я решил пока не говорить.

За время наших ежедневных бесед с Крис мы с ней быстро подружились, и она стала приглашать нас с Валей и Машенькой погулять в красивый парк. Наступала осень, и деревья приобретали необыкновенную красно-золотистую окраску. В один из последних дней октября, когда погода с утра обещала быть солнечной и безветренной, Тед отпустил нас с Крис поехать на природу. Она заехала за нами. Когда мы уже рассаживались в машине, на велосипеде подъехал почтальон. Он протянул Вале письмо, и мы тронулись в путь. Письмо было от Валиной сослуживицы. Она распечатала конверт и стала читать. Вдруг она остановилась и с ужасом посмотрела на меня. Я взял из ее рук письмо. В первой же строчке было написано, что тринадцатого сентября скончался мой отец. Крис поняла, что что-то произошло, и резко затормозила. Я попросил ее вернуться домой. Дома я зашел в спальню, закрыл за собой дверь, сел за стол и прочел письмо до конца. Отец скончался внезапно и мгновенно. У него случилась аневризма сердца.

Я знал, что мой отъезд убил отца. Или, как минимум чтобы пощадить мою совесть, приблизил его смерть. Ну а что, если поставить вопрос совсем жестко? Если бы я тогда твердо знал, что с нами произойдет в Америке? Или то, что совершенно определенно стало бы с нами, если бы мы остались и продолжали бы жить в современной России. Уехал бы я тогда, зная, что это убьет моего отца, которому уже было семьдесят два года и у которого было больное сердце? Я знаю, что задаю себе очень жестокий вопрос. Но тем не менее я его задаю. А ответа на него не знаю.

* * *

О переезде в Нью-Йорк я подумывал уже давно. Как бы мне ни было хорошо у Теда, мне уже давно осточертела провинция. К тому же Нью-Йорк считался не только финансовой и культурной столицей мира, но и пошивочным и меховым центром Америки. Плюс к этому ни в Олбани, ни в Скенектади друзей у нас не было, и мы с Валей очень соскучились по общению. Нью-Йорк же был просто наводнен иммигрантами из России. Особенно Бруклин, один из районов которого, Брайтон-Бич, назывался Маленькой Одессой. Вторым русским районом считался Квинс. От Теда я не стал скрывать, что хочу перебраться в Нью-Йорк. И он, как бы ему ни хотелось со мной расставаться, мое желание одобрил. Мама, узнав, что я еду искать работу в Нью-Йорке, обрадовалась и сразу напросилась со мной. У нее в одном из боро[11] Нью-Йорка Квинсе, в районе Фар-Рокуэй, жила ее давняя подруга Белла. В Нью-Йорк мы с мамой поехали на автобусе. На следующий же день, оставив маму у подруги, я с утра поехал в Манхэттен.

Выйдя из метро на Тридцать четвертой улице, я пошел на Седьмую авеню, где находилось много скорняжных и пошивочных магазинов и ателье. В первом же из них мне посоветовали пойти в скорняжный профсоюз, который состоял в основном из евреев. К еврею, иммигранту из России, они наверняка отнесутся благожелательно. Так оно и было. Расспросив меня, чем я занимался раньше, они посоветовали мне пойти сначала учеником в большую мастерскую. Они мне дали рекомендательное письмо в магазин «Меха Алекса». Алекс был хозяином магазина, при котором было ателье по пошиву шуб, жакетов, меховых воротников. В меховом бизнесе в основном работали евреи и греки. Евреев было больше. Сам Алекс был греком. И в самой мастерской работал лишь один старый еврей, который перед остальными мастеровыми греками пресмыкался. А они над ним в открытую издевались. Делали они это, конечно же, на своем языке, но смысл понять было нетрудно. Довольно быстро они стали посмеиваться и надо мной. Но надо было отдать им должное: работники они были превосходные. Ловкие, быстрые. Швы у них получались тонюсенькие, и из-под их рук выходили прекрасные шубы. В основном норковые, но попадались и лисьи, и даже соболиные. У Алекса была богатая клиентура. И сам магазин был довольно элегантным. На его фоне магазин Теда выглядел меховой лавкой. Алекс, как и Тед, когда я пришел к нему в первый раз, посадил меня за машинку и посмотрел, как я с ней обращаюсь. Потом он мне дал две недели испытательного срока и посадил за первый стол с машинкой прямо за ним. Алекс был среднего роста и довольно приятной наружности. И как человек он был тоже приятный и добрый. Чего нельзя было сказать о его жене, которая руководила двумя гречанками, пришивающими к шубам подкладку. Алекс целый день стоял на ногах у своего стола, на котором раскраивал шубы. Видно, у него от постоянного стояния болела спина, потому что он все время переминался с ноги на ногу, и очень часто его лицо искажала гримаса боли.

Я не помню, как звали того единственного еврея, работающего в мастерской, но Алекс поручил ему опекать меня. Греков было человек пять. Рты у них не закрывались, говорили они громко, напоминая собачье тявканье, и даже шум мощного вентилятора, всасывающего пропитанный частичками меха воздух, не в состоянии был их заглушить. Так проходили мои дни в мастерской. И у меня все чаще и чаще стала возникать мысль: неужели это то, чем я хочу заниматься всю свою жизнь, проведя ее среди этих людей. И каждый раз я сам себе отвечал: «Ни за что!» Но дальше этого мои мысли не шли. Я решил, что еще слишком рано принимать какие-либо решения. Время возьмет свое. Сейчас же надо зарабатывать деньги, устроиться с жильем в Нью-Йорке и перевезти сюда семью. Вале я звонил каждый день. Америка, помимо всего прочего, потрясла меня своим телефонным обслуживанием. В «Совке» люди могли прожить всю жизнь, не имея телефона. Получив квартиру, новые жильцы моментально записывались в очередь на телефон и годами ждали, когда их подсоединят. Когда мы впервые вошли в нашу квартиру в Олбани, в этот же вечер к нам пришли из телефонной компании и подсоединили телефон. То же самое было и в Скенектади. Звонил я обычно поздно, когда Машенька уже спала, и мы могли свободно поговорить. Я сказал ей, что, похоже, хозяин мной доволен и после испытательного срока оставит меня на работе. Так что я скоро начну подыскивать квартиру, а она должна потихоньку начинать собирать вещи. Мне же она рассказывала о своем житье-бытье. С ней за это время произошло несколько событий, которые окончательно убедили ее в том, что Америка – прекрасная страна, и в ней живут прекрасные люди. Первый случай был, когда она пошла с Машенькой в магазин за покупками. Магазин был недалеко от нашего дома. Когда мы в него ходили, мы были единственными пешеходами на улице, и на нас все смотрели из своих проезжающих мимо машин. Особенно когда мы возвращались с продуктами домой. Как-то, несколько дней назад, в магазине, пока Валя доставала с прилавка бутылку молока, Машенька случайно смахнула коробку яиц на пол. Яйца в коробке, естественно, разбились. У Вали с собой денег было только на бутылку молока, яйца же стоили дороже.

– Представляешь, я заплакала, – сказала Валя. – Меня увидела продавщица, подошла с тряпкой и спросила, почему я плачу. Я ей на своем корявом английском объясняю, что у меня есть деньги только на бутылку молока. Заплатить за яйца я не могу. Продавщица рассмеялась. Они же разбитые, ты не должна за них платить. Можешь представить такое в Союзе? Да заплатила бы как миленькая.

В следующий раз она мне рассказала еще один случай. Тут она уже не выдержала и даже заплакала. Я помню, как она несколько дней назад сказала мне по телефону, что у нее разболелся зуб. Я позвонил Россу и спросил, к какому дантисту община посоветует Вале пойти. Тот дал мне имя, адрес и объяснил, каким автобусом ей добираться. И добавил, что врач с нее денег не возьмет. Валя уже сама позвонила дантисту и, взяв Машеньку, поехала к нему. Врач действительно денег за работу не взял. Но и вместо того, чтобы залечить зуб, просто его вырвал. Хорошо еще, что зуб был самый задний, невидный. Выйдя от врача, она села на автобус и поехала домой. Села она на заднее сиденье и рядом положила усталую Машеньку, которая моментально заснула. Проехав полчаса, Валя увидела, что они едут где-то не там. По какому-то лесу. Она, оставив спящую Машеньку, подошла к шоферу и стала ему говорить свой адрес. У нее после наркоза еще не отошел язык, и шофер не понял ни одного слова из того, что она говорила. Тут Валя вспомнила, что у нее в кармане пальто письмо в конверте из Союза с ее адресом. Она показала его шоферу, тот отрицательно покачал головой и что-то ей сказал. Валя поняла, что она села не на тот автобус, и заплакала. Водитель еще раз посмотрел на конверт и что-то стал говорить пассажирам. Те сразу стали единодушно что-то ему отвечать. Тот заулыбался, сказал Вале: «О’кей», и стал разворачивать автобус. Когда минут через сорок он остановился около нашего дома в Сенектади, и она, взяв Машеньку на руки, подошла к шоферу и, чмокнув его в щеку, стала выходить, весь автобус зааплодировал. Валя не выдержала и заплакала во второй раз.

– Данька, вот скажи. У нас стали бы пассажиры терять столько времени потому, что какая-то баба села не в тот автобус? Да никогда! У нас даже в голову бы никому не пришло попросить такое. Если я напишу об этом домой, мне никто не поверит.

О том, чтобы снимать квартиру в Фар-Рокуэй, не могло быть и речи. Слишком далеко. И тут я вспомнил о Науме Каждане, с которым познакомился в самолете из Рима. Он летел к родственникам в Бруклин и дал мне номер своего телефона. Я позвонил ему и сказал, что ищу квартиру. Каждан сказал, что в Бруклине или в Квинсе это не проблема, но он знает одного американского адвоката по фамилии Гольдберг, который помогает русским иммигрантам снимать классные квартиры в Джерси-Сити, в квартале от метро и в двадцати минутах от Манхэттена. Занимается он этим не за красивые глазки. Он решил идти в политику. И, помогая иммигрантам, этим зарабатывает себе политический капитал. Я позвонил этому Гольдбергу. Он мне дал адрес дома в Джерси-Сити и сказал, что позвонит в их офис. Метро, которое ходило в Джерси-Сити, было новее и дешевле, чем метро в Нью-Йорке. Тогда билет стоил только двадцать пять центов. Станция в Нью-Йорке была всего в пяти минутах ходьбы от магазина Алекса. В Джерси-Сити метро было на бульваре Кеннеди, в двух кварталах от Ньюарк-авеню, где находился дом. Я уже почти подходил к нему, когда из-за угла появилась молодая женщина в сопровождении двух мужчин, одного из которых она держала под руку.

– Здравствуйте. Вы живете в этом доме? – поравнявшись с мной, спросила она на русском.

– Собираюсь, – ответил я и добавил: – Вам не кажется, что, если на нашего брата из России надеть рыцарские доспехи и опустить забрало, все равно можно безошибочно определить, что он русский?

– Вы правы. – Женщина громко рассмеялась. – А мы завтра сюда переезжаем. Так что будем соседями. Меня зовут Марина, это мой муж – Миша. – Она кивнула в сторону высокого мужчины, которого держала под руку. – А это наш приятель – Вовочка. Он уже живет в соседнем доме. Но у него постоянный насморк, и с ним скучно, а с вами, похоже, будет весело.

Вовочка с обидой посмотрел на Марину. Я к нему присмотрелся – у него действительно на носу висела капелька.

– Миша Маркелов, – протягивая руку, представился муж женщины. – А как насчет водолазного костюма? Неужели и это не спасет нашего брата?

– Ни за что! Нашему брату не замаскироваться, мистер Маркелов. Даже не пытайтесь.

– А как вас величать? – спросил мужчина.

– Даня. Вы в какой квартире живете? Если это, конечно, не государственная тайна.

– Тайна, – ответил Миша. – Но вы же все равно разузнаете. Мы живем в этом доме. – Миша показал на высокий бетонный дом у себя за спиной. – Квартира 7-G. А этот сердцеед, – Миша положил руку на плечо Вовочки, – в том же комплексе, но в домике поменьше.

– Вы один или с семьей? – спросила Марина.

– С семьей. Они пока в Скенектади.

– Вы от Гольдберга? – поинтересовался Маркелов.

– От него.

– И мы. Ну, тогда до встречи. Заходите. 7-G, – напомнил Маркелов.

Семнадцатиэтажный дом по адресу Ньюарк-авеню, 750 был современным, построенным из бетонных плит. Находился он на углу бульвара Кеннеди, центрального проспекта Джерси-Сити и Ньюарк-авеню. Дом входил в жилой комплекс, состоящий из четырех корпусов. Все они отличались друг от друга размерами, архитектурой и жильцами. Их дом был самый высокий, стоял на широченном бульваре Кеннеди и был как бы визитной карточкой жилого комплекса, принадлежащего компании «Гренадер». Офис комплекса находился именно в этом доме, и поэтому он содержался в идеальной чистоте. Дом состоял из студий, двухкомнатных и трехкомнатных квартир, поэтому многодетных семей не было. В дом заселялись в основном по рекомендациям от таких, как Гольдберг, или при помощи взяток. Поэтому черных в доме совсем не было, но было много индусов и русских. В небольшом офисе, когда я назвался и сказал, что меня послал Гольдберг, менеджер, молодая симпатичная женщина, протянула мне ключ и предложила сначала посмотреть квартиру.

Квартира 15-C находилась на пятнадцатом этаже. Лифт был большой, из ребристого металла. Квартира, в которую я вошел, оказалась очень просторной и светлой. Окна в ней были от самого пола до потолка, а в большой гостиной был даже балкон. Коридор из гостиной вел на кухню и в две спальни: одну – маленькую, детскую; другую – большую, так называемую, мастер-спальню. Напротив нее была ванная, совмещенная с туалетом. Пожалуй, единственным минусом была маленькая кухня, которые в Америке назывались «голливудскими». Она была узенькая, и места для кухонного стола в ней не было. Мне сразу вспомнилась наша огромная кухня в Скенектади. Но там все остальное было убогим; здесь же вся квартира была великолепна. Я представил, что будет с Валей, когда она войдет сюда. Я спустился обратно в офис и сказал, что беру ее. Квартира стоила восемьсот долларов в месяц. Алекс мне платил триста долларов в неделю ученических. Так что, пока он не переведет меня на постоянную, придется где-нибудь подрабатывать.

Я позвонил Вале и сказал, что снял классную квартиру. Она должна собрать вещи, а я найду кого-нибудь, кто сможет нас перевезти. Приехав в Америку, я, имея советские водительские права, сдал только письменный экзамен и получил американские права. Но машины у меня не было. Вечером, прихватив бутылку вина, я зашел к Маркеловым. Узнав, что мне нужно перевезти жену из Скенектади, они сказали, что в соседнем доме живет один парень, у которого есть машина. Сам он, считая себя художником, не работает, поэтому от приработка не откажется. Получив его адрес, я пошел к нему. Звали его Кирилл, и жил он в семьсот десятом доме на третьем этаже в студии, заставленной его холстами без рам. Полотна, на мой взгляд, были чудовищными, да и сам он был довольно несимпатичным. Но дверь мне открыла красивая женщина, вылитая актриса Бетт Дэвис. Она представилась Броней. На ней был домашний халат, и я решил, что она его жена. Но, как потом оказалось, они только собирались пожениться. Студия, несмотря на уродливые холсты Кирилла, была довольно элегантно обставлена: современная мебель, большая черно-белая фотография городских крыш – скорее всего, парижских – на стене. На кухне над плитой висели медные сковородки и кастрюли. Кирилл перевезти мою семью согласился, и за довольно разумные деньги: триста долларов плюс мой бензин. При разговоре со мной он жутко матерился. Делал он это в присутствии Брони, и я чувствовал себя от этого очень неловко. Ей тоже было явно не по себе.

В который уже раз забегу вперед и расскажу о судьбе этой необыкновенной женщины. Была она не только очень красивой, но и необыкновенно мягкой и интеллигентной. Через какое-то время, когда мы уже жили в Джерси-Сити, мы с Валей получили от Кирилла приглашение на их свадьбу. Я до сих пор не мог поверить, как такая женщина могла выйти замуж за этого урода и хама. Но буквально за несколько дней до свадьбы у них все расстроилось, и Броня переехала к сестре в маленький городок на севере Нью-Джерси. Там она познакомилась с молодым человеком, переехавшим в Штаты из Израиля. Они начали встречаться и вскоре поженились. У них родились две очаровательные девочки. Как-то вся семья возвращалась домой с чьего-то дня рождения. Было очень поздно, муж Брони выпил, и поэтому машину вела она сама. На маленьком железнодорожном переезде почему-то не сработал шлагбаум. Их машина вдруг заглохла и была сметена железнодорожным составом. Вся семья погибла мгновенно.

Возвращаюсь к нашему переезду в Джерси-Сити. Квартира была совершенно пустой, и мне надо было приобрести необходимую мебель. Наш матрас и детскую кроватку я собирался перевезти из Скенектади. Необходим был хотя бы обеденный стол со стульями. Мягкую мебель я решил приобрести вместе с Валей. У нас с ней вкусы совпадали, но все же я хотел, чтобы она в этом участвовала. Денег на мебель у меня, естественно, не было, поэтому я собирался купить ее в рассрочку. Перед тем как выехать из Джерси-Сити, я позвонил жене. Она все уже собрала, но вчера она была в состоянии ужаса. Она зашла в узенькую кладовку за чемоданом и захлопнула за собой дверь. Открыть ее можно было только снаружи. Машенька сидела на полу на кухне и играла со своими игрушками. Валя позвала ее, но Машенька не отвечала. Чтобы не напугать дочку, Валя стала тихонечко стучать в дверь. Машенька перестала играть и подошла к кладовке.

– Машенька, ты видишь в замке ключ?

– Да.

– Пожалуйста, пододвинь стул, заберись на него и поверни ключик налево. Сможешь?

– Смогу.

* * *

– И представляешь, она подтащила стул, взобралась на него и открыла дверь. Ну не гениальная ли у нас дочь?

– Есть в кого, – улыбаясь, ответил я.

Когда мы подъехали, Валя была полностью готова. Мы привязали матрас к крыше, чемодан и сложенную кроватку положили в багажник и тронулись в путь. Матрас стал вздыматься и хлопать по крыше автомобиля. Кириллу пришлось прилично сбавить скорость. Наконец, когда уже стало темнеть, мы подъехали к дому. Мы затащили все вещи в лифт и стали подниматься. Я увидел, как Валины глаза наполнились слезами.

– Я думала, что я уже никогда не зайду в лифт, – словно извиняясь, сказала она.

Войдя в квартиру, я взял Машеньку на руки и повел Валю на балкон. Перед нами, весь в огнях, простирался Джерси-Сити. Далеко впереди светилась дуга Пулаского Хайвэя, по которому, пронизывая темноту своими фарами, маленькими букашками торопились в обе стороны автомобили. Валя, уже не сдерживаясь, заплакала.

– Добро пожаловать в Америку, – сказал я, обнял ее и поцеловал в губы.

С тех пор я считаю, что наша жизнь в Америке началась в июле семьдесят восьмого года.

Когда мы вернулись в комнату, нам позвонили Маркеловы. Они велели немедленно идти к ним. Стол уже накрыт. Мы спустились на седьмой этаж. После бурного знакомства и тисканья Машеньки все сели за стол. У Маркеловых была двенадцатилетняя дочь Анечка, которая потом забрала Машеньку в свою комнату. Вернулись мы к себе совсем поздно. Я нес заснувшую дочь на руках. Так началась наша дружба с Маркеловыми, которая не прекращается и до сих пор, хотя сами Маркеловы уже давно разошлись, и мы все разъехались по разным штатам этой огромной страны.

Подробно о Маркеловых я написал в своей последней книге «Поправка Джексона», в которой дал им фамилию Мартыновы. По той простой причине, что они стали в Америке нашими первыми настоящими друзьями, я не могу не описать хотя бы кратко их историю. Они оба не только были москвичами, но и жили в соседних домах, соединенных одним огромным двором. Мишка со школьной скамьи был влюблен в химию, а с химического техникума – в Марину. Окончив техникум, Миша поступил в Губкинский институт, или, как его все называли, в «Керосинку». Марина закончила медицинский техникум. В конце шестьдесят шестого года они поженились, а в мае шестьдесят седьмого у них родилась Анечка. Миша после окончания института получил распределение младшим научным сотрудником в Научно-исследовательский институт Медполимер. Он довольно быстро продвигался по службе и вскоре стал руководителем группы физико-химической лаборатории. Его заметили в научных кругах, и он был приглашен защищать кандидатскую в Институт физической химии при Академии наук. После защиты его ведущий профессор Емельянов предложил ему работу в Академии. В отделе кадров Миша, заполняя анкету, в графе «национальность» написал «русский», а в графе, касающейся родителей, написал фамилию и отчество мамы.

– Что же вы за нация такая, – посмотрев на Мишу уничижительным взглядом, сказала кадровичка. – Всюду пролезете.

– Я по отцу русский с фамилией Маркелов, – рявкнул Миша, протянул руку и вырвал у нее анкету. Тогда же и пришло решение покинуть «Совок». Так как у них была русская фамилия и русская внешность, они приехали в Америку при содействии Красного Креста. Марине Красный Крест предложил работу сиделкой у одной американской старушки. Несмотря на свой диплом об окончании медучилища, Марина, не раздумывая, согласилась. Во-первых, нужно было на что-то жить, пока Миша не нашел работу; но кроме того, это давало прекрасную возможность заговорить по-английски. Вот на этом этапе их жизненного пути мы с ними и познакомились. Миша, несмотря на свою отличную специальность, не мог найти работу. Вечерами он лежал на полу и просматривал объявления в газетах. Вакансии инженера-химика совсем не попадались, но зато часто мелькало слово: «bouncer», которого он не знал. Посмотрев в словаре и увидев, что оно переводится как «вышибала», Миша расхохотался. Вот за этим он и приехал в Америку. Но совсем неожиданно на помощь опять пришел Красный Крест. В компанию «US Testing» требовался инженер-химик. Представитель Красного Креста договорился о собеседовании, и Миша на следующий же день поехал в Хобокен, который находился в получасе езды от Джерси-Сити. Интервью прошло с блеском, и ему предложили пятнадцать тысяч в год. Для Миши это была совершенно фантастическая сумма.

После того как я перевез Валю с Машенькой в Джерси-Сити, мы стали видеться с Маркеловыми практически ежедневно. Мы собирались то у нас, то у них. Пили чай, иногда вино. И Валя, и Марина очень хорошо готовили, поэтому, когда была закуска, мы пили водку. И нещадно курили. А по субботам, оставив Машеньку с Анечкой, мы ездили в Нью-Йорк, вернее, в его самый богемный район ночных клубов Гринвич-Виллидж. Мы бродили по его центральной улице Бликер-стрит, которая была забита гуляющими до такой степени, что машины по ней не могли проехать. Нагулявшись, мы заходили в бар или кафе. Нашим любим местом был подвальчик на углу Бликер и Одиннадцатой улицы. Подвальчик был маленький и всегда забитый до отказа. Там играла группа из трех израильских музыкантов и выступала певица, тоже израильтянка. Она была совсем тощая, но с глубоким, чуть хрипловатым голосом. Казалось, что она всегда была или пьяная, или под наркотиками. Потом кафе закрылось, потому что певица умерла от передозировки. Эти наши чуть ли не ежедневные встречи нас очень сдружили. К тому же у нас оказалось очень много общего.

* * *

Наш дом стал постепенно заселяться русскими. В соседнюю с нами квартиру вскоре въехал Саша Серебрянников. Было ему, я думаю, под пятьдесят. Маленького роста, с широкими плечами, он обладал совершенно незабываемым лицом. Если бы он отрастил ленинскую бородку с усами, то кинорежиссеры наперебой приглашали бы его сниматься в роли вождя мирового пролетариата. Но его политические убеждения были полностью противоположными Ленинским. В Союзе он был довольно известным диссидентом и занимался распространением нелегальной литературы, доставляемой через американское посольство. Его несколько раз арестовывали. В последний арест ему дали выбор: или уматываешься за границу, или в лагерь. Саша был человеком разумным и выбрал политическую эмиграцию. Он написал книгу об убийстве Столыпина, которая вышла в Нью-Йорке в издательстве «Телекс». Приехав в Америку, он стал сотрудничать с Солженицыным, помогая тому собирать исторические материалы. У Серебрянникова была односпальная квартира, вся уставленная сделанными им самим книжными шкафами, забитыми книгами. Каждый вечер хоть на часок я заходил к нему поболтать. У Саши была язва желудка, и Валя каждое утро варила ему овсяную кашу, кастрюльку с которой ставила около двери, нажимала дверной звонок и возвращалась домой.

Следующим на семнадцатый этаж въехал Наум Медовой. В Москве он был кинорежиссером-документалистом. Надежды на работу в кино у Наума не было никакой, но в Нью-Йорке у него был дядя американец, который владел какой-то компанией. Дядя взял его к себе в бухгалтерию. После Медового на пятый этаж въехала семья Орловых. Леша Орлов был на год старше меня. Его жена Галя, маленькая, стройная блондинка – на пару лет младше. У них было двое детей: Петя, лет десяти, и дочка Маша, на год младше нашей. Были они тоже из Ленинграда, где Леша работал журналистом в спортивной газете. Первое время Леша служил в аэропорту «Кеннеди», где в специальном терминале для животных ухаживал за кроликами. Но проработал там он недолго и вскоре стал водить такси на Манхэттене, что приносило в десятки раз больше денег и было для его общительной натуры совсем необременительно. Так как я сам был любителем спорта, мы с ним быстро подружились и иногда вечерами ходили в спортивный бар смотреть игры Нью-Йоркской хоккейной команды «Рейнджерс». Мать Леши, Александра Орлова, была известным специалистом по Чайковскому. В Америке она перевела на английский и издала свою книгу о Чайковском, где впервые написала, что тот был геем[12]. В Советском Союзе, где Чайковский считался божеством в мире музыки, как Пушкин в мире поэзии, о книге Орловой даже не упоминали. Александра Орлова была довольно жесткой женщиной. Жила она вместе со своей очень мягкой сестрой в одном из домов на улице Ван-Вагенен, куда заселилось много русских иммигрантов. До них улица целиком принадлежала пуэрториканцам. Квартиры в наших домах стали на вес золота, и иммигранты из «Совка» потянулись на Ван-Вагенен. Там стояло три пятиэтажных дома из красного кирпича. Квартиры в них были намного просторнее наших, с паркетными полами. Но Ван-Вагенен была намного дальше от метро, и там жили пуэрториканцы. Мирно отдавать свою территорию русским они не собирались, и началась самая настоящая война, в которой русские неожиданно взяли вверх. Пуэрториканцы, естественно, никуда не уехали, но вести себя стали мирно. Там же, на Ван-Вагенен, уже позже, в сентябре семьдесят девятого, поселился мой младший двоюродный брат Сережка Радвинский с женой Юлей, а через несколько месяцев его родители – Ира с Яном.

Близость Джерси-Сити к Манхэттену и низкие цены на квартиры как магнит притягивали культурную элиту иммиграции на Ван-Вагенен. Там жили: известнейшие художники, так называемая арт-группа «Комар и Меламид»; балетный критик, друг Барышникова, и его персональный фотограф Нина Аловерт; сестры Орловы, о которых я уже упоминал. Там же жил друг Саши Серебрянникова, известный московский диссидент, фамилию которого я забыл. У него была старенькая машина, и он часто ездил в лес за грибами. Потом он приносил Сашке целую корзину огромных грибов, и тот отдавал их Вале на жарку. Позже, неизвестно по какой причине, он повесился.

* * *

Я же продолжал работать у Алекса. Валя тоже нашла себе работу. Как это произошло, я уже не помню. Совсем недалеко от нашего дома находился двухэтажный офис, в котором на два вечера в неделю понадобилась уборщица. Вечером, в шесть часов, мы брали Машку и шли убирать офис. Но продолжалось это недолго. Я как-то сказал Алексу, что моя жена в России пришивала подкладки для шуб. Вообще-то она пришила всего одну подкладку на свою кроличью шубу, но после этого она сшила подкладку для спального мешка Машеньки, для нее же – очаровательный комбинезончик, а для себя – платье перед самой эмиграцией. Уже намного позже она сшила себе пальто из мохера. Оно состояло из широких полос зеленого, вишневого и бежевого цветов. Пальто шло Вале необыкновенно, еще больше подчеркивая ее красоту. Как-то поздней осенью мы поехали в Манхэттен на концерт гастролирующего в Америке ленинградского балета под руководством Бориса Эйфмана. Валя была в этом своем пальто. Когда после окончания представления мы выходили из зала, то заметили стоявшего в вестибюле знаменитого киноактера Пола Ньюмана. Увидев Валю, он уставился на нее и не сводил с нее глаз, пока мы не вышли на улицу. А сейчас приближалось Рождество, самое занятое время для меховщиков, и Алекс решил посмотреть на Валины навыки. У Вали отлично получилось, и он ее оставил. Машеньку нам пришлось отдать в детский сад, который та сразу возненавидела. Она вцеплялась в Валю, умоляя ее не уходить. И Валя еще долго слышала в коридоре, как дочка вслед ей рыдала, отчего у нее разрывалось сердце. К тому же у нее сразу не сложились отношения на работе с женой хозяина, которая отвечала за подкладки для шуб. Почему та невзлюбила Валю, было одному Б-у известно. Может быть, завидовала ее молодости и красоте. До Рождества оставалось меньше месяца, и Алекс, видя, что пользы от меня в мастерской сейчас нет никакой, стал посылать меня относить наши шубы в меховые магазины. По Седьмой авеню шагали толпы молодых черных парней, разносивших шубы. И я был одним из них. Америка славится тем, что считается страной равных возможностей. Неужели я оказался настолько жалок, что разносить шубы – это верх моих возможностей. Впервые в моей взрослой жизни у меня защипало в глазах от слез. Тогда я еще не догадывался, что совсем скоро моя жизнь сделает очередной поворот и пойдет совсем другим путем. Правда, ненадолго.

* * *

Несмотря на то, что как работника меня Алекс не ценил, мое время как ученика по договору с профсоюзом закончилось, и он был вынужден мне прибавить зарплату. Он, конечно, мог меня и уволить, но, как я уже говорил, он был хорошим человеком. Так что, учитывая Валину зарплату, с деньгами у нас стало несравненно лучше. Настолько лучше, что я решил сделать себе новогодний подарок и, наконец, купить собственную машину. В том же семьсот десятом доме, где жил так называемый художник Кирилл, жил еще один художник. Только он был действительно отличным профессионалом, хорошо продавался и даже выставлялся. Отлично продав очередную картину, он надумал купить себе совсем новую машину в магазине. Свою старую он решил продать. Это был огромный «Бьюик» глубокого зеленого цвета с сиденьями под кожу. Машина была в прекрасном состоянии, и продавал он ее всего за восемь сотен. Я был первый, кто к нему обратился, и даже не стал торговаться. Машину я купил за несколько дней до Рождества. А на следующее после Рождества утро мы с Лешкой Орловым и Мишкой Маркеловым поехали в Нью-Йорк за елками. Дело в том, что елки начинают продавать за несколько недель до Рождества. А в канун праздника под них раскладывают подарки. На следующее утро, в само Рождество, эти подарки раздаются. Город в этот день будто вымирает: магазины все закрыты, улицы почти пустынны. Площадки, где продавались елки, тоже пустынны, а нераспроданные елки увозят на следующий день после Рождества. Этим-то и пользуются иммигранты из «Совка», для которых Рождество – праздник инородный. Новый год же всегда был нашим самым любимым праздником. Проехав туннель под Гудзоном и покрутив немного по пустынному городу, я остановился около первой попавшейся площадки. Нераспроданных елок оказалось не так много, но мы все же нашли три довольно приличные и, запихнув их в машину, покатили домой. Когда мы со счастливыми и гордыми лицами разгружали машину, вышедшие на прогулку аборигены смотрели на нас, как на идиотов. Приобретать елку после Рождества могут только these crazy russians (эти ненормальные русские). Мнение аборигенов нас не волновало. Новый тысяча девятьсот семьдесят девятый год мы встречали у нас. Были Маркеловы, Орловы, Серебрянников, Медовой со своей любовницей Кариной. Это был наш последний праздник с Маркеловыми, но тогда мы этого еще не знали. Несмотря на то, что, кроме Мишки Маркелова, все мы занимались не своим делом, на время праздника мы это грустное обстоятельство нашей жизни оставили в стороне и больше вспоминали наше прошлое и размышляли о будущем. А так как в России мы все были людьми одного круга, интересы у нас были общие. И еще мы все обладали чувством юмора, проявлению которого количество выпитого спиртного нисколько не мешало. Так что вечеринка прошла легко, шумно и под постоянные взрывы смеха.

В конце февраля произошло неожиданное: Мишу Маркелова пригласила на работу одна из самых больших нефтяных компаний в мире «Standart Oil», главная контора которой находилась в Кливленде, штат Огайо. Причем на должность руководителя лабораторией. Не надо говорить от том, что Миша согласился, ни минуты не размышляя. Мы с Валей искренне за Маркеловых радовались, хотя нас и угнетала мысль о расставании. Когда мы их провожали, мы дали слово встречаться минимум два раза в году. Свое слово мы сдержали. Правда, до тех пор, пока их совместная жизнь не распалась, после чего наша дружба превратилась в основном в телефонную. Но обо всем этом позже. А сейчас – о переменах в нашей жизни.

Глава восьмая

Перемены в новой жизни

Началось все с того, что Саша Серебрянников помог Вале устроиться на хорошую работу. Он подружился с руководителями небольшой графической компании «ANY Phototype Inc», которая делала газету для Организации Объединенных Наций. Звали их Толя и Нолик. Два брата, родом из Черновцов. Кроме этой газеты они выпускали еще и литературу на русском языке. Саша договорился с братьями и привел к ним Валю. Поговорив с ней, они взяли ее на должность графического дизайнера заниматься макетами страниц. Впоследствии она работала над первым изданием Эдуарда Лимонова «Это я – Эдичка». Компания находилась на Тридцать восьмой улице недалеко от Восьмой авеню. Совсем близко от магазина Алекса и от метро, идущего в Джерсие-Сити. Зарплата у нее стала несравненно выше. И тут я в первый и в последний раз в своей жизни в Америке пошел на жульничество. Квартира в нашем доме стоила восемьсот долларов, но если у тебе был низкий доход, то платить можно было намного меньше. Я уже подружился с двумя братьями и договорился с ними, что они будут давать Вале минимальный чек, а остальное платить наличкой. В офисе же Валя должна будет сказать, что я ее оставил. Не развелся, а просто ушел. Справку Валя принесла в офис, и за квартиру мы стали платить где-то чуть больше сотни долларов. Но в будущем это обернулось против нас. Когда Валя стала получать государственную пенсию, ее насчитали с той маленькой зарплаты. И, естественно, пенсия у нее сейчас грошовая. Это классический пример того, как не надо считать себя умнее всех.

* * *

Прошло еще долгих и унизительных два года, прежде чем наступили перемены и в моей жизни. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году моя двоюродная сестра Жанна Брегман со своим мужем Фимой Ривкиным стали следующими членами моей большой семьи, эмигрировавшими в Америку. Но поехали они в Бостон, где уже поселились их самые близкие друзья Фореры. В марте же восьмидесятого года в Нью-Йорк эмигрировали их другие друзья – Коба Кобидзе и его жена Элла. В Ленинграде Коба был экскурсоводом и возил экскурсии в Царский лицей, в котором учился Пушкин. Мало того, что Коба был очень тучным, в дополнение к этому он еще хромал и ходил с палочкой. И, несмотря на все это, он проводил долгие экскурсии по лицею и парку. Экскурсоводом, говорят, он был отличным. Взяв у Жанны мой телефон, он сразу позвонил мне и попросил к нему приехать. Поселился он с женой в Квинсе, на Семьдесят первой улице, в самом Форест-Хиллс. Кстати, в этом районе десять лет прожил Сергей Довлатов. Район был одним из лучших и самых дорогих в Квинсе, но ехать туда из Джерси-Сити было делом малоприятным. Тем более что я с Кобой никогда раньше не встречался. Единственным, что могло оправдать эту долгую поездку, могла быть посылка от Жанны, которую она, вероятно, привезла от наших с Валей родных. Но дело оказалось совсем в другом. Коба сразу предложил мне пойти с ним в экскурсионный бизнес. В восьмидесятом году такого русского бизнеса в Нью-Йорке еще не существовало, а иммигрантов уже было много, и все они любили путешествовать. Коба предложил для начала организовывать экскурсии по Нью-Йорку. Скоро из Ленинграда должен был приехать молодой экскурсовод, который водил очень популярные экскурсии по городу. Этому парню понадобится не больше пары недель, чтобы изучить достопримечательности Нью-Йорка и составить план экскурсии. На мне будет вся организационная работа. Прибыль мы будем делить пополам, а экскурсоводу будем платить зарплату. Но первым делом нужен начальный капитал: снять офис, дать рекламу в русскую газету, нанять экскурсионный автобус. Он уже прикинул, что будет нужна пара тысяч. У него самого денег, естественно, нет, и одолжить негде. Если я смогу найти эти деньги, мы на коне. «Если у него нет денег, – подумал я, – то какого лешего он поселился в Квинсе, одном из самых дорогих районов, когда я сам живу в программной квартире в Джерси-Сити?» Насчет своих денег Кобе я ничего не сказал, но они у меня были. И даже немногим больше двух тысяч. Поразмыслив, я решил, что пусть он думает, что я их одолжил. Уловка была умная, но в дальнейшем она мне не помогла. Все же остальное в его предложении было восхитительно. Из несостоявшегося скорняка и мальчика на побегушках я стану совладельцем экскурсионной компании. Коба английский совершенно не знал, и всю главную работу, насколько я понял Кобу, буду делать я. Для меня это не было проблемой. Проблема была в другом: я должен был уволиться с работы у Алекса, а значит, лишиться зарплаты. И опять, как уже бывало неоднократно, в мою жизнь вмешалось обыкновенное везение. Через несколько дней начиналась греческая Пасха. Алекс на две недели закрывал мастерскую, а работники все это время получали пособие по безработице. Перед тем как уйти из мастерской, я спросил Алекса, могу ли я не возвращаться в мастерскую и оставаться на пособии?

– Спасибо, Дэниел, – проникновенно сказал мне Алекс и пожал на прощание руку. На этом моя неудачная карьера в скорняжном бизнесе навсегда закончилась, и я остался на пособии.

* * *

Все первые шаги, которые предпринял Коба, должны были меня, по крайней мере, насторожить. Когда Коба делал мне предложение, он сразу меня предупредил, что получает от государства пособие по инвалидности. Если он будет иметь свой бизнес, пособие или сильно сократят, или вообще с него снимут. Так что бизнес должен быть только на мое имя. Но так как русские будут платить наличными, то указывать в декларации можно намного меньше и, соответственно, платить меньше налогов. Я уже раньше, когда оформлял квартиру, дал себе слово, что больше никогда обманывать государство не буду. Не прошло и года, как я собирался сделать это снова. Но тогда я об этом даже не подумал. Тогда возникла более существенная проблема. Как бы я ни убеждал Кобу в том, что основная масса иммигрантов живет в Бруклине, и офис необходимо открыть именно там, Коба был непреклонен. Нет, только в Форест-Хилс. И главный довод его был такой: в Форест-Хилс престижнее. Я понимал, что ему самому, жившему в этом районе, конечно, удобнее снимать офис там. Но мало того, он еще и снял помещение на самой дорогой улице в Форест-Хилс – Остин-стрит. Офис был на втором этаже, да еще и совсем крошечный: маленький стол, за которым с трудом помещался необъемный Коба, и стул перед ним. Я редко заходил в этот офис и никогда не видел там ни одного человека. Коба не принял ни одного заказа. Все до одного человека в наши редкие туристические поездки прошли через меня. В Джерси-Сити, на углу Ньюарк-авеню и бульвара Кеннеди, прямо напротив нашего дома было большое туристическое агентство. Хозяевами его были два брата из Пакистана. Имена их не помню, только фамилию – Паттел. Когда я начал вести переговоры с Кобой, я зашел к ним и спросил, могу ли пользоваться их агентством. С каждого проданного билета на экскурсии мы будем отдавать им десять процентов. Они согласились. К тому же оказалось, что у них есть маленькое помещение в центре Манхэттена на Пятой авеню, правда, на четвертом этаже. Я могу сидеть и там. Но все эти адреса были каплей в море. Основная русская братия жила в Бруклине, и я поставил Кобе ультиматум: или мы открываем офис на Брайтон-Бич, или я не иду в бизнес. Вторым условием было требование сменить дорогущий офис в Форест-Хилс, куда все равно никто не заходил. Можно снять недорогое помещение на бульваре Квинс. Престиж Форест-Хилс не привлекает клиентов. Коба скрепя сердце согласился. Он переедет на бульвар Квинс, а я на три дня в неделю буду снимать маленький офис на Брайтон-Бич.

После того как наше агентство получило свои адреса, нужно было давать объявление в газету. Коба настоял на том, чтобы наше объявление было на целую страницу. Но, прежде чем ехать в единственную тогда в Нью-Йорке русскую газету «Новое русское слово», нужно было дождаться приезда экскурсовода из Ленинграда. Экскурсовода звали Денисом. Было ему слегка за тридцать. Приятной внешности, с хорошо поставленным голосом – не удивительно, что он нравился туристам. Он привез путеводитель по Нью-Йорку на русском языке, мы сели в мой «Бьюик», и я повез его по городу, следуя его указаниям. Мы останавливались, где он просил. Он что-то записывал в свой блокнотик, и мы ехали дальше. Коба был прав, и через две недели Денис был готов к экскурсиям. Теперь необходимо было заняться поисками туристического автобуса. Самой известной компанией, занимающейся туристическими поездками, была автобусная компания «Academy Bus Lines». Их огромные бело-синие автобусы разъезжали по всему Манхэттену. Я позвонил в контору и выяснил их цену. Теперь надо было рассчитать стоимость билета. Коба опять стал заявлять, что он может это сделать сам. Но тут уже я встал на дыбы. Наум Медовой, живший на семнадцатом этаже нашего дома, работал бухгалтером. Я показал ему все наши расходы, и он рассчитал стоимость билета. Какова она была, я сейчас не помню. Наконец можно было давать рекламу в газету. Там же и объявить дату экскурсии и цену. В газете я встретился с заместителем главного редактора газеты «Новое Русское Слово» Валерием Вайнбергом. Когда я попросил у него под рекламу целую полосу, он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, но с удовольствием взял деньги. До нас никто еще не занимал столько места под одно объявление.

Наконец настал тот самый день. Сказать, что я нервничал, – значит ничего не сказать. Автобус выходил из Бруклина, но Коба настоял, чтобы оттуда автобус заехал за туристами в Квинс. Я вместе с Денисом встречал туристов в Бруклине на Брайтон-Бич. Я попросил Дениса меня сфотографировать около автобуса. Мне очень хотелось послать фотографию в Ленинград Ленусе. Получив фотографию, Ленуся показывала ее всему Ленинграду, с гордостью заявляя, что я владею своей туристической компанией и это мой собственный автобус. Севшие в Бруклине туристы (которых было большинство), когда узнали, что мы должны будем заехать в Квинс, чтобы забрать несколько человек, стали высказывать свое недовольство. С какой стати они должны тратить свое время на поездку в Квинс. Кобе уже в который раз пришлось идти на сделку. Он стал собирать целый автобус в Квинсе. Расклад получился такой: четыре автобуса из Бруклина на два автобуса из Квинса. Но в любом случае все проходило довольно успешно. Пока не произошло то, что должно было неизбежно произойти.

В Нью-Йорке проживало определенное количество русских иммигрантов. Можно было еще к этому числу добавить приезжавших в гости друзей и родственников из других городов Америки. Но к концу сентября поток туристов стал уменьшаться. Сначала на треть, затем наполовину, и когда он уменьшился на три четверти, мы стали терять деньги. Я все это должен был предусмотреть с самого начала, но эйфория, охватившая меня после встречи с Кобой, полностью затмила мой разум. Все шло к тому, что настало время нам закрываться. Но Денис, который пригласил меня с семьей к себе на обед, был другого мнения. После застолья он позвал меня в спальню, как он сказал, для откровенного разговора. В спальне он стал уговаривать меня отделиться от Кобы и открыть свое агентство в Бруклине. Он сам с удовольствием будет работать со мной. Я от его предложения отказался. Мне было неловко так поступать с Кобой. Но вскоре все опять решилось само собой. В Бруклине открылось новое туристическое агентство под руководством Альфреда и Лидии Тульчинских. Они с самого начала пошли по другому пути. В своих экскурсиях они сделали упор на поездки по всей Америке. Они начали со штатов Новой Англии: Вермонт, Коннектикут с его Йельским университетом, Массачусетс с красивейшим Бостоном, Мэн с необыкновенной природой. Потом они стали устраивать поездки на запад Америки, и, наконец, в Европу. На них работало огромное количество экскурсоводов. К ним же перешел и Денис. К несчастью, через несколько лет он скончался. Кобе, естественно, пришлось свернуть бизнес. Когда я пошел к нему за вложенными мною деньгами, он попросил отсрочку на полгода. Через полгода это повторилось, и я махнул на свои деньги и на Кобу рукой. Больше я с ним никогда не встречался.

* * *

Пока я еще продолжал разбираться с Кобой, в наш дом из Олбани переехала моя мама. Валя, разговорившись с соседкой из односпальной квартиры прямо напротив нашей, узнала, что та со своей семьей скоро переезжают в другой город. Валя тут же предложила мне забрать маму.

– Ты хочешь, чтобы моя мама практически жила с нами? – спросил я.

– Это твоя мама. Она пожилая женщина. К тому же она успокоилась, и кроме нас у нее никого нет.

Мама в последнее время действительно успокоилась. А главное – она полностью изменила свое отношение к Вале. Сейчас она считала Валю порядочной, умной, хорошей женой и прекрасной матерью.

– О’кей. Заберем маму.

Я пошел в офис, дал положенные триста долларов и, позвонив маме, велел ей собираться. Когда я сказал, что она будет жить в квартире напротив нас, я слышал, как мама по-настоящему зарыдала. С тех самых пор мама считала Валю идеальной женщиной и своей лучшей подругой.

Тем временем, расставшись с туристическим бизнесом, мне пришлось опять заняться поисками работы. В газете я нашел объявление о поиске ученика на ремонт телетайпов. Контора была в Манхеттене, на Шестой авеню, между Сорок пятой и Сорок шестой улицами. Помещение было довольно маленькое: приемная, кабинет хозяина и сама мастерская. Телетайпов в мастерской было всего несколько. Секретарша провела меня в кабинет хозяина. Крупный мужчина с круглым красным лицом, окруженный запахом спиртного. И опять я проигнорировал свое предчувствие: человек был явным алкоголиком. У меня сложилось впечатление, что он почти сразу согласился принять меня только для того, чтобы поскорее остаться одному и выпить. Он протянул мне папку с описанием и схемами телетайпа и отослал в мастерскую. Мучился я со схемами где-то неделю и уже решил махнуть на свою новую работу рукой, как в мастерскую вошла секретарша и сказала, что их бизнес закрывается. На мой вопрос, где хозяин, она лишь махнула рукой. А я опять остался без работы.

Возвращаясь домой и проходя мимо застекленного туристического офиса братьев Паттел, я увидел, как один из братьев призывно машет мне рукой. На вопрос, почему я перестал пользоваться их офисом, я рассказал им обо всех своих проблемах. И тут они опять пришли мне на помощь. Оказалось, что кроме туризма они еще владеют такси. У них две машины, и они сдают их внаем таксистам, работающим в аэропорту города Ньюарк. В те времена это был совсем маленький аэропорт, обслуживающий только локальные линии Восточного побережья. Они могут и меня подключить к работе в такси, когда машины простаивают. Для меня это был шаг назад, но я был убежден, что временный. Лешка Орлов до сих пор продолжал подрабатывать таксистом в Нью-Йорке, несмотря на то, что с февраля восьмидесятого года он вместе с Сергеем Довлатовым и журналистом из Москвы Борисом Меттерем стали совладельцами только что открывшегося еженедельника «Новый американец». Газета с тиражом в одиннадцать тысяч экземпляров стала очень популярной в иммиграции. Особенно привлекало имя Довлатова – одного из самых любимых советских писателей того времени. Для выпуска газеты им пришлось взять в кредит несколько тысяч долларов, что потом их и погубило. Выплатить долг самостоятельно они не могли, и тогда им пришлось обратиться за помощью в «Новое русское слово». Это был довольно глупый шаг. В «Новом американце» печатались Иосиф Бродский, Василий Аксенов, Владимир Войнович. Естественно, еженедельник стал для «Нового русского слова» конкурентом. Газета им в помощи отказала, и через год «Новый американец» прекратил свое существование. Леша Орлов стал работать радиожурналистом на «Дэвидзон-радио». Там он вел ежедневные утренние спортивные передачи и одну политическую по воскресеньям. Он уже давно разошелся с очаровательной Галкой и женился на не совсем женственной, но очень умной редакторше из «Дэвидзон-радио», и переехал с ней в штат Северная Каролина. Он всерьез увлекся политикой и даже написал две книги об Америке. Наши контакты с момента его переезда прекратились. Единственное, что я еще о нем знаю, так это то, что его старший сын Петя тоже стал журналистом. Только он занимался музыкой, а конкретно рок-н-роллом, и даже работал в известном журнале «Роллинг Стоун». А его младшая дочь Машенька, унаследовав от мамы сверхизящную фигуру, уехала в Париж, где стала моделью. Но это все еще произойдет нескоро.

* * *

Прошел уже целый год, как Маркеловы переехали в Кливленд. Мы регулярно созванивались, но они требовали, чтобы мы приехали и посмотрели, как они устроились. Нам тоже их очень не хватало, и мы наконец решили поехать в Кливленд, который находился в штате Огайо. Из Нью-Йорка в Кливленд можно было добраться по Восьмидесятой дороге, которая пересекала Америку с Восточного побережья до Западного. Мы должны были пересечь огромный штат Пенсильвания и почти весь тоже довольно большой Огайо. Весь путь должен был занять где-то часов восемь. Мы никогда еще так далеко на машине не ездили, и оба немножко нервничали. Машенька же, наоборот, радовалась: она едет в гости к тете Марине и дяде Мише, которых очень любит. Выехали из дома мы рано утром и, с несколькими остановками, к вечеру уже приехали в Кливленд. Маркеловы жили не в самом городе, а в пригороде. Небольшой комплекс из двухэтажных домов, в каждом из которых было по восемь квартир, раскинулся на большой поляне, окруженной лесом. К комплексу от шоссе вела единственная дорога, поэтому вокруг царила лесная тишина, прерываемая только редкими переговорами уставших за день птиц и мягким шелестом листвы готовившихся к ночи деревьев. Провели мы у Маркеловых неделю. Днем мы ездили в Кливленд, центральная часть которого, признаться честно, мне не понравилась. Вечерами же кутили дома. В их комплексе жило довольно много русских семей, и мы собирались на участке, приспособленном для пикников: со столами и мангалами. Время проскочило мгновенно, и мы засобирались домой. Перед отъездом мы дали слово, что приедем на следующий год. Но на следующий год у нас не получилось. Не могу не упомянуть, что сказала Машенька, когда мы уже въехали в Джерси-Сити. Она стояла сзади, облокотившись на переднее сиденье, и смотрела по сторонам. Мимо нас медленно проплывали убогие дома с грязными окнами без занавесок. На замусоренных тротуарах собравшиеся группками черные и латиносы что-то бурно обсуждали. Между ними с поднятыми хвостами крутились бездомные собаки в ожидании подачки.

– Чем ближе, тем хуже, – вдруг сказала четырехлетняя Машка.

Мы с Валей переглянулись и расхохотались.

В следующий и в последний раз мы поехали в Кливленд в девяносто седьмом, когда Маркеловы отмечали свое символическое стопятидесятилетие: им в том году исполнилось по пятьдесят лет, Анечке – тридцать, и двадцать лет, как они жили в Америке.

* * *

Когда наступило время Машеньке идти в школу, я сразу решил, что в государственную школу я ее не пошлю. Частных же школ, кроме католической, находящейся прямо у нашего дома, в Джерси-Сити не было. Но совсем недалеко находился городок Хобокен с практически белым и довольно обеспеченным населением. Вот в этом Хобокене среди других частных школ была еврейская иешива, куда я и решил отдать Машу. У евреев национальность считается по матери, поэтому, чтобы Машу приняли туда, мне пришлось опять соврать. Я сказал, что у Вали бабушка по материнской линии была еврейкой. С евреями в Хобокене и в Джерси-Сити было туговато, поэтому они посмотрели на это натянутое еврейство сквозь пальцы. Но Маша на первом же уроке заявила учительнице, что ее мама – гойка. Учительница улыбнулась и сказала, что это не беда. Об этом они потом не жалели. Маша настолько хорошо училась, что ее прямо из второго класса перевели в четвертый. Помню, как на школьном концерте Маша на иврите пела гимн Израиля. Пела она так проникновенно, что у многих в зале стояли слезы в глазах. Она вообще тогда относилась к еврейству очень серьезно. Каждую пятницу мы покупали на обед халу. А мне приходилось вместо Вали зажигать свечи. Сразу после иешивы ее еврейство закончилось. А потом закончились и отношения с Б-м. Маша с возрастом, становясь натурой все более и более экстремальной, выросла в убежденную атеистку.

В отличие от Леши Орлова, я проработал в такси всего несколько месяцев, после чего судьба, не давая мне соскучиться, сделала свой очередной виток. Как-то я зашел к братьям Паттел за ключом от такси. Там с ними беседовал мужчина, которого я уже встречал у них раньше. Звали его Джерри. Он с интересом осмотрел меня и начал расспрашивать: как давно я в Америке, чем занимаюсь, имею ли семью? Выслушав меня, мужчина предложил мне работу в страховой компании, где работает сам. Компания называлась «Combined Insurance». Они продавали страховки, покрывающие здоровье людей, если с ними произошел несчастный случай. Страховка стоила всего двадцать долларов за полгода и полностью покрывала визит к врачу, который может стоить сотни долларов. Продают они свои страховки в основном маленьким бизнесам. Продав страховку, ты получаешь сорок процентов от ее стоимости, то есть восемь долларов. Казалось бы, немного, но в среднем мы продавали минимум по двадцать страховок в день. Выходило сто шестьдесят долларов. Довольно неплохо. Учитывая, что ты ни перед кем не отчитываешься. Их группа встречалась со своим менеджером каждую пятницу за завтраком в ресторане. Отдавали выручку за неделю и получали участок работы на следующую. Хочешь работаешь, хочешь нет. Выходишь тоже когда хочешь. Естественно, у тебя должна быть машина. Если согласишься, полетишь на неделю в Ричмонд, штат Северная Каролина, где находится главный офис компании. Там будешь неделю учиться, как продавать. Все за счет компании. Размышлял я недолго. Это был явный шаг вперед в моей жизни. Я уже не говорю о своей работе таксистом. Было еще одно значительное преимущество в новой работе. Я приехал в Америку с гораздо лучшим английским, чем он стал у меня после трех лет проживания в стране. У Алекса все говорили в основном на греческом. Затем пошли русские туристы с Кобой. Потом – такси, где особо не разговоришься. Сейчас же я буду продавать страховки американцам. И говорить я с ними буду на английском.

В марте восемьдесят второго я вылетел в Ричмонд. Опишу свое пребывание там в двух словах. Нас поместили в гостинице, в конференц-зале которой проходило наше обучение. Сам город мы так и не видели. Нам выдали страховые полисы, которые представляли собой длинный лист бумаги с текстом страховки. Мы не только должны были заучить наизусть, как представлять себя и описывать нашу очень простую страховку, но и обыгрывать все это по возможности артистично. Артистичность у меня получалась, а все остальное было довольно скучным. В начале апреля я вернулся и стал продавать страховку. Первую неделю я делал это вместе с Джерри. Произнеся вступительную фразу, которой нас научили в Ричмонде, он начинал говорить от себя и делал это довольно убедительно. Продавал он, как и говорил мне раньше, где-то около двадцати страховок в день. Потом уже, когда я начал работать самостоятельно, я понял, что он водил меня в места, где уже бывал полгода назад, и всем им тогда продал страховку. Иначе говоря, он меня попросту надул. Хотя сам считал, что, внушая мне уверенность в простоте нашей работы, он этим только помогает. Мне досталась Бергенлайн-авеню в маленьком городке Юнион-Сити, примыкающем к Джерси-Сити. Когда я с трудом нашел место, чтобы припарковать машину, я долго не мог из нее выйти. Мне казалось, что я никогда в своей жизни так не нервничал. Наконец я заставил себя выйти и зашел в парикмахерскую, напротив которой припарковался. Мне повезло, и работал только один из троих парикмахеров. Двое других, увидев меня, оживились и показали каждый на свое кресло. Но когда я раскрыл свой длинный чехол, в котором были закреплены страховки, и начал свою десятки раз отрепетированную вчера речь, меня моментально прервали. Мило мне улыбнувшись, они сказали, что их это не интересует. Я поблагодарил и вышел. Я заходил в каждую дверь на этой длинной улице. И за каждой дверью меня ожидал одинаковый прием. За целый день мне удалось продать одну страховку. То есть я заработал восемь долларов.

Когда я, совершенно убитый, позвонил вечером Джерри, тот меня успокоил. Такое случается почти с каждым новичком. Прошло несколько недель, и продажи стали увеличиваться. Я почувствовал, что людям нравится мой тяжелый русский акцент, и тогда, закончив презентацию, я продолжал говорить от себя, на ходу придумывая тему. Американцы – народ вежливый, и дверь перед носом не захлопывали. И я этим пользовался. Они стали чувствовать мою уверенность, и на многих это действовало. Продажи неизменно шли вверх. Я не только стал отлично зарабатывать, но и получал разнообразные призы: себе – синий блейзер с бронзовыми пуговицами, Вале – меховой жакет, Машке – детский велосипед. Но, если признаться, ко мне все чаще и чаще стала приходить мысль, что все это и гроша ломаного не стоит. Я совершенно незаносчив, но агент по продажам страховок – это не то, как я представлял свое будущее. Тем более что потом все пошло вниз. Во-первых, когда приходили праздники, страховки задолго до их наступления никто не покупал, и я приносил домой буквально гроши. Потом наступила моя очередь, и мне стали давать черные районы, где продать страховку было практически невозможно, а ходить по многоэтажным домам с пропахшими мочой лестницами – удовольствие было маленькое. Настроение у меня и, соответственно, у Вали было не из лучших. К этому еще добавилась эпидемия СПИДа, навалившаяся на Нью-Йорк в восемьдесят втором году.

В «ANY Phototype Inc», где работала Валя, было несколько ребят геев[13]. Среди них были и русские. Помню, как нас с Валей пригласили к ним на вечеринку. Студия, где проходила вечеринка, находилась в Сохо. В огромном лофте на возвышении стояла гигантская кровать. Народу собралось много. Ребята они были дружелюбные и общительные. В клубах сигаретного дыма громко играла музыка, громко разговаривали, громко смеялись. Эпидемия унесла каждого из них. И как раз в это не лучшее для меня время, двадцать восьмого апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго года, приехал Юра Брегман со своей семьей и тещей Александрой Ивановной. Она была добрейшей женщиной и чем-то напоминала мне мою тещу. Их приезд я ожидал давно. Как только его сестра Жанна с мужем в семьдесят восьмом подали документы на эмиграцию, Юре сразу закрыли визу, и он уволился из пароходства. Он понимал, что эмиграции ему теперь не избежать, но у его мамы прогрессировал рак головного мозга, так что об отъезде не могло быть и речи. В семьдесят девятом году Алиса скончалась. Затем, в восемьдесят первом, от инфаркта скончался Лася. Юра все эти годы сидел в отказе, и только Ира продолжала работать в Институте переливания крови. И как бы ее ни позорили на собраниях, какие бы невыносимые условия ей ни создавали, она стойко все переносила и продолжала работать до самого их отъезда. Юрку звала к себя Жанка в Бостон, но он выбрал Джерси-Сити, за что я был ему признателен. Правда, по моей вине произошло недоразумение. Я обещал ему квартиру в нашем доме, но совсем неожиданно для меня в декабре семьдесят девятого приехала моя племянница Ириша с мужем. Замуж она вышла за сына друзей своих родителей Сашу Гуткина. Он был не только хорош собой, но еще и очень умен и добр. А главное – он был без памяти влюблен в Иришку. А вот она в него – нет. И замуж вышла только потому, что иначе ни Илюша, ни Ленуся разрешения на эмиграцию ей не дали бы. Когда приедет Юра с семьей, я еще понятия не имел, а отказать Иришке в квартире, о которой я уже договорился в офисе, я не мог. Поэтому когда приехали Брегманы, им пришлось поселиться на улице Ван-Вагенена. Юрка не мог на меня не обидеться и был совершенно прав. Но обида, как и те, что случались раньше, была недолгой.

Спустя немного времени после приезда Юра пошел учиться на курсы радиоэлектроники. Продолжая изредка продавать страховки, я пошел учиться вместе с ним. И опять я не подумал о своей полнейшей технической безграмотности. Я не помню, закончил я эти курсы или нет, но уж точно не работал по этой совершенно чуждой мне специальности. И тут судьба уже в который раз последовала по только ей одной известному маршруту моей жизни. Летом восемьдесят третьего года я снял дачу в маленькой деревушке Элленвиль в Катскильских горах штата Нью-Йорк. Добираться туда приходилось около двух часов, но это того стоило. В пятницу после работы мы с Валей набивали машину продуктами и ехали на дачу, где жила мама с Машенькой. Где-то в середине пути дорога начинала постепенно подниматься, а свернув на съезде, ведущим в Элленвиль, резко устремлялась вверх. Воздух становился гуще, чуть ли не обжигал легкие; сразу начинало закладывать уши. Дорога петляла, и деревья появлялись прямо передо мной настолько неожиданно, что нога автоматически тянулась к тормозу. Наконец, после головокружительного подъема мы подъезжали к территории, на которой была расположена дача. Территория принадлежала пожилой польской паре и была холмистой, очень зеленой и огромной. На ней находилась небольшая гостиница и четыре бунгало, расположившихся друг от друга на приличном расстоянии. За стоящим на вершине холма одиноким бунгало сразу начинался непроходимый и невообразимо пахучий лес. Наш домик находился внизу, прямо напротив этого бунгало, и густой лесной запах, заполняя наш домик, кружил голову. В домике была спальня с двумя кроватями и маленькая кухонька, где на ночь я разбирал для себя раскладушку. Валя спала с Машенькой в одной кровати, мама в другой. Около гостиницы был огромный бассейн с довольно высоким трамплином. В один из выходных, утром, я, не дожидаясь, когда поднимутся остальные, пошел к бассейну. Там я увидел пожилую женщину с совершенно очаровательнейшей маленькой девчушкой, может быть, немного помладше Машеньки.

– Вы не представляете, какое чудо я сейчас увидел у бассейна, – сказал я, вернувшись домой.

Позавтракав, мы уже все вместе пошли к бассейну. Чудо плескалось в той его части, где уровень воды был совсем небольшим. Ее бабушка, не сводя с нее глаз, стояла рядом. Моя сверхобщительная мама, не раздумывая, пошла к бабушке. Уже через минуту они, словно старые подружки, мило разговаривали. Мы с Валей взяли Машку и пошли в воду. Лето стояло жаркое, солнечное, и вода в бассейне за день нагревалась так, что за ночь не успевала остынуть. Где-то минут через десять к бассейну подошла молодая пара, примерно нашего возраста, но покрупнее нас, поэтому и выглядели они солиднее. Они были явно родителями девчушки, потому что, увидев их, та изо всех сил радостно заплескалась в воде. Моя мама моментально переключилась с бабушки на молодую пару и стала что-то им говорить, указывая в нашу сторону. Войдя в воду, они поздоровались и представились. Женщину звали Исаной, мужа Ромой. Жили они в Бруклине. Эмигрировали из Москвы, где Исана закончила экономический факультет ВГИКа. Сейчас она заканчивала учебу на экономическом факультете университета «PACE» в Нью-Йорке. Рома в Москве работал на «Мосфильме». А сейчас, чтобы Исана могла учиться, водил такси. Узнав, что Рома работал на киностудии, мне захотелось поговорить с ним поподробнее.

Несмотря на то, что я свое детство и юность провел в театре, с раннего возраста я был буквально одержим кино. Еще в училище я подписался не на журнал для домохозяек «Советский экран», а на серьезный журнал «Искусство кино», где печатались кинорецензии и киносценарии. Я не пропускал практически ни одного нового фильма. Помню, как-то, проходя днем мимо кинотеатра «Зенит» недалеко от нашего дома, я увидел, что там идет фильм «Карл Маркс». Я его не видел и решил зайти посмотреть. Фильм о Карле Марксе! Где-то минут через десять после начала я понял, что фильм полное дерьмо, и вышел из зала. А вместе с тем помню, как, посмотрев фильм Тарковского «Зеркало», я, выйдя из зала, пошел в кассу и взял билет на следующий сеанс.

Я предложил Роме пойти к нам и выпить пива. Он с удовольствием согласился. За пивом выяснилось, что он был не только лично знаком, но и работал с самыми блестящими и моими любимыми кинорежиссерами – Тарковским, Данелия, Шепитько. Мы с ним обменялись мнениями о наших любимых фильмах и увидели, что наши вкусы совпадают. И до сегодняшнего дня, когда мы с ним видимся или созваниваемся, мы обсуждаем новые фильмы и проходящие кинофестивали. Поговорив о кино, мы каким-то образом перешли на спорт. Оказалось, что мы еще и оба увлечены спортом. Так началась наша дружба. Но подружились не только мы с Ромой. Исана подружилась с Валей и со мной. Таися, Ромина мама, и Ира с Яшей, родители Исаны, подружились с моей мамой и очень тепло относились к нам с Валей. Пройдет время, и наши дружеские отношения станут походить на родственные. А тогда мы проводили наши выходные вместе. Я привез на дачу мангал, мы с Яшей жарили шашлыки, Валя с Исаной готовили салаты и закуски, а Таися с моей мамой ими руководили. Маленькому чуду, которую звали Катенька, было три года, и она смотрела на Машку, как на свою старшую сестру. Вот в одну из таких посиделок Исана и предложила нам с Ромой пойти учиться на программистов.

– Это сейчас самая перспективная профессия, – говорила она. – И освоить ее можно за какие-нибудь полгода.

Я, естественно, сейчас не помню, что я почувствовал после ее предложение. Но впервые за многие годы я увидел возможность изменить свою никчемную и совершенно бесперспективную жизнь. Исанка даже взяла на себя поиски хороших курсов. У нее огромное количество деловых качеств. Не разбрасываться словами – одно из них. Уже в следующий наш приезд на дачу Исанка сказала, что нашла одного русского преподавателя, дающего частные уроки. Рекомендации у него хорошие, он как раз набирает группу, и мы можем начинать хоть завтра.

* * *

У нашего преподавателя был маленький домик в Бруклине, в подвале которого он и проводил занятия. Кроме нас с Ромой была еще совсем молодая девушка, которую звали Бьянка. Изучали мы два самых распространенных компьютерных языка: «COBOL» и «CICS». Компьютера у преподавателя не было, и занятия он проводил, используя обыкновенную школьную черную доску. Записываясь на курсы, я прилично нервничал. Мне казалось, что программирование связано с математикой, а в школе я с трудом получал по ней тройки. Но оказалось, что математика была здесь совершенно ни при чем. Программирование было целиком основано на логике, и, как выяснилось, с логикой у меня проблем не было. Мне не просто легко давались занятия, но я еще и получал от них удовольствие. За несколько дней до окончания курса преподаватель отвел нас в какую-то компанию, где он оплачивал несколько дней работы для его учеников на компьютерных мониторах.

После окончания курсов нам давали телефон, который мы должны были использовать при прохождении интервью. По этому телефону подтверждали нашу работу в течение двух лет в их компании. Компания была официально зарегистрирована. Кроме этого, нас послали к агенту, подыскивающему работу для программистов. Все это: и сами занятия, и компьютерное время, и наше место работы входило в стоимость обучения. Сколько денег нам это стоило, я сейчас и не помню. Агент устроил нам интервью со страховой компанией «Integrity insurance», из которой пришел запрос на двух программистов. Компания продавала различные страховки и была единственной компанией в стране, страховавшей домашних животных.

В сентябре восемьдесят четвертого года нас приняли на работу. Компания находилась в Парамусе на Мидленд-авеню, на которую был выход с Семнадцатой дороги. Мне до работы из Джерси-Сити было немногим больше получаса; Ромка из Бруклина добирался больше часа. Компания расположилась в вытянутом одноэтажном здании. Интервью у нас брали разные руководители групп, и они же предложили нам работу. Имя своего руководителя я, конечно, не помню. Помню, что он был светловолосый, высокий и, как оказалось, русский. Только не из нашей эмиграции. Наша, состоящая в основном из российских евреев, считалась третьей волной эмиграции. Русские пленные, освобожденные союзниками во время Второй мировой войны и не пожелавшие вернуться в сталинский СССР, разбрелись по миру. Они считались второй волной эмиграции из России. Первой же волной были евреи, бежавшие из страны от погромов в конце девятнадцатого века и вплоть до начала Октябрьской революции. Родители моего руководителя и были из второй волны. По-русски он говорил достаточно хорошо и частенько заходил в мой кубикл[14] порасспросить о жизни в «Совке». Как бы хорошо ни складывались наши отношения, он руководил моей работой и мог легко заметить, что программу я пишу впервые. Я забыл упомянуть, что на курсах по программированию была также предусмотрена помощь в написании первой программы. Нам дали телефон женщины программиста, которая должна была помогать нам в написании нашей первой программы. Пока я справлялся самостоятельно, и единственное, что беспокоило меня, – могу ли я задать тот или иной вопрос своему руководителю. Или, проработав два года программистом, я был обязан это знать сам. Дождавшись обеденного перерыва, я садился в машину и ехал в ближайшую столовку, где был телефон. Роме в этом плане не повезло. Его руководителем был въедливый мужик, который заходил в Ромкин кубикл, молча стоял у него за спиной и смотрел на экран монитора. Периодически он показывал на экран и делал Роме замечания. Бедный Ромка так его боялся, что, когда в кубикл заходил я, он вздрагивал и испуганно поворачивал ко мне голову. Но все эти проблемы сразу испарились после первого же полученного чека. При устройстве на работу зарплата в США начисляется годовой суммой. Так нам с Ромой предложили двадцать пять тысяч долларов в год. Деньги для нас были настолько нереальными, что мы с ним никак на это предложение не отреагировали. И только получив первый двухнедельный чек на сумму в девятьсот шестьдесят долларов, мы осознали, что у нас началась новая жизнь.

Шло время, мы набирались опыта, и я прекратил свои звонки о помощи, а Ромка перестал бояться своего руководителя. Подходило Рождество. Компания устроила вечеринку для сотрудников. Было много еды, выпивки. Были даже заготовлены большие яркие спичечные коробки с надписью: «1984 Integrity insurance. Happy Christmas!» А через три дня нам объявили, что наш офис закрывается. И все мы, соответственно, попадаем под сокращение. Ромка по дороге в Бруклин заехал ко мне, и мы с ним выпили водки. На следующий же день каждому из нас позвонил наш агент, узнавший об увольнении, и предложил новые интервью. Мне в магазине «Лорд и Тэйлор» на Пятой авеню, а Роме – в авиакомпании «Пан Американ». В «Лорд и Тэйлор» у меня принимала интервью милая женщина, тоже оказавшаяся русской: Марина Шиндел. Я принес написанную мной программу и стал показывать ей. Она, улыбнувшись, заметила, что на собеседованиях никогда не показывают свои программы. И взяла меня на работу. Рому тоже взяли в «Пан Американ».

Кроме хороших зарплат, у нас еще были дополнительные привилегии, правда, не сравнимые по значимости. Рома мог вместе с супругой бесплатно летать в выходные дни в любую точку света бесплатно, да еще и первым классом. Они с Исаной вылетали поздно вечером в пятницу и возвращались поздно вечером в воскресенье. Мои привилегии в «Лорд и Тэйлор» были намного скромнее, хотя Валя ими с удовольствием пользовалась. Раз в месяц для сотрудников устраивалась огромная распродажа. Проработал я в «Лорд и Тэйлор» недолго. Главный офис перевели в Чикаго, и мы все вынуждены были уволиться. Но без работы я опять просидел недолго. Мне неожиданно позвонил главный руководитель отдела программистов из «Integrity insurance», сказал, что офис, возможно, будет снова работать, и предложил мне вернуться. И я вернулся.

В огромном офисе мы сидели вдвоем и практически ничего не делали. В один из таких дней мне позвонила Марина Шиндел и сказала, что она по делам в Парамусе, и предложила встретиться за ланчем. Во время встречи она рассказала мне о компании, в которой она сейчас работает – «TIAA—CREF», но в обиходе ее называют «Teachers Insurance», или, если перевести на русский: «Страховка учителей». «Teachers» – единственная компания, продающая страховки и обеспечивающая денежными вкладами и пенсионными планами пять миллионов работников частных учебных заведений в Америке и за границей. Она обладала денежными ресурсами в один триллион долларов! Так как это пенсионная компания, она своим работникам обеспечивает пожизненную пенсию, прибавляя к их зарплате двенадцать с половиной процентов в специальный пенсионный фонд. В компании был установлен срок, когда служащий может начинать получать свою пенсию. Так называемое правило «Семидесяти». Возраст служащего плюс стаж работы должен быть не меньше семидесяти. Помимо этого было много других очевидных плюсов: тебе и твоей семье дают бесплатное полное медицинское обслуживание и бесплатные лекарства; ты получаешь право на бесплатные завтраки и ланчи в прекрасной столовой; бесплатный спортивный зал в десяти минутах ходьбы; часовой обеденный перерыв, который ты можешь растянуть чуть ли не на два часа. Зарплата будет где-то в районе сорока тысяч. В конце года происходит аттестация, и зарплата повышается минимум на три процента. Плюс, если ты полгода не брал больничный, тебе к отпуску прибавляется один день. В компании много русских. Они все хорошо работают, поэтому русских берут на работу с удовольствием. Лично в ее группе мест нет, но она в хороших отношениях с руководителем одной из групп, и ему требуется программист.

– Так что, если тебя все устраивает, я могу с ним поговорить, – закончила Марина.

– Устраивает?! – вскричал я. – Марина, ты меня считаешь идиотом?! Завтра же устраивай мне интервью.

Интервью состоялось через три дня. А двадцать третьего февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года я стал сотрудником «Teachers Insurance». В первый же день мне вручили большой красочный буклет, в котором рассказывалось об истории компании и подробно описывались условия работы и все бенефиты, предоставляемые компанией. В этом буклете подтверждалось все, сказанное Мариной. Прошло ровно десять лет с момента нашего прилета в аэропорт Кеннеди, когда мы, словно новорожденные птенцы, растерянные и напуганные, вывались из самолета в этот, как нам тогда показалось, безумный, ни на что не похожий мир. Мы были выброшены в него, как бросают ребенка в воду, чтобы он научился плавать. Десять лет я отчаянно барахтался в нем, пока не стал сотрудником компании, которая была одним из самых больших бизнесов в Нью-Йорке, таким же лакомым кусочком, каким был мой «Зенит» среди остальных судов Балтийского пароходства, и даже несравненно значительнее. Моя судьба сделала очередной виток, результаты которого до сих пор обеспечивают нашу жизнь, делая ее комфортабельной, если бы не зависящие от меня факторы. Такие, как здоровье. Но об этом позже.

У Ромы профессиональная жизнь сложилась неудачно. Двадцать первого декабря восемьдесят восьмого года самолет компании «Пан Американ», в которой он работал, в результате террористического акта взорвался над английским городом Локерби. После этого «Пан Американ» была вынуждена выйти из бизнеса. Рома через агента устроился в японскую компанию «Минолта», производящую известные фотоаппараты. И тут с ним случился инфаркт. Рома пролежал в больнице неделю, а когда выписался, Исанка сказала, что она зарабатывает более чем достаточно, и рисковать его здоровьем она не собирается.

Глава девятая

Лоуренсвилл

Проработав в компании год и чувствуя, что начальство мною довольно, я решил купить дом. Но сначала Маша должна была закончить среднюю школу. Так как она прекрасно училась, ее перевели в последний класс на год раньше, и закончила она среднюю школу в тринадцать лет. Перед самым ее выпуском меня вызвала директриса школы.

– Мистер Гуревич, Маша у вас очень способная девочка. Дайте ей хорошее образование. Пошлите ее в частную школу. В лучшую частную школу.

– Частная школа стоит очень больших денег, миссис Ньюман. А лучшая мне будет просто недоступна.

– Не совсем так. Многие частные школы дают стипендию. Уверена, что Маша прекрасно сдаст «SAT» и ей дадут стипендию. У меня дядя закончил «Lawrenceville School» – одну из самых старых частных школ в Америке. А он был из очень бедной семьи. Школа была до прошлого года только для мальчиков. Это второй год, когда она начала принимать девочек. Они будут брать только лучших. И поверьте, Маша будет одной из них.

– А где находится эта школа? – спросил я.

– В маленьком городке Лоуренсвилл, который соседствует с университетским городом Принстон. Это где-то час езды от Нью-Йорка.

– Значит, мы должны будем с женой ездить в Нью-Йорк на работу?

– Мистер Гуревич, вы же еврейский папа. Для вас образование ребенка должно быть выше всяких неудобств.

Маша, конечно, сдала вступительные экзамены и была принята во все три частные школы в районе Принстона. Обучение в «Lawrenceville School» тогда стоило двадцать тысяч долларов (на сегодняшний день стоимость – семьдесят тысяч). Когда я сказал в школе, что Машу приняли в «Princeton Day School» и в «Hun School», и все они дают стипендию, в «Lawrenceville School» нам сразу стипендию увеличили. Так, в июле восемьдесят восьмого Маша была принята в «Lawrenceville School». Теперь о самой школе. Школа была основана в тысяча восемьсот десятом году и считается одной из старейших частных подготовительных школ в Америке. Ученики этих школ после окончания поступают в лучшие университеты, такие как Принстон, Гарвард, Йель. В школе одновременно учится восемьсот учеников с девятого по двенадцатый класс. Учащиеся приезжают из двадцати девяти штатов Америки и тридцати пяти стран. До сих пор сохранилось одно из первых зданий школы. И хотя в нем царит бессрочный запах тех лет и нет центрального кондиционера, жить в этом здании считается почетным. Кампус школы расположился на семисот акрах земли. Учащиеся проживают в четырех отдельных группах домов. Все его строения утопают в густой зелени деревьев. Дизайн ландшафта разрабатывал тот же человек, что и работал над Центральным парком в Нью-Йорке. Кроме жилых и учебных зданий, в школе есть большое здание столовой, библиотека, зимний и летний стадионы, десять теннисных кортов, музыкальное здание и большой театр с балконом. Большинство учеников живут в кампусе, но те, кто живет дома, тоже имеют место в одном из зданий школы. Поступив в школу, получила такое место и Машенька.

Через месяц, в начале августа восемьдесят восьмого года, мы купили дом. Вернее, это был двухэтажный таунхаус с тремя спальнями на втором этаже и большой кухней, столовой и гостиной на первом. В отличие от всех квартир, в которых мы жили, за входной дверью был небольшой коридор. Справа по коридору был туалет, за ним – лестница на второй этаж. Слева – стенной шкаф, за ним вход в кухню, после которой еще один шкаф, а затем коридор выходил в большое, во всю ширину дома, открытое помещение на двух уровнях. На первом уровне предполагалась столовая, затем также во всю ширину была небольшая ступенька вниз. На втором уровне предполагалась гостиная, аркой разделенная на две комнаты и заканчивающаяся двумя широкими стеклянными дверьми, ведущими наружу. На втором этаже было три спальни. Одна большая, в три окна, для нас с Валей; вторая, многим меньше, с одним окном – для Машеньки; рядом с ней – совсем маленькая, тоже с одним окном. В ней я собирался устроить себе кабинет.

Таунхаус находился на вершине холма, прямо перед школой, в которую Маша три минуты спускалась на велосипеде. Перед домом было небольшое патио, на которое, как я уже писал, из гостиной выходили две широкие стеклянные двери. По бокам во всю глубину патио было огорожено высокими, выше человеческого роста, заборами. Перед ним же раскинулась огромная поляна, слегка спускающаяся вниз, где стояли соседние дома. Поляна была засажена молодыми деревцами, которые со временем должны будут повзрослеть, соединиться своими кронами и огородить нас от окружающего мира, что через несколько лет и произошло. А перед самым нашим домом была посажена молоденькая вишня, которая потом превратилась в большое раскидистое дерево, каждую весну чуть ли не на месяц превращающееся в огромный букет бело-розовых цветов. Через месяц это цветовое буйство начинает опадать, покрывая землю и наше патио бело-розовым ковром. Наш сосед Питер перед уходом на работу и по возвращении с нее насыпает под дерево корм для оленей, которые уже стоят в сторонке, ожидая, когда он закончит и уйдет. Потом стадо окружает дерево и начинает неторопливо поедать свой корм, а вишня, под которой они расположились, так же медленно сбрасывает на них свои перезревшие цветы. Пока олени основательно, до последнего зернышка на земле, едят свой корм, их рыжая шкура покрывается розовыми пятнышками. Закончив, они неторопливо уходят, словно демонстрируя свою принявшую экзотичный вид шкуру. Девелопмент, в котором находился наш таунхаус, был построен за год до нашей покупки, так что нам не надо было даже делать ремонт. Я так подробно описал наше жилье только потому, что для меня оно тогда имело огромное значение. В первую же субботу после того, как мы подписали с владельцами все документы о покупке дома и взяли ключи, мы с Валей, захватив одеяла и подушки, повезли Машеньку и Ленусю с Иришкой смотреть дом. Когда мы подъезжали к дому, Маша, сидевшая рядом со мной на переднем сиденье, вся подалась вперед и, только я затормозил, выскочила из машины. На нее нельзя было смотреть без улыбки. Когда я открыл входную дверь, Машка, проскользнув передо мной, первая ворвалась в дом. Бросив взгляд на кухню и на ведущую на второй этаж лестницу, она пробежала через столовую, гостиную и, открыв стеклянную дверь, выбежала на патио. Покрутившись пару секунд, она вернулась в дом и побежала по лестнице на второй этаж.

– Какая моя комната? – запыхаясь, спросила она, вернувшись меньше чем через минуту.

– Вторая справа, – улыбаясь, ответил я.

– Значит, не самая маленькая?! – радостно воскликнула Машка.

– Нет, – ответила уже Валя.

Наша спальня была во всю ширину таунхауса, с тремя широкими окнами. Я достал из сумки Машкин купальник и протянул ей.

– Пойди в свою ванную и переоденься.

– Здесь есть бассейн?! – с широко открытыми глазами спросила Маша.

– Конечно.

Маша взвизгнула и бросилась мне на шею.

– Что значит, в свою ванную? – спросила она, отпустив меня.

– У тебя будет собственная ванная с туалетом.

– Только моя?! Вы туда заходить не будете?

– Зачем? У нас с мамой есть своя.

Вся огромная территория девелопмента была засажена деревьями, а посередине находился большой бассейн, также окруженный деревьями. Вокруг него стояли лежанки и стеклянные столики с зонтиками. Дно бассейна было голубым, поэтому и вода казалась голубой. Народу в бассейне было всего несколько человек. Услышав русскую речь, к нам подплыла женщина примерно наших лет.

– Здравствуйте, меня зовут Клара, – представилась она по-русски. – Вы будете здесь жить?

– Только я с женой и наша дочка. А это моя сестра и племянница.

– Мы тоже совсем недавно въехали. Мой сын будет учиться в «Lawrenceville School», – не без гордости сказала она.

– Моя дочь тоже.

– Здорово, – без особого энтузиазма ответила Клара. – А где вы в Союзе жили?

– В Ленинграде. А Вы?

– Мы в Минске. – Клара улыбнулась какой-то виноватой улыбкой, словно Минск перед ленинградцами сразу навешивал на нее клеймо провинциалки. Но, к ее чести, она сразу с собой справилась и уже бойко продолжила: – Мы с вами здесь единственные русские. Не хотите зайти попить чаю?

– Спасибо за приглашение, но в следующий раз. Мы хотим поехать посмотреть Принстон, там и пообедаем.

На этом мы и расстались, договорившись встретиться здесь завтра утром перед нашим возвращением домой. Когда мы сели в машину и поехали в свой таунхаус, Иришка сразу сказала, что Клара стопроцентная зануда, и большего восторга она у нее не вызвала.

– А ты действительно хочешь поехать в Принстон? – спросила Валя. – Я же взяла бутерброды.

– Поедим бутерброды и поедем погуляем по Принстону. Ехать-то всего минут десять.

Наш девелопмент находился на вершине довольного высокого и крутого холма, а в его подножии – Двести шестидесятая дорога, ведущая в Принстон. Дорога эта имела большое историческое значение. Во время Войны за независимость Джордж Вашингтон вел по ней свои войска в Принстон, где состоялось одно из самых значительных сражений, решивших исход той войны. Дорога сразу перешла в центральную улицу Принстона Нассау-стрит. При въезде в город был установлен большой памятник. Я остановился, и мы подошли к нему. Памятник был в честь победы американской армии Вашингтона над англичанами в битве за Принстон в тысяча семьсот семьдесят седьмом году. Поблизости от него был установлен бюст Эйнштейну, который работал в университете с тысяча девятьсот тридцать третьего года.

Проехав немного, я припарковал машину, и дальше мы пошли пешком. Вскоре мы вышли к небольшой площади, которая называлась «Palmer Square». Площадь была застроена двух- и трехэтажными домами из красного кирпича, первые этажи которых были заняты маленькими магазинчиками и небольшими кафе. Площадь была выстроена в староанглийском стиле и напоминала мне очень похожие площади, встречавшиеся мне в Англии. Мы прогулялись по площади, затем перешли улицу и через широкие ворота вошли на территорию университета. Перед нами простиралась просторная поляна, на противоположном конце которой находилось большое здание. Подойдя к нему, мы прочитали мемориальную доску, на которой было написано название здания: «Nassau Hall» и дата: «1756». Потом мы узнали, что это было старейшее здание на территории кампуса. За зданием в разные стороны разбегались дорожки. Здания на территории были построены в готическом стиле. Недалеко от входа на территорию находилась университетская церковь. Мы зашли в нее и сразу погрузились в прохладную и возвышенную атмосферу, сумрачность которой нарушали лишь красочные витражи, пропускающие солнечный свет. На столике при входе лежали проспекты с датами бесплатных органных концертов. Когда мы переехали, мы ни одного из них не пропускали. По всей территории кампуса были разбросаны работы известнейших скульпторов и художников. Среди них: скульптура Пабло Пикассо «Женская голова», «Овал с точками» Генри Мура, «Авраам и Исаак» Джорджа Сигала. Недалеко от церкви мы увидели небольшое здание музея. Каково же было мое изумление, когда я увидел его коллекцию. Я очень люблю живопись, особенно импрессионистов. В Эрмитаже моим любимым был третий этаж, на котором располагались картины художников-импрессионистов. И вот здесь, в этом крошечном университетском музее, я увидел картины моих любимых художников. В том числе Сутина, у которого даже в Эрмитаже была выставлена только одна картина, а здесь, в маленьком университетском музее, целых две. Но больше всего в музее меня поразила картина Репина, занимавшая всю стену в отдельном зале. К Репину я относился довольно прохладно, но эта картина не имела ничего общего с виденными мной ранее. Она потрясла меня настолько, что я простоял перед ней минут двадцать. Картина называлась «Голгофа»: на черной грязной земле, покрытой мусором и лужами крови, на переднем плане лежал пустой крест для распятия, за ним еще два креста, но уже воткнутые в землю, на которых обвисли две распятые фигуры – Христа и Вараввы. На земле, между крестами, в лужах крови в поисках пищи копошились собаки. Над землей серыми клочьями стелился туман, сквозь который на заднем плане просматривалась какая-то темно-фиолетовая стена… Это было самое страшное и самое реалистичное изображение распятия Христа, когда-либо мною виденное. «Вот, что может по-настоящему убедить в существовании Христа…», – подумал я. Кстати, в отличие от советских музеев, которые принадлежали государству, здесь, в университете, все картины были переданы музею частными лицами. Позже мы узнали, что в самом конце кампуса через дорогу находится здание McCarter theater (театр), в котором мы прослушали таких мировых знаменитостей, как пианистов Беллу Давидович и Евгения Кисина, скрипачей Ицхак Перлман и Джошуа Белл, джазистов Винтона и Бренфорда Марсалис и моего любимого трубача Криса Боти. А сколько я еще не перечислил. И все это в двадцати минутах от дома. Но вернемся к нашей прогулке по Принстону. Изможденные и переполненные впечатлениями, мы вернулись домой. Было уже поздно, и мы решили лечь спать. Легли мы на полу на нижнем уровне, приложив подушки к ступеньке. Все, кроме меня, довольно быстро заснули. Я же долго лежал с открытыми глазами, смотрел в стеклянную дверь, за которой на черном, с раскиданными по нему редкими звездами небе завис слегка желтоватый круг луны, и думал, что я сейчас лежу в своем собственном доме. И у меня в самом центре Манхэттена прекрасная работа с великолепной зарплатой; и у Вали там тоже хорошая работа с неплохой зарплатой; и моя дочка учится в одной из самых старых, лучших и дорогих частных школ Америки. А ведь мы приехали в Америку с шестьюдесятью долларами в кармане. И прошло всего немногим больше десяти лет с момента нашего приезда. Всего десять лет!

Пока все еще спали, я съездил в магазин, увиденный мной по дороге, и купил нам свежие бутерброды на завтрак. Позавтракав, мы поехали в бассейн. Кроме нас там никого не было. Но вскоре появилась Клара с мужчиной и мальчиком примерно Машиного возраста. Потом, когда мы окончательно переехали в Лоуренсвилл, мы почти каждый выходной встречались в бассейне с Кларой и ее мужем Мишей. Оказалось, что Клара тоже работает программистом, но совсем недалеко от нашего девелопмента. Ее муж Миша работал инженером по строительству дорог. Он выглядел очень доброжелательным и все время улыбался. Правда, в первый же день знакомства у него проявилась черта, которая сводила меня с сума. Он был помешан на своей работе дорожного инженера и мог часами говорить о производстве. Жертвой этих напористых разговоров он выбрал меня. Он занимал должность начальника участка, и довольно скоро я уже знал обо всех проблемах на его участке, поименно знал всех нерадивых работников, ему подчиненных, и все тупое начальство, которое думает, что руководит, хотя только ему мешает. Когда в следующий раз я привез Иришку, я попытался переадресовать его к ней в надежде, что красота племянницы привлечет его внимание, но та церемониться не стала и сразу заявила, что строительство дорог ее мало интересует.

* * *

Клара с Мишей стали первой парой в компании наших друзей в Лоуренсвилле. Они познакомили нас с Мишей и Надей Рорер. Родом они были из Иванова, где работали программистами, а Миша еще и преподавал. Здесь они работали программистами по контракту и получали большие деньги. Но были они невероятно безалаберны и деньгами распоряжаться не умели. У них был крошечный домик, но зато в Принстоне, правда, на самой его окраине. Миша писал в интернете миниатюрки, а Надя разводила в своем садике цветы. Рореры, в свою очередь, познакомили нас с Аликом и Олей Неймарк. Они оба закончили Московский университет: Алик – мехмат, Оля – экономический. Алик проработал в Академии наук и, получив докторскую степень, был направлен в командировку в Германию на год, а оттуда на два года во Францию. В Россию они уже не вернулись. Алик заключил контракт со знаменитым Йельским университетом в Америке. Затем с не менее знаменитым Принстонским университетом, где они и осели, минутах в двадцати от нашего дома.

С Аником и Машей Левитиными нас никто не знакомил, но мы стали самыми близкими друзьями, поэтому напишу о них поподробнее. Они приехали в Америку в начале семьдесят девятого года. Только приехали они в Америку не из «Совка», а из Израиля. В Израиль же они эмигрировали из Москвы в мае семьдесят седьмого. Левитины были на год моложе нас. Маша Андреева, русская девочка с характерно русской внешностью, познакомилась с Аником Левитиным, типично еврейским мальчиком, да еще играющим на скрипке, в четырнадцать лет в Московской математической школе. В семнадцать лет они стали встречаться. Аника, полное имя которого было Ананий Вулфович, в семье Маши приняли без каких-либо проблем, скорее, даже с любовью. А вот Машу отец Аника, не хотевший, чтобы его сын женился на русской, встретил в штыки. Прямое повторение нашей с Валей ситуации. Только родители у нас поменялись местами: мой папа прекрасно относился к Вале, а моя мама не хотела, чтобы ее сын женился на русской. Как-то Аник сказал своему отцу, что если он когда-нибудь уедет в Израиль, то только из-за Маши. Отец, который был ярым поклонником Израиля, сразу изменил к ней свое отношение. Через шесть лет они поженились. Как и Неймарки, они оба закончили механико-математический факультет Московского университета. После окончания работали в НИИ. Решение эмигрировать в семье Левитиных появилось не у еврейского скрипача Аника, а у русской Маши. Причем не в Америку, а именно в Израиль. В Иерусалимском университете Аник преподавал математику и получил звание доктора наук. Но через пару лет, когда стала подрастать их дочь Мириам, Аник запереживал об ее будущем. У евреев национальность определяется по матери. Маша с ним согласилась, и они решили перебираться в Америку. Он послал свое резюме и документы в университет штата Кентукки. Они предложили ему работу преподавателя вычислительной математики. Маша стала работать программистом в небольшой компании. Затем Аник перевелся в католический университет в городе Вилланова, а Маша нашла работу программистом недалеко от нашего Лоуренсвилля. Там мы с ними и познакомились.

Я зашел в наш видеомагазин взять напрокат какой-нибудь фильм и услышал русскую речь. Пара, примерно моих лет, обсуждали какой-то фильм. Женщина была слегка полновата, с милым, добрым лицом, мужчина же был полной ее противоположностью: худощавый, с вдумчивым лицом, обрамленным маленькой бородкой. Я, естественно, подошел к ним, представился и посоветовал фильм, который собирался взять сам. Так началась наша дружба. Жили они буквально в десяти минутах езды на машине от нас, и мы встречались практически каждые выходные. Они приезжали к нам, и мы ходили в бассейн или гуляли по большому парку, который город построил на территории, примыкающей к нашему девелопменту. Я шел по парку с Аником, а Валя с Машей – за нами. Каждый раз, прогуливаясь в тени густых деревьев, посаженных вокруг огромных полян, покрытых сочной зеленой травой, с футбольными площадками на них, Аник говорил одну и ту же фразу: «Живем в раю». В отличие от остальной нашей компании в Принстоне, взгляды которой были довольно либеральными, Левитины, как и мы с Валей, придерживались консервативных взглядов и были горячими сторонниками бывшего тогда президентом Рейгана. Мы приехали в Штаты в семьдесят седьмом году. Президентом тогда был Картер. Я помню длиннющие очереди за бензином, с тех пор не виданные в Америке. Я помню трагедию с заложниками американского посольства в Иране, случившуюся после исламского переворота в стране и длившуюся четыреста сорок четыре дня. Соединенные Штаты попытались спасти заложников. Попытка закончилась позорным провалом, и демократ Картер проиграл на выборах республиканцу Рейгану, который сразу договорился с захватившим заложников исламским правительством. Если же вообще охарактеризовать нашу иммиграцию того времени, то мы, приехавшие из так называемой страны победившего социализма, в основном были сторонниками республиканцев. Но вернемся к Левитиным. У нас с ними было много общего. Мы любили музыку, литературу, театр, и вкусы наши совпадали. Мы интересовались политикой, и взгляды наши, как я уже писал, тоже совпадали. Если у нас с Валей кроме моей матери и дочери с мужем и внучками были еще близкие и друзья в городе Парамус на севере Нью-Джерси, то у Левитиных кроме нас была только одна пара друзей, живших довольно далеко от них. Их дочь Мириам познакомилась с Оливье, богатым бельгийским евреем, занимавшимся финансами. Вместе они уехали в Париж и там поженились. Затем они переехали в Лондон, где у них родился сын Макс. Мириам пару раз в год вместе с Максом их навещала, а они несколько раз в год ездили к ним в Лондон. Как-то, в начале две тысячи двадцать первого года, Левитины сказали нам, что они решили вернуться в Израиль, где у них много родственников и друзей. Мы, естественно, очень огорчились (Валя даже заплакала), но вместе с тем сказали, что их понимаем и считаем это совершенно правильным решением. Но никто не мог даже представить себе, какая вскоре произойдет катастрофа. Буквально через несколько месяцев у Аника врачи обнаружили неоперабельный рак мозга. В больнице сказали, что нужно проходить химиотерапию, но это вряд ли поможет. Меня тогда поразило, как стоически Левитины перенесли это известие. До самого конца я не видел в глазах Маши даже слезинки. Мы стали по очереди с Машей возить Аника в больницу на процедуры. Вскоре из Лондона прилетела Мириам и присоединилась к нам. Аник скончался двадцать восьмого октября две тысячи двадцать первого года. Маша кремировала его и, забрав урну, навсегда улетела в Израиль. С тех пор мы с ней общаемся только по телефону. Но Аник, нашедший заслуженный покой в раю, всегда со мной.

* * *

Теперь я хочу прокрутить время назад и вернуться к нашему переезду в Лоуренсвилл. На следующие выходные после первого посещения мы перевезли мебель и переехали в наш новый дом. А в понедельник мы с Валей начали наши поездки на работу. В шесть тридцать утра мы выходили из дома и на машине ехали на станцию. Там мы садились в поезд и в восемь часов приезжали в Нью-Йорк. Валина работа находилась в десяти минутах ходьбы от станции; я же, пересекая Манхэттен, шел в свою компанию, которая расположилась в двух больших зданиях по обе стороны Сорок восьмой улицы между Лексингтон-авеню и Третьей авеню. Я мог быстрее добраться на метро, что и делал, когда шел дождь, но обычно с удовольствием шел пешком, напевая какую-нибудь мелодию и чувствуя себя счастливым человеком. Вокруг меня, так же не спеша, в таких же костюмах-тройках, с белыми рубашками и галстуками шли на ожидающую их работу, так называемые «белые воротнички», к которым я теперь принадлежал. Мы все шли по городу, считающемуся столицей мира. Меня ждала интересная работа, которая мне легко давалась, отлично получалась, и начальство относилось ко мне с симпатией. В офисе была непринужденная обстановка, и у меня были хорошие отношения с сотрудниками, а с некоторыми я даже подружился и встречался вне работы. Придя в офис, я заходил в свой большой кубикл, клал на стол свой брифкейс и шел в кафетерий завтракать. Начинался мой рабочий день.

В августе восемьдесят восьмого года произошло событие, которое мы с нетерпением ожидали, но никак не могли поверить, что оно все же когда-нибудь свершится. После всех бюрократических проволочек из Ленинграда наконец позвонила Валина сестра Любаша и сказала, что они купили для мамы билет на самолет в Америку. Кстати, я совсем упустил это из виду и не описал Любашину жизнь после нашего отъезда из «Совка». Любаша закончила библиотечный техникум и по распределению попала в книжный магазин в Свердловске, где проработала три года. Там она познакомилась с Германом Порошиным. Герман был большим книголюбом и завсегдатаем книжных магазинов. Узнав, что Люба из Ленинграда, он попытался за ней ухаживать. Люба отнеслась к его попыткам довольно прохладно. Но перед возвращением домой адрес ему все же оставила. Герман оказался упорным и поехал в Ленинград. Кончилось тем, что они поженились и переехали в нашу комнату на Зеленина, которая все это время пустовала. А в марте восемьдесят второго у них родился сын Илюша, который облегчил страдания Варвары Георгиевны после расставания с обожаемой ими всеми Машенькой. Как только мы решили купить дом в Лоуренсвилле, мы сразу стали обсуждать с Валей приезд к нам ее мамы в гости. Приняв решение, мы созвонились с Любашей, которая, переговорив с мамой, сообщила нам, что та сразу согласилась. Тогда я без промедления написал письмо нашему сенатору и довольно скоро получил подписанное им приглашение для Валиной матери. И вот теперь она летела к нам. Мы взяли положенные нам две недели отпуска, а Валя взяла еще две недели за свой счет. Я очень любил эту добрейшую женщину, и любовь наша была взаимной. Я никогда не звал ее мамой, потому что считаю, что у человека есть одна только мать, и никогда не звал ее тещей, потому что мне не нравится само это слово. Я звал ее по имени – Варварой Георгиевной, а она меня звала Даней.

Варвара Георгиевна первый раз в своей жизни летела на самолете, да еще через океан в Америку. Для нее это было героическим поступком. В аэропорт ее отвез Илюша Штемлер. Прямого рейса из Ленинграда не было, и Илюша договорился с одной отлетающей, что та будет ее сопровождать до Нью-Йорка. Самолет прилетал вечером. Мы с Валей приехали в аэропорт Кеннеди задолго до посадки. Валя держала в руках большой букет белых роз, и лицо ее было таким же белым, как и этот букет. Она не только не видела свою мать десять лет, она всегда думала, что вообще никогда ее не увидит. Как не увидит больше своего отца, который умер четыре года назад от рака пищевода. И, когда маленькая, растерянная Варвара Георгиевна со своим чемоданчиком в руке появилась в зале аэропорта, Валя не выдержала и в голос зарыдала. Как только женщина прошла через турникет, Валя, не прекращая рыдать, бросилась к ней. Варвара Георгиевна, оказавшись в объятьях рыдающей дочери, молча поглаживала ее по голове. Валя наконец отпустила мать и тогда я, стараясь сдержать слезы, тоже обнял ее. Когда мы сели в машину, она спросила:

– Это ваша машина?

– Да, – ответила Валя, сидевшая с матерью на заднем сиденье. Она положила голову на плечо Варвары Георгиевны, и та продолжала ее поглаживать.

– Надо же, – сказала она.

Это свое «Надо же» она потом постоянно повторяла, увидев то, что ее удивляло в Америке. А удивляло ее почти все. Проезжая по Первой дороге, Валя попросила остановиться около супермаркета, чтобы купить молоко. Когда мы вошли, Валина мама замерла у входа и, пораженная увиденным, произнесла свое «надо же». Не забывайте, что это был восемьдесят восьмой год, и особенным разнообразием полки продуктовых магазинах в СССР в то время не отличались. Увидев стойку с бананами, она подошла к ней и провела рукой по банану.

– Мамочка, у нас дома полно фруктов. И бананы, конечно.

– А можно сейчас один? – чуть ли ни виновато спросила Варвара Георгиевна.

– Конечно, – сказала Валя и взяла связку бананов.

В машине Валя очистила банан и протянула маме. Когда мы наконец вошли в дом, женщина была уже настолько измождена, что даже не сказала свое «надо же». Мы поднялись наверх. Маму Валя расположила в Машиной комнате, а сама Маша уже спала на маленьком диванчике в моем кабинете. Рано утром я услышал, как открылась дверь из Машиной комнаты. Я вскочил с кровати и вышел из спальни. Варвара Георгиевна в очаровательном халатике, который ей приготовила Валя, стояла в коридоре.

– Доброе утро, Варвара Георгиевна, – поздоровался я.

– Доброе утро, Даня, – ответила она.

– Вот это будет ваша ванная с туалетом, – открывая дверь в Машину ванную, сказал я. – Вообще-то, это Машина ванная, но сейчас она будет делить ее с вами.

– У Маши своя ванная и туалет? – удивилась Варвара Георгиевна.

– Да. У нас в спальне свой душ с туалетом. А на первом этаже только туалет.

– Надо же! Сколько всего. А где Машенька?

– Еще спит. Вот, смотрите – здесь в стаканчике ваша зубная щетка. Вот это ваши полотенца. Вы приводите себя в порядок, а я пойду приготовлю нам с вами завтрак. Вы будете чай или кофе?

– Кофе.

– Капучино? – спросил я и тут же спохватился, что сморозил глупость. – Я имею в виду, со взбитым молоком?

– А такое можно? – удивилась она.

– Конечно.

– Надо же.

Мы не успели сесть с Варварой Георгиевной за кухонный стол, как раздался быстрый перестук шагов по лестнице, и в кухню ворвалась Маша. Она бросилась к бабушке, обхватила ее и прижалась к ней. Тут впервые с приезда Варвары Георгиевны я увидел, как она заплакала. Машеньке было полтора года, когда она расставалась с ней навсегда. Маша же, конечно, бабушку не помнила, но она безумно любила Валю и эту свою любовь перенесла на бабушку. Забыл упомянуть, что Маша совершенно свободно, без намека на акцент говорила по-русски. Несмотря на мои протесты, она потащила бабушку смотреть наше патио. Выйдя из кухни и пройдя коридорчик, Варвара Георгиевна остановилась и стала рассматривать открывшиеся перед ней столовую и гостиную.

– Куда больше всей нашей квартиры, – пораженная, сказала она.

– И нашей в Джерси-Сити тоже больше, – сказала Маша и потянула бабушку за руку. – Пойдем, я покажу тебе наше патио.

Она подвела Варвару Георгиевну к стеклянным дверям, ведущим на патио, и, отодвинув одну из них в сторону, вывела бабушку наружу. На пронзительно-голубом, совершенно безоблачном небе прямо перед нашими домами продолжало свой восход яркое, но еще щадящее солнце. Утренняя роса под его мягкими лучами сверкала крошечными брильянтиками на зеленом травяном ковре, покрывшим раскинувшуюся перед нашим домом поляну. И даже на сочной листве только начинающих свою жизнь деревцев, поблескивали прозрачные капельки росы. Кроме вишневого дерева, посаженного прямо перед нашим патио, здесь были и маленькие клены, и пушистые елочки, и даже несколько крошечных дубков.

– Смотри, какая красота – с гордостью сказала Маша, проводя вокруг рукой. – Деревья совсем молоденькие. А представляешь, когда вырастут.

– Прямо сад, – восхищенно покивала головой бабушка.

– Вон, видишь, черные белки бегают? Только у нас такие. А ты еще оленей не видела. Они все время приходят. Их наш сосед Питер кормит.

– Надо же.

Нам всем сказочно повезло. Два месяца, что провела у нас Варвара Георгиевна, почти каждый день стояла такая же, как сегодня, прекрасная погода, без обычной августовской жары и частых сентябрьских дождей.

Мы еще завтракали, когда вниз спустилась Валя.

– Доброе утро, мамочка, – обняла ее Валя. – Как тебе наша Маша? Десять лет прошло.

– Будет в тебя красавицей.

– Ну, это довольно трудно, быть такой, как Валя, – сказал я. – Да и не так важно. Главное, что она у нас довольно умненькая, – добавил я и, обняв Машу за плечи, поцеловал в голову.

– Это она в вас, Даня, – улыбнулась Варвара Георгиевна.

– Нет. Намного умнее. Мы вас потом отвезем в школу, где она будет учиться, – сказал я. – Туда берут самых умных.

– А почему не сегодня? – удивилась Маша.

– Посмотрим. Может быть и сегодня.

Наш разговор прервал телефонный звонок. Позвонила мамуля. Я передал Варваре Георгиевне трубку. В основном говорила мамуля. Варвара Георгиевна лишь однословно отвечала.

– Не знаю, Евгения Самойловна. Спросите у Дани, – сказала женщина и протянула мне трубку.

Мамуля стала настаивать, чтобы мы сегодня приехали. Я ответил, что об этом не может быть и речи. Варвара Георгиевна будет у нас два месяца, так что нет никакой спешки. Раньше, чем через несколько дней, мы с ней не увидимся. Мамуля, естественно, бросила трубку. Пока мы с Валей убирали со стола, Маша взяла бабушку за руку и вывела ее из кухни. Через небольшое отверстие в стене, соединяющее кухню со столовой для передачи в нее блюд с едой, я увидел, как Маша шептала что-то бабушке. Когда они вернулись из комнаты, Варвара Георгиевна сразу обратилась ко мне, глядя на меня с виноватой улыбкой. Впрочем, она всегда так смотрела, когда что-нибудь просила.

– Даня, а можно мы сейчас поедем посмотрим Машину школу?

Мы с Валей рассмеялись.

– Так не терпится? – спросил я у Маши.

– Да, не терпится! А ты бы на моем месте?

– Я бы тоже, – согласился я.

Мы сели в машину и, спустившись с холма, через ворота въехали на территорию школы. Для Варвары Георгиевны все школы в Ленинграде, да и во всей стране, выглядели одинаково: четырехэтажные здания, построенные, как правило, из серого кирпича, с классами, столовой и спортивным залом. По крайней мере, в такой школе учились ее дети. Некоторые школы имели свои маленькие садики. Каково же было ее изумление, когда мы оказались на утопающей в густой зелени деревьев территории школы. Маша стала объяснять бабушке, что вот в этих домах живут ученики, и у нее тоже будет свое место в комнате, когда она начнет учиться. А это здание для занятий по математике, вон то – для научных занятий, это – для иностранных языков, литературы и географии. Вон там библиотека, там столовая, там большой театр, а там, за озером, стадион.

– Классно, да? – с гордостью спросила Маша, когда мы закончили экскурсию.

– Очень, – только и смогла сказать Варвара Георгиевна, и я почувствовал, что она сдерживает слезы. Не от зависти, которая была ей незнакома, а от потрясения, что такая школа вообще могла быть. Сначала, когда она несколько часов назад проснулась, ее ошеломил наш дом. А сейчас не меньшим потрясением оказалась Машина школа. Вот так и получилось, что буквально на следующий день после своего приезда Варвара Георгиевна, еще не осознавая, увидела пропасть между своей страной и Америкой.

Когда мы вернулись домой, Валя сразу взялась за приготовление обеда. Ей очень хотелось удивить свою маму, которая сама прекрасно готовила. Мне, вообще, как мужчине, в жизни повезло: все окружающие меня женщины прекрасно готовили. Я очень любил бесхитростную еду Варвары Георгиевны: безумно вкусные кислые щи, мясное жаркое, сочные котлеты. Моя мамуля очень вкусно готовила еврейские блюда: мою любимую фаршированную рыбу, форшмак из селедки, куриный бульон, кисло-сладкое жаркое. Но их всех превзошла Валя, которая могла приготовить любое блюдо, и так вкусно, что все всегда просили добавки. Как-то у нас собралась наша компания из Принстона. Валя приготовила жаркое из баранины. Когда мы уже закончили есть, и я стал относить на кухню грязную посуду, я увидел Олю Неймарк, выскребающую из кастрюли остатки жаркого. Сейчас Валя решила угостить маму испанским помидорным холодным супом гаспачо и запеченной в духовке уткой. На сладкое она собиралась испечь итальянский торт тирамису. Машенька тем временем вынесла на патио два стула, принесла стопку детских книжек на русском и на английском и стала читать их бабушке. Ей хотелось похвастаться, как он может читать на двух языках. Она, как и разговаривала, читала вслух на обоих языках без малейшего акцента. Я же поехал в магазин купить на патио круглый стол со стульями и зонтик от солнца. Заодно купил и мангал.

Обед получился невероятно вкусным и сытным. Я вытащил из морозильника шведскую водку, которая была очень популярна среди русских иммигрантов. То ли водка подействовала на Варвару Георгиевну, то ли разница во времени, но к концу обеда она уже стала кивать головой.

Утром во время завтрака опять позвонила мамуля и как ни в чем не бывало спросила, приедем ли мы сегодня к ней? Она испекла уже яблочный пирог, который я так люблю. А потом мы все можем поехать и показать Варваре Георгиевне Манхэттен. Зная свою мамулю, я не стал с ней спорить и сказал, что мы приедем. На следующий день мы заехали в Джерси-Сити за мамой и Ленусей, чтобы вместе с ними поехать в Манхэттен. Но моя мама перед самым нашим приездом в очередной раз с Ленусей поссорилась и брать ее с собой категорически отказалась. Устраивать с ней разборки при Валиной маме я не стал. Тем более зная, что это бесполезно.

Поездку подробно я описывать не стану. Лишь скажу пару слов о впечатлении Варвары Георгиевны от поездки. Когда мы выехали из тоннеля Холланда в Манхэттен и остановились у 110-этажных так называемых «Twin Towers», упирающихся в небо, Варвара Георгиевна задрала голову и сказала свое: «Надо же». Всю остальную поездку она смотрела по сторонам и молча покачивала головой. По выражению ее лица я понял, что Нью-Йорк впечатление на нее не произвел. Так оно и оказалось.

– Ну что, Варвара Георгиевна, понравился вам город? – спросила мамуля, когда мы стали возвращаться домой.

– Не-а, – покачала головой женщина. – Вы не обижайтесь, Евгения Самойловна, но это не город, а прямо какой-то колодец. Не дома, а костяшки домино, чуть ли не до неба. Зелени нет, птиц нет. А машин невпроворот. Все дороги ими забиты. И людей множество. Прямо как муравьи – туда-сюда. Не протолкнуться. Чего уж тут хорошего. Вот у детей наших хорошо. Тишина. Кругом зелено. Белки по деревьям бегают. Машенька говорит, что еще олени приходят. Сказка же.

Я посмотрел в заднее зеркало и увидел, как моя мамуля фыркнула. Когда мы подъезжали к ее дому, она предложила зайти к ней. Она что-нибудь приготовит на скорую руку. Я категорически отказался и повез всех обедать в китайский ресторан. Я не знал, появились ли уже в России китайские рестораны, но я твердо знал, что в любом случае Варвара Георгиевна в них никогда не была. Услышав про ресторан, мамуля предложила заехать и взять Ленусю. В этом была вся моя мама: скандальный характер и вместе с тем доброе сердце. Ленуся словно ждала нас и на всякий случай накрасилась и приоделась. А в этом была вся моя сестра: она всегда была готова куда-нибудь поехать. Не важно, когда и куда. В ресторане Варвара Георгиевна попробовала каждое блюдо, и еда ей очень понравилась. Она лишь с удивлением посмотрела, как мы с Валей стали есть палочками, не упустив сказать при этом свое «Надо же».

Когда мы вернулись в Лоуренсвилл, было очень поздно, и Маша, не дождавшись нас, уже спала.

* * *

На следующий день мы решили отдохнуть после вчерашней поездки и остаться дома. Маша стала настаивать, чтобы мы поехали и показали бабушке Принстон, но я на этот раз ей не поддался и сказал твердое нет. И дело тут было не только в усталости. С момента приезда мамы Валя ни разу не оставалась с ней наедине. Я понимал, что и той, и другой хочется поговорить один на один, откровенно рассказать друг другу о своих жизнях. Тогда я решил опробовать купленный вчера мангал и сделать шашлык. Поездка в магазин за бараниной, разделка и мариновка мяса, подготовка мангала – все это должно было занять достаточно времени, чтобы Валя с Варварой Георгиевной могли поговорить по душам. Когда я сказал Маше о своей идее с шашлыками, она тут же забыла про поездку в Принстон и напросилась поехать со мной за бараниной. В машине я объяснил Маше свое желание оставить маму наедине с бабушкой. Выслушав, Маша обняла меня и поцеловала в щеку. Это было довольно трогательно с ее стороны. Опыт в жарке шашлыков я приобрел, отдыхая в Кастильских горах, поэтому я умел их не только жарить, но и выбирать мясо. Когда мы с Машей вернулись из магазина, Валя с матерью еще продолжали разговаривать в нашей спальне. Мы с Машей занялись приготовлением маринада для мяса. Затем нарезали баранину и положили в маринад. Когда я разжигал мангал, сверху спустилась Валя. Глаза у нее еще оставались заплаканными. Она молча обняла меня и поцеловала. День прошел спокойно и неторопливо. И так же закончился. Ближе к вечеру мы с Валей взяли по бокалу белого вина, Маша – свой любимый апельсиновый сок, Варвара Георгиевна – полюбившуюся ей кока колу, и сели на патио наблюдать заход уставшего за день солнца. Его угасающие лучи неторопливо прощались со своими земными владениями, уступая место ожидающей своего часа луне, которая, словно подражая солнцу, была оранжевая, но позволяла на себя смотреть. Звезды брильянтовой россыпью покрыли почти безоблачное небо. Ночное небо меня всегда, еще с морских времен, привлекало. Вид его как будто очищал меня от накопившегося во мне дня. Посидев еще какое-то время под лунным небом, мы пошли спать. Телевизор, несмотря на все Машины просьбы, мы еще не купили. Таким образом мы приучали ее к книгам.

На следующий день мы поехали в Принстон. Пройдясь по Палмер-сквер, мы остановились около известной мороженицы, где всегда была очередь. Попробовав мороженое, Варвара Григорьевна воскликнула:

– Надо же, какое вкусное! А у нас считают, что русское мороженое самое вкусное в мире.

– И радио изобрел Попов, – усмехнулся я.

– А электрическую лампочку – Яблочков, – добавила Валя.

– Нет, Эдисон! – возмутилась Маша.

– Хватит, хватит, – примирительно сказал я.

Мы доели мороженое и пошли в университетский кампус. Почти сразу за входом расположилась университетская часовня, скорее похожая на маленький готический собор. Когда мы зашли в нее, Варвара Георгиевна перекрестилась. Маша с удивлением посмотрела на бабушку, потом на меня. Я приложил палец ко рту, предупреждая ее вопросы. Часовня нас встретила глубокими и торжественными звуками органа. Она была пуста, так что, скорее всего, это была репетиция. Внутри было сумрачно и прохладно. Солнечные лучи проникали в часовню сквозь красочные витражи в вытянутых окнах, двумя рядами окружавших ее стены. В их преломленном свете казалось, что миллиарды пылинок, заполнив воздух часовни, совершали свое вечное движение, словно танцуя под звуки органа. Мы постояли немного, и Валя, взяв маму под руку, вывела ее наружу. После прохладной часовни воздух снаружи показался жарким и даже душным. Занятия в университете еще не начались, но тем не менее нам все время попадались студенты, бродившие по тропинкам, сидевшие парами на скамейках, лежавшие с книжками на полянах или собравшиеся кружком на траве. С туром проходили группы абитуриентов, которым какой-нибудь студент, ведущий группу, рассказывал об университете, о занятиях в нем. Проходя мимо скульптуры Сигала «Авраам и Исак», мы остановились, и я объяснил Варваре Георгиевне, что это за скульптура. Когда мы проходили мимо музея, Маша задержала меня и спросила, поведем ли мы бабушку в музей. Я сказал, что не думаю. Объяснять, что бабушке это неинтересно, я не стал и сослался на ее усталость. Это было видно по ее лицу. И я понимал ее. Нью-Йорк она осматривала из окна машины. Сейчас же она как бы была участницей всего, что ее окружало. И прогулка по Палмер-сквер, и неожиданное посещение университетской часовни. И сам кампус с его никогда ей раньше не встречающимися готическими зданиями. И разные переходы, и неожиданные площади. И студенты, абсолютно не похожие на советских студентов. Она не могла понять, чем же они отличаются. Они были просто совсем другие и все тут. И экскурсии. Вскоре Варвара Георгиевна попросилась домой. Я понял, что она уже устала. Устала от впечатлений, физически устала от долгой ходьбы, и ей нужен был перерыв. По дороге домой я спросил ее, не хочет ли она отдохнуть от поездок и просто посидеть с нами дома. Варвара Георгиевна, не задумываясь, ответила, что с удовольствием.

– Папа, пока хорошая погода, давайте съездим к океану, – вмешалась в разговор Маша. – Бабушка же никогда не видела океан. И я, между прочим, тоже. Бабуля, ты хотела бы посмотреть океан?

– Хотела бы, – ответила Варвара Георгиевна и чмокнула в макушку сидевшую рядом с ней Машу.

В хитрости у нашей дочери недостатка не было. Но, в принципе, я был с ней согласен. В трех минутах от нас был съезд на скоростную дорогу, которая прямиком подъезжала к маленькому городку Спринг-Лэйкс, в котором был один из лучших пляжей в Нью-Джерси. Пляж был платный, и народу там всегда было немного. А поэтому он был чистый и спокойный, без криков и громкой музыки. Было решено, что завтра с утра мы едем на пляж. По дороге домой я заехал в магазин и купил раскладные пляжные стульчики.

Позавтракав, мы выехали из дома. Был уже одиннадцатый час. Трафик на скоростной дороге был небольшой, и уже через час с небольшим мы с нее съехали. Проехав немного по местной дороге, мы въехали в Спринг-Лэйкс. Пляжей в городке было несколько, и на дороге стояли указатели с названием улицы и пляжа, к которому она вела. Я был здесь впервые, поэтому мне было все равно, и я повернул в сторону пляжа, название, которого меня привлекло: «Belmar». Мы проезжали по улочке типично курортного обеспеченного городка. Дома в основном были двухэтажными, с открытыми террасами, с маленькими участками, усыпанными цветами, перед домом и деревьями, посаженными вдоль всей улицы. Чем дальше мы пробирались, тем сильнее чувствовался соленый запах океана. А подъехав к пляжу вплотную, мы услышали его спокойный и величественный шум. Было совсем безветренно, поэтому и не было шума прибоя. Подъехав к пляжу, я припарковал машину. Был рабочий день, поэтому машин около пляжа было немного. Я купил входные билеты, и мы вошли на пляж. Народу на нем тоже было совсем немного, поэтому я поставил наши шезлонги как можно ближе к воде и воткнул в песок широкий пляжный зонтик. Песок был желтый и довольно мягкий. Маша стала сразу раздеваться, а мы подошли к самой воде.

– Представляешь, мама, – сказала Валя, – океан тянется аж до самой Европы. Ты летела через него восемь часов.

Не ответив, Варвара Георгиевна продолжала смотреть перед собой. Не то что океана – она никогда не видела моря. Она даже никогда не была на Финском заливе. Единственным, что она в своей жизни видела, была Черная речка, около которой они одно время жили. Вид океана и то, что сказала Валя, казалось, поразило ее.

– Надо же, – наконец ответила она.

Когда я уже перед ее отъездом спросил, что ее впечатлило в Америке, она мне совершенно искренно ответила: «Все». А потом, через несколько секунд добавила:

– Океан больше всего.

Мы с Машей пошли купаться, а Валя с мамой сидели на шезлонгах и молча на нас смотрели. Потом мы поели бутерброды, которые приготовила Валя. Всего мы провели на пляже два часа, пока я не сказал, что пора возвращаться домой.

За неделю до начала занятий Маша переехала жить в школу. А буквально на следующий день Варвара Георгиевна заявила за завтраком, что хватит ее повсюду возить, она всего насмотрелась и устала бездельничать. И что она хочет заняться работой по дому. Вы, мол, выходите на работу, а я займусь хозяйством.

– Я видела, как Валя все делает, вот и я так буду. Ничего. Неизбалованные. Пусть меня Даня отвезет в магазин накупить продуктов.

– Почему Даня? Я тебя отвезу, – улыбаясь, сказала Валя. Она еще ни разу при маме не села за руль.

– А ты что, машиной управляешь? – неподдельно удивилась Варвара Георгиевна.

– Управляю, мамочка.

– Надо же.

И, позавтракав, мы втроем поехали в супермаркет за продуктами. А приехав, Варвара Георгиевна сразу же стала хозяйничать на кухне. Но прошло совсем немного времени, и мы с Валей увидели, что она опять заскучала. Тогда, как бы ей ни было горько, Валя предложила маме вернуться домой раньше. Но сначала они должны поехать с ней в магазин и купить кое-что из одежды. Варвара Георгиевна попробовала протестовать, но поняла, что это бесполезно. Вернулись они под вечер со множеством пакетов и большим чемоданом, который Валя тоже купила. Главное, что купила Валя маме, были зимняя пуховая куртка и сапоги на меху. Кроме одежды для мамы, Валя купила подарки для всей семьи. Когда перед отъездом они собирали вещи, огромный чемодан был забит под завязку. В аэропорту уже прощались без слез. Теперь мы были спокойны, что сможем видеться часто. Тогда мы еще не подозревали, что в недалеком будущем мы сможем видеться уже и в Ленинграде.

Глава десятая

Визит в новое прошлое

После отъезда Варвары Георгиевны у нас потекла наша размеренная и однообразная жизнь, разбавленная лишь путешествиями, походами на концерты и встречами с друзьями. То есть жизнь обеспеченных людей, и жаловаться на это было грешно. В девяносто втором году Маша с серебряной медалью закончила «Lawrenceville School». После окончания она подала документы во все лучшие университеты Восточного побережья США: в знаменитый «Georgetown University», находящийся в Вашингтоне, в «Vassar College», находящийся в северной части штата Нью-Йорк, в «New York University», находящийся в Манхэттене. Но категорически отказалась даже обсуждать поступление в «Princeton University», куда ей была прямая дорога. Она считала его слишком снобистским. Маша уже давно начала проявлять характер. И выбрала она из всех университетов «New York University». Прекрасный университет, но уступающий и Принстонскому, и университету Джорджа Вашингтона. Может быть, в ее решении была и наша вина. Мы приучили ее любить Нью-Йорк. Его знаменитые театры на Бродвее, один из лучших в мире оперных театров «Метрополитен Опера», самый известный в мире концертный зал «Карнеги Холл», где всегда выступали мировые знаменитости, прекрасные музеи, одним из которых был музей «Метрополитен». Короче, она хотела учиться и жить в столице мира. И вместе с тем быть всего в часе езды от дома и родителей.

В России тем временем в декабре тысяча девятьсот девяносто первого года осуществилась смена власти, и президента Горбачева заменил Борис Ельцин. В стране произошли немыслимые перемены. СССР как таковой распался, и все его шестнадцать республик были объявлены независимыми государствами, одним из которых стала Российская Федерация. КПСС перестала руководить страной, и в Россию потянулись эмигранты. Некоторые насовсем, большинство же – в гости. О том, чтобы вернуться насовсем, у нас не было и речи. Но даже и в гости мы решились поехать только в сентябре девяносто третьего. Перед поездкой я связался с Ильей и попросил его раздобыть для меня телефон Стаса Румянцева. Сообщать ему о своем приезде я не стал, решив сделать ему сюрприз. Весь долгий перелет мы старались читать, смотреть кино, но ничего не помогало: нервничали мы оба невероятно. И не только перед встречей с близкими, но и перед встречей с Ленинградом, вернее, теперь уже Санкт-Петербургом, который мы оба безумно любили. У меня навсегда запечатлелся в памяти наш последний вечер в городе. Купив в дорогу несколько блоков с болгарскими сигаретами, мы стояли на углу Невского и Садовой. Шел крупный снег, тускло мерцали уличные фонари, торопились немногочисленные прохожие, как один, одетые в мрачные зимние пальто. Мы смотрели на Гостиный двор, абсолютно уверенные в том, что никогда его больше не увидим… Когда самолет пошел на посадку, Валя, не отрывая взгляда от иллюминатора, вцепилась в мою руку. В аэропорту нас встречали Илюша Штемлер, Варвара Георгиевна с Валиной сестрой Любашей и братом Вали Витей, который был явно подшофе. Илюша был на своем «Москвиче» и посадил в него нас с Валей и Варвару Георгиевну. Остальные взяли такси. Штемлер продолжал жить в своей квартире на Московском шоссе, где-то в получасе езды от аэропорта. Жить мы должны были у него, а сам он на это время собирался переехать на дачу в Доме творчества писателей в пригороде Санкт-Петербурга Комарово. Оставив всех в квартире, он взял меня и повел в недавно открытый около его дома универсам. Илюша купил шесть сосисок (по сосиске на каждого), две помидорины и буханку хлеба. Доллары свои я еще не разменял, и платил Илюша. Он всегда был человеком щедрым и, будучи очень популярным писателем, жил на широкую ногу. И то, как скудно он отоварился сейчас в универсаме, говорило о том, что все его благополучие осталось в прошлом. Перекусив и выпив рюмку водки, Илюша предложил не засиживаться, потому что ему еще надо будет ехать в Комарово. Для Любаши с Витей мы вызвали такси. Когда они уехали, мы, взяв с собой чемодан с подарками, сели в машину к Штемлеру и поехали на Пороховые. Выехав на Московский проспект, мы повернули направо и через минуту проехали мимо дома на Галстяна, где мы жили с Валей до переезда на Петроградскую. Валя, сидевшая на заднем сиденье с мамой, протянула руку и сжала мое плечо. Я обернулся и увидел в ее глазах слезы. Все, что мы проезжали по Московскому, было до боли знакомо. Мелькнуло ателье на углу Кузнецовской, где я работал с Рафиком. Проезжая мимо пункта обмена валюты, я попросил Илюшу остановиться. Я поменял свою первую тысячу долларов, и мы поехали дальше. Дорога на Пороховые проходила через окраины города, которые за это время изменились до неузнаваемости. И, как мне показалось, в лучшую сторону. Повсюду не виданные раньше рекламы, следовавшие буквально один за другим магазины, кафе, рестораны. Прохожие на тротуарах были ярко одеты. Мы ехали в потоке машин. Конечно, не в таком, как в Нью-Йорке, но несравненно больше, чем было в наше время.

– Ты знаешь, что у нас в стране бардак? – вдруг спросил Илюша.

– Нет, – ответил я. – Но как-то не похоже, – указал я рукой на улицу.

– Это все остатки с барского стола. У нас в России всегда начинают за здравие, а кончают за упокой. Горбачева тоже только на пару лет хватило. Ну сделал он гласность. И что? Масса на эту гласность плевать хотела. А экономика на хер! И народ разорился. Горби деньги еще решил поменять. Объявил об этом за пару дней и дал народу время на обмен только три дня. И не больше тысячи рублей на человека. Представляешь, что в сберкассах творилось… Ельцин тоже вроде лихо начал. Коммунистов власти лишил и нерушимый СССР развалил. Все государственные предприятия начали закрываться, и на владения ими стали продаваться ваучеры. Как ты думаешь, кто ими сразу завладел? Конечно, директора заводов. Сразу стали полноправными владельцами. И первое, что они стали делать, – это увольнять. Вскоре произошел уже полный крах экономики. Предприятия начали закрываться, а люди лишаться работы. Армия, больницы, школы продолжали принадлежать государству. Но денег у него кот наплакал, а значит и зарплату платить нечем. И пенсию, кстати, тоже. Как мне, например. Каждый месяц нам говорят, что в следующем месяце обязательно заплатим. Но ты ж понимаешь. Вот и получается: в магазинах все есть, но цены заоблачные, а денег-то нет. Книги мои не покупают. Театры и кино – в жопе. Вот такие у нас дела, – закончил Илюша свой монолог и, улыбнувшись, посмотрел на меня. Улыбка у него получилась довольно печальная. Не зная, что ответить, я так же кисло улыбнулся в ответ. Когда мы подъехали к дому на Пороховых, у Вали опять увлажнились глаза. Здесь прошли ее детство и юность. Сославшись на дальнюю дорогу в Комарово, Штемлер не стал выходить из машины. Дверь в квартиру нам открыла молодая женщина с очень милым лицом и добрыми глазами.

– Здравствуйте, – сказала она, протягивая руку. – Я Вера. Проходите.

– Моя жена, – уточнил Витя.

Валя обняла и поцеловала ее. За спиной Веры, сгорая от любопытства, стояла очаровательная девчушка лет десяти в очках. За ней стоял худенький мальчик, тоже в очках и примерно того же возраста.

– Это Катюша, наша дочка, – представила ее Вера.

Катя, приняв это за сигнал, бросилась к Вале и прижалась к ней.

– А это Илюша, мой сын, – сказала Любаша.

Илюша подошел к нам и протянул руку.

– А где Герман? – спросила Валя.

– Позже подойдет, – ответила Любаша.

В квартире ничего не изменилось. Было так же скромно и уютно. Валя, оглядываясь по сторонам, с теплотой дотрагивалась до каких-то вещей, вызвавших у нее приятные воспоминания. В большой комнате обеденный стол ломился от еды.

– Давайте за стол. Вы же голодные, – сказала Вера.

– Безумно! Но сначала подарки, – ответила Валя и положила чемодан на диван.

Первыми она передала подарки детям. Вещи для Катеньки она не только покупала в магазине, но и привезла кое-какую одежду, которую раньше носила Маша. Все вещи были из хороших магазинов и в прекрасном состоянии, и у Вали просто не поднималась рука их выбросить. В их числе был ярко розовый плащ, который мы купили Машеньке во Франции, и который, когда она его носила, привлекал к себе внимание прохожих. Катенька сразу его на себя надела и бросилась смотреться в зеркало. Илюшенька прикладывал к себе джинсы, которых у него никогда не было. Валя стала передавать подарки для Веры, которая, смущенно улыбаясь, с благодарностью их принимала.

– Ой, извините, – вдруг воскликнула она, – мне надо срочно на кухню. Иначе у меня манты переварятся.

Пока она возилась с мантами, в кухню ворвалась Катенька.

– Смотри мама! Тете Наде тоже перепало, – закричала она, показывая Вере пачку с колготками.

Манты, которые я раньше никогда не пробовал, оказались похожими на огромные пельмени и безумно вкусными. Вообще, вся закуска на столе была очень вкусная. Вера оказалась искусной поварихой. А вот Витя оказался большим любителем выпить. Он уже в аэропорту встречал нас хорошо поддавшим, а сейчас, не дожидаясь других, пил рюмку за рюмкой. Скоро он так напился, что постоянно встревал в разговор, причем говорил очень громко и с трудом. Я видел, что и Варваре Георгиевне и Вере было перед нами стыдно. Но когда Катенька тихо попросила его перестать пить, я не выдержал.

– Послушай, Витя, – прервал я его. – Тебе, видно, безразлично мнение твоей сестры, которая не видела тебя много лет. Но здесь сидит твоя семья. Твоя жена, маленькая дочка. Как ты можешь так напиваться перед ними? Ты что, алкоголик?

В комнате повисла тишина. Все смотрели прямо перед собой, и только Катенька испуганно повернула голову к папе.

– Да ладно… – наконец произнес Витя и вернул на стол наполненную рюмку. Выглядел он при этом как побитая собака. Мне вдруг стало его жалко и даже стыдно за устроенную мной сцену. Потом мне стало стыдно вдвойне. Когда мы закончили есть и женщины начали убирать со стола, Витя предложил пойти на балкон покурить. Балкон был во второй маленькой комнате, где стоял раскладной диван, а перед ним – большой комод. На комоде, около маленького телевизора, лежали две большие стопки художественных альбомов. Одна была о великих художниках, другая – о самых значительных музеях мира.

– Интересуетесь живописью? – спросил я.

– Это мои. Я с детства люблю картины.

Валя мне говорила, что ее брат рос отчаянным хулиганом и был грозой улицы. И вместе с тем такая любовь к живописи.

– Витька, ты извини меня за то, что я тебе мораль читал. И главное, перед твоей дочерью.

– Не вопрос. Ты че, думаешь, я не понимаю. Катюху жалко. Да и Верка отличная баба. Надо завязывать. Но не получается ни хера… Мне тут сказали есть один экстра… что-то там…

– Экстрасенс, – подсказал я.

– Во, во. Экстрасенс. Иванов. Я мужика одного знаю. Его жена из дома выгнала, так пил. А после Иванова уже год в рот не берет.

– Отлично. С деньгами мы поможем.

– Не. За такое мужик должен сам платить. Бесплатно только сыр в мышеловке.

Перед тем как вернуться к столу, я решил позвонить Стасу, телефон которого мне дал Штемлер, и сказать о своем приезде.

– Алло, – услышал я в трубке его голос.

– Привет, Стас, – сказал я.

– Данька?! – закричал он, сразу узнав меня. – Чертяка! Ты из Америки?

– Нет. Из Питера. Я сегодня прилетел на пару недель. Увидимся завтра?

– Ты еще спрашиваешь, засранец! – возмутился Стас.

– Давай завтра. Около тебя есть метро?

– Да, «Просвещения».

– Тогда завтра в шесть у входа. Пока.

– Пока, – сказал Стас и повесил трубку.

Только сейчас, услышав его голос и договорившись с ним о встрече, я понял, как мне не хватало его в моей жизни. У меня в Америке есть близкие и верные друзья, но Стас – это совсем другое. Он – мое детство, моя юность. Во время нашей дружбы моя жизнь текла легко и радостно. И в чем-то благодаря ему.

Было уже поздно, а Герман, Любашин муж, так и не появился. Мы вызвали такси и подвезли Любашу с сынишкой к ним на Петроградскую.

На следующее утро, пока Валя еще спала, я решил выйти на улицу и пойти посмотреть на свой старый дом на Орджоникидзе. Подойдя к нему, я зашел во двор. Его было совсем не узнать. Он превратился в настоящий сад. Наш балкон на четвертом этаже был застеклен. Мне хотелось посмотреть, как выглядит сейчас наша квартира, что за люди, которые в ней живут. Сейчас было очень рано, но я решил, что за время пребывания я обязательно это сделаю. Я вышел на улицу и пошел дальше по улице Ленсовета. Около стеклянного магазина ко мне подскочил мужик и предложил скинуться на бутылку.

– Несколько рановато, – сказал я.

– Не, они уже продают.

– Для меня пить рановато, – ответил я и пошел дальше.

Подходя к Алтайской улице, я увидел дворничиху, подметающую тротуар. Привычного фартука на ней не было, и одета она была совсем не как дворник. Да и лицо у нее было, скорее, интеллигентное. Она подняла голову и посмотрела на меня.

– Вам говорили, что вы похожи на Блока? – сказала она мне вслед.

Я даже остановился от неожиданности.

– Пару раз, – ответил я. – Вы читали Блока?

– Я понимаю. Дворник, читающая Блока… Но я не всегда была дворником, – сказала она и продолжила подметать улицу.

Что-то от моей ранней прогулки мне стало грустно, и я повернул домой. К Стасу ехать Валя отказалась. Она была уверена, что это не последняя наша встреча. Вот в следующий раз она со мной и поедет. А сегодня она хочет провести вечер со своими родными. Я не возражал. Но предложил ей после завтрака поехать в центр, погулять по Невскому, где-нибудь перекусить, потом зайти в «Елисеевский» и купить какие-нибудь деликатесы для Любаши и спиртное для Стаса.

– Почему именно в «Елисеевский»? – удивилась Валя.

– Потому что Илюша посоветовал. Он категорически предостерег от обычных магазинов или киосков, в которых продают липовую водку и липовую икру. Так что, если есть деньги, покупать надо все в «Елисеевском». А у нас деньги есть.

Подойдя к спуску в метро, мы обратили внимание на пожилую женщину, державшую в вытянутой руке стакан сметаны. Уже в который раз сегодня на меня накатила тоска, а Валя уже в который раз сжала мне руку. Зайдя в метро, мы окунулись в ту же атмосферу, что оставили много лет назад. Те же сверкающие мрамором и чистотой, вылизанные станции. Подходящие каждые несколько минут почти бесшумные голубые вагоны. Как-то американский консервативный радиокомментатор Боб Грант сказал, что в Советском Союзе самое лучшее – под землей. Он имел в виду метро. Только мы спустились по эскалатору, как подошел поезд. Остановившись, он открыл свои двери, и из них наружу вырвались равнодушные ко всему пассажиры и как тараканы разбежались по платформе. Мы вышли из метро на станции «Площадь Восстания», с которой было связано мое детство.

Перед нами устремился вдаль наш любимый Невский проспект. Но то, что мы увидели сейчас, был изуродованный Невский. Пересекая его, висели транспаранты с совершенно идиотскими рекламами. Меня рассмешила особенно одна двустрочная: «Хотите отмыть не только посуду, но и душу? BUY GE DISHWASHER! Только в магазинах KISILEV&SON». Прямо у выхода из метро стоял раскидной столик, на котором рядом с несколькими томиками стихов соседствовали дешевые книги в бумажных обложках, на которых красовались полуобнаженные девицы или крутые мужики с пистолетами в руках. Когда мы подходили к Пушкинской улице, нас обступили цыгане и стали просить деньги. Они угомонились только когда я матом послал их подальше. На углу Невского и Марата стоял ярко-желтый киоск американских шоколадных батончиков «MARS». Я обратил внимание на большое количество невероятно красивых и очень похожих друг на друга девушек, в основном блондинок. Стройные, с длиннущими ногами, в мини юбках. В наше время ничего подобного не было. Все они были явно приезжими и, скорее всего, из Сибири. Вот и сейчас они проходили мимо нас стайками, улыбающиеся, счастливые, наслаждающиеся праздником своей жизни. Около Сергеевского дворца, мешая переходу на Аничкин мост, собралась группа забастовщиков с плакатами, требующими снижения цен. Под Садовой улицей появился подземный переход. На спуске к переходу стояли понурые, плохо одетые люди, в основном пожилые мужчины и женщины, предлагающие различные атрибуты одежды, всевозможные овощи, видимо, со своих огородов, и даже щенков и котят. У Казанского собора собралась небольшая толпа, перед которой тощий мужик с большой, окладистой бородой, размахивая руками, убеждал, что евреи разворовывают страну, что Ельцин сам еврей и настоящая его фамилия – Ельцович. Рядом с «Елисеевским» стояли несколько пожилых женщин с советским флагом и транспарантом, на котором большими красными буквами немного кривовато было выведено, что США лишили Россию пенсий. А через пару кварталов подвыпившие парни держали плакат: «Капитализм, прости нас за все и спаси». Я все это так подробно описываю, потому что все нами увиденное сейчас на Невском в наше время было просто невозможно.

В «Елисеевском» мы взяли пару баночек красной икры, сырокопченную колбасу, французский сыр и две бутылки французской водки «Grey Goose». Все это мы разделили на два пакета. Валя взяла один для своих, я второй – для Румянцевых. На станции метро «Канал Грибоедова» мы разошлись: Валя поехала к Любаше на Петроградскую, где мы жили до эмиграции, я – к Стасу на станцию метро «Проспект Просвещения». Мы с ним договорились встретиться на улице у входа в метро, но, уже поднимаясь по эскалатору, я увидел его до боли знакомую и родную фигуру. Он стоял наверху, пристально вглядываясь в лица поднимающихся по эскалатору людей. Увидев меня, он радостно замахал руками. Поднявшись, я тут же оказался в его объятьях. Он долго не отпускал меня, и я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Но не от его объятий, а от осознания нашей близости, которую не смогли стереть ни время, ни расстояние.

– Америкашка! – вынес он свой приговор, разжав наконец объятья и рассматривая меня. – Настоящий америкашка!

– А куда я денусь, Стас. Шестнадцать лет прошло.

Положив мне на плечо руку, он повел меня к остановке троллейбуса. Мы договорились, что о себе я буду рассказывать дома, где нас ждут Таня и их сын Даня, названный так в мою честь. И рассказывать я должен буду о нашей жизни с самого отъезда из Союза. Пока все не расскажу, они меня не отпустят.

– Хоть всю ночь будем слушать, – заявил он.

Сам же Стас, пока мы шли к остановке, в двух словах сумел рассказать все об их нехитром житье. Даня учится в университете Бонч-Бруевича, Таня работает кассиром в «Капелле», а сам Стас, как и множество россиян, недавно потерял работу. Через несколько остановок мы вышли. Румянцевы жили на последнем этаже девятиэтажного дома. Стас набрал на домофоне код, и мы вошли в парадную. В наше время никаких домофонов на входных дверях не было, и в большинстве парадных пахло мочой. Сейчас отвратительный запах исчез, но различные надписи на стенах – нет. В основном это был примитивный мат, но попадались и любовные признания. Стас извинился за то, что не работает лифт. Потом оказалось, что лифт практически никогда не работает. Мы стали с ним бороться за мою сумку с продуктами и водкой. Но сопротивлялся я недолго: Стас был больше и сильнее меня. Наконец мы поднялись, и Стас открыл входную дверь. Таня тут же появилась в коридоре и бросилась меня обнимать. Потом мы отстранились и стали друг друга рассматривать. Таня никогда не была красавицей, но у нее было очень милое и невероятно сексуальное лицо и прекрасная фигура. Таня постарела сильнее, чем Стас. Как правило, женщины и начинают стареть раньше мужчин, но она по-прежнему была очень привлекательной. В отличие от мягкого и даже безвольного Стаса, Таня была женщиной решительной и принципиальной. Но меня это не волновало. Главное, что она очень сильно любила Стаса, а все остальное было мне безразлично. Я был свидетелем у них на свадьбе, и мы всегда относилась друг к другу по-дружески.

– Гуревич, ты типичный иностранец! – воскликнула Таня.

Таня всегда обращалась ко мне по фамилии.

– Правда на америкашку похож? – обрадовался Стас.

– Пошли в комнату! Там Данька ждет, – потянула меня за руку Таня.

За накрытым столом сидел красивый высокий юноша, очень похожий на Стаса.

– Здрасьте, дядя Даня, – сказал он, вставая и протягивая руку.

– На, – Стас протянул Тане сумку. – Эта Данька принес.

– Ну ты даешь, Гуревич, – воскликнула Таня, выкладывая на стол продукты. – Икру мы тыщу лет не ели. А такие паштеты вообще никогда не пробовали. На, Стас, это тебе французская водка! – Она протянула ему бутылку «Гуся». – Ты такую еще не пробовал. А я по-простому: картошку с луком поджарила.

– Танька, ты же знаешь, что я обожаю жареную картошку. Держите, это вам. – Я протянул Тане маленький пакет, который не отдал Стасу. Мы с Валей долго обсуждали, что привезти Румянцевым, и остановились на ручных часах. Японские часы одной марки. Стасу с Даней мужские, а Тане женские.

– Гуревич, ты рехнулся! – воскликнула Таня, рассматривая часа. – Они же, наверно, безумно дорогие. И колготки еще.

– Нормально, не переживай.

Таня разложила принесенные мной продукты, и мы сели за стол. За обедом говорила в основном Таня. О том, что люди теряют работу, что цены в магазинах стали заоблачными, что водку и всякий суррогатный алкоголь продают теперь на каждом углу. О так называемых челноках, как правило женщинах, которые, потеряв работу, стали ездить за границу, в основном в Турцию и Польшу, и привозить всякий ширпотреб и даже электронику. А потом все это продавать на рынке. У нее несколько знакомых теток этим занимаются. В общем, весь ее рассказ вылился в одну сплошную жалобу. Стас молчал, изредка подтверждая сказанное кивком или матерясь. Когда обед закончился, Таня закурила и потребовала, чтобы теперь рассказывать начал я. И подробно. Она хочет знать о нас абсолютно все. С того момента, когда мы прилетели за границу. «Не собирается ли она эмигрировать?» – усмехнулся я и начал свой рассказ. Закончил я его, когда уже давно перевалило за полночь. Они вызвали мне такси. Распрощавшись, я спустился вниз. Во всем огромном доме горело одно окно. В нем я угадывал силуэт Стаса. Он погасил свет лишь тогда, когда я сел в такси и машина тронулась.

На следующий день была суббота, и мы с Валей поехали к Любаше на обед. По дороге мы заехали в знаменитую еще с наших времен кондитерскую «Север» на Невском и купили огромный торт. Сидевшая рядом с нами в метро женщина поинтересовалась, сколько же такая красота стоит. Набрав у входной двери на домофоне код, мы вошли в огромную парадную дома на Большой Зеленина, где мы с Валей и Машенькой жили перед эмиграцией. Мы с трудом втиснулись в крошечный лифт, куда еле помещались два человека, и поднялись на четвертый этаж. Дверь нам открыл Герман. Увидел я его впервые. Среднего роста, с интеллигентным лицом, в очках и с маленькой эспаньолкой. Мы познакомились, и он повел нас по врезавшемуся в память длинному узенькому коридору с зажигающейся перед тобой лампочкой, которая сразу же гасла, когда ты ее проходил. Огромную комнату с изразцовым камином и двумя высокими окнами было не узнать. Когда мы переехали сюда перед эмиграцией, нам было не до уюта, и комната не выглядела обжитой. Сейчас же она была хорошо обставлена, и почти всю правую стену до потолка занимали книжные полки. За накрытым столом уже сидели Варвара Георгиевна, Илюшенька и Вера Корнева со своей дочкой Катей. Любаша доставала из холодильника студень. Когда я поинтересовался, где Витя, Вера сказала, что он бросил пить и по гостям пока не ходит. Не скрою, что я с удовлетворением принял это его решение как результат нашего разговора о пьянстве. Во время обеда я спросил Германа, чем он занимается.

– Работаю на судоверфи «Алмаз».

– И что делаешь?

– Я по дереву работаю, – немного замявшись, ответил Герман.

– Вообще-то, он закончил искусствоведческий факультет Уральского университета, – уточнила Любаша.

Я промолчал и больше к этой теме не возвращался. В основном весь обед мы с Валей отвечали на вопросы о нашей американской жизни. После обеда женщины с Германом начали убирать со стола, дети уткнулись в телевизор, а я стал перебирать книги. Потом все пошли провожать нас с Валей и Веру с Катей к метро. Любаша с Валей, Илюшей и Катенькой шли впереди, а я с Германом и Верой следовали за ними. Вера по моей просьбе рассказала о себе. Родом она была из Самары. Чистокровная еврейка Вера Ароновна Фиалкина. Семья у нее большая: девять человек. В Ленинград она переехала к сестре, которая приехала сюда годом раньше. Жила в общежитии. Вышла замуж за Витю. Работает бухгалтером в детском саду.

– Вот и вся моя небольшая биография, – закончила Вера и добавила: – не сравнить с вашей.

– Вы прожили нормальную человеческую жизнь. Мы же… Поверьте, мы прошли через такое, что вспоминать, а тем более говорить об этом совсем не хочется.

– Простите, – сказала Вера.

– За что? Вы же не знали.

Спустившись в метро по эскалатору, мы с Верой и Катенькой расстались. Нам были нужны разные линии.

За несколько дней до нашего отъезда приехал из Комарова Илюша и предложил нам поехать в Павловск. Мы с удовольствием согласились. Приехав в Павловск, Илюша оставил машину на стоянке перед входом в парк. День, как и все предыдущие дни в Питере, был солнечный и безветренный. Колкий, пропахший сочной травой воздух кружил голову. Травяной ковер, покрывший землю, был усыпан красочной палитрой цветов. Тут и там нам попадались очаровательные каменные ротонды. В некоторых были установлены скульптуры. Маленькие мосточки были перекинуты через ручьи и небольшие каналы, во все стороны перерезающие парк. Время от времени из кроны какого-нибудь дерева выпархивала стайка птичек и, сделав круг, перелетала на другую крону. Приехали мы рано, и парк представлял собой идиллическую картину природы, пока до нее не добрались шумные толпы человеческих особей. В сам дворец мы решили не ходить.

Провожать нас поехала вся семья. Илюша на своем «Москвиче» и Витя на старенькой «Ниве» красного цвета, которую он называл ласточкой. Бросив пить, он одолжил у кого-то денег и купил машину. Теперь он всюду на ней ездил и однозначно не мог пить. Покидая Питер, мы не ощущали грусти. Вся наша поездка, с первого и до последнего дня, все наши встречи с близкими людьми были для нас незабываемым счастьем. И не меньшим счастьем было наше свидание с нашим любимым городом. И мы дали себе слово, что будем возвращаться в него как можно чаще.

* * *

Описывать все наши поездки в Питер я не стану. Они мало чем отличались друг от друга. Кратко расскажу о поездке в девяносто девятом году, которая меня невероятно расстроила. Стас уже стал дедом: его сын Даня женился, и у него родилась дочка. В стране начался дефолт, и Румянцевы потеряли кучу денег. Приехав, я ужаснулся, увидев, как Стас много пьет и буквально не вынимает изо рта сигарету.

– Стас, завязывал бы ты столько пить. Долго так не протянешь, – пытался я вразумить его.

– Ну и не протяну, – отмахивался Стас. – Надоело все.

– Что значит надоело все? А сын? Внучка?

– Да ерунда! Чего со мной будет. – На то, что он сам себе противоречит, Стас, будучи постоянно в полупьяном состоянии, не обратил внимания.

Стас умер в мае две тысячи десятого года. Ему было шестьдесят четыре.

– У него был сердечный приступ, и скорая забрала его в больницу, – рассказывала мне Таня, сообщив по телефону о его смерти. – Я сидела около него, и в его глазах было столько ужаса.

Глава одиннадцатая

Неожиданные повороты жизни

Вернувшись из поездки в Питер, мы с Валей продолжили работать в своих компаниях. Если Валю, работающую в крошечной фирме, повышать было некуда, то меня периодически повышали, а с новой должностью росла и зарплата. С повышением же зарплаты компания, соответственно, увеличивала свои вложения в мою пенсию. Так вот и текла наша жизнь: без тревоги за будущее. Но проходит время, и в жизни происходят события, от тебя не зависящие, но участником которых ты невольно становишься и которые влияют на твою жизнь. Первое событие напрямую меня не коснулось, но потрясло не только Америку, но и весь цивилизованный мир. Одиннадцатого сентября две тысячи первого года два пассажирских самолета, захваченных мусульманскими террористами, врезались в «Twin Towers» – многоэтажные башни-близнецы Всемирного торгового центра. Обе башни рухнули, погребя в своих руинах три тысячи человек. С маминого балкона на пятнадцатом этаже ее квартиры в Джерси-Сити здания близнецов были как на ладони. Больше года оттуда доносился горелый запах, и над руинами устремлялись в небо два огромных легких столба дыма, похожих на дым крематория в немецких лагерях смерти.

Следующее событие было тоже по-своему ужасным, но хотя бы бескровным. В две тысячи седьмом произошел глобальный финансовый кризис, самый большой со времен Великой депрессии. Длился он два года и затронул миллионы людей, потерявших свои вложения. В том числе и меня. На часть своей зарплаты я приобретал акции на Нью-Йоркской фондовой бирже. И когда начался этот кризис, мои деньги стали на глазах таять. По сей день помню, как я не отрывался от телевизора, с ужасом наблюдая происходящее на бирже. Помню, как буквально за несколько месяцев до этого кризиса я ходил к финансовому советнику нашей компании обсудить мое финансовое будущее. Он тогда предсказал мне, что с моими вкладами и зарплатой я смогу уйти на пенсию, имея около миллиона долларов. Сейчас же, с таким стремительным падением на бирже, об этом не могло быть и речи. Я всегда знал, что бизнесмен из меня никудышный, и давно с этим смирился. Но не зря же говорится: деньги приходят и уходят, поэтому самое главное – это здоровье. Так вот, через несколько лет после финансового кризиса, а именно в две тысячи девятом году, у меня начались с ним проблемы. Вдруг, ни с того ни с сего, у меня появились боли в спине. Боль была сначала легкая, но постепенно становилась все сильнее и сильнее. Затем боль стала отдавать в левую ногу. Потом она сделалась такой невыносимой, что, придя в офис, я ложился на пол в своем кубикле и минут пять приходил в себя. Наконец я решился пойти к врачу. Русским иммигрантам в Принстоне повезло с терапевтом. Раиса Даревская, бывшая москвичка, была прекрасным и очень внимательным врачом. И ходили мы к ней именно поэтому, а не потому, что она говорила по-русски. Она была прекрасным диагностиком, но, если было необходимо, она посылала нас к лучшим специалистам. Выслушав и осмотрев меня, Даревская сразу же дала направление на МРТ, который показал у меня стеноз в нижней части позвоночника. Доктор послала меня к хирургу сделать стероидный укол. Укол принес облегчение, но ненадолго. Через полгода я сделал второй укол, после которого Даревская оформила мне краткосрочную нетрудоспособность. А потом произошло совершенно непредвиденное. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

«TIAA—CREF» открыла большой офис в Денвере, штат Колорадо, куда переправили всех программистов. Кто-то из нас с удовольствием воспринял этот переезд – там были лучшие горнолыжные курорты в стране. Для меня же этот переезд был крайне нежелателен. Во-первых, мне пришлось бы оставить всех моих родных и друзей. Во-вторых, мне не хотелось менять культурную жизнь Нью-Йорка на жизнь на горнолыжном курорте. Тем более что на горных лыжах я не катался. Мне ничего не оставалось делать, кроме как опять идти к Даревской и просить ее совета. Ответ у нее был простой: она может оформить мне долгосрочную нетрудоспособность, но для этого мне необходимо сделать операцию на позвоночнике. Тем более что в любом случае она предложила бы мне операцию вместо постоянных стероидных уколов. Она может меня послать к лучшему хирургу, специализирующему по операциям на позвоночнике. Так, двадцать девятого мая две тысячи третьего года, доктор Дэвид Лэмб сделал мне операцию. А тридцатого ноября доктор Даревская оформила мне долгосрочную нетрудоспособность. И тут пригодилась моя предусмотрительность. При устройстве на работу я должен был выбрать страховку на такой случай. Предлагалось два варианта: 50 % и 70 % от зарплаты. Я тогда выбрал 70 %, хотя и стоила она немногим больше. И сейчас, когда я перестал работать, я потерял лишь 30 % от моей зарплаты. Но если учесть билеты на поезд, паркинг для машины, ланчи, одежду – можно сказать, я ничего не потерял. А спина после операции болеть у меня перестала.

* * *

Оказавшись не у дел и не нуждаясь в приработке, я долго блаженствовал от ничегонеделания. Пока Валя была на работе, я очень много читал, ходил днем в кино, гулял по университету. Иногда вместе с Валей садился в утренний поезд и ехал в Нью-Йорк. Провожал ее на работу, затем просто шлялся по городу. Иногда ходил на дневные спектакли или в музеи. Иногда встречал ее после работы, и мы ходили куда-нибудь пообедать, а потом в театр или в оперу. В общем, старался быть все время занятым. Потом, когда пресытился своим ничегонеделанием, я стал подумывать о том, чем бы мне заняться. И тут словно удар судьбы: я натыкаюсь на пожелтевший, хрупкий, готовый вот-вот рассыпаться в руках листок старой судовой радиограммы, исписанный моим жутким, совершенно неразборчивым почерком. С трудом я смог разобраться в смысле текста. Я описывал наше посещение мавзолея Данте в итальянском городе Равенна, куда курсантов «Зенита» повезли на экскурсию. Скорее всего, это была моя первая, довольно неловкая проба пера. «А почему нет», – подумал я и решил попробовать. Как мне пришла идея, о чем писать, я плохо помню. У меня была знакомая пара, которая вела довольно безалаберный образ жизни, с сыном наркоманом. Скорее всего, я тогда подумал, что их история может послужить неплохим сюжетом. И как-то совершенно автоматически, даже не задумываясь о жанре, я принял решение писать пьесу. Думаю, для меня это было естественно. Я присутствовал, когда папа писал свои инсценировки. Я любил читать пьесы и прочел всего Володина, Вампилова, Ионеско. Короче, в первой половине две тысячи десятого года я приступил к работе. С самого начала я решил, что действующих лиц должно быть как можно меньше. Затем обязательно нужен любовный треугольник. Значит, и персонажей может быть только трое. Никакого плана пьесы я не составлял. По ходу работы как-то само собой вырисовывалась главная идея пьесы: украсть можно не только материальные ценности, но и удачу, любовь, и даже судьбу. Название «Кражи» появилось, когда я уже почти заканчивал. Пьеса писалась легко; диалоги, на мой взгляд, получались неплохие.

Где-то в конце ноября я поставил точку и, предупредив Илюшу и Любу, полетел в Питер. Когда я сказал Илюше о причине своего приезда, он, со своей доброжелательной, но вместе с тем горькой улыбкой, сказал, что очень рад меня видеть, но я зря потратил свои деньги. Пьесу, даже если она блестящая, ни один ленинградский театр не возьмет. Вампилов свою первую пьесу «Прощание в июне» два года безуспешно пробивал в Москве и Питере. И только после того, как ее поставили в Клайпеде, где она прошла с бешеным успехом, пьесу стали ставить столичные театры. А затем уже и по всей стране. Тем не менее, он мою пьесу прочитал, и она ему понравилась. Но мнение свое о невозможности ее постановки в Питере Илюша не изменил. И он оказался прав. Я обошел все питерские театры, и все завлиты отказались принимать рукопись. В том числе и бывший папин театр на Литейном, с которого я, естественно, начал. Мне было жалко потерянного времени. Илюшин совет был один: забудь про пьесу и попробуй писать прозу. В театре ты зависишь и от завлита, и от режиссера. Книгу же можешь в конце концов напечатать за свой счет. Его совет меня подбодрил. От того, что пьесу не взяли, пострадало только мое самолюбие. Материально я был независим. Я уже собрался возвращаться домой, как произошло чудо. Со мной связался человек по имени Владимир Фунтусов. Все дальнейшее я переписываю с афиши, висящей у меня в кабинете. Этот Фунтусов был художественным руководителем театра под названием «Под самой крышей». В середине декабря он устраивал фестиваль «Современная петербургская драматургия – 2010» имени Андрея Толубеева. Фунтусов предложил мне исполнить мою пьесу в формате театрализованных читок. Для этого он наймет профессиональных актеров. Читки будут широко освещаться прессой. Откуда он узнал о моей пьесе, я не помню. Помню только то, что он был студентом моего отца. Разумеется, я сразу согласился. Увидеть свою пьесу на сцене, пусть и в формате читки, но с профессиональными актерами, значило для меня необычайно много. А там будет видно. Может быть, эта читка откроет двери в один из петербургских театров. На роль Игоря и Ларисы Фунтусов пригласил двух актеров из театра на Литейном, который я всегда считал папиным театром. Кто играл главную героиню Раю, я не помню. Начались репетиции, которые проходили в Институте Культуры, где Фунтусов вел курс режиссуры. Репетиции начинались вечером, когда институт пустел. Я видел, как иногда в театре рядом с отцом сидели авторы пьес. Это была моя первая пьеса, и, естественно, я хотел присутствовать на репетициях. В этот день с утра начал падать снег. К вечеру он усилился, и когда я вышел из метро, он тихо валил уже большими хлопьями. По Садовой я дошел до Михайловского замка и повернул к Марсовому полю. Освещенная фонарями громада Марсового поля, памятник Суворову перед Троицким мостом и зеленое здание института покрывались пушистым пронзительно-белым снежным одеялом. Долго поплутав по институтским коридорам, я наконец нашел театральный зал. В полутемном зале сидел Фунтусов со своей помощницей. Увидев меня, он сделал недовольное лицо и что-то прошептал ей. Она подошла ко мне и попросила покинуть зал.

– Извините, но Владимир Николаевич не любит посторонних в зале, – с виноватым лицом сказала она.

– Но я автор, – возразил я.

– Не обижайтесь.

Я не собирался устраивать сцену и вышел из зала.

Когда пятнадцатого числа я пришел в театр на сами читки, Фунтусов подошел ко мне и извинился за репетицию.

– Не обижайтесь, Даниил Григорьевич. Я тогда погорячился.

– Не проблема, – ответил я и пожал протянутую руку.

Театр был небольшой, мест на сто, не больше. Как сказал Фунтусов в зале будет присутствовать пресса, и возможно, что мне придется после окончания дать небольшое интервью. В зале уже сидели Толя с Леной. Они были не только моими родственниками, но и друзьями. Толя писал прекрасные стихи, а Лена была отличным театральным критиком. Зал был почти заполнен, но они держали для меня место. Пьеса была в двух действиях, но антракта Фунтусов не делал. Только недолгое затемнение. Между картинами затемнения не было вообще. Лишь небольшая пауза. Это была читка пьесы, поэтому актеры по сцене почти не передвигались. Актеры, изображавшие Игоря и Ларису, были довольно посредственными. А вот Рая получилась великолепная. Актриса сумела передать и любовь, и тревогу за сына, и тоску. Именно такую Раю я и представлял, когда писал пьесу. Несмотря на все огрехи, зритель принял читку хорошо. Меня позвали на сцену, и кто-то из зала дал мне розу. После читки ко мне подошла корреспондент и взяла у меня короткое интервью. Так, десятого декабря две тысячи десятого года, началась моя творческая жизнь.

* * *

Как мне настоятельно советовал Илюша, я решил перейти на прозу. Я долго обдумывал, о чем писать, и решил, что для начинающего писателя нужно писать то, о чем ты знаешь. Так я пришел к своему первому роману «Премьера». В том романе я написал о своих днях плавания на «Зените». Но это единственное, что меня связывало с героем. Ни его внешность, ни его характер, ни его семья не имели ничего общего со мной. Я не буду описывать содержание книги. Лучше я приведу аннотацию к ней, написанную Ильей Штемлером:

«Жизненный путь автора – как и героя этого романа – начался с ленинградского детства в коммунальной квартире. Своеобразная атмосфера многосемейной «коммуналки» послужила началом сюжета романа «Премьера». Герой романа Николай поневоле впитал в себя «школу коммуналки», с ее языком, юмором, человеческими отношениями, радостями и драмами. Николай выбирает профессию моряка. И эта стезя, наряду с романтикой, оборачивается реальной суровостью и жестким мужским трудом. Испытывая героя как предательством, так и верностью в любви. Проверкой собственной порядочностью, в которой он оказывается не всегда на высоте. Увлеченный творчеством, герой романа идет на моральный компромисс, а добившись успеха, вкушает и горькие плоды этого компромисса».

Я не помню, когда я начал писать книгу, но за последней строчкой романа следует дата – 2015. Думаю, что писал я его где-то год-полтора, не больше. Тогда встает вопрос: а чем же я занимался все это время, прежде чем взяться за «Премьеру»? Потом все разъяснилось. Порывшись в своем компьютере, я отыскал файл незаконченного романа «Три дня». Нашел я и начальную редактуру Лены этого романа. В ней было столько замечаний, что я просто перестал писать и положил рукопись в стол. Та же участь постигла рабочий вариант романа «Ненужная встреча». Но самое интересное, что я нашел рукопись первого действия пьесы с тем же сюжетом и названием «Три дня». Почему меня опять потянуло на пьесу, не знаю. Но в любом случае в две тысячи шестнадцатом году «Премьера» была издана издательством «Петрополис». Невозможно описать, что я почувствовал, когда, приехав в Питер и проходя по Невскому проспекту мимо самого известного книжного магазина в Питере «Книжная лавка писателей», я увидел в витрине свою книжку в прекрасной обложке.

Вскоре после того, как книжка вышла, мой издатель заболела раком и работать перестала. Некоторое время я бездействовал, посвятив все свободное время нашей внучке Софи. В июне две тысячи девятого года в итальянской провинции Тоскана, совсем недалеко от Флоренции, в крошечном и словно сказочном городке Чертальдо Альто, состоялась свадьба Маши с Марком Крайтоном, родным племянником известного американского писателя, автора нашумевшего романа «Парк юрского периода». Городок находился на высоком холме, куда из нижнего Чертальдо, где мы все остановились, поднимался фуникулер. В городке было только три средневековых улочки. Одна из них от фуникулера вела прямо к церкви. Около своих аккуратненьких кирпичных домиков сидели жители городка – как один все старенькие. Они нарядно оделись и с любопытством на нас смотрели. На пронзительно-голубом небе полыхало солнце, но жары совершенно не чувствовалось. В воздухе стоял запах роз и итальянской пасты, приготавливаемой к обеду.

Семья Маши жила довольно близко, и мы с Валей чуть ли ни каждый день ездили к ней. Софи была совершенно очаровательна и прекрасно, без всякого акцента, говорила по-русски. Вернувшись домой, я забирался в свой кабинет, который у меня совсем небольшой, но очень уютный. Письменный стол стоит вплотную к окну. Прямо напротив, чуть его не касаясь, бело-розовым облаком раскинулась огромная вишня. В свое время я не поскупился и купил самый большой компьютер фирмы Apple. Я сажусь за стол и начинаю брождение по интернету. Каждые несколько минут я вскидываю глаза и любуюсь вишней. Идиллическую картину дополняют птичьи голоса, доносящиеся через открытое окно, и запахи цветов, которые Валя рассадила вдоль двух заборов, огораживающих патио. Особенно кружили голову огромные, пурпурные вперемешку с белыми розы. Наше патио стараниями Вали напоминало маленький цветочный садик и было, пожалуй, самым красивым во всем девелопменте.

Двадцать девятого июня две тысячи семнадцатого года в «Лавке писателей» состоялась презентация романа «Премьера». Ведущим был Илья Штемлер. Естественно, я прилетел в Питер. Собрались все свои, но было и несколько человек с улицы. Илья рассказал обо мне, о моей эмиграции в Америку. Затем я ответил на вопросы этих нескольких посторонних. Мне было приятно.

* * *

Как-то по телевизору показали небольшой телевизионный фильм по рассказу Юрия Нагибина «Ночной гость». Рассказ был о том, как посторонний мужчина останавливается на ночь в чужом доме и успевает за эту ночь разрушить жизнь маленькой семьи, приютившей его. Этого гостя, как всегда блестяще, сыграл Смоктуновский. Этот маленький фильм задел меня, и неожиданно для самого себя у меня начала вырисовываться идея нового романа. Как и с «Премьерой» вместо того, чтобы описывать свой роман, приведу его аннотацию к будущей книге:

«Действие романа «Уроки танго» происходит 1998 году. Успешная и предприимчивая столичная дама сближается с семьей провинциальных интеллигентов и, вопреки желанию последних, в корне меняет непростую, но устоявшуюся жизнь».

Не помню, когда я точно начал писать новую книгу, но закончил я ее в семнадцатом году. С издателем, которая издала «Премьеру», Илюша Штемлер был знаком, и поэтому, как он мне объяснил, она тогда запросила за издание книги сущие копейки. Так дешево мне издать книгу больше не удастся. Не помню, было ли это из-за совета Ильи, или у меня уже начала вырисовываться идея следующей книги, но я решил не спешить с изданием «Уроков танго», а написать новую вещь и затем издать сборник.

Прототипом героя нового романа был мой приятель, молодой профессор Принстонского университета Алик Неймарк. Как и герой «Премьеры» Николай не имел ничего общего со мной, так и Владик, герой нового романа, не имел ничего общего с Аликом, который был счастливо женат и имел двух дочерей. Единственное, что их объединяло, – это работа. Вот аннотация к роману:

«В романе «Окно в чулане» талантливый российский ученый получает приглашение американского университета и отправляется за океан. Прилетев на летние каникулы в Санкт-Петербург, он осознает, насколько ему не хватает этого города и любимой женщины, которая в нем осталась».

Роман я назвал «Окно в чулане». Вернувшись в Питер, Владик поселился в своей старой коммуналке, где у него есть маленькая комнатушка, бывшая раньше чуланом в кухне. Владик частенько открывал окно, садился с ногами на широкий подоконник и разглядывал прохожих, шагающих по улице. Концовку романа я описывать не стану из чисто материальных соображений. Кто станет покупать книгу, зная, как она кончается. Закончил я «Окно в чулане» в восемнадцатом году. Илюша также посоветовал включить в сборник пьесу «Кражи» и мой единственный рассказ «Маршрутка». Он же и посоветовал нового издателя, у которого сам печатался. Издательство «Лимбус Пресс» – одно из самых значительных издательств Санкт-Петербурга. Генеральный директор издательства Ольга Константиновна Тублина оказалась не только очень привлекательной женщиной, но и великолепным профессионалом. Рукопись прочитала ее помощница и дала добро. Обложку оформил прекраснейший художник Александр Веселов. Книга была напечатана в две тысячи девятнадцатом году и в очень кроткие сроки была распространена не только по основным книжным магазинам Питера и Москвы, но и по крупным провинциальным городам. Двадцать второго июня две тысячи двадцатого года в «Лавке писателей» состоялась уже презентация сборника «Уроки танго». Ведущим опять был Илья Штемлер.

Но перед этой презентацией, уже в конце две тысячи девятнадцатого, я начал работу над своей главной и, как я считаю, лучшей работой – романом «Ошибка каскадера». Как и с «Премьерой», тема этой книги была мне хорошо знакома. Я опять приведу аннотацию, а потом расскажу о книге немного поподробнее:

«“Ошибка каскадера” приглашает читателя в театральное закулисье и увлекательный мир кинопроизводства. Однако герои этого романа – сценаристы, режиссеры, актеры и актрисы – далеко не небожители, они чувствуют и страдают как обычные люди и точно так же обречены на любовь, дружбу и предательство».

В книге прослеживается жизнь главного героя Андрея Земцова с окончания им школы до его становления как известнейшего актера и режиссера, как в кино, так в дальнейшем и в театре. Одновременно с его творческой жизнью подробно описывается его личная жизнь. Тамару он полюбил еще в школе и продолжал любить всю свою жизнь, пока не узнал, что она ему изменяет с его лучшим другом Авиком. И страдания, через которые проходит Андрей, и которому приходится выбирать между своим лучшим другом и женщиной, которую он любит. Все персонажи в книге вымышленные, за исключением главного режиссера театра Григория Исаевича Эпштейна, в котором я как мог отобразил своего отца и актера Георгия Жженова, которого я знал лично. И еще, описывая пьесу «Мириям», я воссоздал историю своей бабушки Марии Осиповны Радвинской. Если писать о работе театра мне было легко, то описать жизнь кино мне помог мой друг Рома, который в своей советской жизни сотрудничал на «Мосфильме» с лучшими советскими кинорежиссерами. Книга была закончена в двадцатом году, и в том же году была издана в «Лимбус Пресс» Ольгой Тублиной с прекраснейшей обложкой художника Александра Веселова. Книга так же была распространена по самым популярным книжным магазинам в стране.

* * *

Я уже почти заканчиваю свою работу над этой книгой, и только сейчас обнаружил, что не написал ни строчки о том, как сложилась судьба моих двоюродных братьев и их семей. Юра Брегман одновременно со мной закончил курсы программистов и устроился в одну из ведущих телевизионных компаний ABC, где и проработал до пенсии. Ира Брегман работала в больнице. У них прекрасный дом в штате Нью-Йорк, где-то в часе езды от самого Нью-Йорка. Их красавица дочь Катя с семьей живет недалеко от них. Сережа Радвинский со своей женой Юлей после окончания курсов до пенсии проработали программистами-консультантами. Живут они, как и мы, в таунхаусе на севере Нью-Джерси. У них двое сыновей и много внуков. Вижусь я с братьями, к сожалению, редко: уж очень большие расстояния.

* * *

Когда я выше описывал наш таунхаус, я мельком упомянул своего соседа Питера. Сейчас я хочу немного поподробнее рассказать о нем и об остальных наших соседях. Все таунхаусы в нашем девелопменте соединены в блок из шести домов. В первом доме живет Билл. Вечный холостяк, очень высокий, разговорчивый и деятельный. Таких в России называют общественниками. Когда он узнает о каких-либо изменениях в жизни нашего девелопмента или о приближении погодных катаклизмов, он сразу обходит все дома и предупреждает нас. Работает он водителем школьного автобуса в Принстоне. Рядом с ним живет Лесли. Маленькая полноватая женщина, тоже холостая и очень религиозная. В отличие от Билла, она ничего не знает о происходящем и всегда всех расспрашивает. Она любит цветы, и внешняя сторона ее дома превращена ею в цветник. Работает она домоправительницей у каких-то очень богатых врачей в Принстоне. Еще она оказалась большой любительницей классической музыки, и несколько раз мы с ней пересеклись в Принстоне на концертах. У нее, как и у Билла, таунхаус с двумя спальнями. За ней следует мой таунхаус, а за моим – таунхаус Питера, который с моим идентичен. Въехал он в него одновременно с нами. Питер был лет на десять младше меня и работал в столице штата Нью-Джерси, городе Трентон, одним из менеджеров налогового управления штата. Внешне он был одно лицо с американской кинозвездой Джорджем Клуни. Увидев его, мамуля сразу же решила, что он прекрасная пара для ее внучки Ириши Штемлер. Питер так не считал. У него уже была Мишель, и расставаться с ней он не собирался. Отношения у них были далеко не ординарные. Мишель работала адвокатом, и где-то недалеко от нас у нее был свой дом. Очень редко она оставалась у Питера, иногда он оставался у нее. Частенько она приезжала, и они ездили в ресторан, но потом она возвращалась к себе домой. Ежегодно в конце лета они уезжали на две недели на побережье Нью-Джерси. У Питера была кошка, и эти две недели я приходил к нему и кормил ее. По всему дому у него были расставлены фотографии детей. Скорее всего, его родственников.

Друзей у Питера было немного. Он очень любил животных и детей, и это всегда многое говорит о человеке. В следующем за ним доме с двумя спальнями живет китаянка Кэрол. Работает она в одной из крупнейших в мире фармацевтических компаний, штаб-квартира которой находится на нашей Двести шестой дороге. Кем она работает – не имеет значение. Очень интересно другое: как ее на работе с таким акцентом понимают. Лично я ее понимаю с трудом. Я поинтересовался у Питера: та же проблема. Но и это не самое главное. Переехала к нам Кэрол не так давно. Буквально через несколько дней она позвонила в дверь и спросила, может ли она у нас переночевать. Я отказал. Довольно скоро выяснилось, в чем было дело. Через несколько от нас улиц находится большая водонапорная башня, верхняя часть которой была видна из наших домов. Кэрол решила, что ее, как китаянку, из этой башни ЦРУ облучают какими-то сигналами. С тех пор, выходя из дома, она с головой покрывается огромным листом фольги. Садясь в машину, она фольгу снимает. Хотя руль ее машины тоже покрыт фольгой. В остальном она была совершенно нормальной.

* * *

Как-то, несколько лет тому назад, перебирая свои файлы на компьютере, я наткнулся на пьесу «Этюды на Мэдисон-авеню». Дата создания рукописи была февраль две тысячи одиннадцатого года. Скорее всего я писал ее, когда пристраивал в петербургские театры «Кражи». Сюжет пьесы на первый взгляд кажется довольно незатейливым. Пятеро, еще со школьной скамьи, друзей из Ленинграда отмечают новый тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Свой первый Новый год в Америке. Но атмосфера новогоднего застолья, так весело и непринужденно начавшегося, постепенно накаляется, угрожая не только непринужденной обстановке, но и самой дружбе. Сюжет меня заинтересовал, и я подумал, что на эту тему можно будет написать роман. Согласно дате на последней странице, книга писалась с двадцать первого по двадцать второй год. «Поправка Джексона» (так я назвал роман) вышла в две тысячи двадцать третьем все в том же «Лимбусе» у Тублиной, с отличной обложкой того же художника Веселова. Книга названа так в честь поправки конгрессменов США Джексона и Варнике, открывшей дорогу эмиграции из СССР. Привожу аннотацию к книге:

«Герои нового романа Даниила Гуревича – советские эмигранты третьей волны. Устав от тусклой жизни времен застоя, в поисках лучшей доли они отправляются в США. Все, что у них есть, – поддержка друзей и надежды на то, что они смогут приспособиться к новым обстоятельствам, а может быть, даже добиться успеха. В романе две части: первая – о судьбе вымышленных персонажей, вторая – о жизни реальных людей. Однако и здесь факты переплетаются с вымыслом, и только автор знает, что было на самом деле».

На мой взгляд, это моя самая неудачная книга. Хотя со мной многие не согласны.

* * *

Вот и настало время поставить в моей книге точку. Я сказал все, что хотел сказать. Я прожил довольно долгую и бурную, хоть и не всегда счастливую, жизнь в двух совершенно полярных друг другу сверхдержавах. В своей книге я попытался изобразить жизненный путь в этих странах – не только собственный, но и людей, меня окружавших. У нас у всех были в нашей жизни радостные времена и горькие. Были даже трагические, когда навсегда уходили близкие нам люди. Как у меня получилось описать и горе, и радость – решать уже читателю. Теперь книга перейдет в умелые руки редактора, корректора, наборщика. Художник оформит обложку, и книга пойдет печать и разойдется по магазинам. И заживет своей жизнью.

Послесловие

Своих самых близких друзей – Исану и Рому, Берту и Борю, Ленку и Володю, Фиму и Нину – я уже подробно описал в своей предыдущей книге «Поправка Джексона», поэтому повторяться не стану. Скажу лишь одно. Имея таких друзей, можешь смело считать, что твоя жизнь удалась и что ты сам тоже чего-то стоишь. И в конце несколько слов о великой стране, ставшей моей Родиной. Об Америке. О ее открытости и понимании. Ее великодушии и приятии.

Я приехал в Америку, когда мне только исполнился тридцать один год. Сейчас, когда я закончил эту книгу воспоминаний, мне исполнилось семьдесят восемь. Большую часть своей сознательной жизни я прожил в Америке. Не потеряв русские привычки и русскую культуру, я приобрел американские привычки и впитал культуру американскую. Американская культура позволяет это. Она принимает тебя таким, каков ты есть. И великодушно делится тем, что она имеет. Она не требует взамен забыть свое прошлое. Прошлое может навсегда оставаться с тобой. Америка знает, что она от этого не пострадает. Только живите по ее законам и правилам. Не забывая свой родной язык, живите на ее языке. И Америка раскроет вам свои объятья и предоставит неограниченные возможности.

Ноябрь 2024

Примечания

1

Верховный суд России признал движение ЛГБТ экстремистским и запретил его деятельность на территории РФ.

2

Успокойся, дорогая!

3

Прости меня мой мальчик! Прости меня! Пожалуйста!

4

Не плачь, мама. Не надо.

5

Успокойся, дорогая. Не вини себя. Ты же хотела, как лучше. Ты просто забыла, что такое Россия.

6

Дорогая.

7

Прости меня.

8

Не волнуйся, дорогая.

9

Они найдут для нас какую-нибудь работу.

10

До свидания (фр.)

11

Боро (англ. borough) – единица административного деления города Нью-Йорка.

12

Верховный суд России признал движение ЛГБТ экстремистским и запретил его деятельность на территории РФ.

13

Верховный суд России признал движение ЛГБТ экстремистским и запретил его деятельность на территории РФ.

14

Кубикл (англ. cubicle) – рабочее место в офисе. Представляет собой одну из множества ячеек большого офисного пространства, разделенную легкими перегородками, не доходящими до потолка.

Content

Даниил Гуревич
По обе стороны океана

Предисловие

Часть первая В России

Глава первая Семья отца

Глава вторая Женитьба отца

Глава третья Беспечные годы

Глава четвертая Самые счастливые годы

Глава пятая Валя

Глава шестая Прощание с прошлым

Часть вторая В Америке

Глава седьмая Начало новой жизни

Глава восьмая Перемены в новой жизни

Глава девятая Лоуренсвилл

Глава десятая Визит в новое прошлое

Глава одиннадцатая Неожиданные повороты жизни

Послесловие

Примечания