Игорь Князький

Император Адриан. Эллинофил на троне Рима

© И. О. Князький, 2025

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2025

Глава I. Детство, Ludus, Shola

За восемь дней до февральских календ 828 года от основания Рима (Ab Urbe condita), 24 января 76 года по нашему летоисчислению, в столице Империи, в семье сенатора Элия Адриана и Домиции Паулины родился мальчик, получивший имя Публий. Шёл в эти дни пятый год правления императора Веспасиана, основателя династии Флавиев. В январе 76 года Веспасиан был также уже седьмой раз консулом, а его старший сын Тит – будущий правитель Империи – был консулом в четвёртый раз. Все детские, отроческие и юные годы Публия Элия Адриана и придутся на время правления династии Флавиев – Веспасиана и двух его сыновей – Тита и Домициана.

Хотя родился Публий в самом Риме, но к коренным обитателям великого города на семи холмах его семья вовсе не относилась. Отец его и его предки на протяжении уже почти трёх столетий были уроженцами небольшого города Италики, находившегося в провинции Дальняя Испания, в области, именуемой Турдетания. Через провинцию протекала река, называемая римлянами Бетис, почему и всю провинцию, помимо её официального названия, именовали также Бетика. В наши дни Бетика – это историческая область королевства Испания Андалузия, река Бетис – Гвадалквивир, а Италика находилась близ современной столицы Андалузии славного города Севильи.

Основал Италику в 206 г. до Р.Х. доблестный Публий Корнелий Сципион, отвоевавший Испанию у карфагенян. Через четыре года уже на африканской земле у города Зама Сципион в решающей битве Второй Пунической войны разгромит войска непобедимого дотоле Ганнибала, злейшего врага Рима, что решит исход противостояния Рима и Карфагена в войне и, по сути, предопределит трагическую судьбу и самого Ганнибала, и Карфагена.

Предки Адриана переселились в Италику из города Адрии в области Пицена. Город этот дал имя Адриатическому морю[1]. Так утверждал историк Аврелий Виктор. А вот знаменитый географ Страбон полагал, что это море получило имя от города Атрия близ приморского города Равенны[2]. Кто прав? Сказать сложно, но Адрия всё-таки созвучней Адриатике. Сама область Пицена – это восточная часть Центральной Италии, населённая народом пицены. Он делился на две ветви: пицены северные, чьё происхождение до сих пор не ясно, и пицены южные, близкие к таким италийцам, как умбры, оски, сабины. К какой ветви пиценов принадлежали предки Адриана – неизвестно, да и не имеет особого значения. Важно то, что, перебравшись с морского берега Адриатики на речной берег Бетиса, представители этого рода замечательно там прижились. Есть мнение, что семья Адрианов вкладывала деньги в сельское хозяйство и серебряные копи, благодаря чему разбогатела и стала одной из опор местной римской знати[3].

Мать Публия Элия Адриана, Домиция Паулина, была также уроженкой римских владений в Испании, обретённых после Второй Пунической войны (219–201 гг. до Р.Х.), но не с вновь основанного римлянами поселения, а с древнейшего уже в те времена города Гадеса. Это был созданный финикийцами из Тира портовый город на берегу Атлантики, откуда финикийские корабли отважно выходили в воды Океана, достигали Африки, Канарских островов, Мадейры. А славный мореплаватель Карфагена Ганнон Великий, плывя вдоль африканского побережья, достиг устья Нигера.

Из родных людей у Публия была сестра Паулина, выданная впоследствии замуж за некоего Сервиана, который был много её старше.

Знаменитыми людьми род Адрианов богат не был. Единственно дед прадеда Адриана Мариллин первым в семье стал сенатором римского народа[4]. Успех прапрадеда повторил как раз отец Публия. Помимо обретения статуса сенатора он достойно проявил себя и на административном поприще, достиг преторского сана. Преторы в Риме занимались преимущественно судебными делами. Отслужившие свой годичный срок преторы часто направлялись наместниками в подведомственые сенату римские провинции. Так и Публий Элий Адриан Старший, начав карьеру со скромной должности члена муниципалитета родной Италики, стал наместником провинции Африка (совр. Тунис). Африка в то время, да и весь период её принадлежности к Римской империи, была одной из важнейших и богатейших провинций, замечательно преуспевающей, хлебородной, можно сказать, главной кормилицей Рима. Такое обширное владение Римской державы, как Египет, с его восьмимиллионным населением и прекрасно возделанной плодороднейшей долиной Нила, по объёму годового дохода в три раза уступало Африке[5]. Так вот, будучи наместником такой богатейшей провинции, отец нашего героя отнюдь не разбогател. Замечательный показатель достоинства и чести![6]

Любопытно, что наместником в Африке побывал в своё время и правивший Империей Веспасиан. Светоний утверждает, что управлял Африкой этот доблестный Флавий честно, с большим достоинством и вернулся из провинции, ничуть не разбогатев[7]. Тут же, правда, биограф как бы разбавляет свои комплименты «водой», сообщая, что в городе Гадрумете – один из важнейших центров провинции – случился мятеж, во время которого горожане забросали Веспасиана репой[8]. Ситуация для наместника, очевидно лишённая и чести, и достоинства. Невольно больше поверишь Тациту, сообщающему, что в Африке имя Веспасиана люди повторяли с ненавистью и злобой[9]. Поскольку во время гражданской войны в 69 г. население провинции Африка и расположенный там легион поддержали противника Веспасиана Вителлия, чьё наместничество в той же Африке все вспоминали с уважением и благодарностью, мы вправе полагать, что Публий Корнелий Тацит здесь не изменил собственному прославленному девизу историка: sine ira et studio (без гнева и пристрастия).

Получается, что отец нашего героя был лучшим наместником Африки, нежели Веспасиан, и потому заслуженно с тех пор именовался Публий Элий Адриан Афр. Его репой никто не закидывал, мятежей при нём, похоже, не случалось, и со злобой и ненавистью его тоже никто не поминал.

Вернёмся к семье нашего героя. Род Элиев Адрианов не располагал большим числом знаменитых или родовитых родственников, способных оказать протекцию в карьере родственникам незнаменитым. Но одна семья, родом также из Италики, в те же годы уже выдвинула человека, ставшего одной из опор воцарившейся в Риме новой династии. Человеком этим был Марк Ульпий Траян, двоюродный брат Публия Элия Адриана-отца. Траян к середине семидесятых годов уже сделал прекрасную карьеру. И в этом ему изначально помогло участие в Иудейской войне 68–72 гг., где римскими легионами командовали как раз будущие императоры Веспасиан и его сын Тит. Траян, как бы предчувствуя будущее Флавиев, наладил на редкость добрые отношения и с отцом, и с сыном. Во время войны Марк Ульпий командовал одним из самых знаменитых легионов римской армии – Десятым легионом Пролива (Legio Х Fretensis). Веспасиан поручал ему важнейшие дела. Так легион Траяна овладел сильнейшим образом укреплённым городом Яфой. Причём Траян хитроумно и расчётливо сумел уступить честь победы присланному к нему в поддержку с небольшой частью войск Титу. Этим он явно завоевал расположение обоих Флавиев. В сражении с иудеями близ города Тарихеи у Генисаретского озера Траян с отрядом всадников в 400 человек помог Титу одержать победу, но на часть лавров победителя находчиво не стал претендовать. Когда же Веспасиан обнаружил наконец императорские амбиции и бросил вызов только-только утвердившемуся на Палатине Авлу Вителлию, Марк Ульпий Траян решительно стал на сторону Флавия. Веспасиан достойно оценил верность боевого соратника, и уже в 70 году (первый год правления Флавия) Траян удостаивается звания консула, пусть и не дающего никакой реальной причастности к власти в имперском Риме, но всё равно почётнейшего. Оно ведь было предметом честолюбивых мечтаний римской знати! Главное же Траян стал наместником провинции Каппадокия на востоке Малой Азии. В 74 году он был включён Веспасианом и Титом в ряды патрициев, а затем император доверяет ему наместничество в важнейшей провинции римского Востока – в Сирии, где под его началом четыре легиона, т. е, не менее сорока тысяч воинов. Назначение оказалось весьма своевременным: в том же году очередной раз обострилась обстановка на парфянской границе, откуда римским владениям угрожало вторжение этих воинственных соседей. Новый наместник замечательно быстро уладил ситуацию, используя и военную силу, и свои дипломатические способности. Довольный Веспасиан осчастливил Траяна триумфальными почестями – не самая частая награда для военачальника. Её можно было заслужить только очень значимым для Рима успехом. Любопытно, что в том же 75 году, предшествующем году рождения нашего героя, начинается серьёзная военная служба двадцатидвухлетнего сына наместника Сирии Траяна – полного тёзки своего отца Марка Ульпия Траяна. Именно этому человеку предстояло сыграть важнейшую, лучше сказать, решающую роль в судьбе ещё не появившегося на свет Публия Элия Адриана.

В 75 году Траян-младший стал, не без протекции, думается, своего уже весьма именитого отца, трибуном-латиклавием, то есть, главным трибуном легиона. Такая должность открывала способному (или особо покровительствуемому молодому римлянину) дорогу к должности легата легиона, к званию сенатора. Здесь, похоже, совпали оба случая.

Подробности дальнейшей жизни Марка Ульпия Траяна-отца нам, к сожалению, не известны. Но Траян-сын знает о появившемся у него двоюродном племяннике и будет, к счастью, очень небезразличен к его семье. Родство, общие корни, не только провинциальные (Италика), но даже италийские (Траяны были родом из Умбрии, области Средней Италии, соседней с Пиценой), сыграют значительную роль не только в частной судьбе новорожденного Публия Элия Адриана, но и всей Римской империи. Траяны, а вослед им и Адриан – это представители той самой общественной группы выходцев из потомков колонистских семей в римских провинциях, которые, по словам великого английского антиковеда, сэра Рональда Сайма, обладали необычайной пробивной силой. Эти люди во втором столетии достигнут высшей власти и обеспечат Римской империи самый блистательный, самый успешный, самый просвещённый век в её полутысячелетней истории. Одним из таких людей и суждено было стать нашему герою.

Пока же впереди у него три жизненных периода, когда он будет именоваться сначала puer (до семи лет), в следующем семилетии infans, и, наконец, семилетие, когда он достигнет зрелости – iuvenis. По-русски это справедливо было бы перевести и назвать: детство, отрочество и юность.

Итак, через какие этапы детства, отрочества и юности предстояло пройти нашему герою? Через те же, через которые проходили все его сверстники-римляне. В первую очередь, разумеется, римляне из благополучных семей.

Первые годы жизни римских детей проходили «In gremio ac sinu matris educari», что означало «Быть воспитанным на груди и лоне матери»[10]. На исходе первого семилетия, обычно с шести лет, начиналась учёба. Здесь надо помнить, что у римлян к обучению детей грамоте отношение было самое серьёзное даже в низших слоях общества. Степень грамотности среди собственно римского населения, включая население романизованное, была исключительно высокой. Неграмотных в Риме практически не было. Малообразованных, полуграмотных, как в любом человеческом обществе, во все времена хватало. Но полная неграмотность исключалась. Надо сказать, что до уровня распространения грамотности в Риме постримская Европа приблизится лишь спустя почти полтора тысячелетия после гибели Западной Римской империи. В Западной Европе полная грамотность населения будет достигнута во второй половине XIX в. (первая европейская территория сплошной грамотности – Чехия, с 1864 г.), а на востоке и юго-востоке Европы только в первой половине XX века. И во всех случаях здесь понадобились самые серьёзные усилия со стороны государства.

В Риме не было государственных программ по образованию населения. Государство воздерживалось от какого-либо вмешательства в дело просвещения народа. Со стороны государства не было ни поощрения, ни запрещения, ни даже надзора за образовательным процессом в Империи[11]. Дело образования находилось сугубо в частных руках. Каждый желающий мог открыть свою школу, стать учителем. Для этого не требовалось никаких разрешений, полностью отсутствовали любые формальности. И вот при всём при этом в Риме естественным образом сложилась трехступенчатая система образования, для той эпохи замечательно эффективная и, главное, встречающая полное общественное понимание.

Как же она функционировала на практике? Первая ступень, в современном понятии начальное образование, носила название ludus. Это слово имеет много значений. Оно может означать игру, забаву, но важнейшее его значение – именно начальная школа. Ludus возглавлял ludi magister. Он, как правило, принадлежал к низшим слоям общества, очень часто таковыми были либертины (вольноотпущенники). Непосредственным обучением занимался, собственно, учитель, именовавшийся grammatist, он же literator. «Литератор», понятное дело, не от слова «литература», но от слова «litera» – «буква». В таких школах занимались вместе мальчики и девочки. Женская грамотность в Риме не отставала от мужской. Специальных школьных помещений не существовало. Ludi magister находил для занятий места на площадях, в портиках, в общественных садах, на набережных. Обучение, разумеется, было платным, но при этом общедоступным по цене. Люди зажиточные, выходцы из семей почтенных, представители знати в такие школы детей своих, понятное дело, не отдавали. Их отпрыски занимались на дому, где их учил literatus или paedagogus. Обычно это был образованный раб. Справедливо будет полагать, что маленький Публий не бегал на учёбу в какой-либо портик, но занимался с домашним учителем. Судя по результатам, тот был знающим и в ребёнке встретил прекрасного ученика.

Чему же учили в той школе? Читать, писать и считать. Заучивали наизусть некоторые стихи и тексты, имевшие нравоучительный смысл. Из стихов чаще всего звучали строки Вергилия, из нравственно-поучительных изречений привлекались в основном те, что составил знаменитый Марк Порций Катон Старший. Собственно, в этом и заключалось первоначальное обучение.

Следующая ступень была много серьёзней. Здесь руководил образованием грамматик, и это была уже настоящая shola (школа). Помимо родного латинского самым тщательным образом изучался греческий язык. По-настоящему образованный римлянин обязан был владеть «божественной эллинской речью» не хуже, чем родной чеканной латынью. Потому-то в имперское время в школах грамматиков существовали особые преподаватели для каждого языка и каждой литературы отдельно. Преподавание языков и литератур велось основательно и давало отличные результаты. Каких римских и греческих авторов изучали в первую очередь? Из родных читали Ливия Андронника, Квинта Энния, Гнея Невия, Катона Старшего, Плавта, Теренция. Надо было непременно знать корни своей культуры! Затем переходили и к тому, что мы называем «классикой»: читали Тита Ливия, Гая Саллюстия, Вергилия, Горация, Овидия. Во времена детства Адриана читали также Лукана, Публия Папиния Стация. Параллельно шло углублённое постижение классики греческой.

Важнейшее внимание, разумеется, уделялось Гомеру. Знание «Иллиады» и «Одиссеи» для образованного римлянина должно было быть столь же совершенным, сколь и для учёного эллина. Подробнейшим образом, с помощью поэм того же Гомера, в меньшей степени Гесиода, изучалась греческая мифология. Из более поздних авторов читали Менандра, славного создателя новоаттической комедии вослед староаттической комедии Аристофана, басни Эзопа, лучшие образцы лирической поэзии, как эпохи классической Греции, так и эпохи эллинизма. Любопытно, что учить греческий язык и познавать греческую культуру ученики грамматика начинали раньше, чем углублённо изучать родную латинскую речь и читать римскую литературу[12]. Это было и справедливо, и разумно: эллинская цивилизация не просто предшествовала римской, её благотворное воздействие и сделало со временем цивилизацию латинскую равноценной греческой, а в чём-то и ушедшей много вперёд.

Форма обучения в школе грамматика была следующей: большую часть времени занятий учитель говорил сам[13]. Ученики старательно записывали его лекции на своих табличках. Это развивало в них умение не только конспектировать речь грамматика, но и выделять в ней главное. Самим ученикам слово предоставлялось не часто, хотя вопросы задавать им, разумеется, разрешалось. Мы, к сожалению, не знаем, какие вопросы своему грамматику задавал юный Публий. Кстати, грамматиком его, возможно, был знаменитый Квинт Теренций Скавр, автор дошедшего до нас трактата «Об орфографии» и объёмного учебного пособия «Грамматика», увы, до потомков не дошедшего[14].

Возможно, для иллюстрации характера задаваемых вопросов умным, пытливым учеником стоит привести вопросы, которые задавал своим учителям будущий преемник Августа юный Тиберий Клавдий Нерон. Кстати, именно с ним нашего героя частенько сравнивали и сравнивают. Так вот, Тиберий спрашивал, к примеру, как звали Ахиллеса, когда он в одежде девушки жил среди дочерей царя Ликомеда на Скиросе, какие песни пели сирены Одиссею, как, наконец, звали мать Гекубы. Занятно, что, легко ответив на первый вопрос – Ахиллеса на Скиросе звали Пирра (рыжая, огненная), учителя запутались в имени матери супруги царя Приама, называя её то Эфеей, то Эваторой, то Телекеей, то Метопой, то Главкиппой. Ученик, наверное, сам должен был выбрать имя, наиболее, по его мнению, для матери Гекубы подходящее. А вот при вопросе о песнях сирен Одиссею паруса знаний учителей попали в штиль и безнадёжно повисли. Адриан, как известно, обладал умом быстрым, любознательным. Потому и он мог задавать вопросы, способные поставить в тупик. Даже такого выдающегося учителя как Квинт Теренций Скавр.

Какие же задания получали ученики в школе грамматика? Они должны были не только читать, но и толковать изучаемых авторов, выполнять устные и письменные упражнения по греческому и латинскому языку. Ученикам прививали критическое мышление: изучаемые тексты, литературные произведения они должны были не просто комментировать, но и подвергать критике. В этом, можно уверенно сказать, учителя Адриана замечательно преуспели: остроты ума и критических взглядов даже на самые незыблемые авторитеты ему будет не занимать.

Набор предметов, изучаемых на этой средней ступени римского образования (с 11 лет) был следующий: помимо греческой и римской филологии изучались основы римского права, азы философии, математика, астрономия. Для успешности обучения и возможности индивидуального подхода группы у грамматиков были небольшие[15].

На третьем этапе – риторике – занятия были уже индивидуальными. Ритор должен был готовить учеников к практической деятельности на судебной или политической стезе[16].

Наш герой во время учёбы проявил такие замечательные способности, что прошёл все три этапа римского образования в течение первых двух. Жажда знаний у него была неутолимой. Для начала он «так успешно изучал греческую литературу и имел к ней такое пристрастие, что некоторые называли его гречонком»[17]. Прозвище это (graeculus) пристанет к нему всерьёз и надолго. Восприниматься оно будет по-разному: «гречонок» пусть и насмешливо, но вполне добродушно, а вот «гречишка» – пренебрежительно и зло. Всё, очевидно, зависело от интонации.

Но он глубоко постиг не только греческий язык и литературу. Родную римскую литературу знал Адриан прекрасно, очень любил астрономию. Поскольку она в те времена практически соединялась с астрологией, то всю свою жизнь Адриан увлекался астрологическими прогнозами и сам был очень высокого мнения о своих познаниях в астрологии[18]. Научившись критически комментировать литературные тексты, он выработал и критический взгляд на их авторов, решительно не воспринимая их общепринятый, казалось, совершенно устоявшийся авторитет. Девиз: «Подвергай всё сомнению» вполне мог бы быть жизненной установкой Адриана. Здесь любопытно обратиться к его литературным предпочтениям. Они ведь закладывались как раз в годы учёбы, когда он активно познавал творчество титанов прошлого. Как пишет его биограф Элий Спартиан, Адриан «любил старинный стиль, любил выступать с контроверсами. Цицерону он предпочитал Катона, Вергилию – Энния, Саллюстию – Целия; с такой же самоуверенностью он судил о Гомере и Платоне»[19].

Конечно, в таком отношении к высокой классике, явном предпочтении того, что уже во времена молодости Адриана выглядело глубокой архаикой, легко увидеть самоуверенность или склонность к эпатажу. Здесь невольно вспоминается Гай Цезарь Калигула. Он, конечно, антипод нашего героя и как император, и как личность, но его взгляды на поэтов и мыслителей привести уместно. Вот что об этом писал Светоний: «Он помышлял даже уничтожить поэмы Гомера – почему, говорил он, Платон мог изгнать Гомера из устроенного им государства, а он не может? Немногого недоставало ему, чтобы и Вергилия, и Тита Ливия с их сочинениями и изваяниями изъять из всех библиотек: первого он всегда бранил за отсутствие таланта и недостаток учёности, а второго – как историка многословного и недостоверного»[20]. К этому стоит добавить и оценку Гаем сочинений Луция Аннея Сенеки, чьи труды он называл «школярством чистой воды» и «песком без извести»[21]. Здесь, конечно, море эпатажа, но ведь и независимость суждений, критический взгляд на общепринятую классику. Что до намерений-то поскольку они не были осуществлены, то и неподсудны.

То, что предпочтения Адриана вовсе не были эпатажем или типичным для юного мыслителя критицизмом, очевидно из тех особенностей культурных предпочтений римской интеллектуальной элиты, которые расцветут уже во II веке, но складываться, безусловно, могли начать и в последние десятилетия века I, как раз в годы юности и возмужания нашего героя. Ведь именно тогда в Италии «классицизм „золотой латыни“, латыни Цицерона и Вергилия сочетался со строгой и изысканной „древностью“ Марка Катона и Квинта Энния»[22]. Таковы были культурные реалии того времени[23].

Можно сказать, юный Публий Элий Адриан предвосхитил литературные вкусы римлян грядущего века. Можно, однако, полагать, что он сам, став императором, начал эти вкусы во многом определять. Ведь не зря существует мнение, что во II веке учёные римляне стали вослед правившему Империей Адриану предпочитать Цицерону Катона Старшего, Вергилию – Квинта Энния, Саллюстию – Луция Целия Антипатра[24].

Думается, едва ли вкусы Адриана одни перевернули литературные предпочтения века. Конечно, они оказали своё влияние, но и сами были отражением этих самых предпочтений. А, сформировавшись в последние десятилетия века предшествующего, разумеется, отражали и яркую индивидуальность, и глубоко личные предпочтения юного Публия. Что до его критицизма в отношении общепризнанных знаменитостей, в чём он, как мы видим, даже уподобился уж больно не похожему на него Гаю Цезарю Калигуле, то здесь можно предположить свойственный юности острый критицизм в отношении навязываемых непререкаемых авторитетов, стремление к непохожести на всех. Могло быть и простое несовпадение формирующихся литературных вкусов молодого человека с устоявшимися, освящёнными сложившейся традицией. В любом случае, мы здесь наблюдаем проявление у юного Публия выраженного стремления самому осмыслить духовное наследие веков минувших, иметь обо всём личное мнение, от посторонних влияний независимое. Всё это, безусловно, делает честь нашему герою и позволяет увидеть в нём уже с юных лет натуру незаурядную с сильным личностным потенциалом.

Едва ли мы можем предполагать, за что именно Адриан не слишком жаловал поэтический гений Гомера, философию и проект идеального государства Платона, многообразные труды Цицерона, поэзию Вергилия, исторические исследования Саллюстия. Последнее, кстати, несколько удивительно, поскольку известный оратор Марк Корнелий Фронтон, младший современник Адриана, как раз ценил Саллюстия за имитацию архаики, столь любезной нашему герою. Но вот о причинах его литературных предпочтений попробуем высказать некоторые предположения.

Что могло особо привлекать Адриана в жизни и творчестве Квинта Энния? Конечно же, юный Публий читал и его Анналы, описывавшие римскую историю от странствий Энея до современной Эннию эпохи, был знаком с его сатирами (сатурами), каковых славный поэт написал четыре книги, знал, думается, его трагедии. Они все по-своему не лишены немалых литературных достоинств. Ведь Квинт Энний (239–169 г. до Р.Х.) в поэзии латинской был подобен Гесиоду в поэзии греческой. Гесиод стал первым греческим поэтом, использовавшим гекзаметр гомеровского героического эпоса для простых обыденных сюжетов[25]. Подобно Гесиоду – создателю «Теогонии», «Трудов и дней» – Квинта Энния можно полагать новатором не только в римской, но и в мировой литературе. «Graeculus» Адриан, разумеется, всё это знал. Но что особенно должно было привлекать нашего героя в Квинте Эннии, так это его горячее пристрастие к греческой культуре. Уроженец города Рудии в Апулии (юго-восточная оконечность Италии) он не просто выучил греческий язык и изучил греческую литературу. Он стал её поклонником и первым в Риме стремился использовать великие достижения культуры греческой для развития культуры римской. Именно благодаря этому Энний стал великим римским национальным поэтом, творчески привнеся в молодую латинскую литературу наследие Эллады, а не просто подражая ему. Сам пылкий поклонник эллинской поэзии Адриан мог видеть в Квинтии Эннии того человека, который первым соединил в своём творчестве Грецию и Рим. А, зная очевидное стремление юного Публия к независимости мышления, стремлении всё осмыслить самостоятельно, почему не предположить, что ему были близки эти строки из «Сатир» Квинта Энния:

Пусть всегда в твоём сознанье будет эта истина:

Не зови людей на помощь в том, что можешь сделать сам![26]

Любовь Адриана к Луцию Целию Антипатру (180–120 г. до Р.Х.), младшему анналисту, своего рода преемнику Квинта Энния, чьё наследие служило для него одним из источников, тоже вполне объяснима. В творчестве Антипатра замечательно проявилось опять-таки наследие Эллады. Под влиянием греческой традиции он очень заботился о форме изложения своих «Анналов» и, в эллинском стиле, придал своему труду риторический характер. Мог ли Адриан пройти мимо творчества человека, столь умело привносившего греческие традиции в исконно римскую анналистику?

Что до Катона Старшего (234–149 г. до Р.Х.), то неравнодушие Адриана к личности и творчеству этого выдающегося человека могло иметь целый ряд оснований. Жизнь и деятельность Марка Порция Катона Старшего была самым тесным образом связана с исторической родиной предков Адриана – с Ближней Испанией, той самой Бетикой, где находился город Италика, родной и для семьи нашего героя, и для их родственников Траянов. Вот что сообщает о деятельности Катона Старшего римский историк Корнелий Непот (99–24 г. до Р.Х.): «Исполняя консулат в паре с Луцием Валерием Флакком, он получил по жребию провинцию Ближнюю Испанию и вывез оттуда триумф»[27]. За этот год Катон подавил крупное восстание иберов, срыл стены ряда испанских городов, организовал разработку серебряных рудников в Испании. Как мы помним, предки Адриана как раз во многом и составили своё состояние благодаря этим самым рудникам. А вот, что писал о Катоне в Ближней Испании Плутарх: «Воюя в Бетике, он находился в опасности от многочисленного неприятеля. Кельтиберы предлагали ему помощь за 200 талантов, но римляне не позволили ему платить жалованье варварам. „Вы не правы, – ответил Катон, – ведь, если мы победим, то платить будем не мы, а враги, если нас победят, то некому будет ни получать, ни платить“. Взявши больше городов, чем провоевал он дней (так говорил он), для себя он воспользовался только тем, что съел и выпил»[28]. Замечательный образец римской исторической честности и бескорыстия!

Но не только подвиги Катона в Бетике должны были привлекать Адриана. Ведь этот образец отеческих доблестей, великий патриот и первый римский историк писал на латинском языке. Но, будучи уже немолодым человеком, он выучил греческий язык и глубоко усвоил эллинскую культуру. Главными своими учителями Марк Порций Катон Старший полагал Фукидида и Демосфена[29]. Греческое влияние, правда, не придало его литературному языку особых изысков. Тот же Корнелий Непот писал: «Произведение это обнаруживает много усердия, но мало искусства»[30]. Не слишком высоко ценя литературный дар Катона, Непот непреходящей заслугой перед Римом почитал следующее деяние Марка Порция: «Плебейским эдилом он был избран вместе с Гаем Гельвием, а когда стал претором, то получил в управление провинцию Сардинию, откуда ещё раньше, во время своей квестуры, вывез на обратном пути из Африки поэта Энния (204 г. до Р.Х.). Заслугу эту я ценю не менее любого самого пышного сардинского триумфа».

Едва ли должно усомниться в том, что Публий Элий Адриан полностью разделял здесь мнение славного Непота. Это показывает, что наш герой был совсем не одинок в своём почитании Энния. Он ведь действительно первый великий национальный римский поэт. Даже в эпоху «золотого века» римской литературы (I в. до Р.Х. – I в. от Р.Х.) его «Анналы» успешно конкурировали с «Энеидой» Вергилия. Так что не жажда эпатажа формировала литературные пристрастия Адриана.

Но не только поэзией и литературой усердно занимался наш герой во время своей учёбы, хотя пристрастие к ним сохранил на всю жизнь. Биограф Адриана свидетельтствует, что тот был очень сведущ в арифметике, геометрии, прекрасно рисовал, был очень музыкален. Публий Элий гордился своим умением играть на цитре (небольшой щипковый музыкальный инструмент в виде фигурного ящика со струнами) и петь[31]. При этом оценивал свои дарования адекватно. Великим музыкантом и певцом, подобно Нерону, себя не полагал.

Учился Адриан с превеликой охотой и знания стремился приобрести и обширные, и глубокие, и замечательно разнообразные. Надо сказать, что само по себе обилие знаний в античности не так уж почиталось. Авл Геллий, ссылаясь на авторитет Гераклита Эфесского, утверждал, что многознание ещё не означает ума[32]. Но в нашем случае большие знания как раз соответствовали большому уму.

Говоря об образовании Адриана, надо иметь в виду, что прошёл он только две ступени традиционного римского образования: начальную школу и обучение у грамматика, поскольку в возрасте 15 лет он своё образование завершил. Значит, он не мог успеть поучиться у ритора-преподавателя третьей ступени. Напомним, в чём состояла задача ритора. Он должен был непосредственно готовить своих учеников к практической деятельности политического и судебного оратора[33]. Здесь обучение носило строго индивидуальный характер (в школе второй ступени у грамматика были небольшие группы, позволявшие и индивидуальное внимание ученикам). Третья ступень, очевидно, была доступна далеко не всем. Положение риторов также было особым. Они в имперскую эпоху стали получать высокое жалованье от государства. Императоры, начиная с создателя принципата Августа, начали уделять делу образования в государстве всё больше и больше внимания. Дело было в том, что при переходе Рима от республики к единовластию в школе каких-либо существенных перемен не произошло. Образование всё ещё оставалось на почве республиканских традиций и ценностей, что решительно противоречило реалиям новой политической системы[34]. Потому-то у императоров и возникло искреннее желание прийти на помощь делу народного образования. Так первый принцепс Август в своём дворце устроил школу, преподаватель которой получал жалованье. Скорее всего, это была школа грамматика, второй ступени. Тиберий, сам человек блестяще образованный, покровительствовал сословию школьных преподавателей. Один простой школьный учитель за свой педагогический дар был удостоен им звания сенатора. Веспасиан же первым стал давать казённое содержание некоторым преподавателям[35]. Были ли в их числе те, кому довелось учить нашего героя, – мы не знаем.

Почему же образование Адриана оборвалось в возрасте пятнадцати лет, а не завершилось в 19–20, как у иных римлян, пожелавших пройти все положенные три ступени? Кстати, по окончании школы ритора молодые римляне, как правило, отправлялись для совершенствования полученного образования в Афины, в Антиохию, Александрию или на остров Родос[36]. Зная влюблённость Адриана в греческую культуру и великолепное её знание, можно только представить, с какой радостью он отправился бы в такое путешествие. Но жизненные обстоятельства молодого римлянина сложились иным образом.

На десятом году жизни, ещё не завершив обучение в школе первой ступени, Публий потерял отца. Судьба матери мальчика, Домиции Паулины, нам неведома. Марк Ульпий Траян, сын бывшего легата Х легиона Пролива, наместника Каппадокии, а затем Сирии, о малолетнем родственнике позаботился. Сам двоюродный дядя Адриана в это время ненадолго оставил военную службу, отбыл преторские полномочия и находился в числе бывших преторов[37]. Вторым опекуном девятилетнего Публия стал римский всадник Ацилий Аттиан. Опекуны, как мы видим, обеспечили Публию прекрасное образование. Можно полагать, что в силу природных способностей к пятнадцати годам его знания уже не оставляли желать лучшего. За восемь лет юный Адриан сумел получить достаточное образование, и опекуны сочли его готовым к поступлению на государственную службу.

Приезд Адриана в Испанию, своего рода «возвращение» на родину предков в Италику, связано, вероятно, с получением им мужской тоги[38]. То, что она была получена на два года раньше положенного, могло быть связано с очевидным ранним возмужанием[39].

Итак, в 90 году Адриан начинает взрослую жизнь. В Испании он получает первый военный опыт, проходя службу в местной милиции Италики – городском ополчении. Должно быть именно тогда он начал учиться владеть оружием, занятие это полюбил и увлёкся военным делом. Биограф Адриана пишет: «В то же время он прекрасно владел оружием и был очень сведущ в военном деле»[40].

После жизни в «Городе на семи холмах» Адриан мог оценить природу родного края предков. Именно здесь он полюбил охоту на крупного зверя и сохранил это пристрастие на всю жизнь[41]. Но пребывание в Италике оказалось недолгим. В следующем 91 году Траян возвращает двоюродного племянника в Рим.

Глава II. Годы возмужания

Возвращение шестнадцатилетнего Публия в столицу империи означало для него начало действительной службы государству – как гражданской, так вскоре и военной. И здесь немалую, если не сказать важнейшую роль играло покровительство Марка Ульпия Траяна. Двоюродный дядя уже доказал, что судьба молодого осиротевшего родственника ему отнюдь не безразлична и что своё опекунство он будет исполнять самым добросовестным образом. Тем более что юный Публий своими успехами в учёбе подавал самые большие надежды. Особенно, как мы помним, в сфере гуманитарной. Сам Траян в своё время большими достижениями в своём образовании не блистал, достигнув лишь посредственных результатов. Правда, учился он ведь не в Риме, а в глубоко провинциальной Италике, да и отец видел в нём прежде всего будущего воина, в чём не ошибся. В то же время Траян с глубоким почтением относился к людям умственного труда и почитал гуманитарные знания. Потому не мог он не порадоваться очевидным успехам двоюродного племянника. Ну а год пребывания того в Испании показал, что юный Адриан неравнодушен также и к военному делу, физически крепок и, наконец, оказался любителем охоты. Это особо должно было импонировать Траяну. Ведь он и сам был заядлым охотником. Сам Марк Ульпий после того, как он отлично проявил себя в должности трибуна-латиклавия, на время оставил военную службу. Но служба гражданская оказалась ему не по нраву, особых успехов на этом поприще он не достиг. Решительно убедившись, что он не «человек тоги», а «человек меча», Траян вернулся на любезную для его сердца военную службу. Репутация воина была у него отличная, потому и оказался он вскоре на высокой должности: император Домициан назначил его легатом VII «Сдвоенного» легиона (или VII легион «Близнецы») – Legio VII Gemina. Легион сей имел недолгую, но славную историю. Набран он был в соседней с родной для Траяна и предков Адриана Бетикой Тарраконской провинции (она же Ближняя Испания). Набрал легион из местного населения бросивший вызов Нерону наместник провинции Гальба. С этим войском он и вступил в Рим. В наступившей после гибели Гальбы гражданской войне VII легион в конце концов оказался на стороне Веспасиана и блестяще проявил себя как в решающем сражении войск Флавиев с армией Вителлия при Кремоне, так и при занятии столицы империи. Потому легион пользовался особым расположением императоров правящей династии Флавиев. Назначение Траяна, конечно же, свидетельствовало о его отличной репутации на Палатине. А вот Публий Элий Адриан только-только начинал свой служебный путь, и ему свою репутацию предстояло ещё заработать.

Что совершенно очевидно, правление утвердившейся на Палатине новой династии Флавиев было благоприятно и для семьи Траянов, и для рода Адрианов. Собственно, расположение новых императоров – отца и сыновей его – заслужил ещё, как мы помним, Марк Ульпий Траян-отец. Сыну оставалось только достойно продолжить дело отца под орлами Флавиев. Карьера же юного Адриана, прямо связанная с судьбой его опекуна, должна была сложиться успешно.

Думается, едва ли справедливо предполагать, что Траян, человек уже сложившийся, и Адриан, только-только вступающий в зрелость, вынуждены были делать непростой нравственный выбор: ведь это была служба императору-тирану, каковым в историю суждено будет войти Домициану[42]. От всех трёх Флавиев Траян видел только добро, и осуждение, пусть и скрытое, правящего принцепса было бы с его стороны явной неблагодарностью. Соответствующим образом должен был рассуждать и юный Публий Элий Адриан. Отец Траяна в своё время сделал и решительный, и своевременный выбор, став на сторону Флавиев в гражданской войне, исход которой тогда был совсем не предопределён. Потому ни сын его, ни внучатый племянник не должны были колебаться, поступая на службу третьему представителю династии.

Что же это была за династия, Флавии, при которых сделали успешную карьеру Марк Ульпий Траян-отец, Марк Ульпий Траян-сын и начал таковую наш герой – Публий Элий Адриан?

Невозможно оспорить замечательно точную оценку этой династии, утвердившейся на Палатине на рубеже 69–70 гг., данную Гаем Светонием Транквиллом: «Державу, поколебленную и безначальную после мятежей и гибели трёх императоров, принял, наконец, и укрепил своей властью род Флавиев»[43]. При этом знаменитый биограф двенадцати римских цезарей отмечал, что сам этот род к римской знати не относился, поскольку не имел права на хранение дома изображений предков – это была привилегия нобилей, сначала патрициев, а потом и плебеев, чьи предки или они сами занимали высокие выборные государственные должности[44]. И тут же Светоний справедливо уточняет: «Но стыдиться его государству не пришлось, хотя и считается, что Домициан за свою алчность и жестокость заслуженно понёс кару»[45]. К Домициану мы ещё вернёмся, а пока обратимся к особенностям прихода Флавиев к власти и к тому, что нового привнесло в жизнь Римской империи правление Веспасиана и его сыновей – Тита и Домициана.

Ко времени самоубийства Нерона, что означало прекращение правления императоров, принадлежащих к династии, именуемой историками Юлии-Клавдии, Веспасиан, немолодой уже человек – на исходе шестого десятка жизни – командовал сильной военной группировкой, ведшей войну в мятежной Иудее. Когда началась гражданская война, он не спешил принять в ней участие на чьей-либо стороне, что было мудро. Вскоре он дождался очевидной поддержки самому себе в борьбе за Палатин. Мощнейшая восточная армия – легионы римского Востока – обеспечила ему конечный успех. Теперь надо было его закрепить, дабы не уподобиться цезарям, чьё правление длилось недолгие месяцы у каждого – Гальбе, Отону и Вителлию. Веспасиан не мог не осознавать, что он сам и его род во главе Римской империи – явление, явно далёкое от сложившейся традиции нахождения у высшей власти Юлиев-Клавдиев. Их власть для римлян выглядела естественной не в последнюю очередь из-за превеликой знатности её представителей. Август, пусть и из скромных Октавиев родом, но ведь законный наследник божественного Юлия Цезаря. Клавдии – знаменитейший с далёких времён ещё ранней республики род, давший Риму множество достойных, даже великих представителей. Из не столь знатных цезарей ни один даже года на Палатине не продержался. Веспасиан, правда, имел по материнской линии достаточно известных, даже, по словам Светония[46], знаменитых родственников и сам сделал недурную карьеру на военной стезе. Он не мог не осознавать необходимости решительных действий для закрепления за родом Флавиев высшей власти. Ведь в его собственной жизни было немало страниц, коими никак нельзя было гордиться, и память о которых могла и повредить правящему принцепсу, из не слишком-то знатного рода происходящему. Потому-то и появились вдруг многочисленные предсказания, сулившие высшую власть именно Веспасиану, каковой теперь выглядел избранником судьбы[47]. Самым знаменитым из предсказателей стал еврейский военачальник Иосиф, пленённый воинами Веспасиана при взятии города Иотапаты. Он, если ему, конечно же, верить, предвещал римскому полководцу будущее царя и властителя ещё при жизни Нерона[48].

Но одних предсказаний, спешно, думается, сочинённых задним числом, всё же не хватало. Нужно было показать всем, что сам Веспасиан обладает каким-либо даром божественного происхождения. Слово Светонию: «Новому и неожиданному императору ещё недоставало, так сказать, величия и как бы веса, но и это вскоре пришло. Два человека из простонародья, один слепой, другой хромой, одновременно подошли к нему, когда он правил суд, и умоляли излечить их немощи, как указал им во сне Серапис: глаза прозреют, если он на них плюнет, нога исцелится, если он удостоит коснуться её пяткой. Нимало не надеясь на успех, он не хотел даже и пробовать: наконец, уступая уговорам друзей, он на глазах у огромной толпы попытал счастья и успех был полным. В то же время и в аркадской Тегее по указанию прорицателей откопаны были в священном месте сосуды древней работы, и на них оказалось изображение, лицом похожее на Веспасиана»[49]. Самым серьёзным образом была изложена эта занятная история и у Публия Корнелия Тацита в его «Истории»: «За несколько месяцев, что Веспасиан провёл в Александрии, дожидаясь, пока установятся попутные ветры и море станет совсем спокойным, произошло множество чудес, как бы доказывавших благоволение неба и приязнь богов к новому принцепсу. Один из александрийских простолюдинов, у которого, как все знали, болезнь отняла зрение, пал Веспасиану в ноги, со слезами умоляя об исцелении. Он уверял, что поступает так по повелению Сераписа, почитаемого этим суеверным народом больше всех прочих богов, и просил принцепса смазать ему слюной веки и глазницы. Другой, с парализованной рукой, якобы по указанию того же бога умолял Цезаря наступить ему на больную руку. Сначала Веспасиан посмеялся над обоими и наотрез отказал им. Однако, когда они стали настаивать, он заколебался: ему не захотелось прослыть слишком самоуверенным, но мольбы обоих калек и уверения льстецов рождали в нем надежду, что исцеление может удастся. Наконец он приказал спросить у врачей, в человеческих ли силах справиться с подобной болезнью глаз и с таким увечьем руки. После долгих споров те ответили, что слепой утратил зрение не до конца и его можно восстановить, устранив помехи, которые не дают больному видеть; что же касается руки, то она вывихнута и под действием целительной силы может вернуться в обычное положение. „Может быть, – говорили врачи, – это угодно богам, и они избрали принцепса для исполнения своей воли. Кроме того, если исцеление удастся, слава достанется Цезарю; если ничего не получится, посмешищем станут калеки“. Веспасиан, решив, что удача сопутствует ему во всем, и нет вещи, даже самой невероятной, которой ему не дано было бы совершить, весело улыбаясь, исполнил то, о чем его просили. Огромная толпа следила за ним с напряженным вниманием. Увечный тут же начал двигать рукой, слепой узрел дневной свет. Люди, присутствовавшие там, уверяют, что всё так в точности и происходило; они повторяют это до сего дня, когда им уже нет выгоды говорить неправду»[50].

Да, не зря Веспасиан немало времени провёл при дворе императора Нерона. Великий артист, похоже, присутствовал и в натуре старшего Флавия. Спектакль с чудесно исцелёнными калеками оказался безукоризненным, если даже Тацит так серьёзно всё описал. Любопытно, что подсказало Веспасиану такой сюжет чуда превеликого? Невольно вспоминается царь Эпира Пирр, у которого большой палец правой ноги прикосновением излечивал болезни печени[51]. А, если верить Плутарху, то палец сей и огня не боялся: «Говорят ещё, что большой палец одной его ноги обладал сверхъестественными свойствами, так что, когда после его кончины всё тело сгорело на погребальном костре, этот палец был найден целым и невредимым»[52]. Напрашивавшаяся параллель с Пирром (в плане целебных свойств части стопы) была лестной для неродовитого Флавия. Пирр – природный царь из славного рода Эакидов, молосских царей Эпира. Из этого рода была Олимпиада, мать Александра Великого. Правда, Титу после похорон отца не пришла в голову мысль объявить о «несгораемой» пятке Веспасиана, исцелившей некогда в Александрии несчастного калеку.

Чудеса-чудесами, но для укрепления только что в жестокой войне обретённой власти требовалось и соответствующее постановление сената. Сенат «даровал Веспасиану все обычные права и привилегии принцепсов»[53]. Помимо этого Веспасиан и его старший сын Тит получали консулаты, а младший сын Домициан получал претуру с консульской властью[54]. Ещё ранее, 21 декабря 69 года Веспасиан был провозглашён императором, а Тит и Домициан были названы Цезарями. Это не оставляло сомнения в том, что он видит сыновей своими преемниками во главе империи. Позднее Веспасиан прямо заявит сенату, что наследовать ему будут или сыновья, или никто[55].

Постановление сената (senatus consultum) о даровании Веспасиану власти частью до нас дошло. Этот интересный документ заслуживает того, чтобы привести его полностью:[56]

«И пусть он имеет право заключать договор, с кем он хочет, как до него божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть он имеет право созывать сенат, делать доклады, откладывать дела и предлагать сенату постановить решение после обсуждения или простым голосованием, как до него божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть, если по его воле, авторитету или приказу, поручению или в его присутствии произойдет сенатское заседание, порядок всех дел будет и сохранится такой же, как если бы сенат собрался или был созван на общем законном основании;

и пусть те, коих он рекомендует сенату и народу римскому, когда они будут искать магистратуру, полномочия, власть или поручения, и коим даёт и обещает свою поддержку, будут приняты во внимание, то есть, избраны избирательным собранием вне обычного порядка;

и пусть он будет иметь право и власть делать и совершать всё, что он сочтет нужным в интересах государства, божественных и частных дел, как имели на то право божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть он не будет связан теми законами или плебесцитами, в коих было сказано, что ими не связываются ни божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть император Цезарь Веспасиан Август имеет право совершать все то, что на основании какого-либо закона должны были совершить божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть всё, что сделано, совершено, решено или приказано императором Цезарем Веспасианом Августом или кем-либо иным по его приказанию или поручению, будет также законно и обязательно, как если бы все это сделано по приказанию народа или плебса;

и пусть он не будет обязан дать народу объяснений, пусть никто не позволит разбирать какое-либо дело в отношении него перед собой (т. е., перед своим трибуналом – И.К.)»[57].

Сравнительно с тем положением дел в государстве, которое сложилось в ранней империи во времена принципата Августа, этот закон предельно ясен, чёток и откровенен. Август из политической осторожности, памятуя о печальной судьбе божественного Юлия, изображал себя восстановителем республики. Дескать, старые республиканские нормы только временно приостановлены[58]. Почему и именуют его правление монархией в республиканских одеждах. Веспасиан в подобной маскировке уже не нуждался. Он прямо взял на себя, узаконив это, все компетенции и привилегии[59]. И хотя в этом законе, точнее, в дошедшей до нас части его, нет ни слова о верховной военной власти, власти административной и судебной, о полномочиях трибуна, об управлении провинциями принцепса, об императорской казне (фиске), суть этого документа достаточно очевидна: дарование императору неограниченной дискреционной власти[60]. То есть, права действовать по своему усмотрению при осуществлении властных полномочий. Потому справедливо мнение, что «Закон о власти Веспасиана» открыл новую фазу развития принципата[61]. Теперь однозначно: Рим – монархия, у власти – династия, где сыновья наследуют отцу. Предыдущие императоры самовластья проявляли предостаточно. Но это было как бы попрание завещанных Августом норм правления. Теперь всё в соответствии с законом, пусть там в каждой статье и поминаются «правильные императоры» – Август, Тиберий и Клавдий, а плохие – Калигула, Нерон и случайные – Гальба, Отон, Вителлий напрочь позабыты.

Дабы предотвратить возможное появление какой-либо сенатской оппозиции, Веспасиан и Тит вскоре помимо консульских полномочий получили и цензуру. А это право для императора наиважнейшее: можно вычеркнуть из сенатского сословия людей неугодных или способных стать таковыми, а включить в сенат тех, на кого можно положиться. Это же касается и патрицианства. Кстати, отец Траяна именно в эту цензуру отца и сына стал патрицием. Флавии оценили его верность. Потому и Траян-сын верно служил династии, и нашему герою, шестнадцатилетнему Публию Элию Адриану, предстоял тот же путь. В конечном итоге, как мы видим, с самого начала правления Флавиев возникло положение: принцепс выше законов. Плиний Младший именно так истолковывал значимость императорской власти при Домициане: «super leges»[62]. Это не было злонамеренным искажением доброго наследия двух первых представителей династии, а было логическим завершением укрепления чисто монархического начала в созданной Августом монархии в республиканских одеждах. И именно такая власть достанется после падения Флавиев и Траяну, и нашему герою. Правда, использовать её они будут по-разному.

Из трёх Флавиев именно Домициан более всех поусердствовал в повышении статуса принцепса. Как сообщает нам Дион Кассий, Домициан «… должности цензора – первый и единственный из частных лиц и императоров – удостоился пожизненно, а также получил право иметь двадцать четыре ликтора и надевать триумфальное облачение всякий раз, когда вступал в сенат»[63]. Вооруженные фасциями – пучками вязовых или берёзовых прутьев, перетянутых красным шнуром или связанных ремнями – ликторы шли впереди сопровождаемого, несли охрану во время телесных наказаний или смертных казней. Ликторы были римскими гражданами обычно из числа вольноотпущенников.

Некогда Август из показной скромности, а, может, и из простой осторожности, памятуя о судьбе божественного Юлия, от двадцати четырёх ликторов отказался, ограничившись как консул, а позже обладатель проконсульского империя обычными для этого сана двенадцатью ликторами.

Домициан пошёл дальше. Он первым ввёл обращение к принцепсу Dominus – господин, государь. В окончательной формулировке это стало звучать Dominus et Deus – Господин и бог. Третий Флавий в данном случае намного опередил своё время. (Dominus et Deus станет нормой окончательно только в правление императора Аврелиана, а законодательно утвердится при Диоклетиане (284–305 гг.), великом реформаторе, превратившем окончательно созданный Августом принципат в доминат – неприкрытую неограниченную монархию. Вот что по поводу Домициана пишет Светоний: «…в амфитеатре в день всенародного угощенья с удовольствием слушал клики „Государю и государыне слава!“»[64] Супруга Домициана, как видим, также удостоилась столь почётного титула.

«С не меньшей гордыней он начал однажды правительственное письмо от имени прокураторов такими словами: „Государь наш и бог повелевает…“ – и с этих пор повелось называть его и в письменных, и в устных обращениях только так»[65].

Конечно же, многим в Риме, прежде всего сенаторам, это крепко не нравилось. Потому было неизбежным появление сенатской оппозиции откровенному монархизму власти. Об отказе от монархической формы правления при Флавиях, правда, никто уже в Риме всерьёз не мечтал. По сути, требования, вернее, затаённые желания «отцов отечества» ограничивались пожеланиями императору соблюдать августовы традиции и, главное, гарантировать самим сенаторам личную безопасность, не прибегать к произволу, подобно Калигуле и Нерону. Здесь нельзя не согласиться с выводами великого русского антиковеда Эрвина Давидовича Гримма: «Сенат несомненно был возмущён политикой Домициана, но он слишком хорошо осознавал всё своё бессилие, всю невозможность бороться со всемогущим принцепсом, покуда придворная челядь и войско были на его стороне, а масса населения оставалась равнодушной к политическим вопросам, зрителем совершавшихся в Риме событий»[66].

Действительно, основной массе римского народа идеалы «вольнолюбивых» сенаторов были глубоко чужды. Исторически сенат на протяжении веков, особенно последних веков Республики, был враждебен простому народу. И очень во многом в этой вражде и таились причины «возникновения и упрочения принципата. Оппозиция опиралась не на сочувствие народа, которое она могла обеспечить себе только защитой его материальных и иных интересов, а на философские идеи и логические соображения об истинном характере монархической власти и на традиционные права сената. Её недовольство в крайнем случае проявлялось в речах и памфлетах и в общем не имело непосредственно никакого серьёзного практического значения»[67].

Такова была политическая картина в Риме в годы возмужания Публия Элия Адриана. Едва ли он в то время особо глубоко в неё вникал. Напомним, его родственник, опекун и благодетель Траян был совершенно лоялен всем трём Флавиям, а именно при третьем, Домициане, он и сделал блистательную карьеру.

Консул, наместник столь важной провинции как Верхняя Германия, где стояли четыре легиона, Траян достиг при Домициане тех же высот, что его отец при Веспасиане. Молодой Публий не мог не понимать, что его благополучие и будущая карьера прямо связаны с успехами двоюродного дядюшки. Было бы странно и в Траяне, и в юном Адриане видеть внутренних оппозиционеров третьему Флавию[68]. Был тот для них не тираном, но для старшего действительным, а для младшего, возможно, будущим благодетелем.

Траян отменно проявил себя на германских рубежах. Здесь римляне как раз при Домициане сумели несколько расширить пределы империи. Были завоёваны и присоединены так называемые Декуматские поля – земли между Верхним Рейном и Верхним Дунаем. Траян уверенно отстаивал вновь приобретённые территории от германских нападений, а у места впадения реки Нидды в реку Майн основал крепость, простоявшую не один век. В 355 году она была вновь отстроена Цезарем Юлианом, будущим императором – восстановителем на недолгий срок язычества в уже христианской Римской империи.

На шестнадцатом году жизни Адриан становится децемвиром, т. е. членом трибунала десяти, который разрешал споры о наследстве. Известно также, что на гражданской службе юный Публий был префектом латинского праздника и севиром отряда римских всадников[69].

Латинский праздник (Feriae Latinae) был одним из древних фестивалей старой Латинской Лиги. Он отмечался ежегодно в конце весны или начале лета на Альбанской горе (современная Монте Кави) в двенадцати милях к югу от Рима. Латинские празднества были связаны с культом Юпитера Латиариса, покровителя Латинского союза. В них участвовали все города, туда входившие. Во время Латинского празднества в Лациуме устанавливался Божий мир. Обычно праздник назначался вскоре по вступлении консулов в свои полномочия. Во время праздников совершались жертвоприношения на Альбанской горе. Восходил Feriae Latinae, как мы видим, к раннереспубликанским временам. То, что юный Адриан выступал как praefectus feriarum Latinarum – честь для него немалая.

Что до обязанностей севира отряда римских всадников, то это обряд Transvestio equitum, проводившийся ежегодно 15 июля. Он восходил к временам ещё шестого римского царя Сервия Туллия, когда существовало шесть первоначальных всаднических центурий, именовавшихся sex suffragia (шесть голосов). Они имели более почётный, привилегированный статус в сравнении с появившимися впоследствии.

Во время обряда всадники разделялись на шесть отрядов (turmae), каждый из которых возглавлялся молодым или будущим сенатором, который был отличным наездником[70].

То, что молодой Адриан выступал как sevir одной из турм всадников, означает и определённый авторитет, и прекрасную перспективу – будущий сенатор, и, наконец, наличие отличных навыков наездника. Последнее для перспективного воина – дело непременное.

На службе гражданской Публий и впрямь не задержался. Вскоре он поступает на военную службу и становится одним из трибунов Второго Вспомогательного легиона, несшего службу в Нижнем Подунавье, в провинции Нижняя Мёзия. Этот легион (Legio II Adiutrix) в отличии от многих других легионов римской армии не имел долгой и славной истории. Он был создан в 69 году и по приказу как раз врага Флавиев – царствовавшего тогда в Риме императора Авла Вителлия. Набран он был из моряков Равеннского флота и получил символы: Вернера и Пегас. Веспасиан и Тит, воцарившись в Риме, отправили Вителлиев легион подальше от столицы в Британию, решив, возможно, что бывшим морякам и службу нести надо в заморском владении империи, на острове. Домициан счёл, что в Паннонии легион будет полезнее, и перевёл его в Среднее Подунавье, а затем и в Нижнее – в Нижнюю Мёзию[71]. К девятнадцати годам Адриан отслужил свой срок в должности младшего трибуна[72]. Она именовалась tribunus angusticlavus – трибун-ангустиклавий. Буквально – это трибун с узкой полосой. Имелась в виду красная полоса на одежде трибуна-тоге или тунике. Ангустиклавий проходил шестимесячный срок обучения – semestri tribunata – во время ежегодного сезона военных кампаний с марта по октябрь[73]. В трибуны-ангустиклавии будущие римские командиры поступали в возрасте восемнадцати лет. Неприменным условием было наличие состояния не менее 400 тысяч сестерциев «чистыми»[74]. Из этого можно уверенно заключить, что денежных затруднений Адриан даже в молодые годы не испытывал, и состояние его было немалым.

Всего в легионе имперской поры было шесть трибунов, из которых пятеро – ангустиклавии. Шестой трибун имел широкую красную полосу – латиклаву – на своей одежде и соответственно именовался трибун-латиклавий. В своё время Траян был образцовым латиклавием. Плиний Младший в своём «Панегирике» оставил восторженное описание ратных трудов молодого Марка Ульпия Траяна в бытность его на трибунской должности[75]. Стать латиклавием была мечта каждого младшего трибуна. Ведь эта должность открывала путь и к званию сенатора, и к должности легата, командира легиона, а в дальнейшем помогала стать и наместником провинции при удачном развитии карьеры.

Конечно, далеко не все трибуны-ангустиклавии и даже латиклавии отличались столь образцовым исполнением своих воинских обязанностей, как Траян. Ведь он был человеком выдающимся и военное дело полагал главным делом своей жизни, имея к тому же достойный пример в лице отца. А вот многие иные трибуны вели себя совсем другим образом. Особенно это касалось молодых офицеров знатного происхождения, «превращающих военную службу в непрерывный разгул»[76]. Благодаря своей родовитости такие трибуны ухитрялись порой и латиклавиями стать. Вот из-за них как раз у некоторых трибунов-латиклавиев была дурная слава за халатное отношение к своим обязанностям[77].

Каким же трибуном-ангустиклавием был наш герой? Прежде всего, с основами военной службы он познакомился ещё в Испании, пребывая в милиции Италики. Исполнение обязанностей севира во время Transvestio equitum обнаружило в Публии отменного наездника. Главное же – война и военное дело вовсе не чужды были молодому интеллектуалу. Известно ведь, что и римляне, и греки, столь полюбившиеся Адриану, прекрасно сочетали интеллектуальные интересы с воинским умением. Военный опыт имели и Эсхил, и Сократ, и Фукидид, и Ксенофонт. А интеллектуальные пристрастия Александра Великого, и в походах не расстававшегося с бессмертными творениями Гомера? Римляне здесь от греков не отставали. Ярким интеллектуалом был покоритель Карфагена Публий Корнелий Сципион Эмилиан, отнюдь не чужд был интеллектуальным пристрастиям Луций Корнелий Сулла, а Гай Юлий Цезарь соединил в себе и великого писателя, и великого полководца. Наконец, современник молодого Адриана Публий Корнелий Тацит некоторое время (с 89 по 92 гг.) мог командовать XXI Стремительным легионом (Legio XXI Rapas).

Адриан, похоже, был, что называется «из того же теста». Стать настоящим «человеком меча» ему вовсе не мешали интеллектуальные пристрастия «человека тоги». Можно уверенно полагать, что Адриан в новой для него военной среде быстро сумел стать своим. Он явно не сторонился и развлечений, и забав гарнизонной службы, пусть они были частенько и грубоваты, и не очень-то добродетельны. Впрочем, как мы знаем, покровитель Публия Траян вовсе не вёл воздержанного образа жизни и был пылким поклонником благородного дара виноградной лозы… Любовь к вину, как известно, отнюдь не мешала Марку Ульпию быть образцовым военным на всех уровнях несения службы. Таковых военачальников в Риме во все времена хватало, даже среди великих полководцев. Вспомним и Мария, и Суллу, и Тиберия. Участие в общих развлечениях и одновременно отменное овладение воинским умением, доброжелательность к товарищам по оружию сделали Адриана своим в военной среде. Более того, его латинский родной язык резко изменился под воздействием окружающих. Чтобы быть своим, надо и говорить, как все. Публий и в этом стал своим для товарищей по оружию.

Всё шло благополучно, будущая карьера в армии становилась для Адриана вполне реальной и могла обещать немалые успехи. Но тут грянули нежданные перемены, карьеру эту резко ускорившие, а его опекуна вознёсшие на самую вершину. 18 сентября 96 года третий Флавий, император Домициан, правивший уже полтора десятилетия (больше, чем отец и брат вместе взятые) был убит в своей спальне Палатинского дворца. Гибель его означала конец новой династии. Флавии царствовали на Палатине всего 26 лет – очень скромный срок для династического правления. Веспасиан не ошибся, сказав, что будет царствовать и он, и его сыновья. Но едва ли он предполагал, что на младшем сыне род Флавиев прекратится.

Светоний о гибели Домициана сообщает следующее: «… он погиб от заговора ближайших друзей и вольноотпущенников, о котором знала и его жена»[78].

А вот рассказ об этом Диона Кассия: «Совершили же покушение на него и вместе готовили это деяние Парфений, его спальник, хотя он пользовался такой честью, что имел право носить меч, и Сигер, который тоже состоял в спальниках, а также Энтелл, ведавший делами переписки, и вольноотпущенник Стефан. По рассказам, о заговоре были осведомлены и Домиция, жена императора, и префект Норбан, и его товарищ по оружию Петроний Секунд. Домиция ведь всегда была предметом его ненависти и поэтому страшилась за свою жизнь, да и остальные больше не питали к нему привязанности: кто-то потому, что против них уже были выдвинуты обвинения, кто-то потому, что ожидал их»[79].

Состав убийц весьма примечателен: либертины (вольноотпущенники), люди, всем обязанные Домициану, жена, ближайшие соратники – префект Норбан и его товарищ по должности Петроний Секунд. Последний ведь в 89 году был наместником провинции Реция (терр. совр. Австрии) и сохранил верность Домициану, когда в том же году в провинции Верхняя Германия (Верхний Рейн) вспыхнул мятеж Луция Антония Сатурнина, командовавшего четырьмя легионами провинции. Мятеж был, однако, быстро подавлен. Тогда же, кстати, верность Домициану проявил Траян, решительно двинувшийся со своим легионом из Испании против мятежников. Но, что самое любопытное, среди заговорщиков мы не видим представителей самого важного сословия империи: сенаторов. Именно сенаторы имели более всех оснований не жаловать Домициана, но гибель его исходила от придворной челяди, а никак не от сената. Тем не менее, справедливо полагать, что она была в тесной связи с недовольством сената[80]. Домициан, утверждая абсолютно монархические принципы управления империей, совершенно пренебрегая наследием Августа и доводя до крайности советы Веспасиана, всё же сильно опережал своё время. В результате с его гибелью «на много десятилетий заглохла мысль о превращении принципата в монархию эллинистического типа»[81].

Сам дворцовый переворот потрясений в Риме не вызвал. Не было ни намёка на возобновление гражданской войны, из каковой чуть больше четверти века назад империю вывели как раз Флавии. Общую картину состояния римского общества после гибели Домициана нам оставил Светоний:

«К умерщвлению его народ остался равнодушным, но войско негодовало: солдаты пытались тотчас провозгласить его божественным, и готовы были мстить за него, но у них не нашлось предводителей; отомстили они немного спустя, решительно потребовав на расправу виновников убийства. Сенаторы, напротив, были в таком ликовании, что наперебой сбежались в курию, безудержно поносили убитого самыми оскорбительными и злобными возгласами, велели втащить лестницы и сорвать у себя на глазах императорские щиты и изображения, чтобы разбить их оземь, и даже постановили стереть надписи с его именем и уничтожить всякую память о нём»[82].

Можно здесь вспомнить и слова из речи Тиберия, приводимые Тацитом, что принцепс разделяет славу хорошего правления со всеми должностными лицами, тогда как недостатки политики и администрации приписываются ему одному[83].

Своеобразно прокомментировал гибель Домициана Траян: «Домициан был плохим императором, но он имел хороших друзей»[84].

Глава III. Шаги карьеры: всё выше и выше

А где в эти бурные дни, когда с гибелью Домициана ушла в небытие лишь чуть более четверти столетия царившая на Палатине династия Флавиев, пребывал наш герой? Элий Спартиан сообщает, что в последние годы правления Домициана Адриан был переведён в провинцию Нижняя Мёзия[85]. Там он, по-видимому, продолжал исполнять уже привычные и прекрасно им освоенные обязанности одного из трибунов-ангустиклавиев. Что же это была за провинция, с которой теперь ознакомился и где нёс военную службу молодой Публий?

Мёзией называлась территория между Нижним Дунаем и Гемом (Балканским хребтом). Название было дано этим землям греками по имени одного из обитавших там племён – мёзов. Это было южно-фракийское племя. С мёзами соседствовали: бесы – фракийское племя Нижнего Подунавья, северные задунайские геты, частью проживавшие и к югу от Дуная. Эллинам эти земли были хорошо известны. На черноморском побережье Мёзии греки основали ряд своих колоний, среди которых выделялись Томы (совр. Констанца в Румынии). Находясь на стыке Северного Причерноморья и Балкан, Мёзия, можно сказать, была «страной на пути всех бедствий». Через её земли проходили войска могучих держав с юга, сюда вторгались многочисленные варварские кочевые народы с востока. Из Мёзии отправился в свой бесславный скифский поход персидский царь Дарий I Гистасп, захватывал низовья Дуная скифский царь Атей. Побывали здесь и железные фаланги Филиппа II и его сына Александра III Великого. Именно на берегах Дуная молодой Александр одержал одну из своих первых блистательных побед над гетами в 335 г. до Р.Х.

Вошла Мёзия в состав эллинистического Фракийского царства знаменитого диадоха Лисимаха после распада необъятной державы Александра Македонского.

Македоняне не раз, базируясь в Мёзии, совершали походы на север и восток – в Причерноморье, но все они почему-то кончались трагически. Так в 330 г. до Р.Х. один из полководцев Александра, Зопирион, в войне с гетами, скифами и эллинами достиг стен Ольвии в низовьях Гипаниса (Южного Буга), но в итоге был жесточайше разгромлен ольвиополитами и союзными им скифами и гетами. Погибло всё тридцатитысячное македонское войско во главе с полководцем. В 295 г. до Р.Х. геты разгромили войска сына Лисимаха Агафокла, а четыре года спустя и сам Лисимах, отважно из Мёзии вторгшийся в гетское царство Дромихета, был разбит и попал в плен к царю варваров. Тот, впрочем, явил к пленённому диадоху совсем не варварское великодушие.

Римляне проявили интерес к Мёзии только в I в. до Р.Х. В 75 г. до Р.Х. проконсул провинции Македония Гай Скрибоний Курион вторгся в Мёзию, разгромил местные племена и достиг берегов Дуная. Он стал первым римлянином, чьи войска дошли до этой великой реки. Завоевал Мёзию внук знаменитого Марка Лициния Красса, победителя Спартака, учредителя Первого триумвирата вкупе с Гнеем Помпеем и Гаем Юлием Цезарем, также Марк Лициний Красс. Это произошло в первые годы правления Октавиана, победоносно завершившего гражданскую войну и единолично возглавившего Римскую державу, в 29–27 гг. до Р.Х. Правда, как провинция Мёзия была организована в конце правления Августа. Восточная часть Мёзии, выходящая к Понту Эвксинскому (Чёрному морю), присоединилась к одноимённой провинции в 46 году.

Новая провинция была местом, совсем не безопасным, спокойствия на её рубежах не наблюдалось. Мёзия – соседка Великой Евразийской степи, обитатели которой с древнейших времён вторгались на Балканы, а она, земля, прилегающая к Истру (Данубию, Дунаю), всегда становилась первой жертвой вражеских нашествий.

На рубеже тысячелетий в степях Северного Причерноморья появился новый хозяин. Иранцев-скифов сменили иранцы же сарматы, ранее обитавшие в степях Северного Кавказа. Сарматы не создали единого племенного союза, не создали царств, подобным скифским царствам Атея или Скилура. Но их отдельные племена были весьма многочисленны и очень сильны в военном отношении. Если у их родственников скифов превалировала лёгкая, замечательно подвижная и маневренная конница, из-за чего в так называемой «скифской войне» они были неуязвимы, то сарматы создали новый вид кавалерии: тяжеловооружённую конницу. Сарматы носили чешуйчатые доспехи, конические металлические шлемы. Вооружены они были длинными копьями, а за спинами у них находились длинные мечи в ножнах, которые сарматские воины доставали из-за плеча обеими руками. Как все кочевники сарматы великолепно использовали луки, осыпая противника перед прямым столкновением градом стрел. Любопытно, что щитов у сарматов не было[86].

В конце шестидесятых годов сарматы и римляне столкнулись в Мёзии. Публий Корнелий Тацит сообщает нам в своей «Истории» подробные сведения об этой войне. Она представляет для нас особый интерес, поскольку сарматы – одни из тех врагов Рима, с которыми не раз придётся столкнуться и нашему герою. И именно в противостоянии с сарматами ему суждено будет похвально отличиться, а также суметь наладить и относительно мирное соседство как раз в Нижнем Подунавье, в Мёзии.

В 68–70 гг. в Римской империи полыхала гражданская война, что не могло не ослабить охрану рубежей державы, поскольку большинство легионов сражались под орлами претендентов на высшую власть. Сарматы, конечно, заметили это, почему их поведение на римском лимесе становилось всё более и более дерзким. В 68 году, зимой, им удалось на рубежах Мёзии истребить две римские когорты – около тысячи бойцов. Понятно, что дерзость сарматов резко возросла в следующем 69 году – они отважились на вторжение в римскую провинцию. Вот, что сообщает нам об этом Тацит:

«У всех мысли были заняты гражданской войной, и границы стали охраняться менее тщательно. Сарматское племя роксоланов, предыдущей зимой уничтожившее две когорты и окрыленное успехом, вторглось в Мёзию. Их конный отряд состоял из девяти тысяч человек, опьянённых недавней победой, помышлявших больше о грабеже, чем о сражении. Они двигались поэтому без определённого плана, не принимая никаких мер предосторожности, пока неожиданно не встретились со вспомогательными силами третьего легиона (Это был Legio III Gallica, Третий Гальский легион – И.К.). Римляне наступали в полном боевом порядке, у сарматов же к этому времени одни разбрелись по округе в поисках добычи, другие тащили тюки с награбленным добром; лошади их ступали неуверенно, и они, будто связанные по рукам и ногам, падали под мечами солдат. Как это ни странно, сила и доблесть сарматов заключены не в них самих: нет никого хуже и слабее их в пешем бою, но вряд ли существует войско, способное устоять перед натиском их конных орд. В тот день, однако, шёл дождь, лед таял, и они не могли пользоваться ни пиками, ни своими длиннейшими мечами, которые сарматы держат обеими руками; лошади их скользили по грязи, а тяжёлые панцири не давали им сражаться. Эти панцири, которые у них носят все вожди и знать, делаются из пригнанных друг к другу железных пластин или из самой твердой кожи; они действительно непроницаемы для стрел и камней, но если врагам удаётся повалить человека в таком панцире на землю, то подняться он сам уже не может. Вдобавок ко всему их лошади вязли в глубоком и рыхлом снегу, и это отнимало у них последние силы. Римские солдаты, свободно двигавшиеся в своих легких кожаных панцирях, засыпали их дротиками и копьями, а если ход битвы того требовал, переходили в рукопашную и пронзали своими короткими мечами ничем не защищённых сарматов, у которых даже не принято пользоваться щитами. Немногие, которым удалось спастись, бежали в болото, где погибли от холода и ран. После того, как весть об этой победе достигла Рима, проконсул Мёзии Марк Апоний был награждён триумфальной статуей, а легаты легионов Фульв Аврелий, Юлиан Теттий и Нумизий Луп – консульскими знаками отличия. Отон был весьма обрадован, приписал славу этой победы себе и старался создать впечатление, будто военное счастье ему улыбается, а его полководцы и его войска стяжали государству новую славу»[87].

Награды принцепса действительно были значимы. Самому победителю сарматов – проконсулу провинции триумф не мог быть присуждён, поскольку в имперскую эпоху на него право имел только сам император. Победоносному полководцу же ставилась статуя, увенчанная лавровым венком и обряженная в одеяние триумфатора: пурпурную, расшитую золотом тогу и тунику, украшенную золотыми пальмовыми ветвями. Консульские отличия получили командующие III Гальским легионом Фульв Аврелий, VII Клавдиевым легионом Теттий Юлиан и VIII Августовым легионом Нумизий Луп. Отличия эти состояли из тоги с широкой пурпурной полосой по краю и курульного кресла – отличительного признака высших римских магистратов. Такое кресло было без спинки, делалось изначально из слоновой кости, позднее из мрамора и бронзы. Оно было сакральным символом власти магистрата. В нашем случае – консула.

Самому Отону недолго пришлось гордиться победой своих полководцев как своей собственной. Правление его длилось лишь 95 дней и завершилось трагически: не добившись успеха в борьбе с легионами Авла Вителлия, Отон покончил жизнь самоубийством.

Описание битвы римлян с сарматами убедительно доказывает конечное превосходство армии регулярной, дисциплинированной над армией, пусть и очень храброй, отлично по-своему вооружённой, но иррегулярной, лишённой настоящего строя и дисциплины. Но не забудем важного предупреждения великого историка: столкновение с тяжеловооружённой конницей сарматов в удобных для неё условиях не сулило даже первоклассным римским легионам ни малейшей надежды на успех. Далеко не каждый раз сарматы-роксоланы бывали так беспечны и самоуверены, да и с погодой, для конницы преотвратительной, римлянам тогда крепко повезло. Потому успех 69 года вовсе не обещал Империи своего повторения в дальнейшем.

Флавии хорошо осознали опасность для державы такого соседства на Нижнем Дунае и старались всемерно здешние рубежи крепить. Домициан в 86 году разделил Мёзию на две провинции: Верхнюю Мёзию (западная часть) и Нижнюю Мёзию (территория современной румынской Добруджи), выходившую к побережью Понта Эвксинского и потому именуемую ещё и Береговой Фракией. Рубежом между двумя Мёзиями стала река Цебрус (совр. Цибрика). Усилены были и войска в Нижнем Подунавье. В Мёзии по повелению Домициана теперь стояли четыре легиона: I Италийский, IV Флавиев, V Македонский и VII Клавдиев.

Четыре легиона на небольшой территории – это убедительно демонстрировало и значимость Мёзии для Рима, и важность тамошних рубежей, и грозящую из-за Истра опасность от иранского кочевого мира степного востока. По четыре легиона имели только три провинции: Верхняя и Нижняя Германии, где Рим имел самых, пожалуй, непримиримых соседей, а также Сирия, граничившая по Ефрату с могучей Парфией.

В таких вот местах проходил военную службу наш герой. Здесь, помимо личного опыта в столкновениях с сарматами, можно было многому поучиться у испытанных воинов, долгие годы проведших на этой опасной границе.

С середины восьмидесятых годов Мёзия стала подвергаться нападениям ещё одного врага. За нижнедунайскими степями (к северу от Дуная) располагалось в Карпатском регионе воинственное и незаурядно сильное царство северных фракийцев, западных родственников гетов – даков. В 85 году царём Дакии стал энергичный правитель Децебал. Что сулит Риму соседство такого правителя, он немедленно продемонстрировал, совершив жестокий набег за Дунай как раз на Мёзию. Попытка отомстить и проучить дерзкого варвара вторжением легионов в пределы его владений в 86 году позорно провалилась. Римляне были разбиты, командующий Корнелий Фуск погиб, целый легион (V легион Жаворонков) был уничтожен. Дакам достался «орёл» – знамя легиона, что было особо постыдным для римлян событием. К этим событиям мы еще вернёмся.

С такими врагами империи Риму вскоре предстояла большая война, и в ней Адриан и обретёт настоящий боевой опыт, став по её окончании настоящим полководцем. А пока он только осваивает по-настоящему свои трибунские обязанности и, как мы можем судить по дальнейшим событиям, делает это хорошо, что должно было импонировать его покровителю, в судьбе которого смерть Домициана сыграла переломную роль.

Поскольку Домициан не имел законного наследника, а сенат и не помышлял о сохранении династии Флавиев путём розыска каких-либо боковых родственников убитого принцепса, новым императором стал пожилой Марк Кокцей Нерва. Это был человек 64 лет, некогда близкий к Нерону, опальный при Домициане и весьма угодный сенату римского народа. Нерва немедленно принёс клятву не казнить по своей воле ни одного сенатора.

Но поддержка сената ещё не гарантировала новоявленному принцепсу благополучного правления. После гражданской войны 68–70 гг. всем было очевидно: император лишь тогда владыка Рима, когда у него есть полная поддержка войска. Потому Нерва стал искать достойного соратника среди военачальников, которого он мог бы объявить своим преемником. Поиск этот продолжался около года. И вот в сентябре 97 года Нерва, взойдя на Капитолий и совершив положенное в таких случаях воскурение в честь богов, торжественно объявил: «На доброе счастье сената, народа римского и меня самого усыновляю я Марка Ульпия Траяна»[88]. Эти слова коренным образом меняли статус самого Траяна и не могли не отразиться на будущем нашего героя, Публия Элия Адриана.

Столь выдающееся возвышение Траяна, несомненно, сулившее ему в недалёком будущем высшую власть, поскольку Нерва был и стар, и слаб здоровьем, немедленно внесло перемены и в жизнь нашего героя. Адриан был послан для поздравления Траяна от имени войск, стоящих в Нижней Мёзии. Выбор командования нижнедунайских легионов никак не мог быть случайным. Родственные связи Траяна секретом не были и отныне обретали особое значение: ближайший (пусть и не близкий) родственник соправителя империи и, в чём едва ли кто сомневался, будущего императора – человек с большим будущим.

Перемены для Адриана наступили немедленно. Из Нижней Мёзии он был переведён для продолжения военной службы в Верхнюю Германию, где наместником и командующим четырьмя легионами был Траян. Более того, дабы сделать приятное Траяну и порадовать его молодого родственника, Нерва произвёл Публия Элия Адриана из простого трибуна-ангустиклавия в старшего трибуна легиона – латиклавия, каковым в своё время был и замечательно себя в этом ранге проявил Марк Ульпий Траян, ныне второе лицо в Римской империи.

Как это свойственно во все времена всем молодым людям, внезапно получившим большое повышение по службе, да ещё и сулящее, возможно, совсем уж выдающееся будущее, Адриан бурно и продолжительно праздновал внезапно свалившийся на него жизненный успех. И здесь ему пришлось очень быстро столкнуться и с неприятными последствиями произшедшего. Муж его сестры Паулины Сервиан, также пребывавший на военной службе в Верхней Германии, совсем не обрадовался переменам в жизни Публия. Дружбы между родственниками не было. Сервиан был старше Адриана где-то лет на тридцать. Пожилого зятя, похоже, стала крепко раздражать прыткая молодость шурина, и он начал добросовестно собирать сведения о кутежах Адриана, его неразумных тратах, растущих долгах и прочих «порочащих его связях». Сведения эти он настойчиво передавал Траяну и сумел возбудить в нём неудовольствие двоюродным племянником. Среди недоброжелателей Адриана в окружении Траяна оказались также «воспитатели мальчиков, которых Траян очень любил»[89]. Неприязнь этих нежданных недругов могла объясняться ярко выраженным женолюбием Адриана, на каковое представительницы прекрасной половины человечества охотно отвечали молодому человеку взаимностью. Не случайно один из биографов Адриана метко сравнил его в молодости с Арамисом, славным своей галантностью и успехами у женщин героем трилогии Александра Дюма о мушкетёрах[90].

Заметив перемены в отношении к себе со стороны Траяна, Адриан не мог ими не обеспокоиться. И, что было типично для римлянина той эпохи, да и для многих и многих представителей иных народов в иные времена, прибег к помощи гадания. Гадание по тексту книг, обычно знаменитых, именовавшееся «клеромантией» – гадание по жребию – было широко распространено среди римлян, не исключая людей самого высокого образования, к каковым, как мы помним, заслуженно должно отнести нашего героя. Такое гадание пришло в Рим из Греции, где для него использовались тексты Гомера, Гесиода и иных знаменитых поэтов. У римлян в описываемое нами время чаще всего гадали по книгам Вергилия. Любопытно, что, спустя полтора тысячелетия, в эпоху Ренесанса, гадание по Вергилию станет страстью и у великих гуманистов Возрождения.

Адриан гадал по Энеиде Вергилия и получил следующее предсказание:

Кто это там, вдалеке, ветвями оливы увенчан,

Держит святыню в руках? Седины его узнаю я!

Римлян царь, укрепит он законами первыми город;

Бедной рожденный землей, из ничтожных он явится Курий,

Чтобы принять великую власть… Её передаст он…[91]

Если предсказание это было получено Адрианом ещё при жизни Нервы, то оно, очевидно, могло быть отнесено к Траяну. Седовласый царь римлян Нума Помпилий, преемник Ромула, по внешним признакам Нерве соответствовал. Если предсказание было получено Публием после смерти Нервы, то он мог толковать его в свою пользу: когда-нибудь уже седовласый Траян увидит в Адриане своего преемника.

Нерва, как мы знаем, правил совсем недолго, но оставил по себе у римлян самую добрую память. Ведь он «освободил всех, кто обвинялся в оскорблении величества, и возвратил изгнанников: более того, он предал смерти всех рабов и вольноотпущенников, которые строили козни против своих господ, а лицам рабского состояния воспретил подавать какие-либо жалобы на своих хозяев, а всем прочим – выдвигать обвинения как в оскорблении величества, так и в приверженности иудейским обычаям»[92]. О его личной скромности и неустанной заботе о благе римского народа свидетельствовало также то, что: «Он запретил воздвигать золотые и серебряные статуи в свою честь. Тем, кто был неправомерно лишён собственности при Домициане, он вернул всё, что ещё удалось отыскать в императорской казне. В распоряжение беднейших римских граждан он предоставил земельные участки стоимостью в пятнадцать миллионов денариев, поручив нескольким сенаторам их покупку и распределение. Столкнувшись с нехваткой денежных средств, он продал много плащей и другой одежды, серебряных и золотых сосудов и прочей утвари как из собственного имущества, так и из императорского дворца, а также многие имения и дома – едва ли не всё, за исключением необходимого. О ценах на всё это он, однако, ничуть не заботился и тем самым многих облагодетельствовал. Нерва упразднил многие жертвоприношения, скачки и некоторые другие зрелища, пытаясь уменьшить расходы, как только возможно. В сенате он поклялся не казнить никого из сенаторов и сдержал клятву, хотя против него и устраивались заговоры. Более того, он ничего не предпринимал без совета с первыми людьми в государстве»[93].

Это благостное правление длилось совсем не долго. Только год, четыре месяца и девять дней[94]. В возрасте шестидесяти пяти лет тяжело больной Нерва скончался. Траян стал его законным преемником. Так в Римской империи появился четырнадцатый Цезарь, согласно традиции счёта правителей по Светонию, начиная с божественного Юлия. До Траяна императоры добывали высшую власть либо путём гражданской войны – божественный Юлий, Август, Гальба, Вителлий, Веспасиан, либо путём кровавых государственных переворотов – Клавдий, Отон, Нерва, либо благодаря принадлежности к семье ушедшего в царство мёртвых принцепса – Тиберий, Калигула, Нерон, либо чисто династически – Тит, Домициан. Траян единственный, кто получил высшую власть в империи образцово честным, открытым путём. Нерва ведь усыновил его за выдающиеся личные заслуги и безупречную репутацию. Траян не входил ни в какие заговоры, был чужд любым интригам, чурался мятежных настроений.

Адриан, прекрасно осознавая, как смерть Нервы отразится и на его будущем, сделал всё, чтобы первым сообщить Траяну об этом событии. Очевидно, в войсках, где нёс службу наш герой, об известии из Рима узнали раньше, нежели в штабе Траяна. Но узнал-то о переходе власти к объявленному престолонаследнику не один Адриан. Сервиан, как мы помним, крепко не жаловавший Публия, приказал даже сломать его повозку, дабы тот непременно опоздал. Тем временем Сервиан отрядил своего ординарца к Траяну, дабы самому стать первым вестником об уходе Нервы в царство мёртвых и об обретении его наследником высшей власти. Однако, к его совершенному изумлению, Адриан, совершая свой путь пешком, сумел всё-таки посланца Сервиана опередить и первым прибыл в стан Траяна.

Такое усердие не могло не быть вознаграждено. Великодушный по натуре дядюшка вернул своё расположение племяннику. Немалую роль в этом сыграл Лициний Сура, один из самых близких друзей Траяна, чьё мнение для престолонаследника было чрезвычайно важным. Потому доброе отношение Суры, каковое Адриан сумел завоевать, поспособствовало счастливому повороту в его судьбе.

А пока что продолжалась служба Публия трибуном-латиклавием в XXII легионе в Верхней Германии, в Могонциаке (совр. Майнц, столица провинции Рейнланд-Пфальц в Германии). Легион этот имел весьма эффектное и звучное прозвание: XXII Благочестивый и верный легион Фортуны Перворождённой – Legio XXII Primigeneia – Pius – Fidelis.

Долгой истории легион не имел. Основан он был в 39 г. Гаем Цезарем Калигулой и набран, возможно, на Востоке. Отличился этот легион в битве при Бедриаке в 69 г. во время последней гражданской войны, когда полководцы Вителлия одержали верх над императором Отоном. Теперь XXII легион охранял верхнегерманские рубежи Римской империи, а главным трибуном, латиклавием там был наш герой[95].

Важную роль в дальнейших счастливых поворотах жизни Адриана сыграла его близость к семье нового правителя империи. Ещё до восшествия на престол Траян решился на брак. Его супругой стала Помпея Плотина, дочь римского всадника, уроженка города Немауса в южной Нарбоннской Галлии. Незнатная провинциалка – а кем был по происхождению сам Траян? – пользовалась, как и вся её семья, расположением и поддержкой знатного и влиятельного семейства Аврелиев-Фульвиев. Аврелии – древний плебейский род, вошедший в высшую римскую знать – нобилитет. Трое Аврелиев в разные времена были консулами. Из этого рода вышла мать Гая Юлия Цезаря – божественного Юлия-Аврелия. Род Фульвиев также относился к нобилям плебейского происхождения. Его представители удостаивались избрания консулами, цензорами. Плотина получила первоклассное образование и, подобно всем высокообразованным римлянам, увлекалась философией. Особый интерес у неё вызывала философия Эпикура и его последователей. А ведь Эпикур был одним из самых любимых философов и Публия Элия Адриана[96]. Потому легко предположить, что молодой родственник мужа быстро стал ей духовно близок. Плотина была старше Адриана на шесть лет. Невеликая разница, которая никак не могла препятствовать их сближению. Здесь нельзя не коснуться и весьма деликатных обстоятельств.

Да, Траян женился на Помпее Плотине, их брак в глазах окружаюших и всего римского народа выглядел просто образцово. Тем более на фоне семейной жизни предшествующих Цезарей, исключая разве что Веспасиана. Очевидно, Траяну такая репутация была важна. Плотина, думается, прекрасно это понимала и всемерно мужу в данном вопросе помогала. Она стала для Траяна не просто супругой, но и мудрой советчицей, соратницей. Этим она заслужила самые добрые слова римских историков[97]. В то же время известно, что Траян при всей своей мужественности женской любви чурался, предпочитая мальчиков. Так что в интимной жизни, важнейшей составляющей любой семьи, Плотина не могла быть счастлива по определению. И можно ли упрекнуть её в том, что с Адрианом она, в конце концов, сблизилась не только интеллектуально? Странно было бы объяснять её настойчивое покровительство Публию только общими философскими пристрастиями. Конечно, она старалась представить их отношения как бы заботой о молодом человеке со стороны его новоявленной тётушки или своего рода старшей сестры. И это им обоим удалось. Слухов, порочащих семейную жизнь Марка Ульпия Траяна, избежать удалось, пусть и однополые пристрастия его были известны[98].

И чему особенно удивляться? Адриан был рослым, прекрасно сложённым, физически отменно крепким, красив и лицом, недостатки которого (бородавки) прикрыла бородка на эллинский лад. Что до самой Помпеи Плотины, то хранящийся в Капитолийском музее Рима её скульптурный портрет позволяет нам увидеть довольно простое лицо со скромным выражением. О знатности её свидетельствует искусная высокая причёска. Настолько высокая, что возникает мысль: а не использовала ли супруга императора накладные волосы?[99]

Плотина, покровительствуя Адриану, озаботилась и его семейным будущим. Дабы ещё больше приблизить Публия к семье Траяна, она устроила его брак с Вибией Сабиной, дочерью Луция Вибия Сабина и Матидии. Матидия была дочерью Марцианы, сестры Траяна, так что Вибия Сабина приходилась ему внучатой племянницей. Теперь Адриан становился «двойным» родственником императору: двоюродный племянник и муж внучатой племянницы. Сам Траян от этого семейного союза вовсе не был в восторге[100]. Биограф Адриана, ссылаясь на слова Мария Максима, писал, что дядюшка обоих новобрачных «не очень желал этого брака». Так что женитьбу Публия и Вибии Сабины «радостно приветствовала Плотина и не особенно желал Траян»[101]. В чём секрет неприязненного отношения Траяна к своим родственникам? Возможно, он без восторга воспринимал то, что Адриан был в равной степени женолюбив и, если можно так выразиться, «женолюбим». Да и настойчивое покровительство Плотины молодому человеку едва ли было ему приятно. Наконец, брак сей вовсе не был по любви, что, похоже, Помпею Плотину – его устроительницу – мало заботило.

Новобрачная была совсем ещё юна – ей только-только исполнилось в год свадьбы (100 г.) пятнадцать лет. Адриан был на десять лет старше и в невесту свою вовсе не был влюблён, а лишь покорялся настояниям Плотины. Любопытно, что отсутствие любви к юной жене вовсе не помешало Адриану проникнуться симпатией к её матери. Известно, что Адриан с большим уважением относился к своей тёще[102].

В национальном музее Рима имеется скульптурный портрет Вибии Сабины. Создан он был уже тогда, когда супруга Адриана достигла средних лет. На нём изображена женщина с правильным, не лишённым красоты лицом, со строгим, холодным, расчётливым взглядом из-под полуопущенных век. Известно, что она сначала носила высокую причёску в стиле Плотины, а затем постепенно перешла к простой причёске на пробор, которая больше соответствовала классическим идеалам Адриана[103]. Скульптор изобразил её именно с такой причёской.

Возможно, женитьба Адриана поспособствовала новому этапу карьеры нашего героя. Правда, есть мнение, что, войдя в семью Траяна уже как муж Сабины, Адриан столкнулся с не самым лучшим к себе отношением, ибо «чопорная староримская родня, окружавшая императора, была чужой для эллинизированного нового члена этой семьи»[104]. Но ему удалось завоевать и сохранить самое доброе расположение своего бывшего опекуна Ацилия Аттиана и самого близкого друга Траяна Луция Лициния Суры. Последний, как мы помним, помог Публию преодолеть недовольство Траяна, происками Сервиана вызванные. Близким другом Адриана стал Марций Турбон, с которым он познакомился на военной службе.

В следующем после женитьбы году (101–м) Адриан занял должность квестора. Это был уже важный этап политической карьеры. Квестура – одна из восходящих к раннереспубликанскому времени римских магистратур. Изначально квесторы были просто помощниками консулов без строго обозначенных обязанностей. Постепенно к квесторам перешли две главные компетенции: уголовная юрисдикция, а также заведование государственной казной и государственным архивом. Уголовный суд со временем перешёл к народным собраниям, а квесторы сосредоточились на делах финансовых, отвечая за хранение казённой наличности и ведение приходно-расходных книг. Перед квесторами как хранителями государственного архива совершалась присяга вновь избранных магистратов на верность законам.

Изначально квесторов было двое, но в 421 г. до Р.Х. их стало четверо – право быть квесторами получили плебеи. В дальнейшем число их только росло и при Гае Юлии Цезаре достигло сорока человек. Одни квесторы оставались в Риме, заведуя казной и архивом. Они именовались quaestores urbani или aerarii. Другие откомандировывались в войска для ведения финансовых дел, третьи направлялись в провинции для осуществления финансового контроля. Наш герой, надо полагать, службу свою квесторскую нёс в самом Риме.

Обретение этой должности было для Адриана немалым достижением. Согласно действующему закону, восходящему ещё к 180 г. до Р.Х., кандидат в квесторы должен был предварительно отбыть десять лет воинской повинности. Поскольку Публий рано начал своё служение Марсу и Беллоне, то к 101 г. около десяти лет на воинской службе он пребывал, побывав последовательно в рядах II Вспомогательного, V Македонского и XXII легиона Фортуны Первородной. Теперь недавний трибун-латиклавий вошёл в политическую элиту Империи.

Началась, однако, его служба с обиднейшего конфуза. «Оглашая в это время в сенате обращение императора, он вызвал смех своим неправильным выговором»[105]. Беда была в том, что интеллектуальные беседы Адриан, разумеется, вёл на «божественной эллинской речи». В военной же среде, дабы быть своим человеком, он должен был говорить с товарищами по оружию не на чеканной латыни речей Цицерона, «Записок Цезаря» и виршей Вергилия. Общаться надо было на латыни солдатской. Получается, Адриан настолько к ней привык, что обратился с армейским выговором к «отцам, внесённым в списки», – сенаторам римского народа. Таковые весьма озадачились столь непривычным обращением, затем развеселились, чем совсем уже расстроили молодого квестора.

Адриан из своего нежданного конфуза немедленно сделал самый правильный вывод: «Тогда он принялся за изучение латинского языка и дошёл до высшего совершенства и красноречия»[106]. Надо сказать, что наш герой во всех отношениях был человеком незаурядным. За что бы он ни брался – во всём он был успешен. Во время учёбы Публий за считанные годы достиг подлинных высот в образовании. Надо было освоить военное дело – освоил образцово. Потому-то, наверное, в быту ему также были свойственны крайности. Уж если кутить, так денег не считая и в долги влезая! То же и в любовных похождениях. Адриан с юных лет стремился быть максимально успешным во всех занятиях, каковым себя посвящал. И ни в чём он не был посредственностью.

Завершив свои обязанности по квестуре, вне всякого сомнения, достойно завершив, Адриан ведал хранением сенатских протоколов, тогда же ему Траян поручил и составление своих речей, к сенату обращённых. Здесь уже латынь Публия наверняка была образцовой, да и речь свою он замечательно выправил.

Но не всё время своей квестуры Адриан провёл в Риме. Он был удостоен чести сопровождать императора Траяна в его первом походе на Дакию.

Глава IV. В свите Траяна. Квестор, трибун, легат

Приход Траяна к власти означал для Римской империи не просто правление нового императора, но самый решительный поворот, не только и не столько во внутренней, как во внешней политике. Да, Траян дал торжественное обещание не казнить и не лишать гражданства ни одного благородного человека. Да, все дела по Crimen laesae majestatis – Закону об оскорблении величия – были прекращены, что означало полный отказ от политических репрессий. Да, сама императорская власть как бы вернулась под сень закона, став его воплощением, а не силой, над ней стоящей, о чём восторженно пишет Плиний Младший в своём «Панегирике императору Траяну»: «То, что я слышу сейчас впервые, о чём теперь только узнаю, – это то, что не принцепс выше законов, а закон выше принцепса»[107].

На деле, однако, Траян вовсе не собирался в чём-либо поступаться теми прерогативами высшей власти, каковые так добросовестно утвердили Флавии. Он не стал раздражать сенат и народ Рима преждевременной формулой «Dominus et Deus», он честно соблюл все клятвы, данные сенату, обошёлся без репрессий, даже избавил Рим от доносчиков. Но его почтительное отношение к сенату совершенно не прибавило «отцам отечества» даже толики былой власти. По её объёму Траян не уступал предшественникам. Просто использовал он власть эту благоразумно. Он искренне хотел быть таким правителем, о каком народ только мечтает, и всё делал для того, чтобы воплотить своё стремление в реальность на благо империи. Вот потому-то, хотя звание «optimus princeps» – «наилучший принцепс» – присваивали себе многие императоры, но только за Траяном оно действительно в истории утвердилось. Римляне, так его именуя, были искренни, как и он сам в своём стремлении.

Но главным всё же Марк Ульпий Траян почитал возвращение Римской империи к активной внешней политике. Август после грандиозного восстания в Паннонии и Далмации, для подавления которого Риму пришлось двинуть пятнадцать легионов во главе с лучшим военачальником империи Тиберием, после бесславной гибели в Тевтобургском лесу в Германии сразу трёх легионов во главе с наместником недавно присоединённых земель между Рейном и Эльбой Квинтилием Варом от дальнейших завоеваний решил отказаться. В своём завещании он прямо об этом написал. Тацит, говоря о «пямятной записке» Августа, сообщает, что в ней он присовокупил совет «держаться в границах империи»[108]. Тиберий, сам великий полководец, совершивший множество походов и завоевавший не одну новую провинцию для Рима, именно такую завещанную Августом политику сделал основой своего правления. Не потому, что покорно следовал завету основателя принципата, но потому, что лучше всех в империи знал её действительные военные возможности и не видел смысла в попытках новых завоеваний. Держава при нём как бы застыла в своих обретённых естественных пределах. Конечно, от возможности расширить границы, если таковая возникала, Рим никогда не отказывался. Занятно, что как раз в правление наименее воинственного и ничего не смыслящего в военном деле Клавдия (41–56 гг.) империя вдруг решилась на достаточно заметное расширение. Полностью была присоединена в Северной Африке Мавритания, чьим западным рубежом в составе Римской державы стал берег Атлантического океана. И без того зависимое от Рима Фракийское царство, простиравшееся от Мёзии на севере до Эгейского и Мраморного морей на юге, стало очередной провинцией Рима. Силой четырёх легионов была завоёвана Южная Британия. При Домициане усилиями Агриколы римляне сумели продвинуться на север острова вплоть до гор Каледонии (совр. Шотландия). Домициан также расширил римские владения в Германии, между Верхним Рейном и Верхним Дунаем, присоединив так называемые Декуматские поля.

Траян мыслил много шире. Он не просто «любил войну», как писал Дион Кассий[109]. Дальнейшие события его правления говорят о его очевидном стремлении вернуться к задуманным, но не свершённым из-за мечей и кинжалов заговорщиков планам Гая Юлия Цезаря. Божественный Юлий главной своей целью полагал поход на Восток против Парфии. Для поддержания его монархических устремлений в Риме даже пущен был слух, что парфян может победить только царь. Слух, совсем не глупый, ибо до той поры республиканский Рим в войне с парфянами потерпел жестокое поражение. До восточного похода Цезарь считал необходимым разгромить в Карпато-Дунайских землях новоявленное царство северофракийских племён гето-даков во главе с правителем Буребистой[110]. Ведь если бы главные силы римских легионов ушли на Восток к парфянским рубежам, то Буребиста, обладавший не менее чем двухсоттысячным войском, мог вторгнуться во владения империи на Балканах.

Брут и Кассий со товарищи убийством славного диктатора любезную их сердцам республику не спасли, но планы Цезаря, понятное дело, ушли вместе с ним в небытие. Буребиста скоро тоже погиб от рук своих же соратников, а с Парфией при Августе удалось наладить вполне добрососедские отношения. Траян полагал, что настало время к заветам Цезаря вернуться. Тем более что поход за Дунай, где соседом римлян являлось новое северофракийское государство-царство даков царя Децебала – стал действительно актуальным и необходимым.

Если предполагаемый поход Цезаря против Буребисты планировался как сугубо превентивный, предупредительный, на случай, если во время грядущего великого похода на парфян геты вздумают напасть на владения Рима, то война Траяна с даками имела свои вполне серьёзные причины. Напомним, что царь Децебал с самого начала своего правления крепко досаждал Империи. Как только в 85 году он стал правителем царства Дакия, он тут же совершил вторжение в римскую провинцию Мёзия. Наместник Мёзии консуляр Оппий Сабин двинулся навстречу варварам во главе V Македонского легиона, но в сражении с даками потерпел жестокое поражение и сам погиб. Высланный Домицианом в помощь IV Флавиев легион к местам боевых действий не успел. Варвары ко времени его подхода успели жестоко разорить ряд городов и сёл и, собрав добычу и уведя множество пленных, спокойно ушли за Дунай.

Конечно, такое вторжение даков, римлянами, кстати, ничем не спровоцированное, поскольку никаких обид со стороны Рима Дакия до сей поры не знала, требовало справедливого возмездия. В следующем 86 году Домициан сам отправился в Мёзию. Вторжение в Дакию он доверил префекту преторианцев Корнелию Фуску. Назначение многозначительное: префекты претория не раз в римской истории играли роль второго лица в Империи. К примеру, Сеян при Тиберии. Более того, Корнелий Фуск изначально сопутствовал Веспасиану в его борьбе за высшую власть, а значит, был одним из тех, чьими трудами на Палатине утвердилась династия Флавиев, чьим третьим уже по счету представителем был Домициан. В распоряжении Фуска в его задунайском походе было несколько легионов с сопутствующими частями ауксилиариев, а также подчинённые лично ему преторианские когорты – императорская гвардия, можно сказать. Но опыта войн с варварами у префекта претория не было, да и театр боевых действий в Южных Карпатах был римлянам не знаком, а, учитывая скороспелость вторжения, вообще ими не изучен. Более того, даки замечательно искусно разыграли ложное бегство с поля боя. Римляне, уже вообразившие себя победителями, в жажде окончательного мщения бездарно углубились в открывшееся их взорам ущелье. А вот тут-то и начался настоящий бой, в каковом даки, расположившиеся главными своими силами на склонах, заполучили все возможные преимущества.

Разгром оказался полным. Погиб сам Корнелий Фуск. Что много ужаснее, истреблён варварами был целый легион, чьё знамя, орёл легиона, досталось ликующим варварам. Погиб Legio V Alaudae – V легион Жаворонков. Это был легион, основанный самим Гаем Юлием Цезарем в ходе гражданской войны 49–45 г. до Р.Х. Позднее он был дополнен вспомогательными войсками, ранее набранными Цезарем в завоёванной им Галлии. Эти войска соединили в 43 г. до Р.Х. в самостоятельный легион, получивший галльское название Alaudae – «хохлатые жаворонки». Затем V легион и «Жаворонки» были объединены в одно боевое соединение, получившее двойное название: V легион Жаворонков. Сочетание номера и названия легиона до этого события было неслыханным явлением. Только после смерти божественного Юлия оно получило распространение[111].

Гибель двух полководцев, боевые потери одного и истребление другого легиона – это для Рима было уже слишком. Теперь надо было готовить настоящий боевой поход, дабы распоясавшиеся варвары поняли бы, наконец, с какой силой они столкнулись. Сам Домициан, правда, отправился в Рим, но отдал перед этим толковые распоряжения. В Мёзию прибывали и прибывали римские войска, а разведка римлян, наученная столь горьким опытом, тщательно наблюдала за передвижениями даков и подробно изучала места будущих сражений.

Новым командующим стал консуляр Теттий Юлиан. Этот многоопытный доблестный воин сумел наконец-то показать зарвавшимся варварам всю истинную мощь римского оружия, римское военное искусство. Разведка на сей раз сработала отменно. Римская армия сумела обойти войска Децебала, сосредоточенные на Дунае, где даки уже дерзко расположились на южном римском берегу великой реки. Теттий Юлиан вторгся со своими легионами вглубь Дакии и подошёл к крепости Тапа, расположенной к западу от столицы царства города Сармизегетузы. Победа римлян оказалась полной. Даки понесли большие потери и обратились в бегство.

Римский военачальник, однако, успеха своего вовсе не переоценивал. Поскольку даки, сосредоточенные на Дунае и так ловко им обойдённые, располагали ещё немалыми силами и на помощь им могли прийти сарматы со своей могучей тяжёлой конницей, то Теттий Юлиан благоразумно отвёл войска за Дунай, вновь в Мёзию. По итогам кампании 88 года Рим вполне мог рассчитывать на достойный себя мир с Дакией, в итогах которого победа при Тапе перечёркивала предыдущие победы варваров, но в Паннонии римляне потерпели жестокую неудачу от маркоманов, германского племени из Богемии (совр. Чехия), вторгшихся в римские владения в среднем Подунавье. О настроениях тех дней с большой горечью писал Публий Корнелий Тацит: «Столько войск в Мёзии и Дакии, в Германии и Паннонии потеряно из-за беспечности или малодушия полководцев, столько военачальников вместе со столькими когортами разгромлено и захвачено в плен; под угрозой не только пограничные укрепления и берега Дуная, но и зимние лагеря наших войск, да и все наши владения в этих краях»[112]. Картина, что и говорить, мрачнее некуда. Сильно преувеличенная, правда.

Первым о мире римлян запросил сам Децебал. При этом он обусловил таковой выплатой большой суммы денег. Домициан решил поставить на место охамевшего варварского царя и не только отказал в мирном договоре, напрочь отклонив все предложения Децебала, но даже вопреки всем обычаям ведения мирных переговоров приказал казнить дакийских послов. Вторжение маркоманов в Паннонию и очередная неудача римлян сделали гордого Флавия много сговорчивее. Домициан в заключённом договоре согласился выплачивать Дакии ежегодную значительную субсидию в золоте – плату за мир. Более того, римляне послали Децебалу своих мастеров, сведущих в мирных и, что особо печально, в военных ремёслах. В обмен Децебал лишь освободил несколько римских пленных.

В правление Нервы Рим продолжал выполнять взятые на себя обязательства, и потому Траян, когда стал принцепсом и вник в дела Империи, был крайне удручён размерами выплачиваемых ежегодно субсидий дакам. И это после победы Теттия Юлиана при Тапе!

Разумеется, праведное отмщение дерзким варварам за учинённые ими разбои в римских владениях и за обиднейшие поражения, а также естественное желание прекратить незаслуженное спонсирование затаившегося врага – более чем достаточные причины для новой схватки Рима с Дакией. Но помимо этого Траян не мог не думать о прямых будущих выгодах от грядущей войны. Ведь Дакия была замечательно богата залежами разных металлов и, в первую очередь, что имело, понятно, особое значение, металлов благородных – золота и серебра. Завоевание царства Децебала сулило римлянам захват и продажу в рабство десятков, а в случае полного успеха и сотен тысяч даков. Наконец, вновь приобретённые земли представляли немалый интерес для их возможной колонизации.

Понимая серьёзность поставленных задач, Траян сосредоточил на дакийских рубежах очень серьёзные военные силы. В Мёзии стояли и были готовы к походу четыре легиона: I Италийский, IV Флавиев, V Македонский и VII Клавдиев. В ходе подготовки к наступлению подтянулись силы ещё шести: I Вспомогательного, II Вспомогательного, X Сдвоенного, XI Клавдиевого, I Минервы и XV Аполлонова. Десять легионов – огромная сила. Сколько всего воинов было под началом Траяна перед походом на Дакию в 101 году точно сказать нельзя. Во времена Августа в легионе было 5 200 человек, но одними легионерами его численность не исчерпывалась. При каждом легионе находились вспомогательные части – ауксилиарии. Их численность могла достигать численности самого легиона. Но могла и не достигать, а могла несколько и превышать. О числе ауксилиариев в армии Траяна, двинувшейся на Дакию, мы сведениями не располагаем. Потому можно только предполагать, что эта армия достигала ста тысяч человек. Надо учитывать, что её сопровождало примерно такое же число гражданских лиц, тысячи моряков Дунайского Паннонского и Мёзийского флотов, перед походом численно так же усиленных. Для обоза столь внушительной армии требовался огромный гужевой транспорт: грузы войска перевозили тридцать тысяч лошадей, мулов и волов[113].

Траян отправился из Рима в поход 25 марта 101 года. Перед этим завершился четырёхдневный праздник Кватраналий, проходивший с 20 по 23 марта. В ходе его римские военные знамёна ежегодно благословлялись перед сезоном военных кампаний. Завершались Кватраналии освящением труб[114]. Также старейшая в Вечном городе жреческая коллегия «арвальских братьев» – по преданию её учредил сам божественный основатель Рима и в первом её составе были сам Ромул и одиннадцать его молочных братьев, сыновей Акки Лоренции, той самой «волчицы», вырастившей божественных братьев – принесла жертвы и совершила обеты Юноне, Минерве, Юпитеру Побеждающему[115].

Дакийский поход Траяна, что было необычно для Римской империи, стал походом семейным. К Траяну присоединились его жена Помпея Плотина и сестра Марциана. Замечательное доказательство в глазах римлян крепости семьи императора и здоровых семейных отношений. К числу родственников Траяна, участников дакийского похода, относился и наш герой. Адриан, несколько месяцев исполнявший должность куратора сенатских протоколов и остававшийся квестором, теперь был включён в штаб императора-главнокомандующего[116]. На знаменитой колонне Траяна, подробно иллюстрирующей его дакийские войны, Адриан изображён в окружении принцепса наряду с его ближайшими соратниками Луцием Лицинием Сурой, Тиберием Клавдием Ливианом, Манлием Лаберием Максимом, Квинтом Глитием Атилием Агриппой[117]. Значит, он входил в состав так называемых comites Augusti comites Augusti – военных приближённых императора. Собственно, известная Афинская надпись, описывающая жизнь Адриана до обретения им высшей власти, так его и именует в начале Дакийской войны: «comes Augusti»[118].

Исполнение обязанностей квестора при штабе императора во время войны – дело очень нелёгкое. Это ведь финансовое обеспечение успешного ведения всей войны. Такая должность требовала исключительных организаторских способностей, умелой распорядительности. И двадцатидвухлетний Публий Элий Адриан доказал, что всеми этими качествами он в должной мере обладает[119]. Отличный старт большой карьеры!

Во время первого похода на Дакию (101–102 гг.) Адриан наконец-то стал близким для Траяна человеком. Безусловно, это связано и с успешной его работой в сенате, и с дельным исполнением столь непростых в военное время обязанностей квестора при армии. На упомянутом уже рельефе колонны Траяна, посвящённой дакийским войнам, Адриан изображён сразу за спиной императора. Он узнаваем из-за бороды, поскольку и Траян, и другие военачальники согласно римской традиции гладко выбриты, а бородка Адриана – дань обычаям эллинов.

Подробности участия нашего героя в первой дакийской кампании, к сожалению, до нас не дошли. Занятно, что сам Адриан, об этом времени вспоминая, не без юмора, похоже, рассказывал, как именно тогда «он пристрастился к вину, приспосабливаясь к нравам Траяна, и за это был богато вознаграждён Траяном»[120]. Как мы помним, радости пития благородного дара виноградной лозы Адриан познал ещё в юности, за что его тот же Траян корил по наущению Сервиана. Но тогда юный Адриан кутил и влезал в долги, что называется, не по возрасту и не по чину. Ныне – он человек из ближайшего окружения принцепса, да и по возрасту вовсе не «iuvenis». Юношеская закалка, возможно, даже помогла Адриану соответствовать в служении Бахусу самому Траяну, большому любителю винопития.

Вернёмся, однако, к весенним событиям 101–102 гг. Главные силы армии Траяна сосредоточились в Северо-Восточной Мёзии, близ придунайского города Виминаций (совр. Костолац в Сербии)[121]. Именно здесь транспортные речные корабли Паннонского и Мёзийского флотов разгрузили необходимые средства и припасы. В конце весны после окончания весенних разливов на Дунае были сооружены два понтонных моста, по которым римская армия начала переправу на левый, дакийский берег реки. Грузовые суда обоих флотов также участвовали в переправе войск через Дунай. Нельзя не отдать должного военному искусству Траяна. И сосредоточение войск, и их движение к дунайским рубежам Империи, и переправа через великую реку были организованы и проведены безукоризненно. Даки слишком поздно узнали о грозящей их царству опасности. Децебал, весьма опытный и умелый военачальник, не сумел воспрепятствовать римскому вторжению в пределы своих владений. Как сообщает Дион Кассий, «Децебал, узнав о его (Траяна – И.К.) наступлении, испугался, так как хорошо понимал, что прежде он победил не римлян, а Домициана, тогда как теперь ему предстоит воевать и против римлян, и против императора Траяна»[122].

Позволим себе несколько поправить знаменитого историка. Домициана Децебал никогда не побеждал. Побеждал он лишь легата консуляра Оппия Сабина и префекта претория консуляра Корнелия Фуска. Император за их поражения никак ответственности не несёт. Дело в том, что в правление третьего Флавия на Дунае против даков были задействованы пусть и значительные, но не главные силы Империи. Кстати, и их хватило для разгрома даков при Тапе, где римлянами командовал Теттий Юлиан. Теперь же на даков шли десять из двадцати восьми римских легионов – более трети всех вооружённых сил Римской державы, и вёл их сам император, преисполненный самых решительных намерений. Потому страх совсем не трусливого Децебала здесь совершенно объясним.

Неготовность Дакии к отражению римского нашествия позволила легионам углубиться в пределы вражеского царства, не встречая серьёзного сопротивления. Децебал сначала попытался остановить римлян дипломатическими приёмами. Достаточно странными. Так он выслал навстречу римлянам посланников невысокого звания, что скорее могло задеть самолюбие Траяна и ещё более настроить его против даков. Должно быть низкосановные посланники имели больше разведывательную, а не дипломатическую миссию. А римские легионы тем временем, значительно углубившись в земли Дакии, стали там обосновываться и построили быстро и умело – в этом римляне не знали себе равных – большие укреплённые лагеря. На рельефах колонны Траяна можно увидеть легионеров, строящих из торфяных кирпичей стены лагерей-крепостей[123].

Удивительный дипломатический ход предпринял Децебал. Когда римское войско приблизилось к уже знакомой римлянам Тапе, где двенадцать лет назад доблестный Теттий Юлиан одержал свою победу над даками, Траяну принесли большой гриб, на котором латинскими буквами было написано, что буры и другие союзники Децебала советуют Траяну вернуться и заключить мир[124].

Использование огромного сушёного гриба для написания письма – приём, конечно, оригинальный, аналогов в истории не имеющий. Суть, думается, была в другом. Децебал хотел показать Траяну, что Дакия не одинока в своём противостоянии Риму. Среди её союзников и германцы-буры и другие народы. К таковым в первую очередь должно отнести иранцев-сарматов, наверняка среди них могли быть и кельты, обитавшие частью в Карпатских горах, и, разумеется, родственные дакам другие северные фракийцы из Карпато-Днестровских земель, с Дакией на востоке соседствующих.

Траян, понятное дело, «грибной угрозе» не внял, а поскольку под Тапой уже расположились станом главные силы Децебала, то вскоре началось решающее сражение кампании. Каково было соотношение сил – сказать очень сложно. Под началом Траяна были, конечно же, не все из перешедших Дунай ста тысяч воинов, но то, что римское войско по численности состояло из нескольких десятков тысяч человек – сомнению не подлежит. Численность даков определить много сложнее. Её потому определяют с большим разносом: от 40 000 до 14 000[125]. Кроме того, в войске Децебала были и союзники-германцы, иранцы-сарматы, кельты, иные северофракийцы, численностью до 20 тысяч.

Перед самым сражением последовала ещё одна вспышка дипломатической деятельности Децебала. Он «отправил послов, причём, не из числа тех, кто носит длинные волосы (незнатные даки – И.К.), как прежде, но наиболее знатных из пилофоров (высшая знать даков – И.К.). Они, отбросив в сторону оружие и распростёршись ниц на земле, умоляли Траяна, если возможно, позволить Децебалу лично предстать перед ним для переговоров, заверяя, что он выполнит всё, что будет приказано; если же нет, то послать кого-нибудь для встречи с ним»[126].

Траян сначала серьёзно отнёсся к мольбе даков и послал на встречу с Децебалом своих выдающихся соратников: ближайшего из друзей Луция Лициния Суру и префекта претория Тиберия Клавдия Ливиана. Знатнее и значимее послов просто быть не могло. Дакийский царь, однако, отказался встречаться с посланцами императора, но отправил к римлянам очередное свое посольство. Траян не мог не понять, что варвары просто тянут время и, отвергнув дипломатию, вступил с теми в сражение.

Решительная битва произошла в сентябре 101 года. День битвы, как оказалось, был выбран неудачно. Природа преподнесла обеим сражающимся сторонам неприятнейший сюрприз: разразилась буря, сопровождаемая грозой. Впрочем, пыла и ярости сражающихся-что римлян, что даков – природное бедствие не охладило.

Победа осталась за римлянами, но и их потери были очень велики. Помимо погибших оказалось великое множество раненых. Траяну пришлось вспомнить опыт Тиберия. Тот в ходе одного из наиболее кровопролитных сражений предоставил свою лектику (носилки) для переноса раненых. Траян отдал свои льняные одежды на перевязочные материалы для раненых воинов. Достойные поступки двух великих римских полководцев!

Цена одержанной победы оказалась немалой. Враг был разбит, но ещё далеко не повержен. Траян, будучи многоопытным военачальником, успеха своего не переоценивал и потому от продолжения кампании отказался. Уже шла осень, а в горной местности, каковой была Дакия, зима – дело раннее и для успешных боевых действий на чужой земле время решительно непригодное. Риск здесь был бы совершенно не оправдан. Потому император предпочёл после победного сражения отвести легионы к Дунаю. Дабы поход запомнился воинам как победный, Траян не поскупился на награды. Одно из подразделений ауксилиариев – I Ульпиева когорта бриттов, набранная самим Траяном в Британии в знаменательный и счастливый для него 98 год – понесло большие потери, проявив замечательную отвагу. Потому уцелевшим воинам Траян давал право на почётную отставку за тринадцать лет до положенного срока. В свидетельствах об увольнении отмечалось, что это за отважную службу в Дакийской войне[127].

Награждённых и одарённых богатой добычей воинов было немало. На рельефах колонны Траяна есть изображения солдат, уходящих, сгорбившись под тяжестью мешков на спинах[128]. Можно предположить, что в них были и благородные металлы – золото и серебро, каковыми как раз были богаты эти области царства Дакии. Но могла быть, скорее даже, соль, там же добывавшаяся и бывшая традиционным ценным предметом торговли[129].

Правда, далеко не всем римлянам так повезло. Иные из них остались в плену и подверглись жестоким мучениям. На той же колонне рельефы изображают, как дакийские женщины безжалостно пытают обнажённых римских пленников[130]. Это означало, что война далеко ещё не закончена и противник готов к продолжительному и отчаянному сопротивлению. Но пока римские легионы ушли на зимние квартиры, благо замечательная римская традиция своевременного строительства в любой местности военных лагерей, годных для проживания в любое время года, таковыми всю армию обеспечивала. Основные её силы во главе с Траяном ушли на южный берег Дуная – в пределы римских владений в Мёзии, часть же ауксилиариев закрепилась в крепостных сооружениях на левом берегу Нижнего Дуная. Предполагалось, что наступление на Дакию возобновится весной. Но быстро выяснилось, что дакийский царь думал иначе. Зима – не самое удобное и привычное для римлян время ведения боевых действий. Потому здесь даки и надеялись реваншироваться за неудачи весенне-летней кампании 101 года.

Старт зимней кампании Децебала совпал с началом 102 года. Однако надежды его на реванш достаточно быстро провалились. Ауксилиарии доблестно защищали свои левобережные укрепления, а Траян, возглавив кавалерию, совершил рейд вглубь Дакии и нанёс варварам поражение, уничтожив огромный дакийский обоз. Этим он оставил выдвинувшиеся к Дунаю войска Децебала без снабжения, что не позволило им продолжить нападение на римлян.

Одновременно с активностью даков на Дунае за эту реку, в собственно римские владения – провинцию Нижняя Мёзия вторглась пятнадцатитысячная конная армия союзников Децебала сарматов. Десять тысяч римлян повторили подвиг III Галльского легиона, разгромив сарматскую конницу, правда, и сами понесли немалые потери – до четырёх тысяч человек. В память об этих победах римлян над даками на месте разгрома конницы номадов в Мёзии, у места, именуемого Адамклиси, по повелению Траяна был поставлен великолепный памятник[131]. В 1977 году он был реконструирован румынскими архитекторами-реставраторами и в настоящее время выглядит так же, как его исторический подлинник, некогда воздвигнутый предположительно великим архитектором и инженером-строителем Аполлодором из Дамаска[132]. Его исключительно высоко ценил Траян, доверяя ему самые значимые постройки в своё царствование.

Принимал ли Адриан какое-либо участие в зимней кампании 101–102 гг. – нам неизвестно. Он, правда, по собственному свидетельству был богато вознаграждён Траяном, но, как мы помним, с язвительным юмором ставил награду не очень высоко, прямо связывая её с умением пить вино наравне с императором.

Нет сведений и об участии Адриана во второй дакийской кампании 102 года, решившей исход войны и во многом предопределившей результат римско-дакийского противостояния. Её подробное освещение нам не кажется необходимым. Напомним лишь, что весной второго года войны римская армия двинулась в пределы Дакии по двум направлениям: с юго-запада и юго-востока. Первую колонну вёл Манлий Либерий Максим, вторую вдоль реки Алуты (совр. Олт) сам Траян. По плану обе колонны должны были соединиться у Сармизегетузы. План Траяна напоминает план Тиберия по разгрому царства Маробода в Германии в шестом году. Тогда, правда, он не реализовался из-за грандиозного мятежа в Паннонии и Далмации, подавлять который пришлось Тиберию, забыв о германском царе. Тот, впрочем, сидел смирно, понимая, от какой грозы его вдруг спас балкано-дунайский мятеж. Траяну же ничто помешать не могло. Сокрушая дакийские крепости, подавляя любое сопротивление, легионы упорно шли к дакийской столице. Наконец, римлянами были захвачены укреплённые высоты близ Сармизегетузы, где были обнаружены римское оружие, отнятые ранее у римлян военные машины и «орёл» V легиона Жаворонков, добытые даками в победных для них сражениях времён правления Домициана[133]. Эти «трофеи» были возвращены воинами Траяна[134]. В те же дни легионеры Манлия Либерия Максима захватили знатную пленницу – родную сестру Децебала[135]. Совсем безнадёжным положение Дакии сделал славный предводитель мавританской конницы доблестный Лузий Квиет. Его войска обошли позиции даков, защищавших столицу, прошлись по их тылам, истребили большое количество воинов Децебала и ещё большее захватили в плен. Наконец, пала крепость Апул – последний мощный оплот дакийского сопротивления. Оставалась, по сути, у Децебала одна лишь Сармизегетуза, взятие которой, однако, вовсе не представлялось делом лёгким. Столица Дакии имела площадь 6,4 квадратных километра, была опоясана известковой стеной высотой 13,7 метра. Прямоугольные каменные башни усиливали оборонительную способность крепостных стен. Да и сами стены были мощными: они состояли из двух рядов каменных блоков, заполненных щебнем с деревянными балками между ними. Это крепко затруднило бы эффективное использование римских стенобитных машин[136].

Траян прекрасно понимал сложности овладения последним оплотом даков. Ведь в столице находились многие десятки тысяч людей. Да и легионы были утомлены непростой кампанией, ведь даки сопротивлялись отчаянно. Потому готовность Децебала признать своё поражение и пойти на римские условия мира совпадала с пониманием Траяном, что войну лучше закончить, удовлетворившись достигнутыми немалыми успехами.

Условия мира вполне, казалось, должны были удовлетворить римлян. Децебал должен был отказаться от Верхней Дакии – земель между Дунаем и рекой Тимиш (совр. область Банат в Румынии), а также территории между западной ветвью Южных Карпат от реки Алута (совр. Олт) и до Железных ворот на Дунае. С юга эта область имела рубежом берега Дуная, на западе – берега Олта. Это современная румынская область Олтения. Под властью Децебала оставалось лишь ядро – центральная часть Дакии на Внутрикарпатском плато со столицей Сармизегетузой. Римские войска находились на землях Баната и Олтении, а один из римских отрядов располагался теперь близ самой столицы Дакии. Децебал брал на себя многочисленные и весьма огорчительные для даков обязательства: «Так он обязывался выдать оружие, военные машины и ремесленников, их изготавливавших, возвратить перебежчиков, разрушить укрепления и покинуть захваченную территорию, а, кроме того, считать своими друзьями и врагами тех же, кого считают таковыми римляне, и не укрывать никого из дезертиров, и не принимать на службу ни одного солдата из пределов Римской державы (он ведь большую и лучшую часть [своего войска] набрал оттуда, убеждая людей переходить к нему). Вынужденный на всё это согласится, он пришёл к Траяну и, припав к земле и смиренно поприветствовав его, сложил оружие. По поводу условий мира он также отправил послов в сенат, чтобы и от него получить одобрение мирного договора. После заключения этого договора император, оставив лагерь в Сармизегетузе и в других местах гарнизоны, возвратился в Италию»[137].

К концу 102 года Траян отпраздновал триумф, подарил народу всевозможные развлечения, в первую очередь гладиаторские бои, каковых сам был превеликий любитель, и заслуженно принял титул «Дакийский».

Для нашего героя этот год также стал немаловажным в его карьере. В 102 году Публий Элий Адриан стал народным или же плебейским трибуном[138]. Должность эта, внешне далеко не столь значительная, как во времена Республики, в имперскую эпоху имела весьма глубокий смысл. Плебейские трибуны появились, согласно сообщению Тита Ливия, в 494 г. до Р.Х. Это было следствием сецессии, то есть ухода плебеев из Рима в знак протеста против политики патрицианской верхушки[139]. Сначала появилось два трибуна из плебеев, получивших право неприкосновенности и обязанность защищать плебеев от возможного произвола магистратов. В дальнейшем у трибунов, число которых возросло до десяти, возникли право накладывать вето на ущемляющие плебеев решения магистратов, а также законодательная инициатива в трибутных комициях.

В течение более трёх с половиной столетий возникающие между трибунами и другими магистратами противоречия разрешались мирно, до насильственных действий не доходило. «Так дело продолжалось до тех пор, пока Тиберий Гракх, народный трибун, внёсший свои законопроекты, первый погиб во время народного волнения, причём были перебиты возле храма Капитолия многие его соратники. После этого гнусные дела волнения уже не прекращались, причём всякий раз враждующие партии открыто поднимались одна против другой. Часто пускались в ход кинжалы, и то одно, то другое из должностных лиц в промежутках между волнениями находили свою смерть либо в храмах, либо в народном собрании, либо на форуме, и этими жертвами были то народные трибуны, то преторы, то консулы, то лица, добивавшиеся этих должностей, а то и просто люди, бывшие на виду. Всё время, за исключением коротких промежутков, царила беззастенчивая наглость, постыдное пренебрежение к закону и праву»[140]. Такую вот безрадостную картину вступления римской республики в эпоху гражданских войн нарисовал знаменитый историк Аппиан. Первый толчок к правовому гражданскому противостоянию он видел в гибели народного трибуна Тиберия Семпрония Гракха. Гракх своим аграрным законодательством, которое должно было возродить в Италии землевладение деревенского плебса, нанёс сильный удар по интересам прежде всего сенаторов, каковые вовсе не желали земли плебеям возвращать. Результат противостояния Тиберия Гракха и сенаторов известен. Это случилось в 133 г. до Р.Х. Десять лет спустя его младший брат Гай Гракх решительно продолжил дело старшего, но сенат и на сей раз взял верх и в 121 году Гай погиб. Тогда дело дошло до боевых столкновений на улицах Рима. Гай, правда, в момент гибели уже не был трибуном, так что не имел неприкосновенности. Впрочем, двадцать лет спустя наличие таковой не остановило убийц народного трибуна Апулея Сатурнина. Он, правда, скорее был отъявленным авантюристом, нежели защитников действительных интересов плебса, но ведь законное его право на неприкосновенность никто не отменял!

В 90 г. до Р.Х. убийство действующего народного трибуна Ливия Друза, пытавшегося в своём законопроекте предложением разумных взаимных уступок примирить римских граждан и италийских союзников, сенаторов и всадников, стало толчком к жестокой и очень кровопролитной гражданской войне в Республике в 90–88 гг. до Р.Х., получившей название Союзнической. В ходе её, кстати, союзники всё же добились римского гражданства. Наконец, активная поддержка народным трибуном Сульпицием Руфом Гая Мария против сенатского ставленника Луция Корнелия Суллы стала не последним фактором многолетней и чрезвычайно жёсткой и кровопролитной войны между сулланцами и марианцами. Тогда же в 81 г. до Р.Х. война эта завершилась полной победой Луция Корнелия Суллы, заодно сокрушившего и новоявленного внешнего врага Рима царя Понта Митридата VI Евпатора. Рим вышел наконец-то из десятилетней полосы братоубийственных войн.

Аристократ Сулла, естественно, возжелал восстановить в Римской державе именно аристократическую республику, где права сената вновь стали бы неоспоримы. Именно для этого он воспользовался обретённой им в боях неограниченной властью. Осуществив соответствующие его цели государственные преобразования, он, к всеобщему изумлению, оставил с таким кровавым трудом обретённую высшую власть и последний год жизни провёл частным гражданином Римской республики.

Сулла не мог не видеть, что именно в трибунате таится самая серьёзная угроза благополучию сената. Их конфликт породил гражданские войны. Да и памятно было, как Гай Семпроний Гракх, добившись передачи судов наряду с сенатом также в руки всадничества, похвалялся, что одним ударом уничтожил сенат[141]. Это действительно был сильнейший удар по сенату[142]. Потому-то Сулла и решил обезвредить эту самую опасную для правильного государственного устройства Республики (с его точки зрения) структуру: «Должность народных трибунов он почти совершенно уничтожил, лишив её всякого значения и законом воспретив народному трибуну занимать какую-либо другую должность. Следствием этого было то, что все дорожившие своей репутацией или происхождением стали уклоняться в последующее время от должности трибуна. Впрочем, я не могу наверное сказать, был ли Сулла инициатором существующего теперь порядка, по которому назначение народных трибунов было перенесено из народного собрания в сенат»[143]. Здесь скорее всего раболепствующие перед грозным диктатором сенаторы пошли ему навстречу. Правда, это отвечало и их собственным настроениям.

Антитрибунские новации Суллы продержались недолго. Уже в 70 г. до Р.Х. прежние права народных трибунов были восстановлены в первое консульство Марка Лициния Красса и Гнея Помпея Магна. Будущий соратник Красса и Помпея по Первому триумвирату Гай Юлий Цезарь нашёл себе одно время ценных союзников в лице народных трибунов Марка Антония и Куриона. Но, когда Цезарь добился желаемого единовластия после четырёх лет гражданской войны и не собирался, подобно Сулле, и помышлять об уходе из власти, его отношения с трибунами резко испортились. По словам Светония, «проезжая в триумфе мимо трибунских мест и увидев, что перед ним не встал один из трибунов по имени Понтий Аквила, пришёл тогда в такое негодование, что воскликнул: „Не вернуть ли тебе и республику, Аквила, народный трибун?“ И ещё много дней, давая кому-нибудь какое-нибудь обещание, он непременно оговаривал: „если Понтию Аквиле это будет благоугодно“»[144].

Что до республики, то Цезарь вынес ей ещё ранее безжалостный приговор: «Республика – ничто, пустое имя без тела и облика»[145].

Ещё одно столкновение Цезаря с трибунами произошло, когда он возвращался с Альбанской горы после жертвоприношения на Латинских играх. Народ приветствовал диктатора как никогда бурными рукоплесканиями, и какой-то человек возложил на статую Цезаря лавровый венок, перевитый белой перевязью, – как бы диадему, символ царской власти. Тут же двое народных трибунов Эпидий Марулл и Цеветий Флав приказали сорвать самодельную диадему, а человека, водрузившего на голову статуи Цезаря подобие царского венца, бросить в тюрьму[146]. Цезарь, раздосадованный всем происшедшим, сделал трибунам строгий выговор, а затем лишил их полномочий, даже не задумываясь о формальном беззаконии своего распоряжения.

Но вот Август отнёсся к трибунской власти совершенно иначе. Ещё будучи Гаем Юлием Цезарем Октавианом, но уже победителем в гражданской войне с Марком Антонием и Клеопатрой, он в 30 г. до Р.Х. попросил пожизненно присвоить ему полномочия народного трибуна. И это решение обеспечило ему всю полноту власти[147]. Наследник Цезаря оказался политически мудрее своего гениального предшественника. Он осознал, как справедливо писал Г. С. Кнабе: «Потребность народа ощущать себя защищённым от произвола богачей и знати, почти не находя себе удовлетворения в практической жизни, оставалась тем не менее столь мощным регулятором общественного поведения, а отношение к трибунату – тем оселком, на котором проверялась верность правительства традиционным интересам народа, что Август, при всех своих магистратурах и всех своих легионах, не мог себе позволить хотя бы на год остаться без этой опоры»[148].

Примеру Августа отныне следовали и его преемники. Потому Адриан, удостоенный по представлению Траяна трибунских полномочий, немедленно осознал, какие надежды это даёт ему на будущее. Позднее он даже будет утверждать, что ему во время сего трибуната было дано, что называется, вещее знамение. Вот как об этом написал его биограф Элий Спартиан: «Он был назначен народным трибуном во второе консульство Кандида и Квадрата. Во время исполнения этой должности ему, по его собственному утверждению, было дано знамение, что он будет пользоваться постоянными трибунскими полномочиями, так как он потерял дорожный плащ, которым пользовались во время дождя трибуны, императоры же – никогда. Поэтому и в наши дни императоры не появляются в дорожных плащах перед гражданами»[149].

О знамении этом мог рассказывать окружающим только Император Цезарь Траян Адриан Август – так будет именоваться наш герой, будучи правителем Римской империи, – но никак не скромный плебейский трибун Публий Элий Адриан. Скажи он это при живом Траяне, что ему суждено «пользоваться постоянными трибунскими полномочиями», каковые могли принадлежать только одному лицу – действующему императору, его политическую карьеру можно было полагать завершившейся. Весьма плачевно. И любящая Плотина его бы не спасла. Даже «наилучший принцепс» таких шуточек по поводу своих полномочий бы не потерпел. Скорее всего, уже будучи императором, Адриан вспомнил о потерянном им когда-то трибунском дорожном плаще (не исключено, что после обильного возлияния Бахусу) и превратил это забавное происшествие в вещее и, главное, сбывшееся знамение!

После пребывания в должности плебейского трибуна Адриана мы вновь видим в сенате, где он не только заведует протоколами, но и готовит речи для самого императора. Траян, человек с посредственным провинциальным образованием, военный до мозга костей, не мог обладать красноречием, способным произвести должное впечатление на «отцов отечества», заседавших в сенате римского народа. А истинный принцепс должен был быть и ярким оратором, а не только отдавать приказы своим верным легионам. Блестяще образованный, схватывающий всё на лету, обожавший интеллектуальный труд (не в ущерб военному!) Адриан как никто подходил для такой роли. Можно не сомневаться, речи Траяну он готовил превосходно!

Эти заслуги своего молодого родственника Траян не мог не оценить. И вскоре, когда в 105 году началась вторая война с Дакией, Адриан получил под своё командование I легион Минервы и во главе его в качестве легата, «молодого генерала», как его именует британский биограф нашего героя профессор Энтони Бёрли[150], выступил в поход.

I легион Минервы (Legio I Minervia) был одним из самых молодых соединений в римской армии. Его сформировали лишь за двадцать три года до того, как наш герой принял над ним командование. Основателем его был император Домициан. Набрали новый легион в западных провинциях Империи и разместили в лагере в Бонне на Рейне (совр. Бонн в Германии). На правом берегу Рейна соседями римлян было племя хаттов, весьма Империи недружественное, хотя и числившиеся союзниками. В 83 году Домициан неожиданно напал на хаттов и добился немалого успеха. Таковым было боевое крещение I легиона Минервы. Минерва была любимым божеством Домициана. Она была вполне близка и Адриану. Ведь эта римская богиня покровительствовала художникам, скульпторам, поэтам, музыкантам, врачам, учителям и искусным рукодельницам. А он сам, как утверждал Аврелий Виктор, ещё в молодости приобщился к «пению, танцам, медицине, и был музыкантом, геометром, художником, ваятелем из меди и мрамора наравне с Поликлетом и Евфранором»[151]. Последнее сравнение более чем лестное, поскольку скульптор Поликлет, творивший во второй половине V в. до Р.Х. (в эпоху Перикла!), считается представителем самой высокой классики, а Евфранор из Истма, живший в IV в. до Р.Х., славился и как живописец, и как скульптор.

В силу таких своих пристрастий и талантов Адриан не мог не считать Минерву и своей покровительницей.

I легион Минервы уже повоевал в Карпатах в первой Дакийской войне, теперь его в бой вёл Публий Элий Адриан. В предыдущих войнах с германцами и даками молодой легион проявил себя достойно. Теперь, ведомый молодым легатом – Адриану только исполнилось тридцать лет, – он готов был отличиться и в новых боях.

Дакийская война 105–06 гг. отлична не только от предыдущих кампаний римлян в Карпатах 101–102 гг., она выделяется даже на фоне всех бесчисленных войн, ведомых когда-либо Римом. Её целью было не просто завоевание царства Дакия, уничтожение её правителя Децебала, злейшего и коварнейшего врага римлян, но и истребление даков как зловреднейших врагов Рима. Короче, ставилась задача геноцида[152].

Даки, прекрасно осознавая безжалостные цели римлян, оказывали завоевателям самое яростное сопротивление. Война, подобно предыдущей растянувшаяся на две кампании, – 105 г. и 106 г. – шла невероятно тяжело для римлян. Последним оплотом дакийского сопротивления стала столица царства Сармизегетуза, овладеть которой летом 106 г. римлянам удалось после колоссальных усилий, пустив в ход все свои военные возможности, применив все свои достижения в военном искусстве. В этой войне, столь тяжёлой и жестокой, I легион Минервы проявил себя самым достойным образом. И весь легион, и его командующий прославились «многими блестящими подвигами»[153]. Траян высоко оценил доблесть нового легата и из своих рук вручил Адриану драгоценный подарок: «алмазный перстень, который сам Траян получил от Нервы»[154]. Награда, что и говорить, символическая. Получил-то её в своё время из рук императора царствующего тот, кто был официально им усыновлён и объявлен законным преемником. Неудивительно, что «Адриан окрылился надеждой, что будет наследником»[155].

Конечно, едва ли Траян уже тогда помышлял о своём преемнике. В свои пятьдесят три года он чувствовал себя отменно и никак не походил на престарелого больного Нерву, чей близкий конец был очевиден всем. Скорее всего, Траян не придавал своему подарку столь символического значения. Просто такой подлинно высокой наградой он особо подчеркнул доблесть легата Адриана, военные подвиги ведомого им I легиона Минервы.

Эту награду из рук императора заслужить можно было только выдающимися военными заслугами. Значит, таковые у Адриана несомненно были. Интеллектуал, прекрасный организатор в должности квестора, талантливый составитель императорских речей, обращённых к сенату, проявил себя в тяжелейшей войне как выдающийся воин. Надо сказать, что, если в начале его карьеры родство с Траяном и тонкое покровительство Помпеи Плотины сыграли, разумеется, свою роль, то всеми последующими достижениями он обязан исключительно собственному уму, способностям и доблести. В Адриане уверенно проявились качества выдающегося человека. Они-то и сулили ему великое будущее, а не какие-то им же самим придуманные знамения и даже символические подарки.

Дакийская война завершилась взятием Сармизегетузы и всех остальных дакийских крепостей. Бежавшего Децебала умело организованная погоня настигла. Не желая попасть в руки ненавистных ему потомков Ромула, царь Дакии успел покончить с собой. Голова его была доставлена Траяну, затем отправлена в Рим, где её швырнули на лестницу Гемоний для последнего поругания этого злейшего врага Рима.

Захваченная в Дакии добыча оказалась огромной. Римлянам удалось найти сокровища Децебала, которые злосчастный царь пытался укрыть на дне реки Саргеции. Общие цифры захваченных римлянами золота и серебра потрясают воображение: 18 тысяч талантов золота и 34 тысячи талантов серебра. Талант – 26 кг. Значит золота – 468 тонн, что соответствует современному золотому запасу средней небедной страны, а серебра – 884 тонны. Не забудем и о живой добыче – около полумиллиона пленников, обращённых в рабство, что, кстати, немедленно обрушило цены на рабов по всей Империи. Нечто подобное наблюдалось после захвата римлянами Сардинии, когда приток рабов оттуда резко снизил на них цены, и появилась циничная поговорка: «дешёв, как сард». О даках, правда, пословиц не сочинили. Всё же цена завоевания царства в Карпатах оказалась немалой.

Историки, не берущие под сомнение размеры траяновой добычи в Дакии, так оценивают последствия дакийских войн: «… Траян не растрачивался по мелочам – это был не его стиль. Он начал реализовывать программу масштабного строительства, которая должна была навсегда изменить облик Вечного города. Когда вы сегодня смотрите на памятники Древнего Рима, то в действительности видите плоды разграбления дакского царства в 106 году.

Траян воздвиг форум, получивший его имя, и проложил мощёную камнем дорогу через Понтинские болота. Он перестроил римский порт Остия, возвёл новые огромные публичные бани и соорудил гигантский амфитеатр, который можно было заполнить водой, чтобы устраивать морские сражения в качестве поп-шоу. Вы скажете: поблизости нет воды, чтобы заполнить бассейн? Но для Траяна деньги – не препятствие, ведь у него есть сокровища Дакии. Он построил акведук длиной 60 миль. Нам нужен канал, соединяющий Средиземное море с Красным? Пророем! Нам нужен мост через Дунай? Построим! Нам нужен ещё один легион? Получите сразу два! Траян в одночасье стал самым богатым человеком в мире.

Форум производит впечатление даже сейчас. Траян его возвёл под бронзовой крышей. Форум служил выражением самой сильной власти на земле. На этом здании, носящем его имя, Траян воздвиг свою необычайную колонну, чтобы римляне могли отпраздновать уничтожение когда-то могущественных даков»[156].

Историки же, критически воспринимающие невероятные цифры дакийской добычи Траяна, склонны полагать, что размеры её преувеличены по крайней мере на порядок. Так один из виднейших исследователей Римской Дакии румынский учёный Д. Тудор писал, и вполне обоснованно, что дакийские трофеи Траяна преувеличены в десять раз[157].

Обезлюженная территория уничтоженного царства стала активно заселяться населением из ряда римских провинций и областей. В первую очередь здесь были колонисты из Паннонии, Иллирии, Далмации, Мёзии. Очень много было уроженцев Сирии. Активно заселяли земли Дакии ветераны легионов, среди каковых могли быть уроженцы самых разных провинций необъятной Римской империи. Остатки дакского населения либо ушли за Восточные Карпаты в Днестровско-Карпатские земли, где проживали родственные дакам фракийские племена, либо растворились в массе пришедших в задунайские владения Рима колонистов. Поэтому нельзя говорить о романизации Дакии подобно процессу романизации ранее завоёванных Империей земель. Здесь её не было, поскольку некого было романизировать. Римская Дакия заселялась уже давно романизированным, по сути, римским населением. В этом и состоит феномен происхождения восточных романцев.

Глава V. От претора до преемника

Доблестное участие Адриана во второй Дакийской войне было вознаграждено не только драгоценным перстнем, лично вручённым ему самим Траяном, но и новым воинским назначением. Достойно справившись с непростыми обязанностями квестора, побывав на должности народного трибуна, отличившись в командовании легионом на очень непростой войне, теперь наш герой удостоился должности претора.

Должность претора восходила к древнейшим временам римской истории. Само это слово происходит от praeitor – идти впереди. Изначально преторы после свержения в Риме царской власти – это два высших магистрата, избиравшиеся на год и представлявшие исполнительную власть вместо изгнанных рексов (rex – царь). С 367 г. до Р.Х., со времени законов Гая Лициния Столона и Луция Секстия Латерана, высшие магистраты стали именоваться консулами. А преторы стали исполнять следующие по старшинству должности. Их главным делом отныне стало городское правосудие по гражданским делам. Исполнение должности претором оставалось годичным и безвозмездным, как, впрочем, и должности всех прочих римских магистратов. По мере расширения Римской державы число преторов росло, поскольку они теперь появились не только в столице, но и во вновь учреждённых провинциях. С 197 г. до Р.Х. их стало уже 6, при диктатуре Луция Суллы (81–79 гг. до Р.Х.) увеличилось до 8, при Гае Юлии Цезаре (49–44 гг. до Р.Х.) достигло 16, а в эпоху Принципата установилось в 18 человек. В III–I вв. до Р.Х. в Риме сложилась система преторианского права. Преторы, разумеется, не могли обладать законодательными функциями, но широкие полномочия в толковании законов позволяли им вносить реальные изменения в существующие правовые нормы. Реально преторское право противопоставляло себя исконному – утвердившемуся с середины V в. до Р.Х. в Риме праву, основанному на Законах двенадцати таблиц. Преторы, формально не меняя законов, могли одни нормы оставлять без применения в силу их очевидной устарелости, с другой стороны, они могли брать под судебную защиту отношения, которые законом не были предусмотрены, что на деле утверждало новые законные нормы. Преторы, вступая в должность, издавали эдикты, в рамках которых предполагали действовать во время своей претуры. Последующий претор издавал свой собственный эдикт, при этом сохраняя в нём всё, что было разумно и обоснованно и на практике доказало свою полезность из эдикта своего предшественника. Разумеется, в наступившую эпоху Империи преторы едва ли решались издавать новые постановления по сколь-либо важным вопросам, не испросив предварительно разрешения императора[158].

Пребывание на этой важной должности позволило Адриану хорошо вникнуть в суть римской судебной власти, постичь все особенности судопроизводства, что, конечно же, очень пригодилось ему в дальнейшем.

Но не только судебные дела были в поле деятельности тридцатилетнего претора Публия Элия Адриана (официально должность претора можно было занимать, как это было установлено во времена Республики, с сорока лет). Став таковым, он сразу же получил от Траяна два миллиона сестерциев для устройства игр[159].

Здесь надо вспомнить, что это были за игры. Траян вернулся в Рим с задунайского театра военных действий полным победителем в июне 107 г. Это как раз и был год преторских полномочий Адриана. Потому естественно сделать вывод, что именно он, получив средства от императора, и устроил «игры продолжительностью в сто двадцать три дня, во время которых было убито одиннадцать тысяч диких и домашних животных, а в боях участвовало десять тысяч гладиаторов»[160]. Апофеозом празднеств стала шестидневная навмахия – морское сражение в специально построенном для этого огромном водоёме. Конечно, не все звери были истреблены в первые дни и даже месяцы празднеств. Десять тысяч гладиаторов (есть и другая цифра – одиннадцать тысяч пятьсот двадцать человек) сражались в течение трёх лет: 107–109 гг.

Невиданные празднества, конечно же, удались. Траян был доволен энергией и распорядительностью нового претора. В награду – новое повышение. Завершив претуру, как бывший уже претор Адриан был направлен наместником-легатом в провинцию Нижняя Паннония. Назначение было очень ответственным. Собственно, и до этого Адриан синекур не удостаивался. Здесь же, на Среднедунайской равнине, его ждала война. Зимой 107–108 гг. разразилась в Среднем Подунавье по соседству с только-только завоёванной Дакией война римлян с сарматскими племенами язигов. Причиной войны стала то ли забывчивость, то ли высокомерное отношение к варварам и данным им обещаниям самого Траяна. Дело в том, что незадолго до второй Дакийской войны сам Децебал, мстя сарматам-язигам за то, что те не поддержали его во время войны с римлянами 101–102 гг., отобрал у них часть земель[161]. Номады пожаловались Траяну, и тот пообещал им земли эти вернуть, поскольку они проявили себя как друзья Рима, не поддержав Децебала. И вот Дакия разгромлена, все её земли стали римской провинцией, а язиги возвращения своих земель, им обещанных императором, не дождались[162]. Справедливо полагая себя оскорблёнными в лучших своих чувствах, язиги начали войну, напав на земли сразу двух римских провинций – Нижней Паннонии и на юго-западные районы Дакии[163]. Только так они теперь надеялись вернуть свои утраченные из-за нападения Децебала земли. Возможно, теперь это современная западная историческая область Румынии Кришана.

Итак, наместничество Адриана в Нижней Паннонии сразу же становилось для него очередным серьёзным испытанием. И он к таковому оказался вновь готовым. У римлян к этому времени был накоплен немалый успешный опыт противостояния сарматской коннице. Совсем недавно при Адамклиси десять тысяч римлян разгромили и отбросили за Дунай пятнадцатитысячное конное войско сарматов. Адриан в своё время служил в Мёзии, так что ему были известны подробности событий 69 г., когда воины III Галльского легиона, VII Клавдиевого и VIII Августова, расположенные в этой провинции, отразили вторжение в придунайские земли Империи сарматского племени роксоланов. Недавняя битва при Адамклиси тем более была хорошо знакома Адриану. Знание чужого боевого и успешного опыта, собственный опыт Дакийских войн позволили нашему герою справиться с поставленной перед ним задачей. Как сообщает Элий Спартиан, Адриан «укротил сарматов»[164]. Думается, после такого исхода стремительной военной кампании нового наместника Нижней Паннонии язиги едва ли продолжали вспоминать об утраченных землях. Правда, их нелюбовь к римлянам неизбежно должна была возрасти.

Отражением сарматов деятельность Адриана во главе провинции отнюдь не ограничилась. Он также укрепил дисциплину в тамошних войсках. В Нижней Паннонии стоял в это время II Legio Adiutrix – II Вспомогательный легион. Это был первый опыт Адриана по укреплению воинской дисциплины. Он оказался эффективным. Придёт время, и с этим опытом ознакомятся и другие легионы римской армии. Пригодился в Нижней Паннонии Адриану и опыт финансового руководителя – квестора. Как выяснил он на месте, тамошние финансовые чиновники-прокураторы, ответственные за сборы налогов фиска, то есть личной императорской казны, крепко превышали свои полномочия. Это и наносило вред казне императора, и озлобляло местное население против римской власти. Адриан «обуздал прокураторов, сильно превысивших свою власть»[165].

Очевидные очередные заслуги Адриана перед государством, причём по трём направлениям: отражение вторжения врагов извне, укрепление дисциплины в войске и наведение порядка в административно-финансовой сфере, должны были получить высокую оценку высшей власти в Империи. Траян оценил успехи Адриана в Нижней Паннонии. В 106 году он стал консулом[166]. Конечно, должность консула в имперскую эпоху – совсем не то, что в республиканскую. Теперь это была сугубо почётная должность. Консулов могло быть несколько, причём их полномочия являлись краткосрочными, но, тем не менее, формально это всё ещё была высшая магистратура Рима. Императоры ею не пренебрегали и в течение своего принципата многократно принимали на себя консульские полномочия. В случае же с нашим героем консульство выглядело знаменательно. Он как бы прошёл все ступени карьеры знатного римлянина: был квестором, плебейским трибуном, претором, наместником провинции. Да и военная его стезя произвела прекрасное впечатление: служил и простым трибуном-ангустиклавием, главным трибуном легиона – латиклавием, успешно командовал легионом в тяжёлой второй Дакийской войне, наконец, самостоятельно успешно провёл военную кампанию против также непростого врага – сарматов-язигов. Так что консульство как бы венчало гражданскую и военную карьеру Публия Элия Адриана, достигшего к этому времени тридцати двух лет. Возраст молодой, цветущий, обещающий ещё больше достижений впереди.

В эту пору Адриан ещё больше сблизился с лучшим другом Траяна Лицинием Сурой. Когда-то в юности покровительство Суры позволило Публию восстановить добрые отношения с великим родственником, когда собственное его непутёвое поведение и доносы недоброжелателей их испортили. Теперь поддержка Суры значила много больше. Зная хорошо настроения Траяна, Сура сообщил новоявленному консулу, что эта ступень его политической карьеры имеет действительно знаковый характер. От Суры Адриан узнал, что будет усыновлён Траяном![167]

Это была действительно великая новость! Усыновление делало его наследником бездетного Траяна, а, следовательно, будущим принцепсом. Если Траян усыновит его, он, Адриан, отныне становится вторым лицом во всей Римской империи. Траяну, правда, всего пятьдесят пять лет и здоровья он отменного, но Публий-то на двадцать три года моложе, и потому не беда, что во дворец на Палатине он войдёт как хозяин, возможно, и не через один десяток лет!

Должно быть не одному Лицинию Суре Траян сообщил о своих намерениях, или же Сура не только с Адрианом этим поделился, но отношение к нашему герою римских верхов, людей близких к Траяну, резко изменилось к лучшему: «с тех пор друзья Траяна перестали презирать его и высказывать пренебрежение к нему»[168] – так писал биограф Адриана. Из этого, однако, следует вывод, что ранее никакие личные достижения и даже подвиги Публия не помогли ему завоевать расположение ближнего круга Марка Ульпия Траяна. В чём могла быть причина этого? Не исключено, что всё ещё мешала с юных лет им заработанная репутация «greculus'a», гречонка, гречишки. Окружение императора составляли прежде всего люди военные, а они на греков смотрели свысока и не шибко жаловали их подражателей. Теперь от пренебрежения не осталось и следа.

Покровительство и благорасположение Суры Адриан, правда, в том же 108 году и утратил. Лучший друг Траяна отошёл в царство мёртвых. Но симпатию Траяна к себе Публий вроде как сохранил. Как писал Элий Спартиан: «После смерти Суры он стал ещё ближе к Траяну, главным образом благодаря речам, которые составлял вместо императора»[169].

Но прокламированное как бы усыновление всё же не состоялось. Так что, не всё было так просто для Адриана в окружении правящего императора. Возможно, именно поэтому в его судьбе наступил новый неожиданный поворот. В начавшемся втором десятилетии II века Адриан покидает Рим и оказывается в городе, к которому с самых юных лет испытывал самую горячую любовь. Это Афины. Для Адриана столица Аттики – город, совершенно особенный. Это воплощение высших достижений обожаемой им эллинской культуры. Ну какой образованный человек в ту эпоху не мечтал побывать, а лучше пожить в городе, давшем миру и Эсхила, и Софокла, и Фидия, и Поликлета, и Сократа, и Платона, не говоря уже о великих политиках и полководцах Солоне, Мильтиаде, Фемистокле, Перикле! Пусть не ко всем из них их современники-афиняне – были справедливы (вспомним изгнание Мильтиада, Фемистокла, цикуту Сократа), но великая слава Афин оставалась немеркнущей. Бытовала такая греческая поговорка, думается, и римлянам эпохи Империи не чуждая: «Так ты – чурбан, если не видел Афин; осёл, если видел их и не восхитился; а если ты по своей воле покинул их, то ты верблюд».

Адриан не из какого-либо нежелания до четвёртого десятка лет своей жизни не бывал в Афинах. Есть, правда, версия, что в возрасте шестнадцати лет он ненадолго посетил Афины, где позанимался философией под руководством известного философа Изея[170]. Военная и гражданская службы постоянно требовали присутствия Адриана в иных провинциях Римской империи, либо в самом Вечном городе. И вот, наконец, он в Афинах! Трудно даже себе представить, какие чувства испытывал наш герой, поселившись там, где, казалось, каждый камень рассказывал удивительные истории о великом прошлом столицы славной Аттики! Пусть это и была очевидная заминка в его только что выглядевшей безупречной и однозначно успешной карьере, но разве могло что-либо огорчить Адриана во время пребывания в городе своей мечты!

Афиняне не могли не оценить нахождения здесь родственника императора, уже известного политика и воина, а главное, восторженного почитателя эллинской культуры и обычаев. Конечно же, наш герой удостоился ответных горячих симпатий афинян. То ли в 111, то ли в 112 году Адриан получил афинское гражданство по дему Беса и был избран архонтом-эпонимом Афин[171]. Должность эта в столице Аттики и в римское время сохранившаяся и главенствующая в местном самоуправлении, означала управление коллегией из девяти архонтов. Архонт-эпоним заведовал гражданскими и административными вопросами. Именем архонта-эпонима традиционно со времени учреждения этой должности, по преданию, ещё во времена царей-басилевсов, то есть, до XI в. до Р.Х., именовался год. Так что в истории Афин появился год Публия Элия Адриана, римлянина, удостоенного высшей чести, подобно эллину-афинянину.

Неудивительно, что, пребывая в Афинах, Адриан обрёл широкий круг высокоинтеллектуальных друзей, каковых, что греха таить, ему так не хватало в окружении Траяна, где военная косточка ценилась превыше всего, пусть и сам император, военный человек до мозга костей, но никак не солдафон, крепко уважал интеллектуалов и по возможности им покровительствовал. Здесь, на славной земле Аттики, Адриан наконец-то оказался в том кругу, о каковом, думается, мечтал с юных лет. В своём кругу!

Да и наместником Греции – проконсулом провинции Ахайя тогда был близкий друг Траяна, хорошо знакомый Адриану ещё по Риму Квинт Сосий Сенецион. Сосий был в своё время легатом Мёзии, где служил трибун-ангустиклавий Публий Элий Адриан, подобно нашему герою участвовал во второй Дакийской войне, наконец, возглавил самую прекрасную из римских провинций – Ахайю[172].

Ко времени приезда Адриана в Грецию Эллада уже более двух с половиной столетий была частью Римской державы. После мятежных событий 149–146 гг. до Р.Х., когда македоняне и греки в последний раз попытались бросить вызов римскому могуществу, во вновь образованной провинции, получившей название Ахайя, царило спокойствие. Некогда Александр Великий велел разрушить мятежные Фивы, дабы, ужаснувшись страшной судьбе одного из величайших городов Эллады, прочие эллины и думать не смели о сопротивлении царю Македонии. В 146 г. до Р.Х. римский полководец Муммий уничтожил по постановлению сената римского народа Коринф, дав тем самым новый урок грекам на будущее. В том же году, кстати, также по постановлению сената был разрушен Карфаген Публием Корнелием Сципионом Эмилианом, победно завершившим трёхлетнюю осаду этого города, злейшего в истории врага Рима.

В дальнейшем греки из римского подданства выходить не стремились. Правда, когда новый злейший враг Рима понтийский царь Митридат VI Евпатор двинул свои войска в Европу и, вытеснив слабые, рассеянные римские отряды из провинции Ахайя, на время овладел Грецией в 86 г. до Р.Х., то и Афины, и Спарта, и общины ахейцев и беотийцев присоединились к понтийскому царю, которого города Эллады встречали как освободителя и как нового бога Диониса[173]. Но вскоре победы Луция Корнелия Суллы вернули Грецию Риму, и с той поры сомнений во вхождение Греции в Римское государство более не возникало. Да и Митридат вовсе не был освободителем, а лишь мечтал включить Элладу в своё царство.

Была Греция и ареной гражданских войн в 40–30–е годы I века до Р.Х. И именно на земле Эллады, у мыса Акциум, Гай Юлий Цезарь Октавиан взял верх над Марком Антонием и Клеопатрой в решительном сражении, и в Риме окончательно утвердилось единодержавие. Правители Империи сынам Эллады обид не чинили. Все они были люди, прекрасно образованные, свободно владевшие греческим языком, глубоко почитавшие достижения эллинской цивилизации. Великим почитателем греческой культуры был император Нерон (54–68 гг.) Артист на троне, влюблённый в высокое творчество Эсхила, Софокла, Еврипида, он постарался Грецию облагодетельствовать. Для начала приступил к сооружению канала через перешеек Истм, дабы соединить воды Эгейского и Ионического морей. В этом он успеха не достиг. Работы, начавшиеся в 67 году, после гибели Нерона в 68 году прекратились. А канал на Истме появился только в королевстве Греция в 1893 году… Безусловным благом для Греции стало её освобождение от выплаты налогов в общеимперскую казну[174]. Но воцарившийся на Палатине после жестокой войны за верховную власть в Империи Веспасиан отобрал и новые, и старые привилегии греческих городов. Так что грекам оставалось только скорбеть о безвременно павшем Нероне и об утверждении во главе Римской империи династии Флавиев, к греческой культуре чрезмерных симпатий не проявлявшей. Более того, Флавии оказались гонителями философов, а ведь именно эти люди – символ эллинской цивилизации![175] Мелькнувший между правлением отца и брата Тит гонения на философов вроде как прекратил, но уж больно коротким оказалось его правление.

Утверждение на Палатине Марка Ульпия Траяна стало для философов, да и для всей Греции совершеннейшим благом. Траян, гуманитарно посредственно, провинциально образованный, чей ум был умом полководца и государственного мужа, что выяснилось с самых первых дней его правления, ценность интеллекта, тем не менее, замечательно понимал. Философам, историкам, литераторам он старался всемерно покровительствовать. Все ссыльные при нём смогли вернуться, никаких обид им более никто не смел чинить. Ярчайшие примеры достойнейшего отношения нового императора к людям, являвших собою цвет интеллекта Римской империи того времени, это его взаимоотношения с Дионом Хрисостомом, Плутархом и Плинием Младшим.

Плиний – римлянин, а вот Дион и Плутах – как раз ярчайшие представители эллинской культуры. Диона Хрисостома Траян с почётом принял, отдав должное его великому уму и столь же великой славе. Философ отблагодарил своего державного благодетеля составлением и публикацией четырёх речей «О царской власти», где в качестве идеального правителя, опирающегося на подлинную аристократию (не только по знатности, но и по интеллекту в первую очередь!) нетрудно было узнать правящего императора и преданный ему сенат. Плутарх Траяном был удостоен звания консула. Не забудем, что любимым архитектором и инженером императора был грек из эллинистической Сирии, а ныне римской провинции Аполлодор из Дамаска.

Адриан не мог не одобрять отношения Траяна к цвету культуры любимой им Греции, тем более, к своим современникам. Правда, с Аполлодором отношения у него не заладились с самого начала. Однажды он присутствовал при разговоре Траяна со своим главным архитектором и попытался дать и свой совет по поводу каких-то построек. Замечание оказалось не к месту[176]. «Аполлодор сказал ему: „Ступай отсюда и рисуй свои тыквы: ты ведь ничего в этом не смыслишь“» (а как раз в это время Адриан весьма кичился такого рода своими рисунками)[177]. Конечно, славный архитектор и помыслить в то время не мог, что надерзил будущему владыке Рима, но Адриан дерзость эту не позабудет…

Вернёмся к чувствам героев и их мироощущению в годы правления Траяна. Одной из проблем, продолжавшей в это время будоражить эллинское сознание, оставалось отношение к римскому господству. Не было, да и, наверное, не могло быть ни одного сколь-нибудь примечательного произведения греческой мысли, которое бы не выразило так или иначе своего отношения к «занесённому – так выразился всемерно облагодетельствованный римской властью Плутарх – над головой сапогу римского хозяина провинции»[178]. Жёстко сказано. И это говорил человек, ставший благодаря дружескому к нему отношению нами уже упомянутого наместника Ахайи Сенециона самой влиятельной фигурой во всей провинции. Более того, не полагаясь на очевидную доброжелательность наместника, Траян на всякий случай запретил Сенециону проводить какие-либо мероприятия в Греции без предварительного согласования с Плутархом! И где же тут та самая занесённая над каждым эллином римская калига (сапог)? Да и римляне ли лишили эллинов драгоценной для их памяти свободы?

И здесь последовал мудрый совет Диона Хрисостома, обращённый ко всем эллинам, его современникам, пусть и была эта речь призывной формально лишь к обитателям острова Родос: «Ваша задача другая, чем была у предков. Они могли разносторонне развивать свои способности, стремиться к правлению, помогать угнетённым, приобретать союзников, основывать города, воевать и побеждать; из всего этого вы больше ничего не можете. Вам остаётся ведение домашнего хозяйства, управление городом, предоставление почестей и наград, заседание в совете и суде и проведение праздников; во всём этом вы можете отличаться от других городов. Приличное поведение, уход за волосами и бородой, солидная походка на улице, пристойная одежда, если даже это может показаться смешным, тонкая и узкая пурпурная подшивка, спокойствие в театре, умеренность в аплодисментах: всё это делает честь вашему городу и больше, чем в ваших гаванях, стенах и доках, проявляется здесь хороший древний греческий характер, и даже варвар, не знающий названия города, признает, что он находится в Греции, а не в Сирии или Киликии»[179].

Конечно, в глазах эллинов той поры эпоха, именуемая традиционно и в наше время «Классической Грецией» – Эллада V века до Р.Х. – остаётся недосягаемым образцом в высших проявлениях античной культуры. Частенько, впрочем, несправедливо по отношению к векам последующим. Здесь невольно хочется привести прелюбопытнейший диалог между Дионом Хрисостомом и неким молодым борисфенитом (ольвиополитом), уроженцем города в устье Гипаниса (Южного Буга), исторически именовавшегося Ольвия, но философом именуемым Борисфеном по имени одноимённой реки (совр. Днепр), впадающей в Понт Эвксинский. В этих местах Дион Хрисостом побывал во время ссылки при Домициане:

«Зная, что Каллистрат очень любит Гомера, я завёл с ним беседу об этом поэте. Правда, все борисфениты питают к нему особое пристрастие, вероятно потому, что они сами и в наше время воинственны, а может и вследствие их преклонения перед Ахиллом: они почитают его чрезвычайно и воздвигли храмы – один на острове, названном его именем, другой в городе. Поэтому они ни о ком другом, кроме Гомера, и слышать не хотят. И хотя сами они говорят по-гречески не слишком правильно, поскольку они живут среди варваров, но „Илиаду“ почти все знают наизусть.

И вот я в шутку спросил Каллистрата: – Какой поэт по-твоему лучше, Гомер или Фокилид? – Он ответил со смехом: – Этого второго поэта я не знаю даже и по имени, да и никто из здешних, я думаю, о нём ничего не знает. Никого другого, кроме Гомера мы за поэта не считаем, но уж зато нет здесь человека, который бы его не знал»[180].

Конечно, взгляд молодого ольвиополита Каллистрата на поэзию не может не вызвать снисходительной улыбки. Но так ли принципиальна разница между ним и подходом, что всё последующее в культуре Эллады после V века до Р.Х. непременно уступает несравненной классике?

А теперь обратимся к тому, кого наш герой встретил в Элладе, и с кем ему выпало счастье общения. С этой точки зрения пребывание Адриана в Афинах стало временем, замечательно для него плодотворным[181]. Благодаря старшему другу, наместнику Ахайи Созию Синециону, Адриан получил возможность встречаться и беседовать с Плутархом. Несомненно, встречи эти произвели на нашего героя огромное впечатление. К этому великому историку, философу, моралисту Публий проникся глубочайшим уважением. Ведь Плутарх в своих «Параллельных жизнеописаниях» стремился сблизить римлян и греков как два равновеликих народа, чьи лучшие люди, герои вписаны в историю равно достойным образом. Такой подход был замечательно близок Публию Элию Адриану.

Наш герой встречался в Афинах и с учеником самого знаменитого философа своего времени Эпиктета Флавием Аррианом. Известно, что они очень сблизились и подружились[182]. Арриан как никто знал учение Эпиктета. Ведь сей мудрый философ, подобно великому Сократу, сам не писал учёных трактатов. Знаем мы идеи стоицизма, которые проповедовал Эпиктет, исключительно благодаря записям Флавия Арриана. Именно он записал выдержки учения своего учителя под названиями «Беседы» и «Руководство». В личности Эпиктета его последователей не могло не привлекать то, что он в жизни следовал всем тем принципам, что проповедовал в своём учении.

В Греции Адриан сблизился ещё с некоторыми незаурядными людьми. Среди них известен Гай Юлий Антиох Филопапп. Он был внуком коммагенского царя Антиоха IV. Сама Коммагена была небольшим царством в Северной Месопотамии, возникшем после 163 г. до Р.Х., когда там начал править царь Птолемей Коммагенский, происходивший из армянской династии Ервандуни, но среди своих предков числил также персидского царя Дария I. Династия состояла также в родстве с Селевкидами. Граничила Коммагена с Сирией, Киликией, Каппадокией и Арменией. В правление императора Тиберия (14–37 гг.) Коммагена была присоединена к Риму. Непредсказуемый преемник его, Гай Цезарь Калигула, сначала восстановил на престоле в Самосате (столица Коммагены) царя Антиоха IV, но затем сам же его отстранил от власти. Великодушный Клавдий (41–54 гг.) Антиоха вернул на престол, но в 72 году Веспасиан окончательно упразднил царство Коммагену, включив его в состав Римской империи. Внуком последнего царя Коммагены и был новый друг Адриана. Филопапп долгие годы жил в Риме, где удостоился звания римского сенатора, а в 109 году стал даже консулом. Оказавшись в Афинах, Филопапп, будучи человеком очень состоятельным, употребил своё богатство на благоустройство города. После его смерти в 116 году благодарные афиняне поставили ему памятник. Имя Филопаппа получил со временем Холм Муз, где и был установлен этот монумент.

Двоюродным братом Филопаппа был знатный спартанец Гай Юлий Эврикл Геркулан. Его семья доминировала в Спарте со времени правления Августа. Геркулану одно из своих произведений посвятил сам Плутарх. Геркулан и Адриан были практически ровесниками, что способствовало их сближению.

Благодаря дружбе с Флавием Аррианом, коему мир также обязан и самым подробным изложением истории походов Александра Македонского[183], Адриан мог глубоко познать учение Эпиктета. Потому для него должно было стать очевидным, что задача философии – научить различать то, что в человеческих силах совершить, а что нам непосильно. Человеку неподвластно то, что находится вне его. Но не сам внешний мир, вещи в нём находящиеся делают людей счастливыми или несчастными, но наши собственные представления о них. Подвластны же нам наши мысли, наши устремления, а, значит, и наше счастье. Так учил Эпиктет, этому учился Адриан, внимая пересказу слов великого философа Аррианом.

В Афинах Адриан вправе уже был ощутить себя не каким-то там «гречонком» или хуже того «гречишкой» (graeculus), но полноправным эллином. Да, периодически и был он им, получив афинское гражданство. Кстати, дем Бес, удостоивший его такового, как мы помним, был также демом его нового друга Филопаппа[184].

Но, наслаждась счастьем пребывания в любимой Элладе, среди так близких ему духовно эллинов, Адриан не мог не задуматься над своим будущим. А ведь из Греции оно не выглядело столь же безоблачным, как небо Эллады большею частью года. Мы помним, что незадолго до своей смерти в 106 году покровительствовавший Адриану Сура прямо сообщил ему о перспективе его усыновления Траяном. А это, что совершенно очевидно, возводило Публия в ранг официального престолонаследника. Но затянувшееся на годы пребывание Адриана в Ахайе делало перспективу усыновления всё более и более призрачной. Нетрудно предположить, что и самый переезд нашего героя пусть и в обожаемую, но весьма удалённую от Рима Элладу, и многолетнее нахождение в ней должны были быть следствием какой-то политической интриги, ловко задуманной и умело осуществлённой. Мы ведь помним, что до того, как Сура сообщил о предстоящем усыновлении Адриана императором, друзья Траяна презирали его и открыто выказывали пренебрежение племяннику правящего цезаря[185]. Зная, очевидно, о непростых отношениях между ними. Получалось, что умная распорядительность Адриана в первой Дакийской кампании, немалая доблесть во второй, лично Траяном отмеченные и вознаграждённые, веса ему на Палатине не прибавили. То же касается победы над сарматами-язигами и успешного управления Паннонией… Возможно, и возросшая расположенность Траяна к Адриану даже после Суры, каковую наш герой снискал благодаря речам, которые он составлял вместо императора[186], недолго продлилась. Да и, скажем прямо, должность архонта-эпонима Афин – не то место, с которого идёт путь к престолу Римской империи. Это должна быть какая-либо из важнейших провинций державы, с мощной группировкой легионов. Опыт гражданской войны 68–70 гг. (от гибели Нерона до торжества Веспасиана) сие более чем убедительно всем показал. Да и кем был сам Траян перед усыновлением его Нервой? Наместником провинции Верхняя Германия, где стояли четыре легиона! Потому-то и не ошибся Нерва в своём преемнике.

Правда, неизменным для Адриана оставалось расположение супруги правящего императора Помпеи Плотины. Но здесь, однако, всё было далеко не просто. Пусть сам Траян, как известно, предпочитал исполнению супружеского долга увлечение мальчиками[187], но, очевидно, квазиматеринская или же квазисестринская симпатия его законной супруги к молодому родственнику, им же самим возвышенному, радости ему никак не доставляла.

Были у Адриана в Риме и другие люди, чьим расположением он пользовался. Из сенаторского сословия это Сосий Пап и Платорий Непот, а из сословия всадников – Аттиан, бывший его опекун, а также Ливиан и Турбон[188]. В то же время были у него и враги и совсем не простые – Пальма и Цельс[189].

Луций Публилий Цельс прославил себя подвигами в обеих Дакийских кампаниях и потому не мог не пользоваться самым искренним и заслуженным расположением своего главнокомандующего – Траяна. Что до Авла Корнелия Пальмы Фронтиниана, то и его великие заслуги перед Империей были известны. В 104–108 годах Пальма был наместником важнейшей и крупнейшей провинции на Римском Востоке Сирии. Весной 106 года он соединил под своё командование вновь созданный II Траянов легион с переброшенным из Египта III Киренаикским легионом. К этой мощной группировке Пальма присоединил ряд подразделений легионов из вверенной ему в управление Сирии. С такими силами доблестный Авл Корнелий двинулся в поход на Синай.

На этом полуострове и частью на северо-западе Аравии находилось царство Набатея, чьей столицей был город Петра. Набатеи ранее числились союзниками Рима и поставляли в римские легионы отряды первоклассной конницы. Может, потому это храброе семитское (арабское) племя не стало оказывать вооружённого сопротивления. Набатеи предпочли мирно отказаться от собственного царства, превратившись из союзников Рима в его подданных. Их военные обязанности считались прежними. Жизнь населения при этом не ухудшилась. Отныне Набатея стала именоваться Каменистая Аравия как новая провинция Империи. И в этом была исключительная заслуга Авла Корнелия Пальмы Фронтиниана.

Нельзя забывать, что оба эти недруга Адриана пользовались исключительным доверием и уважением Траяна. Им, наряду с уже упоминавшимся Квинтом Сосием Сенеционом, он повелел воздвигнуть почётные статуи. Как сообщает нам Дион Кассий, «настолько он ценил их выше других людей»[190].

Сосий Сенецион, сам эллинофил, друг Плутарха, наместник Ахайи, как мы помним, был замечательно расположен к Адриану, но вот нерасположение Цельса и Пальмы могло скверно сказаться на будущем нашего героя. Потому дальнейшее пребывание Адриана в Греции становилось опасным для его надежд обрести после Траяна высшую власть в Империи.

И вот здесь судьба стала поворачиваться к Адриану своим лицом. В 113 году Траян прибыл в Грецию и остановился в Афинах, где его должен был поприветствовать его родственник, архонт-эпоним года предыдущего Публий Элий Адриан. Но вовсе не для встречи с ним владыка Рима посетил столицу Аттики. Здесь его уже ожидал посол парфянского царя Хосрова. Переговоры должны были решить давний спор двух великих держав о судьбе Армении. Парфяне привезли Траяну богатые дары и предложили решить армянскую проблему мирным путём, не прибегая к оружию. Но все надежды парфян на мирный исход переговоров с римским императором и на возможный копромисс в споре за обладание Арменией были изначально тщетны. Траян отправился на восток совсем не для каких-либо переговоров с парфянами. Да и не одна Армения была целью его устремлений. С самого начала своего правления Марк Ульпий Траян лелеял заветную мечту: свершить то, что судьба не дала свершить сокрушителю республиканского правления в Риме – Гаю Юлию Цезарю. Великой мечтой Цезаря был поход на Восток и сокрушение Парфянского царства. Известно, что Траян с первых лет своего правления, ещё не совершив ни одного похода и о таковых как бы даже не помышлявший, в узком кругу доверенных людей частенько говаривал в подтверждение своих планов: «Верно, как то, что я увижу Дакию, обращённой в провинцию», «Как то, что я по мосту перейду Истр (Дунай) и Евфрат»[191]. Так что, намерения сначала превратить Дакию в провинцию, перейдя Дунай, а затем, устремившись с легионами на Восток, перейти Евфрат, а значит, вторгнуться в пределы Парфянского царства, сидели в голове Траяна с самых первых дней его царствования. Конечно же, Траян помнил, что в этих войнах он как бы исполняет завет Цезаря. Но не мог он не знать и того, что некогда македонский царь Александр III, позднее ставший Великим, сначала разбил гетов на Дунае, а потом сокрушил Персидское царство и дошёл едва ли не до сердца Индии… Траян чувствовал в себе силы сделать то, что не дано было свершить божественному Юлию и пойти далее по пути Александра Великого. Превзойти Цезаря и повторить Александра-что могло быть заманчивее для владыки Империи, пребывавшей в расцвете сил!

Великий восточный поход Траяна готовился исподволь. Для укрепления тыла Набатея была превращена в провинцию Каменистая Аравия. По повелению Траяна Гай Клавдий Север за три года (111–114 гг.) проложил военную дорогу от Дамаска до Акабы на Красном море. Был построен новый акведук, дабы обеспечить водоснабжение армии. Из западных провинций на восток один за другим двигались легионы. Война была давно предрешена, нужен был какой-нибудь пристойный повод. Его дали по неосторожности или недомыслию сами парфяне. Со времени завершения в 63 году последней римско-парфянской войны в правление Нерона с 66 года и римляне, и парфяне исполняли достигнутый в мирном договоре компромисс: царская диадема новому царю Армении вручается в Риме римским императором. При этом сам царь может быть парфянским ставленником. Так Нерон торжественно принимал царя Тиридата и вручил ему царскую диадему, хотя тот был очевидным ставленником парфянского царя Вологёза. Последнее было следствием поражения римских войск парфянами при Рандее в Армении в 62 году. А вот в 113 году парфянский царь Хосров (110–126 гг.) сам испортил римско-парфянские отношения, договор полувековой давности вопиюще нарушив. Хосров своей волей сместил с армянского престола царя Экседара и посадил на освободившийся трон его старшего брата Партамасириса, самолично вручив ему царскую диадему. Оба брата, кстати, были сыновьями покойного царя Парфии Пакора II, брата Хосрова. В 110 году царь Парфии Пакор II, правивший страной с 78 года, был вынужден уступить власть своему брату Хосрову. Через два года Пакор умер, а Хосров ещё через год затеял нелепую замену равно признанного и Римом, и Парфией царя Экседара на Партамасириса… Непродуманная рокировка парфянских царевичей на армянском троне теперь давала Траяну наизаконнейший повод разорвать мир с Парфией и открыто начать свой великий восточный поход.

Парфянские послы в Афинах отчаянно пытались уговорить Траяна решить дело мирно. Они предлагали от имени своего царя Траяну самому вручить Партамасирису царскую диадему. Полвека назад этим удовлетворился Нерон, но нынешний император не был подобием «артиста на троне». Грозный воитель уже сосредоточил огромную армию для главного похода своей жизни. Парфяне, нарушив действующий договор, дали ему законное право начать боевые действия, и никакая дипломатия здесь уже ничего не могла изменить. Идя на переговоры и даже затягивая их, Траян просто выигрывал время для подготовки наступления. А силы для этого он сумел сосредоточить колоссальные. По данным письменных и эпиграфических источников к восточному походу изготовились следующие легионы:

Legio I Adiutrix – Вспомогательный

Legio II Traiana – Траянов

Legio III Cyrenaica – Киренаикский

Legio IV Scythica – Скифский

Legio VI Ferrata – Железный

Legio XII Fulminata – Молниеносный

Legio XV Apollinaris – Аполлонов

Legio XVI Flavia Firma – Флавиев Стойкий

Legio XXII Deiotariana – Дейотаров

Legio III Gallica – Галльский

Legio I Italica – Италийский

Legio XXX Ulpia – Ульпиев

Legio X Fretensis – Пролива

Legio VII Claudia – Клавдиев

Legio XI Claudia – Клавдиев

Пятнадцать полных легионов! Со вспомогательными частями это не менее полутораста тысяч человек, а если добавить сюда и преторианскую гвардию, сопровождавшую императора в походе, то общая численность римского войска приближалась к 160 тысячам воинов. Это больше, чем во II Дакийской войне и даже несколько больше, чем было у Тиберия во времена подавления грандиозного Панноно-Далматинского восстания 6–9 гг. Но ведь и задачи перед этой армией ставились грандиозные: сокрушение Парфянского царства. В случае победоносного исхода войны пределы Римской империи могли продвинуться не только до Каспийского моря и Персидского залива, но на востоке достигнуть берегов Окса (Аму-Дарья) и приблизиться к горам Гиндукуша, за которыми лежала Индия! А это уже близко к достижениям Александра Великого… Нельзя здесь не вспомнить слова известного английского учёного антиковеда Эдуарда Гиббона: «Траян жаждал славы. А пока человечество не перестанет расточать своим губителям похвалы более щедро, чем своим благодетелям, стремление к военной славе всегда будет порочной наклонностью самых возвышенных характеров. Похвалы Александру, передававшиеся из рода в род поэтами и историками, возбудили в душе Траяна опасное соревнование»[192]. Впрочем, не был он первым из римлян, коим овладели такие мечты. Вспомним гениального Гая Юлия Цезаря, прослезившегося во время чтения книги о деяниях Александра Македонского и пояснившего друзьям свою печаль тем, «что в моём возрасте Александр уже правил столькими народами, а я до сих пор не совершил ничего замечательного»[193]. Из последних великих воителей образ Александра волновал воображение Наполеона, мечтавшего о походе на Индию.

В конце марта 114 года Траян совершил, наконец, то, о чём давно уже мечтал: его армия перешла по наведённым мостам через Евфрат и вступила в пределы подвластной Парфии Армении. Великая война началась…

А где же в это время находился наш герой? Грецию, очевидно, он покинул вместе с Траяном. Плотина, сопровождавшая супруга в главном походе его жизни, не могла не думать о будущем Адриана. Именно её стараниями он был назначен легатом и принял участие в парфянском походе[194]. Останься он в Греции, никаких надежд стать преемником Траяна у него не было бы. Понимая это, Плотина решительно взяла судьбу любимого мужчины в свои руки. Руки женские, но вовсе не слабые…

Нам неизвестно, какие именно обязанности при своём штабе Траян доверил Адриану на сей раз. Никаких сведений в исторических источниках об этом не сохранилось. Отсюда вполне допустимым можно полагать суждение, что ничего выдающегося наш герой, находясь при Траяне во время военных действий в Армении и Месопотамии, не совершил[195]. Ведь, когда он отлично проявил себя в Дакии во время второй кампании, то Траян лично высоко вознаградил доблесть внучатого племянника. Но тогда Адриану было доверено командование легионом, а в парфянской войне он, похоже, действительно пребывал при штабе и, возможно, просто не имел случая отличиться.

Поход на Парфию начался для римлян замечательно успешно! Можно было бы сказать «победоносно», но вся беда в том, что, овладев всей Арменией, Траян так и не столкнулся с противодействием парфян. Злосчастный Хосров и не предполагал, какую грозную силу на его царство обрушили римляне и каковы их конечные цели. До сих пор войны Парфии и Рима носили скорее пограничный характер и за пределы Армении или Северной Месопотамии они не выходили. Более того, чем глубже римляне проникали на земли Парфянского царства, тем печальнее оказывался итог этого проникновения. Так в первой же войне Марк Лициний Красс гордо заявил парфянскому послу, что ответ их царю он даст только в Селевкии, тогдашней резиденции владык Парфии. Парфянский посол рассмеялся над словами римского полководца и, выставив ладонь, дерзко заявил: «Скорее на этой ладони вырастут волосы, чем ты, Красс, увидишь Селевкию!»[196] В Селевкии оказалась только отрубленная голова Красса, которую швырнули перед царём, сопроводив это стихами Еврипида![197] Бесславно завершил свой поход и Марк Антоний, пусть и повезло ему больше Красса. Ну а последний позор Рандеи при Нероне вообще был воспринят в Риме как постыдное прохождение легионов под ярмом, хотя этого и не случилось[198]…

Теперь же, в 114 году, наступление римлян в Армении после перехода Евфрата шло планомерно, уверенно и, что самое главное, не встречало никакого сопротивления неприятеля. За несколько месяцев легионы заняли практически всю территорию обширного Армянского царства. Здесь им даже удалось почти повторить подвиг своих предшественников – римских воинов времён правления Домициана. Тогда части XII легиона достигли в своём продвижении на восток берегов Каспийского моря. В честь этого события была оставлена эпиграфическая надпись: «В правление императора Домициана Цезаря Августа Германского Луций Юлий Максим, центурион XII Молниеносного легиона»[199]. Надпись была высечена на скале. Нынче это подножье горы Беюк-Даш в Кобыстане, близ современного Баку. Самая восточная латинская надпись[200]. Ныне, при Траяне, к берегам «моря Каспия» приблизились части императорской гвардии – преторианцы[201].

Что ж, пока всё у Траяна шло как бы по плану, разработанному ещё божественным Юлием. Вспомним строки Светония о военных приготовлениях Цезаря: «Усмирить вторгшихся во Фракию и Понт дакийцев, а затем пойти войной на парфян через Малую Армению, но не вступать в решительный бой, не познакомившись предварительно с неприятелем»[202].

Даков Траян усмирил более чем крепко – истребив почти полностью, теперь занял не только Малую, но и всю Армению. Оставалось хорошо ознакомиться с военными силами парфян и в соответствии с этим, а также с возможностями своих легионов, вести дальнейшую кампанию, уже углубляясь в Месопотамию. Уверенность Траяна в грядущих победах подкреплялась известиями о жестокой междоусобной войне между представителями правящей в Парфии династии Аршакидов. Царь Хосров вёл борьбу за сохранение своей власти с другим представителем правящего рода Митридатом[203]. Потому парфянам пока было не до Армении, куда так уверенно вступили легионы Траяна[204].

Помимо собственно Армении в 115 году римляне прочно обосновались в Северной Месопотамии, заняв такие города, как Нисибис и Эдесса. Правители небольших княжеств на парфяно-армянском пограничье массово присягали Траяну, не видя никаких активных действий со стороны державы Аршакидов, коим выяснение отношений между собой настолько затмило на время разум, что они ухитрились прозевать римское вторжение в пределы своего государства.

Траян, однако, не торопил события. Большое вторжение в Центральную и далее в Южную Месопотамию он отложил на весну 116 года, а зиму решил провести в главном городе провинции Сирия Антиохии на реке Оронт. Авантюрный способ ведения боевых действий императору был совершенно чужд. Каждый большой поход должен был быть тщательно подготовлен. Зная, что наступать в грядущем году предстоит на местности, начисто лишённой лесов, Траян распорядился рубить деревья близ Нисибиса и готовить лодки и понтоны для будущего наступления.

Предполагаемый зимний отдых в Антиохии оказался омрачён чудовищным землетрясением. Дион Кассий дал такую яркую и подробную картину этого невиданного бедствия, что её стоит привести целиком:

«Вначале прогремел жуткий гром, за ним последовало сильное сотрясение, вздыбилась вся земля, строения взлетели вверх, одни из них, поднятые в воздух, сразу обрушились и разбились на куски, другие же рушились, колеблемые в разные стороны, словно во время морской качки, и их обломки далеко разлетались на открытые места. Стоял ужасный грохот трескающихся и ломающихся брёвен, черепицы и камней; и взметнулись столь огромные тучи пыли, что невозможно было увидеть ничего и ни сказать, ни услышать ни слова. Пострадало множество людей, даже тех, кто находился вне домов: их трясло и с силой подбрасывало вверх, и они ударялись о землю, словно падая с утёса; одни получали увечья, другие погибали. Даже некоторые деревья выбрасывало вверх вместе с корнями. Число же тех, кто оказался погребённым в домах, невозможно подсчитать, ибо многие были убиты самим обрушением обломков, великое же множество задохнулись под развалинами. Ужасные страдания претерпели те, кто был частично погребён под обрушившимися камнями и брёвнами и не мог ни выжить, ни принять мгновенную смерть.

Тем не менее и из них, учитывая их многочисленность, было спасено немало, но далеко не все они выбрались невредимыми. Многие ведь лишись ног или рук, у некоторых были разбиты головы, другие истекли кровью; одним из них был консул Педон, который тут же скончался. Говоря в целом, не было вообще такого вида страдания, которого не претерпели бы тогда эти люди. И поскольку божество продолжало сотрясать землю на протяжении многих дней и ночей, люди оставались без средств к существованию и без помощи, одни из них погибали под тяжестью рухнувших зданий, другие – от голода, даже если им удавалось уцелеть в каком-нибудь небольшом пространстве, образовавшемся среди завалов балок или под сводами арочных колоннад. Когда же наконец бедствие прекратилось, некий человек, отважившийся взобраться на руины, обнаружил ещё живую женщину. Она была не одна, но имела при себе младенца и выжила благодаря тому, что и сама питалась, и дитя кормила собственным молоком. Её вместе с ребёнком извлекли из-под завалов и вернули к жизни, а затем обследовали и другие груды развалин, но не смогли найти в них никого, кто был бы ещё жив, за исключением одного ребёнка, который сосал грудь своей уже умершей матери. Извлекая же мёртвые тела, они уже не могли больше радоваться собственному спасению.

Такое вот великое бедствие обрушилось тогда на Антиохию. Траян же выбрался через окно комнаты, в которой находился, с помощью одного человека исключительно мощного телосложения, который и вывел его наружу, так что он получил только несколько лёгких повреждений, и так как землетрясение продолжалось в течение многих дней, он жил под открытым небом на ипподроме. Даже сама гора Касия (совр. гора Джебели-Акра на сирийско-турецкой границе – И.К.) сотрясалась настолько мощно, что казалось, будто её вершины закачались и вот-вот оторвутся, чтобы обрушиться на город. Другие горы также осели, и появились многие источники, которых раньше не существовало, а те, что текли прежде, исчезли»[205].

Где и как пережил стихийное бедствие в Сирии наш герой – источники не сообщают. Будучи легатом и при штабе Траяна, он должен был находиться близ него в Антиохии. Так что не испытать ужасов землетрясения он не мог. По счастью, среди пострадавших Адриан не оказался.

Возобновившаяся весной 116 года война поначалу приносила римлянам просто невероятные успехи. Пройдя по историческим местам сражений войска Александра Македонского и Дария III близ Арбелы и Гавгамел и овладев хорошо укреплённой крепостью Аденистры, римляне открыли себе дорогу на Вавилон. Великий город, подлинно царская столица, сдался Траяну без боя, как некогда тому же Александру! Какая блистательная параллель!

С берега Евфрата Траян перешёл на берег Тигра и вскоре овладел столицей Парфии Ктесифоном, затем без боя сдалась та самая Селевкия, о взятии которой напрасно мечтал Марк Лициний Красс. Сдалась крепость Гатра, где находились царские могилы, пленницей римлян стала дочь царя Хосрова, а в Ктесифоне их добычей стал трон парфянских царей!

В Ктесифоне Траян провёл зиму, а весной 117 года римские легионы устремились на юг и – впервые в истории! – вышли к берегам Персидского залива. А оттуда морем совсем уже недалеко и до Индии! Это было самое восточное морское, вернее сказать, даже океанское побережье, докуда доходили римские войска. На западе же это были берега Ирландского моря, коих римляне достигли, пройдя через всю Британию.

Выход римских легионов к Индийскому океану – действительно наивысшее достижение Империи в её войнах на Востоке. Достижение, однако, оказавшееся не прочным и совсем недолгим. Напомним, все предыдущие успехи Траяна в парфянской кампании были обеспечены прежде всего внутренними междоусобицами в Парфянском царстве, внутридинастическими играми Аршакидов вызванными. Потому ни в Армении, ни в Ассирии, ни в Месопотамии римляне серьёзного сопротивления не встретили и приблизились даже к берегам Каспия, дошли до Персидского залива. Увлечённые борьбой за престол Аршакиды даже не сумели организовать оборону царских резиденций – Ктесифона и Селевкии, без боя был сдан Вавилон. Но именно столь значимые успехи римлян неизбежно должны были вызвать в дальнейшем сильнейшее противодействие парфян, вовсе не желавших уступать ни Армению, ни Ассирию, ни Месопотамию. Римляне, кстати, уже успели объявить о включении в состав Империи трёх новых провинций, как раз носивших имена «Ассирия», «Армения», «Месопотамия». Более того, были отчеканены монеты «PARTHIA CAPTA» – «Парфия захвачена». Крайне хвастливая надпись! Ведь она могла бы соответствовать действительности лишь тогда, когда римские легионы стояли бы на берегах Окса (Аму-Дарьи) и у подножия Гиндукуша. Поспешили и римские воины, с восторгом присвоившие своему любимому полководцу и владыке титул «Парфянский» после успешного продвижения легионов в Северной Месопотамии и взятия Нисибиса. Отсутствие ожидаемого сопротивления напрасно было принято потомками Ромула как очевидное бессилие некогда грозного врага. И вскоре всё радикально изменилось резко не в пользу Рима. Дело было даже не в примирении Хосрова и Митридата и в появлении на берегах Тигра и Евфрата парфянских войск.

Прежде всего, выяснилось, что жители Месопотамии вовсе не в восторге от превращения своих земель в римские провинции. Да, население на берегах Тигра и Евфрата было многонационально. Проживали здесь и семиты-халдеи, и ассирицы, и иудеи, и иранцы-персы, парфяне, и потомки греко-македонян, и эллинизированное население. Но что их объединяло – так это отсутствие обид на Парфию. Парфяне отличались замечательной терпимостью в религиозном отношении, не было в их владениях жёсткого национального угнетения, верхушка парфянского общества охотно эллинизировалась уже не одно столетие. Да и саму Парфию историки справедливо именуют эллинизированным государством. Потому неудивительно то, что, так и не столкнувшись до поры до времени с парфянской армией, римляне вдруг ощутили величайшую опасность: жители Месопотамии массово восстали против завоевателей. Вскоре на помощь ранее брошенным на произвол судьбы подданным, самостоятельно взявшимся за оружие, дабы защитить ставшую им всем родной державу, наконец-то подошли и собственно парфянские войска. Ими командовали примирившийся с Хосровом Митридат и царский племянник Санатрук. Митридат, впрочем, вскоре погиб, неудачно упав с лошади.

Соединившись с повстанцами, царские войска добились довольно быстро немалых успехов. Они освободили на севере Месопотамии Эдессу и Нисибис, в центральной её части вернули Селевкию, оказавшись рядом с Ктесифоном. Траян узнал о восстании населения Месопотамии и прибытии в регион парфянских войск, находясь в Вавилоне: «Траян узнал об этом в Вавилоне, ибо он прибыл туда как ради славы этого города – хотя и не увидел ничего её подтверждающего, кроме курганов, камней и развалин, – так и ради Александра, в честь которого он совершил жертвоприношение в той комнате, где тот скончался»[206].

Действия императора были самые решительные: прежде всего он послал против восставших своих испытанных военачальников: Лузия Квиета и Юлия Максима Манлиана. Более того, он решил воспользоваться сохранившимися противоречиями между Аршакидами и укрепить раскол в их рядах. Зная о вражде между полководцем Санатруком и его сыном Парфамаспатом, он надумал привлечь парфян на свою сторону, поддержав царские амбиции последнего: «Траян, опасаясь, что и парфяне поднимут мятеж, решил дать им собственного царя. Поэтому, прибыв в Ктесифон, он собрал на большой равнине всех римлян и всех парфян, которые были там в это время, поднялся на высокий помост и, превознося в возвышенной речи свои свершения, поставил царём над парфянами Парфамаспата и возложил на его голову диадему»[207].

Популярности Парфамаспату эта коронацию отнюдь не добавила, и влияния среди парфян он не заработал[208].

Тем временем военные действия против восставших и парфянских войск, на помощь им пришедших, шли для римлян совсем не просто. Максим был наголову разбит парфянами и сам погиб в бою. Лузий Квиет, без всякого сомнения, лучший полководец Траяна, герой Дакийских войн, и здесь проявил себя отменно. Его войска отбили Нисибис, после недолгой осады взяли и разрушили Эдессу. Легаты Эруций Клар и Юлий Александр отбили у парфян вновь Селевкию и сожгли её[209]. Но прочными успехи всё же не выглядели. Потому Траян был вынужден в отдельных случаях идти на уступки. Так: «Когда Вологёз, сын Санатрука, выстроил свои войска против Севера и, прежде чем вступить в битву с римлянами, попросил о перемирии и получил его, Траян отправил к нему послов и в обмен на мир даровал ему часть Армении»[210].

Вологёз, сын Санатрука, внучатый племянник царя Хосрова, был в Парфии провозглашён царём Армении вместо убитого римлянами Партамасириса. Север же – римский военачальник, был назначен Траяном наместником провинции Каппадокия на востоке Малой Азии и соседней с ней вновь провозглашённой провинции Армения. Похоже, Траян не очень-то верил в успех противостояния Севера Вологёзу, если шёл на территориальные уступки без боя.

Несмотря на успехи в Нисибисе, Эдессе, Селевкии римские легионы стали покидать Месопотамию. Как известно, беда не приходит одна. Помимо восстания в, казалось бы, захваченной Месопотамии, сильнейшие волнения вспыхнули уже в собственно римских владениях. Здесь мятежи подняли иудеи, что для Траяна должно было выглядеть совершеннейшей неожиданностью. Ведь, если при Флавиях иудеи пережили жесточайшее поражение в войне с Римом, падение Иерусалима, гибель сотен и сотен тысяч человек, то при Нерве и Траяне политика Рима по отношению к иудейскому населению заметно смягчилась. Веспасиан после Иудейской войны ввёл для иудеев так называемый Fiscus Judaicis – иудейский налог. Теперь все иудеи Империи должны были вносить в храм Юпитера Капитолийского в Риме точно такую же сумму денег, как ранее в храм Соломона в Иерусалиме. Налог в храм Соломона в Иерусалиме никак не выглядел для иудеев финансовым бременем – это священный долг каждого верующего иудея. Налог же в храм языческого божества в Риме был явным оскорблением чувств верующих и очевидно воспринимался как немалая денежная потеря. Нерва великодушно «иудейский налог» отменил, Траян эту политику продолжил. Казалось, повода для активного недовольства у многочисленного иудейского населения восточных владений Империи нет. Но в 117 году всё роковым образом изменилось. Вот что об этом сообщают античные историки:

Дион Кассий: «Тем временем иудеи, живущие в Кирене, выбрав в качестве своего предводителя некоего Андрея, стали убивать и римлян, и греков; при этом они поедали их плоть, делали из их кишок пояса, натирали себя их кровью и, содрав с них кожу, надевали ее на себя как одежду; многих они распиливали надвое, начиная с головы; одних они отдавали на растерзание диким зверям, других заставляли биться в качестве гладиаторов. Всего же погублено было двадцать тысяч двести человек. Множество подобных бесчинств учинили они и в Египте, а также на Кипре под предводительством некоего Артемиона: здесь также погибло сорок тысяч двести человек»[211].

Евсевий Памфил: «На восемнадцатом году царствования Траяна иудеи подняли новое восстание, в котором погибло великое их множество. В Александрии, остальном Египте и еще в Киринее, словно одушевляемые каким-то страшным и мятежным духом, устремились они на греков, живших вместе с ними. Восстание разрасталось: в следующем году это была уже настоящая война. Всем Египтом управлял тогда Лупп; в первом сражении случилось так, что греков одолели. Бежавшие в Александрию переловили и перебили иудеев, живших в городе. Лишившись их поддержки, киринейские иудеи начали под предводительством Лукуаса грабить египетскую землю; опустошение же номов стало их постоянным занятием. Император выслал против них Марция Турбона с пешим войском, флотом, а также с конницей. Турбон вел долгую и упорную войну, много раз вступал в сражения и перебил тысячи тысяч иудеев не только киринейских, но и живших в Египте, пришедших на помощь своему царю Лукуасу. Император же, подозревая, что иудеи и в Месопотамии нападут на местное население, повелел Луцию Квинту (Лузию Квиету – И.К.) очистить от них эту область. Луций, ведя с собой войско, истребил огромное количество тамошних иудеев, за что император и назначил его правителем Иудеи. Так рассказывают об этом и греческие историки, писавшие об этом времени»[212].

Павел Орозий: «Мало того, в то же время иудеи, словно охваченные бешенством, в разных областях подняли невероятные мятежи. Так, по всей Ливии они вели жесточайшие войны против её обитателей. Ливия, когда были перебиты её жители, настолько тогда обезлюдела, что, если бы позже император Адриан не переселил туда собранных по другим территориям колонистов, осталась бы совершенно пустынной землёй, лишённой обитателей. Так же кровавыми возмущениями они потрясли весь Египет, а кроме них Кирену и Фиваиду. Впрочем, в Александрии в ходе завязавшегося сражения они были побеждены и рассеяны; в Месопотамии против восставших по приказу императора была также открыта война. В итоге в ходе страшной резни были перебиты многие тысячи иудеев. Они также полностью уничтожили Саламин, город на Кипре, перебив всех его обитателей»[213].

Конечно, невозможно ждать даже подобия объективности в освещении восстания иудеев от греко-римского историка и христианских авторов. «Людоедские» подробности событий, приводимые Дионом Кассием, разумеется, ни малейшего доверия не заслуживают. «Тысячи тысяч» погибших, то есть миллионы, о коих сообщает Евсевий, – тоже сильнейшее преувеличение. Но, что совершенно неоспоримо, так это чрезвычайно жёсткий и кровопролитный характер событий как в ливийской Киренаике, так и в Египте, и на Кипре. Решающую же роль в подавлении кровавых мятежей иудейской диаспоры сыграли Турбон в Египте и на Киренаике, а также неутомимый и блистательный Лузий Квиет.

В чём же была причина столь страшных волнений? Думается, и ливийский Лукиас (Андрей по Диону Кассию), и Артемион на Кипре объявили себя мессиями. Явление «мессии» – самая серьёзная причина для массового восстания иудеев[214]. Правда, с точки зрения иудейских первосвященников, «мессии» в диаспоре, очевидно, являлись «лжемессиями». Потому в контролируемой ими собственно Иудее никаких волнений не произошло. Правда, Траян на всякий случай назначил туда наместником своего лучшего полководца Лузия Квиета.

Сам принцепс в это время покинул Месопотамию и безуспешно осаждал крепость Хатру, захваченную повстанцами и находившуюся на стыке Месопотамии, Аравии и Сирии.

«Город этот не отличается ни величиной, ни богатством, окружающая его местность представляет собою в основном пустыню и не имеет ни воды (кроме как в очень небольшом количестве и скверного вкуса), ни леса, ни корма для скота. Но само это местоположение делает невозможным ведение осады крупными силами, защищает город»[215].

Траяну пришлось быстро убедиться в тщетности осады Хатры. Более того, именно пребывание в этой местности стало для него роковым. Жестокая инфекция, подхваченная им под стенами арабской крепости, а также болезнь сердца вскоре сделали его состояние не просто тяжёлым, но уже безнадёжным[216]. До последнего Траян лелеял надежду совершить ещё один поход в Месопотамию, но усиливающаяся болезнь заставила его забыть обо всех воинственных планах. Да и вести с востока приходили невесёлые. Парфяне не приняли коронованного им «царя» Парфамаспата «и вновь вернулись к прежнему образу правления»[217]. Хосров восстанавливал свои права в Месопотамии, Ассирии и Армении. Это был очевидный крах всего так замечательно задуманного и так успешно начинавшегося, достигшего даже вод Индийского океана парфянского похода! Мысли об этом не могли не угнетать сознание Траяна, что ещё более усугубляло его болезненное состояние. Сам он даже высказывал подозрение, что ему некие враги подмешали яд, но в это никто не верил. Болезнь его была слишком очевидна. Наконец, «у него ведь случился ещё и удар, в результате которого всё тело отекло, а часть его была парализована»[218]. Стало ясно, развязка не за горами. И тут, естественно, встал вопрос: кто преемник уходящего в царство мёртвых императора?

Теперь самое время вернуться к нашему герою, Публию Элию Адриану. Для него настало время решающего поворота в жизни. И упустить свой шанс он права не имел. Но главное: у него была в этом деле соратница, самый близкий к Траяну человек, его супруга Помпея Плотина, как всегда сопровождавшая императора в походе.

Плотина – человек выдающийся. Одна из самых незаурядных женщин во всей римской истории, пользовавшаяся всеобщим уважением. Редко можно найти другой пример, когда отзывы историков о том или ином значимом человеке были бы столь единодушны. Современник Плотины и её супруга Плиний Младший в своём «Панегирике императору Траяну» писал о ней: «Твоя жена соответствует твоей славе и служит тебе украшением. Можно ли быть чище её! Твоя жена из всей твоей судьбы и славы берёт на себя только личное счастье. Она с удивительным постоянством любит и уважает тебя самого и твоё могущество. Ваши взаимные отношения всё те же, как и раньше, вы в равной степени заслуживаете уважения, и ваша счастливая судьба прибавила только то новое, что вы стали понимать, с каким достоинством вы оба умеете нести своё счастье. Как бережлива твоя жена в частной жизни, как скромна в окружении свиты, как проста в своём обращении! Разве она сама придерживается скромности и молчания не потому, что видит, что вокруг тебя нет ни страха, ни честолюбия, и разве не старается она подражать ходящему пешком мужу, насколько ей позволяют её женские силы! При такой скромности мужа сколько уважения оказывает ему жена, сколько в этой женщине уважения к самой себе!»[219]

Похвальных слов Помпею Плотину удостоил ещё один великий современник – философ Дион Хрисостом[220]. Ему супруга Траяна должна была импонировать своим блестящим интеллектом. Ведь была она высокообразована, славилась как поклонница философии эпикурейства[221].

Дань уважения Плотине отдал Дион Кассий. Так он описал первое появление супруги Траяна в императорском дворце на Палатине: «Когда его жена Плотина в первый раз входила во дворец, то, обернувшись назад, к людям, толпившимся на ступенях, сказала: „Какой я сюда вхожу, такой же я желаю и выйти“. И на протяжении всего правления она вела себя так, что не вызывала ни малейшего упрёка»[222].

Поздний римский историк, писавший в IV веке, Аврелий Виктор дал следующую характеристику заслугам Плотины в царствование Траяна: «Кажется совершенно невероятным, насколько Помпея Плотина содействовала славе Траяна. Когда его прокураторы (финансовые чиновники) стали допускать притеснения в провинциях и клевету, так что, как говорили, имея дело с зажиточными людьми, один начинал с вопроса: „На каком основании это у тебя?“, другой – с вопроса: „Откуда ты это взял?“, третий – со слов: „Выкладывай, что у тебя есть!“, – она упрекала за это мужа, ругая его, что он не заботится о своём добром имени, и так на него воздействовала, что он впоследствии не допускал незаконных изъятий и стал называть фиск (императорскую казну) лианой, от процветания которой хиреют остальные растения»[223].

Идеализировать Плотину, конечно же, не стоит. Её глубокое неравнодушие к Адриану слишком очевидно. Но, похоже, этот роман был у неё единственным. И, отдадим должное обоим, вели они себя так, чтобы не бросить тень на достоинство Траяна. Кроме того, своим пристрастием к мальчикам он невольно толкал супругу в объятия красавца Публия.

117 год стал важнейшим, решающим в жизни нашего героя. И за его столь блистательный итог Адриан должен был благодарить Плотину. Только её.

Как бы предчувствуя печальную судьбу Траяна в начавшемся году, она добилась того, что Адриан из легата при штабе стал полноправным наместником Сирии. Его предшественник получил назначение в Дакию, где у римлян возникли некоторые военные проблемы. Теперь в подчинении нашего героя была группировка легионов. Напомним, что в Сирии традиционно располагались четыре легиона, и значимость этой провинции была чрезвычайно высокой. Плотина не оставляла своих забот о будущем Адриана, и вскоре он был назначен консулом на следующий, 118 год[224]. Эти два назначения и на год текущий, и на год предстоящий должны были вселить в него уверенность, что он будет усыновлён[225]. Но были у него и серьёзные соперники. Известный ритор и философ IV века Фемистий (317–388 гг.), с успехом подвизавшийся при дворе многих императоров и потому наверняка имевший доступ ко многим документам предшествующей эпохи, утверждал, что Траян даже назначил Лузия Квиета наследником своей власти[226]. Решение это основывалось на заслугах Лузия в обеих Дакийских войнах. Добавим сюда его доблесть и решительность в боях с парфянами и повстанцами в Месопотамии, решающую роль в подавлении восстания иудеев на Кипре. Не зря последний великий римский историк Аммиан Марцеллин (330–400 гг.), восхваляя полководца Феодосия, магистра конницы, писал: «Он был подобен из древних – Домицию Корбулону и Лузию; первый из них при Нероне, а второй в правление Траяна прославились многими славными деяниями»[227]. Не забудем, что Лузий Квиет за свои боевые заслуги был назначен наместником Иудеи и получил звание консула… Так что с Адрианом они были на равных… Не стоит забывать и тот факт, что не так давно именно наместник Иудеи Веспасиан создал в Империи свою династию…

Имелся и ещё один опасный претендент: «Было распространено мнение, что Траян имел намерение оставить своим преемником Нератия Приска, а не Адриана, причём многие друзья императора соглашались на это, так что он как-то сказал Приску: „Если со мной случится что-либо, предопределённое судьбой, я поручаю тебе провинции“»[228].

Луций Нератий Приск был другом и ближайшим соратником Траяна с самого восшествия того на престол в 96 году, в 98–101 гг. стоял во главе Паннонии. Важно и то, что Приск был одним из выдающихся правоведов своего времени. Так что это был серьёзный претендент на престол, если, конечно, Траян действительно так его сам позиционировал. Если…[229]

Ходили также и многочисленные слухи, доверия едва ли заслуживающие, но по-своему прелюбопытные: «Многие даже говорят, что у Траяна было намерение, по примеру Александра Македонского, умереть, не назначая себе преемника; многие сообщают, что он хотел послать обращение в сенат с просьбой – в случае, если с ним самим что-либо случится – дать государя Римскому государству, добавив только ряд имён, чтобы тот же сенат выбрал из них лучшего»[230].

Короче, если отбросить совсем уж нелепые слухи, то у Адриана было два незаурядных соперника в борьбе за Палатин. Один – блистательный полководец, без всякого сомнения, лучший военачальник Империи. При этом консул и наместник провинции, то есть, располагавший военной силой… Другой – близкий друг и соратник умирающего императора, имевший опыт управления провинциями, да ещё и выдающийся правовед… Впрочем, и наш герой своевременно с помощью Плотины обрёл и наместничество, и, соответственно, независимое командование легионами[231]. Но главным преимуществом Адриана над возможными соперниками оставалось нахождение Помпеи Плотины при умирающем Траяне. Плотину поддерживал симпатизировавший Адриану его бывший опекун и земляк Аттиан[232]. Когда Траян в Киликии в городе Селии, позднее переименованной в Траянополь, внезапно испустил дух, процарствовав девятнадцать лет, шесть месяцев и пятнадцать дней, Плотина и Аттиан, можно так сказать, решительно приступили к операции «Преемник». Безусловно, Траян уже был мёртв, когда Плотина сама подписала документ об усыновлении Адриана[233]. Дион Кассий, опираясь на воспоминания своего отца Апрониана, так описывает события, приведшие Адриана к императорскому венцу: «Мой отец Апрониан в бытность свою наместником Киликии доподлинно выведал всю эту историю и среди прочих подробностей рассказывал, в частности, что смерть Траяна скрывали в течение нескольких дней, дабы сначала объявить об усыновлении Адриана. Об этом свидетельствовали также и письма Траяна сенату: они ведь были подписаны не им, но Плотиной, чего раньше она никогда не делала»[234].

Элий Спартиан подтверждает версию Диона Кассия: «Имеется и сообщение о том, что Адриан был признан усыновлённым уже после смерти Траяна интригами Плотины, причём, вместо Траяна слабым голосом говорило подставное лицо»[235].

8 августа 117 года – день официального сообщения о смерти Траяна. Адриан был уже усыновлён, так что проблемы престолонаследия больше не существовало. Близ умирающего в его последние часы находились: Помпея Плотина; Матидия, мать Вибии Сабины, жены Адриана и его, соответственно, тёща; согласно должности, был там и префект претория, командующий преторианскими когортами Аттиан, бывший опекун Адриана. Как мы видим, это всё люди, к нашему герою замечательно расположенные. Да, Адриан не был счастлив в браке с Вибией Сабиной, как, впрочем, и она сама, но с тёщей у него отношения из-за этого не ухудшились. К Матидии он всегда относился с большим почтением. Это общеизвестно[236].

Находился при императоре также и его верный раб, исполнявший обязанности, употребим здесь позднейший термин, камердинера[237]. Но вот именно он и исчез бесследно через три дня после смерти хозяина. Подозревать в организации сего «исчезновения» должно Аттиана, ибо он и в дальнейшем отличился как знаток дела устранения нежелательных свидетелей и возможных недругов[238].

Итак, теперь ничто не могло помешать подтверждению абсолютной законности усыновления Адриана и, соответственно, провозглашению его владыкой Римской империи. Сам Публий в это время находился в вверенной ему совсем недавно провинции Сирия, в её столице Антиохии. Его первоочередной задачей тогда было обеспечение безопасности возвращавшихся из провалившегося парфянского похода римских войск. Накануне дня, когда он был провозглашён императором, если верить Диону Кассию, ему приснился сон, что с голубых небес сошёл яркий огонь, проник в его горло, прошёл по левой, затем по правой его стороне, но вреда не причинил[239].

Глава VI.К симфонии сената и престола

Адриан получил письмо из ставки Траяна за четыре дня до августовских ид (11 августа). Понимая значение этой счастливой вести, он немедленно приказал праздновать «день рождения» своего усыновления[240]. Ещё через два дня пришло известие о кончине Траяна. Теперь уже Адриан решил праздновать день рождения своей власти[241]. Легионы, находившиеся на востоке, немедленно поддержали нового императора. Ведь формально легитимное усыновление делало его преемником Марка Ульпия Траяна совершенно естественно. Слово легионов значило много. Мы помним, что для парфянского похода в восточных провинциях Империи была сосредоточена половина всей римской армии – 15 легионов из 30. Так восточные легионы обеспечили переход высшей власти Адриану, подобно тому, как за 48 лет до этого Веспасиану[242]. Только без гражданской войны. Сам Траян, как мы помним, до прихода к власти опирался на верхнегерманские легионы на Западе. И тоже пришёл к власти благодаря усыновлению его правящим императором Нервой, и также без намёка на возможную гражданскую войну.

Что ж, пусть «довольно тёмная интрига, руководимая, кажется, Плотиной и Матидией, вручила в этих критических обстоятельствах империю Адриану»[243]. Но, как справедливо отмечал великий историк раннего христианства, «выбор оказался очень хороший. Адриан был человеком сомнительной нравственности, но великий государь. Остроумный, понятливый, любознательный, он обладал большей широтой ума, чем кто-либо из Цезарей»[244]. С этим трудно не согласиться. Ведь Адриан в правление Траяна приобрёл немалый опыт административной работы и в больших войнах поучаствовал. Короче, «Адриан был умён, образован и сочетал в себе качества хорошего воина с талантом администратора»[245]. Что особенно важно и что сразу же проявилось, так это признание Адриана армией. Ведь в полутора десятках легионов ни на минуту не усомнились в необходимости провозгласить Адриана императором[246].

Элий Спартиан писал: «Достигнув власти, Адриан стал следовать древнему образу действия и направил свои усилия к тому, чтобы установить мир по всему кругу земель. Ведь не только отпали те народы, которые покорил Траян, но и производили нападение мавры, шли войной сарматы, нельзя было удержать под римской властью британцев, был охвачен мятежами Египет, наконец, проявляли непокорный дух Ливия и Палестина»[247].

Вести со всех концов Римской империи приходили, как мы видим, удручающие, одна хуже другой. Проблемы с воинственными маврами на западной оконечности африканских владений, нападения сарматов на дунайские и новые дакийские рубежи, возможное возмущение гордых бриттов, никак не желающих смирится с римским владычеством. И это вдобавок к кровавым мятежам иудеев в Египте, Киренаике, на Кипре, извечно непокорный дух в Иудее… при этом очевидный провал парфянского похода и бесславный уход легинов из Месопотамии и Армении… «Наилучший принцепс» оставлял преемнику (пусть и не им избранному!) едва ли не наихудшее наследство. И на Востоке ничего не добился, и переброска стольких легионов с запада в надежде завоевать Парфию только ослабила там безопасность римских рубежей, не даровав Риму уже объявленных трёх новых провинций: Армении, Ассирии и Месопотамии, и уж тем более «завоёванной Парфии». Последняя надпись выглядела теперь просто издевательской насмешкой над действительными реалиями конца парфянского похода. В таком положении Адриану неизбежно надо было «следовать древнему образу действия»[248]. Здесь, разумеется, за примером не надо было далеко ходить: в Риме хорошо была известна памятная записка Августа, незадолго до смерти им составленная[249]. В ней он собственноручно, помимо ряда важнейших сведений о положении в державе, присовокупил совет «держаться в границах Империи»[250].

Так что примерная программа действий начала своего правления была Адриану ясна. Но прежде всего он решил и формально узаконить уже дарованную ему «усыновлением» и, главное, волею легионов власть. Адриан обратился к сенату римского народа с тщательно продуманным письмом[251]. В нём он приносил собранию «извинения, дабы „patres conscripti“ – „отцы, внесённые в списки“ – не усомнились в том, что их новый принцепс искренне скорбит, поскольку не дал сенату высказать суждение по поводу перехода к нему императорской власти»[252]. Причиной спешки воинов, его владыкой Рима немедленно провозгласивших, он справедливо называл важнейшее обстоятельство: «государство не могло оставаться без императора»[253]. Теперь Адриан просил сенаторов утвердить его власть официально и одновременно запретил, что было нарушением обычной практики, назначать ему какие-либо почести ни теперь, ни впредь, «если только он сам когда-нибудь об этом не попросит»[254].

Такое обращение нового императора не могло не расположить к нему сенаторов. Вскоре из ставки нового цезаря стали приходить другие письма – с самыми отрадными новостями. Адриан добросовестно информировал сенат о своих немалых числом разного рода благих намерениях. Наконец, он «клятвенно обязался не совершать ничего, что противоречило бы благу государства, и не казнить ни одного сенатора и призвал на свою голову погибель, буде он нарушит какое-либо из этих обязательств»[255].

Думается, в оценке искренности этого послания не должно сомневаться, и мы вполне вправе признать справедливым утверждение великого русского антиковеда Э. Д. Гримма: «Торжественное обещание Адриана править в духе его ближайших предшественников, несомненно, не только должно было привлечь на его сторону сенат, но и соответствовало вполне его намерениям. Адриан менее всего может быть обвинён в тиранических наклонностях, и, если он в самом начале и в последние времена своего принципата прибегал к казням или по крайней мере допускал их, то мы имеем основание предположить, что субъективно он был вполне уверен в их неизбежности»[256].

Но не только сенаторов Адриан стремился немедленно привлечь на свою сторону. Первое его распоряжение, сделанное ещё в Антиохии сразу после провозглашения его новым императором, было обращено к войску. Легионы, незамедлительно и единодушно подтвердившие права только-только усыновлённого Адриана на высшую власть в Империи, конечно же, заслуживали награды и для себя, и для своих товарищей по оружию в иных легионах, охранявших рубежи Римской державы и спокойствие в её многочисленных провинциях. Раздача двойного жалования, причём раздача немедленная, не могла не содействовать упрочению обретённой Адрианом императорской власти. Почти полвека до описываемых нами событий ниспровергший Нерона и саму династию Юлиев-Клавдиев Гальба, гордо заявив, что он привык набирать солдат, а не покупать их, немедленно восстановил против себя войска во всех провинциях Империи[257]. Отсюда его скорый и трагический конец. Императоры последующие не могли не учесть сей печальный опыт. Адриан, несомненно, знал не только древнюю, но и недавнюю римскую историю. Потому и начал с проявления щедрости к воинам, которые своим единодушным порывом, надо сказать, награду эту заработали.

Немедленные меры Адриан принял и для решительного подавления вспыхнувших мятежей. Марций Турбон, только что победно расправившийся с повстанцами в Египте и ливийской Киренаике, с подчинёнными ему войсками – пехотой, конницей и флотом – был переброшен с востока североафриканского средиземноморского побережья на самый его запад и далее до грозных вод Атлантики в Мавританию, где начались, как уже упоминалось, опасные беспорядки. Полагая, что доблестный предводитель мавританской конницы Лузий Квиет может быть для него опасным, Адриан отстранил его от управления местными племенами[258]. Он подозревал Лузия в стремлении захватить власть[259]. До Адриана вполне могли дойти сведения о том, что этот мавр являлся при жизни Траяна его вероятным преемником. Да и командование мавританской конницей было уже в прошлом. Теперь Лузий Квиет возглавлял группировки легионов. Ему принадлежала честь разгрома племени мардов у озера Ван, он победил парфян на севере Месопотамии. Именно его действия позволили выровнять положение после истребления парфянами армии Максима. Лузий отличился и при штурме городов, и городов немалых – Нисибиса и Эдессы. Наконец, он подавил восстания иудеев на Кипре, получил звание консула и стал наместником в Иудее, где в зародыше истребил мятежные настроения. До смерти Траяна Лузий Квиет по статусу был по меньшей мере равен Адриану, а по славе военной и полководческому искусству несомненно превосходил Публия… Потому не мог наш герой не испытывать опасений за свою только-только обретённую власть при наличии такого возможного соперника.

Отправив Марция Турбона в Мавританию и обезоружив, как он полагал, Лузия Квиета, Адриан покинул Антиохию и выехал в Киликию к траурному кортежу Траяна. Останки недавнего владыки Рима сопровождали: Аттиан, Плотина и Матидия[260]. Встретив их, Адриан распорядился отправить тело Траяна в Рим морем на корабле[261]. Сам он после этого вернулся в Антиохию, назначил её наместником Катилия Севера, затем по суше через всю Малую Азию, Балканы и Иллирик прибыл в Италию и, наконец, вступил в Рим 9 июля 118 года.

В столице Империи благодарный за исключительно благородные послания сенат немедленно возжелал присвоить новому владыке Рима имя «Отца отечества». Адриан, памятуя, что он уже просил сенат не назначать ему каких-либо особых почестей, от лестного этого звания отказался. Он знал ведь, что Август, примеру которого он решил следовать, только спустя четверть века пребывания на должности принцепса (с 27 г. до Р.Х.), во 2 г. до Р.Х., согласился принять имя «Отец отечества». Также Адриан отказался и от права на триумф, каковое сенат пытался даровать ему. Триумф-то полагался Траяну[262].

Во время триумфа в триумфальной колеснице было провезено изображение Траяна, «чтобы этот лучший из императоров даже после смерти не потерял права на честь триумфа»[263].

Строго говоря, даже вернись в Рим живой Траян, праздновать ему было бы нечего. Месопотамию и даже Армению римские легионы бесславно покинули, граница с Парфией вернулась на Евфрат, дарованного Траяном царя парфяне само-собой отвергли. Единственный значимый трофей – захваченная в плен сестра царя Парфии Хосрова. Да и ту спустя несколько лет Адриан вернул на родину, дабы сохранить, насколько это было возможно, мирные отношения с Парфией.

В какой-то степени «триумф изображения Траяна» напоминал триумф Германика после его достаточно бесславной германской кампании 14–17 гг. Но там всё-таки была победа при Идиставизо над злейшим врагом Рима Арминием, в триумфе была проведена жена его с ребёнком. Но главное, там была всё-таки война «местного значения» и без глобальных целей. Здесь же усилия половины всей римской армии во главе с императором и лучшими военачальниками пошли прахом. Триумф должен был всего лишь прикрыть своей пышностью жалкий финал великого парфянского похода.

Состоялись затем похороны Траяна. Его прах был помещён в золотую урну и захоронен в цоколе колонны, недавно воздвигнутой в память о победных Дакийских войнах.

Дакия в это время как раз и напомнила о себе. Дело в том, что, заключая мирный договор с сарматским племенем роксоланов, Траян пообещал вождю его Распарагану денежные субсидии. В благодарность за это тот, становившийся клиентом императора, должен был защищать восточные рубежи новой римской провинции Дакии. По смерти Траяна, очевидно, выплата субсидий то ли сократилась, то ли вообще прекратилась. Щедрые выплаты воинам, иные внеочередные расходы неизбежно требовали немалых затрат. Потому-то ряд статей расходов, свёрстанных ещё при Траяне, пришлось урезать. Но сокращение субсидий роксоланам, племени воинственному и многочисленному, с решительным вождём во главе, едва ли было делом разумным. Те вместо защиты восточных рубежей римской Дакии вторглись в пределы провинции и стали её разорять. С западной стороны сарматы-язиги, вдохновлённые примером восточных родичей, также стали терзать Дакию, а заодно и земли провинции Нижняя Паннония[264].

Адриан, узнав о вторжении сарматов с двух сторон в Дакию, немедленно отправил вперёд войска и сам устремился в так хорошо ему знакомую Мёзию[265].

Новая военная опасность была воспринята Адрианом всерьёз. Он ведь хорошо знал эти земли, имел немалый боевой опыт Дакийских войн, сражений с язигами в Паннонии. Потому действовал быстро и решительно. Понимая опасность, грозившую недавно обретённой провинции, подвергшейся нападению неприятельских войск и с запада, и с востока, Адриан предпочёл опереться здесь на опыт испытанного военачальника. Таковым он счёл для этой войны Квинта Марция Турбона, отозвав его из Мавритании. Турброн был уроженцем Далмации – региона, близкого к Паннонии и Дакии. Более того, именно в Паннонии начиналась военная деятельность этого полководца. При Траяне он был примипилом (первым центурионом) II Вспомогательного легиона как раз тогда, когда легион этот под командованием Адриана сражался в Паннонии с язигами в 108 году. Турбон замечательно отличился на этой войне, стал личным другом Адриана. Заслуги его были так высоко оценены, что после войны с сарматами он возглавил Мёзенский флот и командовал им до 114 года[266]. Затем, как мы помним, Турбон участвовал в парфянской кампании Траяна, отличился при подавлении восстаний в Ливии и Египте. Адриан, очевидно, крепко полагался на преданность Турбона, если отправил его наводить порядок в Мавритании, дабы она не стала естественной опорой для опаснейшего противника – лучшего полководца Империи Лузия Квиета. Назначение Турбона наместником сразу двух провинций – Нижней Паннонии и Дакии – означало особое доверие к нему нового императора. Это была экстраординарная мера. Если до сих пор Квинт Марций Турбон, римский всадник по происхождению, занимал пусть и высокие должности, но всадническому его достоинству соответствующие, – префект Египта, прокуратор Мавритании, то наместничество, да ещё сразу двух провинций одновременно, требовало ранга сенатора[267].

Новый наместник успешно отразил вторжения и сарматов-язигов в Паннонию, и сарматов-роксолан в Дакию. Адриан достойно вознаградил своего верного полководца за успешно проведённые кампании. Турбон был удостоен дважды конной статуи и почётных декретов в свою честь. Один из декретов в виде эпиграфической надписи был установлен в столице провинции Дакия – Сармизегетузе[268]. А в 119 году Турбон стал префектом претория – должность высочайшая, обладатели её часто являлись вторыми лицами в Империи. Можно вспомнить и Сеяна при Тиберии, Макрона при Тиберии и Калигуле, Бурра и Тигеллина при Нероне… Правда, из всех здесь перечисленных префектов претория своей смертью суждено было умереть одному Афранию Бурру… да и то, говаривали разное.

Прибывший в задунайские владения Империи Адриан быстро взялся за дело. Мало было отразить вторжения номадов. Надо было устранить причину вспыхнувшей войны. И здесь должно было вести переговоры с вождём роксоланов Распараганом. Успех быстро был достигнут. Как сообщает Элий Спартиан: «С царём роксоланов, который жаловался на уменьшение ежегодных выплат, он, разобрав дело, заключил мир»[269].

Очевидно, что римляне восстановили прежний размер субсидий, и роксоланский царь вновь стал клиентом уже нового римского императора. Теперь он гордо именовался Публий Элий Распараган[270].

Адриан не только отказался от попытки распространить римское влияние на равнинные степные территории Нижнедунайской низменности, низовья Сирета, Прута и Днестра – позднейшие исторические области Мунтению, юг Молдовы и Бессарабии. Очевидные трудности удержания завоёванных владений Империи на землях к северу от Дуная, который выглядел до этого, да и был естественной границей Римской державы, навели его на мысли поступить с этой провинцией так же, как он уже поступил с тремя провозглашёнными Траяном провинциями на Востоке. Так и не успевшие толком себя осознать римскими владениями Армения, Ассирия и Месопотамия вернулись в состояние, в каковом пребывали до похода Траяна. Кто в состав Парфянского царства, кто в зависимое от него положение.

Но с Дакией всё оказалось сложнее. Здесь нам ценные сведения сообщает позднеримский историк IV века Евтропий. Вот что он пишет о действиях Адриана сразу после прихода к власти: «Завидуя славе Траяна, сразу же оставил он те провинции, которые создал Траян, и из Ассирии, Месопотамии и Армении вывел войска, а границей Империи пожелал установить Евфрат. И с Дакией собирался сделать то же самое, но его отговорили друзья, убедив не отдавать великого множества римских граждан варварам. Ибо, когда Траян покорил Дакию, то со всего римского мира переселил он сюда огромное количество людей для возделывания полей и строительства городов, поскольку Дакия за время войны с Децебалом весьма обезлюдела»[271].

Думается, Евтропий не справедлив к нашему герою. Не примитивная зависть к Траяну руководила его действиями на Востоке. Для Адриана было очевидно, да и прав он был совершенно, что Рим не в состоянии не то что удержать провозглашённые провинции, но что и захватить-то их не удалось. Легионы ещё при Траяне уходили за Евфрат. Адриан лишь оформил то, что сделал бы и сам «наилучший принцепс», не угоди он в царство мёртвых. А что до Дакии, то Адриан сумел прислушаться к толковым советам своих приближённых. В Дакии-то даков не осталось. Феномен этой новой римской провинции в том и заключался, что не было там никакой романизации покорённого населения, как во многих иных обретённых в войнах провинциях Римской империи. Просто взамен истреблённых даков земли былого царства Децебала заселялись собственно римским или уже ранее романизированным населением из ряда давно уже освоенных римских провинций.

Адриан, согласившись с необходимостью сохранить Дакию в составе Империи, принял ряд мер по обеспечению её безопасности. В 119 году была укреплена восточная граница провинции по реке Олт. В устье реки Сирет, близ современного румынского горда Галац, была поставлена новая римская крепость с сильным гарнизоном и создана стоянка речной Дунайской флотилии[272].

Турбон, наместник Дакии, проявил себя энергичным и умелым администратором. За годы своего непродолжительного правления он разделил Дакию на две провинции: Дакию Верхнюю (Superior) и Дакию Нижнюю (Inferior). Дакия Нижняя включала в себя территории современных исторических областей Баната, Олтении и юго-востока Трансильвании (Бырсу). Дакия Верхняя включала Трансильванию, рубежи её доходили на западе до Кришаны, на севере до Марамуреша, на северо-востоке до Буковины, а на востоке шли по Восточным Карпатам (Молдова). А в 124–125 годах Адриан образовал в Верхней Дакии особый военно-административный округ – Дакию Поролисскую (Dacia Porolissensis)[273]. Центр округа помещался в городе Поролиссе[274] (совр. румынский город Мойград – И.К.). На севере округ граничил с Марамурешом.

Безопасность римской Дакии и её римского населения обеспечивал расположенный в провинции XIII Legio Gemina – XIII легион Близнецы или Сдвоенный. Его когорты стояли в центральных областях Дакии – в Трансильвании. Дакию Нижнюю и Поролисскую оберегали вспомогательные войска ауксилиарии. То, что на достаточно обширную и пограничную провинцию сочли достаточным один единственный легион с ауксилиариями, говорит о том, что положение Дакии извне не внушало особых опасений, поскольку роксоланы стали клиентелой Империи благодаря решительным действиям войск Квинта Марция Турбона и аккуратно вновь выплачиваемым субсидиям. А опасаться волнений внутри провинции не приходилось. В ней не было покорённого населения, а расселилось своё, римское население. Ну а главная польза новой провинции для Римской империи была в округе, именуемом Амлела, где находился золоторудный центр Дакии, имевший значение никак не местное, но государственное[275].

А теперь вернёмся к нашему герою. Улаживание дел в Дакии совпало с событиями для него крайне малоприятными. Дело в том, что новый политический курс Адриана решительно противоречил политике Траяна. Он возвращал Рим к временам завещания Августа и политической практике Тиберия: Империя достигла пределов своего расширения и никакие новые завоевания ей не нужны. Конечно, при случае можно прихватить какую-либо область, если это не составляет хлопот и не требует серьёзных военных усилий, не грозит разного рода мятежами. Собственно, курс сей соблюдали в той или иной мере все принцепсы, правившие в Риме до Траяна. Некоторое исключение – правление Клавдия, когда усилиями четырёх легионов было начато завоевание Британии. Можно вспомнить и Домициана, при котором легионы под командованием Юлия Агриколы забрались в Каледонию на севере британского острова, да захват во обеспечение лучшей обороны рейнско-дунайской границы Декуматских полей. Траян, решительно вернувшийся к заветам божественного Юлия, казалось, вернул времена великих римских завоеваний… да только вот грандиозный поход на Парфию провалился. А Адриан из этого сделал, думается, единственно верный вывод. Воплощением сего вывода и стал новый политический курс, исходивший из жизненных реалий, а не великих амбиций. Возврат во времена Юлия Цезаря невозможен, а император, царящий на Палатине, не должен бредить великими завоеваниями Александра Македонского. Он должен обеспечивать действительное благо Империи, её многочисленного населения.

Здесь любопытно сравнить двух полководцев, стоявших во главе Империи: Тиберия и Траяна. Первый – безусловно, великий полководец, не потерпевший ни одного поражения, не проигравший ни одной кампании. Он, придя к власти, здраво оценивая военные возможности Рима, прекратил завоевательные войны и перешёл к обороне границ Империи. И дело здесь было вовсе не в завещании Августа. Тиберий много лучше Августа знал и военное дело, и военные возможности государства. В результате его внешняя политика оказалась успешной. Империя прочно и надёжно оберегала свои рубежи, что способствовало и её внутреннему процветанию. Второй – конечно же, знающий и умелый военачальник, взявший новый курс во внешней политике Империи, опираясь не столько на потребности государства и его действительные военные возможности, сколько вдохновляясь славными победами Александра Великого и заветами божественного Юлия. Результат: главная военная кампания провалена. Бесславная осада Хатры как бы поставила точку. Потому действия Адриана и оправданы, и благоразумны, они стали безусловным благом для Империи. Вот только все ли в верхах державных замыслы и дела нового принцепса разделяли?

Здесь, думается, справедливо было бы согласиться с мнением, которое в своё время высказал Эрвин Давидович Гримм: «Гордые маршалы Траяна, из коих многие до сих пор занимали более блестящее положение, чем сам Адриан, по-видимому, остались недовольны тем, что власть перешла к нему и что их влиянию пришёл конец»[276].

Полная смена политики и всего внешнеполитического курса оставляла выдающихся соратников Траяна, его лучших полководцев явно не у дел. Решительные действия Адриана не могли не вызвать у них раздражения, если не возмущения. Ведь отказ от Армении, Ассирии и Месопотамии мог выглядеть в их глазах настоящим предательством наследия Траяна[277]. Причём великого наследия! Ведь в их глазах могла выглядеть проигранной кампания, но не война, да и то из-за мятежей иудейской диас поры. Но ведь мятежи победоносно подавлены. Армия ушла с парфянской территории за Евфрат, но ведь она не разгромлена, даже не разбита! Не забудем и то, что до последнего и разговоров-то об Адриане как о преемнике Траяна не велось. Напомним, что сам император вроде как называл Нератия Приска таковым, наверняка не случайны сведения о Лузии Квиете, что именно он должен заменить уходящего в царство мёртвых Траяна… Да и то, что Адриана в престолонаследники произвели находившиеся при умирающем императоре Плотина, Матидия и Аттиан, едва ли было совершенным секретом. Вспомним, что отец Диона Кассия в бытность свою наместником Киликии доподлинно выведал все подробности этой сомнительной с точки зрения законности истории… Да и Элий Спартиан писал о том же…[278]

Короче, можно уверенно полагать, что почва для возникновения оппозиционных, не исключено – и для враждебных настроений по отношению к Адриану в начальный период его правления конечно же была. Другой вопрос: а вылились ли эти настроения в действительный заговор, жизни нового принцепса угрожающий, либо же всё до поры до времени ограничивалось брожением умов? Или можно говорить лишь о «зародыше» заговора?[279] Ещё раз обратимся к Э. Д. Гримму: «Дошли ли они в своём недовольстве до того, чтобы составить формальный заговор с целью устранить Адриана, мы не знаем; мы знаем только, что четыре консуляра Гай Авидий Нигрин, Луций Публиций Цельс, Авл Корнелий Пальма и Лузий Квиет были казнены в разных местах „по приказанию сената“»[280].

А вот, что сообщают нам об этих событиях источники:

Дион Кассий: «Адриана, несмотря на то, что правил он с исключительным милосердием, тем не менее, сурово порицали за то, что в начале своего правления и на исходе жизни казнил несколько лучших мужей, – из-за этого ему едва ли не было отказано в посмертном обожествлении. В начале его правления умерщвлены были Пальма, Цельс, Нигрин и Лузий: первые двое – за то, что они якобы собирались убить его на охоте, остальные по каким-то другим обвинениям, но на самом деле причиной их смерти было то, что они пользовались огромным влиянием и славой. Адриан был настолько уязвлён возникшими в связи с их гибелью толками, что выступил с оправдательной речью и клятвенно заявил, что не отдавал приказа о их казни»[281].

Элий Спартиан: «Он благополучно избёг покушения, которое готовился совершить на него во время жертвоприношения Нигрин совместно с Лузием и многими другими, хотя Адриан назначил его в преемники себе. Вследствие этого Пальма был убит в Террацине, Цельс – в Байях, Нигрин – в Фавенции, Лузий – в пути, – всё это по приказу сената, против воли Адриана, как он сам пишет в собственном жизнеописании. Поэтому, дабы опровергнуть в высшей степени неблагоприятное мнение, будто он позволил одновременно убить четырёх консуляров, Адриан немедленно вернулся в Рим, доверив управление Дакией Турбону и удостоив его – для придания ему большего авторитета – звания префекта Египта. Чтобы положить конец толкам о себе, он по прибытии произвёл раздачу народу в двойном размере, несмотря на то, что в его отсутствие каждому уже было выдано по три золотых. Принеся в сенате извинения, он клятвенно обязался не наказывать ни одного сенатора без постановления сената»[282].

Оба римских автора сходятся в одном: Адриан не отдавал приказа об убийстве Нигрина, Пальмы, Цельса и Лузия. Обстоятельства же заговора, конкретные причины расправы над каждым консуляром толкуются ими по-разному. Отсюда никакие из них не кажутся убедительными. К примеру, во время какого жертвоприношения собирались Нигрин с Лузием и загадочными многими другими убить Адриана, если сам император пока что пребывал в далёкой Дакии, Нигрин находился в Террацине – за пределами Рима, а Лузий Квиет вообще пребывал в пути непонятно куда и откуда? А Дион Кассий уверенно пишет, что это Пальма и Цельс собирались убить Адриана на какой-то там охоте, а Нигрин и Лузий Квиет умерщвлены были исключительно за свою известность, влияние и славу… Последнее, кстати, как раз сомнений не вызывает, ибо и Нигрин, и Лузий Квиет известностью, влиянием и славой обладали превеликими, что по определению делало их опасными для новоиспечённого императора.

Потому обе версии задуманных покушений, что во время некоего жертвоприношения, что на какой-то там охоте, да и совершенно разными людьми настолько неубедительны, что и рассматривать их всерьёз просто невозможно. А вот значимость, влияние, богатство, слава, великие заслуги в минувшее царствование, во многом аналогичные достоинства самого Адриана превосходившие, – вот это самые резонные причины их устранения. Здесь сомнениям, пожалуй, даже места нет. Не забудем, что Цельс и Пальма были постоянными врагами Адриана ещё при жизни Траяна. Более того, якобы они ещё в те времена навлекли на себя подозрение в стремлении к тирании[283]. Последнее обвинение выглядит ну совсем уж нелепо. Какое стремление к тирании при живом-то Траяне, тогда в расцвете здоровья и сил пребывавшем?! Скорее всего, эта выдумка – ещё одна попытка оправдать расправу над ними.

Наконец, для составления заговора требуется по меньшей мере пребывание заговорщиков в одном месте, где им был бы обеспечен лёгкий постоянный контакт. А тут-то, пожалуйста: один в Террацине, другой в Байях, третий в Фавенции, а четвёртый вообще непонятно где… Притом, что все четверо люди очень неглупые, в верхах власти немало времени пребывавшие… Ну никак не могли они так бездарно заговор организовать. Думается, если бы люди с таким опытом, влиянием, возможностями действительно порешили бы плести нити заговора, то Адриану пришлось бы туго… Вот потому-то и говорить о каком-то там «заговоре четырёх консуляров» не приходится[284]. Была просто превентивная расправа над потенциально опасными людьми. Тем более что у них у всех были основания не жаловать Адриана, у двоих из них даже с прошлых времён. Да и то, что новый курс имперской внешней политики был всем четырём решительно противен, только усугубляло положение.

Особое внимание среди «заговорщиков» занимает личность Гая Авидия Нигрина. Это был известный в Риме человек. Он составил себе имя, ещё будучи плебейским трибуном. Плиний младший в своём письме Валериану так оценивает ораторское искусство Нигрина в бытность его трибуном: «Нигрин, народный трибун, произнёс красноречивую и содержательную речь: он жаловался, что адвокаты превратили свои выступления в доходную статью, что они за деньги сговариваются с противной стороной, объединяются для ведения тяжб и считают славным делом, раздевая сограждан, крепко и верно наживаться. Он прочёл главы законов, напомнил сенатские постановления и в конце сказал: так как законами и сенатскими постановлениями пренебрегают, то надо просить принцепса положить конец таким злоупотреблениям. Через несколько дней указ принцепса, в меру строгий: ты его прочтёшь, он есть в официальных сообщениях»[285].

Так что был Нигрин открытым и мужественным борцом с коррупцией в правосудии. Более того, борцом успешным, ибо добился своим выступлением обращения сената к принцепсу и указа императора в ответ на это обращение. В меру строгого указа. Так что поддержал правитель Римской империи трибуна народного. Известно также, что в 110 году Нигрин стал консулом, был легатом то ли в Дакии, то ли в Мёзии, а может, и там, и там. С Адрианом не враждовал. Потому, наверное, и определил тот сего достойного человека себе в преемники. Но, думается, быстро в нём разочаровался. Почему? Мы не можем этого знать. А что, если честному Нигрину претил способ обретения Адрианом усыновления и, соответственно, императорской власти, и он не сумел этого скрыть от других людей из окружения нового императора? Кто знает…

Но вот, кто взял на себя ответственность за расправу над четырьмя выдающимися людьми предшествующего царствования? Здесь надо помнить, что Адриан подчёркнуто почтительно относился к памяти Траяна. Он почитал как образцы для себя биографические рассказы о Сципионе Эмилиане, Метелле Македонском и особенно «о своём отце Траяне»[286]. Конечно же, в неведении Адриана о готовящейся расправе над четырьмя консулярами стоит усомниться. Никто в Риме не посмел бы решиться без согласования с императором лишить жизни, да ещё и по очевидно нелепым обвинениям ближайших к покойному принцепсу людей. Почта в Империи работала со времён Августа исправно, и для обмена посланиями с Дакией из Рима не должно было уйти слишком много времени. В отсутствие императора в Риме всем распоряжался префект претория. Им, как мы помним, был Аттиан. Он и взял на себя весь груз ответственности за ликвидацию «заговора». Адриан не мог об этом не знать. Должно быть, Аттиан заранее, а может быть, и письменно из Дакии был осведомлён о мнении императора по этому острейшему вопросу. Да, в конце концов, всё это делалось в интересах Адриана! Он был единственным бенефициаром этой расправы! Самому Аттиану, конечно же, превентивная ликвидация консуляров не была нужна. Уж он-то знал: никакого заговора реально нет! Если бы он был, остались бы убедительные свидетельства о таковом. Вспомним, к примеру, заговор Пизона при Нероне. Здесь же ничего, хотя бы относительно правдоподобного, сочинить не сумели…

Адриан добросовестно играл свою роль. Каялся перед сенатом в своём неведении, клялся не допускать впредь ничего подобного. Аттиана, на которого, понятное дело, вся вина теперь ложилась, с поста префекта претория убрал. На его место прибыл, как мы помним, в 119 году Турбон. Но опалы в отношении Аттиана не последовало. Вскоре он стал сенатором. А Адриан всё правление своё высказывал полнейший респект сенату римского народа (не делясь, однако, с ним и тенью власти), подчёркивая, что нет ничего выше звания сенатора, и он сам, принцепс, председательствующий в сенате, гордится тем, что он сенатор. Сенаторам это не могло не льстить. Им ведь памятно было, как полвека с небольшим назад шут развлекал Нерона фразой: «Я ненавижу тебя Нерон, потому что ты сенатор!» Но введение Аттина в сенат означало, что никто не смеет воспринимать его уход с поста префекта претория как наказание. А значит, и деяние его оправдано. И, дабы никто не роптал по поводу случившихся расправ над цветом окружения Траяна, Адриан объявил, что аннулирует долговые претензии императорской казны за последние 15 лет на сумму в 900 миллионов сестерциев. Об этом нам сообщает почётная надпись, сделанная от имени сената и народа римского в 118 году. Каменная плита с ней была найдена в Риме на территории форума Траяна в начале XIX века:[287] «Сенат и народ римский императору Цезарю Траяну Адриану Августу, сыну божественного Траяна Парфянского, внуку божественного Нервы, великому понтифику, дважды наделённому властью народного трибуна, дважды консулу, который первый и единственный из всех императоров, отменив долг императорской казне в сумме 900 миллионов сестерциев, превзошёл не только своих современников, но и их потомков, которые будут спокойно жить, благодаря этой щедрости»[288].

А вот как описывает деяния Адриана по возвращению в Рим после обеспечения безопасности Дакии, умиротворения сарматов и расправы (якобы без его ведома) над четырьмя консулярами Элий Спартиан: «Он установил правильно организованную почту, чтобы не отягощать этими издержками провинциальных должностных лиц. Не упуская из вида ничего, что могло доставить ему расположение, он простил частным должникам императорского казначейства, как в Риме, так и в Италии неисчислимые суммы, которые за ними числились, а в провинции также огромные суммы оставшихся недоимок, и для большей уверенности велел сжечь на форуме божественного Траяна долговые расписки. Имущество осуждённых он запретил забирать в свою частную казну, зачисляя все такие суммы в государственное казначейство. Мальчикам и девочкам, которым ещё Траян назначил содержание, он сделал щедрые надбавки. Состояние сенаторов, которые разорились не по своей вине, он пополнил до размеров, полагающихся сенаторам – в соответствии с количеством их детей, причём, очень многим он без задержки выдавал средства с таким расчётом, чтобы их хватило до конца жизни. Не только друзьям, но и некоторым людям из широких кругов он дарил много денег для исполнения почётных должностей. Поддерживал он и некоторых женщин, выдавая им деньги на прожитьё. Он устроил гладиаторские бои, продолжавшиеся в течение шести дней, и в день своего рождения выпустил тысячу диких зверей»[289].

Зрелищами, однако, Адриан решил не злоупотреблять. Так он отказался от цирковых игр, исключая те, что были назначены в день его рождения – 24 января 119 года. Теперь на очереди были дела государственные. Адриан ведь пришёл к власти, имея немалый опыт государственного управления. Он много лет взаимодействовал от имени императорской власти в сенате, писал тексты речей Траяну. Знал и местное управление, поскольку побывал наместником и в Паннонии, и в Сирии. В Сирии – во время большой войны, что резко повышало сложность управления. Везде он справлялся со своими обязанностями. И финансовые дела как человеку, побывавшему на должности квестора, были ему знакомы. Наконец, и воинский опыт был у него достойный. Не зря Траян лично наградил его под стенами Сармизегетузы. Да и войну с язигами в Паннонии Адриан провёл успешно. Ко времени принятия императорской власти наш герой вступил в пятый десяток – находился в расцвете сил и при этом обладал большим опытом государственной и административной работы, отменно знал военное дело. Не забудем о его блестящем образовании и глубочайшей склонности к интеллектуальным занятиям. Он, конечно же, давно уже не был «гречонком», хотя любовь к великой эллинской культуре пронёс через всю свою жизнь. Не менее дорога была ему культура родная, римская, не говоря уже о римской державности – наивысшей ценности для истинного римлянина. А наш герой таковым, вне всякого сомнения, был, что называется, до мозга костей. Безусловно, уже много лет мечтал он об императорской власти. И не только из тщеславия. У него были сформировавшиеся политические воззрения, было своё понимание блага Римской империи, и он искренне будет стараться быть достойным правителем своей великой державы, отдавая этому все свои силы, весь свой незаурядный интеллект.

Своё понимание императорской власти Адриан ни от кого не скрывал, более того, прокламировал открыто: «И на сходках, и в сенате он часто говорил, что будет вести государственные дела, не забывая о том, что это – дела народа, а не его собственные (ita se rem publicam gesturum, ut sciret populi rem esse, non propriam)»[290].

Отказавшись от воинственной внешней политики Траяна, Адриан всемерно подчёркивал преемственность политики внутренней. Как известно, Траян особо старался выставлять на вид, что считает себя не господином, а только первым слугой государства. Адриан не только следовал его примеру, но и завещал это своим преемникам. И такой курс держался вплоть до воцарения Коммода в 180 году[291].

При этом, разумеется, Адриан, опираясь на опыт своих предшественников – Нервы и Траяна, завещая таковой своим преемникам – Антонию Пию и Марку Аврелию, никакой самостоятельности сенату не предоставлял[292]. Но главное здесь то, что сам сенат ничего подобного у императора и не просил. Твёрдая гарантия безопасности – клятвенное обещание императора не казнить ни одного сенатора без приговора самого сената и выражение императором всемерного уважения сенату – вот, собственно, и всё, что сенаторы требовали от императорской власти. Таким образом, с 96 по 180 год в Римской империи, можно сказать, звучала властная симфония сената и престола. К обоюдному удовольствию. Адриан замечательно понимал суть этой симфонии и всемерно содействовал ей. По словам Элия Спартиана, он резко порицал тех императоров, которые не выказывали уважения сенаторам. Мужу своей сестры Сервиану он оказывал такое уважение, что при его приходе всегда выходил ему навстречу из своей комнаты. Не забудем, что в своё время, ещё при правлении Нервы, отношения Сервиана и Адриана были прескверные. Сервиан даже, как мы помним, прилагал немало усилий для компрометации шурина в глазах Траяна. Ныне же могущественный император охотно демонстрировал своё великодушие.

Клятву свою сенаторам Адриан тоже дал вослед Траяну. Мы хорошо помним обстоятельства этой клятвы, которой предшествовала гибель четырёх консуляров. Понимая, что многим неприятна и эта очевидная расправа, и отказ от завоевательной политики, Адриан изобрёл способ и в этом прикрыться именем предшественника: «Между тем он, однако, покинул много провинций, завоёванных Траяном, и наперекор всем разрушил тот театр, который заложил на Марсовом поле Траян. Это казалось тем более печальным, что все меры, вызывавшие, как мог видеть Адриан, неудовольствие, он проводил, ссылаясь на данные ему секретные поручения Траяна»[293].

Ложь, надо сказать, весьма наивная. При жизни Траяна Адриан не был им усыновлён и потому не мог получать никаких секретных поручений на своё грядущее правление. Во время «усыновления» он пребывал не в ставке умирающего Траяна, но в Антиохии, главном городе своего наместничества. Знали это многие, потому и печальна реакция на неуклюжее оправдание «антитраяновских деяний». При этом всё же не забудем, что в таковых Адриан был совершенно прав, и были все они абсолютно обоснованы. Кроме, пожалуй, снесения заложенного на Марсовом поле театра… Да и в этом случае мы не знаем истинных причин. Может, это строение просто не соответствовало эстетическим вкусам нашего героя.

Отдельные выражения недовольства не влияли ни на политику Адриана, ни на прочность и колоссальный объём его власти. Симфония императорской власти и сената совсем не походила на августовскую диархию – монархию в республиканских одеждах. Положение императора «super leges» – выше законов – никем даже не оспаривалось. Потому не сложно согласиться, что правителей Римской империи II века можно полагать «настоящими представителями просвещённого абсолютизма»[294]. Адриана, думается, в первую очередь. Ибо был он, что невозможно оспорить, самым просвещённым и интеллектуальным правителем Империи со времени божественного Юлия. Да и в последующей римской истории сопоставим с ним разве что Марк Аврелий.

Вернёмся в 119 год. Адриану в течение его удалось «избавиться от людей, кто помог ему избавиться от тех, кто могли быть опасны»[295].

Сообразительный Аттиан сам обратился к Адриану с просьбой освободить его от должности префекта претория. Император с радостью удовлетворил его просьбу, передав, как мы помним, сей важный пост верному ему Турбону. Был заменён и второй префект претория Симил. Его сменил назначенный Адрианом Сентенций Клар. В том же году ушла из жизни тёща Адриана Матидия, дочь сестры Траяна Марцианы, знаменитой своей добродетелью и скромностью[296]. Адриан, так и не полюбивший свою супругу (дочь Матидии) Вибию Сабину, к тёще относился, как мы помним, с превеликим почтением. В честь Матидии даже устраивались гладиаторские бои. Весть о её смерти глубоко огорчила императора. На её похоронах он произнёс речь. Фрагменты её сохранились, будучи высечены на каменных плитах[297]. По предложению Адриана сенат причислил Матидию к сонму богов, был сооружён храм Матидии. И как остроумно заметил один из современных биографов Адриана, «пожалуй, впервые в истории зять настолько обожествлял тёщу, что даже воздвиг храм в её честь»[298].

Не забудем, однако, что Матидия наряду с Сабиной сыграла важнейшую роль в обретении Адрианом высшей власти, и её он не должен был опасаться в отличие от Аттинана. Тому, кстати, принцепс в дальнейшем к званию сенатора добавил ещё и знаки консульского достоинства, «он этим показал, что большей награды он ему дать не может»[299]. Поначалу Адриан, кстати, подумывал о том, чтобы расправиться с Аттианом, тем самым окончательно свалив исключительно на него гибель четырёх консуляров. Но, как мы видим, нашёл куда более тонкий способ устранения от власти своего бывшего опекуна: отставка с должности, дающей реальную власть, и дарование замечательно почётных – сенатор, консул – должностей, но никаких действительно властных полномочий не дающих.

Как сам Адриан осуществлял свои властные полномочия? «В третий раз должность консула (119 г.) он выполнял только четыре месяца и в это время часто занимался судебными делами. Когда он был в Риме или в его окрестностях, то неизменно участвовал в ординарных заседаниях сената»[300]. Ведь он принцепс! Первый из сенаторов! Цените такое к вам отношение «patres conscripti», «отцы, внесённые в списки»!

В это же время Адриан сумел облагодетельствовать соседние с Лациумом земли области Кампания, центром которой была знаменитая Капуя, где некогда грозный Ганнибал вкусил столько радостей жизни, щедро предоставленных ему кампанцами, что напрочь запустил дела военные, позволив римлянам восстановить свои силы после катастрофы при Каннах в 216 г. до Р.Х. В Капуе же находилась знаменитая школа гладиаторов ланисты Лентула Батиата, из которой сбежало 78 гладиаторов во главе со славным Спартаком. Сей скромный по числу беглецов побег вскоре обернулся для римлян настоящим кошмаром грандиозной войны, охватившей всю Италию, когда число воинов Спартака исчислялось десятками тысяч… На морском побережье Капуи, самой благодатной, как справедливо считалось, области Италии, находились курортные города, где были виллы всей римской знати, прежде всего знаменитые Байи…

Так вот, после замены на постах префектов претория Аттиана Турбоном, а Симила Сентенцием Кларом, «удалив с должности префекта этих людей, которым он обязан был своей императорской властью, Адриан отправился в Кампанию и облегчил положение всех её городов своими благодеяниями и щедротами, причислив к своим друзьям всех её лучших людей»[301].

Вернувшись в Рим, «он часто присутствовал при исполнении преторами и консулами их должностных обязанностей, принимал участие в пирах друзей, посещал больных по два и три раза в день, в том числе некоторых всадников и вольноотпущенников, утешал их, поддерживал своими советами, всегда приглашал на свои пиры. В сущности, он во всём поступал как частный человек»[302].

Поступая в быту как частный человек и уделяя немало времени, казалось, незначительным делам, Адриан никак не ослаблял своего внимания к государственной деятельности – отныне и до смерти главному делу своей жизни. Переустройство высшего управления Империи он начал с учреждения нового органа власти – императорского совета. В очень своеобразной форме нам сообщает об этом Элий Спартиан: «Всех лучших людей из сената он привлёк в общество собеседников императорского величества»[303] – «contuberbium imperatoriae maiestatis». Это название, однако, не прижилось. Собственно, «Жизнеописание Адриана» Элия Спартиана в «Scriptores Historiae Augustae» – единственный источник, где таковое фигурирует. В историю нововведение Адриана вошло под двумя равно употребляемыми названиями: «Consistorium Principis» или «Consilium Principis». В переводах обычно употребляют уже упомянутое название «Императорский совет».

Императорский совет не был изобретением самого Адриана. Его исторические корни восходят к началу имперской эпохи, к правлению Августа. «Известно, что он предложил сенату избирать на каждое полугодие по пятнадцати, а с 13 года ежегодно по двадцати лиц»[304]. Все они вместе с его официальным преемником, усыновлённым им Тиберием, а также с действующими и десигнированными консулами (консулами будущего года), и с теми, кого принцепс в каждом случае сам приглашал, составили его совет[305]. Совет этот рассматривал и решал дела на тех же основаниях, что и весь сенат[306]. Есть мнение, что в совет входили и иные члены императорской семьи, и некоторое количество лиц всаднического сословия[307].

Что касается функций совета, то они были двоякого рода. Совет принимал решения по делам политическим, а также судебным[308]. Преемник Августа Тиберий судил при участии совета из двадцати сенаторов, который он сформировал по примеру Августа[309]. Однако, это созданное Августом и унаследованное и сохранённое Тиберием новое высшее учреждение Империи просуществовало очень недолго. Уже в правление Тиберия после его отъезда на Капрею совет не мог постоянно и нормально функционировать. При Гае Цезаре Калигуле совет практически не работал. Правда, при Клавдии он возобновил своё существование и даже заменил сенат в качестве высшей судебной инстанции по политическим делам[310]. Дел таковых, кстати, хватало. Не зря Светоний сообщает о гибели 35 сенаторов и 300 всадников за годы правления Клавдия и его великих «либертинов»[311]. Но начиная с Нерона и вплоть до Траяна включительно императоры советовались, конечно, со своими приближёнными, но это были лица, приглашённые цезарем по тому или иному конкретному случаю. И состав их, и количество определял сам правитель. Понятно, что при каждом императоре существовал круг доверенных лиц, с каковыми он, советуясь, и принимал важнейшие решения по тем или иным военным, политическим, судебным делам. Но императорского совета как постоянного учреждения с определённой организацией, стабильным составом и чётко определёнными функциями вовсе не существовало[312]. При Адриане совет не просто возобновил своё существование, но стал постоянным, можно уверенно сказать, бюрократическим учреждением. Его члены получали жалование, то есть стали чиновниками на государственной службе. Конечно же, высшими чиновниками. В этом смысле совет мог теперь быть только послушным орудием императорской воли. Таким давно уже был сенат, но формально он был самостоятелен и принимал законы. Совет же помогал императору принимать его решения, причём, у него не было каких-либо означенных прав на возражение цезарю. И не могло быть. Фактически совет по своей компетенции являлся, в сущности, двойником сената, и отныне только от воли правящего императоры зависело, какие политические, судебные и прочие дела государственной важности передать в совет, а какие, по старой привычке, в сенат. Императорскому совету, созданному Адрианом, суждена была многовековая жизнь.

Делам судебным Адриан придавал особое значение. Потому воссозданный им императорский совет был дополнен профессиональными юристами, дабы его решения с точки зрения правовой были безупречны. Как писал его биограф: «Разбирая судебные дела, он привлекал в свой совет не только друзей и приближённых, но и знатоков права, в первую очередь – Ювенция Цельса, Сальвия Юлиана, Нерация Приска и других, однако, только одобренных сенатом»[313]. Здесь обратим особое внимание на имя Нерация Приска. Ведь он совсем недавно считался одним из претендентов на императорский престол после Траяна. Более того, это были не просто чьи-то там слухи, зловредно пущенные, или просто пустая болтовня. Источником здесь был сам Траян, как мы помним. Тем не менее, Адриан не испытывал к этому человеку неприязни, доверял ему, и, более того, приблизил, высоко ценя его профессиональные знания в правоведении. Сенату в очередной раз было продемонстрировано уважение к его правам. Юристы, вошедшие в императорский совет, получили единодушное одобрение сенаторов.

Понятно, что доносительство в Империи, как его не преследовал Траян – в самом начале царствования он приказал схватить всех известных доносчиков Рима, посадить их на борт кое-как сколоченного подобия корабля и отправить в свободное плавание, дабы Тирренское море поскорее погребло под своими волнами эту человеческую мерзость – всё же не перевелось. Есть такой исторический анекдот: якобы заповедей, полученных Моисеем от Яхве, было не 10, а 11. Последняя гласила: «Не доносительствуй!» Но будучи человеком ума государственного, Моисей от заповеди этой отказался, ибо правитель должен знать обо всём, в его стране происходящем, потому доносами пренебрегать не должен. Среди них может быть немало и правдивых сведений. Своим умом до этой истины дошёл и Адриан. Потому доносы не запрещал, но «по поводу доносов он всегда производил тщательные разыскания обо всех обстоятельствах до тех пор, пока не обнаруживал истину»[314]. Деятельность доносителей Адриан сумел упорядочить. Таковой официально стали заниматься фрументарии, ставшие частью государственного аппарата. Исторически фрументарии появились как охранники обозов с хлебом. Отсюда и их название – от слова «frumentum» – «зерновой хлеб»[315].

Конечно, появление императорского совета явно отодвигало сенат на второй план в решении важнейших государственных дел. Прекрасно понимая это, Адриан старался сохранять уважительное отношение к сенаторам, дабы они не чувствовали себя ущемлёнными. В решениях дел и сенат, и совет как бы на равных взаимодействовали:

«Все важные и наиболее насущные дела он рассматривал с участием сената и вершил правосудие вместе с первыми мужами иногда во дворце, иногда на Форуме, или в Пантеоне, или в различных других местах, всегда восседая на трибунале, с тем, чтобы всё свершалось принародно. Иной раз он присоединялся к консулам, разбирающим судебные тяжбы, и оказывал им почёт на цирковых зрелищах»[316].

Диону Кассию вторит и Элий Спартиан: «И в Риме, и в провинциях он часто разбирал судебные дела, привлекая в свой совет консулов, преторов и лучших из сенаторов»[317].

В то же время Адриан отнюдь не пренебрежительно относился и к простому народу. Он старался быть, да, похоже, и был императором всех римлян, а не только верхов общества – сенаторского сословия и всадничества. И вновь Элий Спартиан: «В беседах с людьми даже очень низкого звания он проявлял исключительную любезность и ненавидел тех, кто неодобрительно относился к этому, доставлявшему ему удовольствие, проявлению человечности под тем предлогом, будто они оберегают достоинство государя»[318]. А Дион Кассий приводит пример, что, «когда однажды во время прогулки к нему обратилась с каким-то прошением женщина, он сначала сказал ей, что ему некогда, но потом, когда она воскликнула: „Тогда не будь императором!“, он обернулся и выслушал её»[319].

В подлинность этой истории, правда, не очень-то верится. Здесь, похоже, мы имеем дело с так называемым «бродячим сюжетом». Точно такие же истории нам доносит Плутарх об отце Александра Македонского Филиппе II и сыне диадоха Антигона, славном покорителе крепостей Деметрии Полиоркете. Есть подобный рассказ и о старейшем сподвижнике Александра Великого Антипатре. Наконец, подобная история есть и о Траяне. Она даже настолько вдохновила великого Данте, что он нашёл для неё место в своей «Божественной комедии»[320].

Но не следует забывать, что при этом Адриан чётко блюл сословные различия, не позволял принижать исторические привилегии: «Римским всадникам он ни в своё отсутствие, ни при себе не позволял судить сенаторов. Ведь тогда был обычай, чтобы государь, когда ему приходилось разбирать судебное дело, приглашал к себе на совещание и сенаторов, и всадников, и выносил своё решение после совместного обсуждения. Он резко порицал тех императоров, которые не выказывали уважения сенаторам»[321]. Здесь он разительно не похож на Тиберия. Тот поначалу очень старался поддерживать добрые отношения с сенаторами, оказывал внешнее почтение всему сенату, но то ли сенаторы слишком уж пересолили с восхвалениями принцепса, то ли он просто устал почтительно относиться к людям, не блещущим развитым чувством собственного достоинства, но вскоре он стал постоянно произносить одну и ту же фразу, покидая курию, где заседал сенат: «О, люди, созданные для рабства!»[322] Произносил по-гречески, полагая, возможно, что такие жалкие и раболепные потомки Ромула латинской речи о себе не заслуживают. У Адриана подобных ситуаций не возникало. То ли сенаторы нравственно подросли со времён преемника божественного Августа, то ли император удовольствовался покор ностью «отцов, внесённых в списки», коим он запретил оказывать ему чрезмерные почести, не желая судить их слишком сурово. Во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что Адриан с самого начала своего правления последовательно осуществлял политику «согласия сословий» – некогда заветную мечту великого Марка Туллия Цицерона. Правда, гарантом согласия выступала собственная власть императора.

Согласие сословий по Адриану вовсе не означало отсутствия перемен в их положении, в привлечении их к тем или иным сферам деятельности.

Вторым по важности после учреждения императорского совета было решение Адриана о превращении должностей начальников двух важнейших придворных канцелярий из придворных в государственные должности[323]. Как сообщает нам об этом Элий Спартиан: «Он был первым императором, имевшим на должностях секретаря и докладчика по прошениям римских всадников»[324]. Для руководства этими канцеляриями обладание юридическими знаниями было решительно необходимо[325].

До Адриана канцелярскую работу при императорах, начиная с Августа, вели вольноотпущенники, либертины. Дело в том, что ни один сенатор, ни один всадник не могли унизиться до того, чтобы занять положение, которое давно уже при других должностных лицах – магистратах – вели именно либертины[326]. Императоры просто перенесли в высшую власть опыт властей ныне уже низших по статусу. Канцелярии при императорах постоянно расширялись. Они управляли императорской казной (фиском), официальной перепиской императора, принятием прошений и ответами на них. При Августе и Тиберии, сильных и властных императорах, руководители канцелярий просто технически исполняли свои обязанности, оставаясь «безгласными»[327]. При безумном Гае Цезаре Калигуле им уже поневоле приходится принимать и решения по некоторым вопросам. При нем-то и появляется первый, можно сказать, «великий либертин» – Каллист. Он, как известно, сыграл немалую роль как в свержении Гая, так и в воцарении на палатинском троне его дядюшки Клавдия[328]. При Клавдии, несмотря на всю его образованность и великое множество написанных им книг, правителе жалком и ничтожном, управление государством реально сосредоточилось в руках знаменитых в истории «великих либертинов». Здесь и тот же Каллист на первых порах, затем Нарцисс, Палант, Полибий… При Нероне, казалось, их время ушло, но потом при нём появился либертин Гелий…

Вителлий первым попытался заменить либертинов всадниками – прецедент для нашего героя! – но кратковременность его правления и трагический финал заставили забыть об этой весьма разумной инициативе. Флавии – Веспасиан и Тит – вернулись к прежней практике канцелярского управления. Домициан вновь попытался ввести всадников в императорские канцелярии, но сохраняя там и либертинов: «Некоторые важнейшие должности он передал вольноотпущенникам и всадничеству»[329]. Нерва и вслед за ним Траян вернули в центральное управление одних либертинов. Они, конечно же, и близко не могли играть при них той роли, что при Клавдии. Но это были люди квалифицированные, и даже друг Траяна, при нём наместник Вифинии, известный писатель Плиний Младший признавал их достойными всякого уважения[330]. При этом, правда, он же предупреждал императора: «Ведь ты знаешь, что слишком возвеличенные отпущенники свидетельствуют о не слишком великом государе»[331].

Кроме того, поскольку императорские либертины порой были близки к правителю государства как никто из свободнорождённых римлян, даже знатнейших из них, то это позволяло им обладать бо́льшим могуществом в делах государства, чем даже сенату[332]. Ведь как-никак либертины, даже не «великие», заведовали императорским имуществом и финансами, вели всю его переписку, возглавляли ведомство по делам провинций[333].

Надо помнить ещё одно обстоятельство: в I веке, чтобы претендовать на престол, требовалось, во-первых, родство с правящими Юлиями-Клавдиями, во-вторых – достойное происхождение, военные заслуги. Приближать слишком близко таких людей для любого царя было небезопасно. А либертины в те времена даже помышлять о Палатине не могли. Потому они были безопасны в положении «великих либертинов». Ну и высокая квалификация в делах бюрократических, личная преданность только укрепляли их позиции при дворе. Адриан, приняв решение о замене в руководстве императорскими канцеляриями либертинов на всадников, был последователен. Своих собственных вольноотпущенников он, что называется, ставил на место: «Он не хотел, чтобы его вольноотпущенники пользовались известностью в обществе и оказывали на него самого какое-либо влияние. По его словам, он ставил в вину предшествующим государям пороки их вольноотпущенников; всех своих вольноотпущенников, которые хвастались своим влиянием на него, он присуждал к наказанию. С этим связан показывающий его суровость по отношению к рабам, но почти смехотворный случай. Увидев как-то, что его раб гуляет между двумя сенаторами, он послал человека, чтобы тот дал ему пощёчину и сказал: „Не гуляй с теми, чьим рабом ты ещё можешь стать“»[334].

Впрочем, обвинения в суровости по отношению к рабам Адриан категорически не заслуживает. Именно в его правление в римском законодательстве о рабах происходит решительный, можно сказать, едва ли не революционный переворот. Исторически, как мы помним, рабы в Риме за людей не считались. Конечно, как писал Марк Порций Катон Старший, их следовало хорошо кормить, но это не отменяло того, что относились они не к людям, а к орудиям труда. Таковые, как известно, со времён Римской республики подразделялись на молчащие – собственно орудия труда, мычащие – домашний скот и говорящие – рабы. И надо сказать, вплоть до правления Адриана римское законодательство по отношению к рабам только ужесточалось. Траян после прихода к власти усилил действие указа Августа от 10 г. до Р.Х., согласно которому все рабы, проживавшие во время убийства хозяина под одним с ним кровом, подлежали смертной казни. В 57 году, в начале правления Нерона, такая суровая мера была подтверждена сенатом. Траян распространил действие этого бесчеловечного закона и на малолетних рабов[335].

Политика Адриана совершенно иная: «Он запретил господам убивать рабов и предписал судьям выносить приговор, если рабы того заслужили. Он запретил продавать без объяснения причин раба или служанку своднику или содержателю гладиаторской школы… Рабочие тюрьмы для рабов и свободных людей он упразднил… Согласно его предписанию, если господин был убит у себя в доме, следствие производилось не обо всех рабах, но только о тех, которые, находясь поблизости, могли услышать»[336].

Отдадим должное нашему герою. Ведь его милосердные в отношении рабов указы, восстанавливающие, прямо скажем, их человеческий статус, пусть и не меняющие общественный, вовсе не были вызваны какими-либо внешними причинами. Волнений рабов в Римской империи давным-давно не наблюдалось, и угрозы таковых и близко-то не было. Восстания рабов на Сицилии, подвиги Спартака в Италии были для римлян времён Адриана безнадёжно далёким прошлым, возвращение ужасов которого совершенно исключалось. Потому справедливым будет полагать политику Адриана по отношению к рабам именно проявлением человеколюбия. Человеколюбия, не принуждённого какими-либо сторонними обстоятельствами, но просто искреннего, делающего честь нашему герою. Ведь до этой поры ни один из Цезарей о чём-то подобном даже не задумывался. Адриан первый, кто гуманизировал рабское законодательство в Римской империи и сделал это по собственному почину!

Можно назвать ещё ряд постановлений Адриана, очевидно гуманистической направленности: «детям тех, чьё имущество подверглось конфискации, он оставлял одну двенадцатую часть имущества. Процессов по обвинению в оскорблении величества он не допускал. Наследств от незнакомых ему людей он не принимал, равно как и от знакомых, если у них были дети. Относительно кладов он поступал так: „если кто найдёт клад на своей земле, пусть сам и владеет им; если же на чужой – пусть даст половину владельцу земли; если на государственной, пусть разделит пополам с императорским казначейством“»[337].

Как мы видим, в неприятии «закона об оскорблении величия римского народа», в имперскую пору стремительно выродившегося в «закон об оскорблении величества» правителя державы, Адриан следовал доброму примеру Траяна. Не претендуя на чужие наследства, он избавлял богатых римлян от страхов, каковых они натерпелись в те времена, когда иные императоры – Калигула, Нерон – принуждали богачей завещать свои состояния императорам. Желание цезаря поскорее данное наследство реально обрести могло грозить его собственнику смертью. Наконец, там, где речь идёт о найденных кладах, мы видим похвальное уважение императора к частной собственности подданных. Явление, во все времена и везде достойное похвалы!

Занятно, что порой Адриан вникал в дела, для высшей власти никак не выглядевшие первоочередными. Так «он разделил бани на мужские и женские»[338]. Дело в том, что с последнего века Римской республики смешанные бани (balnea mixta) стали нормой. Правда, известно, что в так называемых Малых и Стабиевых банях имелись женские отделения, но в Центральных банях такового не было. Это, кстати, вовсе не означало нудистского характера «смешанных бань». Сохранились римские фрески, изображающие такие бани, где на мужчинах набедренные повязки, а на женщинах лёгкое одеяние, напоминающее современные купальные костюмы типа «бикини»[339]. Надо помнить и о высочайшей банной культуре римлян. Их бани никогда не были и не могли быть местом разврата. Римляне не путали их с лупанариями. Напомним, римские бани не только место, где люди мылись, принимали ванны, плавали в бассейнах, чередуя горячую, тёплую и холодную воду. В банях были специальные места для гимнастических упражнений, спортивных состязаний, для отдыха. Образованная публика использовала бани для философских бесед, диспутов, научных занятий. Римские бани-термы – это своего рода культурные центры, замечательно во всех слоях общества популярные. Разделяя их, Адриан укреплял именно их культурное значение, исключая проявление неуместных соблазнов. Кстати, есть мнение, что как раз в правление Адриана в римских банях появилось жидкое мыло. Способ его приготовления несколько позднее описал знаменитый врач Гален. Известно, что мыло знали древние египтяне, но вот Плиний Старший писал, что его изобрели галлы. От галлов и германцев оно пришло к римлянам[340].

От этих занятных деталей римского быта в правление Адриана вернёмся к наиболее значимым изменениям в политической, государственной жизни Римской империи в те годы.

Именно в правление нашего героя, именовавшегося отныне Император Цезарь Траян Адриан Август, в Риме происходят важнейшие изменения в плане развития центральных учреждений, способных взять на себя разрешение текущих дел и наблюдать за ходом местного управления[341]. Императорский совет в управлении страной постепенно должен был заменить собой многочисленный, неуклюжий, вызывавший временами недоверие императора сенат. Окончательно consistorium principis, он же consilium, полностью заменит сенат как орган высшего управления страной только в последней четверти III века, в правление императора Диоклетиана (284–305 гг.)[342]. Наряду с советом мы также видим зарождение при Адриане ведомств, зачатки будущих министерств. Либертины, как бы они ни были могущественны при том же Клавдии, оставались лишь слугами принцепса, не смея и помышлять о равенстве с магистратами, наместниками провинций. Теперь появляются государственные чиновники высшего ранга, коим цезарь как бы передоверяет часть своих текущих обязанностей. И принадлежали эти лица ко второму сословию империи – к всадничеству. Кто же они? В первую очередь это префекты претория. Разумеется, и в прежние времена иные префекты играли порой огромную роль в жизни Империи. Вспомним хотя бы печально знаменитого Сеяна при Тиберии, который единомоментно волей императора превратился из второй персоны в государстве в казнённого преступника. Но тогда это основывалось исключительно на личном доверии принцепса. Никаких очерченных полномочий у префекта не было. Формально он лишь командовал преторианскими когортами и не более того. Правда, эти когорты на деле – императорская гвардия, способная, как показала практика I века, и государственные перевороты производить, но это уже беззаконие вооружённой силы, к праву никакого отношения не имеющее. А вот современник Адриана, знаменитый юрист Помпоний приравнял преторианского префекта к должности tribune celerum царского периода римской империи или же magistri equitum республиканского периода[343]. Это означало, что, подобно тому, как начальники конницы занимали второе место при царях (tribunus celerum) и при диктаторах республиканской эпохи (magister equitum), так префект претория занимает второе место при императоре[344].

Такое расширение полномочий и усиление статуса должности префекта претория в дальнейшем, после Адриана, будет только нарастать и со временем сделает эту должность опасной и для самого императора[345]. Но это опять-таки явление не правовое…

При Адриане начинается и важнейший правовой процесс в Римской империи, который получил сильнейший толчок при Септимии Севере (193–211 гг.) и завершился при великом реформаторе Диоклетиане, окончательно заменившем изживший себя принципат новой формой правления – доминатом. Адриан первым фактически начал заменять традиционные постановления сената римского народа (senatus consulta) императорскими указами (constitutiones).

Не случайно, когда при Диоклетиане в 295 году знаменитые юристы Григориан и Гермоген начнут кодификацию императорских constitutiones, то начинаться составленный Григорианом сборник императорских указов, имевших силу закона, будет со времён царствования Адриана (117–138 гг.) и завершаться 291 годом – в царствование Диоклетиана[346].

Подобно тому, как некогда законы XII таблиц в Риме постепенно вытеснили постановления сената, так, начиная со времени правления Адриана, императорские указы стали теснить сенатус консульты[347].

Адриан провёл глубокую реорганизацию всего аппарата Империи. Сенаторы стали отныне именоваться viri clarissimi – светлейшие мужи. Были утверждены три разряда государственных служащих, каждый получил свой титул и право на определённое жалование. Высшие чиновники – viri eme nen tissimi – виднейшие мужи. Средний слой удостоился наименования viri perfectissimi – превосходнейшие мужи. Третий же слой стал именоваться viri egregii – отличные мужи. Со времени Адриана всадничество окончательно становится главным служилым сословием Империи. Императорские либертины теряют своё место в системе управления государством. Бюрократия превращается в особый социальный слой[348].

Важные перемены Адриан провёл и в управлении Италией. Его предшественник Траян подчинил городское самоуправление в Италии, а также и в провинциях надзору особых временных комиссаров, задачей которых было упорядочение местных финансов. Адриан сделал этих временных комиссаров «безвременными»[349], то есть постоянными и, более того, подготовил особый сюрприз для Италии, всё ещё бывшей привилегированной частью Империи: «Он назначил четверых консуляров судьями для всей Италии»[350]. Каждый консуляр заведовал определённым округом, исключая сам город Рим и его ближайшие окрестности[351]. Новые судьи должны были способствовать улучшению судебной системы. Возможно, так оно и произошло. Но здесь главным являлось иное: все четверо судей-консуляров были назначены волей одного человека – императора. Сенат был просто проигнорирован, что лишний раз доказывало наступление новых реалий в политической системе Римской империи. Оказывая всемерное уважение сенату, превознося само звание сенатора как высшее в государстве, не скупясь на все возможные почести как сенату в целом, так и сенаторам в отдельности, Адриан создавал новую систему власти, вернее сказать, закладывал её основы. Империя стала превращаться в бюрократическую монархию со всевластным императором во главе. Процесс этот будет долгим, он охватит полтора века после правления нашего героя и завершится только при Диоклетиане. Но нам важно, что Адриан его начал, начал успешно и сделал необратимым.

Глава VII. Пешком по Империи

В 121 году, когда царствованию императора Адриана исполнялось четыре года, была на императорском монетном дворе отчеканена специальная медаль, прокламирующая наступление новых времён в Римской империи: «Saec(ulum) aur(eum)»[352]. Значение этого события совершенно очевидно: в державе наступил «Золотой век». По представлениям эллинов, с каковыми римляне эпохи Империи все были прекрасно знакомы, а их правящий император – эллинофил, наверное, лучше всех, олимпийские боги осчастливили весь первый род людской проживанием в золотом веке. Правил тогда на небе бог Кронос-Сатурн у римлян. А люди не знали ни заботы, ни труда, ни печали. Всё у них было в изобилии, не знали они немощей и болезней, жизнь была прекрасна и безмятежна. Люди не знали зла, не причиняли друг другу обид, и не за что было испытывать к кому-либо вражду, жаждать возмездия: «Aureas prima satas est aetas, que vindice nulla!» – «Первым посеян был век золотой, не знавший возмездия!» – так писал великий римский поэт Овидий. Но век этот закончился, люди его все ушли из жизни. Серебряный век, пришедший ему на смену, уже не был счастливым. Люди, жившие в нём, не захотели повиноваться богам Олимпа, и грозный Зевс уничтожил их род на земле. Пришли на смену людям серебряного века люди века медного. Люди страшные, могучие, преисполненные гордыни и более всего на свете любившие войну. Потому-то недолог был их век. Истребили они друг друга и сошли навсегда в мрачное царство Аида. На смену им Зевс создал благородный род людской – полубогов-героев. Но и эти все погибли в кровопролитных войнах. Одни – у стен семивратных Фив, сражаясь за наследие царя Эдипа, другие – у стен Трои, где десять лет бились они с воинством царя Приама, чей сын Парис похитил прекрасную Елену, жену спартанского царя Менелая. И героев всех победила смерть. Век героев сменился веком железным – это пятый и последний век, век рода людского. Потому продолжается он для людей. В век сей недобрый боги насылают на людей тяжкие заботы. И зло, и добро посылают они людям, но смешивают их так, что зла много больше, потому оно и царит повсюду, а добро – редкое дело. Нет среди рода людского почитания родителей, верности в дружбе, братской любви, гостеприимства. Царят клятвопреступления, насилие, в чести лишь гордыня и грубая сила. Не ценят современные люди добра и справедливости, воюют друг с другом, разрушая города. А всё потому, что боги Совести и Правосудия покинули людей, взлетели на Олимп, где обитают бессмертные боги, оставив людей без защиты от зла, с их тяжкими бедами.

Такую безрадостную картину ухудшения жизни людей в железном веке дал в своей поэме «Труды и дни» великий греческий поэт-рапсод Гесиод, живший в VIII–VII вв. до Р.Х. На рубеже этих веков он участвовал в играх памяти царя Халкиды Амфидаманта и состязался с Гомером. Победителем в состязании стал Гесиод, так гласит предание. Предпочтение судьёй состязания, братом Амфидаманта царём Панедом было отдано Гесиоду потому, что он повествовал о «земледелии и мире», а не о «войнах и побоищах». Правда, позднее греки сочли Панеда образцом слабоумия, заступившись таким образом за автора «Илиады» и «Одиссеи».

Характеристики «пяти веков» греками тем не менее забыты не были. И осуждение века текущего – «железного», и тоска по веку первому – «золотому» были спутниками людей всю античную эпоху. От греков знание о «пяти веках» усвоили и римляне. Более того, эти характеристики они употребляли и по отношению к современной им эпохе. Так одна из сатир на правление преемника Августа императора Тиберия обвиняла нового правителя в том, что он положил конец «золотому веку» времён предшественника, утвердив на время своего царствования «железный век»: «Цезарь конец положил золотому Сатурнову веку – ныне, покуда он жив, веку железному быть!»[353]

На возрождение золотого века в правление Нерона возлагал надежды римский поэт I века Кальпурний Сикул:

Век золотой в безмятежном покое ко второму рождению стремится;

Сбросив пыль скорби своей, благотворная сходит Фемида

на землю;

Блистательный век соответствует юному принцепсу…[354]

Как известно, в правление Нерона «золотой век» так и не наступил, пусть и первые его пять лет получили с лёгкой руки Траяна в определении Аврелия Виктора наименование «золотого пятилетия».

Теперь Адриан недвусмысленно давал всем понять, что искомый «век золотой», некогда Гесиодом воспетый, это не что иное, как его наступившее правление. Адриан хотел казаться своим подданным «восстановителем земного шара» и его «обогатителем»[355]. Вся энергия нового императора была направлена на «мир, справедливость, равенство и мягкосердечие»[356]. Отныне вся Империя должна была ощутить его «отеческую заботу»[357]. Для этого правящий цезарь не должен был постоянно пребывать в своём дворце на Палатине и полагаться лишь на доклады, которые ему шлют легаты, проконсулы, пропреторы, прокураторы. Новый август хотел сам убедиться, увидеть своими глазами, что провинции Империи процветают, население живёт благополучно, постоянно ощущая императорскую о себе заботу. Потому Адриан просто обязан был самолично объездить все земли своей державы, чтобы принимать решения на местах после собственными глазами увиденного и услышанного от местного населения, а не по чужим сообщениям, которые могли искажать действительную картину жизни Империи.

К путешествиям Адриан привык. Вспомним, в юности он посетил родину своих предков Бетику в Испании, нёс службу в Мёзии, в Верхней Германии, жил в Греции, воевал в Дакии, наместничал в Паннонии, был легатом в Антиохии… Так что Империю он совсем неплохо представлял себе. Но тогда он не был за неё в ответе… Потому после трёх лет пребывания на Палатине принцепс отправился в своё первое большое путешествие.

О том, как Адриан посещал имперские провинции, оставили достаточно подробные обзоры римские авторы.

Дион Кассий: «Адриан объезжал одну провинцию за другой, посещая различные области и города и инспектируя все гарнизоны и крепости; при этом одни из них он переместил в более подходящие места, другие упразднил, а третьи основал заново. Он лично осматривал и вникал буквально во всё, включая не только обычные принадлежности военных лагерей (я имею в виду оружие, машины, рвы и палисады), но также и частные дела, и нужды каждого отдельного воина, как тех, кто служил рядовыми, так и их начальников, – их образ жизни, жилые помещения, привычки; и многое он изменил, исправил там, где произошли отступления от обычных порядков и проявилась склонность к излишней роскоши. Он упражнял воинов во всех видах боя, награждая одних и браня других, и учил их всему, что необходимо делать. И для того, чтобы они должным образом исполняли свои обязанности, имея перед глазами его собственный пример, он неизменно следовал строгому образу поведения, любой переход совершая либо пешим, либо верхом, и не было случая, чтобы он сел в колесницу или четырёхколёсную повозку. Ни в зной, ни в стужу он не надевал головного убора, но и среди германских снегов, и под палящим египетским небом шёл с непокрытой головой. Говоря в целом, примером своим и наставлениями всё войско по всей державе он настолько хорошо обучил и дисциплинировал, что и поныне установленные им тогда порядки являются для воинов законом службы. Именно этим в первую очередь и объясняется то, что большую часть своего правления он жил в мире с чужеземными народами, ибо они, видя его боевую готовность и не только не подвергаясь нападению, но ещё и получая деньги, не предпринимали никаких враждебных действий. В самом деле, его войска имели настолько прекрасную выучку, что всадник из числа так называемых батавов, переплыл через Истр с оружием. Видя это, варвары испытывали страх перед римлянами и, сосредоточившись на собственных делах, обращались к Адриану как к третейскому судье в своих междоусобных спорах.

Объезжая города, он также строил театры и устраивал игры, но во время этих поездок обходился без императорской пышности, ибо за пределами Рима он всегда её чурался»[358].

А вот как описывает путешествие по Империи Адриана Элий Спартиан:

«Отправившись после этого в Галлию, (после пребывания в Риме в 118–121 гг. – И.К.), он облегчил положение всех общин, даровав им разные льготы. Оттуда он перешёл в Германию. Любя больше мир, чем войну, он, тем не менее, упражнял воинов, как будто война была неминуемой, действуя на них примерами собственной выносливости. Сам среди их манипулов он исполнял обязанности начальника, с удовольствием питаясь на глазах у всех обычной лагерной пищей, то есть салом, творогом и поской по примеру Сципиона Эмилиана, Метелла и своего приёмного отца Траяна. Многих он наградил, некоторым дал почетные звания для того, чтобы они могли легче переносить его суровые требования. И действительно, он сумел восстановить поколебленную после Цезаря Октавиана – вследствие небрежности прежних государей – дисциплину, точно определив служебные обязанности и расходы и никогда никому не позволяя уходить из лагеря без уважительной причины; военных же трибунов должно было выдвигать не расположение воинов, а их заслуги. На всех прочих он оказывал влияние примером своей доблести, проходя вместе с ними в полном вооружении по двадцати миль. (32 км – И.К.) В лагерях он велел разрушить помещения для пиров, портики, закрытые галереи и художественные сады. Он часто надевал самую простую одежду, перевязь его меча не была украшена золотом, застежки военного плаща были без драгоценных камней, только его палаш заканчивался рукояткой из слоновой кости. Он посещал больных воинов там, где они были размещены на постой; сам выбирал места для лагеря. Жезл центуриона он давал только людям сильным и имевшим хорошую репутацию, трибунами он назначал только тех, у кого выросла настоящая борода, и чьи благоразумие и лета могли придать вес званию трибуна. Он не позволял трибунам брать от солдат какие-либо подарки, устранил повсюду всякие признаки роскоши, наконец, улучшил их оружие и снаряжение. Он вынес также решение относительно возраста воинов, чтобы никто не находился в лагере – в нарушение древнего обычая – будучи моложе того возраста, которого требует мужественная доблесть, или старше того, который допускается человечностью, и стремился к тому, чтобы знать воинов и, чтобы было известно их число.

Кроме того, он старался иметь точные сведения о запасах для войска, умело учитывая поступления из провинций, с тем, чтобы пополнять обнаруживающиеся в том или ином месте недостатки. Но больше, чем кто-либо другой, он старался никогда не покупать и не держать чего-либо бесполезного. И вот, когда воины, глядя на поведение государя, изменили свой образ жизни, он направился в Британию, где он произвёл много улучшений и первый провёл стену на протяжении восьмидесяти миль, чтобы она отделяла римлян от варваров»[359].

Евтропий сообщает нам, что Адриан «объездил всё государство, много строил»[360]. Аврелий Виктор об Адриане писал: «Он был весьма вынослив в труде и сам лично обошёл все провинции, отстранив толпу спутников, и при этом восстанавливал все города, укреплял в них сословия»[361].

Как мы видим, все римские историки отмечают замечательно добросовестное отношение Адриана к своим обязанностям правителя. Он, не щадя себя, пешком обходит провинции, делает всё возможное для улучшения жизни подданных, организует строительство в городах, укрепляет в них сословный строй. Здесь особо интересно следующее свидетельство Аврелия Виктора: «… укреплял в них сословия. В самом деле, наподобие военных легионов, он разделил по центуриям и когортам ремесленников, художников, архитекторов, всякого рода строителей зданий и декораторов»[362]. Так по мере своих обходов и объездов провинций Адриан, беря пример с отлично знакомых ему военных структур – центурии, когорты – впервые в римской истории создал в городах Империи профессиональные корпорации. До логического конца дело Адриана суждено было полтора с лишним столетия спустя довести великому реформатору Диоклетиану.

При нём эти корпорации станут ответственными за поступление в казну налогов с горожан[363]. В центуриях и когортах, объединяющих разные сословия и профессии горожан, можно видеть прообраз цехового строя городов Средневекового Запада.

Но особое внимание, конечно же, приковывает к себе забота Адриана об укреплении вооружённых сил Империи. От времени Траяна ему досталась армия примерно в 300 тысяч воинов – 30 легионов с вспомогательными войсками. К этому должно добавить семь тысяч преторианцев, находившихся в Риме. Не собираясь продолжать агрессивную политику Траяна, что было совершенно обоснованным и верным решением, если исходить из действительных интересов Империи, а не тщеславных амбиций подражания Александру Великому и божественному Юлию, Адриан создал чёткую систему пограничной обороны. Для этой цели легионы должны были, насколько это представлялось возможным, удерживаться в своих провинциях, отвечая за безопасность их границ и недопущение разного рода мятежей[364]. В самом начале правления Адриан произвёл ряд перестановок в расположении легионов в ряде провинций. Так, напомним, Дакия стала преторской провинцией с одним легионом X Gemina, а легион I Adiutrix, помогавший защищать вновь приобретённую провинцию при Траяне, был переведён в Верхнюю Паннонию. Тогда же XXX Ulpia легион переместили в Нижнюю Германию[365]. В 119 году началось серьёзное восстание в Британии, и потому на острове римские войска срочно нуждались в подкреплении. Поэтому легион VI Victrix был отправлен из Нижней Германии к британским берегам, а его место занял легион XXX Ulpia[366]. Таким образом мы имеем следующую картину расположения легионов по Империи в те дни, когда Адриан начал свои поездки по провинциям:

Британия: легион II Augusta (Августов), легион VI Victrix (Победоносный), легион XX Valeria Victrix (Валериев Победоносный), IX Hispana (Испанский).

Верхняя Германия: легион VIII Augusta (Августов), XXX Ulpia Victrix (Ульпиев Победоносный).

Нижняя Германия: легион I Minerva (Минервы), легион XXII Primigentia (Фортуны Первородной).

Верхняя Паннония: легион I Adiutrix (Вспомогательный), легион X Gemina (Сдвоенный), легион XIV Gemina (Сдвоенный).

Нижняя Паннония: легион II Adiutrix (Вспомогательный).

Верхняя Мёзия: легион IV Flavia Felix (Флавиев Счастливый), легион VII Claudia (Клавдиев).

Нижняя Мёзия: легион I Italica (Италийский), легион V Macedonica (Македонский), легион XI Claudia (Клавдиев).

Дакия: легион XIII Gemina (Сдвоенный).

Каппадокия: легион XII Fulminata (Молниеносный), легион XV Apollinaris (Аполлонов).

Сирия: легион III Gallica (Галльский), легион IV Scythica (Скифский), легион XVI Flavia Firma (Флавиев Стойкий).

Иудея: легион VI Ferrata (Железный), легион X Fretensis (Пролива).

Аравия: легион III Cyrenaica (Киренаикский).

Египет: легион II Traiana (Траянов), легион XXII Deiotariana (Дейотаров).

Африка: легион III Augusta (Августа).

Испания: легион VII Gemina (Сдвоенный).

Таково было местонахождение римских легионов по провинциям Империи при Адриане[367].

Но мощь римской армии заключалась не только в количестве её легионов. Важнейшим условием её силы, способности побеждать были организация и дисциплина. Дисциплине уделялось особое внимание, поскольку именно ей в укреплении боеспособности своих войск отводил столь значимую роль наш герой. И это было глубоко закономерно. Образцовая воинская дисциплина стала основой великих побед римского оружия. Ведь ни одна армия античной эпохи не смогла достичь в плане дисциплины того, чего добились римляне. Это касается даже таких доблестных воинов, как греки и македоняне. Не случайно ведь великий знаток военного дела как в греко-македонском, так и в римском мире историк Полибий признавал, что греки никогда не могли научиться истинному повиновению[368]. Потому-то римляне по праву считали дисциплину основой всех своих побед, полагали её гордостью, оплотом и вернейшим стражем своей державы[369].

Адриан сделал всё возможное для укрепления военной дисциплины в римской армии. Пожалуй, со времён Гая Мария, создавшего в конце II века до Р.Х. римскую профессиональную армию и резко повысившего уровень боевой подготовки, никто так добросовестно и так успешно не занимался этим важнейшим для любого настоящего войска делом. Адриан прекрасно понимал, что дисциплина в армии – основа всего. Прочее приложится. Боевая подготовка тогда и станет по-настоящему боевой. Потому именно в правление Адриана понятие «дисциплина» было поднято на наибольшую высоту: в римской армии как особое божество стала почитаться военная Дисциплина[370].

Об уровне боевой подготовки римских воинов свидетельствует сохранившаяся стихотворная надпись на надгробии воина по имени Соран. Это и был тот самый воин, по происхождению батав (германское племя, проживавшее на Нижнем Рейне на территории современной Голландии), которого щедро наградил Адриан за воинское умение. Он не только в полном вооружении переплыл через Дунай (служил сей доблестный воин в Паннонии, на Среднем Дунае), но также продемонстрировал исключительную меткость в стрельбе из лука и в метании копья. Надпись гласит:

Тот я, кто некогда был по всей Паннонии славен,

Первенство мне присудил Адриан, когда из Батавской

Тысячи храбрых мужей удалось мне Дуная глубины

Преодолеть, переплыв его воды при полном доспехе.

Я и стрелу на лету, как повиснет она и обратно

В воздухе падает вниз, расщеплял своею стрелою,

Да и в метанье копья ни римский воин, ни варвар

Не побеждали меня, ни в стрельбе из лука парфянин.

Увековечены здесь дела мои памятным камнем.

Видевший это пускай моим подвигам следует славным,

Мне же примером служу я сам, совершивший их первым[371].

Более всего поражает, что славный Соран в искусстве стрельбы из лука не уступал даже самим парфянам, чьи лучники заслуженно почитались как не имеющие себе равных.

Говоря же об Адриане, особо отметим его преданность своему долгу главнокомандующего римской армией. Он ведь не просто распоряжался, он жёстко контролировал и уровень дисциплины в легионах, и качество боевой выучки, сам являя пример отношения к ратному делу. Здесь перед нами отнюдь не «graeculus», это истинный римлянин, что называется, до мозга костей. Каковым наш герой, безусловно, и являлся. Интеллектуал и солдат в нём замечательно уживались, и один не мешал другому. Всё в этом императоре было органично. Менее всего власть тешила его честолюбие, служила источником наслаждения своим могуществом. Он воспринимал её исключительно как обязанность служения Империи, её могуществу, славе, безопасности и, главное, процветанию её подданных, включая все сословия и даже рабов, чьё положение он первым из всех, кто со времён Ромула правил Римским государством, сумел улучшить. При Адриане также впервые в Римской империи изменилось к лучшему и положение женщин. Их права по управлению собственным имуществом и наследством были расширены, а римскую девушку отныне нельзя было выдать замуж без её на то согласия[372].

Адриан не щадил себя. В своих путешествиях по Империи он пренебрегал бытовыми удобствами. Собственно, такое отношение к военному делу не было в Риме совсем уж в новинку. В походах подобным образом вели себя многие римские военачальники, включая таких великих полководцев, как Гай Юлий Цезарь и Тиберий Клавдий Нерон. Но Адриан пренебрегал комфортом и в мирное время, и в путешествиях по делам гражданским. Ведь его странствия по Империи были посвящены не только заботам о состоянии войск, уровне в них дисциплины, качестве боевой подготовки, прочности и обустроенности укреплений. Ничуть не менее Адриан стремился жёстко контролировать и общее состояние провинций, состоятельность их администраций, компетентность таковых и, пожалуй, даже особенно проявлял заботу о судопроизводстве[373].

Для римского общества, похоже, такой образ правления казался необычным. Поэт Флор счёл его даже достойным сатиры[374].

Звучала эта сатира-эпиграмма так:

Ego non Caesar Esse,

Ambulare per Britanos,

Scythicas pati Pruinas.

Цезарем быть не желаю,

По британцам всяким шляться,

(По германцам) укрываться,

От снегов страдая скифских…

Адриан на Флора не обиделся и немедленно ему ответил своей эпиграммой:

Ego nolo Florus Esse,

Ambulare per Tabernas:

Latitare per pupinas,

Culices pati Rotundas.

Флором быть я не желаю,

По трактирам всяким шляться,

По харчевням укрываться,

От клопов страдая круглых[375].

Такой вот занятный обмен добродушными стихотворными колкостями между императором и его подданным. Если поэт Флор – это Луций Анней Флор (70–130 гг.), современник Адриана, то такой обмен эпиграммами неудивителен. Ведь Флор автор не только краткой истории Римской империи[376]. Флор, возможно, написал также поэму об Адриане. Да, в своё время он воспел решимость Траяна вернуться к завоевательным войнам: «лишь при Траяне народ империи вновь напряг свои мускулы, и вспыхнули надежды, что, вопреки всеобщему ожиданию, старость империи зазеленела возвращённой юностью»[377]. Но как человек умный, глубокий, великий патриот Римской империи, что было совершенно естественно для высококультурного римлянина той эпохи, Флор не мог не оценить мудрости проводимой Адрианом политики. Тем более что был Флор поклонником основателя Принципата – Август являлся его кумиром[378]. Политика же Адриана после очевидного провала восточного похода Марка Ульпия Траяна выглядела благоразумным возвращением не столько к практике нелюбимого сенаторами Тиберия, сколько к заветам Августа. Потому Адриан мог восприниматься достойным литератором, историком и поэтом как Август новейших времён. Отношение к политическому курсу преемника Траяна Флор выразил следующим своим умозаключением: «Важнее удержать провинцию, чем её завоевать, труднее удержать провинцию, чем её завоевать, добытое силой удерживается законностью»[379].

Такие слова были, что называется, бальзамом на сердце Адриана. Ведь это была чётко изложенная суть его политики. И что особенно важно, Флор подчёркивал важность законности для сохранения Империей своих обширных и таких разных владений в таких непохожих друг на друга землях. Адриан, уделяя исключительное, как мы помним, внимание судопроизводству как в центре державы, так и в провинциях, не мог в этих словах не увидеть одобрения своего политического курса. Потому справедливо считать Флора не просто человеком эпохи Адриана, но и представителем, а лучше сказать, её идеологом[380]. Взаимной симпатии между двумя интеллектуалами, чему, как мы видим, вовсе не мешает разница в статусе, мог способствовать и интерес Флора к географическим описаниям. Он был близок и понятен императору-путешественнику[381].

Однако для того, чтобы эта единственно разумная в то время и в том положении, в каком находилась Римская империя, политика успешно осуществлялась, требовались дисциплина и послушание от всех слоёв населения державы: сенаторов, всаднического сословия, военных, чиновников[382]. В армии Адриан и должной дисциплины, и должного повиновения добился. Более того, армия сама признала эти требования необходимым условием своего существования. Потому никогда ещё римские воины не несли свою нелёгкую службу так ревностно и так непритязательно, как во времена просвещённой монархии Адриана[383].

Перейдём теперь к конкретным мероприятиям принцепса по укреплению границ Империи. Для Галлии, куда император направил стопы в первом своём путешествии, важнейшим был, разумеется, германский лимес (рубеж) – граница с опасными, не раз уже причинявшими римлянам серьёзнейшие неприятности варварскими племенами. Вспомним только гибель в Тевтобургском лесу трёх легионов Квинтилия Вара, потерю, казалось, недавно обретённых и вроде бы даже закреплённых благодаря походам Тиберия земель между Рейном и Альбисом (Эльбой). И хотя походы Германика, а затем и Домициана против германцев провозглашались в Риме победными, и даже триумфы по этим поводам справляли, менее опасной рейнская граница принципиально не становилась. Отдельные успехи, к примеру, война Траяна (тогда ещё наместника Верхней Германии) с хаттами, носили характер локальный, общей картины римско-германских отношений не изменили и рейнскую границу безопасной не сделали.

Адриан, дабы реально упрочить границу с варварами зарейнскими, начал строить по лимесу действительные укрепления. Он на лимесах отделил территории варваров от римских владений вбитыми в землю большими кольями, скорее, даже брёвнами, вверху заострёнными и связанными между собой наподобие стенной ограды[384]. Так римское пограничье с германцами превращалось в сплошную пограничную баррикаду, снабжённую, естественно, необходимыми проходами. Сначала была укреплена граница по Нижнему Рейну. Это позволило Адриану сократить войско в провинции Нижняя Германия всего лишь до двух легионов – в веке предыдущем там стояло четыре легиона. Здесь теперь остались только легион I Минервы, во главе которого Адриан впервые исполнял командные обязанности легата, и XXX Ульпиев Победоносный легион, сформированный при Траяне. Такие же засеки, как на Нижнем Рейне вскоре появились и на верхнегерманской границе[385].

Обустроив рейнскую границу Галлии с германскими племенами, Адриан отправился в Британию, крупнейшую заморскую провинцию Римской империи. Её безопасность также внушала императору немало опасений. Они были связаны как с непокорёнными северными соседями римских владений на острове, так и с положением внутри провинции, где римляне уже не раз сталкивались с кровавыми мятежами, подавление каковых требовало от Империи немалых усилий. Последнее восстание вспыхнуло на острове совсем недавно, уже в правление самого Адриана, в 119 году, и для подавления мятежников пришлось перебрасывать силы с континента. Должно быть, именно тогда прибыл в Британию VI Victrix (Победоносный) легион из Нижней Германии[386]. Правда, это было временное перемещение частей легиона в Британию. Подавив мятеж, он отправился на свою постоянную стоянку на Нижнем Рейне. Но в Британию ему ещё предстояло вернуться…

Британия была одной из двух больших провинций, завоёванных римлянами в послеавгустовскую эпоху. «Честь» её завоевания досталась, пожалуй, самому далёкому от войн и воинственности императору Клавдию. А первым из римлян обратил внимание на этот остров и высадился на нём, как бы подготавливая почву для грядущего завоевания, Гай Юлий Цезарь. Это произошло ещё в 55 г. до Р.Х.: «Хотя лето уже подходило к концу, и в этих местах ввиду северного положения Галлии зимы наступают рано, однако Цезарь решил предпринять поход в Британию, так как знал, что почти во все войны с Галлией оттуда посылались подкрепления нашим врагам; если бы даже остаток лета оказался недостаточным для ведения регулярной войны, то он все-таки считал очень полезным для себя хотя бы только вступить на этот остров, познакомиться с его населением и добыть сведения о его местностях, гаванях и удобных для высадки пунктах»[387].

Цезарь вторгался в Британию дважды: в 55 и 54 гг. до Р.Х.[388]. Покорить Британию ему не удалось. Впрочем, такой цели он перед собой и не ставил. В своём описании острова, его богатств, занятий и обитателей он отметил высокую плотность населения, изобилие у него скота, занятие земледелием. Из богатств острова Цезарь выделил хождение золотой монеты, наличие олова, недостаток железа и отсутствие меди[389]. Интерес вызывает географическое описание Британии, добросовестно сделанное славным полководцем: «Остров имеет форму треугольника, одна сторона которого расположена против Галлии. Один ее угол, где лежит Кантий и куда пристают почти все корабли, приходящие из Галлии, обращён на восток, а другой, нижний, на юг. Эта сторона имеет в длину около пятисот миль. Другая, западная сторона, обращена к Испании; в этом направлении лежит Иберния; как полагают, она вдвое меньше Британии: она находится на таком же расстоянии от Британии, как Британия от Галлии. На полпути лежит остров по имени Мона; полагают, что там же есть и ещё несколько небольших островов; о некоторых из них многие писатели сообщают, что там во время зимнего солнцеворота тридцать суток продолжается ночь. Но мы в своих расспросах таких сведений не получали и только на основании точных измерений посредством водяных часов видели, что ночь там короче, чем на материке. Длина этой стороны, по мнению вышеупомянутых писателей, семьсот миль. Третья сторона обращена на север; против неё нет никакой земли, но её угол обращён главным образом к Германии. Она простирается будто бы на восемьсот миль в длину. Таким образом, весь остров в окружности имеет две тысячи миль»[390].

Самым удивительным в этих подсчётах Цезаря является то, что он достаточно точно определил размеры острова, используя письменные источники и, очевидно, многочисленные устные сообщения. Собранная Цезарем информация была важным итогом его похода в Британию и должна была помочь его соотечественникам завоевать вновь открытый остров[391].

Размеры острова не могли не впечатлить римлян. Они были таковы, что многим не верилось, что вообще может быть такой большой остров. По площади он превосходил все острова родного римлянам Средиземноморья и практически не уступал самой Италии. Да и население Британии было немалым.

Преемникам Цезаря, однако, долго было не до Британии. Августу хватало кровопролитнейших войн в Германии, Паннонии и Далмации. Тиберий к расширению Империи не стремился, полагая, что она уже находится в достаточных для себя пределах, да и с заветом Августа он был согласен, ибо жестокие войны конца правления основателя Принципата пали как раз на его плечи. Гай Цезарь Калигула внезапно озаботился идеей покорения гигантского острова и даже учудил забавную военную демонстрацию на континентальном берегу пролива, отделяющего Британию от Галлии. Римские военные машины метали снаряды в морские волны, что, по мысли полубезумного цезаря, должно было смутить дух варваров на британском берегу, до коего, впрочем, были десятки миль, и бритты никак не могли оценить грозных намерений Гая. Чем-то это напоминает порку персами по приказу царя Ксеркса бурных вод Геллеспонта (Дарданелл), когда они снесли построенный для переправы в Европу понтонный мост. Эффект одинаковый, хотя чувства Ксеркса понятнее. Как известно, после «избиения» волн легионеры, по повелению Гая, собирали на побережье раковины. Занятие для воинов бессмысленное, хотя эстетически может быть и развивающее… Сам Калигула преподнёс его как «сбор» добычи Океана, которую он шлёт Капитолию и Палатину[392]. Единственным практическим результатом похода Калигулы к берегам Ла-Манша стало возведение по его повелению высокой башни-маяка, подобного знаменитому Фаросскому маяку в Александрии, который ночью своим огнём указывал бы путь кораблям[393]. Была ли та башня воздвигнута и какова её судьба – неведомо. Руины её не сохранились.

Комическое описание Гаем Светонием Транквиллом обстоятельств «британского похода» Калигулы не помешало тем не менее ряду солидных исследователей отнестись к этому событию достаточно серьёзно. Есть мнение, что в известной степени Калигулу повторил Наполеон, наградивший солдат знаменитого Булонского лагеря, с коими он надеялся в три дня «стать хозяином Лондона и Лондонского банка», орденами Почётного легиона за несостоявшийся поход. Есть и истолкование бестолкового похода Калигулы как отправной точки в решимости римлян Британию всё-таки завоевать[394].

Ждать завоевателей из континентальной Европы островитянам оставалось действительно недолго. Три года спустя четыре римских легиона полного состава с вспомогательными частями – около сорока тысяч солдат – высадились на юге Британии. Командовал армией Авл Плавций, ранее бывший наместником в Паннонии. Военные действия пошли успешно. Многочисленные, но крайне плохо вооружённые и не имеющие понятия о правильном военном строе варвары не могли устоять против римских легионов, пусть и сражались доблестно и даже отчаянно. Для Клавдия поход в Британию был не только военной, но и политической необходимостью – все римляне должны были убедиться, что на Палатине царствует настоящий император, брат славного Германика и племянник великого полководца Тиберия. Да и как справлять триумф, без коего цезарь – не цезарь? Потому Клавдий самолично отправился на театр военных действий. Путешествие из Рима на берега Темзы и возвращение оттуда заняли в целом около полугода. Причём непосредственно там, где шла война, в Британии, доблестный потомок великих воителей – Друза Старшего, Германика и Тиберия – провёл всего-то шестнадцать дней. Но дело сделано: император Клавдий принял участие в победоносной войне!

Отдельно отметим, что в этой кампании неожиданно отличился тридцатитрёхлетний Флавий Веспасиан. До этого он бесславно побывал на должности эдила в Риме, за что был справедливо издевательски наказан Гаем Калигулой, повелевшем тогу никудышного магистрата извалять в грязи, а за пазуху ему под тунику набить всякой мусорной дряни, каковой по его вине заросли римские улицы. Покорность Флавия Калигулу позабавила и карьере его не повредила. А вот при Клавдии в Британии Веспасиан обнаружил немалый военный талант. Особо отличился он при завоевании острова Векстрис – нынешнего острова Уайт близ южного побережья Великобритании.

К концу 43 года завоевание Британии римскими войсками было завершено. Все четыре легиона построили постоянные лагеря, началось освоение этих земель. Постепенно римские владения продвигались на север большого острова, что местное население в восторг не приводило. Сопротивление захватчикам было неизбежно, потому «великое восстание», как его называют британские историки, на рубеже 50–60–х годов стало скорее закономерным, нежели отдельными обстоятельствами вызванным событием[395]. Толчком к «великому восстанию» явилась финансовая политика прокуратора провинции Ката Дециана, который своими откровенно грабительскими действиями по отношению к населению провинции справедливо отождествлялся историками с печально знаменитым наместником Сицилии в позднереспубликанскую эпоху Гаем Верресом[396]. Но злодеяния Верреса были изобличены Марком Туллием Цицероном, и наместничество его бесславно завершилось. Потому Рим и не столкнулся, наверное, с третьим Сицилийским восстанием. А вот Кат Дециан Британию до всеобщего вооружённого протеста довёл. Толчком к восстанию стал грабёж царского дворца племени иценов. При этом царица Боудика была высечена, а её дочери изнасилованы римлянами[397]. Вот как представил Боудику на страницах своей «Римской истории» Дион Кассий: «Но более всего к возмущению и войне против римлян подвигла туземцев Боудика, британская женщина царского рода, обладавшая отнюдь не женским умом, которая была признана достойной начальствования и взяла на себя всё военное руководство. Собрав войско почти в сто двадцать тысяч человек, она поднялась на возвышение, сделанное из земли на римский манер. Обладала она статью величавой, обликом грозным, взором пронизывающим, голосом грубым; густые ярко-рыжие волосы ниспадали ниже пояса; на шее было у неё огромное золотое ожерелье; поверх развевающейся туники надет плотный плащ, скреплённый застежкой. Она всегда одевалась подобным образом»[398].

Поведя своё многочисленное войско на римлян, Боудика поначалу добилась немалых успехов. Дело в том, что наместник Британии Гай Светоний Паулин, назначенный таковым в 58 году, с войсками выступил на северо-запад провинции, дабы присоединить к ней остров Мону (совр. Англси близ северо-западной оконечности Уэльса). Благодаря этому бритты захватили три римских города, успевших вырасти в Британии менее чем за два десятилетия после её завоевания: Камулодун (совр. Колчестер), Веруламий (совр. Сент-Альбинс) и Лондиний (совр. Лондон)[399].

У бриттов и лично у Боудики и её царственных дочерей были самые серьёзные основания люто ненавидеть римлян. По словам римских историков, повстанцы расправлялись с завоевателями самым безжалостным образом. Тацит писал: «Известно, что в упомянутых мною местах (Камулодун, Веруламий, Лондиний – И.К.) погибло до семидесяти тысяч римских граждан и союзников. Ведь восставшие не знали ни взятия в плен, ни продажи в рабство, ни каких-либо существующих на войне соглашений, но торопились резать, вешать, жечь, распинать, как бы в предвидении, что их не минует возмездие, и заранее отмщая себя»[400]. Дион Кассий более подробен в описании жестокостей британцев к римлянам: «Они творили самые бесчеловечные и ужаснейшие зверства: благороднейших и красивейших женщин вешали обнажёнными, отрезали у них груди и пришивали к их устам так, чтобы казалось, будто они поедают их; потом насаживали тела своих жертв на острые колья, пронзавшие их насквозь по всей длине. Все эти бесчинства сопровождали они жертвоприношениями, трапезами и распутством в различных святилищах своих богов, более же всего в священной роще Андаты. Так они именуют богиню победы, которой поклоняются с наибольшим усердием»[401].

Тем временем войска Гая Светония Паулина, узнав о случившемся на юге провинции столь грандиозном мятеже, быстрым маршем двинулись его подавлять. В решающем сражении, если, конечно, верить Публию Корнелию Тациту, сошлись двести тридцать тысяч варваров, которых возглавляла разъезжавшая на колеснице Боудика, поместившая впереди себя своих дочерей – именно так царица изображена на своём памятнике, стоящем на одной из набережных Темзы в современном Лондоне – и «четырнадцатый легион с вексиллариями и подразделениями вспомогательных войск из размещённых поблизости – всего около десяти тысяч вооружённых»[402].

Поверить в подлинность такого соотношения сил, что и говорить, мудрено. Численность римских войск под командованием Гая Светония Паулина, вне всякого сомнения, подлинная. Примерно столько и могло быть легионеров с вексиллариями (сверхсрочнослужащими в легионе), а также ауксилиариями – вспомогательными войсками. Но двести тридцать тысяч бриттов! За всю римскую историю предшествующих времён потомки Ромула с такими вражескими полчищами не сталкивались. Куда до войска Боудики и кимврам, и тевтонам, и мятежным паннонцам с далматинцами, коих Светоний исчислил несколько более двухсот тысяч! Против тех, впрочем, был послан Тиберий с пятнадцатью легионами, а здесь… один единственный легион против двадцатитрёхкратно превосходящего врага! Но самое удивительное – это финал сражения. Римляне побеждают, истребив восемьдесят тысяч врагов и потеряв каких-то четыреста человек! Похоже, знаменитое правило «sine irа et studiо» – «без гнева и пристрастия» – великому историку здесь изменило. При подобном соотношении сил такой исход сражения и столь удивительное соотношение потерь выглядят чистой фантазией. Конечно, британцы были много хуже вооружены, не обучены, не знали военного строя, но они были крепки физически, отважны и пылали ненавистью к врагу.

Тем не менее очевидно следующее: «великое восстание» было подавлено, Боудика, потрясённая поражением, покончила с собой, приняв яд. Британцы на время успокоились. Из примечательных событий последующих десятилетий (восстание под предводительством Боудики произошло в 59–61 годах) выделим наместничество на острове тестя великого историка Публия Корнелия Тацита Гнея Юлия Агриколы.

Став наместником не столь давно бунтовавшей островной провинции, Агрикола, человек умный и дальновидный, постарался привлечь население провинции к Риму путём обустройства вверенных ему земель. В Британии в годы его наместничества (77–84) велось активное градостроительство, прокураторов типа Ката Дециана там более быть не могло, так что жизнь населения стала много благополучней, не было более и таких чудовищных оскорблений местной знати. Особо важным представляется то, что Агрикола большое внимание уделял политике постепенной романизации провинции путём прежде всего распространения римского образования. Вот что писал об этой деятельности тестя глубоко почитавший его зять: «Рассчитывая при помощи развлечений приучить к спокойному существованию людей, живущих уединённо и в дикости, и по этой причине с готовностью берущихся за оружие, он частным образом и вместе с тем оказывая поддержку из государственных средств; превознося похвалами усердных и порицая мешкотных, настойчиво побуждал британцев к сооружению храмов, форумов и домов, и соревнование в стремлении отличиться заменило собой принуждение. Более того, юношей из знатных семейств он стал обучать свободным наукам, причём природную одарённость британцев ценил больше рвения галлов, и те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия. За этим последовало и желание одеться по-нашему, и многие облеклись в тогу. Так мало-помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам. И то, что было ступенью к дальнейшему порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными, образованностью и просвещением»[403].

В то же время Агрикола разорял народы, проявлявшие непокорность или агрессивность, строил укрепления на границе и даже предпринял попытку завершить покорение всего острова, вторгшись в независимую от Рима Каледонию (совр. Шотландия). Здесь он одержал блистательную победу в битве при горе Гравпий, а его флот впервые в истории обогнул северную оконечность Британии и даже привёл к повиновению римлянам население нескольких островов.

К сожалению для будущего римской Британии, наместничество Гнея Юлия Агриколы вскоре после победы над каледонцами у горы Гравпий завершилось. Новые легаты достойно продолжить курс своего предшественника не сумели, а может, и не пожелали. Потому ко времени прибытия Адриана в Британию после посещения им Галлии и укрепления границ с германцами по Рейну положение в этой островной провинции вовсе не выглядело благополучно. Восстание 119 года, для подавления которого пришлось перебрасывать через пролив войска с континента, многозначительно об этом свидетельствует. Да и каледонцы уже забыли урок, данный им Агриколой. Потому северная граница римских владений в Британии представлялась отнюдь не безопасной. Убедительным подтверждением этого является то, что пишет о прибытии в Британию Адриана Элий Спартиан: «он направился в Британию, где он произвёл много улучшений и первый провёл стену на протяжении восьмидесяти миль, чтобы она отделяла римлян от варваров»[404]. В историю это грандиозное сооружение, пересекавшее всю Британию от берегов Ирландского моря до побережья моря Северного, вошло под справедливым названием «Адрианов вал»[405]. Восемьдесят римских миль – это сто двадцать восемь километров. Протяжённость от залива Солуэй-Ферт в Ирландском море до впадения реки Тайн в Северное море[406]. Вал был защищён с обеих сторон крепостными сооружениями. Вдоль вала шла настоящая военная дорога[407]. С севера эту дорогу прикрывала мощная стена с первоначальной высотой в 16 футов (4,8 м) и 8 футов (2,4 м) толщиной[408]. Стена была облицована массивными каменными глыбами, промежуток между которыми заполняли известью и бутом. Перед стеной был вырыт внушительный ров – более 34 футов (10,2 м) шириной и не менее 9 футов (2,7 м) глубиной[409]. С южной стороны военную дорогу защищали две земляные насыпи (валы), между которыми находился ещё один достаточно глубокий ров. Между отделанной камнем стеной и земляными валами на самой дороге находились лагеря римских когорт. Это были самостоятельные оборонительные крепости, расположенные в пределах мили (1,6 км) друг от друга и имевшие ворота по всем четырём направлениям. Дополняли эти крепости лагеря когорт – меньшие крепости, имевшие ворота только на север и юг и находившиеся на расстоянии слышимости человеческого голоса друг от друга[410]. Такое протяжённое укреплённое сооружение требовало не менее 10–12 тысяч солдат в качестве постоянного гарнизона. Крепости и поддерживающие их башни тянулись на 40 римских миль (64 км)[411]. Особо важно подчеркнуть следующее: было бы упрощением рассматривать «Адрианов вал» и сопутствующие ему многочисленные форты и башни как исключительно оборонительные сооружения, хотя эта их направленность выглядит наиболее очевидной. Как оборонительные они противостояли врагам с севера – непокорным и непокорённым каледонцам. Эти сооружения защищали также от нападения с юга, каковое можно было ожидать в случае мятежа от уже как бы покорённых и покорившихся бриттов. Здесь вполне можно согласиться с Теодором Моммзеном, что колоссальное сооружение, возведённое римскими легионерами по повелению Адриана, «представляло в дальнейшем базу военных операций в Северной Англии. Оно не являлось пограничным валом в собственном смысле»[412]. В настоящее время археологические исследования «Адрианова вала» продолжаются. О проведении таковых и их результатах в 2024 году был снят историко-документальный фильм «Тайны истории. Адрианова стена» (https://ok.ru/ video/1984311921236).

Преобразования, проводимые Адрианом в римской армии на континенте, коснулись и римских легионов, находившихся в Британии. Среди них тоже получил широкое распространение введённый императором культ Дисциплины, Дисциплины Августы – Disciplina, Disciplina Augusti. Справедливо замечание, что: «Дисциплина была необходимым условием Победы и сильнейшим связующим звеном всей Римской империи в целом»[413]. В Британии сохранилось немало посвящений «Дисциплине Августе» и начало берут они, естественно, со времени правления Адриана[414].

Известно, что именно римская армия на покорённых землях являлась главной и наиболее дееспособной силой романизации завоёванной страны. Отсюда и усилия Адриана по укреплению вооружённых сил на острове, усиление легионов за счёт вспомогательных войск – ауксилиариев. В итоге при нём в Британии располагалось по-прежнему три легиона – около 15 600 воинов, а численность всех вооружённых сил Империи на острове достигла 53 тысяч человек[415].

Адриан не ограничивался в Британии опорой только на вооружённые силы. Зная и, конечно же, одобряя просветительскую политику Гнея Юлия Агриколы в годы его наместничества в провинции, Адриан продолжал проводить такую политику просвещённой романизации уже на своём, императорском уровне. Безусловно, это должно было способствовать большему её успеху. Не случайно Теодор Моммзен писал: «При Адриане Британия изображается как область, завоёванная галльскими учителями, и уже остров Фуле толкует о том, как бы нанять для себя профессора»[416]. Остров Фуле – легендарный остров античных преданий, который располагался где-то в северных морях, к северу от Британии. О нём принято было рассказывать самые невероятные вещи. Сохранился в пересказе константинопольского патриарха Фотия (IX век) роман писателя, современника Траяна и Адриана Антония Диогена «Удивительные приключения по ту сторону Фуле»[417].

Сначала школьными учителями в Британии были италийцы, затем их дополнили римляне из Галлии и романизированные галлы, но позднее на этот далёкий от Средиземноморья остров явились и греки. У Плутарха есть сообщение о том, как он беседовал с неким греком, уроженцем города Тарса в малоазийской Киликии, возвращающимся из Британии, где он обучал местных жителей греческому языку[418].

Воскрешение Адрианом политики Гнея Юлия Агриколы в Британии было и своевременным, и благоразумным, и, прямо скажем, вынужденным одним, но крайне обидным для всей Римской империи обстоятельством. Именно в это время исчезают упоминания о IX Испанском легионе. Это был один из самых славных легионов всей римской армии. Скорее всего, был он основан около 55 года до Р. Х. Помпеем Великим. Своё название получил от Августа за достойное участие в Кантабрийских войнах 29–9 годов до Р.Х., завершивших завоевание римлянами Испании. В начале правления Тиберия легион сражался в Северной Африке с мятежным Такфаринатом. В 43 году в составе армии, предназначенной для завоевания Британии, впервые появился на острове. Воевал достойно. Был отозван в Германию, где участвовал в кампании Домициана против хаттов. Вернулся в Британию, под началом Агриколы бился с каледонцами в славном сражении при горе Гравпий… и вот исчез![419]

С этим легионом однажды уже случилась серьёзная неприятность, когда во время восстания Боудики в 60 году молодой и безрассудный легат Петиллий Цериал потерпел жестокую неудачу в столкновении с бриттами: «Победители-британцы, выйдя навстречу шедшему на выручку Камулодуна легату девятого легиона Петиллию Цериалу, рассеяли его легион, перебив всех пехотинцев; сам Цериал с конницей ускользнул в лагерь и укрылся за его укреплениями. Устрашённый этим разгромом и ожесточением провинции, которую его корыстолюбие ввергло в мятеж, Кат переправился в Галлию»[420].

Поражение Цериала – единственное пятно на безупречной и до, и после него репутации этого славного легиона[421]. Что же с ним всё-таки случилось? Почему после 122 года его имя исчезает из истории римской армии?

Известно, что до 108 года IX Испанский легион стоял в Эбораке (совр. Йорк в Англии), где его легионеры возвели крепость. Позднее он переместился севернее, в район современного Карлайла на севере Англии, где и оставался до своего исчезновения[422]. Римская крепость здесь была важнейшей военной базой римлян, уступавшей только самому Эбораку, столице провинции Британия[423]. До позднего лета 122 года легион, очевидно, был в полном порядке. Адриан в это время находился в провинции, и при нём никаких трагических событий с римскими легионами в Британии не происходило, а если бы что и случилось, император немедленно принял бы самые решительные действия по отмщению. Получается, что IX Испанский легион исчез либо вскоре после отбытия Адриана на континент, либо он исчез ещё ранее…

Есть версия, что злосчастный легион погиб в 119 году во время мощного восстания бриттов, для подавления которого римлянам пришлось направлять подкрепления с берегов Нижнего Рейна…[424] В таком случае понятна переброска в Британию VI Победоносного легиона из Верхней Германии. Тогда получается, что IX Испанский легион после подавления мятежа не вернулся в Германию, а так и исчез на Альбионе…

Обнаруженные в последние десятилетия археологические, эпиграфические, нумизматические данные свидетельствуют о том, что со 113 до 120 года некоторые части IX легиона, предположительно вексиллиарии, находились на Нижнем Рейне, где они замещали части, переброшенные на восток для участия в походе Траяна на Парфию. По окончанию войны они, очевидно, вернулись в Британию, а на Рейне вновь расположились те, кто до 113 года был там постоянно дислоцирован…

Существуют и иные мнения о судьбе IX Испанского легиона. Многие историки полагают, что он был переброшен на Восток, где впоследствии погиб в боях с мятежными иудеями во время восстания Бар-Кохба в 132–135 годах…[425] Есть и такая версия: IX легион был переведён на Нижний Рейн, а оттуда переброшен на Восток, в Киликию[426]. А после окончания войны в Иудее был перемещён в Каппадокию[427]. Тогда именно он мог быть легионом, погибшим в начале правления императора Марка Аврелия в 161 году в Армении в сражении с армией парфянского царя Вологёза III[428]. Но там, скорее всего, погиб XXII Дейотаров легион…[429]

Всё-таки наиболее убедительными представляются версии гибели IX Испанского легиона в Британии. Первый вариант: легион был уничтожен в результате внезапного для римлян восстания бриттов. Такую версию в своё время отстаивал ещё Теодор Моммзен[430]. Второй вариант, наиболее убедительно изложенный австралийским антиковедом Стивеном Дандо-Коллинзом: вожди каледонских племён после отъезда Адриана из провинции предложили легату IX легиона подписать новый договор, согласно которому они готовы были принять на определённых условиях римское подданство. Легат, напрасно хитрым варварам доверившись, неосторожно устремился в глубь независимой от Рима Каледонии и угодил в засаду, где весь его легион и он сам погибли. Известно имя одного уцелевшего трибуна-латиклавия – Луций Норвий Сатурнин. Он стал таковым в легионе в 121 году. Но после 122 года его карьера приостановилась и возобновилась только после смерти Адриана[431].

122 год, когда Империя лишилась одного из своих тридцати легионов, что не могло не быть сильнейшим ударом для Адриана, принёс ему и личные печали. В возрасте всего лишь 52 лет скончалась Помпея Плотина, вдова Траяна, женщина, сыгравшая в жизни нашего героя совершенно особую роль. Настояв на его женитьбе на Вибии Сабине, чему Траян, как мы помним, противился, она ввела его в семью принцепса окончательно. Без этого его будущее вряд ли стало бы таким, каким мы его знаем, пусть и был он родственником императора, двоюродным его племянником. Не будем судить Плотину за очевидно близкие отношения с Публием, ибо известное пристрастие Траяна к мальчикам могло вынуждать её искать любви вне официального супружеского ложа. При этом ведь все внешние приличия она тщательно соблюдала, и в глазах римлян Траян и Плотина выглядели просто образцовой семейной парой, воплощением традиционных, истинно римских семейных ценностей. Не будем полагать это ловким притворством, лицемерием. В её положении сие было исполнением государственного долга. Да и делам государства была она никогда не чужда. Достаточно вспомнить её упрёки Траяну по поводу злоупотреблений прокураторов в провинциях, что заставило принцепса вмешаться и, насколько это оказалось возможным, коррупционные явления обуздать[432]. Сопровождала Плотина супруга и в его военных походах. Так что свой долг императрицы она исполняла достойно. Траян, лишивший её естественных радостей семейной интимной жизни, не вправе был судить женщину, полюбившую другого мужчину.

Плотине Адриан был обязан и включением в качестве легата в свиту Траяна во время его Парфянского похода. Как легат важнейшей провинции Сирии, отвечающий за снабжение воюющей в Месопотамии армии, и, кстати, отменно очередной раз с порученным непростым делом справившийся, он был на виду. А наместничество в Антиохии подтверждало его статусность, почему усыновление выглядело обоснованным. Наконец, она с помощью тёщи Адриана Матидии и бывшего опекуна Аттиана просто блестяще провела саму операцию усыновления то ли с умирающим, то ли с уже испустившим дух Траяном. Не решись она на этот, по сути, весьма рискованный, не лишённый авантюрности шаг, кто знает, что случилось бы с Римской империей, умри Траян, не назвав наследника. Да и много ли было бы шансов у Адриана против претендентов, один из которых, к примеру, был в расцвете военной славы и не просто только что отличился в жестоких боях, но и располагал легионами? Плотина спасла Рим от очередной гражданской войны и, самое главное, сделала правильный выбор с позиции защиты подлинных интересов державы. Ведь к этому времени основные ресурсы в провинциях уже были исчерпаны, положение крайне обострилось[433]. Сам Траян, будучи человеком крайне импульсивным, увлёкшимся военными авантюрами, явно не осознавал, что его военные походы решительно подрывают жизненные силы Империи[434]. А окажись власть в руках кого-либо из его соратников-полководцев, где гарантия, что тот не возжелал бы реваншироваться за провал Месопотамской кампании и не попробовал бы вновь повести легионы «по завету Цезаря и по пути Александра»?[435]

Так что решимость и умелые действия Плотины обеспечили Римской империи мирный переход власти к указанному преемнику, и преемник этот оказался человеком, более всего подходящим для царствования в сложившейся ситуации. Как здесь не согласится с величайшим антиковедом XX века Михаилом Ивановичем Ростовцевым, что «ни один цезарь, как мы ещё увидим, не понимал потребностей империи лучше, чем Адриан»[436].

Главное, что это всё своевременно поняла Помпея Плотина, потому и обеспечила уходящему в царство мёртвых супругу наилучшего преемника! Адриан, конечно же, понимал, чем он обязан Плотине. Потому воздал должное её памяти. Напомним: когда тремя годами ранее скончалась почитаемая им тёща Матидия, он повелел воздвигнуть в её память храм, сенат причислил покойную к богам, а сам Адриан произнёс на её похоронах речь, в каковой воздал должное умершей как воистину замечательному человеку. Ушедшей из жизни Помпее Плотине Адриан воздал исключительные почести[437]. Девять дней он носил по ней траур, сочинил в память о ней несколько гимнов. Само собой, покойная августа была причислена к богам, а в родном её городе Немаус (совр. Ним во Франции) был воздвигнут храм, необыкновенно красивый. Элий Спартиан писал о нём как о «базилике удивительной работы»[438].

Дион Кассий приводит следующие слова, которые Адриан сказал, узнав о смерти своей великой благодетельницы: «Хотя она просила меня о многом, ей ни в чём не было отказа»[439]. При этом славный историк не удержался от не лишённого язвительности комментария: «Этим он хотел сказать только следующее: она просила только о том, что не обременяло меня и не давало повода для возражений»[440].

Похоже, Дион Кассий здесь несправедлив. Адриан искренне почитал Плотину, знал, чем он ей обязан, и не мог быть циничен по отношению к её памяти.

В собственной семье в этом же году Адриана ждали малоприятные известия. Получив таковые, он «сменил префекта претория Сентиция Клара и государственного секретаря Светония Транквилла, а также многих других за то, что они тогда держали себя на половине его жены Сабины более свободно, чем это было совместимо с уважением к императорскому двору»[441]. К этому сам рассерженный муж-император добавил, что «со своей женой он развёлся бы из-за её угрюмости и сварливости, если бы он был частным человеком»[442]. Получается, что, подобно Траяну, старавшемуся в глазах римлян выглядеть добрым семьянином и любящим мужем, Адриан жил, сохраняя брак с нелюбимой Вибией Сабиной, пусть и выбрала её ему Плотина, дабы не подать дурного примера подданым. Правда, сами подданные, во всяком случае, те из них, кто не лишён был страсти к злоязычию, вели разговоры о любовных связях Адриана с замужними женщинами, добавляя при этом, что «даже по отношению к своим друзьям он не сохранял порядочности»[443].

Каков был уровень «неуважения» Сентиция Клара и славного автора «Жизни двенадцати цезарей» к Вибии Сабине на её половине Палатинского дворца и что там было решительно несовместимого с должным для подданных почтением к императорскому двору – осталось неизвестным. Были ли вышеуказанные высокочиновные лица, прямо скажем, любовниками тоскующей по мужской любви императрице, так как Адриан вниманием её не баловал, пусть и по иной причине, нежели Траян Плотину, – прямых свидетельств об этом нет. Более того, поскольку источник называет не только два имени очевидных виновников излишне свободного поведения в покоях императрицы (не обязательно в спальне!), но и говорит о неких «многих других», то здесь не может быть речи о любовных похождениях Сабины в отсутствие путешествующего по Империи пешком императора. Ведь в противном случае она удостоилась бы славы Мессалины… Но по адресу Вибии Сабины ни один источник никаких сведений, обвиняющих её в склонности к развратному поведению, не сообщает. Да и сам нелюбящий супруг упрекал свою половину лишь в угрюмости и сварливости, каковые, что мы уверенно можем сказать, были лишь следствием его собственного к ней отношения. В легкомыслии, тем более в склонности к любовным похождениям за спиной у мужа Адриан Сабину ни разу не упрекнул. Не в чём было, значит.

Разжалованые префект и секретарь покинули Палатин и сам Вечный город – название это, столь лестное Риму, ввёл, кстати, сам Адриан. Но никаких неприятностей, кроме этой, с ними не случилось. Правда, о дальнейшей их судьбе сведений тоже нет, но если бы она была печальной, то уж это точно стало бы известно.

Почтив память Плотины и наведя порядок в той половине императорского дворца на Палатинском холме, что находилась в ведении супруги, Адриан продолжил свои странствования по Империи. Как мы уже убедились, отнюдь не непоседливость и страсть к путешествиям определили столь удивительный для римского императора способ управления державой. Конечно, наш герой был человеком замечательно любознательным и духовные его интересы не могли не требовать личного знакомства с землями управляемой им Империи, с их удивительными природными и рукотворными достопримечательностями. Да, он легко переносил тяготы и неудобства столь подвижного образа жизни и даже находил в нём удовольствие[444]. Но истинной целью Адриана, что более чем убедительно явствует из его предыдущего пребывания в Карпато-Дунайских землях в первые месяцы правления, и в Галлии, и на германской границе по Рейну, и в Британии, было стремление лично обозреть свою державу, узнать её проблемы на местах, разобраться во всех деталях и тогда уже постараться успешно всё разрешить.

Теперь путь Адриана лежал в Испанию. Территорию Империи, совсем ему не чужую, хотя провёл он в ней в своей юности совсем немного времени – не более года. Но это была родина его предков, а город Италика, уроженцами которого они были, заодно являлся и родным городом Марка Ульпия Траяна. Зиму 122–123 годов Адриан провёл в Тарраконе, центре провинции Тарраконская Испания. Она же Ближняя Испания, где римляне утвердились ещё в 197 г. до Р.Х. после победоносной II Пунической войны. Тарракон, центр провинции, находился на землях современной Каталонии. В этом городе Адриан восстановил храм Августа.

В Тарраконе он провёл своего рода съезд представителей всей Испании – в город съехались люди, представлявшие римские владения на всей территории Иберийского полуострова. Речь, очевидно, шла как о положении дел в этих обширных и многонаселённых землях, так и об их обязательствах перед центральной властью Империи. Любопытно, когда речь зашла о новом наборе в армию, то именно уроженцы родины его отца – Италики – первыми, пусть и в шутливых выражениях, от него отказались. Представители прочих городов, вдохновлённые примером жителей родины предков императора, отказались даже очень решительно[445]. Адриан в такой ситуации счёл за благо не настаивать и не стал злоупотреблять своей монаршей властью. В итоге он принял «благоразумное и осторожное решение»[446].

Поездка в Испанию едва не стала для Адриана роковой: «В это время он подвергся немалой опасности, но вышел из положения не без славы; когда он гулял в саду под Тарраконой, раб его хозяина с мечом в руках яростно бросился на него. Адриан задержал его и передал подбежавшим слугам; когда было установлено, что он сумасшедший, Адриан, ни на кого не сердясь, велел отдать его на лечение врачам»[447].

Ничего не скажешь, Адриан проявил себя наидостойнейшим образом. Обезоружить и задержать вооружённого и яростно нападавшего преступника – для этого надо обладать немалой силой, ловкостью и мужеством. Уметь отличить безумца от злонамеренного убийцы – это дать восторжествовать справедливости. Сумасшедший отправлен на лечение к врачам в дом умалишённых, а тот, на кого совершено это опасное покушение, реально жизни его грозившее, проявляет великодушие и ни на кого не сердится. Пример достойный! Ранее многие императоры казнили немало людей по обвинению в замысле покушения на жизнь свою… Здесь император никого не наказывает при покушении действительном.

Надолго в Испании Адриану задержаться не пришлось. Известия из Мавритании заставили его принять решительные меры против настойчиво мятежных мавров[448]. Вот когда императору мог бы пригодиться доблестный Лузий Квиет, уроженец тех мест, так славно при Траяне командовавший великолепной мавританской конницей в дакийских кампаниях. Увы, сей блистательный воитель уже несколько лет пребывал в царстве мёртвых, в каковом оказался не без воли Адриана…

Театр военных действий на сей раз не ограничивался лишь западными, прилегающими к Атлантике землями Мавритании. Близость римской Испании, родной предкам Адриана Бетики, вдохновила мавров и они решились даже на вторжение в неё[449].

Больших успехов мятежники не достигли. Адриан действовал быстро и решительно – как всегда! Мятеж был подавлен. Адриан покинул Испанию, не побывав, кстати, в родном городе предков – Италике. Возможно, он был задет решительным отказом жителей от военного набора, да ещё и в комической форме высказанным. Так или иначе, Испанию, крупнейшую западную провинцию Римской империи, Адриан более не посещал. Отныне важнейшие его дела сосредоточились в восточных землях державы[450].

На Восток Адриана настоятельно призывали ставшие известными римлянам намерения вновь обретшего после походов Траяна на Парфию царскую власть в Парфии Хосрва перейти Евфрат и вторгнуться в римскую Сирию. Императору удалось военное столкновение, казавшееся уже неизбежным, предотвратить мирными переговорами. Это делает честь Адриану – дипломату, что для правителя Империи никак не меньшее достоинство и просто необходимое качество, чем полководческий дар. Последний, как мы помним, у Адриана был. В знак полного примирения и личного уважения к царю Адриан освободил из плена и вернул Хосрову его дочь, захваченную в царском дворце при взятии Ктесифона легионами Траяна. Золотой трон парфянских царей, в том же дворце римлянами захваченный, он почему-то вернуть позабыл. Должно быть, как истинный эстет Адриан слишком высоко ценил красоту этого дивного изделия и поэтому не смог с ним расстаться. Хотя Хосрову дал обещание трон возвратить… Что ж, для человека греческой цивилизации слово, данное варвару, пусть и царю, не было нерушимым. У римлян с этим было много строже, но в нашем герое здесь, похоже, взыграла эллинская половина его сложной натуры.

На Востоке Адриан пробыл до следующего года. Посетил Пальмиру и Антиохию. В Пальмире император-эстет непременно должен был полюбоваться и, конечно же, восхититься изумительной красоты храмом местного семитского божества Бэла или Баала, возведённым здесь в царствование Тиберия в 32 году. Храм классически олицетворял собою слияние древневосточной и античной культур, в данном случае их архитектурных стилей. Слияние, начавшееся в эпоху эллинизма, наступившую после завоевания Александром Македонским Персидского царства Ахеменидов, и продолжившееся после перехода Ближнего Востока под власть Рима. В его облике слились две строительные культуры: планировка храма была традиционно ближневосточной, как и других храмов семитских божеств, а вот его фасады, украшенные высокими колоннами, напоминали знаменитые храмы Греции и Рима. В Пальмире же Адриан мог видеть построенный в 115 году алтарь ханаанскому божеству Баалшамину. Возможно, тогда уже и решился вопрос о возведении отдельного храма и этому божеству. Таковой будет построен спустя семь лет – в 131 году. Это нам известно из надписи на греческом и арамейском языках на колонне, где был установлен бюст Агриппы, благодетеля храма. Спустя пять лет после первого посещения Пальмиры Адриан вновь побывает здесь в 129 году и осмотрит строительство храма.

Антиохией, где он не так давно исполнял обязанности легата провинции Сирия, принцепс на сей раз остался недоволен. Местные жители перестарались с разного рода шутками в его адрес, многие из которых показались императору несправедливыми и потому обидными. Говорили, что он за неуместный злой юмор так невзлюбил антиохийцев, что даже задумывал административное для города наказание: от Сирии он возжелал отделить Финикию, чтобы «Антиохия не называлась метрополией стольких городов»[451]. Благо, эмоциями своими Адриан управлять умел, и дробления провинция Сирия избежала.

Из Антиохии император двинулся на запад, пересёк горы и долины Малой Азии, достиг Вифинии, самой западной области полуострова, прилегающей к Пропонтиде – Мраморному морю. Здесь, в городке, именуемом Клавдиополем, у него произошла одна из самых знаменательных встреч в его жизни: он познакомился с юношей удивительной красоты – Антиноем. Как выглядел Антиной – нам хорошо известно, ибо сохранилось множество его статуй, скульптурных портретов, рельефов с его изображением. Из этого следует неопровержимый вывод, что изначально число их было просто огромным[452]. Художники изображали Антиноя благородным греческим юношей, символом классического эллинизма. Его не портили даже некоторая полноватость и грустный взгляд[453]. Со времени их первой встречи и до самой своей гибели в 130 году в Египте Антиной всюду сопровождал Адриана.

Что же за отношения связывали сорокавосьмилетнего Адриана и юного Антиноя, который был на тридцать четыре года его моложе? При кажущейся, на первый взгляд, очевидности: Адриан в преддверии пожилого возраста пошёл по неверному пути Траяна и внезапно увлёкся красвцем-отроком, так ли это? Всё-таки неожиданная метаморфоза для человека, с юных лет известного своими любовными похождениями. Он сам любил женщин, был ими любим, наконец, в нём нашла своё утешение Помпея Плотина, угнетённая пристрастием мужа-императора к мальчикам…

Вообще-то в греческом, эллинистическом мире однополые страсти пороком не считались. В иных случаях в них видели даже неожиданные достоинства. К примеру, в Беотии существовал так называемый священный отряд из трёхсот отборных воинов, получавших от города Фивы всё необходимое для их содержания, вооружения и обучения и стоявших гарнизоном в крепости Кадмея[454]. Как писал Плутарх, «некоторые утверждают, что отряд был составлен из любовников и возлюбленных»[455]. Славный автор «Сравнительных жизнеописаний» приводит и своего рода обоснование, оправдывающее столь неожиданный способ формирования воинского подразделения: «Говорят, что Иолай, возлюбленный Геракла помогал ему в трудах и битвах. Аристотель сообщает, что даже в его время влюблённые перед могилой Иолая приносили друг другу клятву в верности. Вполне возможно, что отряд получил наименование „священного“ по той же причине, по какой Платон зовёт любовника „боговдохновенным другом“»[456]. Далее Плутарх ссылается на известный ему некий рассказ о том, что вплоть до битвы при Херонее в 338 г. до Р.Х., когда македонский царь Филипп II восторжествовал над эллинами и Эллада принуждена была смириться перед Македонией, отряд этот слыл непобедимым, а в злосчастной для греков битве с македонянами погиб весь до последнего человека[457].

Невольно приходит в голову занятная мысль: вот если бы в Беотии вместо Фив и Орхомена вдруг оказались бы Содом и Гоморра, то правящие беотархи совсем бы не расстроились: ведь теперь можно было бы создать не только «священный» отряд из трёхсот воинов, но и целую многотысячную фалангу из однополых любовников.

Далеко не все греки, однако, считали подобные связи нормой жизни. Великий философ, современник Траяна и Адриана Дион Хрисостом (Златоуст) в одной из своих изданных речей судил любителей «забав» с мальчиками крайне жёстко. Таковых он однозначно называл распутниками: «Разве распутники удержатся от совращения и развращения юношей и станут соблюдать ту границу, которую ясно поставила сама природа? Разве, испытав все возможные способы удовлетворения своей похоти с женщинами, они, пресыщенные наслаждениями, не станут искать иных форм разврата, более острых и беззаконных? Соблазнять женщин – даже свободнорожденных – и девушек оказалось делом легким и не требующим большого труда от охотника, который выходит на эту охоту, владея богатством; тот, кто поведет осаду даже против самых уважаемых женщин и против дочерей уважаемых отцов, используя уловки Зевса и неся в руках золото, никогда не потерпит неудачи. А что произойдет дальше, ясно всякому – ведь мы видим так много подобных случаев. Человек, ненасытный в своих страстях, не встречая отпора и сопротивления на этом поприще, начинает презирать легкий успех и любовь женщин, слишком просто достающуюся ему и по-женски нежную, и переходит к погоне за юношами; ему хочется опозорить тех, из кого впоследствии выйдут судьи и военачальники, и он надеется испытать с ними какой-то новый вид наслаждения, более труднодостижимый; он уподобляется любителям вина и пьяницам, которые долго и непрерывно пили несмешанное вино, уже не хотят пить его и искусственно возбуждают жажду потогонными средствами, солеными и острыми кушаньями»[458].

Насколько под эти жёсткие характеристики подходит связь Адриана с Антиноем? С одной стороны, известный образ его жизни с юных лет, упрёки, что он и в зрелом возрасте не гнушался соблазнять замужних женщин, жён даже своих друзей, вполне могут свидетельствовать о пресыщении любовными похождениями и потому поиске новых видов наслаждения, каковыми могло стать как раз увлечение юными отроками. Антиной, которому в то время было то ли четырнадцать, то ли тринадцать лет, как раз для этого мог подойти. Должно быть, исходя из подобной логики, Аврелий Виктор пишет: «Отсюда пошли дурные слухи, что он развращает юношей и воспылал бесславной страстью к Антиною»[459]. И Дион Кассий называет Антиноя «возлюбленным Адриана»[460]. Впрочем, без тени осуждения. Элий Спартиан допускает неоднозначность трактовки связи Адриана и Антиноя: «Об Антиное идет разная молва: одни утверждают, что он обрёк себя ради Адриана, другие выдвигают в качестве объяснения то, о чём говорит его красота и чрезмерная страсть Адриана»[461]. Далее он же указывает об Адриане: «В наслаждениях он был неумеренным»[462]. А возвращаясь к свидетельству Аврелия Виктора, отметим, что он указывал и на тех, кто не обвинял Адриана в разврате, но полагал его отношения с Антиноем выражением благочестия и религиозности[463].

Связь Адриана и Антиноя волнует историков и по сей день[464]. Достойно изумления, что при крайней скудости первоисточников этому событию посвящены целые книги![465] Существует и объяснение высокого чувства Адриана к Антиною с точки зрения эстетического подхода, любви к красоте юноши без тени развратных помыслов: «Своеобразной данью любви к греческому искусству была благосклонность Адриана к своему рабу-греку Антиною, юноше поразительной красоты; для императора-эстета он был живым воплощением идеала чистой гармонии»[466].

Глава VIII. Посвящённый в таинства

Из малоазийских провинций Империи Адриан перебрался на Балканы. Здесь он продолжил свою политику градостроительства: основывались новые города, поощрялось и поддерживалось развитие уже сложившихся городских центров. Должно быть, именно в эту поездку Адриана по балканским владениям Рима во Фракии был заложен город его имени – Адрианополь. Град сей начал быстро развиваться и вскоре стал одним из важнейших городских образований во всём балканском регионе. С ним будут связаны многие значимые исторические события. Через два с половиной столетия именно под Адрианополем римлянам суждено будет потерпеть одно из самых ужасных поражений в своей истории: армия императора Валента II (364–378 гг.) была наголову разбита полчищами готов, а сам владыка римлян погиб в бою. Ещё одна знаменитая битва случится под этим городом уже в Средневековье. В 1205 году объединённое войско болгар, влахов и половцев разгромило здесь крестоносцев Латинской империи, возникшей в 1204 году на руинах поверженной IV Крестовым походом Византии. А ещё полтора века спустя, в 1362 году, турки-османы захватили Адрианополь и переименовали его в Эдирне. Это название город носит и поныне в составе уже Турецкой республики. Впрочем, в Европе его вплоть до XX века официально продолжали именовать Адрианополем.

Посетил Адриан и прекрасно знакомую ему Дакию, где он обрёл настоящий военный опыт и прославился в боях за столицу царства Сармизегетузу. Помня об этих значимых для себя жизненных испытаниях, он о новом римском городе, возникшем на месте дакийского, проявлял немалую заботу, способствующую его процветанию. При Адриане там уже проживало от 25 до 30 тысяч римских граждан[467]. Если Траян, истребляя даков, повелел бывшую столицу ненавистного ему Децебала именовать Colonia Dacica или Colonia Ulpia Traiana (забыть прежнее название!), то Адриан великодушно вернул городу северофракийское имя. Новый римский город не отрёкся от дакийского названия, каковое ныне звучало весьма пышно: Colonia Ulpia Traiana Augusta Sarmizegetuza[468].

В Дакии Адриан повысил статус новых городских поселений. Напока и Дробета получили статус муниципий – городов с правом на самоуправление и римским гражданством для его жителей. Дабы укрепить римские рубежи на востоке провинции, где в Восточных Карпатах и за ними проживали непокорные и недружественные Риму родственные дакам северофракийские карпы (название гор, получившееся от их имени – Карпаты – сохранило память об этом племени навсегда), Адриан расселил там ветеранов легионов и основал город, получивший истинно римское имя – Ромул[469]. Это были земли на стыке современных румынских исторических областей Трансильвании и Молдовы. Сохранились также военные дипломы о предоставлении достойным воинам, нёсшим службу в Дакии, римского гражданства. Так военный диплом от 20 июня 120 года удостоверял, что Адрианом пожаловано римское гражданство воинам из отряда лучников, уроженцам сирийского города Пальмиры Гамасею, сыну Алапафа, и Барицию, сыну Мала[470]. Другой диплом от 22 марта 129 года предоставлял, согласно воле Адриана, римское гражданство некоему Евпатору, сыну Евмена, а также его сыновьям Евпатору, Евмену и Фразону, а также дочери Филопатре. Сам доблестный Евмен-старший служил в кавалерийской але, набранной в соседней с Дакией Иллириии, но родом был из Малой Азии, из города Себастополиса в провинции Понт[471].

Из Дакии путь нашего героя лежал в так же хорошо ему знакомую Паннонию. Здесь он даровал права муниципия основанному римлянами на Дунае городу Акванкуму. Ныне на его месте находится правобережная часть венгерской столицы Буда[472]. Зиму же 124–125 годов Адриан провёл в своей любимой Греции.

Здесь, в Афинах, он совершил освящение храма Юпитера (Зевса) Олимпийского и алтаря в свою честь[473]. Заслуги Адриана перед Грецией оценил Павсаний, писатель и географ II века, автор славного «Описания Эллады», написанного им вскоре после правления Адриана. У Павсания не могло быть цели польстить покойному императору, он просто честно описал то, что было сделано им для эллинского мира: «Император Адриан … который был в высшей степени почтителен к богам и более всех старался о благоденствии своих подданных. Ни в какую войну он не вступал по своей воле … а сколько он построил новых храмов и сколько украсил старых своими пожертвованиями и приношениями, сколько одарил эллинских городов и сколько одарил обращавшихся с просьбами варваров, всё это изложено в надписи, находящейся в Афинах в храме Всех богов»[474].

А вот как описал Павсаний деяния Адриана в Афинах: «Храм Зевса Олимпийского и замечательную его статую соорудил император Адриан. Эта статуя замечательна не величиною – другие статуи так же велики, а родосские и римские колоссы ещё больше, – но она сделана из золота и слоновой кости, и, если принять во внимание её величину, сделана с бо́льшим искусством. Перед входом в храм стоят два изваяния Адриана – два из фасосского мрамора, два из египетского, а перед колоннами медные изваяния его от всех городов, которые Афины называют своими выселками. Всё место, занимаемое этим храмом, составляет в окружности около четырёх стадий и переполнено статуями, потому что здесь поставлены статуи Адриана от каждого города; но афиняне превзошли все города замечательным колоссом, который воздвигли позади храма»[475].

Храм Зевса Олимпийского имел многолетнюю историю до того, как завершение его строительства взял в свои руки Адриан. Его возведение ещё в далёком VI веке до Р.Х. начал выдающийся правитель Афин тиран Писистрат. Ему, кстати, человечество обязано записью и изданием полных текстов гомеровских поэм «Илиады» и «Одиссеи». Храм стали созидать на месте, где стояли древние святилища Девкалиона – эллинского прототипа библейского Ноя. Писистрат, как все правители-тираны, был не лишён честолюбия и возжелал построить не просто храм главе олимпийских богов Зевсу-громовержцу и тучегонителю, но самый грандиозный в эллинском мире храм, который затмил бы все известные грекам чудеса света, включая почитавшийся непревзойдённым храм Артемиды. Но завершить столь блистательно задуманное строительство Писистрату не удалось, как и последующим поколениям афинян. Даже в эпоху Перикла храм не был достроен. Великая честь завершения строительства храма Зевса Олимпийского выпала на долю нашего героя. Уже за одно это он был бы достоин благодарной памяти потомков. Изобилие его статуй у храма – не проявление его тщеславия, но благодарность греков человеку, Элладу облагодетельствовавшему. Вспомним, эллинофил Нерон подарил Греции свободу от налоговых тягот, но при этом вывез в Рим множество произведений искусства обожаемой им Эллады, как-то не задумываясь, что, по сути, обкрадывает Грецию, лишний раз грекам напоминая, что римляне – владыки мира, а греки – всего лишь подданные. Адриан же… Не зря ведь написал Павсаний: «Афины, столь сильно опустошённые… вновь расцвели при императоре Адриане»[476].

Грекам было за что чтить нашего героя, ведь «от Адриана остались и другие сооружения в Афинах: храм Геры и Зевса Панеллиния и храм всех богов, в котором самое замечательное – сто двадцать колонн из фригийского мрамора, портики и стены тоже из фригийского мрамора. Там же есть палата с вызолоченным потолком и обделанная алебастром, украшенная статуями и картинами. Есть и гимнасий имени Адриана, имеющий сто колонн из ливийского мрамора»[477].

Благодарность жителей была столь велика потому, что принцепс не просто строил новые здания в Афинах, он построил новый город – Афины Адриана. Он примыкал к старому городу – городу легендарного Тесея. Оба города, отныне составляющие город единый, разделяла арка, поставленная горожанами в 131 году в честь императора-благодетеля. Триумфальная римского типа арка – греки триумфальных арок не знали, ибо не было у них никогда и самих триумфов – была поставлена на дороге, которая вела из старого города Плаки (он же город Тесея) в новый город, Адрианополь, город Адриана. Слияние воедино древнего эллинского города, знаменитейшего в Элладе, с новым, римским городом, построенным по воле императора, – вот ещё одно воплощение идеала Адриана, греко-римского культурного единства.

Арка имела немалую высоту, достигая 18 метров. Особое значение придавалось двум надписям. Одна из них, выбитая со стороны Акрополя, гласила: «Это город Афины, древний город Тесея». А с противоположной стороны, обращённой к городу новому, римской эпохи, было выбито следующее: «Это город не Тесея, а Адриана»[478].

Но Адриан создал не только новые Афины. Он создал и новую Грецию. Эллада была слишком дорога ему, чтобы он оставил её в роли обыкновенной провинции Империи. Потому он попытался дать грекам то, чего они так и не сумели создать даже в самые блистательные времена своей истории – союз объединённой Греции. Этой благородной цели служило и возрождение олимпийской идеи. В учреждённом в 125 году Панэллении-Панэллинском союзе – появились свои собственные общегреческие игры. Так Адриан создавал общеэллинское национальное объединение. То, чего Эллада сама не смогла создать «в своей юности, она получила теперь в старости из щедрых рук императора»[479].

Разумеется, ни о каких политических правах вновь учреждённого Панэлления и речи быть не могло. Впрочем, и сами эллины об этом давно уже не мечтали, понимая совершенную невозможность государственного возрождения Эллады. Тем более что эти государства в своё время так погрязли в братоубийственных войнах, что тосковать о славных, разумеется, но бессмысленно кровавых временах не приходилось. Лишив новых подданных права разорять друг друга бесконечными войнами, Римская империя дала им благосостояние, какого они до той поры не знали[480]. А при императоре-эллинофиле греки не испытывали недостатка во всём том, что давали им золото Империи и благоволение принцепса[481]. Адриан гарантировал жителям Афин регулярную поставку хлеба за государственный счёт, чем приравнял столицу Аттики к столице Империи. И это было не просто возвеличивание самого знаменитого города Эллады, но, по сути, одно из воплощений космополитических идей Адриана[482]. Ведь кто в первые века Новой эры вёл самое активное строительство в Афинах? Бывший царь Коммагены Антиох, правитель Иудеи Ирод, а в описываемую нами эпоху – римлянин Адриан, заложивший целый город «Новые Афины»[483]. Да, здесь строились великолепные здания, но, как жёстко заметил в своё время Теодор Моммзен: «Торговля и промышленность в Афинах прекратились; для общины в целом и для отдельных граждан остался только один цветущий промысел – нищенство»[484]. Величайший немецкий антиковед, конечно же, сгустил краски. Снабжение города бесплатным продовольствием за счёт государства едва ли справедливо полагать превращением его граждан в вульгарных нищих-побирушек. Но то, что древний сей град приобрёл решительно новый облик, несомненно.

Разумеется, Адриан осыпал благодеяниями не одни Афины, не одну лишь Аттику. В этот свой период он объездил всю Грецию, и во многих местах Эллады по его распоряжению велось строительство. Оценить труды Адриана в масштабах всей Греции нам поможет замечательный гид – Павсаний, автор «Описания Эллады». Так он сообщает, что в соседней с Аттикой Мегаре древний храм Аполлона, изначально сооружённый из кирпича, по повелению Адриана был полностью перестроен и приобрёл беломраморный облик[485]. По его же повелению дорогу из Мегар в Коринф, ранее доступную лишь для пешеходов, сделали широкой и удобной для проезда, даже если бы встретились две повозки[486]. Сам Коринф благодаря заботам Адриана решил все проблемы с водоснабжением. «Водоёмов по всему городу сделано много, так как помимо того, что город вообще богат проточной водой, император Адриан устроил водопровод, идущий из Стимфалийского озера. Особенно заслуживает обозрения водоём у статуи Артемиды: тут находится Беллерофонт, и вода течет из копыта его коня Пегаса»[487]. Беллерофонт – один из величайших героев греческих мифов. По поручению царя Ликии Иобата он победил грозное чудище Химеру, порождение Тифона – стоглавого чудища и полузмеи Эхидны. Химера была спереди львом, сзади – драконом, а в середине – горной дикой козой. Из трёх её пастей извергался огонь, губивший всех, кто к ней приближался.

Только обладатель крылатого коня Пегаса мог одолеть Химеру. С помощью богини Афины Беллерофонт сумел овладеть крылатым Пегасом и уничтожил своими меткими стрелами Химеру. Об этом предании напоминал коринфянам водоём у статуи Артемиды.

Из Коринфа проследуем в златообильные Микены, где некогда царствовал Агамемнон, предводительствовавший ахеянами под Троей, где и погиб от руки своей неверной жены Клитемнестры. Там же, вдохновлённый своей сестрой Электрой, брат её Орест отомстил за отца, убив и мать, и её любовника Эгисфа. Близ Микен, в пятнадцати стадиях от города, находился священный участок Герейон (стадия – 177 м), посвящённый богине Гере – покровительнице брака, супруге грозного Зевса. Святилищу этому Адриан пожертвовал сделанного из золота и из блестящих драгоценных камней павлина, ибо птица эта почиталась как посвящённая Гере[488].

Не мог, разумеется, обойти своим вниманием Адриан и славную Олимпию в Элиде на севере Пелопоннеса. Здесь его тщанием была построена для кораблей новая искусственная гавань[489]. В Олимпии же Адриану от имени всех городов, входивших в Ахейский союз, была воздвигнута статуя из паросского мрамора. Ранее, впрочем, такая же статуя была поставлена в честь Траяна, но от имени всех эллинов[490].

Особо почтил Адриан Мантинею в области Аркадия в центральном Пелопоннесе. Ведь это была родина предков Антиноя[491]. Как мы помним, отрок-красавец был родом из города Клавдиополь, который ранее носил название Вифиния, одноимённое с областью, а его жители считались потомками переселенцев из Аркадии, уроженцев Мантинеи[492].

Для греков, особенно беотийцев, фиванцев, этот город был знаменит как место битвы, где фиванец Эпаминонд погиб в бою со спартанцами[493]. При македонском господстве Мантинея утратила своё историческое имя. Когда в годы малолетства Филиппа V (жил в 238–179 гг. до Р.Х.; царствовал в 221–179 гг. до Р.Х.) опекуном его был Антигон III Досон, выказывавший особое расположение к эллинам Ахейского союза, мантинейцы в числе прочих многочисленных выражений ему почтения переименовали свой город, назвав его Антигонат[494]. Адриан, почтения к памяти македонских гегемонов Эллады не испытывавший, счёл справедливым вернуть древнему городу, месту великой битвы 362 года до Р.Х. и родине предков своего любимца Антиноя его историческое имя. Так в Аркадии вновь появилась Мантинея. Но не только возвращением исконного имени Адриан почтил этот город.

Близ стен Мантинеи возвышается гора Алесион (гора Блуждания). Так её назвали в память о блужданиях богини Реи, дочери Урана и Геи, супруги Кроноса и матери богов Зевса, Посейдона, Аида, Гестии, Деметры и Геры… Согласно преданию, здесь она блуждала перед тем, как отправиться на Крит, где в пещере горы Дикты родила Зевса. Роща, росшая на горе, носила имя богини плодородия Деметры, а у края горы был воздвигнут храм бога Посейдона Гиппия – покровителя коней. С храмом была связана древняя легенда: его строители, дабы лишить людей доступа сюда, протянули перед входом шерстяную нить. Некий Эпит, сын Гиппофая, пренебрёг запретом и, перерезав нить, вошёл в запретное святилище. Тотчас он ослеп из-за морской волны, посланной Посейдоном и ударившей ему в глаза, а вскоре и умер[495].

Ко времени посещения Мантинеи Адрианом от этого храма оставались одни руины. Император распорядился построить новый храм вокруг развалин старого. При этом, с почтением относясь к древнему преданию, он велел поставить специальных надсмотрщиков над строителями, дабы никто из работавших не вошёл в древний храм и не тронул его развалин[496].

Не мог не проявить заботы Адриан и об области Фокида в Средней Греции. Ведь там находилось святилище Аполлона в Дельфах, знаменитое своим оракулом. Потому в городе Абы по повелению Адриана был возведён храм в честь Аполлона. Посетил император и место, где некогда стоял фокидский город Гиамполь. Его сожгли войска царя Ксеркса во время своего вторжения в Элладу в 480 г. до Р.Х. После изгнания персов город был отстроен, но в 346 г. до Р.Х. он вновь подвергся разрушению. На сей раз виновником этого стал македонский царь Филипп II. Тогда, согласно так называемому Филократову миру, увенчавшему десятилетнюю Священную войну, в каковой за контроль над священными местами Фокиды сражался ряд греческих государств с нарастившей свою военную мощь Македонией, Фокида оказалась в сфере влияния Филиппа II. По его требованию Гиамполь в числе других крепостей был разрушен до основания, а его население расселено по окрестным деревням. Позднее город не восстанавливался, и ко времени посещения этих мест Адрианом там оставались только площадь старинной формы, и Булевтерион (Дом совета), небольшое здание и театр недалеко от ворот, которые некогда вели в город[497]. Адриан велел построить здесь галерею, получившую его имя и имя бога Аполлона, которому она была посвящена[498].

Заботила Адриана не только архитектура. Он также внёс поправки в конные состязания, традиционно проводившиеся в Элладе на играх. Так, узнав, что «рысистый бег» – состязания в конном беге – был отменён на Немейских и Истмийских состязаниях, Адриан ввёл его вновь у аргивян (население города Аргоса и области Арголиды на северо-западе Пелопоннеса) во время зимних Немейских игр[499].

В Северной Греции, в Фессалии, Адриан проявил большую заботу о восстановлении сухопутных дорог[500].

Императору важно было показать эллинам, что он человек, Элладе и её древним обычаям совсем не чуждый. Потому, прибыв в Грецию, он был допущен к высшей степени посвящения в таинства[501]. Элий Спартиан об этом поступке Адриана пишет: «…по примеру Геркулеса и Филиппа принял посвящение в элевсинские таинства. Он выказал большое благоволение к афинянам и был председателем на их состязаниях. И в Ахайе, говорят, было отмечено, что во время священнодействий все бывшие с Адрианом появлялись невооружёнными, тогда как вообще многие присутствовавшие имели при себе ножи»[502].

Адриан не был первым римлянином, посвящённым в Элевсинские таинства. Первым из потомков Ромула в Элевсинских мистериях после должного посвящения принял участие Луций Корнелий Сулла. Это случилось в 85 году до Р.Х., во время первой войны Рима с Митридатом VI Евпатором, когда армия Суллы победоносно овладела Афинами, изгнав из Аттики войска понтийского царя[503]. Что двигало Суллой? Он, будучи прекрасно образованным римлянином-интеллектуалом, разумеется, отлично знал греческую культуру. Находясь в Аттике, он из естественной любознательности возжелал ознакомиться со знаменитым действом. Эллинофилом он не был, божественную сторону мистерий едва ли воспринимал всерьёз. По цинизму со славным полководцем, а в будущем диктором Рима, едва ли кто мог бы сравниться за все двенадцать с лишним веков римской истории от Ромула до последнего римского императора Ромула Августула (475–476 гг.). И это своё качество, находясь с армией в Аттике, Сулла в полнейшей мере продемонстрировал. Когда не хватало леса для постройки и починки осадных машин, «Сулла принялся за священные рощи: он опустошил Академию, самый богатый деревьями пригород, и Ликей.

Нуждаясь в больших деньгах для ведения войны, Сулла не оставил в покое и святилища Эллады, посылая то в Эпидавр, то в Олимпию за прекраснейшими и ценнейшими из приношений. Даже дельфийским амфиктионам он написал, что сокровища бога лучше было бы перевезти к нему, у него-де они будут целее, а если он и воспользуется ими, то возместит взятое в прежних размерах»[504]. Когда же Суллу посвятили в Элевсинские таинства, то «он (наверное, Луций Корнелий так понимал благодарность – И.К.) забрал себе библиотеку теосца Апелликона, в которой были почти все сочинения Аристотеля и Теофраста, тогда ещё мало кому известные»[505].

Вторым римлянином, принявшем в Элевсине посвящение, был Гай Юлий Цезарь Октавиан. В отличие от Суллы наследника божественного Юлия на это подвигло важнейшее событие в его жизни и переломное во всей римской истории: 2 сентября 31 года до Р.Х. после победы над флотом Марка Антония при Акциуме он стал победителем в гражданской войне, а Римской республике теперь предстояло окончательно превратиться в Imperium Romanum – Римскую империю.

Преемник Августа Тиберий, прекрасно знакомый с греческой культурой, к Элевсину интереса не проявил, да и за 23 года своего правления выехал из Рима лишь на остров Капрею (Капри), где и жил до последних своих дней.

Гай Цезарь Калигула к Элладе и её мистериям был равнодушен, а вот сменивший его Клавдий внезапно возжелал перенести Элевсинии в Рим. Должно быть, в целях укрепления религиозной централизации[506].

Нерон, крупнейший эллинофил среди римских цезарей, исключая, естественно, нашего героя, в Афинах и Элевсине не побывал. Не потому, что он ими решил пренебречь или был равнодушен к их таинствам. Наоборот. Нерон чрезвычайно серьёзно воспринял всю греческую мифологию, богов эллинских и римских. Можно вспомнить, как отказался он от поездки в Александрию, каковую, кстати, страстно желал. Пола его одеяния за что-то зацепилась в храме Весты на форуме, и суеверный император вообразил, что богиня не отпускает его из столицы. Нерон прекрасно знал, что перед началом шествия специальный элевсинский вестник объявлял предостережение тем из возможных мистов (участников мистерии), кто виновен в кровопролитии, что их участие в таинстве не угодно богам. Матереубийца Нерон пролил немало крови и преступность свою отлично сознавал. Если для циника до мозга костей Суллы такое предостережение было пустым звуком, то для Нерона оно было самой настоящей угрозой гнева богов, в реальности какового он не сомневался. Что, впрочем, не помешало ему в Греции пролить кровь, расправившись с лучшим полководцем Империи Гнеем Домицием Корбулоном.

Флавии, что отец, Веспасиан, что сыновья его, Тит и Домициан, ни в эллинофильстве особо замечены не были, ни к самой Греции и уж тем более к её мистериям ни малейшего интереса не проявили. Старый и немощный Нерва, понятное дело, и помышлять ни о чём таком не мог. Марка Ульпия Траяна, воина до мозга костей, «человека меча», даже представить идущим среди мистов из Афин к Элевсину просто невозможно. А вот Адриан здесь на своём месте. Пусть он и истинный римлянин, и устроитель Империи, и полководец.

Элевсинские мистерии связаны с мифом о богине плодородия Деметре и её дочери Персефоне (Коре)[507]. Согласно этому преданию, Деметра является дочерью Кроноса и Реи. Вот что сообщает об этом Гесиод в своей поэме о происхождении богов – «Теогонии»:

Рея, поятая Кроном, детей родила ему светлых —

Деву-Гестию, Деметру и златообутую Геру,

Славного мощью Аида, который живёт под землею,

Жалости в сердце не зная, и шумного Энносигея,

И промыслителя Зевса, отца и бессмертных, и смертных,

Громы которого в трепет приводят широкую землю[508].

Именно от Зевса Деметра и родила дочь Персефону (Кору)[509].

Стоит отметить, что почитание греками Деметры утвердилось не сразу. В гомеровском эпосе богиня земледелия и плодородия мало заметна. Геракл предпочитает брать в руки оружие, а не ручку плуга. Пахота, сев и сбор урожая героев Гомера волнуют много меньше войны, каковая является главным для них делом. Поэтому Деметра как бы непрестижная богиня[510]. Позднее, во времена Гесиода, Деметра – высокопочитаемая богиня плодородия, которая наполняет кладовые людей. Это отражено уже в другой великой поэме Гесиода «Труды и дни»[511].

Деметра горячо любила свою юную прекрасную дочь. Но, на беду, возжелал её владыка подземного царства Аид. Более того, отец Персефоны Зевс знал, что у неё именно такая судьба – стать женой Аида. Аид увидел Персефону в Нисейской долине, где та беззаботно резвилась со своими подругами-океанидами. По просьбе Аида богиня земли Гея вырастила цветок невиданной красоты и с удивительно пьянящим ароматом. Персефона не могла пройти мимо такого чуда и сорвала цветок. Тут же разверзлась земля, и перед изумлённой Корой предстал на золотой колеснице, запряжённой чёрными конями, грозный Аид. Только один раз вскрикнула Персефона, как умчал её Аид в своё подземное царство. Слышала крик дочери Деметра, но на помощь ей не успела. Не видел случившегося солнечный бог Гелиос. Десять дней блуждала мать в поисках дочери, но тщетно. В гимне к Деметре, сочинённом в Аттике в VII веке до Р.Х., говорилось:

Пышноволосую петь начинаю Деметру – богиню,

С дочерью тонколодыжной, которую тайно похитил

Аидоней, с изволения пространно гремящего Зевса[512].

Наконец, пришла со своим горем Деметра к Гелиосу, и тот открыл ей печальную правду: тучегонитель Зевс отдал юную Кору в жёны мрачному Аиду. Разгневалась Деметра, оставила Олимп, надела тёмные одежды печали и, приняв вид смертного человека, отправилась странствовать, проливая слёзы по любимой дочери. Скорбь её была столь велика, что забыла она свою заботу о земледелии, о плодородии полей, о наполнении плодами земли кладовых людей. И всё на земле стало погибать, ничего на ней не росло, наступил голод, умирали люди, но погружённой в своё горе Деметре не было до них никакого дела. И вот однажды пришла Деметра к городу Элевсину в Аттике и у самых городских стен присела она на камень у колодца, горько рыдая. Проходили в это время мимо неё дочери царя Элевсина Келея. Пожалев плачущую женщину, спросили они, кто она. Деметра назвалась именем критянки Део, кою похитили разбойники и увезли с родного острова. Ей посчастливилось бежать от злодеев, а ныне она скитается и в скитаниях своих оказалась у стен Элевсина. Девушки решили привести страдалицу в свой дом к матери своей Метанитре. Но когда Деметра входила в дом царя Келея, то нечаянно коснулась головой притолоки двери, и дом внезапно озарился удивительным светом. Царица поняла, что дочери привели в дом не смертного человека. К бессмертным богам принадлежит их гостья. Но Деметра отказалась принять божественные почести, пренебрегла царским местом, ей предложенным, сев на простое место служанки. Горе не покидало её. Тогда служанка царицы Ямба – имя её звучало как насмешливый стих (ямб) – на свой страх и риск решила развлечь неутешную гостью. Она стала танцевать голая и петь малопристойные песенки. Это было настолько неожиданно, что Деметра отвлеклась от своей беды. «Так девушка Ямба фривольными речами и танцами развеяла цепенящую скорбь богини»[513].

Деметра, очнувшаяся от безысходной тоски благодаря забавной выходке Ямбы (орфики, сторонники учения, созданного по преданию самим славным певцом и поэтом Орфеем и поклонявшиеся Дионису и Деметре, называли служанку эту грубоватым именем Баубо – брюхо)[514], надумала остаться в доме Келея. В благодарность за приют и доброе отношение она решила подарить бессмертие сыну царя и царицы Демофанту. Для этого Деметра держала младенца на коленях, дабы тот вдыхал божественное дыхание бессмертной богини, а по ночам, натерев ребёнка амброзией, дарующей бессмертие, клала завёрнутого в пелена Демофанта в пылающую печь. Но однажды Метанитра, проснувшись ночью, увидела своего младенца в печи и пришла в ужас. Не зная сути этого обряда, кто и зачем его творит, она умолила Деметру вынуть ребёнка из печи. Богиня разгневалась, объяснила царице, кто она и зачем положила Демофанта в печь. Дабы Келей и Метанитра не усомнились, кто перед ними, по покоям разлился божественный свет. Царская чета пала перед богиней на колени, а она решила не покидать Элевсин и повелела построить там её храм близ источника Каллихоры. При этом храме и жила сама богиня, там же она и учредила свои празднества. А тем временем из-за пренебрежения Деметры плодородием земли над людьми нависла угроза всеобщей гибели. Как только не молил сестру Зевс, посылая к ней одного за другим олимпийских богов, та оставалась неумолимой. Она возвратится на Олимп и вернёт плодородие земле лишь после возвращения к ней её любимой дочери Коры. В конце концов Зевс решил умолить Аида отпустить Персефону к матери. Не было предела радости матери и дочери! Деметра вернулась на Олимп, снова зазеленела трава, покрылись густой листвой леса, стала плодородной земля. Но поскольку судьбой было предопределено, что быть Персефоне женой Аида, то Зевс принял такое решение: отныне Персефона две трети года будет проводить с матерью, а на одну треть – возвращаться в царство Аида к мужу. Совсем вернуть Деметре дочь тучегонитель и громовержец не мог, ибо даже боги (и он верховный из них) не могут изменить воли Судьбы. Судьба, рок у греков определялись словом «ананкэ»[515]. Слово это имело значение достаточно широкое. Оно могло означать «необходимость», «неизбежность», «закономерность», но всё же самыми значимыми были понятия «судьба» и «рок». Неотвратимость «ананкэ», её неизбежная закономерность для греков воплощалась в непреложной смене светил на небе, времён года, времён суток, в росте и увядании живой природы, как растительной, так животной и человеческой. Ананкэ греки воспринимали как высшую абстракцию, у неё не было изображений, никто не ведал её биографии, родословной. Поэтому не было ни алтарей её, ни храмов[516]. Но никто не мог избежать приговора ананкэ. Даже бессмертные боги не могли здесь ничего поделать, в том числе и главнейший из них – Зевс. Вспомним Троянскую войну. Зевс не принимает жертв от сынов и дочерей Илиона, ему принесённых, ибо ведома ему судьба Трои. Он изменить её не может, значит, не вправе он принимать жертвоприношения троянцев. Ведь тогда он должен пойти им навстречу, а это невозможно. Вот поэтому и гонит ветер дым от жертвоприношений троянцев прочь. Этих приношений и жертв грозный тучегонитель просто не замечает. И прекрасную Персефону полностью вернуть Деметре нельзя, ибо ананкэ обрекла её на замужество с Аидом.

Но тем не менее две трети года дочь проводит с матерью. В это время расцветает природа, плодоносит обрабатываемая людьми земля, собираются богатые урожаи, полны кладовые. Потому рождённый этим мифом о Деметре и Персефоне праздник – Элевсинские мистерии – радостный[517]. Считается, что «в Элевсине столкнулись два ещё догреческих мифа: о похищении богини растительности и о рождении на поле божественного младенца и третий, греческий, индоевропейский – о богинях зерна матери и дочери. Из соединений этих элементов в элевсинском культе выросли хорошо известные Элевсинские мистерии»[518].

Преполагается, что Элевсинские таинства восходят примерно к 1400–м годам до Р.Х., к Микенской эпохе. Археологические раскопки, производившиеся в 20–30 годы XX века в главном храме Элевсина, показали, что так называемый Телестерий, где и совершались мистерии, был выстроен на месте царского дворца Микенской эпохи (XV–XII вв. до Р.Х.)[519].

Как же распределялись времена года пребывания Персефоны под землёй и на земле? Безусловно уход Персефоны под землю – это лето. Худшее время в греческом климате. Своеобразие природы Эллады в том и состоит, что как раз в летние месяцы, когда безжалостный Аполлон осыпает землю своими стрелами – солнечными лучами, вся Греция становится как бы мёртвой, поскольку всё выжжено солнцем. Когда же на зиму Аполлон удаляется на север, к загадочным гипербореям, природа воскресает[520].

В лютое, жаркое летнее время зерно предыдущего урожая сохраняют в подземных хранилищах – это символ пребывания Коры – Персефоны в царстве мёртвых. А вот то, что в большинстве стран Европы воспринималось как осень, время увядания природы, в Элладе было временем её пробуждения. Лишь три времени года знали греки: весну, зиму и лето. Лето – пора наихудшая, зима – наилучшая[521].

Зерно – главный символ Элевсинских митсерий. Чтобы плодоносить, оно должно уйти в землю и умереть. Это античное наследие вошло и в христианское мировоззрение[522]. Ведь сказано в Евангелии от Иоанна: «Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода»[523].

Что ждёт человека после смерти – этот вопрос всегда волновал и вечно будет тревожить его воображение. Связанные с жизнью и смертью, с подземных царством мёртвых, возвращением на землю Элевсинские мистерии давали их участникам надежду на лучшую участь за гробом, нежели та, что ждёт людей, в таинства сии не посвящённых[524]. У греков издревле сложились представления и об ужасах, ждущих умерших в царстве мёртвых, и об Элизии, где ушедшие из земной жизни живут вечно счастливо. Вот что отвечает Одиссею на его утешительные слова пребывающий в царстве мёртвых доблестный Ахиллес:

О, Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;

Лучше б хотел я живой, как подёнщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными царствовать, мёртвый[525].

Но вот какие утешительные слова говорит царю Спарты Менелаю «морской проницательный старец, равный бессмертным Протей, египтянин, изведавший моря все глубины и царя Посейдона державе подвластный»:[526]

Но для тебя, Менелай, приготовили боги иное:

Ты не умрёшь и не встретишь судьбы в многоконном Аргосе;

Ты за пределы земли, на поля Елисейские будешь

Послан богами туда, где живёт Радамант златовласый.

(Где пробегают светло беспечальные дни человека,

Где ни метелей, ни ливней, ни хладов зимы не бывает;

Где сладкошумно летающий веет Зефир, Океаном

С легкой прохладой туда посылаемый людям блаженным),

Ибо супруг ты Елены и зять громовержца Зевеса[527].

Конечно же наш герой был прекрасно знаком с тем, что сулит человеку по смерти его былое участие в Элевсинских таинствах. А достигнув уже полувекового рубежа своей жизни, он не мог не задумываться, как, впрочем, и все люди во все времена, что ожидает его, когда иссякнут жизненные силы. Возможно изначально Адриан, памятуя о неосуществившемся замысле Клавдия (41–54 гг.), мог задумать перенести Элевсинские мистерии в Рим. Об этом свидетельствует дошедший до нас диалог Адриана и философа Эпиктета:

«Адриан: В Элевсине есть Священное здание, и здесь в Риме теперь есть такое. Там есть иерофант – и здесь я, император, тоже назначу кого-нибудь. Там есть вестник – я тоже найму вестника. Там есть дадух – и у меня будет дадух. Там есть факелы – здесь тоже. Звуки опять-таки будут одинаковые. Чем же тогда отличается происходящее здесь от происходящего там?

Эпиктет: Безбожник! К чему все это, если дело происходит не в надлежащее время и не в надлежащем месте? Только после надлежащей жертвы, после надлежащих молитв и только, если человек заранее полностью осознаёт, что приближаются священные встречи, притом священные с древнейших времен, – только тогда от таинств есть польза»[528].

Действительно ли Эпиктет убедил Адриана принять посвящение в Элевсинские таинства там, где исторически положено это дело делать, либо сам он – эллинофил ведь! – осознал нелепость переноса их в Вечный город (напомним, Адриан первым так назвал Рим), но посвящён он был как обычный мист – участник мистерий, никак не выделяясь среди прочих участников.

Элевсинским таинствам предшествовало открытое празднество женщин Фесмофории, праздник плодородия и доброго потомства, посвящённый Деметре. Мужчины туда категорически не допускались. Предваряли же начало таинств мужские открытые военные игры, носившие название Элевсиний[529].

Теперь мы вместе с нашим героем и другими мистами пройдём по пути посвящения в Элевсинские мистерии с самого его начала. И здесь нам поможет лучший в мировой исторической науке знаток таинств Элевсина Дитер Лауэнштайн. Он, излагая шествие мистов к Элевсину и совершаемые ими обряды, опирался на бессмертное «Описание Эллады» Павсания. Итак, в путь!

1 сентября все неофиты Великих мистерий, согласно обычаю, начинали воздерживаться от мяса и вина (по греческому календарю – 10 боэдромона). 14 боэдромона, за пять дней до начала шествия процессии мистов в Элевсин, из тамошнего святилища прибывали жрецы и жрицы юного бога Диониса и Иакха с атрибутами культа – специальными корзинами. Иерофант тут же поднимался на Акрополь к Парфенону и сообщал Афине о прибытии нездешнего бога[530].

На следующий день архонт басилевс – верховный жрец Афин принимал обоих главных элевсинских жрецов – иерофанта и дадуха в Пёстром портике.

Пёстрый портик – место примечательное. Он был сооружён в V веке на афинской Агоре и являл собой здание из мрамора и известняка длиной в 36 и шириной в 12 метров. Находился он в самой высокой части Агоры близ дороги к акрополю. Своё название «Стоя Пойкиле» – «Пёстрый портик» – он получил, поскольку являлся картинной галереей. Портик был расписан знаменитым художником V века Полигнотом вместе с Миконом Младшим. Художники использовали восковые краски. Известны сюжеты картин, украшавших стену Пёстрого портика. Это были: бой Тесея с амазонками, разрушение Трои, марафонская битва и сражение афинян со спартанцами. Портик стал особо знаменит на рубеже IV–III вв. до Р.Х., когда под его сводами занимался со своими учениками знаменитый философ Зенон из Кития. По месту рождения этого философского течения – портик, стоя – оно и получило название «стоицизм»[531].

Вернёмся к мистерии. В Пёстром портике иерофант и дадух получали разрешение через вестника пригласить весь народ Афин на таинство в Элевсин. Те, кто желал быть приглашённым на действо, обязан был соответствовать трём обязательным условиям:

1) Его руки не должны были быть запятнаны кровью;

2) Он должен был владеть внятной греческой речью;

3) Он должен был быть известен праведной жизнью, то есть, никогда не представать перед судом по каким-либо обвинениям.

Помимо этих трёх существовало ещё одно особое условие: неофит в предшествовавшем году, не менее девятнадцати месяцев назад, обязан был участвовать в Малых мистериях.

Римляне допускались к участию в Элевсинских мистериях. Это могли быть и мужчины, и женщины старше девятнадцати лет. Они должны были свободно владеть греческим языком, быть формально усыновлены каким-либо аттическим семейством, а также уплатить высокий денежный взнос[532].

Адриан этим условиям соответствовал полностью. «Божественной эллинской речью» он владел образцово, ещё во время пребывания в Афинах при Траяне он был должным образом усыновлён и получил право даже стать архонтом-эпонимом столицы Аттики. Что до денежного взноса-то это был для него вообще не вопрос.

Для нас здесь наиболее необычным представляется убеждение Адриана в отсутствии на его руках крови. Разумеется, речь никогда не шла о крови, пролитой на войне за отечество. Такое кровопролитие во все времена и везде почиталось, почитается и будет почитаться как праведное. Но вот гибель четырёх ближайших соратников Траяна, тех самых «четырёх консуляров»… Получается, что Адриан либо не считал себя повинным в их гибели – виноват-де Аттиан, да и сам сенат сие одобрил, а император вообще пребывал в далёкой Дакии, в густых лесах Карпатских гор, ничего не ведая о делах, в Италии и в самом Риме творящихся… Либо, что, возможно, ближе к истине, он искренне полагал любимцев Траяна своими ненавистниками, в силу чего на заговор против нового, ими нежеланного цезаря, вполне способными. Казнь действительных заговорщиков не может быть поставлена императору в укор. С этой точки зрения крови на руках Адриана нет, и он с полным основанием может стать мистом на предстоящих Элевсинских таинствах.

Троекратный призыв и следование ему окончательно определяет участников предстоящей мистерии, далее следуют новые обряды.

Ранним утром 16 боэдромиона по Афинам звучит клич: «Мисты! К морю!». Все участники идут на берег моря, совершают там омовение. После ритуального омовения следует жертвоприношение поросёнка. После этого приносятся жертвы: Деметре – овца, затем Коре-Персефоне – баран. На следующий день мисты принимают очищение ветром с помощью веялки и огнём, для чего им служат факелы. Тогда же аттические крестьяне приносят в жертву Деметре и Коре свинью.

Именно Деметра и Кора присутствуют на древнейшем из сохранившихся изображений Элевсинских мистерий. Они были найдены под руинами так называемой «гробницы Триптолема» в Элевсине. Триптолем – юный царь Элевсина, которому Деметра дала зёрна пшеницы, и он первым трижды вспахал плугом поле и бросил в него семена. Поле дало богатый урожай, ибо оно было благословлено Деметрой, а Триптолем на чудо-колеснице, запряжённой крылатыми змеями, по повелению богини облетел всю землю и научил людей землепашеству.

Так вот, на изображении, датируемом приблизительно 440 годом до Р.Х. присутствует обнажённый юноша Триптолем в окружении обеих владычиц: Деметра, стоя к нему лицом, протягивает царскому сыну пшеничный колос, а Кора за спиной у юноши простирает руку над его головой. Жест благословляющий, и в то же время её ладонь как бы прикрывает пламя. Изображение передаёт очевидную суть обряда: богиня-мать дарует человеку то, что будет питать его тело – хлебные зёрна, а дочь наделяет духовным огнём, пробуждающим душу[533].

И вот, наконец, 19 боэдромиона – «полный сбор». Процессия мистов собирается в Афинах на Агоре у Пёстрого портика. Там иерофант и факелоносцы в последний раз предостерегают от участия в мистерии тех, у кого руки в крови, кто чужд праведной жизни и дурно говорит по-гречески. Адриан, разумеется, предостережение это в свой адрес не воспринял, и потому мы вместе с ним отправляемся в путь со всей процессией.

Процессия покидает Афины через Священные ворота и выходит на Священную же дорогу. Длина этой дороги до Элевсина – 22 километра, процессия одолевала её за три дня[534]. За это время совершались на стоянках положенные обряды, а мисты сберегали силы для священной ночи[535].

Процессия выглядела следующим образом: впереди шествовали два вестника в чёрных одеждах, за ними, тоже в чёрном, верховные жрецы: иерофант, додух и корик, далее – две жрицы с корзинами на голове. Чёрные одежды вестников, жрецов и жриц символизировали цвет разгневанной и скорбящей Деметры. За жрецами и жрицами несли деревянное изображение Иакха-Диониса, украшенное миртом. Далее шли собственно мисты, числом обычно до двух тысяч человек, порой и более. Среди них – наш герой, внешне ничем не отличимый и безоружный. Мы помним, что именно так описал Адриана его биограф Элий Спартиан, упоминая о его участии в Элевсинских таинствах[536].

Первые обрядовые действия происходили на мосту через солёные озёра Рэты. До Адриана здесь никакого моста не было, и продвижение путников-мистов встречало первые затруднения. В 112 году, будучи архонтом-эпонимом Афин, Адриан проявил заботу об участниках шествия к Элевсину. Его тщанием через Рэты был сооружён широкий каменный мост. Теперь, принимая участие в Элевсинских таинствах, уже император Адриан мог оценить правильность собственного деяния и его своевременность.

На мосту мистов встречала девушка, изображавшая ту самую служанку Ямбу-Баубо, некогда сумевшую фривольными речами и танцами развлечь погружённую в свою скорбь Деметру[537]. Считалось, что Ямбу на встречу мистов выслала сама богиня. Исполнительница роли вела себя в соответствии со своим мифическим прототипом, то есть была нарочито бесстыдна. Мисты у моста останавливались, нарушали молчание – от самого Пёстрого портика процессия двигалась в глубоком молчании. Теперь мисты пели песни и пили специальный напиток – кикеон. Это было вино, смешанное с поджаренной ячменной мукой и настоенное на мяте. По преданию, именно таким напитком угостили Деметру в жилище царя Элевсина Келея, когда она попросила вина.

Что же означала встреча Ямбой процессии мистов откровенно непристойной пляской? По мнению Дитера Лауэнштайна, «мистериальные действия Ямбы на мосту поясняет история о Геракле, бытовавшая в беотийской Феспии: „У Феспия было 50 дочерей, и с ними со всеми в одну и ту же ночь сочетался Геракл, со всеми, кроме одной, которая одна только не пожелала сойтись с ним. Разгневанный на неё Геракл наказал ее тем, что осудил ее на всю жизнь остаться девушкой и быть жрицей в его храме. Геракл выступает как божество; сорок девять дочерей Феспия – непосвященное человечество. Мисты же искали близости девственной дщери, в итоге – близости Коры-Персефоны“»[538].

За мостом через первый проток Рэт процессия делала первую остановку. Здесь находился алтарь Зевса Мэлихия (милостивого), подземного властелина. Об отличии Зевса Мелихия от Зевса Олимпийского нам сообщает наш старый знакомый Павсаний в «Описании Эллады»: «Олимпийский Зевс при свете дня держит неумолимые весы судьбы, он справедлив; подземный же Зевс способен оказать милость, умеет прощать, то есть, преображать»[539]. А вот что Павсаний говорит о царствовании этого Зевса: «Если перейти Кефисс (первый проток Рэт – И.К.), то увидим древний жертвенник Зевса Милостивого. На нем Тесей получил от потомков Фатала очищение, после того как он среди других разбойников убил и своего родственника со стороны Питфея, Синиса»[540].

Далее шло восхождение процессии на так называемую Пёструю гору. Здесь почитания удостаивалась могила некоего Мнесифея, знаменитого врачевателя, которому приписывалось посвящение ряда статуй, в том числе и Иакха. У этой могилы корифей запевал песню, а мисты в ответ восклицали: «Иакх, иэ – Иакх!»[541].

Далее следовали три остановки, посвящённые Аполлону: первая на Священной дороге у храма Аполлона Киамита (бобового Аполлона); у храма Аполлона на перевале Дафне и у места очищения у Рэт[542].

Перед мистами стояла очень сложная задача во время таинств. Им до́лжно было преобразить низшие силы своей натуры в высочайшие силы духа. Если перед таинствами Деметра посылала на мост навстречу процессии Ямбу, ведущую себя крайне непристойно, то в самих мистериях она требовала от участников полного целомудрия. Если Дионис обычно поощрял и неумеренное употребление вина, и вкушение в изобилии мяса, то его небесный образ Иакх строжайше запрещал в мистериях и то, и другое[543].

Процессия достигала северного склона Пёстрой горы. Далее Священная дорога сворачивала налево и вниз. На западе открывался морской простор и остров Саламин – историческое место, где в 480 году до Р.Х. афинский флот разгромил персидскую армаду царя Ксеркса. Афины уже не были видны, а Элевсин ещё не виден[544].

При спуске с Пёстрой горы процессия выходила к побережью моря. Следующая остановка была у храма Афродиты из белых камней. От этого храма прекрасной богини процессия двигалась на север по косе мелководного залива. Здесь мисты ещё раз очищались в морской воде и отдыхали. Вечером путь процессии сворачивал от побережья и шёл к стихии земли[545]. Уже при свете факелов мисты подходили к следующему мосту через протоку Рэт, именуемую грозно Эринеон – смоковница гнева. Именно здесь Аид, похитивший Кору-Персефону, спустился под землю в подвластное ему царство мёртвых. Согласно другому аттическому мифу, там же Тесей убил злого разбойника Полипемлона, прозванного Прокрустом[546].

Далее, за мостом, находился жертвенник Триптолема, а за ним – просторная площадка между Каллихороном (Колодцем Прекрасных Хороводов) и храмом Артемиды. Здесь как самостоятельный обряд происходила пляска океанид. Участвовали в ней девушки (порой и юноши в девичьем платье), изображавшие 50 дочерей Океана. Плотной цепочкой они обходили колодец, у которого некогда дочери царя Элевсина Келея встретили горюющую Деметру, затем размыкали круг и в искромётном танце проворно разбегались по всему пространству площадки[547].

После хоровода мисты входили в высокие ворота, находившиеся справа от колодца. Там все собирались на небольшой площади метров 40 в длину и метров 12 в ширину[548]. Здесь жрец-глашатай зачитывал устав. Он отличался от того, который зачитывался изначально в Пёстром портике. Тот излагал нравственные требования к мистам, этот – требования, сугубо культовые[549].

Теперь неофиты-юноши и девушки – небольшими группами под водительством мистологов входили в боковые калитки внутренних ворот. Центральная дверь предназначалась богу – Иакху. Группы по очереди оказывались в маленьком помещении (шесть метров на три метра), где юношей встречал жрец, девушек – жрица. Все мисты перед ними повторяли: «Я постился(лась), пил(а) кикеон, брал(а) кое-что из большой корзины и, подержав в руках, клал(а) в маленькую, а из маленькой – опять в большую. Жрец и жрица отвечали юношам и девушкам: „Отныне храни молчание“»[550].

Здесь заканчивалась открытая часть мистерии и начиналась тайная.

Как проходили сами мистерии, их главная и, естественно, тайная часть – реконструировать невероятно трудно. Дело в том, что к этим церемониям допускались только люди, не просто прошедшие предварительно особую церемонию посвящения, но, кроме того, на всех посвящённых возлагали долг молчания о сути собственно мистерий, происходивших во дворах перед Телестерионом и в закрытом зале самого здания Телестериона.

Первый дом посвящений Телестерион, как считается, появился в середине XVI века до Р.Х.[551]. Первый большой зал для мистов был построен при Солоне размером 12 х 8 метров. При нём же строилась священная дорога, которая встретилась с такой же дорогой со священными остановками, построенной мегарцами.

После нашествия персов Телестерион перестраивался дважды: при Кимоне, когда большой зал был расширен до 29 х 60 метров; а затем при Перикле, когда он достиг постоянных пропорций 54 х 45 метров. При Перикле же к Телестериону были пристроены два передних двора: внешний и внутренний[552].

Крупнейшим археологом, исследовавшим святилище Элевсина, был греческий учёный Георгиос Милонас. Он, однако, счёл, что раскопки дали скудный материал для понимания содержательности самих мистерий: «Хотя там был перевёрнут каждый камень, священное празднество и его культовый смысл остались неведомыми»[553]. И далее: «С ранней юности я пытаюсь доискаться, что же там некогда происходило. Надежды таяли одна за другой, потому что каменных свидетельств не было. Много ночей я стоял на ступенях Телестериона, купаясь в волшебно-серебряном сиянии луны, и надеялся услышать голос посвящённых, надеялся, что человеческая душа всё же сумеет уловить искорку скрытого от рассудка. Увы! Древность упорно хранит свою тайну; Элевсинские мистерии разгадать невозможно!»[554]

Подобное же мнение, опираясь на письменные свидетельства, вернее сказать, на полное отсутствие таковых, высказал и русский исследователь таинств Элевсина А. И. Зайцев: «Посвящённых было много, в мистериях участвовало по много тысяч человек со всех концов греко-римского мира, и просто поразительно, как прочно хранили они эти секреты, ибо вплоть до распространения христианства ни один человек не решился опубликовать сведения о церемониях мистерий»[555].

Потому-то о главных церемониях, что совершались по ночам в Элевсине, «мы как раз хуже всего осведомлены»[556].

«Подробности» Элевсинских мистерий приводили в изобилии христианские авторы от Климента Александрийского и Тертуллиана до Михаила Пселла. Но все они, словно соревнуясь, приписывают мистериям набор нелепостей и непристойностей и, мало того, находятся в непримиримых противоречиях друг с другом[557]. Доверия поэтому они не заслуживают.

Дитер Лауэнштайн, опираясь на истоки греческой и латинской литургии, используя орфические гимны, представил самую впечатляющую реконструкцию Элевсинских мистерий, всех четырёх её действ-оргий[558]. Но при всём исключительном уважении к титаническому труду великого учёного полагаться стопроцентно на реконструкцию, не подтверждённую первоисточниками, современными таинствам, всё же очень сложно.

Что ж, мы вместе с нашим героем проследовали по Священной дороге из Афин до Элевсина, от Пёстрого портика до самого Телестериона. Он, как и иные мисты, принял не только само посвящение, но и участие в Элевсинских таинствах. Как и все мисты, он сохранил в тайне все подробности мистерий, о каковых непосвящённым знать не следовало. Не будем поэтому пытаться проникнуть в запретное. Восхитимся лишь тем, как достойно почти два тысячелетия мисты блюли клятву молчания. А ведь страсть к разглашению тайны – извечная слабость человеческой натуры.

Посвящение в Элевсинские мистерии и участие в них – это своего рода апогей пребывания Адриана в Греции, его погружения в мир эллинской духовности. Что, впрочем, вовсе не противоречило его римской сущности. В Элевсине Адриан очередной раз скрепил в себе оба своих духовных начала – греческое и римское. Почитание святынь греческой религии, ставшее естественным для римлянина, только укрепляло духовное единство греко-римской основы Империи. Отнюдь не умаляя и не противореча глубоко римской основе державы. В то же время надо помнить, что Адриан стремился включить население провинций в единое имперское культурное пространство под главенством Рима. Филэллинская политика императора, помимо собственно Греции, проявлялась на Востоке, где сохранялось сильнейшее наследие эллинизма. На Западе же никаких проявлений эллинизации не было. Там Империя оставалась сугубо римской и филэллинские пристрастия самого Адриана ничего не меняли[559]. Демонстрируемая Адрианом глубокая религиозность, даже склонность к суеверию, безусловно, служили делу укрепления традиционно языческой основы Империи[560]. В то же время Адриан не мог не знать о существовании в своей державе некой новой религии, ни с одним народом напрямую не связанной, пусть и очевидно вышедшей из Иудеи и корни в иудаизме имеющей.

Глава IX. Адриан и христианство. Толерантный император

Христианство в годы правления Адриана близилось к завершению первого столетия своего существования и сосуществования с Римской державой, на окраине каковой оно появилось и в пределах которой постепенно распространялось. Именно это замечательное обстоятельство и обеспечило христианству поразительное преображение от скромной секты, в крохотной Иудее зародившейся, до подлинно мировой религии, во всей необъятной Римской империи утвердившейся и даже за пороги её шагнувшей. Только в условиях Римской империи эпохи её расцвета могла родиться гениальная мысль, облечённая в постулат Саулом из Тарса, ставшим римским гражданином Павлом, а для христиан святым Апостолом: «Несть [перед Богом] ни эллина, ни скифа, ни иудея». Постулат сей и обеспечил христианству распространение среди всех народов Империи, а позднее и среди соседей, включая варварские народы, державу Римскую порушившие. Именно эта всемирность новой веры не могла не смутить римлян. Ведь этот бог не имел родины. Все известные божества откуда-то приходили: кто-то из Египта, кто-то из Фригии, кто-то из Ирана, а кто-то – из той же Иудеи… Христианский же бог, с точки зрения римлян, как бы не имел корней[561].

Существование новой веры в пределах Империи римские власти заметили далеко не сразу. И первое их впечатление о ней, возможно, даже не было негативным. Не зря ведь знаменитые христианские писатели эпохи Поздней империи настойчиво писали о доброжелательном отношении императора Тиберия к первым христианам[562]. Именно Тиберю, согласно христианскому преданию, Мария Магдалина продемонстрировала чудо пасхального яйца. Калигула, похоже, о христианах вообще не догадывался, а Клавдий изгнал из Рима неких иудеев, коих взволновал какой-то Хрест. Хрест – совсем не обязательно Иисус Христос. При Нероне христиан подвергли жесточайшему преследованию, в ходе которого, по преданию, погибли и святой Павел, и святой Пётр. Но причиной расправы было вовсе не их вероисповедание, а ложное обвинение в поджоге Рима, каковое римским властям подсказали находившиеся тогда в столице Империи иудейские первосвященники.

Домициану (единственному из Флавиев) приписываются какие-то гонения на христиан. Об этом сообщали всё те же Евсевий и Орозий[563]. Но каких-либо прямых доказательств его гонений на христиан и сведений о каких-либо конкретных жертвах не имеется[564].

Только эпоха Траяна правовым образом оформила взаимоотношения Римской империи и христианства и не самым благоприятным для христиан образом. Вот что гласил рескрипт Траяна на запрос наместника Вифинии Плиния Младшего о том, как должно поступать с христианами: «Выискивать их незачем: если на них поступит донос, и они будут изобличены, их следует наказать»[565]. Как наказывать – из запроса Плиния явствует и совершенно очевидно. Легат сообщает цезарю: «Пока что с теми, на кого донесли как на христиан, я действовал так. Я спрашивал их самих, христиане ли они; сознавшихся спрашивал во второй и третий раз, угрожая наказанием; упорствующих отправлял на казнь»[566]. Отсюда ответ Траяна должно понимать буквально так: доказанный христианин подлежит смерти. Безусловно, рескрипт «лучшего принцепса» ставил всех, исповедующих Христа, под вечное подозрение римской власти, под неотвратимое преследование. А с учётом прямой поддержки Траяном опыта Плиния это самым решительным образом означало: доказанный христианин подлежит смертной казни[567].

Адриан унаследовал от Траяна его распоряжение, которое, по сути, узаконило преследование христиан римской властью и обрекало тех, кто открыто перед судом признавал, что исповедует Христа, на смертную казнь. Правда, Траян запретил целенаправленный розыск христиан, почему и родилась легенда, что он якобы издал ещё некие рескрипты, смягчающие его же распоряжение о наказании христиан[568]. Но правда истории такова: «Optimus Princeps» первым обрёк христиан на гонения и казни только за то, что они христиане.

Мы знаем, что распоряжения Траяна вовсе не были для нашего героя чем-то неприкосновенным или же всенепременно подлежащим исполнению. Разумеется, он не мог не знать о переписке Траяна с Плинием Младшим, о христианах в Вифинии, так хорошо ему знакомой и памятной из-за знакомства с Антиноем. Но вот одобрял ли он подход Траяна к положению христиан в Империи и был ли согласен с тем, что до́лжно поступать с ними, буде они «доказаны», подобно тому же Плинию, то есть на казнь отправлять? Это вопрос.

Ответ на него следует искать в особенностях личности нашего героя. Адриан, безусловно, яркий интеллектуал, обладатель живого, открытого, оригинального ума. Он был способен понимать взгляды другого человека, вовсе не обязательно разделяя их и совсем уж не обязательно осуждая их. Как справедливо, думается, писал Эрнест Ренан, Адриан «любил Эпиктета и понимал его, конечно, не считая для себя обязательным следовать его правилам»[569]. Разумеется, отношения его с людьми интеллектуального труда были неоднозначными. Обратимся к его биографу Элию Спартиану: «Несмотря на то, что он очень легко произносил речи и писал стихи и был сведущ во всех искусствах, он всегда насмехался над специалистами во всех искусствах, считая себя учёнее их, презирал их, унижал. С этими самыми специалистами и философами он часто соревновался, со своей стороны выпуская книги и стихотворения»[570]. В то же время «несмотря на свою склонность бранить музыкантов, трагиков, комиков, грамматиков, риторов, ораторов, он всех специалистов удостаивал высоких почестей и делал богатыми, хотя и приводил их в смущение своими вопросами»[571].

Разумеется, христиане в его глазах не могли быть людьми интеллектуальных профессий. Но представлять собой, с его точки зрения, некую, пусть и странную, но разновидность философов, коих в какой-то степени можно причислить к интеллектуальной среде, они для него могли. А людей такого рода можно было высмеивать, презирать, даже унижать, но не преследовать. «И хотя он сам был виноват в том, что многие уходили от него опечаленными, он говорил, что ему тяжело видеть кого-либо печальным»[572]. Такой человек по природе своей – не гонитель инакомыслящих, хотя может таковых не любить и даже презирать, но при случае способен и облагодетельствовать. Даже незаслуженно. Отсюда нельзя не признать Адриана одним из самых благодушных римских императоров. Не всегда и не ко всем, как мы помним, но тем не менее дурные дела его скорее эпизоды, срывы, а благодушие – его суть. Потому можно вполне согласиться с суждением, что «такой император не мог не выразить своего благодушия и в отношении к христианам, как скоро представится к тому случай, а случай к этому, как мы увидим сейчас, действительно представился для этого государя»[573].

На благодушие Адриана к христианам потому-то и надеялись двое видных христиан, обратившихся с письмом к нему как раз во время его пребывания в Афинах в 124–125 годах[574]. Вот что писал об этом виднейший христианский историк Евсевий Памфил: «Траян правил без шести месяцев целых двадцать лет. После него правление принял Элий Адриан. К нему Кодрат обратился с Апологией, составленной в защиту нашей веры, так как некоторые злые люди старались не давать нам покоя. Это сочинение и сейчас имеется у большинства братьев; есть и у нас. Оно блестяще свидетельствует об уме и апостольском правоверии Кодрата. О том, как давно он жил, можно судить по его собственным словам: „Дела нашего Спасителя всегда были очевидны, ибо были действительными: людей, которых Он исцелил, которых воскресил, видели не только в минуту их исцеления или воскрешения; они все время были на глазах не только, когда Спаситель пребывал на земле, но и жили достаточно долго и после Его Воскресения, некоторые дожили и до наших времен“.

Таков был Кодрат. И Аристид, твердый последователь нашей веры, подобно Кодрату, поднес Адриану Апологию ее. Сочинение это и доныне сохраняется у многих»[575].

Христианский писатель V века также сообщает об апологиях христиан, обращённых к Адриану. Более того, он пишет и об отношении к ним самого императора, причём решительно благоприятном: «В 867 году от основания Города двенадцатым после Августа верховной власти достиг Адриан, сын двоюродной сестры Траяна; правил он двадцать один год. Он, наставленный и просвещённый через книги о христианской религии, написанные Квадратом, учеником апостолов, Аристидом Афинским, мужем, исполненным веры и мудрости, а также легатом Сереном Гранием, через письмо, адресованное Минуцию Фундану, проконсулу Азии, повелел, чтобы никому не позволялось осуждать христиан без обвинения в преступлении и без доказательств вины»[576].

Евсевий сохранил в своей «Церковной истории» сведения, восходящие к видному деятелю христианской церкви II века Юстину Мученику, об обращении Квинта Лициния Серения Граниана, проконсула провинции Азия в 121–122 годах, к Адриану и текст письма самого императора Минуцию Фундану, наместнику той же провинции в 122–123 годах. Евсевий, ссылаясь на Юстина, пишет: «Адриан получил от Серения Гранниана, известного наместника, письмо о христианах: несправедливо без всякого обвинения, только в угоду орущей толпе, без суда казнить их. Император в ответ написал Минуцию Фундану, проконсулу Асии, приказывая никого не судить без обвинения и обоснованного обличения. Иустин прилагает и копию этого письма в латинском подлиннике, предваряя его такими словами: „Мы могли бы просить вас о том, чего хотим: о суде над нами на основании письма величайшего и славнейшего кесаря Адриана, отца вашего (Юстин обращается со своей Апологией христианства к императору Антонину Пию (138–161 гг.), преемнику Адриана – И.К.), но мы обращаемся к вам потому, что наша просьба справедлива. Прилагаем копию Адрианова письма, дабы вы знали, что мы и в этом говорим правду. Вот она“. Затем названный писатель (Юстин Мученик – И.К.) дает латинскую копию, которую мы, в меру своих сил, перевели на греческий.

„Минуцию Фундану. Я получил письмо от Серения Гранниана, человека известного, твоего предшественника. Мне кажется, что дело это нельзя оставить без рассмотрения; нельзя, чтобы люди жили, не зная покоя, и на доносчиков была возложена обязанность вредить и злодействовать. Если жители провинции могут подтвердить своё обвинение против христиан и отвечать перед судом, то пусть этим путём и действуют, но не требованиями и воплями. Весьма приличествует, в случае обвинения, произвести тебе расследование. Если кто может доказать своё обвинение, а именно: что они поступают противозаконно, тогда в соответствии с преступлением и установи наказание. Поклянусь Гераклом! Если кто сделал из доносов занятие, положи предел этому безобразию и сообрази, как наказывать за это“. Такова копия Адрианова письма»[577].

Судя по тому, что Юстин приводит письмо Адриана проконсулу Азии как образец справедливости и истинной законности, никаких наказаний против христиан в провинции не последовало. Бездоказательные требования кары, подкреплённые исключительно истерическими воплями, правовых последствий не возымели. Такой вот убедительный и яркий пример правосудия в Римской империи при Адриане. Что особо важно – при его личном вмешательстве.

Рескрипт Адриана можно воспринимать и как продолжение политики Траяна. Мы видим категорическое неприятие доносительства, требование, и справедливое со всех точек зрения, доказательности обвинения. В случае ложного обвинения сам доносчик подлежит наказанию[578]. В то же время есть и серьёзное отличие. По Адриану сама принадлежность к христианству не является преступлением. Он ясно требует: докажите, что христиане преступники. А ведь по Траяну «доказанный христианин» подлежит наказанию. А наказание это, поскольку «Optimus Princeps» ничего не возражает против сложившейся практики, коей по его собственному признанию следует Плиний Младший, наместник провинции Вифиния, – казнить уличённых христиан только за то, что они христиане. Адриан же очевидно требует: докажите, что эти люди совершили действительные преступления. Принадлежность к христианству он за таковые не считает. И это отличие представляется принципиальным. Да, рескрипт Траяна Плинию продолжал формально действовать во время правления Адриана, но трактовка его стала иной. И дело было не просто в его смягчении[579]. Дело было в совершенно новом подходе. Христианина можно наказывать за совершённые им преступления. Но вероисповедание его преступным не является.

Сами христиане не могли этого не осознать. Именно потому как раз в царствование Адриана представители молодой и далеко не самым широким образом распространившейся в Империи конфессии решаются открыть диалог с высшей властью, ибо видят в лице нового императора человека с исключительно широким интеллектом, способного воспринимать их учение без традиционных для римлян и эллинов языческих предрассудков. А таковые ведь были, да ещё какие! Величайшие мыслители Римской империи той эпохи – Публий Корнелий Тацит, Гай Светоний Транквилл, Плиний Младший видели в христианстве лишь «зловредное суеверие». Такое определение дал новой религии Тацит. Светоний, жёстко осуждавший тиранию Нерона, его безжалостную расправу над христианами совершенно одобрил, хотя не мог не понимать нелепость и лживость обвинения их в поджоге Рима. Плиний Младший преспокойно отправлял христиан на казнь только за то, что они христиане. Невозможно даже представить себе обращение христиан за справедливостью к какому-либо римскому императору до Адриана. Единственно Тиберий оставил по себе у христиан добрую память, но ведь тогда новая вера только зарождалась. Траяну припишут милосердное желание смягчить применение собственных суровых мер к христианам, но это чистой воды позднейшая легенда. А вот к Адриану впервые обращаются видные христиане – тот же Кодрат (Квадрат) и Аристид Афинский. И их Апологии как минимум не отвергнуты. Особо важным представляется здесь происхождение второго «адвоката» христианства – Аристида. То, что он был афинянин, свидетельствовало о появлении совершенно нового типа проповедников и апологетов веры Христовой. Только люди, глубоко знакомые с греческой культурой, владеющие диалектикой, культурой диалога, могли быть уверенными в себе полемистами в противостоянии с язычеством, имеющим на своей стороне выдающихся интеллектуалов. Они могли стать даже лучшими наставниками, нежели прежние чисто апостольские проповедники[580]. Потому-то именно Эллада, её интеллектуальная столица Афины, и порождает первых адвокатов христианства[581]. Отсюда и естественное стремление их обратиться к императору-эллинофилу, пусть и погряз он в язычестве, посвящён в нечистые таинства (только так могли выглядеть в глазах христиан Элевсинские мистерии)[582].

Нам неизвестно, действительно ли Апологии Кодрата (Квадрата) и Аристида Афинского оказали на Адриана влияние, определили его взгляд на христианство и на самих христиан. Как писал видный русский исследователь взаимоотношений раннего христианства и Римской империи профессор А. П. Лебедев, «было бы слишком смело предполагать, что император внимательно прочёл эти апологии, и что они подействовали на него в благоприятном для христиан смысле; император так много получал различных прошений от частных лиц, что едва ли имел возможность читать их и оценивать их содержание»[583]. Конечно, исключать их воздействие на него мы тоже не можем. При замечательной любознательности Адриана, узнав о направленных ему посланиях в защиту малознакомой ему конфессии, он мог попросить секретаря изложить ему суть таковых. Мог и в самом деле прочесть. Кто знает настроение императора в тот день? Но, памятуя о въедливой в отношении любых интеллектуальных новинок натуре Адриана, мы не усомнимся в желании его разобраться, что за религиозная секта существует во вверенной ему богами Империи, кого она почитает, чем отличается от прочих. И почему, наконец, к ней у власти, каковую он, между прочим, возглавляет, столь недоброе отношение?

Флавий Вописк, один из авторов «Scriptores Historiae Augustae» – Писателей истории августов, творивший век с лишним спустя после правления Адриана, в жизнеописании двух крайне недолго правивших императоров – Фирма и Гая Юлия Сатурнина (280 г.) – поместил также письмо нашего героя к консулу и своему родственнику Сервиану. В письме этом Адриан писал о христианах. В данном случае о египетских. Итак, слово императору: «В Египте христиане почитают Сераписа, и называющиеся христианскими епископами воздают ему поклонение. Здесь не найдётся ни одного начальника иудейской синагоги, самаритянина, христианского пресвитера, из которых тот или иной не был бы или математиком, или прорицателем, или врачом, лечащим помазанием елея; все они почитают Сераписа. Самого иудейского патриарха, как скоро он приходит в Египет, одни заставляют поклоняться Серапису, а другие Христу. Бог у них, египтян, один. Его почитают христиане, иудеи и все народы»[584].

В качестве единого бога, исповедуемого, как представляется Адриану, всеми египтянами, включая иудеев и христиан, выступает Серапис – греко-египетское божество эллинистической эпохи, олицетворявшее изобилие, плодородие, но также подземное царство и загробную жизнь. Символ оплодотворяющего Нила.

Культ Сераписа был замечательно популярен в Египте эпохи Птолемеев. Собственно, и восходил он к Птолемею I Сотеру, диадоху, соратнику Александра Великого и первому царю эллинистического Египетского царства. Римский Египет культ этого греко-египетского божества унаследовал. Римские власти ему не препятствовали, и во времена Адриана он продолжал настолько процветать в Египте, что воспринимался в качестве главного культа. Оттого и кажущееся странным впечатление Адриана о Сераписе как едином боге, почитаемом и собственно египтянами, и иудеями, и христианами. Легче всего назвать такие представления о поклонении христиан и прочих Серапису нелепостью. Но нам здесь важно иное. В его отношении к христианам не ощущается никакой вражды. При том принцепс понимает, что приверженцы этой религии поклоняются единому богу, что у них есть своя конфессиональная иерархия – епископы, пресвитеры. Наконец, среди них имеются люди труда интеллектуального – математики, врачи. То есть представители той категории людей, к каковой Адриан был всегда более всего расположен. Да и против прорицателей он ничего не имел, будучи человеком своего времени. Тем более что иные прорицания, его напрямую касавшиеся, как мы можем вспомнить, даже сбылись. Но и, наконец, при всей своей ограниченности и даже ошибочности знания Адриана о христианах много выше знаний и понимания этой веры Тацитом, Светонием и Плинием Младшим – главными интеллектуалами Рима эпохи «серебряного века».

Лояльность Адриана к христианам подтверждают и иные авторы. Лампридий, ещё один из авторов «Scriptores Historiae Augustae», жизнеописатель Александра Севера, сообщает не просто о благосклонности нашего героя к последователям учения Христа, но и о его намерении построить храм в честь Христа и ввести Христа в число богов Капитолия[585].

Разумеется, заподозрить Адриана в намерении ввести Христа в число богов Капитолия – дело мудрёное и явный вымысел. Но вот, что касается строительства храма, даже храмов, то здесь для появления таких слухов основа была. Дело в том, что по повелению Адриана было построено множество храмов и базилик без посвятительных надписей и определённого назначения[586]. Когда в Римской империи правил император Александр Север, то многим стало известно, что в его ларарии – месте нахождения домашних божеств – среди прочих «добрых людей прошлого» появился и Христос. Христиане могли подумать, что новый владыка обратился к их вере. Впрочем, набор почитаемых последним императором из династии Северов столь причудлив, что делать выводы о его религиозных предпочтениях дело затруднительное. Были там изображения и Авраама, и Орфея, и Александра Македонского, и Цицерона, и Вергилия, и Аполлона Тианского… Нашлось место и для Иисуса Христа[587]. Пребывание Спасителя в столь дивном окружении – свидетельство безусловного к нему расположения императора, но, и это самое главное, включить Христа в подобный пантеон мог только завзятый язычник. Может быть и действительно, почитая Христа наряду с иными божествами, Александр Север вознамерился и ему храм построить. Тогда-то, наверное, и пустили христиане слух, что Адриан свои безымянные базилики, получившие в народе наименование «адрианеи», повелел строить для христиан, дабы они могли там осуществлять свои молебствия. И вот, мол, ныне, когда новый правящий император почитает Христа, пришло время использовать «адрианеи» согласно первоначальному замыслу их создателя. Думается, для такой трактовки появления храмов, лишённых религиозной атрибутики, никаких оснований и быть-то не могло. Адриан, что называется, велел строить храмовые здания впрок, дабы в дальнейшем само население мест, где они созидались, само, на свой лад решило, каким именно божествам ту или иную базилику посвятить, либо сохранить её как здание гражданского назначения. Замысел сугубо язычника, каковым наш герой и был. Да и мог ли он быть другим? Но так уж получилось, что множество «адрианей» так и осталось пустовать в самых разных регионах Империи. Когда же в IV веке, ко времени царствования Константина Великого, христианство стало религией торжествующей, и эпоха гонений навсегда ушла в прошлое, то, к примеру, в Александрии и в Тивериаде пустующие «адрианеи» действительно были обращены в христианские храмы[588].

Из выдающихся деятелей христианства эпохи Империи высоко ценил политику Адриана по отношению к своим единоверцам Тертуллиан (ок. 160 – ок. 220 гг.). Он указывал на добрые чувства Адриана к христианам. Главное, что ставит Тертуллиан в заслугу ему – это то, что Адриан по отношению к христианам не следовал примеру прежних жестоких императоров. Более того, он лишал значения те законы, которые были изданы ими во вред христианству[589]. Здесь речь, безусловно, идёт о рескрипте Адриана на письмо Граниана, который уже приводился. По свидетельству Мелитона Сардийского, такого же рода указы были разосланы по многим провинциям Империи: «Твой дед Адриан (Мелитон обращался к Марку Аврелию – И.К.) писал об этом многим, в том числе Фундану, проконсулу Азии»[590]. Следовательно, не только наместник Азии, но и многие иные правители провинций Империи получили, подобно Фундану, сходные указания о справедливом отношении к христианам.

Тертуллиан приводит даже свидетельства о действенности этого толерантного рескрипта Адриана. По его словам, в провинции Африка – современный Тунис, родная провинция Тертуллиана – проконсул Веспроний Кандид повелел отпустить одного христианина на свободу, поскольку было бы противозаконно судить его в угоду шумной толпе. В другом случае Тертуллиан сообщает, что проконсул Пуденс, узнав из протоколов, что пересланный к нему на суд христианин был схвачен буйствующей толпой, освободил его, заявив, что не может подвергать суду человека, который не имеет определённого обвинителя. Короче, рескрипт Адриана был действенен и реально имел силу закона, обязательного, естественно, к исполнению[591]. Отсюда неудивительно, что христианские авторы не скупились на добрые слова в адрес нашего героя. Его называли «прекрасным мужем, человеком, которому всё было понятно, таким, который дал благое направление делам и на будущее время». Также именовали его «щедролюбивым, религиозным царём, даровавшим продолжительный мир, рачителем справедливости и законности»[592].

Поразительно, но этот убеждённый греко-римский язычник за своё благодушное и справедливое, с точки зрения закона, отношение к христианам удостоился в христианском общественном мнении звания не просто человека, одарённого добродетелями, но правителя, «давшего миру его последние прекрасные дни»[593].

Глава X. Державные дела и новые странствия

Одарив любимую Грецию и особо почитаемые Афины со своей истинно императорской щедростью не только всевозможными благами для населения, но и замечательными постройками, учреждением новых игр, созданием школы свободных искусств, получившей прозвание Афиней[594], Адриан с берегов моря Эгейского перебрался на берега моря Ионического, откуда отбыл на Сицилию. Само по себе посещение очередной провинции Империи для Адриана, как мы уже убедились, дело обыденное. Но в посещении им Сицилии в 126 году особо выделяется цель путешествия. А она очередной раз иллюстрирует незаурядность натуры нашего героя, удивительные особенности его духовного склада. Цель посещения Сицилии Адрианом – желание совершить восхождение на гору-вулкан Этну, «чтобы наблюдать восход солнца в виде, как говорят, разноцветной дуги»[595].

Только насладившись этим зрелищем, лишь отважным покорителям Этны доступным, Адриан вернулся в столицу Империи, кою именно он, как мы помним, звания Вечного города удостоил.

В этом году Адриану минуло пятьдесят лет. Не самый подходящий возраст для восхождения на довольно высокую гору! Этна возвышается ныне на 3 км 295 м над уровнем моря. Периодически высота её после очередного извержения вулкана несколько меняется. Особо отметим то, что наш герой отважно совершил восхождение на Этну, спустя всего лишь четыре года после того, как она очередным извержение в 122 году почти стёрла с земли город Катанию. Но основная опасность подстерегала покорителей Этны даже не в случае повторения большого извержения из главного кратера вулкана. Особенностью Этны, по размерам в два с половиною раза превосходящей грозный Везувий, является наличие от двухсот до четырёхсот боковых вулканических кратеров. В среднем извержения лавы то из одного, то из другого происходят раз в три месяца с незавидным постоянством. Так что оценим не только отменную физическую форму Адриана, и после полувекового юбилея способного на альпинисткие подвиги, но и незаурядное мужество, ибо угодить под внезапное извержение лавы из одного из сотен боковых кратеров было очень даже возможно. И следует особо отметить, что не желание лишний раз убедиться в своей физической крепости и очередной раз продемонстрировать подданным свою отвагу влекло Адриана на вершину неугомонного вулкана, но стремление насладиться невиданной красотой восхода… Многим ли дано такое чувство прекрасного?

Спустившись с притихшего на время вулкана, Адриан отбыл в Рим, где ждали его в изобилии дела во благо вверенной ему богами Империи. И таковыми никогда он не пренебрегал, искренне отдавая все свои силы служению великой державе.

В столице на сей раз он задержался на целых два года. Для столь непоседливого человека это время немалое. Дела его в Риме были самые многообразные. Прежде всего, особое внимание он посвятил украшению родного города. По его повелению форум Траяна был продолжен за его колонну. Здесь был сооружён храм, посвящённый покойному императору. Да, отношения Адриана с предшественником были непростыми, не по его воле, а по блистательно разыгранной интриге Помпеи Плотины стал он преемником последнего в Римской империи цезаря-завоевателя, да и политика его радикально отличалась от той, каковую мог бы завещать ему Траян… Но дань уважения ему Адриан отдавал безукоризненно.

Адриан не только возводил новые величественные здания в Риме, но и заботился о восстановлении тех замечательных строений, каковые пришли в упадок под воздействием времени. Так он поручил великому инженеру и архитектору, любимцу Траяна Аполлодору из Дамаска перестроить, вернее сказать, даже восстановить Храм Всех Богов – Пантеон. Это прекрасное здание было сооружено не в столь уж давние времена – его возвели тщанием Марка Випсания Агриппы, ближайшего соратника Августа, своим воинским искусством добывшего для наследника Цезаря главные его победы, превратившие скромного Октавиана во владыку Рима Августа. Так что Пантеон был не так уж древен. Ему ещё полутора столетия не миновало, но состояние его, увы, вызывало самые серьёзные опасения за его судьбу. Под руководством Аполлодора Пантеон был даже не перестроен. Вернее сказать, что на его месте возвели совершенно новое сооружение. Удивительный, необычный для Рима мощный храм с уникальным куполом[596]. К чести Адриана, он велел не уточнять, в чьё правление был так радикально обновлён Пантеон. По его приказу на фасаде было сохранено имя его первого строителя: «Марк Агриппа, сын Луция, консул в третий раз, построил»[597]. Пантеон оказался также очень счастливым зданием и до наших дней дошёл в том виде, в каком его завершил Аполлодор из Дамаска. В отличие от множества других замечательных творений римских зодчих он не был перестроен в позднейшие времена и не превратился в руины, подобно всему античному Риму.

Ныне Пантеон, как и во времена Адриана, являет собой огромную ротонду, которую накрывает полусферический купол, диаметром 45 метров. Высота сооружения почти равна его диаметру и составляет 42 метра. Самой необычной, удивительной особенностью Храма Всех Богов является девятиметровое отверстие в центре купола, именуемое «Око Пантеона». Именно через него в храм проникают свет и воздух. Вход в храм подчёркивает портик из шестнадцати гранитных колонн коринфского ордера. Аполлодору Дамасскому удалось придать этому сугубо римскому сооружению греческую гармонию и красоту[598]. Он умело использовал – опыт сей был у него со времени служения Траяну – римские методы и материалы при строительстве больших сооружений: бетон, кирпич, камень, мрамор, в наиболее уязвимых местах – пемзобетон[599]. Мощь цилиндра здания и торжественность портика архитектор соединил с художественной выразительностью интерьера, в котором, по его замыслу, всё было призвано вызвать в человеке чувство достоинства и покоя[600].

Да, все сооружения этой эпохи в Риме объединяла общая идея: величие Империи, её несокрушимая сила, её непобедимое могущество, способность создавать самые удивительные, самые прекрасные творения. И в образе Пантеона мы, конечно же, всё это видим. Но Аполлодор Дамасский сумел в своём творении также воплотить осознание человеком своего совершенства[601]. Так, как это понимали греки, как тому научились римляне.

Адриан, с младых ногтей увлекавшийся всеми видами искусства и пытавшийся добиться успеха во всех видах творчества, не мог не попытаться проявить себя и в качестве архитектора. Зодчество – не литература. Ни одному писателю изначально не гарантировано внимание потомков к его трудам. Они могут быть и малочитаемы, да и вообще позабыты. Так было со времени появления литератры, так есть и поныне, да и всегда так будет. А вот удачное творение зодчего может пережить и века, и даже тысячелетия, и им будут любоваться (если, конечно, природа, время или варвары не превратят его в руины) самые отдалённые потомки. Потому и порешил император Адриан помимо дел державных, помимо стихов и прозы собственного сочинения увековечить своё имя не только зданиями, его тщанием сооружёнными, – таковых уже было больше, чем у всех прочих владык Рима, – но и архитектурным шедевром, воплотившем его собственный замысел, его собственные чертежи!

И где же построить такой храм, как не в любимом Вечном Городе? И кому же посвятить этот дивный памятник своему великому дару, как не богиням, покровительницам Рима – Венере и Роме? Венера покровительствовала Энею, который из павшей под ударами ахеян Трои добрался до Италии, где на берегах Тибра его потомки построили Рим. А Рома – богиня, носящая имя самого города, естественная его покровительница и в настоящем, и в будущем. Так и замыслил Адриан построить по собственному проекту величественный храм Венеры и Ромы[602]. Он должен был стать самым грандиозным культовым сооружением Римской империи[603] и, как никакое другое сооружение, прославить могущество державы, потомками Ромула созданной.

Понятное дело, когда Адриан проект свой подготовил, то он не мог не поинтересоваться мнением лучшего архитектора Империи, каковым со времени Траяна оставался Аполлодор из Дамаска. Вот что сообщает нам об этом Дион Кассий: «Он послал Аполлодору свой проект храма Венеры и Ромы, чтобы показать, что величественная постройка может появиться и без его помощи, и спросил при этом, хорош ли его замысел. В своём ответе архитектор по поводу храма указал, что его надлежит построить на высоком основании и удалить из-под него землю с тем, чтобы он, благодаря своей высоте, лучше смотрелся на Священной дороге, а также разместить в его подвалах механизмы, которые были бы незаметны и могли бы, пока их никто не видит, перемещаться в театр. Относительно же статуй он заметил, что они сделаны слишком высокими по отношению к высоте храмового святилища. „Ведь если богиням, – сказал он, – захочется встать с места и выйти, у них этого не получится“. После того, как он с такой прямотой написал Адриану, того одновременно охватили и злость на Аполлодора, и досада на то, что он сам допустил такую непоправимую ошибку, и, не совладав ни с гневом, ни с огорчением, он предал смерти этого мужа»[604].

Разумеется, Адриан попытался в этой расправе, исключительно вульгарной завистью к подлинно великому таланту вызванной, как-то себя оправдать. Потому немедленно был пущен слух, что смерть архитектора объясняется допущенными им финансовыми злоупотреблениями в ходе капитальных строительных работ[605].

Поверить в такую версию невозможно. Невольно вспоминается грязная клевета афинских недоброжелателей на гениального скульптора Фидия, что он де присвоил себе часть казённого золота. Фидий сумел блистательно оправдаться. Но он-то жил в демократических Афинах эпохи Перикла, а римский император всегда имел возможность расправиться с любым из подданных… И интеллект здесь вовсе не был помехой.

Конечно же, никого Адриан этим гадким слухом не обманул. Оценка случившейся трагедии Дионом Кассием тому полное подтверждение. А императору-архитектору здесь стоило бы вспомнить строки почитаемого им Квинта Энния:

Nam qui lepide postulat alterum frustrari,

Quem frustratur, frustra eum dicit frustra esse; nam qui

Sese frusrtari quem frustra sentit, qui frustratur?

Is frustrast, si non ille est frustra.

(Кто хочет ближнего в дураках оставить

И скажет: «Одурачил!» – тот сам одурачен,

Ибо, веря дурацки, что дурачит другого,

Дурачащий одурачен, дурачливый же – нимало)[606].

Если убийство четырёх консуляров, любимцев Траяна и его главных соратников можно было хоть как-то прикрыть фиговым листочком «государственной необходимости» (так поступали, поступают и, увы, будут поступать иные государственные руководители самых разных времён и народов), то расправа над великим строителем – несмываемое кровавое пятно на нашем герое. Ему ни забвения, ни прощения нет.

В Риме Адриан вновь оказался в кругу уже римских интеллектуалов, пусть иные из них, да и он сам, предпочитали греческий язык. Внешне сам император с младых ещё лет имел образ философа – ношение бороды воспринималось в те времена как принадлежность к этой высшей категории мыслителей. Здесь, думается, можно коснуться судьбы бороды в облике римлян. Как известно, римляне эпохи царей и ранней республики ношение бороды почитали за норму. Можно вспомнить знаменитого своей длинной белоснежной бородой второго римского рекса (царя) Нуму Помпилия. Скульптурный портрет сокрушителя монархии и учредителя Республики в Риме Луция Юния Брута изображает человека с не очень большой, но вполне окладистой бородой[607]. С бородой изображён на скульптурном портрете также видный римский политик Квинт Огульний Галл, тщанием которого в 300 году до Р.Х. плебеи получили доступ к высшим жреческим должностям[608]. Не забудем и знаменитый случай, когда в 390 году до Р.Х. галлы-сеноны вождя Бренна вступили в Рим, то сенаторы, не пожелавшие оставить родной город, гордо восседали на креслах у своих домов. Изумлённые кельты приняли поначалу их за статуи, а один из них даже потрогал за длинную бороду одного из «отцов отечества» и немедленно убедился, что перед ним человек… Когда же борода в Риме вышла из моды?

Мода на бритьё пришла из мира эллинистического. Александр Македонский на всех своих изображениях предстаёт с гладко выбритым лицом. Эту моду у него немедленно переняли его ближайшие сподвижники – диадохи. Об этом говорят их сохранившиеся скульптурные портреты – и Лисимаха, и Птолемея I, и Антигона I, и сына его Деметрия Полиоркета… Мода на бритьё бороды утвердилась в военно-политических верхах эллинистического мира, но не затронула философов. Они оставались верны древней традиции.

В Риме первым пренебрёг давним обычаем предков знаменитый полководец Публий Корнелий Сципион Африканский, славный победитель грозного Ганнибала в битве при Заме. Он, находясь на Сицилии, стал откровенно предпочитать римской тунике греческий хитон, римским палию и пенуле – греческие хламиду и гимматий, вместо римских сапожек стал обувать греческие сандалии. Ну и по примеру эллинистических полководцев сбрил бороду. Популярность победителя Ганнибала была высока и, хотя иные и осудили его за следование обычаям эллинов и македонян, но моду римская знать, а за ней и все римляне, восприняли. Более трёх столетий – от Сципиона Африканского до нашего героя – брадобритие у римлян стало общепринятой нормой. Бороду Адриана, призванную скрыть какой-то дефект его лица, до поры до времени воспринимали как индивидуальную особенность человека, чрезмерно увлёкшегося примерами классической, доэллинистической Греции. Когда же Адриан стал императором, то борода взяла уверенный реванш у брадобрития. Римляне вновь стали преимущественно бородатыми мужчинами. Следующим гладко выбритым императором через два века после Адриана станет Константин Великий[609].

Вернёмся же к кругу общения Адриана в интеллектуальном сообществе Вечного города. Наиболее известным, незаурядным в нём традиционно признаётся Фаворин (ок. 81 – ок. 150 гг.). Он был галлом по происхождению, уроженцем города Арелата (совр. Арль во Франции), получил великолепное образование и был учеником знаменитого Диона Хрисостома из Прусы. Фаворин, римский гражданин, идеально усвоил не только язык Цезаря и Цицерона, но и «божественную эллинскую речь», каковой в своих интеллектуальных трудах отдавал предпочтение. Он был близко знаком со многими выдающимися представителями античной культуры своего времени. Среди тех, с кем, как полагают, Фаворин мог быть знаком, сам Эпиктет. Был также другом Плутарха, Герода Аттика и Фронтона, долгие годы провёл в Афинах. Будучи выдающимся софистом, оратором, литератором, а также живым и замечательно остроумным человеком, Фаворин привлекал к себе многих людей[610]. С другой стороны, его неординарность, оригинальность в суждениях иным его современникам-интеллектуалам была не по сердцу. Так он подвергался полемическим нападкам со стороны знаменитого врача Галена, не избежал и сатирических наскоков известнейшего Лукиана[611]. Но они не подрывали его репутацию. Учеников и поклонников у Фаворина было великое множество. В числе друзей, слушателей и учеников мудреца из Арелата были люди уважаемые, руководствовавшиеся, прежде всего, соображениями престижа, вплоть до сенатора из знатнейшей фамилии, философы[612]. Вот что писал об общении с Фаворином один из наиболее известных деятелей античной культуры II века Авл Геллий в своих «Аттических ночах»: «Мы обычно весь день проводили с Фаворином, и этот человек, говорящий невообразимо чудесно, приковывал наши души, и куда бы он ни пошёл, мы, ради его красноречия, следовали за ним, словно пленники: так он прекраснейшими речами ласкал повсюду наш слух»[613].

Фаворин стал любимым учителем Авла Геллия, покорённого его широчайшей эрудицией[614]. Но был он не только ритором и софистом, как именовал его почтительный и внимательный ученик. Фаворин замечательно разбирался в судебных вопросах и мог здесь дать высококвалифицированный совет по любой, даже запутанной проблеме[615].

Разумеется, Адриан не мог пройти мимо знакомства и общения с таким интеллектуально одарённым и уважаемым человеком. О высокой оценке Адрианом Фаворина свидетельствует и причисление его к всадническому сословию. Вскоре, однако, неординарность Фаворина, яркость его интеллекта, филигранность суждений, ораторский дар стали вызывать у императора сначала глухое, а затем и явное раздражение. Такой тонкий человек, как Фаворин, не мог этого не почувствовать, потому и стал с Адрианом предельно осторожен. Вот что сообщают нам римские авторы об этой стороне взаимоотношений императора и учёного: «Фаворин, намереваясь выступить перед императором в суде по делу об освобождении от податей, которого он добивался для своей родины, почувствовал, что проиграет дело и подвергнется унижению, поэтому он просто явился в судебное присутствие и ограничился только таким заявлением: „Мой учитель, явившись мне во сне этой ночью, повелел мне исполнить свой долг перед родиной, так как я рождён для неё“»[616]. Это написал в своей «Римской истории» Дион Кассий. А вот что сообщает нам биограф Адриана Элий Спартиан: «Когда однажды он (Адриан – И.К.) стал порицать какое-то выражение, употреблённое Фаворином, последний согласился с ним. Друзья упрекнули его за то, что он напрасно согласился с Адрианом относительно выражения, которое употребляли хорошие авторы. Ответ Фаворина вызвал веселый смех. Он сказал: „Вы даёте мне неправильный совет, друзья, если не позволяете мне считать самым учёным среди всех того, кто командует тридцатью легионами“»[617].

Тем не менее долгой дружбы у Адриана и Фаворина не получилось. Возможно, ядовитые шутки, подобно той, которую воспроизвёл Элий Спартиан, всё же доходили до императора и заставляли его крепко сомневаться в искренности внешнего смирения и почтительности со стороны философа. Потому для Фаворина его дружба с властелином Рима завершилась ссылкой на остров Хиос. Участь, право, много лучшая, нежели славного архитектора из Дамаска, но всё же не лишённая унижения. Впрочем, и для репутации самого Адриана поступок, её не красящий. Он только заставил современников вспомнить аналогичные поступки Флавиев-Веспасиана и Домициана, правителей, интеллектом никак не блиставших, и коим Адриану подражать совсем уж не следовало.

Ссылку Фаворина сопроводил такой занятный эпизод. Когда в Афинах узнали об опале философа, то его раболепные правители, думая угодить этим Адриану, немедленно распорядились снести статую Фаворина, незадолго до этого в столице Аттики установленную. Ссыльный философ, узнав об этом дивном деянии афинян, горько пошутил, сказав, что, если бы у Сократа в своё время была статуя в Афинах, то это сберегло бы цикуту.

По счастию, на более жёсткие меры Адриан всё же не пошёл. При его преемнике Антонине Пие (138–161 гг.) Фаворин вернулся в Рим и благополучно провёл там последние годы своей жизни.

Такие вот неприятные бывали порой у императора-интеллектуала отношения с теми, кто, между прочим, и не мог он этого не понимать, являл собой цвет его царствования. Слаб человек…

Конечно, и трагедию Аполлодора из Дамаска, и драму Фаворина можно счесть исключениями из общего правила отношения Адриана к людям интеллектуального труда, представителям творческих профессий. Он ведь и себя считал одним из них. И в целом об интеллектуальной элите Империи проявлял неустанную заботу. Все они были освобождены от военной службы, труды их всемерно поощрялись. Причём это ведь касалось не только Рима и обожаемых Адрианом Афин. Здесь нельзя не процитировать выдающегося знатока этой эпохи, историка первоначального христианства Эрнеста Ренана: «Казалось, будто древний мир воскресал под стопами благодетельного божества. Изумительно сведущий в древней истории Адриан хотел всё видеть, всем интересовался, хотел, чтобы восстанавливали всё существовавшее ранее. Чтобы ему понравиться, воскресить забытые искусства, ввели в моду новоегипетский стиль, возник и новофиникийский. Вокруг него толпились философы, риторы, критики. Это был Нерон – кроме сумасшествия. Множество старых, исчезнувших цивилизаций стремились ожить, не в действительности, но в писаниях археологов и историков. Так Герминий из Библоса, может быть, по непосредственному указанию императора, стирался найти древнюю Финикию. Новые празднества, „Адриановы игры“ по греческим образцам напоминали в последний раз блеск эллинской жизни: происходило как бы всеобщее возрождение античного мира… каждый край в составе великого римского отечества отыскивал свои почётные документы и дорожил ими»[618].

Конечно, Рим был особой заботой императора. В нём он не только восстановил трудами великого Аполлодора Пантеон, но и построил, презрев критику славного зодчего, задуманный им храм Венеры и Ромы – самое крупное культовое сооружение Империи, призванное прославить могущество Рима[619]. По распоряжению Адриана на Марсовом поле были восстановлены так называемые Saepta Julia – возведённые по замыслу Юлия Цезаря два мраморных портика с примыкающими к ним колоннадами. Были также восстановлены базилика Нептуна, множество священных зданий, форум Августа, бани Агриппы, «все эти сооружения он посвятил собственным именам их создателей»[620].

Поскольку на том месте, где Адриан наметил строительство храма Венеры и Ромы, находился Колосс Нерона – статуя последнего Юлия-Клавдия работы скульптора Зенодора высотой не менее 100 футов (около 30 метров), превосходившая даже одно из чудес света – Колосса Родосского, то надо было это наследие артиста на троне перенести на новое место. Непростое это дело поручили архитектору Дектриану. Тот справился с поставленной задачей. Колосс удалось поднять на воздух в стоячем положении. Для этого потребовались столь большие усилия, что «на эту работу пришлось употребить даже труд двадцати четырёх слонов»[621]. Голову Нерона, однако, удалили.

В провинциях также велось самое активное строительство. В этом Адриан, пожалуй, превзошёл не только своих предшественников, но и всех своих преемников вплоть до злосчастного Ромула Августула. Эллинофильство-эллинофильством, но об утверждении римского престижа на просторах Империи Адриан заботился, как никто. Храмы, которые, к примеру, строились в восточных провинциях, должны были служить постоянным напоминанием о культе Рима и о связи провинций с римской метрополией. В том же Эфесе по распоряжению Адриана был воздвигнут храм Римской Фортуне[622].

Понятно, что столь большие работы стоили немалых денег. И здесь Адриан нашёл выход. По его настоянию по подписке создавались обширные общества для производства больших и дорогостоящих восстановительных и строительных работ. Государство, разумеется, присутствовало в числе акционеров. Важнейшим критерием выбора городов для восстановления или строительства новых храмов, общественных зданий, жилых кварталов было упоминание о них у классических авторов[623]. Такие поселения могли быть уверены, что император непременно распорядится их отстроить и украсить. Пришедшие ранее в совершенный упадок города, тщанием Адриана и созданных по его настоянию акционерных обществ восставшие из руин, получали название Cоlоnia Aelia Hadriana[624]. Такое имя, например, получила древняя Зама в Нумидии, где некогда Сципион Африканский победил Ганнибала. Сам Карфаген, некогда по воле сената римского народа безжалостно разрушенный Сципионом Эмилианом, получил стараниями Адриана новый квартал и был достаточно украшен. Но наибольшей заботой императора всё же пользовался Восток. Думается, потому, что более других владений Империи изобиловал древними городами, памятниками старины. Так, в провинции Каменистая Аравия, обретённой Римом лишь во времена Траяна в 106 году усилиями Авла Корнелия Пальмы, тогдашнего наместника Сирии, в столице бывшего царства Набатея самые поразительные памятники принадлежат времени Адриана[625]. На тысячелетия вперёд стала чудом архитектуры Петра на Синае.

В Малой Азии были восстановлены его заботами города Кизик, Никея, Никомедия. В Анталье, некогда основанной пергамским царём Атталом и перешедшей к римлянам по его завещанию вместе со всем царством Пергам в 133 году до Р.Х., от времени Траяна сохранилась триумфальная арка – парадные ворота города. В Сирии замечательными постройками украсились Антиохия и Дафна. «Храмы богатейшей архитектуры обессмертили память высокообразованного государя… там истощены были все тонкости живописной архитектуры, фантазии пейзажиста и чудеса гидравлики»[626].

Разумеется, не одна архитектура свидетельствовала о культурном расцвете Римской империи при Адриане. Годы его правления ещё застали таких титанов мысли, как философ Эпиктет, оратор и писатель Дион Хрисостом, великий историк Плутарх, при Адриане удостоенный чести быть наместником Ахайи, Публий Корнелий Тацит. Не поладил Адриан, правда, со знаменитым автором «Жизни двенадцати цезарей» Гаем Светонием Транквиллом. Их конфликт, однако, связан никак не с историческими трудами императорского секретаря, как мы помним, но с сугубо частной, личной проблемой – чрезмерной, надо полагать, галантностью Светония по отношению к Вибии Сабине. Она, правда, была нелюбима Адрианом, но всё равно – жена императора.

Как автор исторической хроники «Олимпиады» и сборников «О невероятном, или Удивительные истории» и «О долголетних людях» прославился либертин Адриана Флегонт. Напомним, что ряд выдающихся исторических сочинений написал Арриан, в том числе «Поход Александра», благодаря чему известны подробности всех завоеваний великого царя, и «Войнус аланами», содержащую сведения об отражении самим Аррианом, бывшем при Адриане наместником провинции Каппадокия, вторжения аланов в пределы Империи. При Адриане творил и Аппиан, давший подробную картину гражданских войн в Риме, приведших к краху республиканского правления, и «Римской истории», где он от души восхвалил могущество Рима.

Современниками Адриана были такие писатели, как Ямвлих, автор романа «Вавилонская повесть», Ксенофонт Эфесский, автор романа «О Габрокоме и Антии».

Что ж, время царствования императора-интеллектуала должно было быть благоприятным для творческих людей. Тем более что он искренне им покровительствовал. Не всем, правда, как мы уже убедились. Как пишет его античный биограф, «особенно близкими были ему философы Эпиктет и Гелиодор, а также – чтобы не называть их поимённо – грамматики, риторы, музыканты, геометры, художники, астрологи; но выше всех, как говорят, он ставил Фаворина»[627]. Увы, именно последнему, как известно, и не повезло. Хотя он с Адрианом был ну очень уж осторожен. И кто знает, не счёл ли император сию подчёркнутую осторожность, от окружающих не скрываемую, за особо изощрённое издевательство над собой? Но Фаворин-то уцелел, а вот судьба Аполлодора из Дамаска заставляет вспомнить о гибели трёх великих деятелей римской культуры, при другом императоре-интеллектуале и эллинофиле погибших: Лукане, авторе поэмы «Фарсалия», философе Сенеке и авторе «Сатирикона» Гае Петронии. Расправой над великим архитектором Адриан действительно уподобился Нерону. Ключ к пониманию происшедшей трагедии даёт нам Дион Кассий и его характеристики личных качеств Адриана, связанных как раз с интеллектуальной сферой жизни: «Его отличало неуёмное честолюбие, в силу которого он ревностно предавался всевозможным занятиям, в том числе и самым малопочтенным: так он увлекался ваянием и живописью и говорил, что ни в делах войны и мира, ни в делах, относящихся к обязанностям императора или частного человека, нет ничего, в чём бы он не разбирался. Людям, конечно, от этого не было никакого вреда, однако его безмерная зависть ко всем, кто выделялся в какой-нибудь области, стала для многих причиной немилости, а для многих других – погибели. Ибо, желая всех превосходить во всём, он питал ненависть к тем, кто в чём-либо достигал превосходства»[628].

Да, конечно, Адриан был человек, «в высшей степени преданный музам» или «в высшей степени образованный человек». Служил он, правда, не всем девяти музам. Талия, Мельпомена и Терпсихора были ему чужды, ибо не выступал он на сцене, подобно Нерону, и не танцевал, подобно Калигуле. Но надо здесь помнить, что людям творческим ревность к более успешным коллегам по роду занятий очень даже свойственна. Круг интеллектуальных интересов Адриана был замечательно широк, слишком широк, чтобы в каком-либо одном виде искусства он мог достичь совершенства. Его справедливо было бы назвать блистательным дилетантом. А он-то в каждом виде творчества желал быть первым. И ведь не так, как некогда Нерон, способный удовольствоваться льстивыми похвалами, незаслуженно присваевыми победами в состязаниях, удивительно звучными и восхитительно ладными аплодисментами. Адриан желал быть лучшим по-настоящему, на самом деле. Не будь он императором – испытал бы множество огорчений. Но, будучи цезарем, – имел возможность огорчать других. Пусть и несправедливо. Увы.

Если верить Диону Кассию, то не один Аполлодор из Дамаска из творческих людей лишился жизни, то ли надерзив, то ли не угодив Адриану. Да, Аполлодор грубо издевался над художественными талантами Адриана: ступай, рисуй свои тыквы! Да, подвергнув критике план храма Венеры и Ромы, он уязвил Адриана – архитектора и скульптора. Но это для императора не оправдание.

Такая нетерпимость Адриана к людям, очевидно более талантливым, и есть доказательство его дилетантизма, пусть и порой блистательного в интеллектуальной сфере. Но была сфера, в каковой его претензии на исключительное знание её и понимание действительных задач, подлежащих непременному решению, а также, что главное, владение методами этих самых предстоящих решений, были вполне справедливы. Это, безусловно, сфера государственного управления. Здесь Адриан прекрасно понимал, в чём в настоящее время нуждается Римское государство, и знал, какие решения для этого будут наилучшими. Здесь с ним никто не мог соперничать. И даже не потому, что императором был только он. Адриан реально лучше всех в Империи знал её проблемы и видел пути их решения.

Одним из таких назревших вопросов, стоявших в ту пору перед высшей властью Рима, была необходимость постепенного упразднения особо привилегированного статуса Италии. В эпоху Республики такое различие выглядело естественным: есть собственно римская метрополия, где почти всё население – римляне (после Союзнической войны 90–88 гг. до Р.Х. это так и было), и есть завоёванные территории с покорённым населением – провинции. Доходы с них должны обогащать Италию и её столицу. Благосостояние провинций – это не предмет первоочередных забот высшей власти. Конечно, ими следует управлять так, чтобы там не происходили мятежи. Наместники не должны вести себя подобно печально знаменитому Гаю Верресу, чьё ужасающее управление Сицилией беспощадно изобличил Марк Туллий Цицерон. Уже Гай Юлий Цезарь, завоевав в пятилетней гражданской войне единоличную власть в Римской державе, стал вводить в сенат представителей недавно покорённых народов, что немедленно, кстати, вызвало неприязненную реакцию римских граждан. По словам Светония, «в народе распевали так: „Галлов Цезарь вёл в триумфе, галлов Цезарь ввёл в сенат.

Сняв штаны, они надели тогу с пурпурной каймой“»[629]. Август утвердил Pax Romana – Римский Мир – не для одних римских граждан, но для всего населения Империи. Это, однако, не помешало германцам изгнать римлян из земель между Альбисом и Рейном, а паннонцам с далматинцами поднять такой гражданский мятеж, что тот же Светоний сопоставлял паннонскую угрозу с пунической времён Ганнибала[630]. Тиберий в отношении провинций вёл себя благоразумно. Подавляя быстро и решительно любые мятежные проявления, он заботился о благополучии и процветании всей Империи, не выделяя чрезмерно Италию, пусть она и пребывала на особом положении. Процесс выравнивания статуса имперских территорий шёл двусторонне: с одной стороны, улучшалось положение в провинциях, дабы тамошнее население ощущало себя не покорённым, но вполне благополучным, и ценило своё пребывание в Империи; с другой стороны – особый статус Италии неизбежно терял свою исключительность.

В отношении положения Италии в Империи переломным можно считать правление Траяна. «Optimus Princeps» одним махом поставил на один уровень Италию и провинции, учредив для надзора и упорядочения городских финансов особых «временных комиссаров» как для Италии, так и для всех остальных провинций[631]. Адриан не только сохранил этих «временных комиссаров» Траяна[632]. «Он назначил четверых консуляров судьями для всей Италии»[633]. Каждый из консуляров заведовал определённым округом, и только сам город Рим и его ближайшие окрестности не были им подчинены[634]. Важнейшее здесь обстоятельство то, что судьи эти из числа консуляров назначались исключительно по указам императора. А ведь ранее управление Италией было, безусловно, в руках сената. В результате, со времени правления Траяна, и Адриана в особенности, Италия начинает утрачивать своё привилегированное положение, приближаясь к положению прочих провинций Империи, а значит, и сама постепенно становится провинцией. Сенат очень болезненно воспринял новации Адриана в отношении Италии. О степени обиды сенаторов говорит то, что при преемнике Адриана Антонине Пие (138–161 гг.) они добились возврата к прежнему положению. Но уже Марк Аврелий (161–180 гг.) полностью вернул все решения Адриана относительно Италии[635]. Это лишний раз доказало их обоснованность и своевременность.

128 год – особый для законотворчества Адриана. Именно им датируется так называемый «вечный эдикт» («edictum perpetuum»). Это была важнейшая мера, положившая конец старой преторской юрисдикции, действовавшей ещё с давних республиканских времён[636]. Дело в том, что Законы XII таблиц, утверждённые в Древнем Риме ещё в середине далёкого V века до Р.Х., в эпоху ранней Республики, постепенно оказались уже недостаточными для быстро менявшихся условий жизни. Возникали неизбежные пробелы в законах, которые надо было восполнять. В таких случаях частные лица стали обращаться к высшим судебным магистратам – преторам, которые могли разъяснить возникшую ситуацию и удовлетворить гражданские иски. Преторы, таким образом, стали людьми, которые профессионально толковали законы гражданского права, обеспечивали их юридически правильное применение. Преторы в эпоху Республики обеспечивали Римскому обществу внутренний гражданский мир и правовой порядок. Конкретные решения преторы объявляли в форме эдиктов. Каждый эдикт обновлялся раз в год и потому именовался «lex annua» – годичный закон. Вступая в должность, преторы излагали основные положения своей юрисдикции, при этом каждый новый претор, составляя свой эдикт, принимал во внимание и учитывал в дальнейшей практике опыт своих предшественников. Строго говоря, претор не обязан был издавать принципиально новые постановления и толкования законов. Но большинство преторов предпочитали опираться на свой собственный опыт. Потому они формулировали свои собственные эдикты, каковых во время несения обязанностей магистратов в первую очередь и придерживались. Разумеется, когда в Риме утвердилась императорская форма правления, возможности преторов изменить существующую и вводить свою юрисдикцию ушли в прошлое. Согласно сложившейся практике – права преторского эдикта никто из четырнадцати цезарей, предшественников Адриана, не отменял, – преторы более не рисковали издавать новые постановления по сколь-либо важным вопросам, не испросив заранее соизволение правящего императора[637].

Адриан счёл сохранение такого двусмысленного положения с преторскими эдиктами атавизмом. В своё время Тиберий, утвердившись у власти по смерти Августа, упразднил коммиции – выборы магистратов римскими гражданами. Практически со времени Цезаря, гражданских войн, правления Августа эти гражданские атрибуты римской свободы безнадёжно утратили всякий смысл. Правда, их сохранение соответствовало лицемерному утверждению Августа, что он якобы восстановил Республику. Коммиции в этом случае должны были сохраниться как фиговый листок республиканизма в принципате Августа. Тиберий в этом уже не нуждался и потому упразднил совершенно бессмысленные с точки зрения государственной пользы, да и просто здравого смысла коммиции. В этом, думается, он поступил гораздо честнее Августа[638]. Адриан, упраздняя право преторского эдикта, следовал примеру Тиберия.

К изданию нового эдикта о преторской юрисдикции Адриан отнёсся самым серьёзным образом, что можно назвать отличительной чертой всей его государственной деятельности. Все его решения здесь всегда были тщательно продуманы, многократно взвешены и опирались на прочную правовую основу. По его поручению крупнейший юрист того времени Сальвий Юлиан подготовил тот самый edictum perpetuum, который отныне и стал правовым возмещением преторского права в Римской империи. Сальвий Юлиан произвёл кодификацию преторского права. Сам эдикт состоял из двух частей – главной и дополнительной. Суть его была в том, что отныне только император имел право на эдикты и рескрипты, которые теперь заменили не только постановления сената – senatus consultum – но и эдикты всех прочих магистратов. Впрочем, когда Юлиан подготовил «вечный эдикт», то он был утверждён постановлением сената. Так что сенат сам утвердил содержавшееся в этом эдикте исключительное право императора на изменение норм[639]. Фактически этот edictum perpetuum стал первым кодексом римского права. Ведь отныне вносить какие-либо изменения в правовые нормы мог только сам император, или же они производились исключительно с его разрешиения[640].

Нельзя не согласиться с утверждением, что значение правления Адриана в развитии римской императорской власти чрезвычайно велико. Адриан своими нововведениями практически полностью лишил «сенат римского народа» действительных административных, судебных и законодательных возможностей. Именно Адриан реально создал правовой базис для окончательного превращения Рима в бюрократическую монархию последующей эпохи[641].

Принятие «вечного эдикта» завершило очередное пребывание Адриана в столице Империи. Его вновь позвала в путь «муза дальних странствий». На сей раз в Африку, где он намеревался проинспектировать III Августов легион, находившийся в этой провинции. Северная Африка, провинция Африка, расположенная на территории современных Туниса и частично Алжира, в то время – одно из самых спокойных владений Рима. Войны с нумидийцами были в далёком прошлом, восстания мавров если и случались, то происходили весьма далеко, за сотни миль, где-то в горах Атласа, ближе к Атлантике. Возрождённый Карфаген, во многом тщанием Адриана, процветал, росли и другие города-тот же Лептис. Африка, прекрасно римлянами освоенная, уже начинала играть немаловажную роль в римской культуре. Из этой провинции будет родом знаменитый Апулей, автор романа «Метаморфозы», обычно именуемого «Золотой осёл». Популярность данного литературного шедевра не падает уже почти девятнадцать столетий. Не случайно лицеист Александр Пушкин «читал охотно Апулея, а Цицерона не читал».

Адриан, будучи, конечно же, совсем не безразличен к всестороннему процветанию этой провинции, кстати, и хлебом Рим снабжавшей, прежде всего заинтересовался уровнем боевой подготовки стоящего в ней легиона. Одно дело – легион на опасных границах в Северной Британии, по Рейну и Дунаю, за которыми полчища враждебных Риму варваров; в Каппадокии и Сирии, где рядом могучая Парфия, да и иные недружественные воинственные народы. А здесь – население, к мятежам давно уже не склонное, внешнего врага тоже более нет… Какова же в этом безопасном римском владении боевая подготовка? Вот этим-то в первую очередь и решил Адриан в Африке заняться. Его появление в провинции сразу стало знаменательным. Как пишет его биограф Элий Спартиан, «когда он прибыл в Африку, то к его приезду – впервые за пять лет – пошёл дождь», африканцы полюбили его за это. Адриан занялся тем же, что и в Британии, и на Рейнской границе во время своего первого большого путешествия по Империи: тренировка солдат, военные учения, всесторонняя проверка боеготовности войск. Постоянные занятия воинскими упражнениями, тренировка боевых навыков римлянами справедливо рассматривались как подготовка грядущих побед. Ведь и само слово «войско» (exercitus) происходило от глагола «упражнять» (exercito)[642]. Марк Туллий Цицерон, можно сказать, образец «человека тоги», а совсем не «человек меча», прекрасно понимал значимость военных упражнений: «Видишь, каково у нас значение слова „армия“, и что говорить о тренировке легионов? Поставьте в строй солдата столь же мужественного, но нетренированного, и он будет выглядеть, как женщина»[643]. Любопытное суждение великого оратора и знаменитого политика, только раз в жизни, во время наместничества в Киликии, в силу своих обязанностей возглавившего небольшую военную экспедицию. Кстати, вполне успешно.

Эпоха Адриана, что для нас особо ценно, предоставила историкам более всего сведений об упражнениях в боевой подготовке римской армии в мирное время. Должно быть потому, что Адриан, как никто другой усердно военными тренировками армии занимался. Он не мог не понимать, что в войсках имеются люди, им недовольные и упрекающие его в нехватке наступательного духа[644]. Очевидный окончательный отказ императора от политики больших завоевательных походов, приобретения новых территорий, полный разрыв со временем Траяна, наступательный дух Империи воскресившего, – всё это далеко не всех вдохновляло. Повышение уровня боевой подготовки, постоянные учения, державшие армию в тонусе, и должны были профессиональные качества солдат и командиров не только сохранить, но и повысить. Соответственно, укреплялась и дисциплина, что вкупе гарантировало Адриану повиновение личного состава[645].

Для проведения военных учений император прибыл в Ламбезис, где к манёврам приготовился III Августов легион. Адриан собирался лично руководить манёврами. О том, как проходили эти учения, как оценил их сам правитель Империи, нам сообщают найденные в Ламбезисе записи, включающие подборку речей, произнесённых Адрианом на построении легиона после завершения ряда тяжёлых военных учений. В память о завершившихся под руководством императора манёврах легионеры воздвигли колонну, на которой по распоряжению легата легиона была помещена большая надпись с текстом выступления Адриана[646].

Обращение главнокомандующего к легиону, к солдатам и командирам, прямое и уважительное. Он демонстрирует подробные знания и недавней истории легиона, и его нынешнего состояния[647]. О самом III Августовом легионе и его легате Квинте Фабии Катуллине он говорит: «мой легион», «мой легат»[648]. Император в курсе, что легион в настоящее время находится не в полном составе. Одна из его когорт отправлена на службу в соседнюю провинцию. По этому поводу Адриан говорит, что в таком положении было бы объяснимо, если бы III Августов легион не соответствовал бы высшим стандартам боевого уровня такого рода соединения[649]. Потому особого одобрения императора заслуживают все воины легиона, ибо они не нуждаются в каких-либо оправданиях. Особой похвалы его удостаиваются центурионы, а когда он обращается к отдельным вспомогательным подразделениям, то отдаёт должное заслугам легата[650]. Вот обращение Адриана к воинам – кавалеристам смешанной когорты (cohors equitata): «Кавалеристам когорты вообще трудно устроить красивое представление и особенно трудно не вызвать неудовольствия после упражнений, выполненных алой; последняя занимает больше места на равнине, имеет больше всадников, мечущих дротики, делает частые заходы с флангов и выполняет определённые приемы в сомкнутом строю. Получая большее жалованье, она имеет лучших коней и более дорогое снаряжение. Однако вы преодолели все неудобства, выполнив свои манёвры энергично, несмотря на жару; помимо этого вы метали камни из пращей и сражались дротиками и везде действовали быстро. Особое внимание, проявленное легатом Катуллином, очевидно»[651].

Похвалив участников манёвров, Адриан не забыл и о критике. Так он пожурил кавалерийскую алу за чрезмерно быстрое преследование противника, поскольку при этом было нарушено боевое построение. А это сделало алу уязвимой для возможной вражеской контратаки[652].

Так поддерживал Адриан порядок и боевую подготовку в легионах Империи. Его служение Марсу и Беллоне заслуживает наивысшей похвалы.

А вот как оценивал итоги своей службы в армии некий центурион-примипил как раз во времена Траяна и Адриана:

«Я желал держать трупы даков – я держал их,

Я желал сесть на кресло мира – я сел на него.

Я желал следовать за блестящими триумфами —

и это сделано.

Я желал достичь всех финансовых выгод примипила —

я их получил.

Я желал видеть наготу нимф – я видел её»[653].

Короче, прожил доблестный примипил яркую, успешную жизнь. Достиг всего, чего хотел. Сражался в Дакии при Траяне, наслаждался миром при Адриане, участвовал в триумфе (скорее всего, триумф после завершения Парфянского похода, в котором место полководца занимало изображение умершего Траяна), был щедро вознаграждён за свою службу, ну и испытал естественные радости жизни в объятиях красоток, каковых благодарно удостаивает звания нимф.

В целом же положение римской армии претерпело ряд наиважнейших изменений. После окончательного отказа от наступательной политики по всему пограничью необъятной Римской державы, прежде всего по северной её границе – от Нижнего Рейна до Нижнего Дуная, римские легионы становятся постоянными военными организмами, призванными охранять покой Империи. Лагеря из чисто фортификационных сооружений начинают со временем превращаться в населённые пункты. Множество современных европейских городов выросло из былых стоянок римских легионов. Всё более и более тесными становятся связи легионов с местным населением. Культурное сословие провинциальных сельских посессоров (держателей земледельческих участков) требовало от войска прежде всего защиты и охраны[654]. Что, собственно, отныне и становится важнейшей задачей легионов, окончательно обосновавшихся в своих постоянных местах дислокации. Меняется, вернее сказать, начинает постепенно изменяться при Адриане и комплектация легионов. В них всё больше начинают служить провинциалы – уроженцы провинций, этнически принадлежащие к некогда покорённым римлянами народам. Они, правда, прекрасно усвоили язык Империи – не «золотую латынь» Цезаря, Цицерона и Вергилия, но так называемую «вульгарную латынь» романизованного населения и легионеров. Так романизованные потомки былых варваров начинали процесс постепенной варваризации римской армии. Уроженцы Италии со временем утратили ведущее положение в составе легионов. Более того, Адриан стал включать в состав войск непосредственно варварские отряды. Это были небольшие подразделения из уроженцев местных племён, совсем необязательно романизованных. И даже оружие у них оставалось своё – не римское. Они получили название нумеры[655]. Впрочем, в правление Адриана эти процессы на общей боеготовности римской армии отрицательно не сказывались. Армия, как мы видим, была в прекрасном состоянии, и богиня Дисциплина царила в ней.

Вернёмся к пребыванию Адриана в провинции Африка. Здесь у него были и иные задачи, помимо проверки боеготовности расположенного там легиона. Он не мог не понимать, что общее благосостояние Империи напрямую зависит от благополучия и успешного развития таких замечательных хлебных территорий, как Африка и Египет[656]. Африка имела здесь особое значение: во-первых, она снабжала хлебом непосредственно Рим, во-вторых, хозяйственная ситуация в ней до прихода Адриана к власти развивалась не лучшим для экономики Империи образом. Господствовавшие в провинции крупные арендаторы (conductores) предпочитали арендовать лишь пастбища. В результате приходили в упадок ранее возделываемые поля, виноградники, сады, превращаясь в пустыни, оставаясь, однако, пригодными для пастбищ. Площадь земель, обеспечивающих существование крестьянских семей и совсем ещё недавно богатые урожаи, неуклонно сокращалась. Conductores смотрели на это с совершеннейшим равнодушием[657]. Разведение скота приносило им большие доходы, а естественного подножного корма для него было в изобилии. Адриана такое развитие хозяйства в провинции решительно не устраивало. В Африке находились обширные земельные поместья, принадлежащие императору. Хорошо разобравшись в происходящем, он с самого начала своего правления начал реформы в хлебных провинциях Империи[658].

Адриан в своей аграрной политике стремился к тому, чтобы на императорских земельных угодьях появилось поколение новых предприимчивых хозяев. Таковые могли бы и производить в изобилии необходимую сельскохозяйственную продукцию, и без напряжения исправно выплачивать государству налоги, и, наконец, поставлять солдат для армии[659]. Для этого на земле нужны были не жалкие арендаторы, но собственники земли – possessores. В соответствии с этими целями Адриан и действовал[660]. Его политика в Африке привела к появлению там и широкому распространению полусобственников-полуарендаторов, эффективных земледельцев[661].

На значимые для общеимперского благополучия африканские земельные угодья обращали внимание и ранее многие императоры. При Флавиях появился так называемый «lex Manciana» – закон Манция, согласно которому каждый желающий мог использовать невозделанные земли, входившие в императорскую и государственную собственность. Пока эти земли возделывались, земледельцы оставались их собственниками. Но если земля в течение определённого времени оставалась невозделанной, то она возвращалась в собственность цезаря[662].

Адриан оставил в Африке в силе все основные положения lex Manciana, но пошёл дальше, издав законы о пустынных или заброшенных землях императорских поместий в провинции. На них Адриан решил поселить долгосрочных possessores, которые могли бы завещать эти земли и своим наследникам, при условии, естественно, что те продолжат их труды на предоставленной им земле и будут выполнять все положенные им обязательства перед цезарем и государством. Император был, несомненно, убеждён, что, действуя подобным образом, создаст слой крепких и умелых земледельцев, способных значительно повысить культуру земледелия. Особое внимание он уделил выращиванию масличных и плодовых культур на пустовавших землях[663]. Там должны были появиться сады и оливковые рощи. Более того, земледельцы получили право сажать и сеять не только на запущенных, но и на пахотных землях, если они пустовали в течение десяти лет[664]. И политика Адриана увенчалась успехом. В Африке быстро распространились оливковые рощи, увеличилось производство инжира[665]. Некогда Марк Порций Катон Старший, демонстрируя римским сенаторам великолепный инжир из Карфагена, пугал их вновь растущей пунической угрозой, каковая неизбежно должна была возродиться в столь процветающей стране.

Что ж, ныне при Адриане хозяйственное процветание земель бывшей Карфагенской державы нисколько не грозило Риму, а, наоборот, весьма содействовало благополучию Италии, куда и хлеб, и маслины, и плоды садов отсюда поставлялись в изобилии.

Политика поощрения многочисленных собственников небольших участков пахотных или пригодных для садоводства и выращивания масличных культур земель не ограничивалась у Адриана пределами провинции Африка. Она проводилась и в других владениях Империи, особенно в Греции и Малой Азии. В Аттике, например, мелким землевладельцам были отданы земли, ранее бывшие собственностью некоего Гиппарха, погибшего из-за того, что он навлёк на себя гнев Домициана[666]. Любопытно, что Дион Хрисостом в своей «Эвбейской речи» приводит подобный случай, на острове Эвбея произошедший. В ней говорится о некоем богаче, которому принадлежало «много конских табунов и стад рогатого скота, много пастбищ и прекрасных полей, немало всякого другого добра и даже эти горы. Когда он умер, всё его имущество отошло в собственность государства (говорят даже, что именно за своё богатство он и был убит по приказу императора)»[667].

Для поддержки мелких собственников Адриан специально приобретал земли. Так одна из надписей, ко времени его правления относящаяся, свидетельствует о его намерении приобрести плодородные земли в Беотии, на озере Копаида. А В Малой Азии император поддерживал интересы землевладельцев, обладавших участками в бывшем округе храма Зевса в Эзани[668].

Покровительство Адриана мелким собственникам касалось не только сельского хозяйства. На рудниках и каменоломнях, находившихся в государственной и императорской собственности, он ввёл новую систему сдачи в аренду отдельных предприятий частным лицам и отказывался там от прежнего использования труда рабов или заключённых преступников[669]. Экономическая политика Адриана способствовала появлению здесь новых категорий тружеников, способных работать с высокой производительностью труда благодаря личной заинтересованности в производстве. Таковой ни у рабов, ни у осуждённых преступников категорически быть не могло. Целью Адриана, надо полагать, было также и «создание зачатков будущих общин, поселений, которые могли бы превратиться в деревни и города»[670].

Адриан проявлял и немалую заботу о потребителях, стремясь не допускать роста цен на товары первой необходимости. При этом действовал он не административными методами, но рыночными. Понимая, что приказным порядком на цены воздействовать нельзя, он принимал меры, которые естественным образом положительно для потребителя влияли на ценообразование. В Афинах он строгим указом положил конец неограниченному вывозу оливкового масла. Теперь оно должно было продаваться прежде всего в самом городе, что значительно снизило цены на этот очень значимый для населения продукт. Любопытно, что за семь с лишним столетий до Адриана так в Афинах поступил славный Солон[671]. Пригодилось блестящее знание нашим героем эллинской истории.

Ещё одним своим рескриптом император обрушился на посредников в торговле рыбой, из-за которых цены на неё непомерно росли: «Вся выловленная рыба должна продаваться либо самим рыбаком, либо теми, кто покупает рыбу непосредственно у него. Покупка этого товара третьими лицами с целью перепродажи ведёт к повышению цены»[672].

Действовать в таком духе при Адриане должны были и наместники провинций. Так в провинции Азия, в бывшей царской столице Пергаме, в споре между банкирами и мелкими торговцами императорская администрация выступила в защиту слабой стороны[673].

Такая политика Адриана содействовала укреплению и экономического, и социального фундамента Римской империи, поскольку по возможности стремилась удовлетворить интересы всех слоёв свободного населения державы. При этом особо отметим, что забота власти здесь простиралась на все без исключения владения Рима. Италии никакого предпочтения не оказывалось[674]. Собственно, это было продолжение политики, завещанной Адриану его предшественниками – Нервой и Траяном. Она гласила, что должно защищать слабого от сильного, бедного от богатого, униженных от почитаемых. К Нерве и Траяну же восходит поддержка императорской властью мелкого и среднего землевладения. Правда, при них это касалось только Италии. Адриан распространил такую практику на остальные провинции Империи. Потому его политику следует полагать более последовательной, продуманной и в конечном итоге более успешной.

Не исключено, что Адриан в своей поддержке мелких земельных хозяев мог руководствоваться также и взглядами на эту проблему, изложенными в «Эвбейской речи» Дионом Хрисостомом, мнения которого он не мог не уважать. Вот, что пишет Дион, вкладывая свои мысли в уста одного из ораторов, выступающих на собрании горожан: «…никакого проступка не совершают те, кто обрабатывает пустопорожные земли и приводит их в порядок, напротив – их по справедливости следовало бы хвалить; не на тех надо гневаться, кто заселяет и засевает общественную землю, а на тех, кто её губит. Ведь и теперь граждане, – сказал он, – две трети наших земельных угодий лежат в запустении по нашей небрежности, а также из-за безлюдья. У меня самого немало плетров (единица измерения длины и площади – И.К.), как и у многих других, и не только в горах, но и на равнине; если бы кто-нибудь захотел их обрабатывать, я не только дал бы ему землю бесплатно, но с радостью приплатил бы за это. Ясно же, что для меня земля, заселённая и обработанная, имеет больше ценности, да и смотреть на неё приятнее. А пустыри не только не приносят никакой пользы владельцу, но представляют собой жалкое зрелище и свидетельствуют о печальной участи их хозяев. Мне думается, следовало бы побудить как можно большее число граждан брать в обработку общественную землю; пусть те, у кого есть кое-какие средства, берут побольше, а бедняки – сколько смогут обработать сами; тогда земля будет обработана, а те из граждан, кто возьмётся за работу, избавятся от двух наихудших зол – безделья и нужды. В течение десяти лет пусть они владеют землёй безвозмездно; по истечении этого срока предложите им вносить в казну незначительную долю урожая, но скота не трогайте. Если за обработку земли возьмётся какой-нибудь чужеземец, то в первые пять лет пусть и он не платит ничего, но потом вдвое больше, чем граждане; если же кто-нибудь из чужеземцев обработает двести плетров, пусть станет гражданином-чтобы число желающих всё увеличивалось»[675].

Далее оратор коснулся вопроса, как должно поступать с теми, кто уже без разрешения обработал самовольно пустующие земли: «А мне кажется, что тем, о ком сейчас идёт речь, надо оставить землю, обработанную ими; пусть впредь они платят умеренный налог, а за прошлое время не надо взимать с них ничего, потому что они обработали бесполезные пустыри и таким образом вступили во владение ими; если же они захотят приобрести эту землю в собственность, то следует продать им её за более низкую цену, чем кому бы то ни было другому»[676].

Заслужил Дион из Прусы в Вифинии своё прозвание Златоуста (Хрисостома). Ведь приведённые нами слова – руководство к действию, готовая экономическая программа освоения пустующих земель и опоры на массового земельного собственника. Были, как мы видим, великие экономические умы в Римской империи, и, что самое главное, правящий император на эти мысли откликнулся. Адриану были ясны преимущества массового частного земельного владения. Даже императорские земли он сдавал в аренду таким образом, чтобы арендаторы относились к ним почти так же, как к своей частной собственности. Найденные в Египте документы, относящиеся к эпохе Адриана, сообщают любопытные названия: «Царская земля во владении честного частного владельца» или «Царская земля, регистрируемая в разряде владения частного лица»[677]. (Царские земли – императорские. До присоединения Египта к Риму они находились в собственности царского рода Птолемеев).

Закончив все намеченные ранее дела в Африке, Адриан вернулся в Рим, но на сей раз совсем уж ненадолго. Вскоре он отправился в новое путешествие на Восток, имея конечной целью Египет.

Глава XI. Из Рима – в Египет. Трагедия на Ниле

Новое путешествие Адриана в восточные провинции Империи отличалось от предыдущих. На сей раз это было семейное путешествие: императора сопровождала его супруга – Вибия Сабина[678]. Сам ли он пригласил жену сопутствовать ему в очередном странствии, она ли настояла на этом, нам решительно неизвестно. Является ли это свидетельством наступившего улучшения их семейной жизни – мы тоже не узнаем. Их браку к этому времени было уже около трёх десятилетий – срок немалый. Был он бездетным, явно не очень-то счастливым. И поведение самого Адриана, как мы помним, никак нельзя было назвать добродетельным[679]. Можно вспомнить его циничные слова, что не разводится он с этой угрюмой и сварливой женщиной лишь потому, что не является частным лицом. Император должен быть для римлян примером достойного семьянина. Как всё это воспринимала Сабина, нетрудно догадаться. При такой супружеской жизни сложно не быть угрюмой и сварливой. Не потому ли позволила она Сентицию Клару и Светонию Транквиллу некие вольности на своей половине Палатина?[680] Всё это вновь только догадки…

Вначале путешествия Адриан, конечно же, не мог в очередной раз не посетить горячо любимые Афины. Там он совершил освящение тех сооружений, которые по его повелению были построены. В первую очередь – храма Зевса Олимпийского и алтаря в свою честь. Далее он отправился в азиатские провинции, где добросовестно освящал храмы своего имени. В городах, кои он удостаивал своим посещением, строились в честь его приезда памятные сооружения. Одно из них – знаменитая своей красотой арка в Анталье.

Пожалуй, Греция и Малая Азия более всех других провинций необъятной Римской империи должны были быть благодарны Адриану. Ни один римский цезарь до него не вёл в тех краях столь значительных строительных работ, не украсил их столь многочисленными архитектурными памятниками, иные из которых могут признаваться и шедеврами. Полезны для многих городов и мест Империи оказались художественные наклонности Адриана, его честолюбие. Ведь это и заставляло его мечтать о роли основателя городов и восстановителя памятников старины[681]. Не зря императора окружали архитекторы, инженеры, строители, художники, занесённые в специальный список как в самый настоящий легион[682]. Отсюда и бессчётные сооружения его периода: дороги, порты, театры, храмы, арки[683]. Современники должны были быть глубоко благодарны такому императору-путешественнику. Ведь странствия его оставили по себе память на века. Да и не забудем о реальной пользе множества по его воле построенных сооружений. И не только их. Основание новых городов тоже было благом для населения мест, где они по воле Адриана появлялись. Так, к примеру, на рубеже провинций Азия и Вифиния в Малой Азии в горной местности хозяйствовал разбойник Таллибер, с которым местные власти никак не могли справиться. Император основал здесь город своего имени – Адриана. Новая, упорядоченная городская община выправила положение. Ликвидация разбойничьего гнезда стала несомненным благодеянием для местного населения[684].

В отличие от современников дальние потомки строительные и архитектурные деяния эпохи Адриана не склонны оценивать высоко. Теодор Моммзен прямо писал: «II век – время, проникнутое не столько эллинистическими, сколько жалкими космополитическими тенденциями эпохи Адриана»[685]. Современник великого антиковеда и его соотечественник археолог Рейнгард Кекуле в своей статье «К истории греческого искусства» также высказывает весьма жёсткие суждения о достоинствах архитектурных и скульптурных памятников времён царствования нашего героя. Особо удручает немецкого учёного вклад Адриана в архитектурный облик Афин: «Адрианом был, наконец, окончен с необыкновенной роскошью Олимпион, храм олимпийского Юпитера в Афинах, начатый некогда Писистратом, продолженный только по повелению Антиоха IV Эпифана римским строителем Коссутием и долго ещё стоявшим в неоконченном виде до Адриана, который окончил его с невероятной роскошью. Около этого сооружения возникли Новые Афины, состоявшие из римских вилл… Но как ни прекрасно место под чудесными колоннами Олимпиона, как ни радовались этим постройкам сами горожане, как бы ни поучительны, как бы ни привлекательны они были во всяком другом месте, все же, при всей исторической добросовестности и всём стремлении к общему историческому взгляду, нельзя отделаться от мысли, что в Афинах эти постройки не на месте, что они здесь чужие. Только сооружения и развалины эпохи Перикла не кажутся здесь чужими, а напротив, подчиняясь великой и благородной красоте аттического ландшафта, они украшают его; с ними связаны идеальные представления, которые мы носим в сердцах как драгоценное завещание истории греческих древностей… Более дикие формы принимает эклектизм при Адриане. При Траяне, не понимавшем искусство, но сильном характером и властью, искусство так же честно, дельно и полно характера, как и сам властитель, которого оно чувствует: это явление прекрасное. При меценатстве его преемника, дилетанствующего и претенциозного, искусство распадается на несколько различных направлений. Вкусы делаются многостороннее, и для возбуждения их требуются новые средства. Стили самых разных времён и народов воспроизводились рядом, вроде как в Мюнхене сопоставлены различные практические образцы различных стилей. Архаизм повернул далеко назад, дошёл до египетского искусства, произведениям которого придаются, впрочем, более мягкие формы. Адриану нравилось применять греческие формы в Египте и египетские в Италии. Насколько были способны тогдашние художники к изяществу, технике и изобретению и к чему они стремились в искусстве, мы видим на фигурах Антиноя, в статуях и барельефах. Но никакого здорового вида не имеют эти прекрасные, но мрачные и тяжёлые вещи. Правление Адриана, необыкновенно усилившее массу произведений и даже самую способность к производительности, служит в истории искусства только самой сильной и последней вспышкой. После всех этих усилий принципиального обновления через архаизм и эклектизм оставалось лишь одно – полный упадок»[686].

Достаточно строгим к искусству эпохи Адриана оказался и XX век. Вот оценка, данная замечательным знатоком античного искусства, русским учёным Глебом Ивановичем Соколовым: «Эклектическое и несколько наивное сопоставление эллинских и римских принципов можно видеть в громадном, сохранившемся в руинах храме Венеры и Ромы, автором которого был сам император»[687]. А вот оценка Г. И. Соколовым скульптур Адрианового времени: «образцы кажутся скованными, замкнутыми в границах своих форм»[688]. И ещё: «В годы Адриана почти исчезла физиономическая точность портретов, изменился характер изображения лиц. Скульпторы подчинялись общему новому направлению в искусстве с его преклонением перед эллинскими произведениями, в которых индивидуальности не оставалось места»[689].

Адриан, конечно же, не мог из своего II века предвидеть (он, правда, не догадывался, что это II век, полагая его IX от основания Рима), что почти два тысячелетия спустя иные люди будут так строги и даже недоброжелательны к произведениям архитектуры, скульптуры и живописи, появлению на свет которых он всей душой, всей своей властью поспособствовал. Впрочем, мнение специалистов основной массе населения стран мира во все времена малоизвестны и вовсе не мешают миллионам и миллионам людей и в XXI веке восхищаться культурным наследием эпохи, безусловно, великого императора.

Вернёмся к нашему герою, который, освятив в малоазийских провинциях ряд храмов своего имени и вдоволь налюбовавшись великолепной аркой, выстроенной в его честь в городе Атталии (совр. Анталья), продолжал своё очередное путешествие на Восток. В восточной части Малой Азии, в бывшем царстве, а ныне римской провинции Каппадокия, «он взял рабов, которые могли быть полезны для войска»[690]. Здесь мы очередной раз видим пример начавшейся постепенной варваризации римской армии. Адриан, собственно, и положил ему начало. Находясь в Каппадокии, за пределами которой уже начинался мир восточных царств, Адриан пригласил на дружескую встречу местных правителей и царей. Из соседей Империи пренебрёг приглашением цезаря Рима один только царь Иберии (территория современной Грузии) Фарасман. Император сделал вид, что не заметил дерзости иберийского царька и «когда к нему прибыли некоторые цари, он обошёлся с ними так, что тем, кто не пожелал прибыть, пришлось в этом раскаяться»[691]. Надо полагать, Адриан явил великую щедрость вкупе с приветливостью по отношению к восточным соседям Империи. Дерзость Фарасмана не повлияла на характер отношений между Римом и царством Иберия[692]. Доказательством этого служит сообщение Элия Спартиана: «В албанцах (население терр. совр. Азербайджана – И.К.) и иберах он имел верных друзей, так как их царей он щедро одарил, хотя они и отказались прибыть к нему»[693].

Вызывает интерес ещё одно сообщение Спартиана о посольстве к Адриану из глубин Средней Азии: «Цари бактрийцев отправили к нему послов с мольбой о заключении дружбы»[694]. Прежде всего, никакого Бактрийского царства ко времени правления Адриана уже не существовало. К началу новой эры остатки Греко-Бактрийского царства находились под властью кушан – одного из иранских племён. Под руководством царя Куджули Кадфиза они создали на развалинах Греко-Бактрии своё царство, подчинив себе в дальнейшем обширные территории современных Средней Азии, включая Хорезм, Афганистана, Восточного Туркестана (Синцзян), Пакистана и Индии вплоть до долины Ганга. Наивысший расцвет Кушанское царство переживало в правление «царя царей» Канишки (около 100–144 гг.). Следствием глубокого проникновения кушан в Индию стал перенос их столицы с берегов Согда (совр. река Зеравшан в Узбекистане) в Пурушапуру (совр. Пешавар в Пакистане). Кушаны не только сумели отбиться от китайцев, которые в 90–е годы I века вторглись с Среднюю Азию и достигли рубежей Парфии усилиями знаменитого полководца династии Младшая Хань Бан Чао. Они серьёзно потеснили китайцев в Восточном Туркестане, утвердившись в таких центрах, как Кашгар, Яркенд и Хотан (совр. уйгурские названия). Кушаны исповедовали буддизм и распространяли его в своих обширных владениях.

Разумеется, царю Канишке молить о дружбе римского императора было незачем. Положение его царства было более чем прочным. Главные направления его внешней политики лежали на востоке – Восточный Туркестан и долина Ганга. В то же время на западе у кушан всё же был достаточно сильный в военном отношении сосед – Парфянское царство. И царь Парфии мог воспользоваться переброской главных сил кушан за Тянь-Шань и Гиндукуш, чтобы расширить свои владения к востоку. Союз с Римом – извечным врагом Парфии, о чём Канишка мог быть осведомлён, поспособствовал бы безопасности западных рубежей Кушанского царства.

Каковы были последствия посольства Канишки к Адриану в 130 году, нам неизвестно. Скорее всего, их не было. Обе державы были далеки друг от друга, их интересы лежали совершенно в разных направлениях, да и ссориться с Парфией Адриану было незачем. Не зря он проявлял великодушие к восточным соседям. Даже к таким сравнительно малозначительным, как Иберия и Албания. А Армении он даже позволил иметь своего царя, в то время как Траян доверил управление этой страной своему легату, что означало полное подчинение Армянского царства Риму.

Демонстрируя замечательное миролюбие и проявляя великодушие к внешним соседям, к властям собственно римских провинций на Востоке, Адриан продемонстрировал в этой поездке столь же замечательную строгость: «Объезжая провинции, он наказывал прокураторов и наместников за их проступки так сурово, что, казалось, сам он подстрекал против них обвинителей»[695].

Жёсткость императорских инспекций для властей провинций усугублялась личными качествами Адриана, который своей работоспособностью был похож на божественного Юлия. «Он одновременно писал, слушал, диктовал и разговаривал с друзьями»[696]. Элий Спартиан, правда, тут же добавляет: «…если этому можно верить»[697]. Но что у биографа сомнений не вызывает, так это глубокая осведомлённость цезаря в финансовых делах государства: «Всю государственную отчётность он знал так, как ни один отец семейства, как бы старателен он ни был, не знает своих домашних расходов»[698]. Действительно, «он отличался необыкновенной памятью»[699].

Сурово проинспектировав малоазийские провинции, Адриан направил свои стопы в Сирию. Там он решил встретить рассвет на вершине горы Казий. Ночью он поднялся туда, чтобы увидеть восход солнца. Но гора эта, пусть она и не вулкан, как сицилийская Этна, обошлась с взошедшим на её вершину римским императором совершенно негостеприимно. Силы природы решительно оказались не на стороне правителя Римской империи. Адриан собирался на рассвете совершить на вершине горы жертвоприношение, но тут пошёл сильнейший ливень, ударила молния и не только сожгла жертву, которую богам хотел принести Адриан, но и убила служителя, ему помогавшего. Неудача жертвоприношения для римлянина – скверное знамение и сильное потрясение.

Следующее владение Империи, куда прибыл Адриан, было как раз тем, которое уже не раз доставляло Риму весьма сильные потрясения. В 67–70 годах римляне вели жесточайшую войну с иудеями. Она так и вошла в историю как Иудейская война. Такое название ей дал её участник Иосиф Флавий. Он – сначала яростный борец против римлян, затем их сторонник, преданный новой династии Флавиев, знаменитый римско-иудейский историк. Иудейская война оказалась чрезвычайно тяжёлой для римлян, стоила немалых потерь. Куда большими оказались потери среди иудеев. Согласно сообщению Иосифа Флавия, «число всех пленённых за время войны доходило до девяноста семи тысяч, а павших во время осады (Иерусалима – И.К.) было миллион сто тысяч»[700]. Отсюда и делает он справедливый вывод: «Размеры гибели людей превысили всё, что можно было ожидать от человеческой и божеской руки»[701]. Есть, правда, мнение, что Иосиф Флавий, как правило, завышал любые цифры[702]. Но иными данными историки не располагают, а сам Иосиф Флавий, понимая огромность этого числа, достаточно подробно и, надо сказать, убедительно поясняет реальность такого количества погибших: «А что город мог вмещать такую массу людей, явствует из переписи при Цестии»[703]. Цестий Галл – наместник Сирии при Нероне в 66–67 годах. Иудея была в его ведении, когда началась война.

Памятны римлянам были и совсем недавние события. Ведь полутора десятилетий не прошло от краха Парфянского похода Траяна. А крах этот во многом объяснялся мощнейшим восстанием иудейской диаспоры, охватившим и Кипр, и Киринаику, и Месопотамию, затронувшим Египет и Сирию. Только собственно Иудея осталась тогда вне мятежей, поскольку не могли иудейские первосвященники поддержать предводителей восстаний – очевидных, с их точки зрения, лжемессий из диаспоры. Лишь титанические усилия Лузия Квиета и Турбона – лучших полководцев Империи – привели к подавлению восстаний. Эти военные действия без преувеличения можно именовать Второй Иудейской войной.

Напряжённой в Иудее обстановка оставалась и в год приезда туда Адриана. Чтобы верно понять суть противостояния Рима и Иудеи, вылившегося в столь ужасные кровопролития, следует вспомнить исторические сложности взаимоотношений иудаизма и античной цивилизации.

Первая встреча иудеев с античной цивилизацией – это эпоха эллинизма. Побывал в Иудее и Иерусалиме сам Александр Македонский. Не встретив со стороны местного населения сопротивления и увидев готовность первосвященников признать в нём сокрушителя власти персов, Александр вёл себя великодушно: «Когда же первосвященник спросил разрешения сохранить им старые свои законы и освобождения на седьмой год от платежа податей, царь охотно согласился на это»[704]. В таком поведении – весь Александр. Покорность недавних персидских подданных его вполне устраивала. А сделать привлекательной свою власть для народов рушившейся под его ударами Персидской державы было необходимым условием грядущей прочности и могущества уже его собственной мировой империи. Потому-то и не были им произведены какие-либо изменения в положении иудейского храмового государства, бывшего частью персидской сатрапии в Сирии. Александру решительно не нужны были новые трудности, а поддержка правящей теократии была полезна, ибо она обеспечивала и покорность народа новому царю. Поэтому Александр всюду поддерживал теократические государства[705]. Лояльные ему, разумеется! Не так уж важно, действительно ли он побывал в Иерусалиме и почтительно отнёсся к первосвященнику. Важны были готовность Иудеи покориться и согласие Александра за эту покорность сохранить их прежние блага. К слову сказать, персы в отличие от ассирийцев и вавилонян обид иудеям не чинили. После завоевания царём Киром Вавилонского царства насильственно ранее царём Навуходоноссором II переселённые на «реки вавилонские» иудеи смогли вернуться на «землю обетованную».

С диадохами, поделившими между собой державу Александра после его смерти, отношения иудеев складывались иным образом. Так утвердившийся в Египте Птолемей Сотер переселил множество иудеев в свои новые владения: «…Птолемей, забрав в плен множество народа из гористой части Иудеи, из окрестностей Иерусалима, из Самарии и с горы Гаризим, повёл их всех в Египет и поселил их здесь. <..> он многих из них разместил по гарнизонам и сделал их равноправными с александрийскими македонянами, причём взял с них клятву, что они будут сохранять эту верность также его потомкам.

Также немалое число и других иудеев добровольно переселилось в Египет, отчасти подбиваемые к тому превосходным качеством тамошней почвы, отчасти же вследствие щедрости Птолемея»[706].

Здесь, как мы видим, хоть и присутствует насильственное переселение, но оно отторжения у иудеев не вызывает. Главное, переселенцы имеют равные права с македонянами. Со временем в эллинистическом мире взаимоотношения иудеев и потомков греко-македонских завоевателей державы Ахеменидов изменятся. И причины этого лежат, прежде всего, в несовместимости иудейских и эллинских, позднее и римских религиозных представлений. В постепенно распространявшихся на Ближнем Востоке эллинской культуре и греческой религии иудеи, искони ориентированные на нравы и веру предков, не могли не увидеть угрозы своей идентичности. Прежде всего, основе иудаизма – строгому единобожию[707]. Яркий пример этого – появление греческого гимнасия в Иерусалиме, да ещё вблизи Храма! Для благочестивых иудеев площадка для физических упражнений выглядела вопиюще непристойной. Ведь эллины занимались таковыми нагишом. Так что гимнасий близ Храма Соломона для иудеев сам по себе был провокацией[708]. Правда, справедливости ради отметим, что устроители гимнасия об этом и подумать не могли. Для них это была норма жизни, тем более что город этот с его храмом входил в государство, где эллинский элемент (македоняне достаточно быстро эллинизировались) был господствующим. А особенности иудаизма, увы, эллины не понимали и, что самое печальное, понимать не желали. Не забудем, что в эллинистическимх гимнасиях почитался культ Геракла. Потому гимнасий в центре Иерусалима по соседству с Храмом Соломона означал наглое вторжение идолопоклонства в Святой город[709]. Ведь почитание Геракла означало и наличие его статуи. Обнажённой. А уж это – прямой вызов важнейшему постулату монотеистического иудаизма: не сотвори себе кумира!

Рано или поздно иудеи должны были связать воедино появление таких вот оскорбляющих их религиозные чувства статуй, гимнасиев, языческих храмов с государственной политикой эллинистических властей. После этого восстание против натиска чуждых языческих ценностей становилось неизбежным. Первым проявлением такого противостояния иудаизма языческому государству стало восстание Маккавеев против владычества Селевкидов в Иудее во II веке до Р.Х.[710]. Здесь, правда, инициатива прямого конфликта принадлежала не иудеям, но самой высшей власти государства Селевкидов или же Сирийского царства. Точнее, самому монарху – царю Антиоху IV Эпифану (Славному), правившему в 175–164 годах до Р.Х.

Антиох был восторженным поклонником греческой культуры и искренне полагал, что долг его правления и состоит в том, чтобы утвердить её среди всех народов, царство его населяющих. А население этого царства, пусть и резко сократившегося по сравнению с эпохой его расцвета, когда на востоке достигало оно Яксарта (Сырдарьи) и Инда, было весьма пёстрым. Помимо слившихся воедино потомков греков и македонян там проживали разные народы семитского корня: сирийцы, финикияне, арабы, ассирийцы, халдеи, иудеи. Семиты, не иудеи, сами были язычниками. Потому к насаждению эллинской культуры относились спокойно, а многие из них и сами легко эллинизировались. Для правоверных иудеев – монотеистов такой путь исключался. Хотя и среди иудеев находились люди, прежде всего из образованной среды, охотно постигавшие культурное наследие Эллады и даже эллинизировавшиеся.

Антиох IV запретил ритуалы иудаизма под страхом казни, а в самом Иерусалиме он посвятил храм Яхве Зевсу Олимпийскому, коего почитал наравне с Юпитером Капитолийским – четырнадцать лет Антиох провёл в Риме в качестве заложника. Реакция иудеев была немедленной – восстание! А чего ещё мог ожидать такой царь, столь «умную» политику в отношении подданных, пусть и не единоверцев, проводящий? Не зря уже его современники переименовали его в Эпимана, что означает «сумасшедший».

Впрочем, не только стремление к насильственной эллинизации двигало царём Антиохом IV. Немаловажную роль играли вопросы финансовые. Военное противостояние Сирийского царства с птолемеевским Египтом стоило казне Селевкидов немалых денег. Захват храмовых сокровищ Иерусалима должен был поправить денежные дела царства и подкрепить его внешнеполитические амбиции[711]. В то же время нельзя забывать о неслучайности антииудаизма Антиоха. Ведь его попытка эллинизировать население Иудеи стала наиболее последовательным воплощением в повседневную практику агрессивной недоброжелательности по отношению к иудаизму, его культурной и религиозной традиции.

В 167 году до Р. Х. Антиох IV посвятил храм Яхве Зевсу Олимпийскому. Тогда же в храме появился языческий алтарь, на котором начались жертвоприношения. Иные иудеи из страха перед властями соглашались совершать языческие обряды. Обстановка в Иудее накалилась до предела. Достаточно было искры, чтобы вспыхнуло пламя восстания. И таковой стало убийство в 166 году до Р.Х. священником Маттафией некоего иудея, послушно приносившего жертву Зевсу на алтаре, воздвигнутом греками в храме, где недавно царил единый бог Яхве[712].

Восстание стремительно охватило Иудею. Война оказалась жестокой и продолжительной. Долго боевые действия велись с переменным успехом, но в конце концов Иудея обрела независимость от Селевкидов, и со 129 года до Р.Х. в ней утвердилась правящая династия Хасмонеев (129–37 гг. до Р.Х.). В 64 году до Р.Х. не стало былого угнетателя иудеев – Сирийского царства Селевкидов. Оно превратилось, точнее то, что от него к этому времени осталось, в римскую провинцию Сирия. Иудейское царство попало в зависимость от Рима.

Любопытно, что, хотя Хасмонеи проявляли жестокость к эллинам из греческих городов приморской части государства, они не вели войны с самой эллинистической культурой. А один из Хасмонеев, Аристобул (104–103 гг. до Р.Х.), даже любил, чтобы его именовали Филэллином[713].

В 37 году до Р.Х. последний Хасмонейский царь Антигон был свергнут Иродом, отдан в руки римлян и убит по приказу Марка Антония. Ирод стал царём всех земель, которые в глубокой древности составляли царство Саула, Давида и Соломона[714]. Ирод имел только светскую власть, но именно его тщанием был восстановлен в Иерусалиме Храм Соломона, подвергавшийся ранее разрушению ассирийцами и вавилонянами и осквернению греками. Ирод был при этом человеком эллинизированным и, главное, во всём преданным римской власти. Потому и было достаточно длительным его правление: с 37 по 4 год до Р.Х.

Отношения иудеев с римскими полководцами и политиками были неоднозначными. Помпей, из любопытства вошедший в святая святых храма, никак не мог пользоваться симпатиями народа Иудеи. Напротив, Цезарь, издавший ряд указов, гарантировавших иудеям важные привилегии в ряде городов Малой Азии, был ими весьма почитаем. Правивший Иудеей Антипатр с помощью первосвященника Гиркана обеспечил Цезарю помощь иудеев в Египте. Там они открыли римскому полководцу дорогу на столицу птолемеевского Египта Александрию. В благодарность Цезарь повелел установить в Александрии колонну, на которой была надпись, подтверждавшая права иудейских жителей столицы Египта[715].

Преемник божественного Юлия Август продолжил его политику покровительства иудеям, проживавшим в Римской империи. Он благоволил к Ироду, правившему Иудеей, был благосклонен и к тем, кто в его правление поселился в столице Империи. Римские евреи тогда в благодарность за доброе к себе отношение возвели в городе синагогу, каковой дали имя «синагога Августа»[716].

Очевидно, что высшая власть Империи в своей политике в отношении иудеев поначалу была сугубо прагматична и не руководствовалась какими-либо предубеждениями[717]. Таким был и сокрушитель Республики Гай Юлий Цезарь, таким же был и основатель Принципата Август. Конечно, в целом в римском обществе отношение к иудеям и иудаизму было неоднозначным. Но открытого противостояния или каких-либо эксцессов не было[718].

При преемнике Августа положение изменилось не в лучшую сторону для иудеев. Вот что сообщает Светоний в своей биографии Тиберия: «Чужеземные священнодействия и в особенности египетские и иудейские обряды он запретил; тех, кто был предан этим суевериям, он заставил сжечь свои священные одежды со всей утварью»[719]. Вскоре последовало первое изгнание иудеев из Рима: «Молодых иудеев он под видом военной службы разослал в провинции с тяжёлым климатом; остальных соплеменников их и единоверцев он выслал из Рима под страхом вечного рабства за ослушание»[720]. Иосиф Флавий причиной такого поступка Тиберия называл его гнев на неких четырёх «гнусных человек», присвоивших себе ценности, коих знатная дама Фульвия, принявшая иудаизм, собиралась отправить в иерусалимский храм[721].

После смерти Тиберия при Гае Цезаре Калигуле (37–41 гг.) отношения Рима и Иудеи совсем ухудшились. В 38–м году в Александрии греческое население устроило массовый еврейский погром. С этого события и начинается череда катастрофических потрясений для еврейского населения, которым и ознаменовалось для него римское господство[722]. Погром был, безусловно, на совести греков[723]. Но греки бы никогда не решились на него без поддержки римских властей. Известно, что римский наместник Египта Авиллий Флакк принял самое деятельное участие в организации этого первого в мировой истории еврейского погрома[724]. Это очевидно. Но сводить трагические события в Александрии 38–го года только к межэтническим отношениям и религиозной неприязни было бы всё же упрощением. Острое соперничество эллинов и иудеев в делах торговых и финансовых – никак не меньшая причина случившегося.

Беда, однако, была в том, что сам Калигула воспылал враждебностью к иудеям. И это при том, что одним из ближайших и доверенных его друзей был царственный иудей Ирод Агриппа, внук Ирода Великого. Конфликт цезаря и иудеев случился после того, как Калигула распорядился поместить в иудаистских храмах свои изображения, а в главном храме иерусалимском должна была быть помещена его колоссальная золотая статуя. Попытка иудейского посольства, в которое входил знаменитый Филон Александрийский, имевший славу великого мыслителя не только среди иудеев, но и среди греков, смягчить безумство цезаря не удалась. Этому помешали и александрийские греки, чьё посольство параллельно с иудейским представило свою версию событий 38 года, и поведение иудеев в отношении императорской власти. В самой Иудее вспыхнуло сильнейшее волнение, и только выдержанность и благоразумие легата Сирии Петрония позволили избежать начала войны. По счастью, умелое посредничество Ирода Агриппы спасло положение. Гай Цезарь внял просьбе своего верного друга и отменил повеление о воздвижении своей статуи в Иерусалиме[725]. Вскоре мечи заговорщиков во главе с Кассием Хереей пресекли жизнь цезаря-безумца, и римско-иудейский конфликт стал казаться исчерпанным.

Сменивший погибшего Калигулу Клавдий ухитрился сочетать в своей политике в отношении иудеев покровительство собственно Иудее и заботу о пострадавших иудеях Александрии с изгнанием иудеев из Рима. В этом он удивительно походил на Тиберия. Свидетельство Филона Александрийского: «Этот император (Тиберий – И.К.), изгнавший иудеев из Рима, был внимателен к пожеланиям жителей Иудеи. Когда прокуратор Понтий Пилат посвятил в иерусалимский дворец Ирода Великого позолочённые щиты в честь римского императора, иудеи усмотрели в этом нарушение древних обычаев. Тиберий, откликаясь на жалобы иудеев, приказал Пилату отправить щиты в Кесарию»[726].

Клавдий вообще может быть назван благодетелем Иудеи. Ранее, со времени Августа, после смерти Ирода Великого Иудея стала римской провинцией, которой управлял римский прокуратор. Теперь же преемник Калигулы решил восстановить Иудейское царство. И царём стал Ирод Агриппа[727]. Царственный иудей, друг Гая Цезаря, сумел произвести наилучшее впечатление и на нового императора. Награда – царский венец!

Что до высылки иудеев из Рима при Клавдии, то это история тёмная и до настоящего времени малопонятная. В ней часто видели начало антихристианской политики римских императоров. Ведь, согласно Светонию, изгнал-то Клавдий иудеев, взволнованных неким Хрестом[728]. Хрест, по мнению одних историков, – Христос[729]. Ряд других историков со времён Теодора Моммзена полагает, что имя Хрест, не раз встречающееся в Риме, никакого отношения к Христу не имеет[730].

При Нероне верхушка иудейского священства была весьма авторитетна в Риме. Возлюбленная супруга его Поппея Сабина даже приняла иудаизм. А в 64 году, когда случился грандиозный пожар Рима, в коем народная молва обвинила самого Нерона, она, опираясь на подсказки близких к ней людей – первосвященника Измаила и казначея Храма Соломона Хелкию, – указала на христиан как на якобы истинных виновников ужасного огненного бедствия.

В самой Иудее в правление цезаря-актёра дела, однако, шли скверно. Ещё при Клавдии, после смерти в 44 году Ирода Агриппы, там было восстановлено прокураторское управление. Далеко не все назначения на эту должность оказались удачными. К примеру, Гессий Флор, бывший прокуратором Иудеи в 64–66 годах, своим вымогательством, превратившимся в натуральный грабёж, жестокими репрессиями против неугодных ему людей довёл население Иудеи до всеобщего восстания. Так началась Первая Иудейская война, подробнейше описанная Иосифом Флавием. Второй Иудейской войной справедливо можно считать события конца царствования Траяна, пусть и происходила она не в самой Иудее, а основная масса иудеев-повстанцев представляла диаспору. События Парфянского похода Траяна и крах его, одной из главных причин какового как раз и было восстание иудеев, были прекрасно памятны Адриану. Не могло быть у него каких-либо иллюзий по поводу возможности повторения подобных событий. Таковая была слишком очевидна, но и совершенно нежелательна. Адриан лучше, чем кто-либо знал, как много усилий для подавления восстаний иудеев тогда понадобилось, сколько средств было затрачено[731]. Отсюда оправданным можно считать предположение, что император допускал возможность некоторых уступок иудейским первосвященникам в плане восстановления религиозно-культурной автономии иудеев[732]. Сохранились даже, правда, в достаточно смутной и маловнятной форме, некоторые сведения о надеждах иудейских первосвященников на возможное восстановление храма Соломона, разрушенного Титом в 70 году[733]. В Иудее сохранялось немало сторонников мирного сосуществования иудаизма и римской власти. Поэтому в правление Адриана в Рим не раз отправлялись иудейские посольства. Находясь в столице, тогдашний духовный лидер иудаизма Иехошуа бен Ханания встречался с самим императором и даже участвовал в религиозной дискуссии с ним. Изложение её содержится в Вавилонском Талмуде.

Участие Адриана в такой дискуссии неудивительно. По словам выдающегося христианского мыслителя Тертуллиана, этот римский цезарь был «omnium curiositatum explotator» («всех интересных вещей исследователь»). Потому Адриан доброжелательно беседовал с Иехошуа бен Хананией и вполне дружелюбно расспрашивал его об иудейских обычаях и традициях[734].

В то же время наивно было бы полагать, что проявленная Адрианом любознательность радикально изменила его отношение к иудаизму в целом и к ряду его традиций в частности. И это самым ярким образом проявилось во время пребывания Адриана в Иудее в 130 году.

Разумеется, он не мог не посетить Иерусалим. Город после завершения Первой Иудейской войны так и не восстановился. Слишком ужасен для него был конец боевых действий. Вот свидетельство Иосифа Флавия: «Войско не имело уже кого убивать и кого грабить. Ожесточение не находило уже предмета мести, так как всё было истреблено беспощадно. Тогда Тит приказал весь город и храм сравнять с землёй; только башни, возвышавшиеся над другими, Фазаель, Гиппик, Мариамма и западная часть обводной стены должны были остаться: последняя – для образования лагеря оставленному гарнизону, а первые три – чтобы служить свидетельством для потомства, как величествен и сильно укреплён был город, который пал перед мужеством римлян. Остальные стены города разрушители так сравняли с поверхностью земли, что посетитель едва ли мог признать, что эти места некогда были обитаемы. Таков был конец этого великолепного всемирно известного города, постигший его вследствие безумия мятежников.

В качестве гарнизона Тит назначил Х легион и несколько отрядов конницы и пехоты»[735].

Потому-то и не узрел Адриан со своей свитой на столь знаменитом месте ничего примечательного. Помимо крепостей – лагерь Х легиона – было там лишь одно населённое местечко – vicus, гражданское поселение близ расположения войска, где жили те, кто обычно следовал за военным лагерем[736].

Столь печальное зрелище не могло не побудить Адриана к решительным действиям. Ведь не случайно, а вполне заслуженно называли его в многочисленных облагодетельствованных полезными постройками провинциях «restitutor» – восстановитель, обновитель. Адриан заслуженно мог титуловаться как «restitutor orbis terrarium» («обновитель земного круга»)[737]. Как же было ему не распорядиться немедленно о восстановлении этого великого и так образцово разрушенного города? Какой именно город надо построить на месте уничтоженного доблестным Флавием Иерусалима, Адриану было совершенно очевидно: это должен был быть римский город. Да и было бы более чем странно, если бы римский император повелел вернуть к жизни город иудейский, да ещё и с главным храмом иудаизма. Как человек, глубоко римского практического ума в делах военных и государственных, Адриан вознамерился построить на месте Иерусалима римскую колонию и заселить её для начала отслужившими свой срок легионерами. Метода, хорошо и многократно опробованная в самых разных провинциях Империи.

Дабы ничто не напоминало о прежнем священном для иудеев городе, и название ему было дано иное – Элия Капитолина. А Храмовую гору, где ранее возвышался храм Соломона, жестоко пострадавший некогда и от ассирийцев, и от вавилонян, великолепно отстроенный Иродом Великим и, наконец, снесённый Титом Флавием, должен был увенчать истинно римский храм – Юпитера Капитолийского. Вот и объяснение нового названия: Элия – в честь родового имени Адриана, Капитолина – в честь Юпитера Капитолийского.

Создавая новый город на месте древнего, Адриан очень своеобразно обеспокоился недопуском в него представителей народа, Иерусалим своим священным местом почитающего. По свидетельству Евсевия Памфила, «перед воротами, теми, через которые мы ходим в Вифлеем, он (Адриан – И.К.) поставил идола в виде мраморной свиньи, что символизировало подчинение иудеев римской власти»[738]. Далее Евсевий пояснял двойную суть этого намеренного оскорбления иудеям, нанесённого Адрианом: свинья – нечистое животное, коего иудеям должно избегать; иудаизм запрещал как рисованные, так и скульптурные изображения, кои могли быть использованы как идолы для поклонения язычников. Понятно, что теперь ни один правоверный иудей не решился бы войти в город, ворота которого приветствовали входящего в них такой вот скульптурой-идолом!

Известно, что Адриан обладал очень развитым чувством юмора, но шутка со скульптурой свиньи над воротами священного города иудеев была не только крайне злой, но и столь же недальновидной. Она неизбежно должна была вызвать самую жёсткую реакцию оскорблённого в своих чувствах народа. Можно уверенно сказать, что в Иудее Адриан провалил свою провинциальную внутреннюю политику. Он по сути принудил евреев взяться за оружие[739].

В Элии Капитолине Адриан ухитрился задеть чувства ещё и христиан. Близ храма Юпитера Капитолийского по императорскому повелению вырос храм Венеры и Ромы. Очевидно, уменьшенная копия римского храма этих покровительниц Рима, по проекту самого Адриана, как мы помним, близ Колизея сооружённого. Только вот в Иерусалиме сей сугубо языческий храм оказался рядом с Голгофой. В этом уже христиане усмотрели обиду, нанесённую своей вере[740]. Здесь, правда, едва ли Адриан мыслил уязвить поклонников Христа. К ним он, как известно, был вполне благодушен. Просто болезненность восприятия христианами языческого храма близ места распятия Христа не приходила ему в голову. Возможно, он и не знал о казни на Голгофе.

Колония Элия Капитолина на месте Иерусалима, свинья над её воротами, храм Юпитера на Храмовой горе – это было ещё не всё, чем Адриан постарался задеть религиозные чувства иудеев во время своего не очень-то и долгого пребывания в этой провинции. Традиционный для иудеев обряд обрезания он воспринял как исключительно злонамеренное членовредительство. Потому категорически запретил калечить половые органы (vetabuntur mutilare genitalia). Но для иудеев-то обряд этот – завет Божий, от какового никак они не могли отказаться. Для них остаться необрезанными – перестать быть иудеями. Потому Адриан, видевший в обрезании лишь некую нелепую форму кастрации, окончательно превратил иудеев в своих лютых врагов.

Доведя своими новациями иудеев до белого каления, Адриан убыл в Египет. По дороге к берегам священного Нила император посетил провинцию Каменистая Аравия и бывшую столицу Набатейского царства Петру. Здесь по его повелению были возведены многочисленные каменные сооружения, до сих пор своей удивительной красотой и необычностью восхищающие приезжих.

В Египте он прибыл в портовый город Пелузий. Некогда, почти 180 лет назад, в Пелузий из Фессалии, где он проиграл Цезарю в решающем сражении за власть в Риме, приплыл на корабле Гней Помпей Великий. Здесь он надеялся найти приют и поддержку у молодого египетского царя Птолемея XIII. Но его советники решили, что такой гость принесёт царству вред, а не пользу. Ведь за ним к берегам Нила явится и победоносный Цезарь. Самым убедительным оказалось мнение учителя риторики, приглашённого к царскому двору с острова Хиос некоего Теодота: «Приняв Помпея, мы сделаем Цезаря врагом, а Помпея своим владыкой; в случае же отказа Помпей, конечно, поставит нам в вину своё изгнание, а Цезарь – необходимость преследовать Помпея. Поэтому наилучшим выходом из положения было бы пригласить Помпея и затем убить его. В самом деле, этим мы окажем и Цезарю великую услугу, и Помпея нам уже не придётся опасаться; мертвец не кусается»[741].

Во время высадки на берег Помпей был убит. Незадолго до гибели он, повернувшись к жене и сыну, сопутствовавшим ему, процитировал Софокла:

Когда к тирану в дом войдёт свободный муж,

Он в тот же миг становится рабом[742].

Гней Помпей Великий был похоронен близ места своей гибели. Воздвигнутая над его могилой гробница ко времени Адриана пришла в совершенный упадок. Адриан, посетив место гибели знаменитого римлянина, был потрясён этим. Он совершил жертвоприношение в память Помпея, в ходе которого, как говорят, у него родился такой стих: «Вот странность, владетель стольких храмов лишён гробницы!»[743] Тогда же император повелел восстановить разрушенное надгробие[744]. Новая гробница была выстроена великолепнее прежней[745].

Далее путешествие было продолжено по Нилу. И здесь 24 октября 130 года случилась нежданная трагедия: погиб красавец Антиной. Адриан был потрясён и оплакивал любимца, как женщина[746]. Свою погибель Антиной нашёл в водах Нила. Почему это случилось? Сохранились разные трактовки. Дион Кассий называет следующие возможные причины, ссылаясь в первом случае на свидетельство самого Адриана, до потомков, кстати, не дошедшее: «Сей Антиной происходил из вифинского города Вифиния, который мы называем также Клавдиополем, он был возлюбленным императора и погиб в Египте, то ли бросившись в Нил, как пишет Адриан, то ли, как достоверно известно, будучи принесённым в жертву. Адриан ведь, как я сказал, совершенно не знал меры в своём любопытстве и помимо прочего занимался всевозможными гаданиями и ворожбой»[747].

А вот пояснение Элия Спартиана: «Об Антиное идёт разная молва: одни утверждают, что он обрёк себя ради Адриана, другие выдвигают в качестве объяснения то, о чём говорит его красота и чрезмерная страсть Адриана»[748].

Вариаций, трактовок этой нильской трагедии превеликое множество[749]. В гибели Антиноя иным видется самопожертвование за императора. Якобы Адриан тяжело заболел, и были серьёзные опасения за его жизнь. В Египте же, как известно, мистические настроения были особенно сильны. Антиной мог спросить тамошних жрецов, спасёт ли его самопожертвование жизнь возлюбленного им человека. Жрецы вполне могли дать утвердительный ответ, тогда Антиной решился отдать свою жизнь за жизнь императора. И «как только воды Нила поглотили его прекрасное тело, Адриан выздоровел»[750].

Здесь, однако, возникает неизбежный в этом случае вопрос: а какому, собственно, богу принёс себя в жертву прекрасный малоазийский грек? Воды-то Нила в те времена не просто были полны, они кишели крокодилами. А ведь крокодил для египтян – это не просто ящер, это бог – крокодил. Изображался он либо в виде крокодила с короной на голове, либо в виде человека с головой крокодила[751]. Именовался сей бог Себек[752]. Центром его культа был Фаюм, потому, наверное, и получивший у греков наименование Крокодилополя. В древнейшие времена не все египтяне почитали Себека. Известен случай: когда в одном номе узнали, что в номе соседнем поймали крокодила и съели его, между номами началась война. В едином египетском государстве культ Себека стал всеобщим и приобрёл большое значение. Прежде всего, потому, что ему была подвластна вода и её животворная сила. Ведь именно вода Нила, где хозяйничал Себек, обеспечивала жизнь и благополучие всего Египта. Себек был тесно связан с Осирисом, богом, погибающим и воскресающим, богом правителем, богом природы и владыкой царства мёртвых. В родном городе Осириса Бусирисе был храм и Себека. Себек, царивший в Ниле, которому была подвластна животворная сила воды, вполне мог видеться божеством, способным, приняв достойную жертву, исцелить того, ради которого жертва и совершалась.

Конечно, такое предположение ни проверить, ни доказать решительно невозможно. Для этого надо не просто погрузиться, но и проникнуться полностью мистическими представлениями той безнадёжно далёкой от нас эпохи. А ведь случившаяся трагедия вовсе не обязательно имела мистические корни. И даже таковые могли быть связаны не со здоровьем императора, но с какими-то иными его замыслами, для чего требовалось чьё-либо самопожертвование. Дион Кассий, к примеру, даёт и такую версию: «Юноша по собственной воле обрёк себя на гибель, ибо для исполнения замыслов Адриана необходимо было добровольное самопожертвование»[753]. Что это за замыслы были у императора – гадать бессмысленно.

Но вот, что совершенно не может вызывать никаких дискуссий, так это превеликая скорбь Адриана по погибшему. Покойному были отданы божественные почести. На месте его гибели, вернее сказать, близ этого места, был воздвигнут новый город, получивший имя погибшего. «И его статуи, или, скорее, священные изображения, воздвиг он, можно сказать, по всему миру»[754]. Сохранившееся большое число этих статуй и барельефов доказывает, что изначальное количество их было просто огромным[755]. Антиной изображался в образах различных божеств – Геракла, Осириса, Адониса или же просто героизированным[756]. Культ его связывался даже с Дианой.

Незадолго до гибели Антиноя в Александрии умерла сестра Адриана Паулина, жена Юлия Урса Сервиана. Адриан пышно почтил её память. Были устроены в честь покойной игры. Она удостоилась всех полагавшихся ей согласно её положению и родству с императором почестей. Когда же не стало и Антиноя, также в Египте нашедшего свой конец, их стали почитать вместе. Так в одном из египетских храмов Паулина и Антиной были почитаемы вместе с Исидой и Осирисом. Однако почитание Антиноя в Империи оказалось недолгим. После ухода Адриана из жизни оно повсеместно сошло на нет.

Прелюбопытна реакция христианской церкви на обожествление Антиноя. Казалось бы, просто напрашивается всемерное осуждение этого абсолютно языческого деяния. Однако «даже безрассудства Адриана с Антиноем стали элементом христианской апологетики»[757]. Императору христиане приписали совершенно невероятный замысел: «бог Антиной», оказывается, был введён им для того, чтобы поразить более древних языческих богов, унизить их и оттеснить на второй план. Совершенно фантастическая трактовка, но церковь торжествовала[758].

Тем временем Адриан со своей многочисленной свитой, в каковую с самого начала большого восточного путешествия императора, с 128 года, входила его законная супруга Вибия Сабина, продолжал свой маршрут по Египту. Адриана везде на просторах его необъятной Империи интересовали исторические древности. Египту же в этом отношении не то что в римских владениях, но и во всём остальном мире равных не было и нет. Разумеется, должное внимание наши путешественники уделили и знаменитому Сфинксу, и несравненным великим пирамидам Хеопса, Хефрена и Менкауэра. Далее они отправились в путь вверх по Нилу, дабы посетить прославленную Долину царей в Карнаке, где находились самые знаменитые погребальные сооружения эпохи Нового царства в Египте (1554–1069 гг. до Р.Х.). Карнак – пустынная гористая местность напротив столицы Египта Фив. Дело в том, что фараоны Нового царства окончательно отказались от возведения пирамид и повелели высекать для себя гробницы в скалах, полагая, что так они надёжнее уберегутся от грабителей. Нельзя сразу же не отметить, что упования сии оказались напрасными. Почти все погребения Карнака всё равно разграбили. Воры достигли в своём малопочтенном искусстве невероятных высот.

Итак, сначала в Карнаке появилась Долина царей, вслед за ней, естественно, Долина цариц, наконец, Долина знати. Гробницам сопутствовали заупокойные храмы, бывшие замечательными образцами древнеегипетской архитектуры. Одним из самых плодотворных в строительстве великих памятников египетского зодчества стало правление славного фараона Аменхотепа III (1388–1351 гг. до Р.Х.).

На левом берегу Нила недалеко от Фив (совр. название Мединет-Абу) по повелению Аменхотепа III был возведён грандиозный заупокойный храм, равного которому во всём Египте быть не должно было. Увы, безжалостное время стёрло подчистую грандиозное строение, над которым трудился архитектор, тёзка фараона – Аменхотеп, сын Хану[759]. Зодчий, кстати, за свои великие труды удостоился обожествления, подобно знаменитому мудрецу эпохи Древнего царства (XXXIII – середина XXI вв. до Р.Х.) Имхотепу, строителю первой ступенчатой пирамиды фараона Джосера (2635–2611 гг. до Р.Х.). Сохранились лишь две огромные сидячие статуи, изображающие фараона Аменхотепа III, которые возвышаются на совершенно пустом месте[760]. Греки, активно проникавшие в Египет ещё с VII века до Р.Х., а во времена династии Птолемеев (323–30 гг. до Р.Х.) ставшие там наряду с македонянами господствующей силой, статуи эти связали с именем персонажа эллинской мифологии и назвали их «колоссами Мемнона». Мемнон – сын брата царя Трои Приама по имени Тритон и богини утренней зари Эос и царь эфиопов[761]. Ему была посвящена поэма «Эфиопида», бывшая продолжением «Илиады», до нас, увы, не дошедшая, известная лишь в обрывках. Согласно мифам, Мемнон был человеком совершенно невероятной силы, его доспехи, подобно доспехам Ахиллеса, были выкованы самим Гефестом, богом огня, богом-кузнецом. На десятом году Троянской войны Мемнон, верный братскому чувству, пришёл в Трою и стал помогать троянцам в их сражениях с ахеянами. От его руки пал Антилох, сын мудрого старца Нестора, царя острова Пилос. После гибели в бою с троянцами Патрокла, бывшего для Ахиллеса самым близким человеком, именно Антилох стал лучшим другом славного сына Пелея. Ахиллес знал, что согласно воле рока (Ананкэ) ему недолго останется жить после поединка с царём эфиопов, потому столкновений с Мемноном избегал. Но гибель Антилоха всё же принудила его сразиться с племянником Приама и смертельно поразить его. Вскоре и самого Ахиллеса сразила стрела, пущенная из лука сыном Приама царевичем Парисом, похитителем Елены Прекрасной.

Спустя многие и многие столетия после Троянской войны греки, жившие в Египте, связали имя эфиопского царя Мемнона с гигантскими изображениями Аменхотепа III. В 27 году до Р.Х. в Египте случилось сильное землетрясение. Одна из статуй пострадала. На ней образовались трещины. И вот после этого северный из двух колоссов «заговорил». На заре, при появлении первых солнечных лучей, колосс стал издавать звуки, напоминающие звук лопнувшей струны[762]. Это было следствием резкого изменения температуры при появлении солнца[763]. Греки истолковали странное звучание колосса как приветствие царя Мемнона своей матери-богине утренней зари Эос.

Люди во все времена любили оставлять «автографы» в знаменитых местах. Потому ноги зазвучавшего колосса Мемнона испещрены надписями на греческом и латинском языках, восходящих к эпохе Римской империи: странный звук привлекал к статуе многочисленных «туристов» того времени. Самая ранняя латинская надпись замечательно точно датируется благодаря её авторам: «Авл Инстулей Тенакс, примипил XII Молниеносного легиона, Гай Валерий Приск, центурион XXII легиона, Луций Квинций Виатор, декурион, – мы слышим Мемнона за 17 дней до апрельских календ в 11 год правления нашего императора Нерона (14 марта 65 г. – И.К.)»[764].

А вот надпись, сделанная уже в годы правления нашего героя:

В первый час и второй от восхода солнца в то время,

Как с Океана заря благостно мир озарит,

Трижды мне слышен был Мемнона глас.

(часть текста утрачена – И.К.) эпистратег Фиваиды сделал эту надпись, когда услышал Мемнона за 11 дней до июньских календ в консульство Сервиана вместе с женой Асидонией Галлой[765]. Эта надпись датируется 20 мая 134 года.

Спутница Адриана также сочла необходимым отметить своё пребывание у статуи Мемнона. Это была Юлия Бальбилла, одна из придворных дам императрицы Вибии Сабины. Дама эта, из одного из самых древних патрицианских родов Рима происходящая, обладала незаурядным интеллектом и славилась как поэтесса. Поэтическое вдохновение обуяло её у статуи колосса, и она сочинила целый панегирик о приветствии Мемнона императором Адрианом и императрицей Вибией Сабиной. Текст панегирика был вырезан на левой ноге статуи[766]. Посещение императорской четой и их свитой великой достопримечательности состоялось 21 ноября 131 года[767].

Позднее Адриан вспомнил о посещении колоссов Мемнона и решил, что они нуждаются в реставрации как пострадавшие в своё время от землетрясения. Повеление императора в Египте добросовестно исполнили. Трещины замазали, но последствия оказались для любителей необычных достопримечательностей огорчительными. В отсутствие трещин колосс замолчал навеки. Молчит и по сей день[768].

Пребывание Адриана в Египте в 130–131 годах отнюдь не ограничивалось осмотром достопримечательностей и увековечиванием памяти угодившему в пасть нильского крокодила Антиноя и заодно ушедшей из жизни сестры императора Паулины. Адриан никогда не забывал о государственных делах и занимался ими всегда. Путешествия его, как мы уже не раз могли убедиться, были напрочь лишены праздности. Хозяйственные дела провинций оставались первейшей его заботой. Сразу по приезду в Египет в 130 году Адриан основательно изучил местную жизнь[769]. Это помогло ему верно оценить здесь экономическое положение. Потому, когда египетские земледельцы подали ему прошение об уменьшении взимаемых с них платежей, император, осведомлённый, что на смену неурожаям пришёл год урожайный, на него ответил «в свойственной ему благочестиво-набожной и одновременно саркастической манере: общее снижение налогов он категорически отклонил, ссылаясь на то, что земледельцам помогут божественный Нил и законы природы. Что касается его самого, то он всё же идёт крестьянам навстречу и распределяет их задолженность на пять, четыре или три года, в зависимости от того, каково экономическое положение соответствующих земельных участков»[770].

Зиму 131–132 годов Адриан провёл в любимой Греции, очередной раз посетив Афины. Возвратился он в Аттику не коротким морским, но долгим сухопутным путём через Сирию и Малую Азию.

Глава XII. Третья Иудейская и тактика против аланов

В Греции Адриан получил неприятные вести из Иудеи[771]. Там вспыхнул не просто мятеж и даже не всеобщее восстание. Случившееся справедливо можно назвать Третьей Иудейской войной[772]. Некогда Рим вёл три Самнитские войны за господство в Италии. Три Пунические войны обеспечили римлянам господство в Западном Средиземноморье. Три Македонские войны дали Риму владычество на Балканах и в Греции и стёрли навсегда с карты мира славную державу Филиппа II и Александра Великого, некогда раздвинувшую рубежи античной цивилизации до Яксарта и глубин Индии. Три войны с Митридатом VI, царём Понта, сделали Рим владыкой Малой Азии, Сирии, утвердили его господство на берегах Понта Евксинского и Меотиды (Чёрного и Азовского морей). Теперь Третья Иудейская война огромной Империи с маленькой Иудеей должна была погасить огонь яростного сопротивления римской власти на Востоке, завершить дело Тита и Лузия Квиета.

Если говорить о причине войны-то она очевидна: в Римской империи правоверные иудеи, каковые составляли явное большинство этого народа, видели сильнейшую и, главное, беспощадную угрозу своим национальным и духовным ценностям. Действия Адриана во время его последнего посещения Иудеи не оставляли иудеям и тени сомнения в конечных целях здесь римской власти. В таких обстоятельствах малый народ, очевидно ощущающий в лице Империи сильнейшую угрозу своей идентичности, неизбежно берётся за оружие, независимо от видимых и, казалось бы, всем понятных перспектив грядущей войны[773].

Для начала восстания в Иудее требовалось только одно: явление мессии. Только оно могло сплотить иудеев, дать восстанию всеми признаваемого вождя, освятить, сделать праведной в глазах народа эту войну. Мессианство не было причиной войны[774]. Оно было порождением её осознанной неизбежности.

После крайне оскорбительных действий Адриана в Иерусалиме восстание в Иудее готово было разразиться немедленно. Ведь до этого император согласился вроде как разрешить восстановление Храма Соломона. Согласие это, если оно и было, он, впрочем, быстро отменил. Антиримское выступление иудеев сумел предотвратить Иехошуа бен Ханания, бывший в то время главным духовным авторитетом иудаизма. Но смерть его в 132 году резко изменила настроения в Иудее. На первый план как лидер вышел рабби Акиба, убеждённый сторонник вооружённой борьбы с Империей. Это был духовный вождь предстоящего восстания. Появился, будучи, что называется, востребованным решительными настроениями в иудейском обществе, и претендент на роль мессии – некто Симеон бар Косиба. Человек незаурядной воли, ума, способный вести за собой людей. В данном случае – целый народ. Симеон, понимая, какую роль ему предстоит сыграть, взял себе новое имя: Бар-Кохба – Сын Звезды. Это для иудеев было недвусмысленным обращением к пророчеству Валаама в Книге Чисел: «Восходит звезда от Иакова и восстаёт жезл от Израиля, и разит князей Моава, и сокрушает сынов Сифовых»[775]. Моавитяне – народ, родственный древним евреям, но исторически находившийся с ними в непримиримой вражде.

Насколько сам Симеон, новоявленный Бар-Кохба, сумел убедить иудеев, что он и есть мессия, – нам неизвестно. Но известно то, какую роль в этом сыграл безусловный духовный лидер Иудеи после смерти Иехошуа бен Ханании рабби Акиба бен Иосиф[776]. Когда Симеон впервые предстал перед Акибой, тот воскликнул, обращаясь как бы ко всему народу иудейскому: «Вот царь-мессия!» Правда, присутствовавший при этом другой почтенный рабби Иоханаан резко ответствовал Акибе: «Твой череп прорастёт травой, Акиба, а сын Давида так и не появится среди нас!» Но скептицизм благоразумного рабби на народ не произвёл впечатления. Акиба и наречённый им мессией Симеон, самозваный Бар-Кохба, подняли знамя всеобщего восстания против Рима. Оно, надо сказать, старательно готовилось исподволь. Сам Акиба, несмотря на преклонный возраст – предание приписывает ему 100 лет, ещё до выступления совершил ряд путешествий за пределы Иудеи, вербуя сторонников мятежа среди населения диаспоры и собирая многочисленные пожертвования. Шла подготовка и в самой Иудеи. И здесь сама дань, выплачиваемая иудеями Риму, пошла на пользу будущим повстанцам. Дело в том, что частью этой дани было изготовляемое в Иудеи оружие. Оружейники-иудеи римлян провели: «… оружие, которое им было предписано изготовить, они умышленно делали худшего качества, рассчитывая сами воспользоваться им, если римляне его отвергнут»[777]. Разумеется, доводя отвергнутое оружие до необходимого качества, они не спешили отправлять его римлянам, но сохраняли для будущей войны с ними. Этим Третья Иудейская война разительно отличалась от первых двух. Первая началась как стихийное восстание в ответ на жестокое и бездарное управление провинцией римским наместником. Вторая война стихийно охватила диаспору после появления вождей, объявивших себя мессиями на Кипре и в Киренаике. Третья же, как мы видим, была подготовлена достаточно тщательно и готовилась, очевидно, не один год. А оскорбительные для всего еврейства действия Адриана, разумеется, ускорили начало восстания и придали ему особую ожесточённость. Таких серьёзных поводов для восстаний ни при Нероне, ни при Траяне не было. Нерон был виновен лишь в неудачном назначении наместника и отсутствии контроля за его действиями. Траян враждебности к иудеям не испытывал и даже освободил их от специального «иудейского налога», введённого ещё Веспасианом… Самозванные мессии свалились на головы римлян как снег в июле. Адриан же сделал со своей стороны всё возможное, чтобы озлобить иудеев до крайнего предела и заслужить навсегда их лютую ненависть.

Вернёмся к самому восстанию. Здесь нельзя не отметить, по сравнению с предыдущими иудейскими войнами, не только заранее заготовленное оружие, не только агитацию авторитетнейшего рабби Акибы и собранные им, вне всякого сомнения, большие пожертвования диаспоры на дело восстания. Поражают также тщательно продуманная руководителями повстанцев тактика военного противостояния римским легионам и сам уровень организованности восстания[778].

Пока Адриан находился в Египте, а потом вновь в Сирии, иудеи вели себя внешне спокойно, не давая римским властям какого-либо повода для тревоги, «но, когда он оказался далеко, они открыто восстали»[779]. Вот как Дион Кассий описал особенности начавшихся боевых действий: «Они не отваживались вступать с римлянами в открытое сражение, но занимали выгодные пункты на местности и снабжали их подземными ходами и стенами, с тем, чтобы в том случае, если противник станет их одолевать, иметь убежища и скрытно сноситься друг с другом под землёй, и на определённом расстоянии проделали в этих подземных ходах лазы наружу, чтобы дать доступ воздуху и свету»[780].

К счастью для восставших, римский наместник Тиней Руф в это время находился в своей резиденции в сирийской Кесарии и, похоже, мало интересовался происходящим в Иудее. По словам того же Диона Кассия: «Поначалу римляне вовсе не обращали на них никакого внимания»[781]. И далее историк пишет: «Вскоре вся Иудея пришла в возбуждение, и иудеи волновались повсюду, собирались вместе и как тайком, так и в открытую высказывали великую враждебность римлянам; и многие другие иноземные народы из своекорыстных побуждений присоединялись к ним и, можно сказать, весь мир в связи с этими событиями пришёл в движение»[782].

Особого внимания заслуживает свидетельство римского историка о поддержке восстания иудеев и иными народами, эти земли в те времена населявшими. Это могли быть, по всей видимости, и арабы из соседней с Иудеей провинции Каменистая Аравия, бывшие до недавнего времени (107 год) Набатейским царством[783]. Могли быть и представители неиудейского населения Иерусалима и соседних с ним мест.[784] Вот что сообщают нам «Деяния апостолов» о пестроте населения Иерусалима и прибывавших туда паломников: «В Иерусалиме же находились иудеи, люди набожные из всякого рода под небом. Когда сделался этот шум, собрался народ и пришёл в смятение, ибо каждый слышал их говорящих его наречием. И все изумлялись и дивились между собою: сии говорящие не все ли Галилеяне? Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились. Парфяне, и Мидяне, и Эламиты, и жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Азии, Фригии и Памфилии, Египта и частей Ливии, принадлежащих к Киринее, и пришедшие из Рима, иудеи и прозелиты, критяне и аравитяне, слышим их нашими языками говорящих о великих делах Божиих?»[785]

Нам здесь важно не чудесное понимание христианской проповеди каждым на своём языке, а наличие в Иерусалиме помимо иудеев из собственно Иудеи и диаспоры представителей самых разных народов тогдашнего Ближнего Востока и даже Ирана. Конечно, после Первой Иудейской войны их число в Иерусалиме и его округе должно было сильно уменьшиться, но свидетельство Диона Кассия о «многих иноземных народах», поддержавших мятежников, подтверждает этническую пестроту участников войны со стороны иудеев. Что привлекало этих людей в, казалось бы, сугубо иудейскую войну против римлян?

Есть мнение, что иных неевреев привлекали перспективы возрождения Иерусалимского храма, могущие принести для них определённые экономические выгоды: обслуживание храма, храмового хозяйства и многочисленных паломников[786].

Однозначно о действительном участии грекоязычных в восстании Симеона Бар-Кохбы свидетельствует использование греческого языка в канцелярии руководства мятежа. Это подтверждают два папируса, содержащие внутреннюю корреспонденцию между руководителями отдельных отрядов повстанцев по разным поводам[787].

Особо должно коснуться взаимоотношений восставших иудеев и их соратников с христианами. Изначально вожди восстания не воспринимали их враждебно. Об этом прямо свидетельствует одно из писем Симеона Бар-Кохбы: «От Симеона, сына Кохбы, Иешуа, сыну Галголы и людям крепости привет. Беру против себя в свидетели небо, если исчезнет из галилеян, которые у вас, хоть кто-нибудь, то я наложу оковы на ваши ноги, как это сделал сыну Афбула»[788]. Вскоре, однако, положение резко изменилось. Христиане, не видевшие при благодушном к ним Адриане сколь-либо заметных преследований со стороны римской власти и религиозно отнюдь к правоверным иудеям не расположенные, действия Бар-Кохбы и рабби Акибы не поддержали. Еврейский мессия почитателям Иисуса Христа – никак не указ! Потому-то восставшие «истребляли христиан всеми видами преследований», потому что те отказались помогать им против римлян[789]. Отсюда и беспощадная характеристика, данная христианским историком Евсевием Памфилом: «Вождём иудеев был тогда человек по имени Баркохба, что значит „звезда“, – убийца и разбойник; он, ссылаясь на это имя, внушил рабам, будто он светило, спустившееся с неба, дабы чудом даровать им, замученным, свет»[790].

С учётом внезапности восстания, недостаточной готовности римлян к нему, пребывания римского наместника в Кесарии, достаточно удалённой от Иерусалима, изначально восставшим сопутствовал успех. Им удалось захватить римский лагерь в Иерусалиме, где стояли части знаменитого Х легиона, снести, искрошив на мелкие кусочки, ту самую ненавистную мраморную свинью, по приказу Адриана над городскими воротами водружённую. Под властью восставших вскоре оказалась значительная территория. Резиденцией Бар-Кохбы и бывшего при нём синедриона – иудейского религиозного совета – стала крепость Бейтар в двенадцати километрах к юго-западу от Иерусалима. Воины Симе она сумели не просто восстановить здесь древнеиудейскую крепость ещё времён царства Соломона, но и возвести новые мощные укрепления. На месте старых обрушившихся стен появилась добротная каменная кладка. Оборону крепости усиливали полукруглые башни-бастионы, поставленные на протяжении всей стены. Были выкопаны рвы глубиной в четыре с половиной метра и шириной в пятнадцать метров[791]. Всего крепость, имевшая приблизительно овальную форму, занимала примерно десять гектаров[792].

Из Бейтара Симеон Бар-Кохба управлял отвоёванной территорией Иудеи и Израиля. Он назначал администраторов в разные округа, даже выпускал собственные монеты, на что шли переплавленные монеты римские. На них были надписи: «Первый год свободы Израиля» и «Симеон – глава Израиля»[793].

Какие силы изначально римляне могли задействовать для подавления восстания? Это были два легиона: Х Пролива, некогда любимый легион божественного Юлия, а также VI Железный. Десятый легион стоял в центре провинции, в Элии Капито лине, а шестой располагался на севере Иудеи, в Галилее, на родине Иисуса Христа. Адриан, узнав о восстании, немедленно принял надлежащие меры. Осознав серьёзность произошедшего, он отправил в помощь Тенею Руфу Юлия Севера. Как сообщает нам Дион Кассий, «Адриан послал против них своих лучших полководцев, первым среди которых был Юлий Север, направленный против иудеев из Британии, где он был наместником»[794].

Секст Минуций Фаустин Юлий Север имел немалый опыт командования легионами. Уроженец Далмации, он выдвинулся именно в правление Адриана. Командовал XIV Сдвоенным легионом, был в течение шести лет (120–126 гг.) легатом Дакии, в 127 году удостоился консульского звания, затем управлял Нижней Мёзией (128–130 гг.), наконец, со 130 года был наместником Британии. Очевидно, он пользовался большим доверием Адриана, хорошо знавшим его качества военачальника, поскольку перевод полководца на театр военных действий в Израиле и Иудее с туманных берегов далёкого Альбиона – мера явно экстраординарная. Ближе, значит, никого такого уровня не было. Впрочем, действующий наместник Тиней Руф проявлял себя решительно и беспощадно по отношению к повстанцам и их сторонникам. Вот, что пишет об этом Евсевий Памфил: «Руф, правитель Иудеи, с войском, присланным ему в помощь императором, безжалостно, пользуясь их безумием, преследовал и уничтожал их десятками тысяч: мужчин, женщин, детей – всех заодно»[795].

С прибытием Юлия Севера счёт погибших иудеев пойдёт на сотни тысяч. Это было уже не просто подавление восстания, эта была одна из немногих войн на уничтожение, которые Рим когда-либо вёл[796]. Ближайший аналог – истребление даков во время второй Дакийской кампании Траяна[797].

Север, прибыв на театр военных действий, применил против мятежников военную тактику, наиболее учитывающую особенности этой непростой для римской армии войны. Прежде всего, он укрепил действующую армию ещё двумя легионами: из Аравии прибыл III Киренаикский легион, из Сирии – III Галльский. Об этом свидетельствуют нумизматические данные[798]. Могли принимать участие в боях против иудеев также вексиллиарии (сверхсрочники) из IV Скифского легиона, также стоявшего в Сирии[799]. Юлий Север с подкреплениями прибыл в Иудею своевременно. Несмотря на все старания и крайнюю жестокость Тения Руфа, восстание только ширилось. Бар-Кохба действительно стал народным вождём, проявив во главе восставших незаурядную энергию, что привело к немалым успехам повстанцев. Такого сплочения иудейского народа не было и в Первую Иудейскую войну, не говоря уже о Второй, когда сама Иудея не поддержала диаспору. В итоге на этом этапе войны повстанцы сумели овладеть полусотней крепостей и, скорее всего, самим Иерусалимом. На освобождённой территории возродилось иудейское государство. Симеон Бар-Кохба занимался не только военными – ими в первую очередь, разумеется, – но и гражданскими делами. Есть даже свидетельства заключения коммерческих сделок на управляемых им и его синедрионом землях[800].

В то же время не оправдались надежды вдохновителя восстания рабби Акибы на помощь извне, прежде всего из принадлежащей Парфии Месопотамии, где проживало многочисленное и враждебное римлянам иудейское население, что показали события времён похода Траяна 115–117 годов.

Перед восстанием рабби Акиба получил в Иудейских общинах Месопотамии немалую материальную помощь, а также оружие[801]. Но вот когда вспыхнуло это тщательно подготовленное восстание, то месопотамские иудейские общины никакой поддержки своим собратьям в Иудее не оказали. Возможно, это объясняется позицией царя Парфии, совершенно не заинтересованного в новом обострении отношений с Римом. Ведь прямая поддержка его подданными мятежных иудеев в римских владениях могла привести к войне между двумя великими державами, а таковой ни одна из них не желала. Адриан немало сил положил на налаживание мирных отношений с Парфией.

Мог сыграть свою роль и ещё один фактор, связанный уже сугубо с межиудейскими отношениями. Талмудистские источники начала 30–х годов II века сообщают о появившихся намерениях некоторых членов иудейского синедриона, среди которых был даже племянник великого рабби Иехошуа бен Ханании, перенести центр иудаизма из осквернённого римлянами Иерусалима в Месопотамию, в парфянские владения[802]. Парфянское эллинизированное царство отличалось замечательной веротерпимостью, и тамошние иудеи, в большинстве своём в Месопотамии проживавшие, гонениям никогда не подвергались. В месопотамском городе Нагардея даже появился иудейский религиозный суд, называемый «сидрой»[803]. Но дальнейшего развития идея переноса центра иудаизма в междуречье Тигра и Евфрата не получила.

Теперь вернёмся на театр военных действий в Иудею. Вот описание военной тактики Юлия Севера и результатов, им достигнутых, в «Римской истории» Диона Кассия:

«Север ни в одном месте не рискнул в открытую напасть на противников, видя их многочисленность и отчаянную решимость, но, рассекая их на отдельные части благодаря численности своих солдат и младших командиров, лишая их доступа к продовольствию и блокируя, он смог, хотя и медленно, но без лишних опасностей истощить силы врагов, нанести им потери и подавить. Действительно, лишь очень немногие из них остались в живых. Пятьдесят из наиболее важных укреплений и девятьсот восемьдесят пять самых значимых деревень были стёрты с лица земли, пятьсот восемьдесят тысяч человек были перебиты в стычках и сражениях (число же погибших от голода, болезней и огня, не поддаётся подсчёту). В итоге, почти вся Иудея была превращена в безлюдную пустыню в точном соответствии с теми предзнаменованиями, которые явлены были им до войны. Действительно, гробница Соломона, которая почитается иудеями как святыня, сама по себе разрушилась и разом рухнула; в города их с воем вбегали в большом количестве волки и гиены»[804].

Гробница Соломона, правда, скорее всего, рухнула не сама, а ещё во время инициированных Адрианом работ по превращению иудейского Иерусалима в римскую Элию Капитолину[805].

Остатки иудейских войск и населения пытались укрыться от римлян в отдалённых тайных местах. Ряд таких убежищ израильские археологи нашли в скалистых высотах к западу от Мёртвого моря. Это были многочисленные пещеры вдоль скал. В одной из них археологи нашли скелеты 18 человек – мужчин, женщин и детей, оружие и иные предметы, датируемые II веком[806]. В другой пещере был найден архив времён восстания: папирусы, содержащие письма от самого Симеона Бар-Кохбы к его подчинённым. Письма, понятное дело, носили жёстко приказной характер. Одному из подчинённых предводитель восстания строго указывал: «Возьми юношей и приходи с ними. Если нет – накажу. А с римлянами я разберусь». В ряде других писем содержались требования нещадной борьбы с предателями[807].

Последней страницей Третьей Иудейской войны стала осада главного оплота мятежников – крепости Бейтар, с самого начала восстания бывшей резиденцией Бар-Кохбы. Здесь сосредоточились остатки мятежных войск и укрывшееся за стенами крепости население. Всего около двухсот тысяч человек. Поскольку площадь крепости Бейтар, как мы помним, не превышала десяти гектаров, то была она невероятно переполнена. Но о сдаче никто из осаждённых не помышлял. Повторялось как бы история с осадой Масады, последнего оплота иудеев в Первой Иудейской войне[808].

Силы римлян в ходе войны ещё более возросли. Эпиграфические свидетельства говорят об участии в осаде Бейтара легионеров V Македонского и XI Клавдиевого легионов[809].

Север, приступая к осаде Бейтара, учёл опыт Тита при взятии Масады. Он не стал тратить силы на штурм прекрасно укреплённых стен, что влекло за собой неизбежные большие потери. По его приказу римские легионеры соорудили насыпь, засыпавшую оборонительный ров и подошедшую к верхнему уровню оборонительной стены. Теперь римляне могли ворваться в крепость как бы по широкой дороге, ими же сооружённой[810].

О завершающем этапе Третьей Иудейской войны пишет Евсевий Памфил: «На восемнадцатом году правления Адриана война была в разгаре; осада Бейтара (это был очень укреплённый городок недалеко от Иерусалима) затянулась; мятежники гибли от голода и жажды и дошли до последней крайности. Виноватый в этом безумец понёс достойное наказание; а по законодательному решению и распоряжению Адриана всему народу иудеев запрещено было с того времени ногой ступать на землю в окрестностях Иерусалима; не разрешалось даже издали взглянуть на родные места. Это пишет Аристион из Пеллы.

Так пришёл в запустение город иудеев; никого не осталось из старых жителей, и его заселил чужой народ; здесь возник потом римский город с другим именем: его назвали Элией в честь императора Адриана. Тамошняя церковь составилась тоже из язычников, и первым после епископов из обрезанных принял служение в ней Марк»[811].

Подробности о гибели Симеона Бар-Кохбы смутны. То ли он погиб в бою, то ли покончил с собой. Мёртв предводитель восстания был к сентябрю 135 года[812]. Это означало и конец всей Третьей Иудейской войны.

Война, длившаяся три года, обошлась дорого и римлянам. Дион Кассий сообщает: «Впрочем, на этой войне погибло немало и римлян. Поэтому Адриан в письме к сенату не использовал обычного для императора приветствия, которое звучит так: „Если вы и ваши дети здоровы, хорошо; я и войско здоровы“»[813].

Красноречивое умолчание императора. Говорить о войске, понёсшем большие потери на войне, как о здоровом, было бы постыдным цинизмом. Хватит того, что начинал он своё царствование победным триумфом в честь провального похода Траяна на Парфию… Но там надо было достойно почтить память предшественника. Здесь же о своей собственной войне красиво лгать он не желал.

В борьбе с Иудеей Адриан пошёл даже дальше Траяна в борьбе с Дакией. Траян хотя бы оставил завоёванной и обезлюдевшей провинции её название – Дакия. Адриан возжелал стереть с лица земли само имя Иудеи. Отныне она получила название Сирия Палестина. Ранее Палестиной с древнейших времён – само слово это происходит от имени народа филистимлян, злейших врагов иудеев, – называлась приморская часть Сирии, примыкавшая к Финикии. Древнейшее упоминание названия «Палестина» сохранилось в «Истории» Геродота[814]. Скорее всего, прекрасно знавший эллинских историков Адриан и позаимствовал у «Отца истории» название, закрепившееся с той поры за территорией бывшего Иудейского царства[815].

Так завершилась Третья Иудейская война, ставшая крупнейшим военным предприятием Империи в годы правления Адриана. Тут же, однако, началась новая война. На сей раз необходимо было не подавлять внутренний мятеж населения непокорной провинции, но отражать врага внешнего. Таковым стали аланы, ираноязычный народ, уроженцы Северного Кавказа, чья военная активность выходила далеко за пределы их исторической родины. Вот что сообщает об этих событиях Дион Кассий: «Так завешилась тогда война с иудеями, но другая была начата аланами (масагетами), подстрекаемыми Фарасманом. Она причинила тяжёлые бедствия Албании и Мидии, а затем затронула Армению и Каппадокию, после чего прекратилась, так как аланы, с одной стороны, были урезонены дарами Вологёза, а с другой – устрашены Флавием Аррианом, наместником Каппадокии»[816].

Особый интерес здесь вызывает личность наместника Каппадокии Квинта Эппия Флавия Арриана. Уроженец Вифинии, проживший долгую жизнь (90 (?)–175 гг.), он является, о чём уже ранее говорилось, одной из самых замечательных фигур культурной и научной жизни Римской империи II века. Сам Адриан прекрасно знал его и очень высоко ценил. В годы 121–124 Арриан был удостоен консульского звания, а с 131 по 137 год он в качестве легата был направлен императором управлять провинцией Каппадокия. Это было чрезвычайно ответственное место, пограничное с Арменией, близкое к Парфянским владениям и многократно подвергавшееся нападениям пришлых кочевых орд. Адриан, направивший туда Флавия Арриана, сделал удачный выбор, что и показали события 135 года[817]. В 136 году император поручил Арриану составить специальный труд по военным вопросам. Цель его, как можно предположить, заключалась в написании своего рода учебника для подготовки военачальников, в котором бы учитывались взгляды самого Адриана на военное дело и конкретные вопросы боевой тактики войск[818].

Арриан составил пособие из двух частей. Он изложил военную тактику предшественников римлян греков и македонян, а затем объяснил смысл и значение реформ Адриана в области действий конницы[819]. Перед написанием этого труда Арриан как раз получил конкретный боевой опыт, отразив попытку вторжения аланов в римские пределы[820]. Свидетельство этого – сохранившийся отрывок из его книги «История аланов. Построение против аланов»[821].

Теперь обратимся непосредственно к событиям, связанным с появлением кочевых полчищ аланов близ римских пределов. Скорее всего, поход варваров мог быть спровоцирован тем самым царём Иберии Фарасманом, который ранее проявил непочтительность к Адриану, о чём упоминалось ранее[822]. Фарасман мог сообщить вождям аланов о сложном положении римлян на Востоке, где как раз завершалась тяжёлая Третья Иудейская война. Это события лета 134 года[823]. Надо сказать, что аланы далеко не в первый раз выступали в роли союзников кавказских иберов. Правда, это вовсе не означало, что именно иберийский царь – главный виновник вторжения аланов. У них были свои цели, главная из которых – военная добыча. Таковую они надеялись захватить вовсе не обязательно преимущественно в римских владениях. Куда более привлекательными, с их точки зрения, представлялись плохо защищённые Албания (совр. Азербайджан) и Мидия Атропатена (совр. Иранский Азербайджан). Здесь аланы преуспели. Обе эти страны были ими жестоко опустошены. Парфянский царь Вологёз II был принуждён заплатить аланым немалый откуп, чтобы те перестали терзать подвластную ему, но скверно обороняемую Мидию Атропатену.

Сочтя захваченную в результате грабежей Албании и северо-западных владений Парфии добычу, к каковой добавился щедрый, как можно полагать, откуп царя Вологёза, достаточным приобретением в этих краях, аланы повернули на запад. А там уже были близки римские рубежи, со 131 года как раз обороняемые Флавием Аррианом. Нападение аланов вовсе не стало для многоопытного легата внезапным. Будучи не только блестящим теоретиком, но и реальным знатоком военного дела, Арриан немедленно подготовил вверенные ему войска к обороне. В распоряжении наместника Каппадокии был XV Аполлонов легион в полном составе во главе с Марком Веттием Валентом, а также XII Молниеносный легион[824]. Его части были не в полном составе, легион был представлен вексиллиариями и ауксилиариями в числе десяти когорт (пять тысяч человек) и четырёх кавалерийских ал (две тысячи человек). Всего римское войско могло достигать двадцати тысяч солдат[825]. Распоряжения Арриана нам хорошо известны благодаря сохранившейся копии его книги[826].

Построение римского войска выглядело следующим образом: впереди парами двигались конные разведчики. Авангард армии составляли ауксилиарии – кавалерия, пехота и лучники. Затем шли основные силы – легионеры, за ними везли повозки с катапультами-тогдашняя тяжёлая полевая артиллерия. Фланги войска защищали конные лучники. Далее двигались остальные вспомогательные войска, обоз армии, прикрытый с тыла арьергардом конницы из союзников-гетов.

Точное место встречи римского войска с аланами нам неизвестно. Надо полагать, было это за пределами собственно римских владений, где-то в Малой Армении (совр. Восточная Турция).

Для сражения Арриан выбрал долину: с окружающих её высот можно было легко обнаружить приближение врага. Армия расположилась по долине и на высотах по обеим её сторонам. Таким образом долина была заблокирована, и конницу аланов вынудили вести лобовую атаку на римские войска, не имея никакой возможности их обойти. На равнине выстроилась пехота. Справа в четыре ряда стоял XV легион, слева, также в четыре ряда, – XII легион. Кавалерия расположилась на флангах. За конницей на возвышенности находились лучники, имея возможность поражать врага через головы своей кавалерии. За пехотой на равнине была развёрнута полевая артиллерия – катапульты. Они могли метать снаряды также поверх голов пехотинцев на достаточно большое расстояние. Сам Арриан верхом на лошади расположился так, что мог хорошо видеть всё поле сражения. В случае необходимости он имел возможность отдавать дополнительные распоряжения в соответствии с ходом боя[827]. Главнокомандующего окружали конные офицеры его штаба, за ним следовали знаменосец и трубач. Личную охрану полководца составляли отборные кавалеристы, двести легионеров, лично им отобранные, и сотня копейщиков с лёгкими копьями[828].

Аланы двигались навстречу римской армии с северо-востока. Можно предположить, что Арриан выслал навстречу им лёгкую кавалерию, которая должна была, что называется, раздразнить варваров и, отступая, привести их как раз к месту так чётко распланированного Аррианом решительного сражения. Так и случилось.

Что же являла собой аланская конница? Это была грозная сила – тяжёлая кавалерия. И всадники, и их кони были облачены в тяжёлые доспехи. На открытой равнине ни пехоте, ни коннице римлян устоять против такого натиска не удалось бы. Но Арриан прекрасно выбрал позицию, лишающую противника возможных преимуществ. Теперь дело было за главным – воплотить задуманное.

Когда конница аланов стала приближаться к римскому строю, то, согласно приказу Арриана, воины должны были поднять самый громкий устрашающий крик, чем смутить боевой дух врага, а обслуга катапульт и лучники – произвести первый сокрушительный залп по противнику. Чудовищный каменный дождь и тысячи смертоносных стрел обрушились на аланов. Поскольку фланги на возвышенных местах, прикрытые внизу кавалерией, наподобие рогов были выдвинуты вперёд, то обстрел варварской конницы вёлся не только с фронта, но и с флангов. Согласно чёткому приказу Арриана, «обстрел в целом должен вестись отовсюду, чтобы вызвать смятение среди коней и гибель неприятелей»[829].

Так оно и вышло. Обстрел оказался убийственным. Те из аланов, кто всё же сумел приблизиться к римскому строю, угодили под дротики, которые умело метали легионеры. Самым печальным для варваров было то, что остановить столь многочисленную конную лаву и отвести её назад для переформирования было уже невозможно. Вожди аланов переоценили возможности своей тяжёлой кавалерии. Они не предполагали, что римский полководец не даст им довести дело до прямого столкновения с римской пехотой и римской конницей без тяжёлых доспехов и соответствующего вооружения. Тогда бы римлянам не поздоровилось! Но теперь лишённые из-за возвышенностей на флангах простора манёвра, нещадно обстреливаемые градом увесистых булыжников и тучей стрел аланы проиграли бой уже в самом его начале.

Стена легионеров, которая ощетинилась длинными копьями, выдвинутыми через узкие просветы между щитами, оказалась неодолимой для той части алан, которая после жесточайших обстрелов всё же прорвалась к римскому строю. Испытанные пехотинцы крепко держали и копья, и щиты. Вражеская конница буквально отскакивала от них.

Наконец аланы отступили. Опасаясь, что враги, отойдя на безопасное расстояние, смогут перестроиться и организовать новое, уже более умело построенное наступление, Арриан немедленно отдал приказ о преследовании. Это уже было делом конницы. Её разделили на два эшелона: первый непосредственно преследовал отступающего врага, поражая его, второй двигался рысью, готовый сменить первый эшелон, когда кони преследователей уставали. Более того, Арриан поместил в первый эшелон лёгкую кавалерию лучников, постоянно обстреливавших неприятелей и не дававших им остановиться и перестроиться для нового боя[830].

Победа была полная. Известный позднеримский оратор и писатель IV века Фемистий именно за победу над аланами назвал Флавия Арриана человеком «слова и дела»[831]. Аланы были отважными и грозными воинами, и уж если и они «были устрашены Аррианом», что, как мы помним, сообщает Дион Кассий, то разгром, значит, был полный. На римском Востоке вновь воцарился мир. Адриан мог быть доволен: он правильно назначил полководцев. Север сокрушил Иудею, Арриан блистательно отразил аланов.

Глава XIII. Закат в Тибуре

От природы Адриан обладал, казалось бы, отменным здоровьем. Рослый, крепко сложенный, но при этом отличающийся внешним изяществом, он от души использовал эти дары богов. Не в ущерб своим постоянным интеллектуальным трудам он был замечательно активен физически. Вспомним только его многомильные, возможно, многосотмильные пешие переходы по провинциям Империи, отличное владение оружием, отвагу на охоте, когда он собственноручно поражал разъярённых вепрей и львов. Не забудем его восхождений на горы, включая весьма рискованное покорение ещё не совсем остывшей от последнего извержения Этны. Был он искусным кавалеристом, не зря и на воинских учениях уделял столько внимания подготовке конницы. Был весьма неприхотлив в пище. В походах, подобно простому легионеру, он обходился солдатским хлебом, солёным салом, творогом, запивая всё это поской – напитком воинов из воды с винным уксусом и сырыми яйцами. В то же время Адриан не чужд был и сложных блюд, особенно любил он так называемый тетрафармакон. Судя по названию, блюдо греческого происхождения. Оно составлялось из фазана, свиного вымени, окорока и хрустящего пирожка.

Примеров столь замечательного сочетания физической активности с интеллектуальной одарённостью и непрестанными трудами на обеих этих нивах, а также неприхотливостью, несмотря на знатность происхождения и возможности, в истории немного. В чём-то здесь Адриан был похож на Тиберия в его лучшие годы, в чём-то напоминал Гая Юлия Цезаря. Правда, до блистательного литературного дара божественного Юлия было ему, несмотря на все усилия, безнадёжно далеко. Чем он действительно походил на Цезаря, так это необыкновенной памятью и замечательными ораторскими способностями. «Он сам и речи свои диктовал, и отвечал на все вопросы»[832]. Он прекрасно помнил имена всех людей, с которыми ему доводилось встречаться, к примеру, ветеранов, которые давно вышли в отставку. «Книги, недавно им прочитанные и неизвестные большинству, он цитировал на память»[833]. Подобно Цезарю, Адриан мог делать несколько дел одновременно[834]. Правда, его биограф высказывает по этому поводу некоторые сомнения[835]. Впрочем, едва ли такие характеристики Адриана появились на пустом месте. Ведь ни современники, ни представители последующих поколений римлян особым пиететом в отношении нашего героя не отличались. Обладал он и развитым чувством юмора, подобно другому интеллектуалу-эллинофилу на Палатине – Нерону. Правда, в отличие от него, поклонника высокого творчества Эсхила, Софокла и Еврипида, Адриан жаловал и фарсовые представления, включая народные ателланы – театр улиц и площадей. Он наслаждался и изысканной музыкой арфисток, и самыми грубыми зрелищами – травлей зверей на цирковых аренах и гладиаторскими боями. Даже афинян он вздумал развлечь убийством на стадионе тысячи диких животных. Вопиюще не эллинское развлечение!

Человек, скроенный из удивительных, казалось бы, просто несовместимых противоречий, во всех своих проявлениях незаурядный, пусть и не во всём действительно талантливый, – это и есть Адриан! Заботливый и ответственный правитель государства: «В его правление были голод, моровая язва, землетрясения; во всех этих несчастиях он проявлял заботливость и многим городам, опустошённым этими бедствиями, он приходил на помощь»[836].

Жил и трудился Адриан, что называется, на износ, не щадя себя. И вот результат: «Объехав все части мира с открытой головой и при сильнейших дождях и холодах, он захворал и должен был слечь в постель»[837].

Здоровье отказало императору, достигшему своего шестидесятилетия. Последние годы жизни он провёл в построенной его тщанием загородной резиденции близ Рима Тибуре. Вилла его здесь не имела ничего общего с загородными резиденциями римских императоров ни до, ни после Адриана: «Свою Тибуринскую виллу он отстроил удивительным образом: отдельным её частям он дал наиболее славные названия провинций и местностей, например, Ликей, Академия, Пританей, Каноп, Расписная галерея, Темпейская долина. И чтобы ничего не пропустить, он сделал там даже подземное царство»[838]. Таким образом Адриан хотел сохранить на своей вилле дорогие его сердцу воспоминания о местах, которые были ему более всего памятны. До настоящего времени остаётся лучшим описание руин Тибура, сделанное замечательным французским антиковедом Гастоном Буассье ещё в XIX веке в его книге «Археологические прогулки: Рим и Помпеи»[839]. Потому, пусть он будет нашим гидом при посещении мест, где прошли последние годы жизни Адриана.

Вот как оценил Гастон Буассье само место, избранное нашим героем для своей виллы: «Местонахождение Тибурской виллы не только живописно, но и очень здоровое. Она лежит около последних отрогов Апеннин и совершенно открыта благодетельному влиянию восточных ветров, в то же время ряд холмов защищает её от сирокко и вредных южных ветров. Две маленькие долины параллельными линиями идут с севера на юг, между ними находится возвышенность мили в три длиною, на ней-то и расположена вилла.

<..> Но что поражает прежде всего в вилле Адриана, это её громадные размеры. <..> Она занимает пространство в десять квадратных километров. Чтобы соединить все эти помещения, которые расположены так далеко друг от друга, что представляются в виде отдельных кварталов города, были устроены подземные ходы или криптопортики. При этом щедро употреблялся мрамор»[840].

Теперь обратимся к тем самым памятным местам, каковые Адриан пожелал иметь в своего рода копиях на Тибурской вилле. Представим их в порядке, данном Элием Спартианом:

Ликеем назывался сад в окрестностях Афин, где находились алтари муз и Зевса. Он служил местом для прогулок горожан, там же была палестра для гимнастических упражнений. Ликей находился у восточных ворот Афин, где при храме Аполлона учил своих приверженцев великий Аристотель.

Академией называлось место в саду Академа, где с 387 года до Р.Х. учил Платон. Академ – мифологический герой, похороненный в оливковой роще, им же самим посаженной, близ собственного дома у стен Афин, за воротами Энея.

Пританеем называлось общественное здание у подножья афинского Акрополя, где за счёт государства кормили заслуженных граждан Афин и иностранных послов.

Каноп – город в устье Нила, соединённый каналом с Александрией. Был особо знаменит храмом Сераписа с оракулом.

Расписная галерея, она же Пойкил, знаменитый Пёстрый портик в Афинах, задняя стена которого была расписана картинами. Здесь же, как мы помним, было место сбора мистов Элевсинских мистерий.

Темпейская долина – долина в Северной Греции, в Фессалии, между горами Оса и Олимп. По преданию, именно там Геракл пробил горный проход между скалами, где потекла река Пиньос.

По мнению Гастона Буассье, до некоторой степени реконструировать, учитывая руинированность Тибурской виллы, можно только Темпейскую долину, Пойкил и Каноп[841].

Нельзя не отметить, что почти все избранные Адрианом места относятся к Элладе. Причём четыре из них – к Аттике, Афинам, только одно – к Фессалии. И лишь Каноп лежал за пределами Греции, но на земле бывшего эллинистического царства Птолемеев и славен был греко-египетским храмом Сераписа и типичным для эллинского мира оракулом.

Что же представляли собой Темпейская долина, Пойкил и Каноп во времена Адриана на его грандиозной вилле?

Темпейская долина была расположена на северо-западном конце виллы. При её строительстве Адриан не давал архитекторам и строителям задания создать копию Олимпа или же «громоздить Оссу на Пелион» – фраза, означавшая у греков совершенную нелепость какого-либо деяния. Там все размеры были воспроизведены в миниатюре, но строения сохранили грацию и изящество. Долина представала приятным местом для прогулок, где можно было наслаждаться отдыхом под большими деревьями у ручья, являвшего собою как бы реку Пиньос. Возможно, Адриан и вспоминал здесь счастливые времена, когда он посещал чудную фессалийскую долину[842].

Пойкил находился на западной стороне виллы, обращённой к Риму. Это была обширная, идеально выровненная площадь. Здесь находились подземные сооружения в несколько этажей с помещениями разной величины и формы. В народе они получили название «ста комнат». Вероятно, здесь было жилище слуг. Площадь окаймлял четырёхугольный портик, а в центре был большой бассейн. Портик был устроен следующим образом: параллельно кирпичной стене высотой в 10 метров и общей длиной в 230 метров шли два ряда колонн, поддерживающих изящную крышу. Получались две крытые галереи. Стена была украшена живописными картинами, дабы напоминать, что это именно Пойкил, подобие знаменитого Пёстрого портика.

За Пойкилом располагался Каноп. Он представлял собой удлинённую долину, в глубине которой была обширная абсида, которая служила одновременно и храмом, и водоёмом. В её середине стояла статуя Сераписа, а в нишах боковых стен – статуи других египетских богов. И со всех концов лилась вода. Лилась она через целый каскад бассейнов, расположенных друг над другом, и стекала в полукруглый водоём, через который был перекинут мостик, декорированный колоннами, поддерживающими свод. С другого берега бассейна можно было любоваться каскадным водопадом. В середине долины располагался водоём, длиной 220 и шириной 80 метров. У его берега стояли изящные суда, сделанные по александрийскому образцу и предназначенные для императора и его друзей. На берегу водоёма были построены двадцать двухэтажных зал, осенённых великолепным портиком[843].

Сам дворец императора располагался близ Темпейской долины. Рядом с ним находились термы. Во дворце было множество приёмных комнат для многочисленных гостей и друзей Адриана. Восьмиугольный вестибюль вёл во двор, окружённый портиком (перистиль) и вымощенный розовым мрамором. По сторонам перистиля стояли многочисленные статуи, в первую очередь шедевры греческой скульптуры. В глубине перистиля, напротив вестибюля, был приёмный зал под куполом и с полукруглой абсидой в конце. Здесь Адриан давал аудиенции, проводил императорские приёмы. Было и специальное помещение для судебных заседаний.

Тибурская вилла учитывала все возможные потребности и императора, и его друзей. Там были и палестры для физических упражнений. Особое внимание Адриан уделил сфере духовной. На вилле были построены: одеон – место для музыкальных и певческих состязаний; два театра – один для греческих, другой для римских представлений. Конечно же, была большая библиотека, главным и самым активным читателем которой был, понятное дело, сам император-интеллектуал. Было учтено и пристрастие Адриана к астрологии: трёхэтажная башня служила обсерваторией как для астрономических, так и, главное, астрологических наблюдений. Не будем за это высокомерно-снисходительно судить нашего героя. Страсть к астрологии жива и в людях XXI века – не менее, нежели в описываемом нами II столетии.

Тибурская вилла, вернее сказать, грандиозный дворцово-парковый комплекс, не имеющий и близко аналогов в истории, строился семнадцать лет, с 118 по 135 годы. Адриан, очевидно, мыслил провести там свои последние годы, наслаждаясь покоем и красотами, созданными для услаждения его души. Но жизнь, как всегда это бывает, внесла свои жестокие поправки. Император стал постоянным обитателем Тибура не для своего удовольствия, но принуждённый к этому тяжким нездоровьем. У него начались обильные кровотечения из носа. Они случались и ранее, но особого беспокойства не вызывали. Теперь же кровотечения стали столь сильными, что император начал всерьёз опасаться за свою жизнь. К этому времени он уже овдовел: в 137 году его супруга ушла из жизни в возрасте 52 лет. В последние годы их взаимоотношения, возможно, улучшились, в 128 году Вибия Сабина была удостоена звания Августы. Как мы помним, в большом восточном путешествии Адриана (128–131 гг.) она сопровождала мужа. В Национальном музее в Риме есть её скульптурный портрет. Мы видим красивое женское лицо с причёской на пробор, которая соответствовала классическому идеалу Адриана[844]. Причины её смерти неизвестны. Ходили слухи, что Адриан дал ей яд[845]. Но слухи – они и есть слухи. Никаких свидетельств о насильственной смерти Вибии Сабины нет. Аврелий Виктор, правда, уверенно пишет, что «Сабина, претерпевшая обиды почти как рабыня, была доведена до самоубийства»[846]. Но вот насколько сообщение позднеримского историка соответствует действительным обстоятельствам её смерти? Во всяком случае, покойной Августе были отданы все почести, соответствующие её рангу. Она была причислена к богам, подобно своей матери Матидии, вдове Траяна Плотине, сестре самого Адриана Паулине.

Тем временем Адриану становилось всё хуже. У ослабевшего от постоянной потери крови императора началась ещё и водянка[847]. Страдания больного достигли предела. Он даже молил богов о смерти и не раз собирался совершить самоубийство, дабы избавиться от непрестанных болей. Дион Кассий упоминает о существовании некоего письма, где Адриан писал: «Сколь ужасно желать смерти и быть не в состоянии умереть»[848].

Но император не может уйти из жизни, не распорядившись престолом. Такое, разумеется, бывало. Вспомним того же Траяна. Но тогда во благо Империи и Адриана всем блистательно распорядилась славная Помпея Плотина[849]. Адриан, будучи до мозга костей человеком государственным и понимая, что осталось ему до переправы через Стикс в лодке Харона совсем немного, самым серьёзным образом озаботился проблемой достойного преемника.

Детей у него не было. По сведениям Аврелия Виктора, Вибия Сабина «открыто заявляла, что, узнав его чудовищный характер, приложила все усилия, чтобы не забеременеть от него на погибель рода человеческого»[850]. По этой ли причине, по какой ли другой – может, и сам Адриан не желал потомства от навязанной ему супруги, – приходилось следовать примеру, завещанному ещё Гальбой: выбирать наилучшего преемника для государства, не сообразуясь с родством. Первоначальный выбор Адриана пал на Луция Коммода. Прелюбопытно, что Коммод был зятем и одновременно пасынком Нигрина, казнённого вначале правления Адриана по приговору сената за якобы подготовку покушения на императора. Хотел ли Адриан таким образом продемонстрировать своё великодушие и беспристрастность, или же его замучили угрызения совести? Ведь «дело четырёх консуляров» было шито белыми нитками… Поди разбери!

Новоявленный преемник, получивший теперь имя Элия Цезаря Вера, отличался замечательной красотой (напоминал Адриану Антиноя?), но, увы, и скверным здоровьем. Страдал кровохарканьем. Чахотка?

Назначение понравилось далеко не всем. Адриану донесли, что особо возмущался его древний зять Сервиан – девяностолетний вдовец, бывший муж императорской сестры Паулины. Старец, похоже, надеялся, что Адриан как добрый шурин обратит внимание на его восемнадцатилетнего внука и своего внучатого племянника Фуска. Не потому ли молодой человек так надеялся на получение императорской власти, что уже располагал рядом «своевременных» предсказаний и знамений? А они стали известны и императору… Реакция Адриана оказалась быстрой и беспощадной: и Сервиан, и Фуск были преданы смерти.

Упования императора на правильность своего выбора развеялись очень быстро. Адриан убедился, что, – это его собственные слова! – «опёрся на шаткую стену». Четыреста миллионов сестерциев, истраченные на всякого рода торжества, связанные с преображением Луция Цейония Коммода в Элия Цезаря Вера, оказались выброшенными на ветер. В ночь на 1 января 138 года только-только назначенный преемник Адриана скончался от «обильного и непрерывного кровотечения»[851].

Новый выбор Адриан, наученный печальным опытом, сделал очень продуманно и, как со временем выяснилось, на долгие десятилетия. 25 февраля 138 года им был усыновлён пятидесятиоднолетний Тит Аврелий Фульв Бойоний Аррий Антонин. Теперь он получил имя Тит Элий Адриан Антонин Август Пий. Дабы подстраховать свой выбор понадёжнее, Адриан повелел Антонину усыновить сына почившего Коммода (мальчику шёл восьмой год), а также Марка Анния Вера (ему вскоре должно было исполниться семнадцать лет).

Выбор Адриана оказался замечательно удачным для Империи. Его преемник Антонин Пий благополучно процарствует 23 года, и его правление справедливо будет считаться наилучшим во всей имперской истории Рима. Сменивший его Марк Анний Вер, вошедший в историю как Марк Аврелий, будет достойно править Римской державой в непростые, заполненные войнами годы и прославит себя как великий философ. До 169 года его соправителем был Коммод-младший, получивший имя Луций Вер. Скончался Марк Аврелий в Виндобоне (совр. Вена) в 180 году. Таким образом, Адриан обеспечил Римской державе двух выдающихся императоров на 42 года вперёд! Кто ещё из монархов в мировой истории может похвастаться столь удачным выбором?

Тем временем дела самого Адриана шли всё хуже и хуже. Предчувствуя кончину, он написал такое прощальное стихотворение:

Душа моя, скиталица

И тела гостья, спутница,

В какой теперь уходишь ты

Унылый, мрачный, голый край,

Забыв весёлость прежнюю.

Незадолго до смерти Адриан потерял всякую веру и в медицину, и в знахарство, поскольку ничто не могло облегчить его страдания. Он уже страстно желал смерти, но она пока не спешила. Слуги убрали всё, что он мог использовать для самоубийства, а его просьбы помочь ему покончить счёты с жизнью отвергали. По словам Диона Кассия, «Адриан горько сетовал на свою болезнь и беспомощность, из-за которой он был даже не в состоянии наложить на себя руки, хотя и теперь обладал властью умертвить других»[852]. Император отказался от лекарств, махнул рукой на лечебную диету и до последней минуты неустанно цитировал строку славного комедиографа Менандра (342–291 гг. до Р.Х.), уроженца его любимых Афин: «Толпа врачей царя сгубила».

Скончался Адриан 10 июля 138 года в Байах, курортном месте на берегу Тирренского моря близ Неаполя, куда прибыл на свой последний приморский отдых из Тибура. О своём погребении он позаботился заранее, но гробницу, возводимую на правом берегу Тибра сразу за Элиевым мостом, завершили только в следующем, 139 году. Ныне мавзолей Адриана, ставший в Средние века крепостью римских пап и получивший название Замок Ангела, – один из самых замечательных архитектурных памятников Вечного города.

Хронология

76 г., 24 января – в Риме родился Публий Элий Адриан.

79 г. – смерть императора Веспасиана (70–79 гг.).

79–81 гг. – правление императора Тита.

81 г. – на престоле брат Тита Домициан.

83–87 гг. – Адриан получает начальное образование.

85 г. – смерть Публия Элия Адриана Афра, отца Адриана.

87–90 гг. – Адриан обучается в школе грамматика.

90–91 гг. – Адриан в Испании. Проходит службу в милиции города Италика, родины своих предков.

91 г. – опекун Траян возвращает Публия в Рим. Адриан исполняет обязанности децемвира, устроителя Латинского праздника, севира.

92–96 гг. – Адриан на военной службе, трибун-ангустиклавий II Вспомогательного легиона в Нижней Мёзии.

96 г. – смерть императора Домициана.

96–98 гг. – правление Нервы.

96 г. – перевод Адриана на службу в Верхнюю Германию. Адриан – трибун-латиклавий в XXII Благочестивом легионе и первом легионе Фортуны Перворождённой.

98 г. – Адриан первым сообщает Траяну о смерти Нервы.

100 г. – женитьба Адриана на Вибии Сабине, внучатой племяннице Траяна.

101 г. – Адриан – квестор.

101–102 гг. – Адриан в свите императора Траяна участвует в Первом Дакийском походе.

102 г. – Адриан – народный трибун.

103 г. – Адриан заведует протоколами сената в Риме и готовит речи для императора.

105 г. – Адриан получает под своё командование I легион Минервы.

105–106 гг. – Второй Дакийский поход. Легат Адриан блестяще командует своим легионом.

107 г. – Адриан – претор.

108 г. – Адриан – наместник Нижней Паннонии. Он успешно проводит кампании против сарматов-язигов.

– Адриан впервые получает консульские полномочия.

109–110 гг. – Адриан вновь при сенате, продолжает составлять речи для Траяна.

110–114 гг. – Адриан в Греции.

112 г. – Адриан – архонт-эпоним Афин.

114–117 гг. – Адриан – наместник Сирии во время Парфянской кампании Траяна.

117 г. – смерть Траяна. Адриан наследует императорскую власть.

– Адриан на Нижнем Дунае улаживает отношения с сарматами-роксоланами.

118 г. – казнены четверо ближайших соратников Траяна.

– Адриан прибывает в Рим.

119 г. – смерть Матидии, тёщи Адриана.

121 г. – Адриан отбывает из Рима в Галлию. Руководит укреплением Рейнской границы, военными учениями.

122 г. – Адриан в Британии. Строительства «вала Адриана».

– Смерть Помпеи Плотины, вдовы Траяна.

– Предполагаемая гибель IX Испанского легиона в Британии.

123 г. – Адриан в Испании и Мавритании. Оттуда морем отправляется в Малую Азию, далее – на Евфрат.

124 г. – в Вифинии Адриан знакомится с Антиноем.

– во Фракии заложен город Адрианополь (совр. турецкий Эдирне).

– Адриан очередной раз посещает Дакию.

– Адриан утверждает на престоле Боспорского царства нового царя.

– Адриан посещает в Сирии Антиохию и Пальмиру.

125 г. – Адриан учреждает в Греции Панэллинский союз.

126 г. – Адриан принимает посвящение в Элевсинские мистерии. – Возвращаясь в Италию через Сицилию, Адриан поднимается на вершину горы-вулкана Этны.

126–128 гг. – Адриан в Риме.

128 г. – принятие «преторского эдикта».

– получает институциональное оформление Совет принцепса.

– летом Адриан посещает Северную Африку.

– Адриан вновь посещает Афины, откуда отправляется в Сирию.

130 г. – Адриан в Иудее. Он повелевает основать на месте разрушенного Иерусалима римскую колонию Элия Капитолина. – Адриан запрещает иудеям обрезание.

– Из Иудеи через Газу и Петру он отправляется в Александрию.

– 24 октября – гибель Антиноя в водах Нила.

131 г. – Адриан вновь посещает Иудею.

– Адриан возвращается в Афины.

132–135 гг. – восстание Бар-Кохбы в Иудее. Третья Иудейская война.

135 г. – наместник Каппадокии Флавий Арриан успешно отражает вторжение аланов.

135 г. – смерть Вибии Сабины.

138 г. – Адриан усыновляет Тита Аврелия Фульву Байония Аррия Антонина.

– 10 июля император Адриан скончался.

Рекомендуемая литература

Источники:

Аврелий Виктор. О Цезарях. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. Пер. В. С. Соколова. Римские историки IV в. М., 1997.

Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана. Пер. С. П. Кондратьева. Под ред. А. И. Доватура. М., 1992.

Евсевий Памфил. Церковная история. СПб., 1993.

Евтропий. Краткая история от основания города. Пер. А. И. Донченко. Римские историки IV в. М., 1997.

Кассий Дион Коккейан. Римская история. Кн. LXIV–LXXХ. Пер. с древнегреческого под ред. А. В. Махлаюка. Коммент. и статья А. В. Махлаюка. СПб., 2011.

Павел Орозий. История против язычников. Книги VI–VII, пер., комментарий, указатели и библиография В. М. Тюленева. СПб., 2003.

Павсаний. Описание Эллады. Т. 1, 2. Пер. С. П. Кондратьева, под ред. Е. В. Никитюк. СПб., 1996.

Тертуллиан. Апология. М., 2004.

Arrian. Expedition against the Alans. Chicago, 1993.

Lidus I. Powers or the Magistrates of the Roman State. – American Philosophical Society. 1983.

Исследования:

Буассье Г. Археологические прогулки по Риму, М., 1915.

Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. Возникновение системы политического дуализма., ч. 2. М., 1966.

Габарашвили Г. Д. Особенности провинциальной политики императора Адриана. – Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки, 202, № 1, 2023, с. 49–54.

Голдсуорти А. Во имя Рима. Люди, которые создали империю. М., 2006.

Грант М. Римские императоры. М., 1994.

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти, ч. II, СПб., 1996.

Джонс Терри. Эрейра Алан. Варвары против Рима. М., 2010.

Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии. М., 1996.

Грушевой А. Г. Иудеи и иудаизм в истории Римской республики и Римской империи. СПб., 2008.

Зелинский Ф. Ф. История античных религий. СПб., 2014.

Кареев Н. И. Монархии Древнего Востока и греко-римского мира. М., 2015.

Колосовская Ю. К. Рим и мир племён на Дунае I–IV вв. н. э. М., 2000.

Крист Карл. История времён римских императоров. Т. I, II. Ростов-на-Дону, 1997.

Кравчук А. Галерея римских императоров. Екатеринбург, 2011.

Культура Древнего Рима. Т. I, II. М., 1985.

Лебедев А. П. Эпоха гонений на христиан. М., 1994.

Мороз Евгений. Евреи и Рим. История за Стеной Плача. СПб., 2012.

Махлаюк Александр. Римские войны. Под знаком Марса. М., 2010.

Махлаюк Александр, Негин Андрей. Римские легионы. Самая полная иллюстрированная энциклопедия. М., 2018.

Макс Вебер. Аграрная история Древнего мира. М., 2001.

Моммзен Т. История Рима. Т. V, СПб., 1995.

Мэри Бирд. SPQR. История Древнего Рима. М., 2017.

Остерман Лев. Римская история в лицах. М., 1997.

Поль Гиро. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1995.

Ростовцев М. М. Общество и хозяйство Римской империи. СПб., 2000.

Ренан Э. Христианская церковь. Ярославль, 1991.

Саймон Бейкер. Древний Рим. Взлёт и падение империи. М., 2008.

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима. Полная история всех легионов Римской империи. М., 2013.

Перевалов С. М. Военное дело у аланов II в. н. э. (По трактатам Флавия Арриана «Диспозиция против аланов» и «Тактика»). – Историко-археологический альманах. Выпуск 2, Армавир-М., 1997.

Фёдорова Е. В. Императорский Рим в лицах. Ростов-на-Дону, 1998.

Хафнер Г. Выдающиеся портреты античности. М., 1984.

Циркин Ю. Б. Политическая история Римской империи. Том I, СПб., 2018.

Ян Ле Боэк. Римская армия эпохи ранней империи. М., 2001.

Applbaum Sh. Prolegomena to the Stady of the Second Jewich Revolt (A.D/132–135), Oxford, 1976.

Birley A. R. Hadrian. The Restless Emperor. London-New York, 1997.

Birley A. R. Roman Britain and the Roman Army: Collected Papers.

Kendal, UK: Wilson. 1953.

Dürr J. Die Reisen Des Kaisers Hadrian. Vienn, 1881.

Fraser T. E. Hadrian as Builder and Benefactor in the Western provinces. Oxford, 2006.

Grant M. The Jews of the Roman World. Harmondsworth: pengium. 1985.

Kähler H. Hadrian und seine Villa bei Tivoli. Berlin, 1950.

Korneman E. Kaiser Hadrian und der letzte große Historiker Roms. Leipzig, 1905.

Lacay R. H. The Equestrian Officials of Trajan and Hadrian: their Careers, with some notes on Hadrians Reforms. Princeton, 1917.

Lambert R. Beloved of God: the story of Hadrian and Antinous. London, 1964.

Perowne S. Hadrian. London, 1960.

Perret L. La titulature imperial d'Hadrien. Paris, 1929.

Smallwood M. The Jews under Roman Rule from Pompey to Diocletian. A Study in political relations. Leiden, 1981.

Speller Elisabeth. Following Hadrian a second century journey through the Roman Empire. London, 2003.

Starr C. G. Roman Imperial Navy. 31 BC-AD 324. New York, 1975.

Tales of Times Forgotten. Spencer Mc Daniel. 23 October, 2023. No, the Roman Emperor Hadrian Didn't invent Palestine. https://www.thearchaeologist.org/blog/hadrians-ambition-the-renaming-of-judea-to-palestine-and-the-suppression-of-jewish-identity

Vout C. Power and Eroticism in imperial Rome. Cambridge, 2009.

Weber W. Trajan und Hadrian. Leipzig, 1923.

Weber W. Untersuchungen zur Geschichte des Kaisers Hadrian.

Leipzig, 1907.

Willers D. Hadrians panellinisches Programm. Basel, 1990.

Yadin Y. Bar-Kokhba: The Rediscovery of the Legendary Hero of the Last Jewish Revolt Against Imperial Rome. London, 1971.

Примечания

1

Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. XIV, (1).

2

Страбон. География. V, 1, 8.

3

Саймон Бейкер. Древний Рим. Взлёт и падение империи. СПб, 2008, с. 306.

4

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. I (2). – Авторы жизнеописаний августов. (АЖА).

5

Джонс А. Х. М. Гибель античного мира. Ростов-на-Дону, 1997, с. 528.

6

Лев Остерман. Римская история в лицах. М., 1997, с. 585.

7

Светоний. Божественный Веспасиан. 4, (3).

8

Там же.

9

Тацит. История. II, 97.

10

Тацит. Диалог об ораторах. 28.

11

Поль Гиро. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1995, с. 83.

12

Там же, с. 85.

13

Там же.

14

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor. London-New York, 1997, p. 16.

15

Лев Остерман. Римская история в лицах, с. 586.

16

Поль Гиро. Частная и общественная жизнь римлян, с. 86.

17

Элий Спартиан. Адриан. I (5).

18

Элий Спартиан. Адриан. XVI (7).

19

Элий Спартиан. Адриан. XVII (5, 6).

20

Светоний. Калигула. 34, 2.

21

Там же. 53, 2.

22

Аверинцев С. С. Римский этап античной литературы. – Поэтика древнеримской литературы. М., 1989, с. 5–119.

23

Тритенко В. С. Авл Геллий и его книга. – Авл Геллий. Аттические ночи. Томск, 1993, с. 179.

24

Маяк И. Л. Римские древности по Авлу Геллию: история, право. М., 2015, с. 10.

25

Герман Хафнер. Выдающиеся портреты античности. М., 1984, с. 286.

26

Энний. Сатиры. 32–33.

27

Корнелий Непот. Из книги о римских историках. XXIV, 2.

28

Плутарх. Изречения царей и полководцев. 24–25.

29

Трухина Н. Н. Римское общество II–I вв. до н. э. – Корнелий Непот. Из книги о римских историках. Пер., коммент., статья Н. Н. Трухиной. М., 1992.

30

Корнелий Непот. Из книги о римских историках. XXIV, 3.

31

Элий Спартиан. Адриан. XIV (9).

32

Авл Геллий. Аттические ночи. Вступление. (12).

33

Поль Гиро. Частная и общественная жизнь римлян, с. 86.

34

Александр Кравчук. Галерея римских императоров. Екатеринбург, 2011, с. 279.

35

Поль Гиро. Частная и общественная жизнь римлян, с. 89.

36

Лев Остерман. Римская история в лицах, с. 586.

37

Элий Спартиан. Адриан. I (4).

38

Birley Anthony. Hadrian, pp. 21–26.

39

Ibidem.

40

Элий Спартиан. Адриан. XIV (10).

41

Birley Anthony. Hadrian, p. 26.

42

Ibidem, p. 32.

43

Светоний. Божественный Веспасиан. 1.

44

Там же.

45

Там же.

46

Там же. 1. (2).

47

Lattimore R. Portentsand Prophcies in Connection with the Emperor Vespasian. – Classical journal. 1934. Vol. 29, pp. 441–449.

48

Иосиф Флавий. Иудейская война. III, 8, 9.

49

Светоний. Божественный Веспасиан. 7. (2, 3).

50

Тацит. История. IV. 81.

51

Плиний Старший. Естественная история. 7, 2, 20.

52

Плутарх. Пирр. III.

53

Тацит. История. IV. 75.

54

Тацит. История. IV. 3.

55

Светоний. Божественный Веспасиан. 7. (2, 3).

56

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, СПб., 1996, с. 94.

57

Там же, с. 94–96.

58

Карл Крист. История времён римских императоров. Том 1. Ростов-на-Дону, 1997, с. 340.

59

Там же.

60

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 97.

61

Карл Крист. История времён римских императоров, с. 340.

62

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну. (65).

63

Дион Кассий. Римская история. LXVII, (3).

64

Светоний. Домициан. 13. (1).

65

Там же. 13. (2).

66

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 254.

67

Там же, с. 254–255.

68

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 34.

69

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 394.

70

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 31.

71

Александр Махлаюк, Андрей Негин. Римские легионы. Самая полная иллюстрированная энциклопедия. М., 2018, с. 94.

72

Стивен Дандо Коллинз. Легионы Рима. Полная история всех легионов Римской империи. М., 2013, с. 416.

73

Там же, с. 44.

74

Там же.

75

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну. 15; 81.

76

Тацит. Жизнеописание Юлия Агриколы. 5.

77

Голдсуорти А. Во имя Рима. М., 2006, с. 414.

78

Светоний. Домициан. 14. (I).

79

Дион Кассий. Римская история. LVII. 15 (1, 2).

80

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 255.

81

Там же, с. 255–256.

82

Светоний. Домициан. 23.

83

Тацит. Анналы. 3, 53.

84

Birley Authony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 29.

85

Элий Спартиан. Адриан. II (3).

86

Стивен Дандо Коллинз. Легионы Рима, с. 349.

87

Тацит. История. I. 79.

88

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 3 (4).

89

Элий Спартиан. Адриан. II (7).

90

Лев Остерман. Римская история в лицах, с. 588.

91

Вергилий. Энеида. 808 сл.

92

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 1 (2).

93

Там же, LXVIII, 2 (1–3).

94

Там же, LXVIII, 4 (2).

95

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 35.

96

Саймон Бейкер. Древний Рим. Взлёт и падение империи, с. 309.

97

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну. 83; Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. XLII.

98

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 7 (4); Элий Спартиан. Адриан. II (7); IV, 5.

99

Герман Хафнер. Выдающиеся портреты античности. 337 портретов в слове и образе. М., 1984, с. 213–214.

100

Элий Спартиан. Адриан. II (10).

101

Герман Хафнер. Выдающиеся портреты античности, с. 232.

102

Фёдорова Е. В. Императорский Рим в лицах. Ростов-на-Дону – Смоленск, 1997, с. 174.

103

Герман Хафнер. Выдающиеся портреты античности, с. 232.

104

Лев Остерман. Римская история в лицах, с. 588.

105

Элий Спартиан. Адриан. III (1).

106

Там же.

107

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну. (65).

108

Тацит. Анналы. I, 11.

109

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 7 (5).

110

Веллей Патеркул. Римская история. II, LIX, 4; Светоний. Божественный Юлий. 44 (3).

111

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 147.

112

Тацит. Жизнеописание Юлия Агриколы. 41.

113

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 413.

114

Там же, с. 414.

115

Колосовская Ю. К. Рим и мир племён на Дунае. М., 2002, с. 77.

116

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor, p. 46.

117

Колосовская Ю. К. Рим и мир племён на Дунае, с. 75.

118

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor. p. 46.

119

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 416.

120

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. III, (3).

121

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 415.

122

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 8. (1).

123

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 417.

124

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 8. (1).

125

Терри Джонс, Алан Эрейра. Варвары против Рима. М., 2010, с. 133; Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 418.

126

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 9. (1–2).

127

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 421.

128

Там же.

129

Там же.

130

Там же.

131

Florescu E. B. Monumentul de la Adamklissi: Tropaeum Traiani. Bucuresti, 1959.

132

Соколов Г. И. Римское искусство. – Культура Древнего Рима. Т. I, М. 1985, с. 393.

133

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 9. (3).

134

Там же.

135

Там же. LXVIII, 9. (4).

136

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 426.

137

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 9. (5–7).

138

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor, p. 47.

139

Тит Ливий. История Рима от основания города. II, 32, 33. (1–3).

140

Аппиан. Гражданские войны. I, 2.

141

Там же. I, 22.

142

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Гай Гракх. XXV (V).

143

Аппиан. Гражданские войны. I, 100.

144

Светоний. Божественный Юлий. 78 (2).

145

Там же. 77.

146

Светоний. Божественный Юлий. 79, (1).

147

Шифман И. Ш. Цезарь Август. Л., 1990, с. 96.

148

Кнабе Г. С. Рим Тита Ливия – образ, миф, история. – Тит Ливий, История Рима от основания города. Т-III, с. 611.

149

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. III, (4–5).

150

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor, p. 49.

151

Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. XIV, (2).

152

Бейкер Саймон. Древний Рим. Взлёт и падение империи, с. 303.

153

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. III (6).

154

Там же. III, (7).

155

Там же.

156

Терри Джонс, Алан Эрейра. Варвары против Рима, с. 140–141.

157

Tudor D. Istoria sclavajului in Dacia Romana. Bucuresti, 1957, р. 47.

158

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 424.

159

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. III, (8).

160

Дион Кассий. Римская история. LXVIII, 15 (1).

161

Там же. LXVIII, 10 (3).

162

Колосовская Ю. К. Рим и мир племён на Дунае, с. 100.

163

Там же.

164

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. III, (9).

165

Там же.

166

Там же. III. (10).

167

Там же.

168

Там же.

169

Там же. III. (11).

170

Лев Остерман. Римская история в лицах, с. 586.

171

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor, p. 63.

172

Князький И. О. Император Траян. СПб., 2016, с. 104.

173

Теодор Моммзен. История Рима. М., 2010, с. 239.

174

Князький И. О. Нерон. М., 2019, с. 282.

175

Карл Крист. История времён римских императоров. Т–2, с. 157–158.

176

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 4 (2).

177

Там же.

178

Полякова С. Греческая проза I–II веков н. э. – Поздняя греческая проза. М., 1961, с. 5.

179

Цит. по: Карл Крист. История времён римских императоров. Т–2, с. 158–159.

180

Дион Хрисостом. Борисфенитская речь, произнесённая Дионом на его родине. XXXVI, 9–10.

181

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor, р. 58–65.

182

Ibidem, р. 61.

183

Арриан. Поход Александра. М., 1997.

184

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor, p. 63.

185

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. III, (10).

186

Там же. III, (11).

187

Дион Кассий. Римская история. LXVIII. 7 (4).

188

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IV. (2).

189

Там же. IV. (3).

190

Дион Кассий. Римская история. LXVIII. 16 (2).

191

Аммиан Марцеллин. Римская история. XXIV, 3, 9.

192

Гиббон Э. История упадка и разрушения Римской империи. СПб., 1997, I–I, с. 54–55.

193

Плутарх. Цезарь. XI.

194

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IV. (1).

195

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor, p. 68.

196

Плутах. Красс. XVIII.

197

Там же. XXXIII.

198

Светоний. Нерон. 39. (1).

199

Фёдорова Е. В. Латинская эпиграфика. М., 1969, с. 277–278.

200

Фёдорова Е. В. Императорский Рим в лицах. Ростов-на-Дону, 1998, с. 104.

201

Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. Ч. 2. М., 1966, с. 237.

202

Светоний. Божественный Юлий. 44. (3).

203

Дьяконов М. М. Очерк истории Древнего Ирана. М., 1961, с. 227.

204

Guey J. Essai sur la Guerre Parthique de Trajan (114–117). Bibliotheque D'istos, II, 1987, p. 157.

205

Дион Кассий. Римская история. LXVIII. 24 (3)–26.

206

Там же. LXVIII. 30 (1).

207

Там же. LXVIII. 30 (3).

208

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. V. (4).

209

Дион Кассий. Римская история. LXVIII. 30. (2).

210

Там же. LXXIV. 9. (6).

211

Там же. LXXIV. 32. (1–2).

212

Евсевий Памфил. Церковная история. IV, 2.

213

Павел Орозий. История против язычников. VII, 12, 6–8.

214

Зелинский Ф. Ф. Римская империя. СПб., 1999, с. 273.

215

Дион Кассий. Римская история. LXIV. 31. (1–2).

216

Bennett J. Trajan: Optimus Princeps. A Life and Times. London-New York, 1997, p. 202.

217

Дион Кассий. Римская история. LXIV. 33. (3).

218

Фёдорова Е. В. Императорский Рим в лицах, с. 172.

219

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну. 83.

220

Дион Хрисостом. Речи. III. 119–122.

221

Герман Хафнер. Выдающиеся портреты античности. 337.

222

Дион Кассий. Римская история. LXVIII. 5. (5).

223

Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. XLII. (21).

224

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IV. (4).

225

Там же.

226

Фемистий. Речи. XVI, 205.

227

Аммиан Марцеллин. Римская история. XXIX, 5, 4.

228

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IV. (8).

229

Mireille Corbier. L'aerarium saturni et l'aerarium militare. Administration et prosopographie sénatoriale. – Rome: Française de Rome, 1974, p. 75.

230

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IV. (9).

231

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 75.

232

Дион Кассий. Римская история.

233

Elizabeth Speller, Following Hadrian: A Second – Century Journey through the Roman Empire, – London, 2003, p. 25.

234

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 1. (3).

235

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IV. (10).

236

Фёдорова Е. В. Императорский Рим в лицах, с. 174.

237

Карл Крист. История времён римских императоров. Том 1, с. 414.

238

Там же.

239

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 2. (1).

240

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IV. (6).

241

Там же. IV. (7).

242

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 77.

243

Ренан Э. Христианская церковь. Ярославль, 1991, с. 9.

244

Там же.

245

Фёдорова Е. В. Императорский Рим в лицах, с. 174.

246

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 396.

247

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. V. (1–2).

248

Там же.

249

Тацит. Анналы. I, 11.

250

Там же.

251

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. VI. (1).

252

Там же. VI. (2).

253

Там же.

254

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 2. (2).

255

Там же. LXIX. 2. (4).

256

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 396–397.

257

Светоний. Гальба. 16. (1).

258

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. V. (8).

259

Там же.

260

Там же. V. (9).

261

Там же. V. (10).

262

Там же. VI. (3).

263

Там же.

264

Колосовская Ю. К. Рим и мир племен на Дунае, с. 101.

265

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. VI. (6).

266

Колосовская Ю. К. Рим и мир племен на Дунае, с. 101.

267

Там же.

268

Там же.

269

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. VI. (8).

270

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor, p. 88.

271

Евтропий. Краткая история от основания Города. VIII. 6. 2.

272

Колосовская Ю. К. Рим и мир племен на Дунае, с. 107.

273

Там же.

274

Там же.

275

Там же, с. 196.

276

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 397.

277

Крист Карл. История времён римских императоров. Том 1, с. 418.

278

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IV. (10).

279

Крист Карл. История времён римских императоров. Том 1, с. 418.

280

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 397.

281

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 2. (5).

282

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. VII. (1–4).

283

Там же. IV. (3).

284

Крист Карл. История времён римских императоров. Том 1, с. 418.

285

Плиний Младший. Письма. V. 13 (6–8).

286

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor. p. 117.

287

Фёдорова Е. В. Императорский Рим в лицах. С. 176.

288

Фёдорова Е. В. Латинские надписи. М. 1976, с. 198.

289

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. VI. (5–12).

290

Там же. VIII. (3).

291

Кареев Н. И. Монархии Древнего Востока и греко-римского мира. М., 2015, с. 294.

292

Там же, с. 293.

293

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IX. (2).

294

Кареев Н. И. Монархии Древнего Востока и греко-римского мира. М., 2015, с. 294–295.

295

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. IX. (6).

296

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну. 84.

297

Кравчук Александр. Галерея римских императоров. Екатеринбург, 2011, с. 265.

298

Там же.

299

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. VIII. (7).

300

Там же. VIII. (5–6).

301

Там же. IX. (6).

302

Там же. IX. (7–8).

303

Там же. VIII. (1).

304

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 403.

305

Там же.

306

Там же.

307

Ковалёв С. И. История Рима. М. – СПб., 2006, с. 656.

308

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 404.

309

Там же, с. 406.

310

Ковалёв С. И. История Рима. М. – СПб., 2006, с. 656.

311

Светоний. Божественный Клавдий. 29. (2).

312

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 407.

313

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. VIII. (1).

314

Там же. XXI. (1).

315

Циркин Ю. Б. Политическая история Римской империи. Том I, СПб., 2018, с. 314.

316

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 7 (1).

317

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XXII. (11).

318

Там же. XX. (1).

319

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 6 (3).

320

Данте Алигьери. Божественная комедия. М., 1982, с. 254–255.

321

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. VIII. (8–10).

322

Тацит. Анналы. III. 65.

323

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 411.

324

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XXII. (8).

325

Кареев Н. И. Монархии Древнего Востока и греко-римского мира. М., 2015, с. 314.

326

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 412.

327

Там же.

328

Князький И. О. Калигула. М., 2009, с. 227–234.

329

Светоний. Домициан. 7. (2).

330

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 414.

331

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну. 88; 2–3.

332

Шалимов О. В. Образ идеального правителя в Древнем Риме. М., 2000, с. 141.

333

Там же, с. 140.

334

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XXI. (2–3).

335

Ковалёв С. И., Штаерман Е. В. Очерки истории Древнего Рима. М., 1956, с. 253.

336

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XVIII. (7–11).

337

Там же. XVIII. (3–6).

338

Там же. XVIII. (10).

339

Лев Остерман. Римская история в лицах, с. 600.

340

Там же, с. 599.

341

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 415.

342

Князький И. О. Император Диоклетиан и закат античного мира. СПб., 2010, с. 48.

343

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 420.

344

Там же.

345

Там же, с. 421.

346

Князький И. О. Император Диоклетиан и закат античного мира. СПб., 2010, с. 53.

347

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 422.

348

Циркин Ю. Б. Политическая история Римской империи. Том I, с. 313.

349

Там же.

350

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XXII. (13).

351

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 422.

352

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor. London-New York, 1997, p. 112.

353

Светоний. Тиберий. 59.

354

Князький И. О. Нерон, с. 30.

355

Крист Карл. История времён римских императоров. Том 1, с. 422.

356

Там же.

357

Там же.

358

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 9, 10 (1).

359

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. X, XI. (1–3).

360

Евтропий. Краткая история от основания Города. VIII. 7. 1.

361

Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. XIV, (4).

362

Там же. XIV, (5).

363

Князький И. О. Император Диоклетиан и закат античного мира, с. 67.

364

Генри Майкл Паркер. История легионов Рима. М., 2017, с. 128.

365

Там же, с. 129.

366

Там же.

367

Там же, с. 130–131.

368

Александр Махлаюк. Римские войны. Под знаком Марса. М., 2010, с. 78.

369

Там же.

370

Там же, с. 409.

371

Там же, с. 409–410.

372

Крист Карл. История времён римских императоров. Том 1, с. 424.

373

Там же, с. 421.

374

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XVI. (3).

375

Там же. XVI. (3–4).

376

Немировский А. Три малых римских историка. Приложения. Луций Анней Флор. М., 1996, с. 267–301.

377

Луций Анней Флор. Две книги эпитом римской истории обо всех вой нах за семьсот лет. I, 8.

378

Немировский А. Три малых римских историка, с. 283.

379

Луций Анней Флор. Две книги эпитом римской истории обо всех войнах за семьсот лет. I, 33, 7.

380

Немировский А. Три малых римских историка, с. 284.

381

Там же, с. 269.

382

Ростовцев М. И. Общество и хозяйство Римской империи. СПб., 2000, том I, с. 125.

383

Там же.

384

Моммзен Т. История Рима. СПб., 1995, Т. V, с. 90.

385

Там же, с. 110.

386

Генри Майкл Паркер. История легионов Рима, с. 128.

387

Гай Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне. IV. 20

388

Широкова Н. С. Римская Британия. Очерки истории и культуры. СПб., 2016, с. 13, 17.

389

Гай Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне. V. 12.

390

Там же. V. 13.

391

Широкова Н. С. Римская Британия, с. 34–35.

392

Светоний. Гай Калигула. 46.

393

Там же.

394

Широкова Н. С. Римская Британия, с. 63.; Oman Ch. England before the Norman Conquest. London. 1998, p. 53; Collingwood R. G., Myres J. N. L. Roman Britain and the English Settlements. Oxford, 1937, p. 75.

395

Dudley D. R., Webster G. The Rebellion of Boudicca. London, 1962, p. 61

396

Широкова Н. С. Римская Британия, с. 103.

397

Тацит. Анналы. XIV, 31, 2.

398

Дион Кассий. Римская история. LXII. 2 (2–4).

399

Тацит. Анналы. XIV, 32–33.

400

Там же. IV, 33.

401

Дион Кассий. Римская история. LXII. 7 (2–3).

402

Тацит. Анналы. XIV, 34.

403

Тацит. Жизнеописание Юлия Агриколы. 21.

404

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XI. (2).

405

Birley Anthony. Hadrian: the Restless emperor, p. 123–141.

406

Махлаюк А. В. Римские войны, с. 410.

407

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 131.

408

Там же.

409

Там же.

410

Там же.

411

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, р. 48.

412

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 137.

413

Широкова Н. С. Римская Британия, с. 313.

414

Там же.

415

Там же, с. 373.

416

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 132.

417

Поздняя греческая проза. М., 1961, с. 171–176.

418

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 137.

419

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 164–165.

420

Тацит. Анналы. IV. 32.

421

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 130.

422

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 165.

423

Там же, с. 462.

424

Генри Майкл Паркер. История легионов Рима, с. 129.

425

Широкова Н. С. Римская Британия, с. 323; Александр Махлаюк, Андрей Негин. Римские легионы. Самая полная иллюстрированная энциклопедия. М., 2018, с. 93.

426

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 274.

427

Там же, р. 288.

428

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 486–488.

429

Там же, с. 486–487.

430

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 132.

431

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 458; Генри Майкл Паркер. История легионов Рима, с. 130.

432

Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. XLII. (21).

433

Ростовцев М. И. Общество и хозяйство Римской империи. Том II, с. 77.

434

Там же, с. 78.

435

Князький И. О. Император Траян, с. 118.

436

Ростовцев М. И. Общество и хозяйство Римской империи. Том II, с. 80.

437

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 10 (3).

438

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XII. (2).

439

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 10 (3).

440

Там же.

441

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XI. (3).

442

Там же.

443

Там же. XI. (7).

444

Ростовцев М. И. Общество и хозяйство Римской империи. Том II, с. 82.

445

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XII. (4).

446

Там же.

447

Там же. XII. (5).

448

Birley Authony. Hadrian: the Restless Emperor, р. 150.

449

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 467.

450

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, р. 150.

451

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIV. (1).

452

Герман Хафнер. Выдающиеся портреты античности, с. 48.

453

Там же.

454

Плутарх. Пелопид. XVIII.

455

Там же.

456

Там же.

457

Там же.

458

Дион Хрисостом. Речи. VII. Эвбейская речь, или Охотник. 149–152.

459

Аврелий Виктор. О цезарях. XIV. (6).

460

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 11 (2).

461

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIV. (6).

462

Там же. XIV. (9).

463

Аврелий Виктор. О цезарях. XIV. (7).

464

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, р. 235–258.

465

Lamberti R. Beloned of God: The Story of Hadrian and Antinous. London, 1984; Voit C. Power and Erotism in Emperial Rome. Cambridge, 2009, об Адриане и Антиное, p. 52–136.

466

Фёдорова Е. В. Императорский Рим в лицах, с. 177.

467

Колосовская Ю. К. Рим и мир племён на Дунае, с. 189.

468

Там же, с. 196.

469

Там же.

470

Там же, с. 249.

471

Там же.

472

Александр Кравчук. Галерея римских императоров, с. 267.

473

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIII. (6).

474

Павсаний. Описание Эллады. I. V. 5.

475

Там же. I. XVIII. 6.

476

Там же. I. XX. 7.

477

Там же. I. XVIII. 9.

478

Карл Крист. История времён римских императоров. Т. I, с. 427.

479

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 185.

480

Ренан Э. Жизнь Иисуса. Апостолы. М. 1991, с. 560.

481

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 185.

482

Там же, с. 251.

483

Там же, с. 193.

484

Там же.

485

Павсаний. Описание Эллады. I. XLII. 5.

486

Там же. I. XLIV. 6.

487

Там же. II. III. 5.

488

Там же. II. XVII. 6.

489

Там же. VI. XIX. 12.

490

Там же. V. XII. 6.

491

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, р. 179–180.

492

Павсаний. Описание Эллады. IX. VII. 8.

493

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Агесилай. XXXV.

494

Павсаний. Описание Эллады. VIII. VIII. 12.

495

Там же. X. 1–2.

496

Там же.

497

Там же. X. 35, 4–6.

498

Там же.

499

Там же. VI. XVI. 4.

500

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 206.

501

Дион Кассий. Римская история. XLIX. 11 (1).

502

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIII. 1.

503

Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии. М., 1996, с. 44–45.

504

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Сулла. XII.

505

Там же. XXVI.

506

Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии, с. 46.

507

Зайцев А. И. Греческая религия и мифология. СПб., 2004, с. 133.

508

Гесиод. Теогония. 457–457.

509

Там же. 912.

510

Зайцев А. И. Греческая религия и мифология. СПб., 2004, с. 130.

511

Там же.

512

Там же. 133.

513

Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии, с. 198.

514

Там же, с. 202.

515

Фёдорова Е. В. Мифы и реальность Древней Греции. М., 2005, с. 232.

516

Там же.

517

Зайцев А. И. Греческая религия и мифология, с. 138.

518

Там же, с. 139.

519

Там же, с. 138.

520

Фёдорова Е. В. Мифы и реальность Древней Греции, с. 137.

521

Зайцев А. И. Греческая религия и мифология, с. 138.

522

Там же, с. 143.

523

Евангелие от Иоанна. 12, 24.

524

Зайцев А. И. Греческая религия и мифология, с. 143.

525

Одиссея. XI. 489–491.

526

Одиссея. IV. 384–386.

527

Одиссея. IV. 561–386.

528

Эпиктет. Беседы. III. 21, 13.

529

Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии, с. 36.

530

Там же, с. 187.

531

Фёдорова Е. В. Мифы и реальность Древней Греции, с. 276.

532

Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии, с. 189.

533

Там же, с. 196.

534

Там же, с. 197.

535

Там же, с. 198.

536

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIII. (2).

537

Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии, с. 202.

538

Там же, с. 202–203.

539

Павсаний. Описание Эллады. I, 37, 1.

540

Там же.

541

Там же. I, 37, 4.

542

Там же. I, 37, 3.

543

Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии, с. 208.

544

Там же, с. 210.

545

Там же, с. 218.

546

Там же.

547

Там же, с. 221.

548

Там же, с. 235.

549

Там же.

550

Там же, с. 237.

551

Там же, с. 31.

552

Там же.

553

Цитируется по: Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии, с. 34.

554

Там же. См. также: Зелинский Ф. Ф. История античных религий. СПб., 2014. Т. I, с. 200–201.

555

Зайцев А. И. Греческая религия и мифология, с. 139.

556

Там же, с. 142.

557

Там же, с. 140.

558

Дитер Лауэнштайн. Элевсинские мистерии, с. 187–272.

559

Габарашвили Г. Д. Особенности провинциальной политики императора Адриана. – Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки, 202, № 1, 2023, с. 52.

560

Ренан. Э. Христианская церковь, с. 27.

561

Мэри Бирд. SPQR. История Древнего Рима. М., 2017, с. 632.

562

Евсевий Памфил. Церковная история. II, 2; Павел Орозий. История против язычников. VII, 4, 5–7.

563

Евсевий Памфил. Церковная история. II, 14, 6; Павел Орозий. История против язычников. VII, 6, 1–2.

564

Князький И. О. Император Траян. СПб., 2016, с. 114.

565

Плиний Младший. Письма. Переписка с Траяном. 97.

566

Там же. 96.

567

Aube B. Histoire des Persécutions de l'Église jusqu' à la fin des Antonins. Paris, 1875, p. 226.

568

Павел Орозий. История против язычников. VII, 12, 3.

569

Ренан. Э. Христианская церковь, с. 10.

570

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XV. (10–11).

571

Там же. XVI. (8–9).

572

Там же. XVI. (9).

573

Лебедев А. П. Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом. М., 1994, с. 200.

574

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 183.

575

Евсевий Памфил. Церковная история. IV. 3. (1–3).

576

Орозий. История против язычников. VII. 7. 13. 1–2.

577

Евсевий Памфил. Церковная история. IV. 8. (6–7), 9 (1–3).

578

Крист Карл. История времён римских императоров. Т. II, с. 224.

579

Лебедев А. П. Эпоха гонений на христиан, с. 200.

580

Ренан Э. Христианская церковь, с. 28.

581

Там же.

582

Там же, с. 31.

583

Лебедев А. П. Эпоха гонений на христиан, с. 204–205.

584

Флавий Вописк. Фирм и Сатурнин. 8.

585

Лампридий. Александр Север. 13.

586

Ренан Э. Христианская церковь, с. 30.

587

Хафнер Герман. Выдающиеся портреты античности, с. 236.

588

Ренан Э. Христианская церковь, с. 30.

589

Лебедев А. П. Эпоха гонений на христиан, с. 208.

590

Евсевий Кесарийский. Церковная история. IV. 26. (10).

591

Лебедев А. П. Эпоха гонений на христиан, с. 208.

592

Там же.

593

Ренан Э. Христианская церковь, с. 31.

594

Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. XIV. (2).

595

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIII. (3).

596

Фёдорова Е. В. Императорский Рим в лицах, с. 177.

597

Фёдорова Е. В. Латинская эпиграфика. М., 1969, с. 203.

598

Соколов Г. И. Римское искусство. – Культура Древнего Рима. М. 1985, том I, с. 397.

599

Там же.

600

Там же.

601

Там же.

602

Там же.

603

Там же.

604

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 4, (3–5).

605

Александр Кравчук. Галерея римских императоров, с. 206.

606

Авл Геллий. Аттические ночи. XVIII (7). Перевод М. Л. Гаспарова.

607

Хафнер Герман. Выдающиеся портреты античности, с. 84.

608

Там же, с. 194.

609

Там же, с. 169, с. 223.

610

Тритенко Б. С. Авл Геллий и его книга. – Авл Геллий. Аттические ночи, с. 191–192.

611

Моммзен Т. Римская история. Т. V, с. 82.

612

Авл Геллий. Аттические ночи. XII. 1. 3; XVIII. 1.

613

Там же. XVI. 3. 1.

614

Маяк И. Л. Римские древности по Авлу Геллию: история, право, с. 42.

615

Авл Геллий. Аттические ночи. XIV. 2. 21, 26.

616

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 3 (6).

617

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XV. (12–13).

618

Ренан Э. Христианская церковь, с. 13.

619

Соколов Г. И. Римское искусство. – Культура Древнего Рима. Т. I, с. 397.

620

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIX. (10, 11).

621

Там же. XIX. (12).

622

Ренан Э. Христианская церковь, с. 22.

623

Там же, с. 13.

624

Там же.

625

Там же.

626

Там же, с. 14.

627

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XVI. (10).

628

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 3. (2, 3).

629

Светоний. Божественный Юлий. 80. (2).

630

Светоний. Тиберий. 16. (1).

631

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 422.

632

Там же.

633

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XXII. (13).

634

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 422.

635

Там же, с. 423.

636

Крист Карл. История времён римских императоров. Т. 1, с. 423.

637

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 424.

638

Князький И. О. Тиберий: третий цезарь, второй Август… СПб., 2012, с. 285.

639

Гримм Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. II, с. 424.

640

Циркин Ю. Б. Политическая история Римской империи. Т. I, с. 312.

641

Там же, с. 425.

642

Ян ле Боэк. Римская армия эпохи ранней Империи. М., 2009, с. 152.

643

Цицерон. Тускуланские беседы. II. 16. 37.

644

Ян ле Боэк. Римская армия эпохи ранней Империи, с. 153.

645

Там же.

646

Александр Махлаюк. Римские войны. Под знаком Марса, с. 409.

647

Голдсуорти А. Во имя Рима, с. 433.

648

Там же.

649

Там же.

650

Там же.

651

Цит. по: Голдсуорти А. Во имя Рима, с. 433.

652

Там же.

653

Цит. по Ян ле Боэк. Римская армия эпохи ранней Империи, с. 359.

654

Макс Вебер. Аграрная история Древнего мира. М., 2001, с. 446.

655

Александр Махлаюк. Римские войны. Под знаком Марса, с. 413.

656

Ростовцев М. И. Общество и хозяйство Римской империи. Т. I, с. 83.

657

Там же, с. 84.

658

Там же.

659

Там же.

660

Там же.

661

Там же, с. 85.

662

Там же, с. 86.

663

Там же.

664

Там же.

665

Там же.

666

Там же.

667

Дион Хрисостом. Эвбейская речь или охотник. VII. 5. (11, 12).

668

Ростовцев М. И. Общество и хозяйство Римской империи. Т. I, с. 86.

669

Там же, с. 82.

670

Там же.

671

Там же, с. 87.

672

Там же.

673

Там же, с. 87–88.

674

Там же, с. 82.

675

Дион Хрисостом. Эвбейская речь или охотник. VII. 34–37.

676

Там же. VII. 40.

677

Ростовцев М. И. Общество и хозяйство Римской империи. Т. I, с. 84.

678

Герман Хафнер. Выдающиеся портреты античности, с. 48, 242.

679

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XI. (7).

680

Там же. XI. (3).

681

Ренан. Э. Христианская церковь, с. 12.

682

Там же.

683

Там же.

684

Моммзен Т. История Рима. Т. V, с. 226.

685

Там же, с. 251.

686

Кекуле Р. К истории греческого искусства. – Павсаний. Описание Эллады. Т. I, М., 2010, Приложение II, с. 434–435.

687

Соколов Г. И. Римское искусство. – Культура Древнего Рима. I, с. 397.

688

Там же, с. 399.

689

Там же, с. 401.

690

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIII. (7).

691

Там же. XIII. (9).

692

Перевалов С. М. Аланский набег 136 г. н. э. в страны Закавказья: проблемные вопросы. – Античная цивилизация и варвары. М., 2006, с. 323.

693

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XXI. (13).

694

Там же. XXI. (14).

695

Там же. XIII. (10).

696

Там же. XX. (11).

697

Там же.

698

Там же.

699

Там же. XX. (7).

700

Иосиф Флавий. Иудейская война. VI. 9. 3.

701

Там же. VI. 9. 4.

702

Грушевой А. Г. Иудеи и иудаизм в истории Римской республики и Римской империи. СПб., 2008, с. 138.

703

Иосиф Флавий. Иудейская война. VI. 9. 3.

704

Иосиф Флавий. Иудейские древности. XII. 1. 1.

705

Шахермайр Ф. Александр Македонский. М., 1999, с. 217.

706

Иосиф Флавий. Иудейские древности. XII. 1. 1.

707

Готфрид Мюнклер. Империи. Логика господства над миром. От Древнего Рима до США. М., 2015, с. 243.

708

Там же, с. 245.

709

Там же.

710

Там же.

711

Там же, с. 337.

712

Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за стеной Плача. СПб., 2012, с. 17.

713

Грушевой А. Г. Иудеи и иудаизм в истории Римской республики и Римской империи, с. 83.

714

Там же, с. 103.

715

Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за стеной Плача, с. 46.

716

Там же.

717

Смолвуд Э. М. Евреи под властью Рима. – Евреи Римской империи в эпоху Талмуда (период Мишны – 70 – 220 гг. н. э.), Открытый университет, Израиль, 1999, с. 229.

718

Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за стеной Плача, с. 47.

719

Светоний. Тиберий. 26.

720

Там же.

721

Иосиф Флавий. Иудейские древности. XVIII. 3. 5.

722

Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за стеной Плача, с. 18.

723

Грушевой А. Г. Иудеи и иудаизм в истории Римской республики и Римской империи, с. 6.

724

Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за стеной Плача, с. 29.

725

Иосиф Флавий. Иудейские древности. XVIII. 7. 2.

726

Филон Александрийский. О посольстве к Гаю. 299–305 (38).

727

Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за стеной Плача, с. 31.

728

Светоний. Божественный Клавдий. 25. (4).

729

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. Т. II (1), Москва; Иерусалим. 2000, с. 113.

730

Иисус Христос в документах истории. Составление, статья и комментарии Б. Г. Деревенского. СПб., 2013, с. 86–87.

731

Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. Часть II. М., 1961, с. 257.

732

Лившиц Г. М. Классовая борьба в Иудее и восстания против Рима. Минск, 1957, с. 314.

733

Shurer E. Geschichte des Iudischen Volkes. Bd. I, Leipzig, 1901, s. 671.

734

Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за стеной Плача, с. 164.

735

Иосиф Флавий. Иудейская война. VII. 1. 1–2.

736

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 465.

737

Зелинский Ф. Ф. Римская империя, с. 280.

738

Цит. по Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 465.

739

Габарашвили Г. Д. Особенности провинциальной политики …, с. 53.

740

Ренан Э. Христианская церковь, с. 22.

741

Плутарх. Помпей. LXXVII.

742

Там же. LXXVIII.

743

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 11. (1).

744

Там же.

745

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIV. (4).

746

Там же. XVI. (5).

747

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 11. (2–3).

748

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XIV. (6).

749

Birley A. Hadrian: The Restless emperor, р. 235–258.

750

Зелинский Ф. Ф. Римская империя, с. 281.

751

Липинская Я., Марциняк М. Мифология Древнего Египта. М., 1983, с. 202.

752

Волков И. М. Древнеегипетский бог Себек. Петроград, 1917, с. 5.

753

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 11. (3).

754

Там же. LXIX. 11. (4).

755

Герман Хафнер. Выдающиеся портреты античности, с. 48.

756

Там же.

757

Ренан Э. Христианская церковь, с. 30.

758

Там же.

759

Фёдорова Е. В. Люди Древнего Египта. М., 2003, с. 45.

760

Там же.

761

Гесиод. Теогония, 984.

762

Фёдорова Е. В. Люди Древнего Египта, с. 45.

763

Там же, с. 46.

764

Фёдорова Е. В. Латинская эпиграфика. М., 1969, с. 213.

765

Там же, с. 214.

766

Александр Кравчук. Галерея римских императоров, с. 271.

767

Там же, с. 270.

768

Фёдорова Е. В. Люди Древнего Египта, с. 46.

769

Ростовцев М. И. Общество и хозяйство Римской империи. Т. I, с. 85.

770

Там же.

771

Александр Кравчук. Галерея римских императоров, с. 271.

772

Зелинский Ф. Ф. Римская империя, с. 284.

773

Готфрид Мюнклер. Империи. Логика господства над миром. От Древнего Рима до США, с. 243.

774

Зелинский Ф. Ф. Римская империя, с. 283.

775

Там же, с. 84.

776

Там же.

777

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 12. (1).

778

Грушевой А. Г. Иудеи и иудаизм в истории Римской республики и Римской империи, с. 136.

779

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 12. (2).

780

Там же. LXIX. 12. (3).

781

Там же. LXIX. 13. (1).

782

Там же.

783

Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LXIV–LXXХ, СПб., 2015, с. 137, примечание 77.

784

Грушевой А. Г. Иудеи и иудаизм в истории Римской республики и Римской империи, с. 140.

785

Новый Завет. Деяния святых Апостолов. 2, 5–13.

786

Грушевой А. Г. Иудеи и иудаизм в истории Римской республики и Римской империи, с. 141.

787

Там же, с. 138.

788

Амусин И. Д. Рукописи Мёртвого моря. М.—Л., 1960, с. 120.

789

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 467.

790

Евсевий Памфил. Церковная история. IV. 6 (2).

791

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 469.

792

Yadin Y. Bar-Kokhba: The Rediscovery of the legendary Hero of the Last Jewish Revolt against Imperial Rome. London, 1971, 13.

793

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 470.

794

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 13. (2).

795

Евсевий Памфил. Церковная история. IV. 6 (1).

796

Крист Карл. История времён римских императоров. I–I, с. 432.

797

Бейкер Саймон. Древний Рим. Взлёт и падение Империи, с. 303.

798

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 470.

799

Там же, с. 470–471.

800

Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за стеной Плача, с. 157.

801

Лившиц Г. М. Классовая борьба в Иудее и восстания против Рима, с. 320.

802

Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. II, с. 260.

803

Там же.

804

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 13. (3); 14 (1–3).

805

Birley Anthony. Hadrian: the Restless Emperor, p. 268.

806

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 471.

807

Там же, с. 471–472.

808

Там же, с 473–474.

809

Там же, с. 473.

810

Там же, с. 474.

811

Евсевий Памфил. Церковная история. IV. 6 (1–4).

812

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 474.

813

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 14 (3).

814

Геродот. История. I. 105; II. 104; III. 91; IV. 39; VI. 89.

815

Tales of Times Forgotten. Spencer Mc Daniel. 23 October, 2023. No, the Roman Emperor Hadrian Didn't invent Palestine.

816

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 15 (1).

817

Крюгер О. О. Арриан и его труд «Поход Александра» – Арриан. Поход Александра, с. 11.

818

Там же, с. 12–13.

819

Там же, с. 13.

820

Лысенко Н. Н. Военно-политическая история аланов. СПб., 2007, с. 392–396; Перевалов С. М. Аланский набег 136 г. н. э. в страны Закавказья: проблемные вопросы. – Античная цивилизация и варвары, с. 318–335; Его же: Тактические трактаты Флавия Арриана: Тактическое искусство; Диспозиция против аланов. М., 2010, с. 301–340; Стивен Дандо-Коллинз. Арриан против аланов. – Римские легионы, с. 475–486; Brannd D. Hadrian and Pharasmanec. – Klio. 1991. Bd. 73, p. 208–219; Bosworth D. Arrian and Alani. – Harvard Studies in Classical Philology. Cambridge (Mass.). Vol. 81, p. 217–255.

821

Крюгер О. О. Ариан и его труд «Поход Александра», с. 13.

822

Перевалов С. М. Аланский набег 136 г. в страны Закавказья: проблемные вопросы, с. 322.

823

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 475.

824

Перевалов С. М. Аланский набег 136 г. в страны Закавказья: проблемные вопросы, с. 333.

825

Там же.

826

Стивен Дандо-Коллинз. Легионы Рима, с. 476.

827

Там же, с. 478–479.

828

Там же, с. 479.

829

Там же, с. 481.

830

Там же, с. 483.

831

Фемистий. Речи. XXXIV. 8.

832

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XX. (7).

833

Там же. XX. (9–10).

834

Там же. XX. (11).

835

Там же.

836

Там же. XXI. (5).

837

Там же. XXIII. (1).

838

Там же. XXVI. (5).

839

Boissier G. Promenades archeologiques: Rome et Pompei. Paris, 1880. О Тибуртинской вилле: p. 203–207; русский перевод: Буассье Г. Археологические прогулки по Риму. Петроград, 1915; отрывок из книги Г. Буассье о Тибуре опубликован также в книге: Поль Гиро. Частная и общественная жизнь римлян, с. 172–177.

840

Цит. по Поль Гиро. Частная и общественная жизнь римлян, с. 173.

841

Там же.

842

Там же, с. 174.

843

Там же, с. 135.

844

Герман Хафнер. Выдающиеся портреты античности, с. 232.

845

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. XXIII. (9).

846

Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. XIV. (8).

847

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 20 (1).

848

Там же. LXIX. 19 (3).

849

Temporini H. Die Frauen am Hofe Trajans. Berlin-New York, 1978, s. 10–180.

850

Аврелий Виктор. Извлечения о жизни и нравах римских императоров. XIV. (8).

851

Дион Кассий. Римская история. LXIX. 20 (1).

852

Там же. LXIX. 22 (4).

Content

Игорь Князький
Император Адриан. Эллинофил на троне Рима

Глава I. Детство, Ludus, Shola

Глава II. Годы возмужания

Глава III. Шаги карьеры: всё выше и выше

Глава IV. В свите Траяна. Квестор, трибун, легат

Глава V. От претора до преемника

Глава VI.К симфонии сената и престола

Глава VII. Пешком по Империи

Глава VIII. Посвящённый в таинства

Глава IX. Адриан и христианство. Толерантный император

Глава X. Державные дела и новые странствия

Глава XI. Из Рима – в Египет. Трагедия на Ниле

Глава XII. Третья Иудейская и тактика против аланов

Глава XIII. Закат в Тибуре

Хронология

Рекомендуемая литература

Примечания