Александр Бубенников

Мать и сын, и временщики

1. Прощание с государем Василием

Занимаясь составлением духовной и «устроением земским», Василий ни разу не пригласил к себе супругу Елену. Отшучивался, что не хочет показаться в таком непотребном болезном виде перед красавицей-женой, мол, напугать не хочется раньше времени.

Желая утвердить душу свою сразу же после готовой духовной, государь тайно причастился. С помощью ближнего боярина Захарьина он встал со своего одра, где был несколько дней недвижим, принял от своего духовника светлые дары причастия, лег снова и распорядился – позвать к себе митрополита, братьев и всех нужных бояр.

Когда все собрались во дворце, возгласил государь торжественно с одра:

– Поручаю своего сына-наследника Ивана Господу Богу, деве Марии, Святым Угодникам и митрополиту Даниилу…

Бледное, обкуренное серой лицо Даниила, приняло скорбное выражение в знак полнейшего согласия с решением государя оставить престол за малолетним Иваном, рождение которого сопровождалось в Третьем Риме небывалой грозой.

Государю трудно было говорить. Он тяжело вздохнул и продолжил:

– …Отдавая сыну Ивану наследие моего славного делами отца Ивана Великого, надеюсь на совесть и честь моих братьев, Юрия и Андрея. Вы, братья мои, должны служить своему племяннику Ивану, исполняя крестные обеты, усердно в делах земских и ратных…

Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий наклонили головы и приложили правую руку к сердцу, показывая тем самым, что воля старшего брата-государя для них незыблемый закон совести.

– Да будет тишина в великой Московской державе… – возгласил государь. – …И да высится рука православных христиан над неверными…

Отпустив митрополита и братьев с прочими, Василий задержал подле себя только бояр из узкого круга опекунского совета. Долго молчал, собираясь с мыслями и крепчая духом, потом возвысил голос:

– Служите сыну моему Ивану, природному государю, как вы мне служили… Блюдите крепко – пусть царствует сын Иван над русской землей, да будет в его царстве правда… Не оставьте, бояре, моих соратников Бельских… Не оставьте князя Михаила Глинского, он мне самый ближний по родству с великой княгиней Еленой… Стойте все заедино, как братья, ревностные ко благу отечества…

Василий нашел взглядом Бельских и обратился к ним:

– А вы любезные соратники, усердствуйте вашему юному государю Ивану в правлении, и в войнах, и в мирских делах…

Бельские поклонились, но ничего в ответ не сказали. Тогда Василий устремил взгляд на Глинского и торжественно возгласил:

– А ты, князь Михаил, за моего сына-наследника Ивана и за жену мою, великую княгиню Елену должен охотно пролить всю кровь свою и даже в случае необходимости дать тело свое на раздробление…

Князь Глинский порывисто сделал шаг вперед и пообещал с присущей ему пылкостью и самозабвенностью излишней:

– И кровь пролью охотно и тело свое дам на раздробление ради природного государя Ивана Васильевича, первенца твоего!

– Верю, верю… Хватит… А теперь бояре оставьте меня с немногими советниками… – слабо отозвался государь, откинувшись после речи на подушки.

Отпустив всех бояр, оставив при себе «немногих – Захарьина, Глинского и Шигону, Василий дал им последние наставления насчет супруги Елены. Как ей без него, государя и мужа быть, и как к ней боярам ходить! Василий предусмотрел даже процедуру сношений между боярской Думой и вдовствующей великой княгиней – все под надзором опекунского совета, точнее ведущей тройки «немногих». Объяснение с супругой и детьми – чтобы те не напугались за несколько раз общения – Василий откладывал до самой последней минуты, причем свидание должно быть только один раз, единственным и последним. «В последний раз, если чем и напугаю, то уже не буду совестью мучиться, раз дано скоро отмучиться» – так решил в своих думах государь, изнемогая телом и духом все более и более.

Призвав к себе только Глинского и Захарьина, нескольких ближних детей боярских и двух врачей Николая и Феофила, отвратно чувствовавший себя Василий потребовал, чтобы ему дали каких-либо специальных лекарств с морфием и впустили в рану чего-нибудь крепкого и успокаивающего, ибо она под конец еще сильней гнила и смердела.

– Можно ли исцелить меня уже в таком виде? – спросил он у врача Николая. – Можно ли надеяться на силу лекарств?

– Государь, лекарства ты уже испробовал… – ответил врач, посмотрев в сторону Глинского и Захарьина. – Даже тогда, когда я не рекомендовал их принимать…

Глинский и Захарьин покраснели и хотели что-то возразить, но Василий жестом прервал их готовые пролиться речи.

– Дайте высказаться врачу Николаю, который знает обо мне все – далеко или близко я от Бога в своем плачевном состоянии.

Врач опустил глаза и тихо ответил:

– Государь я всегда знал о твоей большой милости ко мне… И сейчас знаю… Для меня особо важно, что ты мне полностью доверял и доверяешь поныне… Я догадался о том, что ты принимал лекарства втайне от меня… – Булев задержал недовольный взгляд на Глинском, Захарьине, но сдержался от обвинений, которые клокотали у него в горле. – Лекарства те не помогли… И новые, боюсь, уже не помогут… Был один, всего один малейший шанс, довериться одним… Сам знаешь кому, государь, слушая подсказку неба… – Николай посмотрел с преданностью невыносимой на Василия, и тот понимающе кивнул головой. И врач произнес с огромным душевным надрывом. – …Но сейчас уже не подсказки неба надо внимать, а гласу Господа… Если бы от меня, врача твоего, что-то зависело, если бы что-либо было возможно, я бы искалечил свое собственное тело, чтобы помочь тебе, государь… Но я не знаю никаких лекарств для тебя, кроме Господней помощи!

– Погоди, Николай, нельзя так… – обратился к врачу с белым, как полотно, лицом Глинский. – Подожди, ведь еще что-то можно сделать…

– Ну, нельзя же отказывать в последней просьбе государю… – вторил Захарьин. – …Может обождавши денек, когда тебе немного полегчает, пустить бы в рану чего крепкого, меда стоялого, водки… Может, то успокоит, а то и оживит…

Николай с еле сдерживаемой яростью поглядел сначала на Глинского, потом на Захарьина и сказал:

– Если не помогли, а скорее навредили ваши тайные лекарства в Волоке, зачем вы требуете нового вреда… – И со слезами на глазах обратился к Василию. – …Государь, прости меня, грешного и слабого… Не умею я воскрешать из мертвых – я не Господь Бог…

Глинский и Захарьин снова что-то хотели сказать резкое, оправдываясь или обвиняя в бездеятельности врача, но Василий снова легким жестом руки прекратил возможные препирательства у одра. Василий первым из всех вслед за Николаем Булевым осознал, что он находится на пороге жизни и смерти, что скоро, может через час-другой столкнется с надвигающейся неминучей смертью, отвратить которую уже нельзя ни молитвами, ни звездными подсказками – поздно…

Василий из последних сил приподнялся на одре и сказал, обращаясь ко всем, окружившим его:

– Братья мои, Николай был прав, когда он назвал мою болезнь неизлечимой…

Василий вспомнил про слова царевича Дмитрия-внука в приснившемся ему сне, про копье небесного воина Георгия, рожденного проклятьем Соломонии, про грехи свои смертные и тяжкие, и призвал к слуху бояр и детей боярских.

– …Теперь мне больше надо думать не о спасении моей гниющей плоти, а о том, как спасти мою душу… Братья, слушайте меня: я уже не ваш… Простите меня Христа ради… Да исполнится воля Божья!.. Да будет имя Господне благословенно отныне и на века!..

Услышав такие слова, ближние дети боярские горько заплакали, но они не хотели расстроить своими слезами государя и вышли вон. За ними также в слезах вышли Глинский, Захарьин, Николай, Филофей. За дверями многие из вышедших от государя пали на землю в бурных рыданиях, забились от жалости к умирающему в конвульсиях…

– Божья воля – что для государей, что для простолюдинов едина… – прошелестел одними губами Захарьин.

– Знамо дело… – ответил Глинский, мысли которого были уже не об умирающем государе, о живых – племяннице, внуке.

Сие случилось 3 декабря 1533 года… Сначала, почувствовав, что последние силы покидают его, Василий пригласил к себе, к своему смертному одру игумена Троицкого Иосафа. Когда тот тихо приблизился к нему, Василий сказал:

– Святой отец, Отче! Молись за государство мое, за сына моего и за бедную мать его! У вас в Троице я крестил Ивана, отдал его в руки Угоднику Сергию, клал на гроб Святого Чудотворца… Поручаю вам особенно – молитесь о младенце-государе!.. Прошу, святой отец не выезжать и Москвы, но молиться… Уже не о старом государе Василии, а о младенце-государе Иване…

Пригласил государь ближних советников из опекунского совета, снова, пользуясь слабыми остатками жизненных сил, наставлял насчет нового правления, отношений бояр с великой княгиней. Все отметили, что государь, несмотря на плохое – хуже некуда! – самочувствие, демонстрирует завидное хладнокровие, рассудительность и особую заботливость о судьбе оставляемой державы, судьбе своего семейства. Василий захотел сначала увидеть братьев.

Пришедшие братья Юрий и Андрей стали умолять Василия подкрепиться. Тот без улыбки отозвался на их просьбу:

– Ничего, не волнуйтесь, на том свете подкреплюсь… – и добавил изменившимся голосом. – Смерть чую предо мною… Желаю благословить сына, видеть супругу, проститься с ней… – Василий прикрыл глаза, о чем-то глубоко задумавшись, и тут же сделал решительный протестующий жест рукой. – Нет, не надо!.. Боюсь ее горести… Боюсь, что мой болезный вид устрашит младенца…

Советники и братья почувствовали, что государю осталось жить считанные часы и стали склонять Василия послать за великой княгиней и благословить ее и сына-наследника на правление. За Еленой пошли брат Андрей и Михаил Глинский.

Государь возложил на себя крест святого Петра, первого московского митрополита, и захотел прежде всего увидеть сына Ивана. Государь мучился – вдруг младенец расплачется, испугавшись его непотребного вида… Но младенец Иван, которого нес на руках родной брат Елены, Иван Глинский, был тих и не по годам серьезен.

Василий дождался, когда приблизится с его сыном на руках Иван Глинский и сказал трехлетнему наследнику:

– Да будет на тебе милость Божья и на детях твоих! Как святой Петр митрополит благословил сим крестом нашего прародителя, великого князя Ивана Данииловича, так им благословляю тебя, сына моего Ивана…

Потом Василий обратился к боярыне Агриппине, мамке Ивана, жене боярина Василия Андреевича Челяднина:

– Неусыпно береги, Агриппина, наследника моего, державного питомца Ивана…

С этими словами государь, пораженный спокойствием и величием не по годам младенца, приказал его унести, слыша за дверями плач и стенания своей супруги. Настал миг еще более тяжелого испытания – миг последнего свидания с Еленой.

Брат государя, князь Андрей Старицкий и боярыня Елена Челяднина, жена воеводы и боярина Ивана Андреевича Челяднина, вели к одру государя под руки супругу Елену. Что-то окончательно дрогнуло в сердце Василия при виде рыдающей, вопящей в голос, отчаявшейся супруги. Были какие-то лишенные смысла государевы слова успокоения, что ему вроде как лучше и боли отпускают. Наконец, Василий, призвав все свое самообладание, обратился к мятущейся Елене так, как он всегда обращался к своей возлюбленной:

– Милая моя, любимая, молю тебя, успокойся… Не надрывай себе и мне душу, любовь моя…

Ошалелые ближние бояре даже в мыслях не могли вообразить такое, как нежно обращается государь со своей супругой. Потому втянули головы в плечи, ожидая, пока Елена успокоится. И действительно, та справилась со своими бурными рыданиями и бросилась к одру с главным вопросом:

– Государь мой, князь великий! На кого меня оставляешь и кому, государь, поручаешь бедную супругу и детей своих?

Василий не мог выдержать слез на лице супруги и ответил кратко:

– Сын Иван будет государем, я его благословил великим княжением. А тебе, следуя обыкновению наших отцов и дедов, я назначил в своей духовной грамоте особенное достояние… Только не плачь, не убивайся, молю тебя…

Елена, утирая слезы, решилась на просьбу к супругу, в значении и полезности которой она еще недавно сомневалась – но решилась, наконец.

– Государь, благослови нашего второго сына Юрия…

Василий недоуменно покачал головой – он словно забыл о существовании своего второго сына… Исполняя желание супруги, он велел принести и меньшего крохотного сына-грудничка, благословил того крестом и равнодушно произнес не вяжущиеся с торжественной процедурой крестного благословения холодные слова:

– Ты тоже, сын Юрий не забыт в духовной…

Василий хотел сказать Елене, что он перед скорой смертью назначил ему в вотчину Углич, Мологу, Бежецк, Калугу, Малоярославец, Медынь и Мещовск, но уже не желал распыляться на мало существенные для него детали. Словно с высоты небесной сошло на государя интуитивное холодное равнодушие к судьбе второго их с Еленой сына, ибо будет он, несмотря на внешне здоровый, благостный вид», «без ума и без памяти, и бессловесен»; и по этой причине не вправе претендовать на престол как возможный наследник. Не хотел он раньше времени огорчать несчастную мать, которая и так потрясена болезнью и скорой кончиной супругой, своим тяжелым положением «правительницы» без каких-либо властных полномочий при младенце-государе. Василий сам удивился своему неподдельному равнодушию к этому Юрию-Георгию, после смертельного укола копьем небесного Георгия, – он воистину думал только о своем первенце Иване, не оставляя места в мыслях его меньшему, как бы лишнему брату, бессловесному князю Углицкому…

Прощание с Еленой было душераздирающим… Все плакали навзрыд – Елена, стоящие у одра. Только глаза умирающего государя были сухи. Он закрыл глаза и спокойно рассуждал о доле вдов великих князей, о сложившихся московских традициях в роду Ивана Данииловича Калиты, Дмитрия Ивановича Донского, Ивана Васильевича Великого. Хоть он и назвал в духовной Елену Глинскую «правительницей при сыне-престолонаследнике Иване», но согласно московским традициям вдовы государей «по достоянию» получали вдовий прожиточный удел, но их никто всерьез не видел в роли правительниц. Не назначали раньше даже вдов правительницами. Вековые московские традиции не допускали участия женщин в делах правления государством. Василий, первый строитель Третьего Рима, первым отступил от этого незыблемого правила: из-за малолетнего наследника он не назвал супругу правительницей, но позволил править его именем до исполнения Ивану пятнадцати лет.

«Обстоятельства вынудили, скорая смерть моя безжалостная… – подумал государь с закрытыми глазами. – Смерть моя всем распорядится по своему… Как только все устроится?.. До пятнадцати лет Ивана ой сколько воды утечет… Дотянет ли Елена двенадцать годков «правительницей» при сыне-государе?.. Дай Бог… А если не даст, то что тогда?..»

Василий открыл глаза и увидел, что бурно рыдающая Елена не желает удалиться от смертного одра. Ее не могли оттащить от него, ибо она упиралась и голосила… «Неужто что худое чувствует после моей смерти?» – подумал Василий и холодно равнодушным, усталым голосом приказал вывести Елену Глинскую… Его распоряжение выполнили беспрекословно, почувствовав в словах умирающего государя уже неземную власть, а небесную, надвременную.

«Я заплатил последнюю дань миру, мирским делам, государевым, семейным – пора подумать о душе, о Боге… Мантия монашеская многое изглаживает, почти что все или все – как говорил царевич Дмитрий…» – умирающий государь думал уже о мантии, о своих старых распоряжениях своему духовнику Алексию, о своих новых последних… Только выполнят или нет его последние распоряжения, или уже поздно их отдавать?..

Перевернули его представление о смерти и грехах человеческие слова царевича Дмитрия о мантии иноческой. Долго размышлял государь тягостными ночами, сгорая от болезненного жара в своем сельце под Волоком, потом в самом Волоке о таинственных православных канонах посвящения в монахи. В этом акте было нечто от божественного и человеческого всепрощения, ибо в момент пострига прощаются все прежние грехи в прошлой жизни, а принявший душой и сердцем монашескую мантию отныне отвечает перед Богом лишь за новые грехи, совершенные уже после пострига… А какие могут быть новые грехи, когда нет сил на последнее дыхание?..

Еще находясь в Волоке – под влиянием своего разговора во сне с племянником он не раз обращался к своему духовнику, протоирею Алексию и любимому старцу Мисаилу со следующими словами: «Не предавайте меня земле в белой одежде! Не останусь в мире, даже если и выздоровею!». Те его не отговаривали, но и не торопили: «Всему свой черед. Как будет угодно Господу, так и будет…»

Простившись с супругой, Василий велел Алексию и Мисаилу принести иноческую ризу и позвать игумена Кирилловской обители, о которой он грезил, мечтая о своем постриге именно там. Но того не было на месте, послали за Иосафом Троицким и за образами Владимирской Богоматери и св. Николая… Но время поджимало. Василий попросил своего верного дворецкого Шигону, чтобы протопоп Алексий принес Запасные Дары, чтобы дать их в самый последний момент, когда душа разлучается с телом.

Наказал духовнику, словно сомневался в его возможностях:

– Будь предо мною… Не упусти, Христа ради, миг отрыва души от тела моего бренного…

Как начали читать канон на исход души, он на мгновение забылся… А мгновение забытья Василию вечностью показалось. Рассказал он о странном видении иконы Великомученицы Екатерины, которую только увидел и сказал:

– Государыня великая Екатерина! Пора царствовать!

И принял Василий икону Великомученицы Екатерины и с любовью приложился к ней, коснувшись нежно правой рукой иконы, потому что очень сильно болела рука, и была до того недвижима. Мощи Святой Екатерины принесли государю. Протопоп Алексий все же торопился – хотел тут же дать государю Святые Дары, но Василий с блаженной улыбкой остановил того.

– …Видишь сам, что лежу больной, разбитый, но пока еще в своем разуме… Не торопись, святой отец… Сам же говорил – всему свой черед, как будет угодно Богу, так и будет…

Прослезился от этих слов укора Алексий, прошептал горячо:

– Прости, прости, государь…

Возле духовника стоял государев стряпчий Федор Кучецкий, бывший свидетелем кончины Ивана Великого. Василий поднял на него глаза и вид стряпчего Федора напомнил государю мысленно о смерти его отца, Ивана Великого – «Как родитель умирал тихо, так и я умираю… только мне надобно успеть мантию иноческую принять, чтобы грехи все изгладить… а новых я уже совершить не успею… другие пусть совершают и каются за содеянное…».

Он позвал ближнего боярина Михаила Воронцова и брата Юрия, чтобы с ними проститься; обнял на прощание сначала боярина. А перед прощанием с Юрием обратился к нему:

– Помнишь ли, брат, преставление нашего родителя?.. Я так же тихо умираю… Только родитель никакой просьбы перед тем, как его душа отлетела, не высказал, а у меня такая последняя просьба есть… Пусть постригут меня немедленно… Хочу умереть безгрешным иноком…

Митрополит Даниил, все бояре-душеприказчики поддержали государя в его последнем желании – постричься. Но братья Андрей, Юрий, Михаил Воронцов стали отговаривать государя тем, что его далекие и близкие предки – великие князья – заслужили царствие Небесное и без пострига: и Владимир Святой отказался уйти монахом, и Дмитрий Донской ушел мирянином…

Зашумели, заспорили, а Василий молился и крестился правой рукой, пока та не отказала ему. Он уже взглядом затуманенным молил о свершении священного обряда монашеского пострига, против которого выступили братья Андрей, Юрий, ближний боярин… Василий с надеждой глядел меркнущим взглядом на образ Богоматери, целовал простыню, не понимая, что это еще не иноческая мантия… Ему отказали уже служить язык, правая рука…

Тогда митрополит с гневным серым лицом взял монашескую ризу и решительно передал ее игумену Иосафу для свершения обряда пострижения. Князь Андрей Старицкий и боярин Воронцов хотели силой вырвать ее из рук игумена…

И тогда пропахший серой митрополит с искаженным от праведного гнева лицом, обращаясь к братьям государя Андрею, Юрию и к боярину Михаилу Воронцову, произнес воистину ужасные слова перед кончиной Василия Ивановича, желающего получить монашескую мантию для покрытия своих грехов, но лишенного этой возможности из-за яростного сопротивления троих:

– Не благословляю вас – ни в сей век, ни в будущий век!.. Никто не отнимет у меня души его!..

Все инстинктивно отвернулись от гневливого Даниила… Не имел он права в такие минуты кого-то проклинать – сам митрополит совершил тяжкий грех… Кто-то непонимающе, а то и с презрением отвернулся от братьев, устроивших бузу у смертного одра. А кто-то с сожалением покачивал головой, понимая братские претензии к государю: после пострижения в случае чудесного выздоровления Василий уже не смог бы претендовать на престол. Братья с боярином Михаилом словно забыли, что присутствуют при прощании с государем, а не ритуалом освобождения трона, когда можно в силу неведомых причин после освобождения его еще вернуться или не вернуться – и тем самым что-то нарушить в их планах. Кому-то было стыдно за великокняжеский род государев, а кому-то, как представителям самых сильных боярских кланов Шуйских и Захарьиных было просто наплевать на суету у смертного одра – быстрее бы все окончилось, расчистилось для их новых интриг и подвижек на пути их родов к желанному престолу…

Тогда еще никто толком не понял суть обращенного к протестующим против пострига государя предсмертного проклятия митрополита, но Андрей Старицкий и Михаил Воронцов поникли духом и отошли в сторону, в беспомощных слезах закрыл голову руками Юрий Дмитровский. То было митрополичье проклятие не только им, грешным, но и новым их родным поколениям, еще безгрешным, еще не родившимся… Да и митрополит почувствовал, что переборщил со своим проклятьем – себе во вред, на собственную голову… Но было поздно уже… Пора было постригать почти потерявшего сознание, отходящего государя Василия Ивановича…

Митрополит Даниил, надев епитрахиль на игумена Иосафа Троицкого, самолично постриг государя, получившего новое монашеское имя Варлаама. Спешили, ибо отходил он… Второпях забыли обрядить нового инока в монашескую ризу, которую вырывали из рук потрясенного игумена Иосафа; келарь Троицкий Серапион вынужден был дать свою. Находящийся в полубессознательном состоянии государь превратился в монаха Варлаама. Наконец, схиму ангельскую вместе с Евангелием возложили на отходящего, у которого правая рука уже давно отказала. Подняв безвольную руку, крестил ею умирающего, на последнем издыхании господина, стоявший рядом, верный до конца ему слуга Шигона…

Всеобщее молчание перед кончиной Василия-Варлаама продолжалось недолго. Замерший у смертного одра Шигона первым воскликнул: «Наш государь скончался» и все дружно зарыдали.

Лицо Василия-Варлаама просветлилось, и смердящий запах из раны государя наполнился благоуханием ладана от инока новопреставленного…

2. Первые интриги и заключения

После смерти Василия прошла всего неделя, а в его недостроенном Третьем Риме, государстве уже вспыхнули первые раздоры, которых он так опасался, лежа не смертном одре. Князь Юрий Дмитровский, зная нелюбовь всех князей Шуйских к пришельцам Глинским, захотел прощупать их в надежде расколоть опекунский совет и использовать их борьбе за престол. Юрий давно был наслышан об угрюмости и нелюдимости главы этого знатного рода, Василия Шуйского-Немого, ненавидящего любые формы предательства. Недаром в бытность наместником государя в Смоленске он жестоко наказал многих местных изменников, присягнувших Москве, получивших знатные подарки от государя, но решивших в трудный час переметнуться на сторону Литвы к королю – повесил изменников в подаренных одеждах на стенах крепости. Конечно, такого не склонишь на свою сторону через неделю после смерти своего брата-государя.

Но ведь можно было на Василия Немого воздействовать через его ближайших родственников Андрея Михайловича Шуйского и Бориса Ивановича Горбатого-Шуйского, с которым у Юрия сложились неплохие отношения. Собственно, Юрию больше был нужен князь Борис Горбатый, которого уважали за воинские успехи во всем государстве, но выйти на него и далее на Василия Немого Юрию проще было через Андрея Шуйского. Попытался князь Дмитровский перетащить к себе на службу сначала Андрея Шуйского, а потом, если можно, и князя Горбатого, чтобы использовать их в своих корыстных престольных целях.

Чуть ли не на другой день после смерти брата послал Юрий своего доверенного дьяка Третьяка Тишкова к Андрею Шуйскому с предложением переходить служить ему. Догадался Андрей Шуйский, почему через него, через выгодное предложение пойти служить «на повышение» в Дмитров, дядя малолетнего государя Ивана хочет досадить правительнице Елене Глинской. Причины на то были: в 1530 году воевода Горбатый решительно не одобрял развода Василия с Соломонией, следовательно, он был и против брака-блуда с Еленой. Более того, он из-за этого попал под короткую опалу Василия, но был вскоре прощен, некоторое время значится в числе прощенных опальных и дожидался приказа государя идти в военный поход. После прощения Василия воевода Горбатый-Шуйский попал даже в числе ближних бояр, к которым умирающий государь обратился со своей последней волей, и вошел в состав верховной думы, учрежденной на время малолетства Ивана.

Вряд ли Юрий Дмитровский думал, что после встречи с дьяком Третьяком Андрей Шуйский тут же побежит к брату-воеводе Горбатому – мол, как быть и что делать, когда Юрий решил копать против Елены Глинской и сына ее? Князь Андрей очень сильно удивился неожиданному предложению перейти на службу в Дмитров и решил посоветоваться со своим братом боярином и одним из самых видных воевод того времени Борисом Горбатым. Тому ведь тоже князь Андрей собирался сделать аналогичное предложение, великолепно зная его блестящий послужной список. Князь Борис в 1514 году участвовал во взятии Смоленска, в 1524 году опустошал Казанскую землю и поставил город при устье Суры – Васильсурск, был наместником в Новгороде и Пскове, участвовал в походе на Литву, которая опустошена была до самой Вильны.

Князь Андрей подробно рассказал брату Борису о предложении Юрия Дмитровского перейти им обоим к нему на службу, но опытный бесхитростный воевода смекнул все мигом.

– Он же крест целовал на верность племяннику Ивану… – сказал Горбатый. – А через день решился на уговор тебя да и меня – за компанию – к отъезду… Скажи, честно, брат, ты хочешь к нему ехать…

– А почему бы и нет…

– Но неужели ты не понимаешь, что Юрий затеял все это неспроста… Чую, он хочет тебя, брат, да и меня использовать против младенца-государя, против его матери… Не нравится, мне все это, Андрей… Все это попахивает изменой…

– Тогда придется, брат Борис посмотреть тебе на все это с другой стороны – а разве сам род Глинских, особенно через изменника Михаила Глинского, не пахнет изменой? Или ты позабыл, как он под Смоленском изменил государю? А как изменил до этого королю Сигизмунду, перебежав из Литвы в Москву – тоже позабыл?..

– Ничего я не позабыл про измены Глинского – только ты хочешь на старости лет из своего брата изменника сделать… – сокрушенно мотая головой, сказал Борис Горбатый. – И не по душе мне, что первые волнения в государстве пошли буквально на следующий день после кончины государя… Что же дальше будет?..

– Ну, что ж, брат иди донеси на меня тому же Михаилу Глинскому и его племяннице, что правит страной именем сына… Сделай большое дело в раскрытии государственной измены своего брата Андрея Шуйского и Юрия Дмитровского… Поспеши, отблагодарить в Москве не успеют вовремя…

– Напрасно ты так со мной, брат Андрей… Болен я серьезно… Не до беготни в Москву, да и не до отъездов в Дмитров… Век свой достойно хочу прожить и спокойно умереть честным человеком…

– Значит, не поедешь доносить на брата и Юрию Дмитровского?.

– Выходит, нет… Одумайся, брат Андрей, неужели не видишь, что твоя измена государю-младенцу на с следующий день после смерти его отца может оказаться страшней и гнуснее измены Михаила Глинского… Прощай, брат.

– Спасибо и на том, что хоть еще братом меня называешь… – зло бросил при тягостном прощании Андрей Шуйский.

На том и расстались брат с братом еще не врагами, но уже не друзьями…

Ведь оба оказались втянутыми в интригу возведения на престол Юрия Дмитровского, решившего в своих честолюбивых планах опереться на род Шуйских. Правда, дальше разговоров дело не пошло. Но Андрей Шуйский, напуганный резким отпором брата Бориса и отповедью по поводу первой гнусной измены после смерти государя Василия, своей неосторожностью, которой могли воспользоваться и дьяк Третьяк Тишков с Юрием Дмитровским, да и брат Борис Горбатый, чтобы заслужить расположение Елены Глинской и ее дяди, решил первым нанести упреждающий удар.

Андрей Шуйский решился прибегнуть к бесстыдной лжи и оговору собственного брата Бориса: он, минуя опекунский совет, предстал перед правительницей Еленой и объявил ей, что князь Юрий Дмитровский тайно подговаривает знатных князей и бояр отъехать к нему в Дмитров, чтобы оттуда бросить свои претензии на престол. Причем первым делом Юрий обратился к нему и его брату Борису Горбатого, готового сразу же отъехать к нему и принять участие в свержении юного государя Ивана и возведении на престол его дяди.

Опекунский совет отреагировал немедленно: князь Горбатый был срочно вызван в Москву. Тот, совершенно больной и разбитый прибыл в столицу и оправдался перед советом и лично перед Еленой Глинской. Рассказал, все, как есть – не хитрил, не лукавил ни капельки.

– Думали, что раз воевода Горбатый когда-то был против развода государя Василия с Соломонией, которую всегда искренне уважал, значит он всегда готов ополчиться против второй супруги и его сына… А как я могу государю-младенцу изменить, если ему крест целовал? Государь Василий мне все простил, и я ему свою опалу простил… Не было у нас раздора, великая княгиня, перед смертью Василия Ивановича – верен я ему был до конца и сыну ему буду верен до конца тоже, до последнего вздоха… А чую, что последний вздох скоро будет, поэтому и спешил в Москву, чтобы перед тобой матушка оправдаться…

– Ну, что ты, что ты, князь Борис Иванович… – смутилась Елена. – Я, все мы верим тебе… Не надо так говорить о своем скором последнем вздохе… Кто же нам поможет уладить казанские дела, да и на западных границах снова не спокойно…

– Можешь на меня рассчитывать всегда, пока стучит мое сердце и силы есть на коня сесть и меч на врага направить… Потому и оговор хотел отвести, как можно быстрее… Не хочу за оговор в измене краснеть перед детьми-воинами… Отцом-изменником не хвалятся в старинном русском княжеском роду…

– Прости нас князь… – в сердцах выговорила Елена. – Прости… Езжай к себе с Богом, и ни о чем не думай… Но тот, кто оговорил тебя, тот будет наказан…

– Да не наказания я прошу, матушка… Веры в твоих подданных…

– Я подумаю об этом… – смутилась Елена. – Только с верой в подданных надо разобраться еще… Речь пойдет не только о твоем брате Андрее, но и о Юрии Дмитровском…

– Как знаешь, великая княгиня… Тебе видней… На троне не бывает предателей – это истина… Вокруг трона их много водится – изменников, предателей, отравителей… И каждый из них считает, что без его деяний, а на самом деле злодеяний, блага для Отечества Русского убудет… Вспомни мои слова, если не свидимся, матушка…

Елена видела, что князь Борис не здоров, серьезно болен, к тому же искренность его слов не вызывает сомнения. Оправдался князь Борис, получил благодарность от правительницы Елены да от семибоярщины – опекунского совета при малом государе Иване – и уехал с чистой совестью восвояси. Перегорел, перенервничал в столице и слег. Всего через считанные месяцы умер честный князь.

Не сразу правительница Елена поняла тайный смысл слов князя Бориса Горбатого-Шуйского, долго, несколько лет искала к ним ключик, да так и не нашла. «Вокруг трона их много водится – изменников, предателей, отравителей… И каждый из них считает, что без его деяний-злодеяний блага для Отечества не будет…»

От времени начала правлении Елены Глинской и первого заключения в тюрьму князя Андрея Шуйского, оговорившего брата Бориса Горбатого, останутся только челобитная Андрея новгородскому архиепископу Макарию…

Весьма примечательно, что Андрей Шуйский вынужден был обратился к епископу Макарию, чтобы преподобный печалился о нем перед государем Иваном и его матерью Еленой. Но все это случилось тогда, когда в своем покровительстве тщеславному князю отказал митрополит Даниил…

Попытался заступиться за своего родственника Андрея Шуйского и молчун Василий Васильевич Шуйский-Немой. Он попытался склонить к прощению Андрея и Елену, и самого митрополита. Но митрополит сказал в ответ князю Василию, что он уже брал его Андрея «на свои руки» и даже грозил церковным отлучением за ослушание. Но преподанный урок ему в прок не пошел – он снова затеял интригу с отъездом к Юрию Дмитровскому, как в прошлый раз, к тому же подбивал на отъезд брата Бориса. «Потому и поделом ему… Другие члены опекунского совета – главные из которых Михаил Захарьин, Михаил Глинский – целиком и полностью на моей стороне в осуждении князя Андрея» – бросил в лицо Шуйскому-Немому красномордый митрополит, не удосужившийся покрыть свое лицо серой.

Митрополит дал понять, что князь Андрей попал в темницу справедливо, и он не собирается его оттуда вызволять ни при каких обстоятельствах, пользуясь поддержкой всего опекунского совета… «А я, что не член этого опекунского совета?» – рявкнул князь Василий и хлопнул дверью.

Закусил с тех пор Василий Шуйский на митрополита, который разговаривал с ним в неподобающем, оскорбительном тоне, как с заурядным просителем, а не одним их первых лиц в государстве… Зарекся упертый Немой проучить митрополита и в удобном случае свести его с духовного престола за пренебрежение к нижайшей просьбе за откровенное презрение… Закралось в сердце старого опытного воеводы Василия Шуйского-Немого, что странные игры ведет митрополит, сея раздор и несогласие в опекунском совете. А ведь прошло совсем немного времени, когда все члены этого совета клялись на кресте в единомыслии в государственных делах перед умирающим государем Василием.

Василий Шуйский-Немой, как и Борис Горбатый митрополита красномордого за глаза называли «потаковником» за развод государя с Соломонией и брак с Еленой, не особенно-то хотели в нем видеть пастыря. Вспоминали презрительные слова, которые в его сторону бросали опальные боярин Берсень и инок-князь Вассиан Косой-Патрикеев: «Не ведаю де и митрополит, не ведаю простой чернец, учительного слова от него нет никоторого, а не печалуется ни о ком, а прежние святители сидели на своих местах в манатьях и печаловалися государю о всех людех». Вот, получив в который раз лишнее свидетельство, что не печалится злобный митрополит о достойных людях, попавших в беду в делах, не стоивших выеденного яйца, и задумал Василий Шуйский-Немой свести с престола зарвавшегося митрополита.

Елена же Глинская уже при устройстве своего брака с государем Василием смогла сделать вывод о характере и образе мыслей митрополита Даниила. Последующие наблюдения, как и в случае с интригой Юрия Дмитровского и Андрея Шуйского только подтвердили первоначальное заключение о митрополите великой княгини. А именно: он не отличался большими достоинствам, честолюбив, мстителен и жесток, любил пышность и великолепие и человек практического ума, он охотно пользовался благами жизни, против которых так вооружался в проповедях.

Елена великолепно знала многие сочинения Даниила, которые тот дарил ее супругу и ей; в них митрополит с замечательной для его времени эрудицией излагал догматические и нравственные основы православной церкви. Зачем они были нужны Елене? Наверное, только для того, чтобы в случае чего напомнить энергично обличавшему пороки вельмож, общества духовному пастырю, что он сам есть ходячее скопище пороков чревоугодия, сибаритства, женолюбия, двурушничества и беспринципности. Потому и не вправе он был осуждать в моральном падении кого-либо, тем более ее, великую княгиню, дающую повод для слухов сразу же после кончины супруга в тайном увлечении своим фаворитом – князем Иваном Овчиной-Телепневым-Оболенским…

Не могла же Елена раскрыть двору и церковным иерархам истинную причину приближения свадебного дружки Ивана Овчины к великокняжеской чете с предоставлением ему права почивать в опочивальне государя Василия и государыни Елены. Ведь первые четыре года в браке для Елены и Василия прошли впустую, они никак не могли зачать ребёнка. И это при том что Василий был сильно влюблён в Елену, которую в часы их супружеского уединения и ласк нескромных называл ласково и нежно «Оленой». Но наследник четыре года не появлялся, и во дворе снова шептались о «проклятии бездетной Соломонии», нависшей над такой же бездетной Еленой Глинской. И тогда кто-то из ближнего окружения посоветовал государевой чете сменить душную московскую дворцовую обстановку на привольные апартаменты Коломенского подворья. И ещё был свет чете совершать паломничества по святым местам силы, и ещё видоизменить ролевые игры в великокняжеской постели – ради зачатия – ведь Василию было уже под 50 лет, а для деторождения нужна была здоровая мужская потенция, а не старческая импотенция. И в ролевых постельных играх нашлось место свадебному дружке Ивану Овчине. Умнице Елене, великолепно знающей историю Древнего мира и Средневековья, Василию пришлось напомнить, что Кандавл, царь Лидии, украдкой показывал свою обнажённую жену, ложащуюся в кровать, своему телохранителю Гигу. А восторженные отзывы окружающих – того же Овчины – о красоте тела жены приводят мужчин-государей со слабой потенцией в возбуждение. Ведь нет ничего страшного в том, что муж заставляет обнажаться свою супругу перед другими мужчинами в любовных утехах, если это поможет увеличению потенции, возбуждению супруга, и итоге приведёт к долгожданному деторождению. Именно с подачи Василия тайные прелести юной супруги были продемонстрированы свадебному дружке. И были сначала опала и даже арест Овчины, когда тот, очевидно, противился частому участию в ролевых постельных играх Василия и Елены (грех-то какой!), а затем его внезапное и сильное возвышение до окольничего боярина и конюшего в 1532-м. Но постельные игры стоили свеч: встрепенулись чресла государя, в 50 лет он произвёл, престолонаследника Ивана, в великокняжеском происхождении которого у Василия не было никакого сомнения. Дважды зачинала Елена: сначала Ивана, потом Юрия. На радостях рождения первенца-престолонаследника Василий даже новую церковь Вознесения построил в Коломенском.

Потому и была на руку самой грешнице Елене, знающей о невольном грехе кандуализма мужа, двойная мораль митрополита, когда он, ведя себя безнравственно сам, публично вооружался против разгула и разврата, роскоши, против разводов, нарушения целомудрия и супружеской верности. Елена с удовлетворением отмечала в трудах митрополита не только двойную мораль, но даже еретические мысли, когда тот, ревнуя о целомудрии, одобрял даже оскопление своих подданных, т. е. впадал в неслыханную ересь. Искала Елена и другие вопиющие противоречия в трудах митрополита и находила. Даниил выступал против астрологии, якобы занесенной на Русь немцами, среди которых был и врач Николай Булев, но трепетал выступить против астрологов, того же Николая, ибо страшился гнева государя Василия, у которого Николай ходил в любимцах до самой смерти. Выступал Даниил против ложных доносов и сплетней, а сам не вставал на защиту оклеветанных, даже уклонялся от «печалений», как положено было на роду всем духовным митрополитам. Даниил излагал подробную регламентация трех видов монашеской жизни и рисовал идеальный образ монаха, а сам этому образу не соответствовал.

Вот и уверовала великая княгиня Елена в то, что не будет митрополит обличать ее «безнравственное» поведение и ее выбор в защитнике Овчине, в котором она так нуждалась, словно предчувствуя череду интриг и заговоров против нее и сына-младенца на московском престоле. Словно догадывалась, что Даниила легко вовлечь в молчаливый заговор против ее и Овчины. Как было Елене поступать, если не могла она надеяться ни на дядю своего Михаила Глинского, ни на бояр Шуйских с Захарьиными, ни на кого, кроме влюбленного в нее с давних пор Ивана Овчины. Догадывалась Елена, что с рождением «через грех супруга» первенца Ивана она нажила себе врагов в лице братьев государя Юрия и Андрея, которые надеялись на бесплодность Василия и Елены.

Не будет великая княгиня все знать о страшной ненависти к ней, которая клокотала у отбывавшего в заключение злокозненного князя Андрея Шуйского… Не узнает о скором причастии к ее отравлению страшным ядом клана Шуйских. Самое удивительное произойдет уже после ее смерти: посаженного в тюрьму в первые дни правления Елены Андрея Шуйского освободят из темницы Василий Шуйский-Немой и юный государь Иван. И сын, мстя за мать отравителям, уже после смерти всесильного Шуйского-Немого, затравит Андрея Шуйского собаками, отдав распоряжение своим псарям, получив неопровержимые данные о причастности Шуйских к отравлению матери… Это будет первое убийство человека на совести престолонаследника, будущего царя Ивана Грозного…

Но об этом позже, а пока о челобитной князя Макарию Новгородского, которого тоже пытались вовлечь в распри вокруг престола, столкнуть лбами с митрополитом. Хитрым и злокозненным был князь Андрей Шуйский, если брата не пожалел, оговорил и выставил на посмешище могучего русского воеводу Бориса Горбатого злокозненным изменником и интриганом. А тот отказался изменять государю, ему спокойней было в гроб лечь, чем вступить в партию измены… Старшим опекунам-душеприказчикам после смерти матери, братьям Василию Васильевичу и Ивану Васильевичу Шуйским юный государь отомстить не мог (те сами умерли в 1538 и 1542 году). Вот и выместил все зло юный, еще некоронованный государь – око за око, кровь за кровь – на Андрее Шуйском, косвенном виновнике отравления матери…

Вот что витиевато и напыщенно пишет изменник Андрей Шуйский епископу Макарию, ради получения свободы, на которой он будет вскоре затравлен псами по наущению псарей Ивана, мстящего боярам за отравленную мать.

«Великому архиепископу, святейшему пастырю, православному светильнику, церковному солнцу, блаженному учителю, святейшему отцу, в святых соборных апостольских церквях сияющему просвещением, небесного разума озарения великого света яснозрительных херувимах блистая, чудноумному и светлому серафиму, у престола всех царей трисвятую ему песнь принося о всех и за все, государю архиепископу Макарию, озимствованный во тлю сени смертныя, в место озлобленное, в опале, идеже положен есмь ныне и оболочен смертною кожей, Ондрей Шуйский сердечными слезами плачет и молит вашего святительства милости.

Не может бо от человек данные ти милости словами изрещи, аще кто и всех премудрости разум язык имать, нотокмо еже от усердия веры плачася к тебе всесвятейшему Божию, святый мужу! Простри ми, владыко, руку твою погркжаемому в опале сей горкой, и не остави мя, владыко, аще ты не потщися кто прочее поможет ми? Сам, государь, божественного писания разум язык имашь, аще достойного спаси, аще праведного помиловати, ничто же чюдно, грешного спасти то есть чюдно: ибо врач тогда чюдим есть, еда не врачюемый недуг исцелит, но и царь тогда чюдим и хвален есть еда не достойным дарует что. Государь, архиепископ Макарий! Пошли мне свою милость, православному государю великому князю Ивану Васильевичу и его матери, государыне великой княгине Елене, печалься, чтобы государи милость показали, велели на поруки отдать. Божество вас соблюдет во многие лета, святейший и блаженнейший отец государь Макарий Великого Новгорода и Пскова».

Интрига с этой челобитной злокозненного Андрея Шуйского к Макарию Новгородскому, само заключение князя, парадоксальны в той связи, что многих бы злодейств и преступлений в начавшееся правление сына-государя Ивана и его матери Елены не было бы вообще. Или они не были столь страшны и ужасны, если бы князь Андрей Шуйский в первые дни правления Елены Глинской и семибоярщины не втянулся в престольную интригу против малолетнего государя, не совершил в преступления с оговором брата Бориса и Юрия Дмитровского…

Но преступления начались буквально с первого дня правления сына и матери, потому и боярского отравления Елене было уже не избежать… С самого первого дня завертелась карусель жестокостей и злодеяний как против правителей, так и правителей против всех, посягающих на престол и спокойствие его обитателей… Но, может, кто-то так и задумал, оставив на престоле трехлетнего государя Ивана и рядом мать из ненавидимого рода Глинских во главе с изменником из изменников, на ком пробу негде ставить – Михаилом Львовичем Глинским…

11 декабря 1533 года, всего через неделю после кончины Василия, опекунский совет взял под стражу Юрия Дмитровского со всеми его боярами. Самого князя Юрия поместили в той же самой палате, где кончил жизнь юный великий князь Дмитрий-царевич, венчанный на царство шапкой Мономаха Иваном Великим…

Юрий Дмитровский был вызван во дворец для объяснений. Наверное, он мог бы бежать за границу или куда глаза глядят. Но он не побежал и предстал на допросе «пред очи старших опекунов» – Василием Шуйским-Немым, Михаилом Захарьиным и Михаилом Глинским. По просьбе князя Юрия на разбирательстве присутствовала великая княгиня Елена. Всем на удивление Юрий не стал отпираться, что послал своего дьяка Третьяка Тишкова ко князю Андрею Шуйскому с предложением ему и к воеводе Борису Горбатому пойти к нему на службу. Слово за слово, а опекуны никак не могли заставить Юрия Дмитровского признаться, что он замыслил посягнуть на престол.

– А вы что, хотите, чтобы я сразу приговор себе подписал, что я измену задумал, как только митрополит Даниил меня проклял с братом Андреем, противников пострижения Василия?.. – Горько усмехнулся Юрий. – Так ведь сдается мне, что свои проклятия шибко нравственный митрополит давно свои проклятья нам приготовил, только случая удобного ждал, когда проклясть на радость боярским и княжеским родам Захарьиным и Шуйских, претендующих на престол больше меня или брата Андрея Старицкого…

– Говори, говори, да не заговаривайся, князь Юрий… – сурово предупредил мрачный, как туча, князь Василий Шуйский.

– Напраслину на нас возводишь, князь… – пророкотал покрасневший от возбуждения боярин Михаил Захарьин.

Михаил Глинский задумчиво покачал головой и внимательно поглядел прямо в глаза племяннице, мол, слушай внимательно и запоминай, милая, тебе это все сгодится – с волками жить, по-волчьи выть.

– Да не заговариваюсь я и напраслину ни на кого не возвожу… Только сдается мне, что мой друг царевич Дмитрий прав оказался перед своей опалой и смертью в темнице тесной…

– Что же тебе сказал такое царевич, если ты в правдивость его слов уверовал? – спросил любопытства ради Глинский. – Время вон сколько уже прошло – телега с тележкой, а ты, князь Юрий, все его слова помнишь…

– А то сказал, что никогда не простит мне брат Василий, что я на венчании на царство Дмитрия радовался и осыпал его золотыми монетами при выходе из собора, что признал в нем, несчастном царевиче, великого князя, равным отцу Ивану Великому… – Юрий закашлялся от избытка чувств и поперхнулся. Через несколько мгновений также возбужденно продолжил. – Опальный Дмитрий меня первым предупредил о несчастной судьбе не только своей, но и всех, кто только приблизился к престолу… Он это называл роком, который кто-то здорово выстраивает в череде козней и интриг, во что мы все из правящей династической ветви Рюриковичей, потомков, Дмитрия Донского, оказываемся странным образом втянутыми…

– Поясни, князь Юрий, Христа ради… – тихим голосом отозвалась Елена – … Может, я чего-то не понимаю… При чем здесь Дмитрий-внук?..

– А он первым, словно предвосхищая свою страшную судьбу, обратил внимание на то, что какие-то темные силы специально выбивают на престоле и вокруг престола потомков Дмитрия Донского, Ивана Великого… – Юрий немного задумался и твёрдо произнёс. – Всех Московских Рюриковичей извести хотят – от и до…

– Ну, ну… – поторопил его нетерпеливый Михаил Глинский. – Развивай мысль, князь, не обрывай на половине… Как-никак надо что-то понять и войти в твое положение… Обвинение против тебя нешуточное…

– А дело в том… – лицо Юрия исказила гримаса отчаяния. – Вот даже при смерти брата митрополит, случайно или злонамеренно подыгрывая темным силам вокруг престола, проклял нас Андреем у смертного одра брата-государя… А ведь у его сына Ивана никого кроме нас – дядей – из самых близких родственников нет…

– А меньшой брат Иванов Юрий – что не в счет? – почти выкрикнула Елена и удивилась своему крику.

Юрий Дмитровский даже не удостоил ее взглядом, словно заранее знал все наперед об этом слабоумном младенце, и продолжил:

– С легкой руки брата-государя Василия, слишком боящегося за престол, все его братья до сегодняшнего дня бездетны… Есть, правда, надежда, что скоро жена Андрея Старицкого разродится… Но все может закончится тем, что с преследованием проклятых митрополитом государевых братьев, у Ивана Васильевича скоро не будет дядей, потом со временем не станет вообще двоюродных братьев… а дальше, вообще никакой родни по мужской линии… И такое страшное положение пустоты у трона потомков великого князя Дмитрия Донского… все это, знаете, следствие чего?..

– Чего? – грянуло сразу несколько голосов в хоре старших опекунов.

– А следствие расправы государей московских над удельными князьями, начиная еще со времен победы нашего прадеда Василия Темного над Дмитрием Шемякой, изгнания Ивана Можайского…

– Эка, ты куда сиганул, брат… – пробурчал Шуйский-Немой.

– Вон, как ты все обернул, князь Юрий… – вторил Шуйскому Михаил Захарьин.

– Да, вот так, уважаемые… – хмыкнул себе в бороду Юрий Дмитровский. – Есть ведь еще более древнее проклятие над нашим прадедом Василием Темным и его потомками, о котором мне рассказал царевич Дмитрий. То проклятие, видать, посильнее того, что наложил на нас с Андреем Старицким митрополит Даниил… Проклятых ведь легче изводить… Не так ли, князья-бояре?..

Те дружно засопели и зашмыгали носом, но отмолчались. Великая княгиня осторожно переглянулась с дядюшкой, принуждая его ввести разбирательство в нужное русло…

– Вот, ты князь Юрий, нас байками Дмитрия-внука попотчевал, а о себе, о своей измене государю юному – ни слова… Как изволишь понимать?.. – насел на расстроенного князя Дмитровского Михаил Глинский.

– Успеется… И до моего вызова к себе Андрея Шуйского дойдет… Все же доскажу про царевича Дмитрия только по одной причине… Знаете почему?

– Ну… – недовольно поморщился Шуйский-Немой.

– Когда меня брат из Волока выпроваживал… – покачал сокрушенно головой Юрий. – Он мне ни словечка не рассказал о том, что старую духовную свою в тайне от меня спалил… Да это мне и не интересно было… Зато, говорит, мне твой друг Дмитрий приснился – про жизнь с ним разговаривал и про смерть тоже… Советовал Дмитрий мне мантию монашескую перед смертью принять, а я, говорит, только жить по-настоящему стал, еще не задумывался насчет смерти…

– Это точно, государь мне так часто говорил… – кивнула головой Елена и вытерла глаза кружевным платочком.

– А я брату-государю так тогда сказал перед самым выездом у Волока. Не волнуйся ни о чем, во мне лично не сомневайся… И еще ему сказал: Дмитрий мне при жизни гораздо более интересные вещи о великом княжении московском рассказал, чем тебе после смерти, во сне, про иноческую мантию, грехи сглаживающую. Я сейчас вам то расскажу, что брату рассказал в Волоке, чтобы вы все поняли – почему мы с Андреем были против пострига Василия и заслужили проклятие митрополита… Ведь брат-государь не высказался однозначно – за наказание, за постриг… Вот мы и… Рассказывать – или как?..

Опекуны отмолчались, но великая княгиня, совладав со своим волненьем, захотела услышать о таинственном разговоре братьев.

– Рассказывай, князь Юрий.

– Хорошо, слушай, княгиня, здесь есть, что тебе особенно важно будет знать как правительнице при юном сыне-государе… Царевич Дмитрий со слов его отца Ивана Младого печалился о проклятье над собой и над всем родом Ивана Великого из-за преступлений, свершившихся во времена правления Василия Темного… Оттуда и проклятье нашему роду, отсюда наша родня самоуничтожается, что к трону приближена по мужской линии… Вот и до меня дело дошло, как когда-то до Дмитрия-внука… А все проклятие нашему роду через отравление Василием Темным сначала его дяди Юрия Звенигородского в Москве, потом ослепления Василия Косого и отравления Дмитрия Шемяки в Великом Новгороде… Как мне говорил Дмитрий-внук все его проклятие из глубины веков за отравление Юрия Звенигородского и Дмитрия Шемяки, обладавших талантами полководца и огромным личным мужеством, Василием Темным, тот уже ослепленный получил престол тайным сговором с князем Борисом Тверским, когда они обручили семилетних Ивана Великого и Марию Тверскую. В основу их обручения и брака, по словам Дмитрия-внука были заложены и проклятие отравленных Юрия Звенигородского и Шемяки по приказу Василия Темного… А дальше пошло-поехало: его родителей Ивана Младого и Елену Волошанку отравили сторонники нашей матушки Софьи Палеолог, а нашу матушку отравили сторонники Елены Волошанки и Дмитрия-внука… Весело, неправда ли… Скоро и Рюриковичей от рода Дмитрия Донского совсем не останется – вот будет раздолье Шуйским и Захарьиным и прочим… – Юрий весело подмигнул сначала князю Василию Шуйскому, потом боярину Захарьину. – …А перед этим конца-краю отравлениям и убийствам в борьбе за престол не будет… Каково?.. Правда, князь Михаил Львович?

Глинский от неожиданности вздрогнул и покрылся пунцовыми пятнами. Пробормотал изменившимся голосом:

– О какой правде ты говоришь, князь Юрий?..

– О такой правде, что ты уговорил брата Василия сковырнуть его чирей – и через то более сильное воспаление с заражением крови началось… А еще с твоих рук брат какое-то зелье подозрительное пил… Не ты ли опоил брата-государя зельем?..

– Ты что?.. – взвизгнул Глинский. – Не забывайся, зря не оговаривай… – С надеждой и мольбой Глинский посмотрел на Захарьина и умоляющим голосом обратился к тому. – Скажи хоть словечко за меня… А то он из обвиняемого пытается на наших глазах превратиться в обвинителя…

Захарьин насупился, переглянулся с Шуйским и сказал глухим недовольным голосом:

– С государем по приему лекарств из рук князя Михаила, твоего брата Андрея… – Все было оговорено заранее. – Государь готов был принимать даже лекарство из моих рук, только у меня их отродясь не было…

– Впервые слышу о зелье, которое пробовал супруг из рук дяди Михаила… – пробормотала побледневшая Елена.

Некоторое время потрясенные опекуны и великая княгиня сидели молча. Наконец Шуйский-Немой заключил, как всегда, немногословно:

– Вот так-то князья-бояре… Всего неделя прошла с кончины государя Василия – а изменой в государстве запахло… – Он гневно вперился жестоким взглядом в Юрия Дмитровского. – Ты, князь, первый, кто опекунов государя-младенца рассорить вздумал… Ты первый и, наверняка, не последний будешь… Вот с тобой нам надо и определиться в первую очередь. Накажем тебя, чтобы и другим неповадно было изменять памяти старого государя новому государю на престоле… Как считаешь, великая княгиня?..

Елена Глинская сидела, обхватив голову руками, и ничего не ответила, только покорно кивнула головой. Старый Михаил Львович все же уловил в легком кивке знак одобрения и пророкотал баском:

– Будет тебе наказание, князь Юрий – и за измену государю, которому крест недавно целовал, и за оговор тоже…

Боярин Михаил Юрьевич Захарьин нехорошо улыбнулся и, глядя прямо в глаза Юрию Дмитровскому, сказал:

– Хорошо, князь… Как видишь, мнение старших опекунов единодушно – наказать тебя порешили… А чтобы тебе не скучно было – сам же говорил, что по жизни первым другом тебе был Дмитрий-внук – я бы на твоем месте пошел бы в ту палату, где тот дни свои коротал до скончания своего века… Ну, как?..

– Прекрасная мысль… – хохотнул Глинский. – В гости другу… Будешь, князь Юрий с ним общаться, говорить, что не успели договорить… Царевич тебе во сны являться будет, просвещать, как государя насчет монашеской мантии… Не темница, не тьма, а благодать…

– Тьма-благодать за измену государеву! – заключил Василий Васильевич Шуйский-Немой, поддерживая хрупкое единство старших опекунов совета.

Действительно, Юрия Дмитровского поместили в той же самой палате, где томился в заключении и кончил жизнь Дмитрий-царевич. Недолго там томился и Юрий, заговариваясь и видя во снах своего юного друга-князя, прежде чем, соскучившимся, заморенным направиться к Дмитрию-внуку на небеса…

3. Любовь Елены Глинской

Давным-давно, уже после медового месяца с государем совершенно случайно ее глаза встретились с его глазами. Ни о чем тогда юная красавица, великая княгиня Елена не думала, ничего не замышляла и даже попросту не замечала, что на нее пристальными и влюбленными глазами смотрит светловолосый, сероглазый, высокий стройный князь Иван Овчина. Однако скоро, по прошествии многих и многих месяцев его пылких взглядов не замечать стало невозможно. Настал момент, когда как-то во дворце Елена ответила чарующей улыбкой на нежный взгляд статного, великолепного сложенного князя. Улыбка племянницы не осталась незамеченной ее дядей:

– Да он просто пожирает тебя взглядом… – прошептал ей в ухо Михаил Глинский. – Поверь мне, опытному ловеласу, так смело и страстно не глядят, если нет никаких надежд на взаимность… Вот он и дождался, наконец, твоей восхитительной улыбки… На что ему надеяться в ближайшем времени?..

Елена покрылась стыдливым румянцем и сбивчивым шепотом строго наказала дяде:

– Только не думай, дядюшка, делиться своими наблюдениями с государем… Так ведь – неровен – час и снова можно загреметь в темницу, не успевши надышаться воздухом свободы…

– Ладно, ладно… – миролюбиво прошамкал князь Михаил. – По гроб жизни буду тебе обязан своей свободой…. Улыбайтесь, воркуйте, голуби… Ваше дело молодое, веселое… Это нам, старикам, надо думать больше о грустном, нежели о веселом… О, молодость, она так быстротечна…

Выпущенный из темницы стараниями племянницы Елены, подговорившей самых знатных бояр даже заплатить огромный залог в казну за освобождение дяди, князь Михаил опытным глазом первым в Москве заметил возникшее чувство своей племянницы и князя Овчины. Видел Глинский, как тот из кожи лезет, чтобы своими военными подвигами быть на слуху государя Василия и его прелестницы великой княгини, быть почаще во дворе рядом с венценосной парой, купаясь в лучистом взоре своей тайной избранницы.

Тогда-то и состоялся у Михаила Глинского шутливо-откровенный разговор с племянницей по поводу их многолетних неудачных попыток с государем стать матерью и отцом младенца-престолонаследника. «Пройдем с государем паломниками по северным, монастыря, молясь о чадородии…» – сказала Елена. «А, может, надобно не только молиться и паломничать, но помочь святости чадородия другими, более испытанными способами по примеру слабых на отцовство латинских королей и курфирстов» – изволил шутить князь Глинский. «Вот, если снова вернемся ни с чем после паломничества и молитв святых отцов за нас с государем, тогда и вернемся к этому разговору» – сказала Елена и густо покраснела.

«Дело говоришь, племянница, а то от одних пылких взглядов и ответных улыбок младенцы не зачинаются, – шутковал дядя, – Ничего кроме сырости в портах от взглядов с улыбками не рождается, да и то в молодые годы, а с годами – вообще, ничего, одно светлое неказистое ничто… Так-то, дорогая племянница…»

То, что великая княгиня Елена влюблена в князя Ивана Федоровича Овчину-Телепнева-Оболенского, а тот влюблен в его племянницу, Михаилу Глинскому было очевидно гораздо раньше ее признания о готовности вступить с ним в тайный адюльтер в случае последней неудачной попытки великокняжеской четы – зачать в ходе паломничества по монастырям. Но тогда все вдруг мистическим образом разрешилось. Елена зачала и разрешилась бременем, родив государю престолонаследника Ивана.

«Мужская помощь молодого заместителя старому государю не понадобилась, – констатировал Глинский, – только любовь, если уж она возникла, разгорелась от незаметной искорки, то своим пламенем все равно опалит сердца влюбленных, а то и сожжет их напрочь, к чертовой матери…»

Князь Михаил понимал, что скучавшая не столько по почившему мужу-государю, а сколько по вздыхающему по ней молодому князю Овчине, запуганная возникшими интригами вокруг престола и ее младенца Ивана, чувствовавшая себя одиноко и беззащитно во дворце, великая княгиня может даже до сороковин мужа привязаться к Овчине, сойтись с ним. Ведь не все в Москве верили в русские сказки, что молитвы монахов о чадородии великой княгини помогли рождению сначала одного наследника Ивана, потом другого, Юрия. Догадывался Глинский о том, что стоит племяннице приблизить к себе фаворита, и пойдут по двору, по Москве слухи об отцовстве младенца-государя воеводы Ивана Федоровича Овчины-Телепнева-Оболенского. Но Глинский на несколько ходов просчитал возможности приближения фаворита Овчины к престолу и был уверен, что его влияние на племянницу все же будет сильнее влияния фаворита.

«Впрочем, кто знает – чем любовь прекрасна и опасна? – думал князь Михаил, напуганный в свою очередь, совсем не возможностью сближения юной племянницы и молодого бравого воеводы Овчины, а обвинением из уст брата почившего государя, Юрия, об опаивании им зельем государя во время тяжкой болезни. – …Пока все сошло с рук, задвинули Юрия всерьез и надолго… Про обвинение его старшие опекуны забудут, если повода не будет вспоминать… Пока не ясно, чем хорош для престольной интриги и чем опасен для меня альянс Елены и Ивана Овчины?..»

О начале альянса великой княгини и молодого воеводы, о фаворите племянницы Глинский и, правда, узнал еще до сороковин ее мужа, когда ему сообщили о великокняжеском назначении именем государя-младенца Ивана сначала думским боярином, а потом и продвижении первые бояре-конюшие Ивана Овчины. Тогда-то вся Москва заговорила о молодом бояре, фаворите великой княгини. Судили и рядили вообще о роде Рюриковичей-Оболенских – идет ли он от князя-мученика Михаила Всеволодовича Черниговского, убитого ханом Батыем в Орде, от сына его Юрия Тарусского или внука Константина?.. «Это вряд ли, что фаворит племянницы – прямой потомок святого и благоверного князя Михаила Черниговского… – Размышлял Глинский. – Слишком много их, князей Оболенских в последнее время размножилось – все как на подбор из града Оболенска и род свой ведут от святого Михаила… А батюшку фаворита племянницы я знавал, воеводу полка правой руки Федора Васильевича Телепня, что погиб, сражаясь против войск короля Сигизмунда во время моего мятежа и бегства в Москву к Василию… О деде Ивана Овчины наслышан – Василии Ивановиче Оболенском, боярине у великого князя Василия Темного… Вот так-то, а теперь вся Москва судачит, что моя племянница начала свое правление с возведения в думные бояре и конюшие своего любовника Ивана Овчину, не дожидаясь сороковин своего супруга Василия… Как бы мне боком не вышло это его возвышение…»

Арест Юрия Дмитровского опекунами пока сплоченного регентского совета, причем без какого бы ни было согласования с думными боярами, всколыхнул боярскую думу, претендовавшую на власть в Русском государстве во всей ее полноте. Старшие бояре во главе с думским конюшим князем Семеном Бельским, окольничим Иваном Захарьиным, Иваном Ляцким не соглашались передать свои властные прерогативы «семибоярщине» – регентам младенца-государя. Столкновение в думе со сторонниками совета закончилось тем, что трое этих бояр с их многочисленными сторонниками, предварительно снесшись с королем Сигизмундом, тайно от всех бежали в Литву.

Эта неожиданная измена удивила и потрясла двор, скомпрометировала знатный род Бельских и их старых союзников Воротынских. Одного из главных воевод Ивана Бельского и князя Ивана Воротынского вместе с юными сыновьями взяли, оковали цепями и заточили на Белоозеро как единомышленников отъехавших тайно в Литву.

Елена обдумывала, в какой незамысловатой форме предложить регентскому совету назначить конюшим своего фаворита Ивана Овчину, чтобы «семибоярщина» пошла у нее на поводу. Как никогда, все обстоятельства складывались в ее пользу. Она ждала Ивана, чтобы увязать с ним последние детали в сложных боярских играх ради власти в думе.

Скрипнула половица в тереме, и, легонько наклоняясь под низкой притолокой из-за своего отменного роста, неторопливо по-хозяйски вошел румяный русоволосый красавец Иван Овчина. Остановился как раз напротив великой княгини, пожирая счастливыми влюбленными глазами, без слов обнял ее своими сильными руками за гибкий стан и притянул к себе. У Елены само собой раскрылись губы – и был сладчайший поцелуй в теплые алые губы князя, и его душистые усы защекотали ее нос и щеки. И безумно-горячая волна желания пробежала по напряженной женской спине и растворилось сладкой судорогой в широком тазу Елены. Она таяла в его руках, и могла бы, независимо от своей воли растаять снежной бабой или снежков в его горячих ласковых руках, и тогда он взял на руки, поднял на уровень груди и понес в глубь комнаты к широкой кровати.

Еще недавно эта кровать, где она чуть ли не каждую ночь разделяла страсть с любовником, ее смущала и даже пугала, еще недавно каждый раз перед мужским натиском и бурными ласками она стыдливо закрывала глаза и шептала в темноту – «Ой, ведь грех-то какой… до сороковин-то…»

Но все так быстро проходит, и смущение, и стыдливость, все-все, и сегодня Елена уже сама закинула руки за голову Ивана, обняла за шею призывно, с таким же ответным пылом. И шепчет, шепчет, как истомившаяся:

– …Люблю, люблю тебя, милый… За день со вчерашней ночи соскучилась по тебе… Что со мной, не знаю… В любовь, как с золотой цепи престольной сорвалась… Никого кроме тебя не надо… – И уже обнимая и извиваясь в страстных объятьях, нежнейшим шепотом-дуновением. – …Только ты, родимый, и чада мои, два сынка моих ненаглядных… только ты, милый… любовь моя…. О-о-о…

Раскрыла глаза Елена после сладкого падения в бездну и удивилась: он уже зажег свечу. И она снова, в который раз удивилась его невероятной мужской красоте лица и могучего тела воина. И этот мужественный воин, воевода, страшный в бою для врагов, так безумно нежен с ней в постели… И не надо никому под окнами скакать с обнаженным мечом в ночи, как когда-то во время первой ее брачной ночи с государем чтобы вызвать из бездны его силы любви и чадородия… Умеет, как никто, орудовать ее фаворит-любовник не только мечом в руках, но и орудием любви, так что искры из глаз и сознание меркнет от наслаждения невыносимого, нечеловеческого… «Почти что дьявольского наслаждения… – шелестят ее губы на его губах, но ему ничего не дано услышать. – Нет, скорее божественного наслаждения… с милым, единственным…»

– Молчи, молчи, любимый… – шепчет она, почуяв, что он хочет заговорить с ней при слабом свете свечи.

Она сама вызвала обсудить с ним вопрос возведения его в конюшие и сама принуждает его молчать, чтобы он своими словами «по делу» не обратил в прах ночное чудо любви и вдохновения… Чудовищное наслаждение уже отполыхало, сгорело внутри ее, и остались в сердце женском только нежность и грусть… Ну, разве можно с таким чутким сердцем говорить о боярских скучных делах, тратить последние силы на обдумывание, обговаривание штрихов возведения любовника в конюшие…

Великой княгине надо было побыть одной, чтобы собраться с мыслями – и она прогоняет любовника в ночь, конечно же, ради его, ради них, ради престольной победы московской правительницы и ее фаворита…

Долго, жарко, истово молилась Елена за своего милого и за своих сыновей, чтобы утряслось все в этом жестоком мире в их пользу, но не находила полного успокоения и отдохновения в молитве; всякие несуразные мысли, одна нелепей другой, перебивая и наслаиваясь друг на друга, лезли, как наваждение в голову…

Стоя на коленях перед иконой, она перебирала в памяти всю свою жизнь за последнее время. Как-то легко и стремительно устроилась ее судьба с государем, словно чья-то неведомая рука устроила их брак – только какая это рука, добрая или злая, если для устройства Елениных брака и судьбы пришлось разрушить брак и судьбу Соломонии?.. Иногда ей казалось, что она бросилась в этот династический брак, как в омут головой, а точнее, какие-то то страшные и безжалостные силы, пронизывающие не только настоящее, но и прошлое, и даже будущее, толкнули ее с высоты в бездну временную… Вспомнила ужас и отчаяние, когда три с лишним года у них с супругом не было детей и ради возвращения утерянного дара чадородия они простыми паломниками пошли по северным монастырям с одной только единственной целью – отмолить у Господа сына-наследника…

Когда Елене рассказали, что Василий ушел в мир иной в мантии иноческой, загладившей все грехи государя, она только перекрестилась и прошептала – «Слава Богу, что успел очиститься, что и грех их брака на несчастии Соломонии мантия инока накрыла и изгладила!»

Она влюбилась в Ивана Овчину еще при жизни государя… Она так боялась решиться на какой-нибудь необдуманный опасный для нее шаг; ведь не только ее дядюшке Михаилу приходили на ум смелые мысли «о помощи» государю в зачатии наследника, и она перебирала в уме всех претендентов на отцовство царственного младенца, разумеется, с согласия мужа… И первым среди претендентов, которые и не догадывались о своем праве претендента с претензиями на возвышение при дворе, был ее сокол возлюбленный – Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Но, слава Богу, молитвами святых отцов, прежде всего епископа Макария Новгородского, испытала она в странной жизни и чудо зачатие, и счастье материнства ей дано было испытать, и не впадать раньше времени в грех тяжкий и губительный…

Но, все, что она вспоминала, все, о чем думала о последних мгновеньях прощанья с государем – с ее воплем отчаявшегося сердца: «Кому же поручаешь бедную супругу и детей» – принуждало ее решительному, смелому, для кого-то просто безумному, шагу в жизни. Простившись с мужем, Елена уже знала, что сделает этот шаг, как бы ее потом не осуждали, как бы не злословили и не честили за глаза. Ведь этот шаг – сразу от гроба мужа – был навстречу страстным объятьям возлюбленного Ивана Овчины. Себе-то Елена свой безумный поступок объяснила легко и просто: этот шаг она все равно когда-нибудь сделала – так почему бы не сделать его скорее, буквально на следующий день?..

Неужели сочувствующим ей людям до сих пор еще не ясно, что ее жизнь, жизни ее детей – такие хрупкие и драгоценные – все они висят на волоске… И этот тонюсенький волосок так легко оборвать, срезать острием времени, чтобы погубить жизни матери, невинных царственных младенцев, абсолютно беззащитных перед кем бы то ни было… И охранителя, защитника этих жизней – не в молитвах, а наяву – нужно было найти как можно скорее… Среди кого матери двух царственных детей же искать защитника, как не среди любимых, тайных возлюбленных?.. А у Елены давно свет клином сошел на одном любимом и возлюбленном – Иване Овчине!..

Елена, прыгнув в свою любовь, как в бездну – спасения ли, погибели, неизвестно до последнего мгновения! – как никто в недостроенном ее мужем Третьем Риме осознавала, что престол находится в ненадежном, подвешенном состоянии. Государь-младенец на Русском престоле – этим все сказано! Когда царственный сын Иван в силу и разум войдет? За это время столько раз его, как пушинку с престола можно сдуть, на тот свет вслед за отцом или за матерью отправить – несчетно… И правительница на престоле, без всяких формальных прав на него, – она, Елена Глинская, смелая, умная, образованная, влюбленная…

Догадывалась правительница, что многие в Москве – Третьем Риме – недолюбливают, а то и ненавидят ее чужеземку Елену Глинскую – племянницу первого на Руси изменника, князя литовского Михаила Глинского за все, и за ум с образованностью, и за безумную влюбленность в воеводу Ивана Овчину… Ведь своим появлением у престола московского с восседающим там государем-младенцем Иваном она позволила своим новым подданным словно перенестись на полтысячи лет назад. Может, и позабыли московиты о временах Киевской Руси, когда там во главе государства стояла легендарная княгиня Ольга, первая в русской истории женщина-правительница?.. Вот, и напомнила им о временах святой и благоверной княгини Ольги далеко не безгрешная Елена…

Догадывалась Елена, что ее положение правительницы при царственном младенце-сыне не дает никаких прав законной преемницы почившего московского государя, ибо вековые великокняжеские традиции не допускали участия женщин-жен в делах государственного правления, а дальше с каждым днем будет только тяжелее. Догадывалась Елена, что со всех сторон окружена боярскими западнями, что ее стерегут, как хищного зверя, дожидаясь ошибок и слабостей, чтобы разделаться одним ударом – раз и навсегда. Напрасно государь Василий полагал, что, создав несколько центров власти, он обезопасил супругу и сыновей от опасности. Елена не желала ждать, пока регенты объединятся с лидерами боярской думы, чтобы раздавить ее или диктовать ей правила поведения, отодвигая все дальше и дальше от престола, от маленького сына-государя… У нее была только одна надежда влиять на боярскую думу – поставить там главой своего главного охранителя, защитника-фаворита Ивана Овчину… И на руку ей оказались внутренние думские склоки, измены с отъездами одних бояр, заключения с наказаниями других…

Как странно и чудно, что все у нее совпало: и страсть к Ивану, закравшаяся в сердце, и желание видеть его защитником своим и детей в лице конюшего. Когда же и любить и видеть главную защиту своей семьи, как не в ее младые годы, когда она еще так молода, красива, властна? Доходили до ее сознания печальные мысли: вот опять ее многие упрекнут в грехе, блуде, ибо нет никаких возможностей венчаться с любимым и для нее, и для него, поскольку у него тоже семья, жена сын…

«Куда, не кинь, всюду клин… – горько подумала Елена. – Боже мой, что за мучения! А ведь это только начало мучений… Что же будет дальше, когда сопротивление боярское удвоится и утроится, и число врагов и недругов умножится несчетно… Что тогда?.. А ведь надо сохранить жизни сыновей, не потерять для них престола, а потом уже и о своей жизни позаботиться… А пока главнее всего на свете его чистая любовь ко мне и возведение Ивана-защитника на властную ступень главы боярской думы… Конюший защитит нашу любовь, наших детей, Ивана, Юрия, других, еще не родившихся, но любимых…»

И ее мечты исполнились – главным боярином в Думе стал молодой князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский, первенство которому уступили благодаря стараниям великой княгини многие знаменитые почтенные князья и бояре. С тех пор, как ее возлюбленный стал конюшим, только его одного слушалась правительница, только ему одному позволяла делать все, что он считает нужным делать для нее и для государства подданных ее сына Ивана, младенца-государя.

Она очень много времен уделяла воспитанию сына Ивана, обволакивая его всесильной материнской любовью и обожанием. Наедине с ним она веселилась сердцем, радовалась каждому мигу трепетного общения с разумным сынишкой, всем его мальчишеским успехам и удачам. Ей приятно было наблюдать, что каждый ее совет или наставление, данные сынку, исполняются с восторгом и непосредственностью. Ей радостно было убеждаться в потрясающей памяти, смышлености царственного младенца, в его редких артистических и художественных способностях Ивана. Счастливая и вдохновенная, загадавшая любовь и поставившая на чудо любви, находясь между любимыми Иваном-сыном и Иваном-любовником, она легко и вдохновенно, без изматывающих душу усилий и тягостных жертв со своей стороны устраивала многие государственные дела и судьбы воевод и бояр в нужном для страны направлении…

Почему ей так легко и естественно все удавалось и на престоле правительницы именем сына, и в семье, и в любви?.. Наверное, потому что она готовилась в третий раз стать матерью? С кем она могла поделиться такой неслыханной радостью? Конечно, с возлюбленным Иваном Овчиной и Дядюшкой Михаила…

Если бы вечно настороженного после выхода из темницы Михаила Глинского вряд ли можно было чем напугать, то, наверное, слова племянницы-правительницы о том, что она ждет ребенка, произвели впечатление разорвавшегося снаряда прямо в сердце князя.

Князь Михаил побледнел и заговорил в сильнейшем волнении, тщательно скрывая свое невероятное раздражение от услышанного:

– Ты с ума сошла… Что скажут о тебе и твоем внебрачном ребенке твои враги и недруги?.. Что ты рожаешь третьего ребенка, к появлению на свет которого наивный государь Василий не имеет никакого отношения… Представляю себе, через полтора года после смерти у великой княгини появляется мальчик, как две капли воды, похожий на первенца Ивана или на Юрия… То-то смеха будет в королевстве потаскунов Овчин и развратных княгинь великих… Дело-то приобретет страшный оборот – незаконнорожденного государя-младенца, прижитого великой княгиней от проходимца-боярина, могут за ножку с трона стащить – и головкой с размаху о каменную стену, чтобы юные мозги по всему государству брызнули.

– Какое ты имеешь право со мной разговаривать в таком тоне?.. – возмутилась Елена и вспыхнула гневным румянцем. – Чего ты меня страшишь низвержением с трона сына-государя, его смертью?..

– Имею право… Самое непосредственное… – зло огрызнулся князь. – Когда-нибудь я тебе объясню, что твой брак с государем это моих рук дело… И не страшу – просто предупреждаю, что может быть с сыновьями и матерью, когда слухи о незаконнорожденном государе во все щели государства проникнут, когда размноженные и искаженные из-за границы хлынут, как грязевые потоки…

– Слухи и сплетни меня не страшат…

– Напрасно… Многих они погубили и погубят, дорогая племянница… Тем более глупо и обидно что обрекаются на прах все мои усилия жизни расстроить первый брак государя и устроить с ним твой второй брак… Конечно, это не только моих рук дело, многие таинственные союзники помогали тебе в устройстве брака… Ты даже сама не представляешь, какие были силы задействованы на Руси, в Крыму, Литве…

– Каких рук, какое дело?.. – бросила с гневной усмешкой Елена. – Ты ведь сидел тогда в темнице… И просидел бы там до скончания лет, если бы я тебя оттуда не вытащила, не подбила бы, уже сидя на престоле, самых знатных бояр заплатить в казну несусветный залог за твое освобождение…

Глинский расхохотался. Презрительная реплика племянницы заставила вздрогнуть его всем телом, исказиться в страшном смехе красивым породистым лицом. Ему вдруг захотелось в одно мгновение, в немногих ничтожных случайных словах объясниться и объяснить все, что он давно хотел сказать Елене. Но уже, откашливаясь от смеха, вдруг осознал, что это невозможно, да и ни к чему – впустую. Об этом тома надобно написать, а он собирается все вместить в несколько предложений – зачем тратить усилия попусту?

Он посерел лицом и с полузакрытыми глазами произнес голосом с металлическими нотками:

– Во-первых, ты не должна рожать, если хочешь сохранить на престоле сына… Во-вторых, ты не должна рожать, чтобы сохранить жизнь себе… В-третьих, ты не должна рожать, чтобы сохранить жизнь своему любовнику… Если я регент и главный защитник младенца-государя, то я уполномочен на то духовным распоряжением покойного государя, твоего супруга…

– Которого, по признанию его брата Юрия, ты опоил ядовитым зельем и отправил на тот свет сообразно каким-то тайным, никому неведомым устремлениям…

Глинский сделал вид, что эти оскорбительные, унижающие честь и достоинства слова не долетели до его ушей и вообще не произвели на него никакого впечатления. Он взял себя в руки и с нескрываемым самодовольствием посмотрел на свою племянницу сверху вниз.

– Ты только порождение моих старых вожделенных мечтаний – стать во главе Великого Литовского княжества, всего королевства, потом, когда меня вынудили бежать из Литвы, – стать рангом пониже, правителем Киевского и Смоленского княжества… Лавировал всю жизнь между врагами и союзниками… С тайной иудейской помощью чуть не стал великим князем Киевским… Для этого надобно было только жениться на вдовствующей великой княгине Киевской с иудейской кровью и использовать союз с Москвой против Литвы, а потом союз с Сигизмундом против Василия, чтобы поглотить Москву воссоединенной Киевской Русью… Смоленское княжество обязано быть моим… Все твердят, как попугаи о моей измене под Смоленском… А какая может быть измена, если у меня отняли победу, Смоленское княжество?.. Могло бы так статься, что Смоленск стал столицей многих древнерусских земель, киевских, литовских, московских… И всего этого лишил твой супруг, которому я с помощью иудейских партий Крыма и Литвы помог похерить свой первый бездетный брак и вступить во второй, да не с кем-нибудь, а со своей родной племянницей… Иудеи думают, что они мудрее меня и всех вместе взятых, способствуя и потворствуя твоему браку – пусть думают… Но у меня были и есть другие виды на свою племянницу-правительницу и внука-государя Ивана… И тут ты сообщаешь о том, что ждешь ребенка… Это невозможно, потому что это крах всему в жизни… моей и твоей, Елена, и даже жизни твоего любовника…

Он замолчал. Взглядом, полным тоски и отчаяния, он молил Елену, неизвестно о чем. Вряд ли только о себе, о своей жизни молил. Она мучительно раздумывала, как же ей теперь быть, как вести с двумя самыми близкими людьми – дядей и возлюбленным. Единственно, что прочно отложилось в ее сознании, что появление на свет внебрачного ребенка осложнит жизнь не только ей и возлюбленному, но, главное, абсолютно невинному младенцу-государю Ивану.

Как ее мог утешить возлюбленный в ее пиковом положении?.. Да никак! Она не могла возненавидеть своего возлюбленного…

Зато люто возненавидела дядюшку за то, что он приговорил к смерти ее не рожденное дитя еще во чреве матери. От той зряшной и страшной беседы с дядей у Елены не осталось в памяти ничего, кроме того, что она не имеет права рожать и снова радоваться чуду материнства. Просчитался дядюшка с мстительностью племянницы и недооценкой силы ее любовника, посягнув на их свободу распоряжаться самостоятельно жизнью своих детей. Глинский оставил им только один выход – и это стало началом его собственного конца.

Елена не ожидала ничего хорошего от объяснения с любовником. При его вечернем появлении она, словно опасаясь дядиных и боярских ушей сначала заперла за ним на многие засовы дверь, а потом, усадив поудобнее, чтобы видеть его глаза, рассказала о своем недавнем разговоре с главным опекуном сына Михаилом Львовичем Глинским, его угрозах, своих опасениях. Не выдержала и разрыдалась.

Ему было ужасно неловко, слезы и рыдания великой княгини казались ему излишними, мучительными для сердца бравого воеводы. У него от жалости к Елене перехватило дыхание.

– Успокойся, милая, ради Бога… – заговорил Овчина изменившимся хриплым голосом.

– Что же делать?.. Может, дядя прав – я и мои сыновья на краю гибели?.. Неужели он прав – есть только один выход…

– Почему – один?.. – с ужасом на лице прерывающимся голосом спросил воевода. – Такого не может быть…

– Да знаешь, Иван, я тебе откроюсь в одном странном наваждении… Мне с недавних пор, после разбирательства опекунов с братом супруга, Юрием, после выяснения отношений с дядей государь стал сниться… Спрашивает – тебе хорошо с любовником или худо?.. Я в слезах отвечаю – хорошо… А он в ответ: знаешь мне тоже хорошо, оттого что вовремя меня мантией монашеской покрыли, а худо оттого, что меня с тобой разлучили… Смеется, мои слезы рукой оттирает, да говорит, что его болезнь пустяковая, оказывается, у проклятого копья Георгиева, которое в него Соломония с небес запустила, острие не отравленное, а обыкновенное… Зато болячку сковырнул с чирея ради заражения крови и отравленные лекарства давал ему дядя Михаил Глинский… Он только на небесах разобрался, что брат Андрей его не мог отравить, потому что, прежде чем дать ему лекарства, сам их пробовал вовнутрь… А насчет дяди у него уже давно подозрение было: давал яд, а сам пробовать вовнутрь отказывался, и от яда страшное жжение внутри разлилось, сердце останавливало – и остановило, наконец… – Елена, глотая слезы, вдруг пожаловалась Овчине. – …Понимаешь, я во сне, в слезах, как перед тобой сейчас, спрашиваю его – ты в обиде на меня? А он с той же улыбкой говорит, мол, какие могут быть обиды, если от таинства обряда с монашеской мантии на небесах одни блага… Вот только рано меня этой мантией накрыли, потому и обида не к тебе, Елена, лично, а к тому, что ты племянница князя, которому я все измены и интриги простил, пригрел на груди, а он ядовитой змеей на груди свернулся и укусил – слишком рано укусил… И теперь уже ничего не поправишь…

– Так и сказал, что теперь уже ничего не поправишь?..

– Так и сказал… – всхлипнула Елена. – Радуется, что мантия грехи все покрыла, да горюет, сердешный, что дядя Михаил заставил его слишком рано принять монашеский постриг.

Конюший сел рядом с возлюбленной, всеми ласковыми и нежными словами старался ее успокоить, но это ему никак не удавалось. Она все рыдала и билась в его объятьях, лепеча о своих плохих предчувствиях. У Ивана самого от жалости и нежности к Елене кружилась голова, и рвалось на части бешено стучащее сердце. Ему становилось невыносимым это тайное свидание. Наконец, он собрался и спросил:

– Что же нам делать, любовь моя?.. – Он взял Елену за руку и положил ее на сердце. – Не плачь только, умоляю… Оно рвется на куски… Скоро там ни одной здоровой частицы не останется…

Обливаясь слезами, рыдая и произнося несвязные фразы, странные слова, она встала, походила по палате. Успокоилась. Подошла к иконе и долго и беззвучно молилась.

Подошла к любовнику с красными сухими глазами, села напротив. Не произнесла ни словечка – ждала от него. Но Иван тоже молчал, не зная, что говорить, чем утешать. Он уже думал, как привлечь ее к себе на грудь, успокоить, если получится. Вдруг она стремительно отшатнулась от него, блеснула угасающей шаровой молнией, готовой исчезнуть, но еще удерживающей заряд энергии и жизни.

– …Я все решу сама… – сказала она тоном, не терпящим возражения. – То уже не твое дело…

– …Прости, милая… – Он попытался взять ее за руку, но она отдернула ее. И что-то мгновенно, как будто какая-то электрическая искра пробежала по ее и его руке; так что оба вздрогнули одновременно.

– Я знаю, что говорю, конюший Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский… – сказала она жестко. – Слушай и запоминай.

– Слушаю и запоминаю…

– Все надо обставить так, мол, опасаясь за свое влияние при дворе старший регент Михаил Львович Глинский потребовал от племянницы, великой княгини, чтобы та удалила от себя фаворита… Только в этом причина конфликта, запомни, Иван. О нашем ребенке недолжна знать ни одна живая душа… Об этом знает еще только дядюшка, но своим знанием, советами, скопищем каких-то страшных иудейских тайн он обрек себя на вечное молчание… Ты меня понял, Иван?..

– Понял, великая княгиня…

– О ребенке нашем ни звука… Дядя не враг себе и племяннице, чтобы распространять слухи непотребные… Все должно на боярском разбирательстве представлено тобой так, что влияние на великую княгиню ее дяди… Слышишь, Иван, дяди, а не твое приобрело политический характер… Учти, что пока у регента дяди Михаила гораздо больше врагов, чем у конюшего, потому тебе и все карты в руки… Используй ситуацию против дяди… Свидетельства Юрия Дмитровского против него бесполезно использовать… А вот свидетельства князя Андрея Старицкого, боярина Михаила Захарьина, вместе с показаниями врача Николая Булева пригодятся в разбирательстве твоей Думы… Как Михаил Глинский опоил ядовитым зельем умершего государя Василия Ивановича…

Долго молчали. У конюшего все похолодело внутри, когда его возлюбленная не своим голосом спросила:

– Ты все понял?

Иван понуро склонил голову и с жалкой раздавленной улыбкой ответил таким же не своим голосом:

– Все понял…

Перед прощанием они не поцеловались даже, как всегда…

В начале летом 1534 года Елена Глинская тайно вытравила плод своей несчастной любви и вместе с этим навсегда утратила женский дар чадородия, проявлению которого уже не могли помочь никакие молитвы и никто на свете.

А через месяц-другой, 19 августа старший опекун Михаил Глинский по представлению боярской Думы был арестован, как участник заговора и пособник отъезда бояр, и препровожден в тюрьму, где вскоре был уморен голодом. У каждого человека есть своя расплату за измену и предательства. У смелого, амбициозного и тщеславного князя Михаила была своя расплата за череду предательств и измен в Литве, Москве, Смоленске. Михаила Глинского, с подачи фаворита правительницы, схоронили без всяких почестей в захудалой московской церкви, но потом все же племянницы одумалась, велела вынуть останки дяди из земли церковного погоста и отвезти их в Троицкую обитель, где для двоюродного деда младенца-государя соорудили пристойную могилу.

За свою первую в жизни измену родному дяде, столько сделавшему для нее вообще, в том числе и для брака великокняжеского, расплачивалась и Елена Глинская. Ко времени заключения и смерти дяди она узнала, окончательно убедилась, что ее второй сын Юрий – неполноценный ребенок, глухонемой… «Был без ума и без памяти и бессловесен»…

4. Испытания

После смерти в темнице Юрия Дмитровского, а вслед за ним и Михаила Глинского, народная молва указывала на Андрея Старицкого как единственного претендента на престол. Умирающий государь Василий постарался предусмотреть все возможное, чтобы власть у его сына-наследника Ивана не похитили его ближайшие родственника, дяди Юрий и Андрей. Регентский совет из наиболее могущественных вельмож, стоящий над боярской думой и кровно связанный с наследником Иваном, должен был крайне заинтересован в сохранении престола для Ивана и в состоянии дать отпор вожделениям удельных родичей.

Со своим старшим братом, государем Василием удельный князь Старицкий Андрей, прожил в согласии, безропотно снося даже государев запрет на женитьбу. Однако после рождения первенца Ивана Андрею Старицкому милостиво было разрешено жениться на Ефросини Хованской, из знаменитого княжеского рода, происходящего в пятом колене от великого князя литовского Гедимина, через второго его сына Наримунта-Глеба. Внук последнего, Патрикий, в 1408 г. прибыл в Москву на службу к великому князю Василию Дмитриевичу; внуки Патрикия, Василий Федорович и Андрей Федорович, прозванный Хованскими, стали родоначальником княжеского рода, с которым породнился Андрей Старицкий. Дочь Андрея Федоровича, Ефросинья Хованская, на которой женился Андрей Старицкий, в год смерти государя Василия, стала матерью маленького княжича Владимира.

Когда по приказанию правительницы Елены был схвачен Юрию Дмитровский по обвинению в крамоле и посажен в тюрьму, Андрей Старицкий, хотя и оплакивал судьбу брата, но все же не был заподозрен в сговоре с Юрием и спокойно жил в Москве до сороковин по брату-государю Василию. Собравшись уезжать к себе в Старицкий удел, в марте 1534 года, князь Андрей стал припрашивать у правительницы Елены многих городов и земель своей вотчине. Однако в городах и землях ему попросту отказали, а дали «на память» об усопшем только многие драгоценные кубки и сосуды, собольи шубы, нескольких коней с богатыми седлами. И то под эту милость Андрея Старицкого вынудили в Москве дать малолетнему племяннику целовальную запись, считаясь его «господином старейшим, и обещания не принимать отъезжающих недругов престола:

«А кто захочет от тебя ко мне ехать, князь ли, боярин ли, или дьяк, или сын боярский, или кто на ваше лихо, – и мне того никак не принять».

В Москве окружение Елены Глинской и регентский совет были напуганы тайным отъездом вельмож к Юрию Дмитровскому и возможным бегством князей и бояр в Литву в объятья врага Москвы, короля Сигизмунда. Вот и в целовальной записи Андрея Старицкого право принятия «отъехавших» от государя-младенца до предела ограничивается образным выражением «на ваше лихо», потому что при почти всяком отъезде предполагались нелюбовь или обида к князю. Только несли боярина или дьяка от отъезда лихо сотворится – большое или малое – государю, то это зыбкое действо трактовалось как государственное преступление. Только кто толком знает – лихо то или не лихо?.. А наказывать, в темницу кидать беглеца отъехавшего надо…

Князь Андрей уехал с превеликим неудовольствием из Москвы в Старицу, жалуясь своей супруге Евфросинии на жадную до земель и городов правительницу Елену. Нашлись при Евфросинии лихие людишки, которые поспешили об этом неудовольствии и злословии князя Старицкого передать лично Елене, зато другие доброхоты передали князю Андрею и его супруге, что Елена и ее соратники во главе с конюшим Овчиной хотят их схватить и запсотить в темницу за злословие. Чтобы прекратить такое тягостное положение с обвинениями и подозрениями, Елена послала в Старицу личного гонца звать Андрея в Москву для откровенного объяснения. Андрей Старицкий оказался не промах: прислал гонца взять с Елены клятвенное слово, что ему в Москве не сделают никакого зла. Елена дала такое клятвенное слово – причем первый раз в жизни – при сыне и любовнике. На фаворита-конюшего эта клятва не произвела никакого впечатления, но маленький великий князь Иван, впервые присутствовавший при клятве матери гонцу для его дяди Владимира, был потрясен:

– Если дается клятва, то ее нельзя нарушить – так? – спросил царевич матушку с вытаращенными испуганно-наивными глазами.

– Так, сынок!

– Никогда, никогда? – настаивал Иван.

Матери не хотелось, чтобы ее загнали в угол, потому она, сделав неопределенный жест рукой, улыбнулась и ответила:

– Я еще никогда не нарушала своих клятвенных слов, потому что даю такое слово сама в первый раз и, надеюсь, не нарушу клятву в будущем… Надеюсь…

– А я никогда не нарушал своих клятв и обещаний… Давал слово и всегда держал его перед друзьями и недругами… И никогда клятвенного слова своего не нарушу… – твердо сказал Иван Овчина и положил руку на голову мальчика.

– Ловлю тебя на слове, боярин Иван…

– Лови, лови, государь, не подловишь… – самодовольно ухмыльнулся в бороду конюший.

Приезд Андрея Старицкого в Москву для личного объяснения с правительницей Еленой и конюшим Овчиной не положил конца взаимным недоразумениям. Великая княгиня уверила князя Андрея, что она против него ничего не имеет, однако попросила указать на тех людей, которые портят отношения между ней и им, князем Старицким.

Видя, что князь завилял хвостом, конюший Овчина, подлил масла в огонь, спросив сурово и без обиняков:

– Может, таких людей, оговоривших великую княгиню Елену, для тебя нашла супруга Ефросинья Хованская?

Вопрос застал князя врасплох: действительно, о людях, вроде как оговаривающих Елену Глинскую, сообщала ему Ефросинья. Насупился князь и в тяжких раздумьях попросил напиться водицы. Пока пил воду, лихорадочно соображал – называть или нет имена людей, наушничавших супружнице. Наконец, вздохнул, пожевал губами и, поморщившись, сказал:

– На мне, как клин, сошлось общее мнение нескольких людей… Я не мог не выслушать такое мнение…

– Ты не очень откровенен, князь… – сказал Овчина.

– Да, уж… – передернула плечами Елена.

– Не судите строго… Я могу навести на людей беду, если скажу их имена… – Князь Андрей увидел входящего племянника Ивана и обратился к нему, словно и не было рядом его матери и ее фаворита. Словно от мнения мальчика зависела его судьба, возложил тяжелый вопрос на его хрупкие плечи. – А вот скажи, великий князь Иван, ты бы выдал своих близких друзей, предположим, свою матушку, боярина Ивана Овчину, если бы кто-то просил или требовал назвать их имена, чтобы их наказать?

– Не-а… – покачал головой маленький смышленый Иван… – Друзей нельзя выдавать, тем более тогда, когда им грозит наказание… А уж матушку тем более… Ну, и отчебучил ты вопросец, дядя Андрей… Как будто сам не знаешь единственного правильного ответа…

– Вот видите… – обратился Андрей Старицкий к Елене и Овчине. – Даже маленький государь меня понимает и поддерживает… Нельзя выдавать близких, если им грозит наказание… Справедливое или несправедливое – это уже другое дело…

– Хорошо, а теперь по другому поставим вопрос… – сказал с посеревшим лицом конюший. – Вот, скажи, дорогой Иван, если какие-то злые люди желают вреда или даже большого лиха твоей матушке, а твой любимый дядюшка Андрей не желает называть имена этих лихоимцев – что тогда делать?

– …Ну, если зла матушке… – промямлил Иван. – Тогда другое дело… Надобно наказывать людей, зло творящих… – С опаской поглядел на дядюшку, покрывающего вроде как злоумышленников. – Но дядя Андрей ведь зла никому не желает… Правда, дядя Андрей?..

– Правда, княже… Никому не желает зла твой дядя, ни тебе, ни великой княгине… Потому и приехал в Москву с чистой совестью…

– Только попросил князь заранее клятву дать, что ему не сделают никакого зла у великой княгини… – вставил лыко в строку Овчина.

– А как же иначе… – виновато улыбнулся князь Андрей. – Многие к брату приезжали, да не все отъезжали… Вон, князь Шемячич так и остался в московской темнице…

– Только не государь Василий давал клятвенное слово, а митрополит Даниил… – поправила Елена. Государь своему клятвенному слову был всегда верен… И я буду верна ему… Не так ли, князь Андрей?

– Так, великая княгиня…

– Не скажешь потом супруге или тем людям с особым мнением обо мне, что слово клятвенное не держу?

– Не скажу, великая княгиня.

– И на том спасибо, князь Андрей… Надеюсь только, что клятвенное слово и мнение великой княгини клин клином мнение выбило мнение нескольких лихих людей, о котором ты упомянул…

– Не за что благодарить меня, великая княгиня…

– Всего-то хотелось мне узнать, кто меня пытается так хитро рассорить с моим деверем?

Князь Андрей снова неопределенно пожал плечами и, мотнув кудлатой головой, твердо сказал:

– Не рассорят.

Елена Глинская не отставала:

– Ну, хотя бы те, кто ссорит – из Старицы? Или такие лихие люди есть и в Москве?..

Напряженно держащийся, не отреагировавший на название своей удельной столицы, Андрей Старицкий при упоминании «Москвы» обреченно кивнул головой… Подумал и добавил:

– Мне так самому казалось и кажется – оттуда вся буза… Здесь зло таится… Здесь и хотят нас с тобой, великая княгиня… Не суди строго мои сомнения… И прости, Христа ради…

На том и расстались великая княгиня Елена Васильевна и недоверчивый князь Андрей Иванович Старицкий – вроде ласково, но без искреннего примирения и полной уверенности матери в верности взрослого 46-летнего дяди 6-летнему племяннику…

По возвращении в Старицу князь Андрей своих подозрений к московскому правительству не отложил; он продолжал питать прежнюю недоверчивость не только к конюшему Овчине, но и к самой правительнице Елене. По-прежнему продолжал верить всем слухам, что великая княгиня спит и видит, чтобы обеспечить полную безопасность своему юному сыну, упекши его дядю в темницу. По-прежнему шли в Москву доносы о недоверчивости князя Старицкого, о его подозрениях и страхах, о готовности сноситься с врагами Москвы на западе, востоке и юге. Наконец, в Москву донесли, что Андрей Старицкий собирается бежать в Литву через Новгород, узнав о смерти в темнице своего брата Юрия Дмитровского.

Тогда великая княгиня Елена послала в Старицу знатного боярина, князя Ивана Васильевича Шуйского звать князя Старицкого в Москву на совет о войне казанской. Это случилось осенью 1536 года. Три раза приглашали его в Москву, но он не ехал, отговариваясь серьезною болезнью и обращаясь к Елене со своей просьбой прислать в Старицу лекаря. Посланный Еленой известный немецкий лекарь Феофил, правая рука Николая Булева, после обследования князя Андрея Старицкого не нашел у него никакого заболевания серьезного, о чем и сообщил вскоре в Москву – к явному неудовольствию последнего.

Узнав о новых подозрениях и опасениях Елены, князь Андрей послал с гонцом отчаянное письмо младенцу-государю, где несколько раз были прописаны такие горестные слова о лишении им рассудка:

«…В болезни и тоске я отбыл ума и мысли. Согрей во мне сердце милостью. Неужели велит государь влачить меня, опекуна, отсюда на носилках?»

Умная Елена сумела между строк отчаяния прочитать скрытую иронию и даже издевку над жалкой судьбой распавшегося регентского совета. Из семи членов его, опекунов малолетнего царевича: Михаила Захарьина, Василия Шуйского, Ивана Шуйского, Михаила Тучкова, Михаила Воронцова, Михаила Глинского и Андрея Старицкого один уже умер насильственной смертью – дядя великой княгини Михаил, один отправлен в отставку и репрессирован – Михаил Воронцов. А он, князь Андрей Старицкий – с расстроенным рассудком от подозрений и недоверия после странного известия о смерти в тюрьме брата Юрия, тоже более чем причастного к деятельности регентского совета.

Князь Андрей Старицкий, как никто другой в государстве, осознавал, что с заключением в тюрьму брата Юрий и дяди великой княгини Михаила Глинского нарушилось хрупкое равновесие между боярской Думой и правящим опекунским советом. А с приходом на место конюшего в Думу фаворита Елены князя Ивана Овчины-Телепнева-Оболенского возникший антагонизм Думы и совета привел к фактическому распада опеки над младенцем-государем. Князь Андрей догадывался, что и ликвидация опеки, и его странная опала, – все это звенья одной цепи и отражают только слабость государственной власти и хрупкость престола, на котором восседает юный беззащитный государь. А что князю Андрею оставалось делать в обстановке всеобщей подозрительности, как не симулировать болезни и не готовиться к побегу – куда глаза глядят… Правда, так уж со всеми государевыми братьями, со времен Ивана Великого, глаза обиженных и оскорбленных глядели только в сторону недругов и врагов Москвы – на Новгород Великий и Литву…

В письме юному государю его дядя, удельный князь Старицкий называл себя холопом, однако, несмотря на такой униженный тон, он не мог удержаться, чтобы преподать племяннику уроки старины, что его именем нарушаются его матерью, великой княгиней, вместе с прислуживающим ей фаворитом:

«…И ты, государь, приказал нам с великим запрещением, чтобы нам самолично у тебя быть, как ся ни иметь; и в том, что тебе, гдрь, нынче нам скорбь и кручина великая о том, что тебе, государю, наша немощь неверна, и по нас посылаешь неотложно; а прежде сего, государь, того не бывало, что нас к вам, государем, на носилках волочили. И яз, государь, грехом своим, своею болезнью и бедою, с кручины отбыл ума и мысли. И ты бы, государь, пожаловал показать милость, огрел сердце и живот холопу своему своим жалованьем, как бы, государь, можно и надежно холопу твоему, твоим жалованьем, вперед быть бесскорбно и без кручины, как тебе, государю, Бог положит на сердце…»

Письмо Андрея Старицкого и его явные приготовления к побегу были расценены в московском дворце как предзнаменование нового государственного переворота. При дворах удельных князей всегда находились люди, передававшие в Москву в государев дворец обо всем что делалось у них, в глубинке. Один из таких московских приверженцев и ревнителей государственного порядка при дворе князя Старицкого, князь Василий Голубой-Ростовский, прислал тайно ночью к фавориту-конюшему Овчине гонца с известием, что наутро Андрей Старицкий собирается бежать вместе с супругой Евфросинией Хованской и сыном Владимиром.

Тогда Еленой Глинской и Овчиной было снаряжено в Старицу посольство из духовных особ во главе со старцем, владыкой Досифеем Крутицким, которые должны были говорить от имени митрополита Даниила следующие слова нравоученья:

«Слух до нас дошел, что хочешь ты, князь Андрей, оставить благословенье отца своего, и гроба родителей своих, и святое свое отечество, и жалованье и сбереженье брата своего великого князя Василия и сына его Ивана. И поехал бы ты к государю без всякого сомнения, а мы тебя благословляем и приемлем тебя на свои руки…»

Что мог подумать князь Андрей, прочитав слова о «ручательстве» за него митрополита Даниила? Конечно же, вспомнил о жалкой, несчастной судьбе князя Северского Шемячича, которого тоже «брал на свои руки» хитромудрый Даниил, выманивая в Москву наивного мужественного князя, грозу крымчаков и Литвы. Не смутили князя Андрея и угрозы духовенства именем своего злокозненного Даниила, мол, в случае, если князь Старицкий не послушает слов и предостережения митрополита, то посланные из Москвы в его удел отцы церкви должны были наложить на него проклятье.

«Проклятьем пугают, а перед этим на руки берут… – путались мысли у князя Андрея. – Глядишь, еще полки московские вслед за духовными выслали… Верь им на слово… Шемячич доверился слову митрополичьему – и сгинул в темнице… Многие сгинут, если доверять слову ничтожному будут…»

Андрей Старицкий насчет московского войска оказался прав. Не полагаясь на действие церковных увещеваний и чувствительных угроз насчет церковного проклятья, правительница Елена и вместе с тем двинула сильное войско под началом своего исполнительного фаворита, готового разбиться пади своей возлюбленной в лепешку, чтобы отрезать путь князя Андрея к литовской границе.

Узнав об этом, Андрей Старицкий выехал из удела вместе с супругой и маленьким сыном и направился через Волок в Новгородскую область, где думал возмутить своим воззванием против Елены Глинской и ее фаворита многих местных князей, бояр, дворян-помещиков. Он тешил себя надеждами через мятежный Новгород, даже не прибегая к помощи Литвы, овладеть многими московскими землями, пользуясь ослаблением московской власти – с малолетним государем на престоле, раздором боярских партий, недовольством знатных вельмож правительницей Еленой и ее выскочкой-фаворитом Овчиной.

Андрей Старицкий правильно просчитал и слабость церковной власти в лице нетвердого в клятвенном слове и обещаниях митрополита. Всем и везде своим потенциальным союзникам говорил, что письмо пишет митрополит отдаться ему в руки, а сам задним умом знает о посылке московского войска схватить удельного князя и привезти его под стражей в Москву, чтобы сгноить его там, как доверившегося ему Шемячича, в темнице.

А еще по многим близким и далеким землям новгородским и псковским разослал князь Андрей свои призывные грамоты:

«Великий князь на московском престоле – всего лишь несмышленый младенец… Вы служите не ему, а только корыстным боярам, которых покрывает правительница Елена, не имеющая никаких прав на престол московский… Идите ко мне – я готов вас всех жаловать… А фаворит правительницы Елены вас не пожалует… Правда за мной, боярские дети…»

И, действительно, на грамоты мятежного Андрея Старицкого откликнулись, если и не бояре, то многие боярские дети земли новгородской, пришедшие к нему со своими вооруженными людьми. Раскололась снова русская земля и русские сердца воинов раскололись. Пришли к мятежнику служить одни, получив от него грамоты призывные, а другие полученные мятежные грамоты высылали в Москву, во дворец младенцу-государю, в боярскую Государственную Думу.

Надлежало что-то предпринять от мятежа и новых потрясений государства, ибо намерения князя Андрея были очевидны: он хотел засесть надолго в Новгороде, воскресить там старину, возможно, с вечевыми порядками, и во имя удельной старины и попранных вечевых порядков ратовать против московских бояр и правительницы, правящих государством незаконно именем государя-младенца.

Узнав о том, что к деверю ее стекаются толпы боярских детей с вооруженными отрядами, правительница Елена велела князю Никите Оболенскому спешить к Новгороду и занять его, прежде чем туда придет Андрей Старицкий со своим разношерстным войском. Ивану Овчине же с отборными московскими полками вменялось догнать мятежника и отсечь ему дорогу на Новгород.

Настигнутый сильным великокняжеским войском, зная, что его ведет любимец Елены мужественный и непреклонный воевода Иван Овчина-Телепнев-Оболенский, Андрей Старицкий дрогнул. Сперва выстроил было свои мятежные полки против крепкого московского воеводы, но скоро оробел, наслышан о его воинской сноровке, многочисленных победах, жестокости с врагами Русского государства.

Не решившись вступиться в решительную битву в чистом поле с воеводой Овчиной, князь Андрей попытался наладить мосты с ним. Начал с ним ссылаться через переговорщиков и даже обещал прекратить борьбу, но с одним условием…

Они встретились одни с глазу на глаз в лесной сторожке, и Андрей Старицкий начал без обиняков:

– Ты же знаешь князь Иван о ненадежном клятвенном слове митрополита… Или уже позабыл, что случилось с доверившимся митрополиту Даниилу несчастным князем Шемячичем?

– Не позабыл… – хмуро отозвался Овчина. – К чему ты клонишь, князь Андрей не пойму…

– А к тому клоню, что многие воины мои, да и твои, сложат свои головы в битве в чистом поле… А я не хочу пролития русской крови… – сказал с придыханием Андрей и почувствовал, что попал в самую точку: его собеседник, мужественный воевода Овчина тоже был против пролития понапрасну русской крови. – У меня есть идея, как избежать кровопролития…

– Как же?.. – все так же угрюмо и недоверчиво поинтересовался воевода и тряхнул головой, чтобы сосредоточиться на непонятных пока ему речах опытного князя Старицкого.

– Я бы распустил свои полки и даже согласился с тобой, князь Иван поехать в Москву к государю-младенцу и правительнице Елене, понадеявшись не на митрополичье обещание мне свободы с гарантиями безопасности, а только на твое клятвенное слово предоставить мне такие гарантии. Твое клятвенно слово князя Овчины-Телепнева-Оболенского, что в Москве мне, супруге Ефросинье и сыну Владимиру не сделают ничего худого, и я еду туда, предварительно распустив свои полки… Ну, как, согласен, князь Иван? Даешь свое княжеское клятвенное слово или будем кровь русских воинов проливать?..

Сомнения одолевали конюшего. Не было у него таких полномочий ручаться за свободу и неприкосновенность мятежного князя Андрея Старицкого. Но уж больно не хотелось проливать кровь русскую, тем более не в битвах с врагами Москвы, а во внутренних дрязгах и интригах. Наслышан был Андрей Иванович о нерушимом княжеском слове князя-воеводы, вот и попытался найти общий язык своей почетной сдачи на милость московского правительства, надеясь, что после клятвенного слова своего фаворита не будет мстить ему правительница.

– Слово мое клятвенное требует соответствующего договора между нами… – начал осторожно Овчина. – …Только, понимаешь, князь Андрей, не уполномочен я вести с тобой переговоры, давать гарантии неприкосновенности и безопасности…

– …А кровь своих русских братьев, князей Рюриковичей и детей знатных боярских – соли земли русской – проливать уполномочен… – уколол зло в самый беззащитный уголок сердца Андрей Старицкий.

– А чего же ты против государя, великого князя Ивана Васильевича ополчился? – гневно выкрикнул Овчина. – …Я что ли первым на пролитие кров русской подрядился?.. Не гоже так из меня кровопийцу делать…

– Но ведь у тебя, князь Иван, особые средства есть воздействовать на правительницу Елену…

– Вот ты о чем… – почернел лицом князь Овчина. – Вон, ты как заговорил… Вон, какие тайные надежды строил…

– А хочешь, начистоту, князь Иван?

– Хочу!

– Не кажется тебе странным и ужасным, что кто-то специально всех последних Рюриковичей к ногтю давит, уничтожает в темницах или еще как?.. Знаешь, что я правду говорю, потому внутренне и соглашаешься! Ведь даже дядю великой княгини, Михаила Глинского вы с ней на смерть обрекли только за то, что у вас были подозрения – он опоил зельем моего брата-государя… Так это или не так, я не знаю точно… Хотя до меня тоже доходили слухи, что Михаил Глинский, будучи в Литве чуть ли не самым приближенным знатным вельможей к королю Александру, все же отравил его через своего повара… Потом этого повара спасал, вырывал из лап следователей, чтобы замести следы… Я не уверен, что Глинский отравил моего брата-государя, но я могу предположить, что человек, отправивший на тот свет короля Александра, мог в некоторых обстоятельствах отправить на тот свет таким же способом государя Василия… Только знаешь, князь, в чем принципиальная разница моих и ваших с правительницей подозрений?..

– В чем разница? – передернул щекой от тупой сердечной боли воевода, чуя, как горько и болезненно в сердце отражается этот разговор по поводу пролития русской княжеской крови.

– А в том, что вы с Еленой Глинской значительно больше меня продвинулись в подозрениях насчет отравления им ее мужа… Я только робко подозревал, не верю абсолютно в его причастность, ибо не располагаю соответствующими доказательствами. А вы с правительницей – по делу или не по делу – отправили на смерть человека, который много полезного сделал для государства… Правда, на роду у него написано, что честолюбец, изменник – и вашим и нашим – зато без него Смоленск мы бы до сих пор у короля бы не оттяпали… К чему я это? Выгодно вам было уничтожить Глинского – вы и уничтожили! Выгодно вам было уничтожить брата Юрия – нашли повод, придрались к мелочам! И тоже уничтожили… Вот сейчас я перед тобой, как на духу, честно скажу: боюсь не только за себя, грешного, больше всего боюсь за семью, за супругу Евфросинию, за крохотного сына Владимира… Неужели и за них ты не можешь поручиться, князь?..

– Ну, за сына твоего и супругу, знамо дело, поручусь… – дернув щекой, проговорил Иван Овчина.

– Хоть за это благодарствую… Только учти, князь, поручившись за безопасность супруги и сына, а меня обрекая на темницу и смерть неминучую, подумай, ты ведь закладываешь разрушительное орудие под престол московский… Ведь оставшиеся в живых княгиня Ефросинья Хованская и сын мой, князь Владимир Андреевич Старицкий после заключения меня в тюрьму и скорой гибели там меня навеки вечные не простят погибель отца государю, моему племяннику Ивану Васильевичу… И снова жди преступлений, новых злодеяний, отравлений и заговоров против государя, членов его семьи… Всего-то последних Рюриковичей из веточки великого князя Дмитрия Донского – победителя тата – раз, два и обчелся… И между ними одно зло, кем-то огнем раздуваемое, на радость врагов Руси… Не любим мы, князья русские, друг друга…

– Болью мне все, что ты мне рассказал, князь Андрей, отозвалось в сердце и душе… Страшной болью – и насчет стравливания и уничтожения последних Рюриковичей, и насчет Михаила Глинского, и насчет его племянницы, которая дороже мне собственной жизни… Может, ты и прав в своих подозрениях и обвинениях, только чего тебе в твоей Старице не сиделось, подался ты воду мутить… Скажи, хоть кто тебя подбил из Московских бояр… Скажешь, чтобы знать откуда угроза престолу исходит, про интриганов против великой княгини Елены, тогда и слово дам за тебя клятвенное…

– Дай подумать…

– Конечно дам… Неужто мне кровь русскую проливать охота…

– Тогда тебе придется одно слово клятвенное дать, что не сделаешь вреда тем боярам, которые меня подбили на выступление из Старицы… А другое клятвенное слово о безопасности моей семьи ты положишь на договорную грамоту… Сам знаешь, на Руси говорят: что написано пером, не вырубишь топором…

– Хорошо, князь Андрей…

– Вот, давай, брат Иван, все хорошенько обдумаем и составим наш договор, чтобы тебе было чем отчитаться перед великой княгиней Еленой и государем-племянником Иваном Васильевичем…

Князь Иван, подписав договор в местечке Тюхли, дал твердое княжеское клятвенное слово, что дороже митрополичьего, и прибыл в Москву со своим поручаемым Андреем Старицким, распустившим по такому случаю свои мятежные полки.

Но правительница Елена не утвердила договора своего фаворита и сделала публично перед боярской Думой конюшему Ивану Федоровичу Овчине-Телепневу-Оболенскому строгий жестокий выговор, зачем без ее приказания дал клятвенное слово князю Андрею Старицкому и поручился за безопасность его самого и семьи его…

Андрей Старицкий был заключен в тюрьму, где и повторил участь старшего брата Юрия Дмитровского, умер в тесной палате «в железах», через несколько месяцев, в 1537 году. На Андрея надели не только цепи, но и подобие железной маски – «тяжелую шляпу железную», что оказалась пострашнее, чем знаменитая более поздняя «железная маска» времен Людовика Четырнадцатого.

Однако в отличие от дяди правительницы Елены, Михаила Глинского, Андрей Старицкий, умерев насильственной смертью, был с честью и со всеми торжественными почестями, положенным членам правящей династии, был пышно похоронен. Место его погребения было более чем достойное – церковь Архангела Михаила, где покоились останки всех московских великих князей и их близких родичей.

Жена опального князя Старицкого Евфросиния Хованская и четырехлетний сын Владимир Старицкий, как пособники мятежника, временно были посажены в тюрьму. Но еще более страшная участь постигла боярских сынов и дворян, принявших сторону князя Андрея Старицкого, обладавшего законными полномочиями старшего из регентов. За разделение его особого мнения о судьбах престола и государства по «великой дороге» от Москвы до Новгорода именем юного государя Ивана расставили виселицы, на которых повесили новгородских и прочих мятежников…

Конюший Овчина давно хотел переговорить с великой княгиней и юным государем насчет попрания его клятвенного слова князя и главы боярской Думы. Ему это удалось сразу же после заключения в темницу Андрея Старицкого.

– Вот и поймал ты меня, государь, на нарушении данной мной клятвы твоему дяде Андрею… – сказал конюший и прямо поглядел в глаза семилетнему Ивану. – Считаю, что потерял уважение в твоих глазах, государь, и в глазах твоей матери…

Великая княгиня, увидев, как дрогнули губы у сына, и как он стыдливо отвел глаза от смелого, честного воеводы, решилась вступиться, не осознавая толком, за кого – за сына или обесчещенного – по разумению дяди государя Андрея – любовника.

– Ты, князь Андрей, многое сделал, чтобы отвести угрозу от престола со стороны мятежника… Только никто тебя не уполномочивал давать личные гарантии насчет его неприкосновенности и безопасности.

– А епископа Крутицкого тоже никто не уполномочивал именем митрополита ручаться за безопасность приезда князя Андрея в Москву? – тихо, но со скрытой угрозой в голосе спросил Иван Овчина.

Великая княгиня вспыхнула румянцем, и это не укрылось от внимания наблюдательного сына.

– Это правда, матушка, насчет обещаний епископа Крутицкого Досифея дяде Андрею?.. – также тихо, только надломлено со слезами в голосе спросил обескураженный царевич Иван.

Великая княгиня не собиралась щадить ни фаворита, ни юного государя, без тени усмешки или нравоучения твердо сказала:

– Правда, сын…

Глядя то на опрокинутое лицо мальчика, то на удрученно покачивающего головой любовника, она, теряя самообладание, добавила:

– Так было надо…. – снова обвела суровым взглядом двух Иванов и уже с внутренним напором произнесла. – Ради спокойствия в государстве, ради прочности престола великокняжеского…

– Неужели нет других способов тушить междоусобия, обуздывать зло, чтобы одному человеку надо давать клятвенное слово, а другого заставлять это клятвенное слово нарушать?.. – спросил потрясенный царевич.

– Престол многому еще научит… – сказала, не глядя сыну в глаза великая княгиня Елена.

– А я запомнил от покойного отца Василия только один завет… – царевич нахохлился, раскраснелся и с превеликим недовольством глядел и на мать, и на конюшего, вместе виноватых в нарушении священного княжеского слова. – …И то этот завет был передан ему отцом, моим дедом Иваном Великим… Гласит он: «Княжья воля до тех пор равна воле Господней, пока она опирается на силу правды и чести, а не на силы лжи и бесчестия»… Отец говорил, что ему не всегда удавалось следовать завету Ивана Великого, но надеялся на меня, что мне это удастся…

– Пусть удастся тебе, княже… – сказала, уже смягчаясь, Елена. – …Только надо еще дорасти до этого, не будучи поверженным твоими врагами и недругами… Думаешь, мне легко даются жестокости, творимые твоим именем… Нет, милый, только боюсь, нельзя править по иному, когда так хрупки мир и спокойствие на престоле московском…

Нависла глубокая тишина, усугубленная продолжительным молчанием…

Маленький царевич еще многого не понимал в страшном взрослом мире, о многом не догадывался. Но из последних общений с расстроенным конюшим, оказавшимся в положении обесчещенного лукавца перед опальным дядей Андреем и перед многими боярами в его Думе, понял уже нечто совершенно для него ужасное. А это тяжелое объяснение втроем только усугубило тяжелые мысли. За четыре года материнского правления именем его, государя Ивана Васильевича, после смерти отца, заключили в тюрьму ради умерщвления двух его братьев Юрия, Андрея, дядю матери Михаила Глинского, обесчестили «торговым» наказанием кнутом множество знатных родов боярско-княжеских, среди которых находились князья Оболенские, Пронский, Хованский, Палецкий и другие…

«Что на этом фоне нарушение клятвенного слова конюшего? – спрашивал себя царевич. – И все же он мучится, переживает, что предстал в чужих глазах лукавым обманщиков… А благие порывы его чисты и прекрасны – хотел не допустить пролития русской крови… Только, видать много ее должно пролиться, чтобы слова клятвенные никогда не нарушались…»

А Иван Овчина смотрел на свою возлюбленную и думал: «Конечно, мне придется простить ее за то, что вынудила меня похерить священное княжеское клятвенное слово, который умный Андрей Старицкий ставил гораздо выше слова митрополичьего, тем более из уст красномордого лукавца Даниила… Все ли простительно? Но надо смириться и понять тревогу ее, когда опасаясь гибельных действий дяди и слабости в малолетстве его племянника, возлюбленная и правительница посчитала жестокость к деверю и любовнику твердостью… Но такая жестокая твердость, основанная на усердии в делах добра, необходима иногда для прочности престола и государственного блага. Но как хрупки государственные блага, если у подданных юного государя, ради которого творятся жестокости и рвутся на кусочки скрепленные клятвенным словом чести договора, рубчики на сердце и горечь на душе… Если все творимое ради прочности престола с малолетним государем оборачивается боярской и народной ненавистью… И зло правительницы сочетается с нежным даром любви беззаконной ко мне, ее тайного возлюбленного… Боже, мой, как все хрупко, грешно и странно…»

«Я победитель… Счастливая правительница-победительница – думала Елена Глинская. – Но если бы кто-либо из моих любимых мужчин Иванов знал только каким напряжением сил душевных даются эти победы окаянные?.. Не равна ли победа поражению… За одну такую победу я уже расплатилась жалкой нелепой судьбой глухонемого сына Юрия… А за эту победу чем расплачусь – собственным здоровьем, судьбами возлюбленного, сына-царевича?.. Судьбой сына-царя?.. Надолго ли хватит меня после таких побед?..»

5. Дела внешней политики

Елена недаром сделала ставку на своего фаворита, конюшего Ивана Овчину. Их незаконная любовь, ставшая притчей во языцех, обросшая ворохом слухов-сплетен, утвердила их законный союз правления и власти. Союз правительницы и боярской Думы. То, что государю Василию зачастую успешно удавалось делать одному, с тем справлялся союз двух – правительницы именем сына-государя и конюшего Думы. Девизом этого союза было: беречь престол и ладить мир в государстве, и не бояться войны с врагами престола и государства.

Правление великой княгини Елены и конюшего Овчины было ознаменовано жестокой твердостью, неспешной мудростью в устройстве внутренних дел, успехами во внешних делах и войнах. При слабом государе младенце на престоле, при череде внутренних волнений и поползновений на престол, окруженное со всех сторон сильными врагами и недругами – Литвой с запада, крымскими и казанскими татарами с юга и востока, Третий Рим, недостроенный Василием, не претерпел никакого ущерба ни в силе, ни в достоинстве своем. Продолжались дипломатические отношения с европейскими государствами, были заключены выгодные договора со Швецией и с Ливонским Орденом, набеги крымчаков и казанцев были остановлены, военные конфликты с Литвой окончились заключением счастливых для Третьего Рима мирных договоров. Границы государства укреплялись новыми крепостями и усилением старых цитаделей. Все мирные договора с Литвой, выгодные для Москвы, были подписаны после того, как конюший-воевода Овчина дважды с огромным военным успехом водил московские полки в глубь Литвы и принудил дряхлого короля Сигизмунда частично поступиться территориями и отказаться от претензий на Смоленск, Северские земли, Чернигов, Стародуб.

После «самоликвидации» регентского совета оставшиеся в живых душеприказчики Шуйские, Захарьин и Тучков превратились в обыкновенных думских бояр под началом конюшего Овчины. Тот же наиболее деятельный душеприказчик Михаил Захарьин превратился в послушного технического исполнителя в послушных и посольских делах. Также послушно исполнял приказания конюшего Овчины и его близкий родственник Михаил Тучков-Морозов. Мало кто предполагал такую странную метаморфозу с двумя сильными самостоятельными боярами. Однако их лояльность правительнице и конюшему избежавшие опалы бояре Андрея Старицкого объясняли просто: конюший припугнул Захарьина и Тучкова личным свидетельством князя Андрея не в их пользу, что они подбивали его по неведомым узкокорыстным причинам на раздувание противоправных сепаратистских действий против правительницы Елены. Однако после расправы над Андреем Старицким конюший не хотел новых признаков боярской смуты и преследований бояр со стороны правительницы, потому и спустил дело на тормозах, не желая перегибать палку самовластия после всем известного нарушения клятвенного княжеского слова.

Думские бояре, причем не только Захарьин и Тучков, но абсолютное большинство, не могли упрекнуть правительницу Елену и ее фаворита-конюшего в оскорбительном для них вопиющем самовластии, Елена вместе с Овчиной ничего не решали без обстоятельного совета с ними даже в делах придворного церемониала и текущего внутреннего правления. Правительница Елена постоянно через конюшего испрашивала у Думы нужного совета по тому или иному поводу, однако имела право полученный совет принять или отвергнуть. На фоне ослабления позиций партии Захарьиных, «обязанных» своим спокойствием молчанию конюшего, особый дискомфорт испытывали боярские партии Шуйских и Бельских, самых могущественные по влиянию в Думе и государстве. Этим боярским партиям при дворе хотелось владеть самим властью и богатствами государства, преследовать свои личные клановые отношения, пользоваться в своих узкокорыстных целях слабостью престола и малолетством государя Ивана, однако приходилось повиноваться крепкому властному союзу правительницы Елены и конюшего Овчины.

Однако именно в недрах образованных боярских партий Шуйских, Бельских и Захарьиных, после распада регентского совета, созрели проекты важнейших реформ, осуществленных в годы правления Елены Глинской. Без поддержки боярских партий союзу правительницы и конюшего не удались бы важные изменения в местном управлении, когда обязанность преследования «лихих людей» была возложена на выборных дворян в ранге губных старост – окружных судей. К чести правительницы Елены и, конечно, конюшего Овчины отнесли и дальнейшее строительство Третьего Рима с украшением его столицы Москвы и необходимую реформу денежной системы.

Правительница Елена и правительство Овчины, посчитав Кремль тесным и недостаточным для защиты от степных и западных хищников, много внимания уделяли благоустройству и крепостному строительству Москвы, в которой были возведены обширные каменные стены вокруг Китай-города. Под крепостными стенами был выкопан неприступный глубокий ров, а для входа в «средний» или Китай-городя с кремлевским ядром были заложены четыре мощных башни с воротами: Сретенскими (Никольскими), Троицкими (Ильинскими), Всесвятскими (Варварскими) и Козмодемьянскими. Однако во времена успехов правительницы Елены и правительства Овчины во внешнеполитических делах ворота совсем не запирались от врагов, но были распахнуты настежь для купечества. «Время Еленино» было временем основания новых крепостей и укрепления старых во многих русских землях, значительного экономического расцвета и обустройства Третьего Рима, бурного оживления торговли и ремесел.

С расширением торговли и товарооборота в государстве требовалось все больше денег, однако запас драгоценных металлов был невелик. Из фунта серебра раньше обыкновенно делали пять рублей и две гривны. Но ушлые корыстолюбивые людишки пошли на массовый обман: стали так обрезать и переливать деньги с различными дешевыми примесями, что из фунта серебра «производили» уже десять, а то и больше рублей. И смута пошла в торговле – купцы-продавцы боялись обмана из-за легкости денег, а с купцов-покупателей требовались клятвы, что его деньги настоящие, а не поддельные. Корыстолюбие одних и неудовлетворенная потребность в деньгах вызвали массовую подделку серебряных монет и появление огромного числа фальшивомонетчиков. Последних по указам Елены именем государя Ивана жестоко наказывали. Подельщиков и обрезчиков Елена велела казнить; кому отрубали руки, лили раскаленное олово в глотки, вешали, пороли на площадях – но ничего не помогало.

Тогда правительница и конюший изъяли из обращения старую монету и перечеканили ее по единому образцу – из фунта серебра шесть рублей без всякого дешевого примеса! – когда главной денежной единицей стала серебряная новгородская деньга, «копейка». На старой московской деньге чеканили всадника – великого князя на коне – с мечом. Однако Елена настояла, чтобы на этой новой новгородской деньге чеканили всадника с копьем.

Елена мечтала, чтобы ее новая тяжеловесная новгородская «копейка» вытеснила из обращения старую легковесную московскую «мечевку». От дяди Михаила, врача Николая Булева великая княгиня Елена неоднократно слышала о легендарном Георгии, Небесном копьеносце, поразившим своим копьем ее мужа Василия на охоте под Волоколамском. Она хотела переиначить символ поражения копьем старого несчастливого государя Василия в символ небесной защиты Георгием-копьеносцем ее юного сына-государя в долгом и счастливом правлении. На кого нацелено копье святого воина? Конечно, на змия ползучего и огнедышащего, символизирующего ад, иго, рабство, врагов на западе, востоке и юге…

Старый дряхлый король Сигизмунд, видя, что Русское государство и с государем-младенцем на престоле, при сильной матери-правительнице Елене Глинской и могучем воеводе, главе правительства Иване Овчине, намного сильнее Литвы, и думал о пользе долгого мира между двумя странами. С целью заключения мирного договора и утверждения границ без взаимных претензий крупный вельможа Юрий Радзивилл, выполняя королевскую волю, снесся с главой боярской Думы, фаворитом Елены Глинской, начет места переговоров. Выбор конюшего Ивана Овчины, а не великой княгини Елены в качестве договаривающейся стороны от имени малолетнего государя московского, давление на него Овчину Радзивилла были не случайными, поскольку брат Ивана, Федор Телепнев, попал в литовский плен…

Елена думала одно время, что судьба пленника-брата может как-то повлиять на умонастроение своего возлюбленного, конюшего, разжалобить, пойти на какие-то уступки литовскому магнату Радзивиллу в переговорах. Но хладнокровие конюшего, его отстраненность от всего личного, нежелание путать государственные дела с семейными изумила Елену. Для Овчины пленный брат был если и не помехой, то явно не козырем в сложной многоплановой интриге переговоров Москвы и Литвы. Когда же Радзивилл попытался надавить на Овчину намеком, что уступки Москвы могут быть компенсированы тем, что Литва выдаст русским их пленных, среди которых и брат конюшего Федор Овчины, магнату Радзивиллу передали гордый ответ главы правительства:

– Уступки под вынуждением заступиться за пленного брата – не дело для главы боярской Думы. Дурной пример заразителен. Если бы у меня в плену был брат магната, то пошел бы литовский воевода на уступки, чтобы спасти своего брата?

Елена и маленький царевич Иван, потрясенные холодной жестокостью Овчины, насели его с вопросами по этому поводу.

– А если бы попала в плен твоя сестра Аграфена, ты бы тоже ничего не предпринял и не пошел бы ни на какие уступки литовским переговорщикам? – спросила Елена и внимательно разглядывала невозмутимое лицо конюшего. – Или всё же что-то предпринял?

Тот глубоко вздохнул, но ничего не ответил. Но царевич Иван не захотел, чтобы тот отмолчался, поскольку речь шла о его воспитательнице, любимой «мамке» Аграфене, и насел на конюшего.

– Неужели, правда, не пошел бы ни на какие уступки, чтобы спасти мою любимую мамку?..

Конюший нашелся. Пожевал губами, поправил неторопливо волосы и, переведя взгляд с царевича на его мать, сказал:

– Если бы мне приказали спасать сестру мой государь и правительница, распорядились пойти на уступки ради ее спасения, тогда бы…

– А если без приказа? – не отставал царевич.

– Без приказа нельзя… – усмехнулся конюший. – Так ведь все государство можно уступить, Москву отдать… Так что лучше в плен не попадать… Пленных на землю русскую менять воеводам запрещает закон этой земли… Государь вправе приказать, ибо его воля приравнена к господней.

Елена посмотрела прямо в глаза конюшему и ужаснулась их выражению – они были холодны и страшны – за брата и сестру ее фаворит не пошевелил бы пальцем без приказа ее именем государя.

– А если бы в плен королю попали мы с Иваном, и тебе не от кого было получать приказы, ты бы тоже не пошел бы ни на какие уступки? – спросила с вызовом Елена, положив руку на плечо сына и невольно отшатнувшись от возлюбленного.

Тот не заставил долго ждать его с ответом.

– Ради тебя, великая княгиня, и государя Ивана я пошел бы на все уступки – хоть самому дьяволу… – и воевода поглядел на Елену сумасшедшими влюбленными глазами. – Ради вас я жизнь бы отдал, не задумываясь… Но если вы будете со мной, я все уступленное врагам, возвернул бы сторицей… Нельзя ведь Литве уступать ни пяди – после каждой уступленной пяди старые московские государи в гробах бы перевернулись…

– Ну, хоть этим нас с сыном порадовал… – улыбнулась нежно Елена, получив пылкие словесные признания в верности.

– Точно, порадовал нас с матушкой… – развеселился княжич Иван… – А то совсем тоску зеленую навел со своим пленным братом…

На переговоры с Литвой влияли многие сопутствующие обстоятельства, главным из которых была новая измена Казани и метания крымчаков то в сторону государя московского, то в сторону короля. Казанские вельможи-заговорщики, возбуждаемые из Тавриды их бывшим ханом Саип-Гиреем и изнутри царевной Горшадны, умертвили московского ставленника, касимовского царевича Еналея, и снова призвали к себе из Тавриды изгнанного ранее хана Сафа-Гирея. Однако в Казани была и сильная промосковская партия, которая хотела возведения на ханский трон опального Шах-Али, заключенного в Белозерской темнице. Конюший Овчина, выражая мнение всей боярской Думы, посоветовал Елене вызволить из заключения Шах-Али и использовать как козырную карту в интриге с казанской изменой и мирными переговорами с Литвой о государственных границах.

– Пора и шестилетнему царевичу Ивану ощутить себя настоящим русским государем… – сказал Овчина правительнице Елене, подбивая ее на прием во дворце опального Шах-Али. Подумал немного и сказал. – Вообще, не дело, что мы с тобой, великая княгиня все келейно решаем именем государя-младенца…

– Поясни, Иван, что ты имеешь в виду?..

– А то, что мои бояре в думе тонко намекают, что только одного конюшего слушает великая княгиня… Только одному конюшему дозволяет делать все, что тот находит нужным делать для государства – и полезное и бесполезное…

– Разве это не так?

– Может быть и так, великая княгиня… – конюший покраснел. – …Только злые языки боярские – ведь язык-то без костей – мелют несусветное… Якобы милость и доверенность великой княгини конюший заслужил не великими воинскими и прочими государственными достоинствами, не подвигами ради отечества, но привлекательным обращением и искусными ласкательствами и похвалами красоте, уму и сердцу молодой вдовой великой княгине…

– Мало ли что на злых языках налипает, они, как помело – грязь и сор все метут… – Елена нежно улыбнулась. – Мало ли что говорят… В чем-то ведь твои злопыхатели и правы… Действительно, у моего конюшего есть такой светлый дар, что он умеет говорить так приятно и убедительно, что правительница тает при его словах и от его голоса, и на самом деле считает себя прекраснее, умнее и добрее всех живущих государынь на белом свете… Чего же в этом плохого, если моя душа и мое сердце принадлежат давно только одному человеку…

– Милая великая княгиня, мне всегда так приятно говорить тебе ласкательные слова и слышать от тебя такие же теплые слова признательности… Только интересы нашего государства обязывают нас как можно быстрее вводить в курс дела нашего государя… Ведь многое про меня бояре говорят только из одной зависти… Мол, будь государь постарше и посноровистей, он давно бы раскусил, что за его спиной правят временщики – так то…

– Временщики – это кто? – вспыхнула Елена. – Не только ты, но и я, великая княгиня, которой супруг-государь перед смертью поручил несмышленого трехлетнего сына… Так что ли?..

– Не сердись, княгинюшка… Бояре – народ тертый, дошлый… Им – многим – обидно, что они отстранены от практического управления государства… Я нарочно передаю тебе их сплетни и слухи, чтобы мы тоже были ко многому готовы, ко многим боярским и вражеским вызовам… Ведь нам с тобой совсем невыгодны их упреки, что мы с тобой управляем за спиной несмышленого младенца… Надо, чтобы с нами младенец-государь как можно быстрее вырос… Чтоб рос на престоле не по дням, а по часам…

– Вот ты о чем, Иван…

– Да, именно об этом… Вот бояре с хитрецой намекают про нас с тобой, мол, правитель или правительница любя тех своих подданных, кто их хвалит и советует то, что правители хотят услышать, а не то, что есть на самом деле… Мол, истинные друзья никогда не будут хвалить с пристрастием и говорить то, что услышать хочется… Так поступать – льстить и говорить неправду – могут только те люди, которые имеют нужду в правителях…

Елена серьезно отнеслась к словам своего возлюбленного, уловив материнским сердцем тревогу Овчины за престол и судьбу сына-государя. Она почувствовала, что конюший хочет ей и сыну предложить что-то необычайно важное – она не могла в этом ошибиться.

– Пусть наши враги и недруги останутся при своем мнение… Пусть думают, что хитрый конюший хвалит великую княгиню, угождает ее желаниям для каких-то никому неведомых тайных собственных выгод… Пусть считают, что коварному конюшему надобно угождать великой княгине, чтобы через нее иметь власть над всеми… Пусть их… Они же имеют право так думать, если великая княгиня в выборе между своим дядюшкой Михаилом и возлюбленным выбрала возлюбленного… Но дядюшка подался в заговорщики с Семеном Бельским и Ляцким, чтобы уничтожить фаворита его племянницы… Хотел их руками тебя, Иван, уничтожить, морализируя при этом… Осмелился мне в лицо сказать, что твое влияние на меня пагубно: я дурно исполняю обязанности правительницы и матери государя…

– Хитрец он был, коварный змий ядовитый… Признался, что отравил своего друга короля Александра – а про мужа своей племянницы молчок… Так и унес свою тайну на тот свет, хотя многие против него дружно высказались… Михаил Глинский – отравитель государя… Но он не признался – в гроб лег без признания… А к одному его совету, сказанному со зла, я великой княгине советовал бы прислушаться…

– …Я уже поняла, куда ты клонишь, Иван, уже в самом начале разговора… Что я неправильно воспитываю своего сына, слишком его берегу, ограничиваю… Как выразился дядя Михаил – «дурно исполняю обязанности правительницы и матери государя»… Наверное, он прав… Надобно на все решения государственные… – Елена пристально окинула взглядом конюшего. – …На большинство, где государю быть полезно и необходимо, сообразуясь с его возрастом, решать не вдвоем – втроем…

– И на встречи с иностранными послами, приглашать царевича надобно – на последней стадии переговоров… На торжества великие и не столь великие во дворце… С этого я, великая княгиня, и хотел начать… Я ведь велел от твоего имени ехать с Белоозера Шах-Али… А ведь ты, великая княгиня, управляешь именем сына-государя… Так что сам Бог велел приготовиться к государевым починам царевича…

– Я так и поняла, Иван…

…Впервые во время приема бывшего казанского хана, касимовского царевича Шах-Али, с которого после белозерской ссылки была снята опала, юный государь Иван, всего в шестилетнем возрасте, по велению матери-правительницы, сидел торжественно на троне. Шах-Али был потрясен приему, он ожидал чего угодно, только не этого – юного государя на троне, все простившего ему и вдохновляющего на возвращение в Казань…

Шах-Али, обрадованный счастливой переменой в своей судьбе и государю на троне, как символу торжества – скорого возвращения мятежной Казани в лоно Русского государства, пал ниц и, стоя на коленях, говорил и говорил о благодеянии к нему лично отца Ивана Васильевича, Василия Ивановича. Винился перед государем и перед всеми – в слезах очистительных! – в гордыне и лукавстве, в злых помыслах своих, что на руку врагам Москвы, славил великодушие правительницы.

Шах-Али захотел представиться великой княгине Елене. По еле уловимому жесту юного государя на потрясенного приемом опального хана надели богатую соболью шубу и посадили в роскошные сани для недолгого пути. Конюший Овчина и боярин Василий Шуйский встретили Шах-Али у саней и повели его к великой княгине. Юный государь уже находился вместе с матерью, чтобы вновь потрясти слезливого Шах-Али торжественностью и значимостью приема – на этот раз уже в палате Святого Лазаря. На этот раз сам юный стройный и гибкий, как тростиночка, государь Иван принял толстого обрюзгшего хана в сенях палаты и ввел его к матери-государыне.

Ударив челом великой княгине при входе в лазаревскую палату, Шах-Али снова каялся и клял свою черную неблагодарность Русскому государству на этот раз в лице ее государыни, называл себя ничтожным холопом и снова в слезах возглашал:

– Завидую несчастному брату Еналею, умершему за юного государя Ивана Васильевича!.. Желаю себе такой же участи, чтобы загладить огромную вину собственную перед Москвой и ее старым государем Василием Ивановичем, юным государем Иваном Васильевичем, матерью государя, великой княгиней Еленой Васильевной…

Елена не ответствовала, но призвав жестом, успокоиться опальному хану, оттереть слезы, повелела сказать за себя опытному, умному и велеречивому дипломату Федору Ивановичу Карпову, ведавшему московскими делами с Турцией, Ногайской Ордой, Крымским и Казанским ханствами.

– Хан Шах-Али! – Сказал дипломат. – Государь Василий Иванович возложил на тебя опалу. Великий князь Иван Васильевич и великая княгиня Елена Ивановна простили вину твою. Ты удостоился видеть лицо их! Дозволяем тебе забыть минувшее! Но напоминаем – помни новый обет верности!

Шах-Али отпустили к себе с великой честью и с большими дарами после роскошнейшей трапезы, которой никогда не было при дворе московском в бытность Елены великой княгиней, что до смерти ее супруга, что после. Чего не сделаешь ради посвящения сына-государя в тайны государственных церемоний. Ведь это был первый прием юного государя Ивана, за которыми будут многие десятки и сотни других. Но эта церемония была первой в жизни Ивана, и сын был в ударе: отличился в долгом приветствии ханши Фатимы на татарском языке. Многие бояре, толком не знавшие татарского языка, были потрясены и посрамлены. Ай да юный государь, умница и держался молодцом!

Так впервые правительница показала своим подданным, что в ее руках не только держава Третьего Рима, но и то, что будущий царь этой державы приступил к своим монархическим дворцовым обязанностям в столь юном возрасте… И не было больше в Москве торжественных церемоний, приемов, советов, которые миновали бы юного государя Ивана Васильевича!..

Мирные переговоры Москвы и Литвы, начавшиеся с посольства в Москву под 1537 год полоцкого воеводы Яна Глебовича с четырьмястами крупных чиновников и слуг и продолжившиеся посольством боярина Тучкова-Морозова и князя Палецкого к королю, имели примечательное завершение на западе и продолжение на юге и востоке. Перемирие Москвы и Литвы на пять лет было заключено в том же 1537 году с уступкой старым королем Сигизмундом юному государю Ивану двух важных крепостей Себежа и Заволочья с прилегающими землями.

Крымчаки не любили видеть Москву и Литву за столом переговоров и тем более их длительного замирения, ибо война между ними предоставляла им возможность грабить как литовские, так и московские земли. Наш непостоянный – сам себе на уме – союзник калга Ислам, сведав о переговорах мирных, уверил через конюшего Телепнева правительницу Елену и государя Ивана о своей готовности наступать на короля Смгизмунда.

В доказательство ревностной дружбы с правительницей Еленой и ее сыном-государем Иваном калга Ислам сообщал, что московский изменник князь Семен Бельский, приехав из Константинополя в Тавриду, хвалится с помощью султана завоевать Москву и подбивает крымского хана Саип-Гирея на такой поход.

«Остерегись, – писал калга Ислам, – властолюбие и коварство Салимона мне известны; ему хочется поработить и северные земли христианские, твою и литовскую. Он велел пашам и Саип-Гирею собирать многочисленное войско, чтобы изменник твой, Бельский, шел с ним на Русь. Один я стою в дружбе к тебе и мешаю их замыслу».

Благодаря посланию Ислама в Москве поняли, что Семен Бельский затеял опасную игру с турками, крымчаками и великой княгиней Еленой, стараясь усыпить ее бдительность уверениями в своем полном раскаянии. Бельский требовал для себя опасной грамоты, чтобы прибыть в Москву и загладить свою измену усердной безупречной службой.

Когда три тому назад году подвергся заключению обвиненный в коварных замыслах против правительницы Юрий Дмитровский, боярин Семен Бельский, боясь за свои тайные сношения Юрием, убежал в Литву. Король Сигизмунд милостиво принял беглеца и наградил богатыми поместьями. В следующих годах он участвовал в войне поляков с русскими, но вследствие неудач литовско-польского оружия, которые Сигизмунд приписывал русским изменникам, бежал в Константинополь, откуда уже в 1537 году явился в Крым, с целью поднять хана войной на Россию.

Набег крымчаков во время новой казанской измены представлялся весьма опасным для Москвы, потому именем государя Ивана и правительницы Елены князь Овчина послал со своим гонцом Семену Бельскому письмо, где сообщалось о его прощении. В то же время Елена, независимо от послания своего конюшего, вскоре с ведома бояр Василия и Ивана Шуйских послала другого гонца. С большими дарами калге Исламу и с требованием ему – чтобы он выдал им в Москву в руки беглого князя или умертвил изменника Семена Бельского…

Узнал об этом странном влиянии на великую княгиню первой боярской партии Шуйских конюший Овчина только от своей вдовой сестры Аграфены, «мамки» государя Ивана. Жестокость нелюдимого, но очень сноровистого и способного в государственному управлении Василия Шуйского-Немого и его ненависть к предателям и изменникам была всем известна в Москве. Все знали о его поступке, лучше всего характеризующего его отношение к предателям. Будучи оставлен наместником в Смоленске, он прослышал, что множество смоленских предателей, забыв присягу Москве, завели сношения с литовскими воеводами гетмана Острожского, перед осадой им крепости. Когда литовское войско подошло к смоленской крепости, Шуйский велел повесить предателей на стенах в одеждах и с подарками, которые недавно получили от московского государя после присяги – больше изменников в Смоленске не нашлось!

Овчина хотел переговорить о нежелательных последствиях письма великой княгини с глазу на глаз. У него были недобрые предчувствия насчет странного вмешательства партии Шуйских – скорее не в дела с Тавридой, а в личное дело, посчитаться с изменником Семеном Бельским, из боярской партии Бельских-Гедиминовичей, главных соперников Шуйских, из рода суздальских князей Рюриковичей…

Но Елена пожелала вести этот разговор – при сыне Иване. Овчина пожал плечами – при Иване, так при Иване.

– А, Иван, здравствуй! – приветливо сказал Овчина, встречая почему-то угрюмого, зажатого мальчика с красным шмыгающим носом.

Тот даже не успел поздороваться, как мать объяснила, что сын немного простужен и сказала конюшему:

– Не обращай на его вид никакого внимания… Пройдет… Отлежится, ничего с ним не станется…

– Может, ему право отлежаться… Разговор-то не короткий…

– Ничего… Так надо… Пусть привыкает… – отрезала правительница. – Сам предложил не отстранять его от разных дел, больших и малых… Пусть вникает в них с малолетства…

Маленького Ивана немного скручивала и ломала простуда, и он старался вытягиваться больше того, чем следовало. Ему самому было неловко, что он в нездоровом виде должен участвовать в каком-то тайном разговоре.

– Зачем тебе, великая княгиня, поддаваться на самовластие боярских партий? Неужели неясно, что Шуйские только и рады моменту, чтобы посчитаться с Бельскими, воспользовавшись плачевным состоянием их брата брата-беглеца Семена… И так от разного рода интриг и крамол двор кишит… Разрушается порядок, когда слишком много крамол и интриг… Ведь нашего союзника калгу Ислама, врага хана Тавриды мы посвящаем в наши московские тайны вражды и недовольства друг другом…

– Слышишь, сынок, оказывается есть вражда боярская и недовольство с грызней боярских партий… – обратилась Елена к Ивану. – Ты-то, небось, думал, что при дворе тишь да благодать… А первый боярин московский тебе говорит, что это совсем не так… Понял, сынок…

– Понял… – шмыгнул жалостливо носом царевич и строго поглядел сначала на мать, потом на конюшего.

– Ничего ты, Иван, еще не понял… – резко бросил Овчина и тут же спохватился и сбавил резкий бранчливый тон. – Главное, государь, не сами крамолы и интриги, а их жертвы…

– Жертвы? – протянул Иван.

– Да жертвы… От них идет череда жертв, чем продуманней затеваются интриги…

– Что ты этим хочешь сказать, Иван?.. – взволнованным голосом спросила Елена. – Говори, не утаивай…

– А чего мне утаивать… – рубанул воздух ладонью Овчина. – Я посылаю своего гонца, где сообщаю именем государя прощение Семену Бельскому… – И срывающимся голосом. – И от сестры узнаю, что в тайне от меня калге Исламу послано другое письмо, где речь идет уже не о прощении боярина… а даже наоборот… – Он не сдержался от гнева и отвернулся…

– Как наоборот?.. – ахает царевич.

Он с красным шмыгающим носом невольно по-мальчишески передразнил искаженной гримасой гневливое лицо конюшего, когда тот отвернулся. Мать, зная о блестящих артистических способностях сына, не могла удержаться от хохота, выбросив смешливую фразу:

– Вот так наоборот…

Овчина обернулся и злым голосом бросил:

– Чего смешного, когда, боюсь, скоро плакать придется… Два приказа действуют – казнить и миловать… – выражение гневливости и бранчливости на лице Овчины сменилось на скорбное и жалостливое.

Он хотел продолжить речь, но остановился взглядом на неестественно напряженном лице царевича. Видно было, что артистический юный государь мог запросто управлять своим лицом, как ему хочется. Только Овчина отвернулся опять, как Иван успел повторить его скорбную гримасу, а вслед за тем сумел принять наивное почтительно-невинное выражение, отнесенное к конюшему. И новой выходкой снова безумно рассмешил свою мать. На ту напал просто неудержимый смех. Она присела на краешек стула и долго не могла совладать с собой. Овчина передернул плечами и только непонимающе развел руками. Он, действительно ничего не понимал, переводя взгляд с матери на сына.

– Ой, с вами не соскучишься… – Наконец-то сказала Елена, решив хоть словом снять напряжение немой сценки и полное непонимание обескураженного конюшего Овчины.

– По-моему все это скорее ужасно, нежели смешно… Правительница попрала волю конюшего, а подыграла боярам Шуйским только на том основании, что Немой всеми фибрами своей боярской души ненавидит изменников…

– Особенно если это изменник из партии Бельских… – в тон конюшему отозвалась Елена, ожидая новой выходки с гримасой своего сына.

Но тот не отозвался, и с серьезным выражением лица переспросил глухим голосом, шмыгая носом:

– Это правда, матушка?..

– Что, правда?..

– Про Шуйских и Бельских… Про два письма в Тавриду… – Иван шмыгнул красным носом и вопросительно глядел то на мать, то на конюшего. – Зачем надо посылать два письма?..

– Вот и спрашиваю то же самое… – усмехнулся Овчина. – Не понимаю, зачем? Вполне можно было бы обойтись одним письмом, либо моим Семену, либо Шуйских калге… Я хочу сказать, что я написал письмо о прощении Бельского только с единственной целью выманить его сюда, в Москву, а по его прибытию его же и наказать изрядно…

– Но ведь и другого гонца послали с той же целью… – недовольно бросила Елена и поглядела на сына. – Понимаешь?..

– Только письмо в другие руки… – Лицо Овчины снова исказилось гневливой гримасой. – И вместе с письмом большие дары калге Исламу. И наказ – другой… Не известие о прощении, которым Семен Бельский может, к примеру похвастаться калге, хану, черт знает, кому… А решительное требование нашему союзнику – выдай нам в Москву прямо в руки беглого князя… А еще лучше, не высылай, а прямо в Тавриде умертви изменника Семена…

– Это нам чем-нибудь грозит? – спросил царевич.

Елена пожала непонимающе плечами и ответила с надрывом:

– Я уже ничего не понимаю, сынок… Шуйские хотят моими руками расправиться с Бельскими… Самовластие и месть мне не по сердцу…

– Зачем же, ты уступила Шуйскому-Немому, матушка?.. – спросил царевич с испуганными глазами.

– Попробуй не уступи… Они в голос – завелась измена, надо пресекать ее в корне…

– А почему все сделали втайне от меня? Послали боярское письмо калге Исламу без конюшего, как будто его и нет на белом свете? – спросил Овчина, возвышая гневливый голос.

– Правда, почему, матушка?..

– А потому, что Шуйским не понравилось, что в первом письме Семену Бельскому про прощение говорилось… – с горечью выдохнула Елена. – Князь Василий так и сказал – кто это такой именем государя прощает изменника?.. Я только начала объяснять, что этим прощением мы заманиваем предателя домой и здесь накажем… Так Шуйский-Немой на меня как зыркнул, у меня душа сразу в пятки ушла… Не затем, я изменников, говорит толпами на смоленских стенах вешал, чтобы им прощения другие изменники выписывали…

– Так и сказал?.. – ахнул Овчина.

– Так и сказал?.. – повторил царевич с округленными от ужаса глазами, ибо всегда побаивался страшного Немого.

– Сказал, что…

– …Надо второе письмо послать калге Исламу втайне от конюшего – так?.. – спросил Овчина. – …Да я по глазам вижу – так…

– Что же теперь будет? – спросил царевич, поглядывая снизу вверх на мать и на конюшего.

– Не знаю… – чистосердечно призналась Елена.

– Зато я знаю… – с горечью и досадой в голосе сказал Овчина. – Худо, ой как худо нам всем будет…

6. Круги измены и коварства

Двор давно, еще до последовательных заключений в тюрьму и уморения голодом Юрия Дмитровского, Михаила Глинского и Андрея Старицкого раскололся на пять самостоятельных боярские партии семейств Шуйских, Бельских, Захарьиных, Глинских, Морозовых, окруженных друзьями и клевретами. Партии остро соперничали друг с другом еще в конце правления государя Василия; при правительнице же Елене и ее фаворите-конюшем Овчине, управляющих государством именем малолетнего Ивана-государя, недоверие и враждебность партий друг к другу усилилась.

Выступая самостоятельно, каждая из соперничавших партий ждала своего часа, чтобы приблизиться к престолу, а то и посадить в случае чего своего самого могущественного представителя. Как бы лицемерно эти партии не выражали сострадание к испытаниям и исчезновению «проклятой» династии последних московских Рюриковичей из колена Дмитрия Донского, но упустить свой исторический шанс подняться во власти и обогащении ни одна из партий не желала при младенце-государе на престоле. Во время внешних угроз Третьему Риму эти партии могли временно объединиться, но даже в тяжелые критические времена прежде всего помнили о своих родовых претензиях и интересах в желании ослабить иерархическое положение соперников.

Первыми недовольство своим положением с требованием перемен на престоле проявили представители партии Шуйских, попытавшиеся не только отъехать к удельному князю Юрию Дмитровскому, но и поставить сильного дядю на великое княжение вместо слабого племянника-младенца. Привлечение на свою сторону князей Шуйских – с молчаливого согласия первых бояр государства Василия Васильевича Немого и его брата Ивана Васильевича – обернулось для Юрия Дмитровского арестом, заключением, скорой смертью, концом боярского единодушия в регентском совете с новыми заговорами Глинского, Бельского, Андрея Старицкого.

Если бы не привязанность правительницы Елены к фавориту-конюшему Овчине, могла бы рассчитывать она только на своего дядю Михаила Глинского? Ведь у того были свои планы «держать престол» своего внука и племянницы с главным своим единомышленником, боярином Михаилом Воронцовым. Глинский и Воронцов поначалу делали все возможное, чтобы удалить старших бояр-воевод Дмитрия Бельского и Ивана Овчину из Москвы, загрузить их военными делами и лишить их возможности вмешиваться в государственное управление. Вряд ли конюшему Овчине удалось совладать с хитроумным и вероломным князем Михаилом Глинским, если бы не та же молчаливая поддержка братьев-бояр Шуйских, патологически ненавидевших многократного изменника и беглеца Глинского. Впрочем на большую поддержку партии Шуйских конюшему и правительнице рассчитывать не приходилось, поскольку у этой партии были свои виды на место под солнцем у престола, а то и на престоле в Третьем Риме.

Однако любовь и привязанность Елены Глинской к Ивану Овчине, возвышение последнего на посту главы правительства вооружили против правительницы и конюшего не только Михаила Глинского, но и партию Бельских, посчитавшего себя обойденными за место под солнцем у московского престола. Бегство в августе 1534 года в Литву князей Семена Бельского, Ивана Ляцкого, Бориса Трубецкого произошло, в основном, из-за их непосредственного участия в заговоре Михаила Глинского против непомерно, по их разумению возвысившегося конюшего Овчины, слишком шибко в своих корыстолюбивых начинаниях поддерживаемого правительницей Еленой.

В том же месяце сразу после бегства Семена Бельского и Ивана Ляцкого конюший Овчина именем государя Ивана и его матери-правительницы заключил в тюрьму ближайших родственников беглецов: старшего думного боярина Дмитрия Федоровича Бельского (временно) и его брата Ивана Федоровича (надолго). Он же лишил всех властных полномочий двоюродного брата окольничего Ивана Ляцкого, регента Михаила Юрьевича Захарьина. Конечно, и Елена Глинская, и Иван Овчина понимали, что равновесие сил в государстве слишком зыбкое и их положение более чем хрупкое, чтобы почивать на лаврах.

Практически одновременно вместе с братьями Дмитрием и Иваном Бельскими был арестован и Михаил Глинский, пытавшийся остаться в тени и дистанцироваться от беглецов-изменников. Престарелого амбициозного князя-авантюриста Михаила Глинского кроме обвинения в заговоре и устройства государственного переворота со свержением главы правительства Овчины и правительницы Елены уличили на очных ставках в том, что он давал во время болезни Василия отравленное зелье и этим ядом опоил государя. Даже если бы он не был причастен коим-то образом к попыткам отравления государя Василия, нашлась бы куча иных причин и поводов избавиться от этого авантюриста, ставшего бельмом в глазу у фаворита правительницы, конюшего Оачины-Телепнева-Оболенского.

Политический кризис в связи с изменой престолу Семена Бельского и его соратников скомпрометировал, прежде всего, боярскую партию Дмитрия и Ивана Бельских и частично партию Михаила Захарьина бегством их ближайших родственников. Знатные бояре Василий и Иван Шуйские временно отошли в сторону, злорадно наблюдая, как возвысившийся фаворит-конюший загоняет в угол главных соперников суздальского клана, Бельских. Шуйские ничего не имели против заключения в тюрьму Михаила Глинского, ссылки в Новгород его правой руки боярина Михаила Воронцова, ослабления позиций партии Захарьиных, лидер которых боярин Михаил Юрьевич после недолгой опалы правительницы и конюшего стал всего лишь кротким техническим исполнителем в малосущественных делах.

Загнанная в угол конюшим Иваном и правительницей Еленой боярская партия Бельских, сторону которой тогда осторожно поддерживал митрополит Даниил, готовилась к ответному мстительному удару; ждала только удобного случая. Опала, наложенная конюшим Овчиной и правительницей Еленой, на лидеров этой партии Дмитрия и Ивана Бельских, старших братьев беглеца Семена, необычайно остро затронула семейные устои внутри московской политической элиты.

Ведь благодаря брачным и родственным узам со старинным русским боярским родом Челядниных Дмитрий Федорович Бельский, выходец из литовского великокняжеского дома Гедимина оказался близок к старомосковскому боярству и стал родичем конюшего Ивана Овчины. Тесная связь с семейством Челядниных как-то объединяла бояр Бельских и Овчину, до компрометации первых бегством их брата Семена.

В роду Челяднина, происходившего от немецкого выходца Радши, вышли первые бояре и воеводы, Петр Федорович, устюжским наместник, и брат его Андрей Федорович, наместник новгородский и конюший боярской Думы (причем первый, кому было пожаловано это звание). Старший сын Андрея Федоровича Челяднина, Владимир Андреевич, знатный боярин и дворецкий, был женат на сестре Ивана Овчины-Телепнева-Оболенского, княжне Аграфене Федоровне Телепневой-Оболенской, которая после смерти мужа стала «мамкой» – нянькой – маленького государя Ивана. Младший брат Владимира Андреевича Челяднина, Иван Андреевич, боярин, конюший и воевода, успешно участвовал в целом ряде битв во время войны с литовцами, однако в 1514 году потерпел жестокое поражение под Оршей от литовского гетмана Острожского, был взят в плен, окован и отвезен в Вильну, где и умер через несколько лет в темнице. Дочь литовского пленника Ивана Андреевича, княжна Елена Ивановна Челяднина вышла замуж за Дмитрия Федоровича Бельского.

Аграфена и Елена Челяднины занимали самое высокое положение при дворе Елены Глинской. Недаром при наследовании престола и назначении правительницы к умирающему государю Василию рыдающую супругу Елену Глинскую подвела, держащая ее под руки Елена Челяднина, а наказ беречь младенца-государя Василий передал «мамке» Аграфене Челядниной.

Несомненно, что супруга Дмитрия Федоровича Бельского Елена Челяднина имела особое влияние на Елену Глинскую. Остро переживавшая пленение и смерть отца-воеводы на чужбине, разрыв родственных связей Бельских и Овчины после бегства Семена Бельского, и долгую опалу мужа, Елена Челяднина живо и сердечно отреагировала на известия, что Овчина от лица Боярской думы «простил» сбежавшего Семена. Бельский находится в плену у ногайского князя Багый и желает возвратиться в Москву. Ей и многим было понятно, что это «прощение» вынужденное, поскольку за воинственными действиями Семена Бельского на западе и на юге просматривалась их и поддерживающая рука латинистов, мечтающих столкнуть лбами русских и турок с крымчаками для организации крестового похода Европы против Османской империи.

Однако тайное послание правительницы Елены и бояр Шуйских из Москвы в Тавриду калге Исламу с требованием физического уничтожения изменника Семена Бельского, грозившегося навлечь на Москву туроко и крымчаков, о котором вдруг стало известно при дворе, настроило Бельских, их родственников и клевретов крайне отрицательно против Глинской. Среди тайных ненавистников правительницы оказалась и ее ближайшая подруга Елена Челяндина; она по-прежнему пользовалась покровительством своей госпожи при дворе, была допущена в узкий круг приближенных боярынь – недаром же именно одна Елена вывела под руки другую Елену к умирающему мужу-государю – но кипела ненавистью и злобой к матери государя за унижение опального мужа и приготовляемое убийство своего деверя Семена руками Калги…

Как ни странно, конюший-воевода Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский был менее достигаем для тайных мстительных интриг партии Бельских со смертельным орудием в руках боярыни Елены Челядниной, чем правительница и мать государя Ивана Елена Глинская… Все ненавистники Елены Глинской и ее фаворита знали одно: конюшего Овчину, на которого имели зуб одновременно Бельские, Шуйские, Захарьины, можно было уничтожить только после тихого физического устранения его покровительницы Елены, лучше всего незаметным для глаза долговременным ядом – ртутью…

Москве отъезд служилого князя в Литву с некоторых пор почти всегда связывался с изменой государственной, военной, потому что с отъездом к старинному неприятелю просматривалось тайное или явное намерение отъехавшего способствовать или благоприятствовать неприятелю в военных или других враждебных действиях против Русского государства. Только не мог считать себя изменником и государственным преступником Семен Бельский, поскольку его отъезд и шашни с латинистами были иного свойства – он был скрытым униатом и давним сторонником Флорентийской унии между православной и латинской церквями. И он, действительно, мечтал увидеть на московском престоле более сговорчивого государя, для того, чтобы привести Русскую Православную Церковь к унии с Римом при главенстве папы, так и для привлечения Москвы к военному союзу против Турции. Последнее Семену Бельскому в момент относительного замирения латинской Литвы и православной Москвы казалось делом несложным: надобно всего-то организовать сильный объединенный поход крымчаков и турок на Москву.

Из троих братьев Бельских именно князь Семен острее всех ощущал свою приверженность к униатству, и больше всех проклинал тайно и явно своего отца князя Федора Ивановича, задумавшего через два года после «стояния на Угре», в 1482 году, отложиться от великого князя литовского и короля польского Казимира IV и передаться на сторону государя московского Ивана Васильевича. Намерение беглецов от короля открылось, и многие сподвижники отца Семена них были казнены, однако сам Федор Иванович успел бежать в Москву, оставив в Литве жену, с которой венчался накануне бегства. Вот и предавался тайным мечтам князь Семен, – вот, если бы не было этого побега отца в Москву?.. Он же был и единственным из братьев, кто выставлял счет претензий не только нынешнему государю-младенцу Ивану и отцу-государю Василию, но и деду его Ивану Великому…

Иван Васильевич хорошо принял беглеца Федора Ивановича Бельского, но в 1493 году он был сослан в Галич, как замешанный, или скорее оговоренный, в заговоре князя Лукомского, намеревавшегося умертвить государя. Правда скоро ему возвращена была царская милость: она выразилась даже в том, что в 1495 году Иван Великий потребовал у короля Александра, преемника Казимира, возвращения его первой жены, которая в Москве не прожила и года. За первой государевой милостью последовала наибольшая вторая: в 1498 году с разрешения московского митрополита, Иван Великий женил Федора Бельского на родной своей племяннице, княжне Анне Васильевне Рязанской. Так была достигнута близость партии Бельских к престолу. От брака с княжной Рязанской Федор Иванович имел трех сыновей, Димитрия, Ивана и Семена. Как полагается во многих боярских семьях, самый младший сын оказался самым избалованным, самым тщеславным: его больше всего не устраивало положение в Москве, его больше всего тянуло на запад. И на этом сыграли латинисты, устроившие его побег из Москвы и встретившие Семена Бельского с распростертыми объятьями, чтобы использовать его как орудие против престола московского, натравливания турок и крымчаков на Русское православное государство – с единственной целью использовать Москву в ослаблении Турции, войне против нее.

Семен Бельский с древней родословной от Гедимина намного острее своих старших братьев ощущал, что покорение Юго-Западной Руси литовскими князьями, начиная с Витовта, вызвало значительное колебание тамошней знати между Римом и Константинополем. К тому же брак литовского князя Ягелла с польской королевой Ядвигой только способствовал последующему сближению православной церкви с латинской на этих землях. Флорентийская уния 1439 года определила новую эпоху в истории отношений русской церкви к латинской. Понимал Семен Бельский, что постановления унии были поняты в Москве прежними государями Василием Темным и Иваном Великим как оскорбление и угроза, а идея «Москвы – Третьего Рима», поставившая во главе православного мира Москву, обязывала последнюю тем более стоять на страже по отношению к церкви латинской.

Надежды латинской церкви и римских пап на унию освежились только после отравления руками латинистов и иудеев с их боярскими клевретами первой жены московского государя, Марии Тверской. Однако подстроенный латинистами через три года после убийства Марии Тверской брак Ивана Великого с воспитанницей латинских кардиналов Софьей Палеолог в 1472 году не оправдал возложенных на него ожиданий. Москву так и не удалось повернуть православных русских против неверных турок, привлечь к военному и духовному союзу – унии латинистов и православных.

Семен Бельский справедливо сравнивал два повторных брака государей, отца и сына Ивана Васильевича и Василия Ивановича на Софье Палеолог и Елене Глинской и, как ни странно находил в них много общего. Иногда ему даже казалось, что два этих брака были удивительно скроены по единым латинским меркам и калькам, но везде присутствовало тайное и умелое иудейское вмешательство. Князь Семен, хорошо знавший историю московского двора с двух точек зрения – рязанской по матери и литовской по отцу – видел много общего в трагических судьбах первых жен государей Ивана Великого и Василия – Марии Тверской и Соломонии. Обоих ловко устранили, одну ядом, другую церковным разводом при карманном митрополите Данииле, чтобы привести к престолу нужных латинистам и иудеям вторых жен – Софью Палеолог и Елену Глинскую. Но дальше вступали в силу новые силы русского хаоса и произвола, которые запутывали и одновременно усложняли ситуацию престолонаследия, с вопиющим устранением «последних Рюриковичей» из колена Дмитрия Донского. И не понятны были Семену Бельскому механизмы действия православных, латинских и иудейских сил…

Воспитанная в Риме, на попечении латинского духовенства, перешедшая здесь в латинскую веру, гречанка-римлянка Зоя-Софья, казалось бы, открывала путь униатству при дворе московского государя Ивана. Дала ли она Риму какие-либо обещания – никому неизвестно, но, едва вступив на русскую территорию, она сразу зарекомендовала себя безупречной сторонницей православия. А чем не похожа в выборе веры судьба Елены Глинской, у которой родной дядя Михаил Глинский принял латинскую веру во время службы императору Максимилиану и курфирсту саксонскому, и который перевез все свое семейство в Москву после бегства из Литвы? Только свободу Михаилу Глинскому государь дал только тогда, когда обратил того силой в православную веру, иначе из темницы бы не выпустил… Только племянница Михаила Глинского, едва вступив на русский престол, сразу же, как и ее предшественница, великая княгиня Софья, зарекомендовала себя безупречной дочерью православия…

Начиная с устройства второго брака государя Ивана Великого и Софьи Палеолог, между Римом и Москвой устанавливаются прочные дипломатические сношения через посольства Толбузина (1475), братьев Ралевых (1488), Ралева и Карачарова (1500), несколько миссий Траханиота. Хотя они, в основном, преследовали преимущественно цели вызова в Москву иноземных мастеров, но папы охотно видели в них выражение сочувствия к латинству. Челночная дипломатия Вольпе-Фрязина в большей мере была ориентирована на военный союз стран латинской Европы с Москвой против турок. Всем другим посланцам московским также было выгодно по тем или другим соображениям не отказываться от этого союза, дабы обеспечить в перспективе себе расположение правительств венецианского и Священной Римской империи, но в то же время и не форсировать военные события из-за сложных отношений Москвы с Литвой и Крымским и Казанским ханствами.

Уже во времена правления Василия, узнав о намерениях и даже успешных попытках переговоров с турками, Рим и папа пытались склонить государя к военному союзу и объединенному походу на турок, а также к принятию унии: посольства Н. Шомберга (в 1518 году), епископа Феррери (1519), Чентурионе (1524), епископа Скаренского (1526). Но Василий категорически отказывал всем папским послам даже в призрачных надеждах организовать подобный союз, на то и настраивал московские посольства Герасимова в 1525 году и Трусова с Лодыгиным в 1526 году. Как когда-то многие обманчивые надежды латинистов были связаны с Вольпе-Фрязиным и Чентурионе, так теперь они возродились с бегством коварного и амбициозного князя Семена Бельского.

Только если раньше латинисты с помощью официальных московских послов хотели вооружить Москву на Турцию, то теперь уже Семен Бельский предложил к радости латинистов натравить турок вместе с крымчаками на Москву. Как не порадоваться такому прибытку в армии врагов православного государства, отказывающегося от унии с Римом?.. Ведь злокозненный беглец в Литву Семен Бельский уверял, возможно, не без основания, Рим и многих правителей, что он обладает фиктивными полномочиями от ведущих боярских партий по принятию унии с собственной инициативой организации похода турок и крымчаков на Москву для свержения правительства Овчины и Глинской. Где-то авантюрист Бельский пользовался поддержкой, раз его снарядили в Константинополь для переговоров с султаном, чтобы с помощью Солимона поставить на колени Москву и в дальнейшем использовать для борьбы с неверными турками русское пушечное мясо. Авантюра Бельского вызвала большое оживление в европейских политических кругах латинистов, породив широкие многоступенчатые планы.

Однако, как ни странно, козни и интриги Семена Бельского, так или иначе направленные на войну всех христиан Европы против неверных турок, встретили серьезную оппозицию иудейской партии в Польше, Литве и Тавриде. Такая война не вязалась с торговыми и коммерческими интересами иудеев Польши, Литвы и Тавриды, умевших ладить с султаном и его крымскими ханами-вассалами. Не исключено, что иудейская партия не хотела усиления латинской церкви и папы римского; для этого надо было как-то на время нейтрализовать и самого авантюриста Бельского, заручившегося поддержкой султана, а теперь пытавшегося объединить ярых врагов, хана Саип-Гирея и калгу Ислама на совместный поход против Москвы. Иудейский советник хана Саип-Гирея, Моисей, воспользовался старой враждой калги Ислама, к которому отправился договариваться Бельский, с ногайским князем Багыем, союзником крымского хана. Обстоятельства неожиданно сложились благоприятно для Моисея, он якобы по предложению Саип-Гирея предложил ногайскому князю уничтожить калгу Ислама и захватить в плен его московского гостя. Подбить ногая не представляло труда именем хана, к тому же ему гарантировалось значительное вознаграждение за приведение войск калги под руку крымского хана.

Через своих доверенных гонцов иудейский советник хана Моисей объяснил ногайскому князю Багыю, что Ислам в руках беглого боярина Бельского может стать не орудием против Москвы, но орудием против его главного союзника, крымского хана Саип-Гирея. Поскольку главной мечтою Бельского была война Турции и Крымского вместе с ногаями против московского младенца-государя, с захватом многих русских земель и богатств, такой выгодной мечте для крымчаков и ногаев надо помочь развернуться. Следовательно, Бельского ни в коем случая не убивать – только калгу Ислама! – и на правах почетного пленника доставить к хану Саип-Гирею.

Откуда мог знать хитроумный интриган Моисей, что его интрига получит такое блестящее продолжение после как бы нечаянного нападения войск Багый на стан Ислама. Сам калга, союзник Москвы, был убит ногаями буквально через несколько дней после получения послания из Москвы от правительницы Елены и бояр Шуйских с требованием немедленно уничтожить беглого боярина Бельского. Захватив знатного московского пленника, Багый привез его к хану, показав ему с советником Моисеем обнаруженное в ларце Ислама злополучное послание московских бояр и правительницы.

Сам хан Саип-Гирей был более чем удовлетворен поведением его верного союзника, убившего его неверного калгу Ислама. Для Моисея значительно больший интерес представляло пленение Семена Бельского, происшедшее якобы совершенно случайно, после нападения князя Багыя на Ислама, и захват у убитого послания московских бояр и правительницы Елены Глинской с требованием немедленного – на месте! – убийства изменника Семена Бельского. На этом можно было сильно сыграть, использовав месть оскорбленного боярина самым причудливым образом – и в интересах турок с крымчаками, и латинистов с иудейской партией. До того, как Бельскому показали новое послание московских бояр и Елены Глинской, тот – якобы «прощенный» – рвался в Москву, просил себе «опасной грамоты» для проезда у конюшего Овчины, обещая загладить вину бегства искренним раскаянием и ревностным служением правительнице Елене и государю Ивану. Теперь же у Бельского открылись глаза на ответное коварство «единоверцев», сродни его собственному. Изменник созрел для мести Елене Глинской, в первую очередь, а потом уже боярам Шуйским и прочим.

В его планах отомстить Елены ключевую роль сыграет то, что деньги на его спасение из плена в ногайские улусы посылали его старший опальный брат, боярин Дмитрий Федорович вместе с супругой Еленой Бельской. Они пытались выкупить беглеца у Багыя, не зная о требовании уничтожения того правительницей Еленой и боярами Шуйского. Зная, что несмотря на опалу своего супруга Дмитрия из-за бегства его младшего брата, Елена Челяднина по прежнему пользуется расположением правительницы и входит в ее ближайший круг дворцовых боярынь, тезку матери государя решено было избрать острием орудия тайной мести отравления долговременными «латинскими» ядами…

Ногайский же князь Багый был явно польщен вниманием московского двора и, получив за него большие деньги, ответил в Москву, что в угодность хану отослал знатного пленника, беглеца из столицы Третьего Рима лично Саип-Гирею. Только князь Багый не поставил в известность Москву, что нашел в бумагах убитого им калги Ислама письмо из Москвы с требованием убить беглеца Семена Бельского. Князь Багый, правда, заподозрил нечто неладно, на чем может отличиться в дипломатии с Москвой его друг хан Саип-Гирей, но его уверовали, что ему лучше молчать о своей находке при случайном общении с московскими чиновниками, купцами. Семен Бельский и Моисей знал как по назначению использовать письменные свидетельства московского вероломства – ответить еще большим вероломством!

Хан Крымской Орды, вассал султана Солимона, лично им покровительствуемый, имел теснейшую связь с мятежной Казанью и с еле сдерживаемой досадой наблюдал за странной для него дружбой первых лиц Москвы и калги Ислама. Правительница Елена и конюший Овчина, считаясь с силой хана Саип-Гирея, чтобы оградить русские земли от набегов крымчаков писали превентивные ласковые грамоты вероломному хану от имени государя Ивана. Хан долгое время до начала мирных переговоров Москвы и Литвы и робких попыток Москвы развязать узел казанской измены отмалчивался и не отвечал на московские грамоты. Однако в 1537 году хан Саип-Гирей сразу же после убийства калги Ислама и пленения князя Бельского написал злорадное письмо в Москву на имя государя Ивану, а практически его матери великой княгине Елене, нанеся им немыслимое в практике дипломатических отношений между Крымским ханством и Русским государством оскорбление. Науськал хана хитромудрый советник Моисей – сейчас самое время оскорбить Москву, пойманную или догадывающуюся, что ее поймали на собственном вероломстве! В Тавриде был ограблен и унижен посол московский только за то, что Москва имела сношения и даже длительную дружбу с калгой Исламом. Удовлетворенный унижением посла хан известил правительницу Елену и ее сына-государя об уничтожении злодея Ислама, старого врага хана. После этого важного сообщения хан предлагал московскому государю братство, в обмен на запрет тревожить Казань. Выразив свое огромное желание иметь от Москвы множество даров во имя этого братства, хан велел ограбленному и униженному послу сказать его государю:

«Я готов жить с государем в любви и прислать в Москву одного из знатнейший вельмож своих, если ты пришлешь ко мне или конюшего Овчину-Телепнева-Оболенского, или князя Василия Шуйского, примиришься с моей Казанью и не будешь требовать дани с ее народа. Но если дерзнешь воевать, то не хотим видеть ни послов, ни гонцов твоих – мы неприятели! За попытку потревожить Казань мы вступим в землю Русскую, и все в ней будет прахом!»

Великая княгиня Елена и глава боярской Думы, после мирных переговоров с Литвой, не опасаясь удара в спину, решили выступить против Казани, отвергнув все мирные предложения казанского хана Сафа-Гирея. Поводов и причин посчитаться с казанцами было предостаточно. До послания из Тавриды казанские татары разбили московское войско воевод Сабурова и Засекина-Пестрого. В январе 1537 года сам хан Сафа-Гирей выжег предместья Мурома, но вынужден был отступить от города, увидев знамена сильного московского войска. Здесь бы и погнаться за Сафа-Гиреем и на его плечах ворваться в Казань!..

Однако небезосновательные угрозы крымского Саип-Гирея хана зимой 1537 года были восприняты очень серьезно. Настолько серьезно, что Государственный Совет принял решение отложить поход московских войск на Казань. Произошло нечто экстраординарное, связанное с угрозами хана Саип-Гирея и неожиданным злодейским убийством нашего ветреного союзника калги Ислама, что правительство не решилось начать войну с Казанью. Конюший Овчина известил хана Тавриды Саип-Гирея и хана Казани Сафа-Гирея о согласии великой княгини Елены и великого князя Ивана на мир с Казанью с одним условием, чтобы хан Сафа-Гирей оставался присяжником России.

Хану Тавриды боярская Дума ответствовала именем государя Ивана:

«Ты называешь Казань своею; но загляни в старые летописи: не тому ли принадлежит царство, кто завоевал его? Можно отдать оное другому; но сей будет уже подданным первого, как верховного владыки. Говоря о твоих мнимых правах, молчишь о существенных правах Руси Московской. Казань наша, ибо дед мой, государь Иван Вликий покорил ее, заставив казанского царя Ибрагима быть присяжником Москвы. А вы, ханы Тавриды, только обманом и коварством присвоили себе временное господство над Казанью. Да будет все по-старому, и мы останемся в братстве с тобою, забывая вину Сафа-Гирея. Отправим к тебе знатного посла, но не Овчину-Телепнева-Оболенского и не Шуйского, которые по моей юности необходимы мне в Государственной Думе».

7. Жизнь – копейка

Елена Глинская часто вспоминала о первой бурной радости своего супруга, когда она сообщила ему о зачатии ребенка после посещения Пафнутьева монастыря в Боровске. О том, что ей после стольких тягостных ожиданий и господних испытаний – когда большинство бояр и значительная часть духовенства считает их династический брак блудом – предопределено стать матерью русского государя. «Вот именно предопределено свыше, – пылко бросил Василий, – мольбами святых отцов, святого благоверного Пафнутия на том свете и епископа Макария Новгородского на этом свете чудо любви и престола устроено, когда мои грехи развода отмолены…».

Елена только дважды видела своего супруга-государя таким безудержно счастливым, на редкость восторженным и немного блаженным: когда он поднял на руки только что родившегося сына Ивана и при сообщении Елены о его чудотворном зачатии. И навсегда запомнила блеск и живость его счастливых глаз, безудержный и сбивчивый поток слов благодарности и признательности – ей, любви их, Господу…

Он ушел в мир иной, так и не узнав о том, что второй его сын, зачатый с Еленой с помощью таких же истовых молитв святых отцов, только уже других – не Пафнутия Боровского и Макария Новгородского – родился глухонемым, убогим… А Василия так снова был рад появлению на свет второго сына Юрия… Может, потому что считал государь его появление на белый свет само собой разумеющимся, не чудотворным, как рождение Ивана, потому и случилось то, что случилось? Может, потому что считал государь молитвы новых святых отцов о рождении брата Ивана совсем не сверхъестественными по силе и проникновенности, а всего лишь обычной, положенной по монашескому чину проформой, потому и случилось то, что случилось? И ушел государь, многого не поняв в любви, браке, счастливом случайно-предопределенном зачатии и рождении предопределенном – на счастье и несчастье матери и родившихся… Думала об этом Елена, и слезы на глаза навертывались и сердце от любви и жалости разрывалось на части к сыновьям Ивану и Юрию…

Часто сейчас, через несколько лет после кончины государя вспоминала Елена одну странную монашескую историю, рассказанную ей Василием, которая раньше сильно трогала сердце государя, но оставляла равнодушной сердце его юной супруги. Наверное, надо сильно измениться ей, многое пережить, о многом передумать, чтобы та незатейливая история, наконец-то, затронуло и сердце молодой женщины, познавшей первую любовь, чудо материнства и смерть мужа, новую любовь, страсть любовников и грех убийства плода любви во чреве матери…

Василий, наверное, выстрадал ту странную иноческую историю, рассказывал с упоением ее юной супруге уже после рождения двух сыновей, незадолго до своей скорой таинственной смерти – от болезни ли, от яда ли, от проклятья ли? Рассказывал эту историю, о которой, наверное, много раздумывал, часто и с различными акцентами и сентенциями, по-своему переиначивая коротенькое житие одного человека, много нагрешившего в мирской жизни и имевшего много недостатков, уже ставши монахом в каком-то монастыре в далеких северных землях. Старец-игумен этого монастыря долго и безуспешно наставлял своего нерадивого инока, не слишком ревностного в монашеском служении Господу, в постах и молитвах. Ставил игумен этому монахов благостные примеры его сотоварищей из монастырской братии и укорял, мол, не удостоишься места в раю, не отведут тебе места подобающего судьи на Суде Небесном, раз ты иноком не отмолил свои грехи мирские и монахом не избавился от многих человеческих недостатков… Не грехов, но все же недостатков, грешков… И, действительно пережил старец-игумен этого нерадивого, по разумению братии, в иноческой жизни монаха. И вдруг этому старцу является в сновидении рано ушедший из жизни этот монах, да стоит он среди благочестивых святых в самом лучшем, почетном месте рая небесного. Спросил удивленный игумен того монаха – чем же ты заслужил такую честь? А монах улыбнулся и ответил странно – не дано тебе главное в человеческой судьбе знать, будь та начавшейся и сложенной в миру, а законченной в обители… Расстроился старец-игумен, решил расспросить у других почитаемых монахов, которых хорошо знал при жизни, и которые стояли среди святых на менее почетном месте, чем тот «невоздержанный» монах со многими недостатками. И игумену отвечали: «Да он просто крепко любил если не всех людей, то очень многих… И, самое главное, никогда не судил плохо о людях, никого из них, даже самого последнего, по твоим меркам никудышного, не осудил, не проклял… Никого…» Расплакался старец-инок, проснувшись, попытался в самом конце сна прощения попросить у того «невоздержанного» монаха из своей обители, что на хорошее место среди святых поставлен в раю – да не успел… Многого, самого главного в жизни не успевают сотворить в жизни – все суетятся в миру ли, в обители, в мысленных и душевных устремлениях… Вообще торопятся – жить, думать, молиться…

Василий предупредил Елену – вот, я тебе пересказал одну печальную историю, без выводов и заключений, сама ее прочувствуй, переживи сердцем, душой, дополни размышлениями о предопределении, о жизни и смерти, о любви человеческой, добре и зле… Вот Елена, вспомнив странную притчу своего супруга о «невоздержанном» монахе и благочестивом игумене, посрамленном и не заслужившим прощения от обиженного, думала на тему: «Жизнь-копейка», ибо к сотворению копейки-«новгородки» на Руси великая княгиня имела самое непосредственное отношение… Ибо «копейка» Елены появилась на Руси, как символ правды и конца фальшивых легковесных денег, бездарной корыстной лжи… Ибо корыстная ложь в отличие от наивного и бескорыстного заблуждения, даже случайной ошибки, означает предосудительное и дурное противоречие истине, правде… Можно ли ложью во спасение, как фальшивой копейкой или фальшивым рублем спасти жизнь?.. Этот вечный вопрос о позволительности худых средств для хороших целей – спасения жизни ближнего, жизни, вообще…

Известие о «копейке» Елены Глинской впервые встречается в Софийском Временнике, который свидетельствует, что в 1535 году, когда ее сыну Ивану было два года правительница повелела делать новые деньги на имя сына-государя, а «знамя на деньгах: князь великий на коне, а имея копье в руце, и оттом прозваша деньги копейные». До этого времени на деньгах имелось изображение всадника с поднятым мечом, почему и деньги эти иногда называются «мечевыми», в отличие от «копейных». Вес серебряных копеек – около 10 долей; форма их оставалась неправильной. Потом серебряные копейки Елены Глинской уже после ухода династии «последних Рюриковичей», и начала новой царской династии Романовых во времена правления Алексея Михайловича, сына первого царя новой династии Михаила Федоровича «выродились» в медные копейки – того же типа и веса, что и серебряные. Но Елена Глинская впервые на Руси упорядочила счёт копеек в рубле (их стало 100, а не 200), привязала рубль к «мировой валюте», персидскому дирхему по весу и динару по счёту. Елена учитывала интересы Руси, ведь Персия в 15 веке была лидером мировой торговли и главный торговый партнер Москвы. Благодаря Елене были изготовлены «московки», московские деньги с изображением всадника с мечом (сабляницы) весом 0.34 грамма серебра (0.1 дирхема), а также новгородские деньги с изображения копьеносца, называемых с тех пор копейками (0.2 дирхема).

До Елены Глинской из фунта серебра делали пять рублей. Корыстные фальшивомонетчики ухитрялись делать десять рублей, произведя смуту в торговле. Правительница Елена, изъяв из обращения старую монету, перечеканила по единому образцу, сделала из фунта серебра шесть рублей или шесть сотен копеек, на каждой из которых чеканили всадника с копьем. И уже скоро копеечные – настоящие, правдивые – деньги вытеснили из обращения легковесные «мечевые» и фальшивые деньги. К тому же при официальной девальвации 15 процентов Московская казна наполнялась «лишним» серебром – ради процветания государства. Так правда вытесняет ложь, как добро – зло… Об этом позаботилась правительница Елена, мать государя, чудотворно зачатого и рожденного… Много думала Елена Глинская о природе правды и лжи, добра и зла, предопределенности жизни и смерти, любви и ненависти, прежде чем прийти к краткому своду своего предписания – «Жизнь – копейка»…

Истинное «копеечное» добро перевешивает фальшивое и легковесно-бездарное «мечевое» благо. В правдивой копейке больше проявление доброй природы власти, чем в мечевой фальшивке. Но человек, по природе добрый, может колебаться между выбором правды и лжи, добра и зла, добрая натура исключает склонность ко Л., или лживость, но в данном случае лживость не играет никакой роли. Нравственность «копеечного» добра весомей нравственности «мечевого» добра. «Ложь во спасение» правдивой копейки полезней «лжи во спасение» мечевой деньги. Если все продается и все покупается в этой жизни, то пусть правда копейки напоминает о воле и стремлению к жизни и добру, а не о бездушном буквализме или душевной лжи фальшивой денежки…

Так размышляла Елена Глинская, правительница и создатель русской копейки, воспитательница первого русского царя Ивана, обозначив для себя и для сына цель нравственного правления. Когда нравственность есть путь к истинной правдивой жизни, и ее предписания даются человеку – царю или простолюдину, неважно! – для того, «чтобы он жив был ими, ради добра, любви, счастья»; следовательно, жертвовать человеческими жизнями для точного исполнения престольного предопределения – в этом всегда есть внутреннее противоречие и это не может быть абсолютно нравственным… Многим пожертвуют мать-правительница, царь-государь, не только чужими жизнями, но и своими, престолом и концом династии, а внутреннего противоречия нравственной власти добра под напором предопределения не разрешат…

Одна из самых образованнейших правительниц Европы Елена Глинская мучилась над одним из труднейших вопросом о божественной природе предопределения, происхождении и соотношении добра и зла в престольных деяниях, о хрупком равновесии благодати и печали, о свободном выборе творить добро и зло. И всегда Елену поражала тайна предопределения свыше и выбора человеческой души, когда свободный выбор души заключается в предпочтении зла добру или добра злу, без опасного смешения добра-зла. Может быть, от упорного и нераскаянного пребывание многих людей, даже правителей во зле, нарушении мировой гармонии возникает предопределенность жизни и смерти, истины и лжи. Вот и в ее Елениной судьбе какими-то силами был устроен династический брак с государем Василием после его мистического развода, и предопределением было назначено зачатие и рождение правдивой копейки – государя Ивана и тем же предопределением назначено зачатие и рождение фальшивой или легковесной для жизни «мечевой» монетки – глухонемого безвольного брата государя Юрия…

И жизни двух младенцев – копеечного, истинного царя и «мечевого» фальшивого глухонемого князя – как и все существующее, живое в человеческом обществе, окончательным образом зависело и зависит от всемогущей воли всеведущего Провидения. Потому прошлое упорство во зле без всякого раскаяния нескольких поколений мужа-государя, да и жены-государыни так или иначе подтолкнут к гибельной пропасти и новое поколение их, Василия и Елены, династического брака; родившийся глухонемым, беспамятливым Юрий был обречен Провидением уже в момент греховного зачатия Василия с комплексом кандуализма, в то время как истинная «копейка», Ивана-царя еще будет взвешиваться на весах той же божественной воли Провидения, предопределяющих одних всегда к добру и спасению, а других иногда – ко злу и гибели. И в случившихся человеческих судьбах с множеством развилок к добру и злу, к спасению и гибели уже не отличить выбора живой души и беспредельной силы произвола-предопределенности.

Почему копейка Елены Глинской стала мерой правды-истины, в не лжи и заблуждения, выдвинув в сотворчестве свободного человеческого выбора и предопределенности свыше на первое место смысл чуда жизни, основанного на любви и добре? Потому что предопределение ко лжи, обману, злу со стороны Божества оказывается просто бессмысленным.

«Живым сердцем копья врага не переломишь» – эти слова Елена слышала издавна, и в Литве и на православной Руси. Вроде как бессмысленно сопротивление жизни заостренному обоюдоострому железу на древке – копью. Перед копьем жизнь, живое сердце – ничто. А в купеческой и воеводской Москве Елена услышала другие слова о копье: «Не копьем побивают, а умом с правдой», потому и поверила в силу правдивой, истинной копеечки, а не фальшивой легковесной деньги… Пусть жизнь – ничто, пусть жизнь всех простолюдина и государя – копейка, но сколько появилось добрых поговорок о ценности копейки, о ценности жизни чуть ли не в первый год хождения по Руси копеечки матери первого русского царя Ивана Грозного, Елены Глинской…

«Копейками крепкий рубль держится» – то есть если жизнь человеческая есть копейка, то из множества копеек семья и род в несколько поколений крепчает, жизнь никуда не исчезает, а наоборот, торжествует…

«Держи копеечку, чтоб не укатилась». То есть держись за жизнь во всех ее чудесных проявлениях, чтобы не закатилась эта вроде бы ничтожная жизнь, цена которой копейка, в пыльный или грязный угол смуты и разлада, где эта копейка никому и не нужна, плесенью, зеленью покроется, – и не купишь на нее ничего, и сгноишь ее в непутевом месте без роду и без племени…

И снова о жизни, полновесности судьбы семьи, рода, общества, государства: «Трудовая копейка до веку живет»… «В рубле копейки нет, так и рубль не полон» – это о том, что без твоей жизни – ничтожной вроде, копеечной, судьба семьи, рода, отечества, поколения не полна, не завершена, ибо без твоей жизни-копейки народ неполный…

Не о богатстве речь, а о сообществе счастливых и добрых: «Копейка к копейке, проживет и семейка», «В счастливом роду каждая копейка рублевым гвоздем прибита», «Без трудовой копейки рубль не живет».

О ценности человеческой жизни, о сбережении своего народа в наказе народа правителям говорится: «Кто не бережет копейки, сам рубля не стоит», мол, знамо дело, цена государя – и рубль, и много больше, только на хрена нам рубль-государь, если он своих подданных не любит и не жалеет, подданных, цена каждому из которых копейка.

О доброй копейке в руках добряка и злой копейке в руках жадины: «Одна добрая копейка сиять глаза нищего заставит, а злая копейка руку нищего прожжет». Мол, пусть жизнь – это копейка, только добро живой души и нищего спасет и из беды вызволит, зато жадность и зло другой копеечной жизни другую жизнь поранит, а то и погубит…

Пусть жизнь – копейка, только оптимистична сама суть жизни, если в ней есть смысл и стремление к счастью… И не хмельные напитки, а хмельную жизнь пить рекомендует «копеечный» веселый и удалой русский народ: «Пей-ка, на дне копейка, еще попьешь, грош (гривну, рубль) найдешь!» Мол, живи и надейся, не впадай в отчаяние оттого, что жизнь твоя – цена копейка, пей хмельную жизнь, и перейдешь в более ценную, гривневую или рублевую жизнь…

Предопределение и жизнь человеческая… Зачеркни предопределение и дай человеческой свободе столько силы и проявления, что не останется места для Провидения, предвидения Божества… Только все ли на такую участь согласятся – все Божества, каждое селение, каждый город? Нет предела человеческой свободы – и все будут счастливы, и драться между собой не будут, чтобы стать еще счастливей?..

Елена Глинская, изучив труды нескольких вселенских и поместных соборов, нашла место своей правде: «жизнь – копейка» в смысле православного учения, который мать вкладывала в голову и сердце младенца-государя Ивана. А суть этого выстраданного православного учения умной и образованной матери для юного царя-государя такова: Господь пытается помочь всем верующим спастись, а потому предопределения к нравственному злу не существует в природе. Но истинное – копеечное, а не фальшивое «мечевое»! – спасение не может быть насильственным извне, потому действие благодати Божьей для спасения человека Господь употребляет все средства, за исключением тех, когда упраздняется нравственная свобода выбора человеческой души.

Следовательно, цари-государи и простолюдины православного Отечества – цена жизни которых копейка! – сознательно отвергающие всякую помощь благодати Господа для своего спасения, не могут быть спасены и по всеведению Божьему предопределены к исключению из царства Божия, или к погибели… Предопределению не надо противиться, поскольку оно относится лишь к необходимым последствиям зла, а не к самому злу, являющимся сопротивлением свободного выбора спасающей благодати… Жизнь – копейка…

Когда в один день Семен Бельский явился в ханский дворец к тайному советнику хана старцу Моисею, то застал у палаты хана несколько знатных крымчаков, турок и иудеев. Все дожидались своей очереди и один за другим были вводимы к хану куда-то внутрь красивым молодым татарином. Когда вошел высокий бравый русский князь, все глаза сразу обратились на него, и он из разных углов приемной палаты услышал с уважительным придыханием произносимое его имя.

Бельский понял, что о его приходе все в приемной были извещены, его ждали. О существовании тайного советника хана, старца-иудея Моисей вряд ли кто из знатных посетителей и догадывался. А он находился рядом в не менее роскошной палате с потайной дверкой к хану Саип-Гирею, о которой также знало считанное количество людей во дворце.

Молодой татарин-распорядитель, завидев русского князя, кивнул вежливо головой, мол, его давно ждут. Бельский к изумлению всех, словно надсмехаясь над очередью из вельмож, вошел в заветную дверь – к хану. Но был отведен распорядителем куда-то по темному коридору и по ступеньками вниз. Несколько раз его предупреждали осторожно ступать в темноте, чтобы не убиться головой.

– Если бы русский князь знал, как сейчас все эти вельможи в приемной ревнуют тебя к хану… – улыбнулся у самой двери к советнику молодой татарин. – Они же друг друга сожрать готовы, чтобы быстрее других припасть к ногам хана… А ты их всех одним махом… Как это говорят русские…

– Одним махом побивахом… – подсказал Бельский.

Во-во… Только русские могут выдумывать такие меткие словечки… – он уже проворно открыл дверь, и пропуская вперед Бельского, еще раз восторженно выдохнул понравившиеся ему русские словечки. – …Махом-побивахом…

Сам советник ждал только его одного. Татарину советник сделал легкий жест, чтобы тот немедленно удалился. Старец Моисей радушно принял его, стоя у края низкого большого стола. Лицо его было полно торжества и многозначительности. Они поздоровались. Моисей указал глазами на тахту, стоявшую у стены.

– Я могу говорить откровенно? – спросил Бельский.

– Да… Нас здесь никто не слышит. – Моисей протянул ему послание правительницы и бояр из Москвы калге Исламу. – Раньше я пересказал его содержание. Теперь, чтобы не было никакого сомнения в требовании к Исламу расправиться с беглым боярином, я пригласил тебя сюда…

Бельский долго читал и перечитывал послание, кусая губы и покачивая недоуменно головой, словно не ожидал такого исхода для себя. Могло ведь так случиться, что калга Ислам мог бы выполнить требование московского союзника – перебил немногочисленную свиту боярина и без всякого труда добрался бы до опального князя. И Бельский не читал бы этого письма, а валялся бы с перерезанным горлом в пыли или покоился бы на дне моря с камнем на шее. Моисей не торопил его с ответным словом, спокойно сидел рядом и ждал.

– Я хочу отомстить правительнице Елене вместе с ее любовником-конюшим и Шуйскими… – сказал, наконец, Семен Бельский. Задумался. Бросил с каким-то скрытым раздражением. – Я еще не решил, как быть с младенцем Иваном… С конюшим все ясно, он должен быть уничтожен с Еленой Глинской тоже, а вот с сыном ее – не знаю… Я уверен, что Овчина послал мне письмо с прощением от имени государя только для того, чтобы выманить меня… Если я бы не знал о письме к Исламу, я мог бы клюнуть на их приманку… Теперь я должен отомстить Овчине, возможно, в первую очередь…

– А зачем тебе мстить Овчине? – с удивлением спросил старец Моисей. – После падения Елены – назовем это так – конюшему не устоять… Он абсолютно беззащитен… Шуйские его растопчут мгновенно, через день-другой… А твои братья будут выпущены на следующий день после падения Елены… Но надо, чтобы это случилось вовремя, ни раньше, ни позже… Иначе можно все испортить.

– Ты прав… – согласился Бельский. – Главное – устранить Елену… Я только не придумал орудие мести… Какой казнью казнить ее?..

– У тебя не будет угрызений совести, если тебе будет дано орудие для отправления твоей мести? – поинтересовался со скрытой усмешкой иудей.

– Ты мне его дашь?

– Причем здесь я? – рассмеялся Моисей. – У великой княгини есть более изощренные враги, чем старый дряхлый иудей. – Я только подправляю ход мстительной истории, даю возможность править то, о чем мечтают одни и жаждут другие, объединяю их усилия без излишней пылкости и суеты…

– И как тебе удается оставаться в стороне?

– У каждого есть свое предназначение в этой безумной жизни… Вот и у меня оно есть – оставаться в стороне, помогая в праведной или неправедной мести, помогая тем, кто недоволен порядком вещей не в их пользу… Лично мне по нраву такая месть, когда за отравление мстят отравлением…

– Не понимаю, о чем ты говоришь… Какое было отравление сначала, за которое я должен мстить? – сверкнул глазами Бельский. – Я хочу отомстить за себя… Я бы этого не сделал, если бы меня самого убили, тот же калга Ислам… Только вряд ли он стал меня травить, выполняя требование правительницы Елены… Просто перерезал бы горло кинжалом…

– Но ведь в мести отравлением за отравление что-то есть… Ведь многие вельможи литовские хотел посчитаться с Глинскими только за то, что дядя правительницы отравил некогда их короля… Так что латинские мстители жаждут мести отравлением не меньше, чем оскорбленный опальный боярин Бельский… Собственно, они и дадут два яда для правительницы… Один яд будет долговременным на ртутной основе, без вкуса и без запаха, растворимый в воде… Его можно принимать по одной капле в неделю, чтобы человек умер, к примеру, через год… Можно срок растянуть на два года… Но, главное, человек уже обречен через год-другой: ртуть плохо выводится и ведет к постепенному отравлению организма. К тому же для длительных ртутных ядов практически нет противоядий… Для ускорения смерти есть мышьяковистые яды…

– Да, я слышал об этом… Мышьяк действует чрезвычайно быстро, особенно при больших дозах – почти мгновенно…

– Главное здесь то, что латинские яды, особенно медленные на ртути почти не распознаются… Мышьяк можно сочетать со ртутью…

– Как это сочетать? – спросил Бельский и протер покрасневшие от напряжения глаза.

– Можно начать со ртутных медленных ядов… А закончить мгновенными мышьяковистыми…

– А кто из латинских агентов мне их передаст? – прищурил глаз Бедьский и пристально посмотрел на иудея.

– Тебе, князь, не надо забивать голову именами… Есть такие старые знатные мстители Глинским из Литвы и Польши… Впрочем, им тоже до поры, до времени не надо знать, что на острие твоей мести будет приближенная правительницы, твоя родственница их ближнего круга Елены Глинской…

– Да, жена моего брата, Елена Челяднина…

– Только, князь Михаил, она пригодится для долговременного ртутного яда… Мышьяковистым ядом, если в том будет необходимость, тебе придется распорядиться самому…

– Пусть будет так… У меня для этого будет один верный ход, воистину непогрешимый и убийственный…

– Пусть будет по-твоему…

– Ты не хочешь о нем, о моем ходе узнать поподробней, Моисей?

– Если бы ты хотел мне о нем, об этом своем ходе рассказать, то давно бы рассказал… Не рассказываешь – значит, считаешь так нужным…

Бельский молча со злой ухмылкой кивнул головой.

– Наверное, так… Как всегда, ты прав… Мне еще надо что-то додумать с мышьяком… А с долговременным ядом все схвачено… Я уже списался с женой брата… Она ждет гонца… Сама она или через своего повара начнет действовать – это уже ей решать…

Моисей пожевал губами, улыбнулся еле-еле каким-то своим старым мыслям и воспоминаниям.

– Когда-то на твоем месте сидел первый московский купец, боярин Григорий Мамон… Мы с ним тоже говорили, как вот сейчас с тобой, об отравлении супруги Ивана Великого, Марии Тверской… Чудное дело вышло – все пошли на то, и государь Иван, и латинские вельможи, и их духовенство, чтобы сосватать Софью Палеолог за Ивана-государя… Даже, говорят, сама Мария Тверская знала, что ее травят… Но молча пошла на это ради сына…

Хотел сказать боярин Семен Бельский, что история интересна тем, что многое в ней повторяется – насчет согласия в собственном отравлении великих княгинь, но вспомнил старинную русскую поговорку: «Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь». На секунду задумался – применима или нет эта поговорка к его заготовленному варианту скоропалительного отравления мышьяком великой княгини? Решил не говорить «гоп», пока сам не перепрыгнет свое препятствие и хмуро пробормотал новую пословицу, рожденную уже во времена правления Елены Глинской именем сына-государя:

– Жизнь человеческая – копейка…

– Как ты сказал, князь: жизнь – копейка?.. – оживился Моисей и блеснул тигриным желтоватым глазом. – Не слыхал еще такого сравнения. Любопытно. Первый раз от тебя такое слышу.

– Копейка, копейка… Это новая монетка Елены, взамен мечевой, легковесной или фальшивки… Жизнь – копейка, словом…

8. Терпение, любовь и грех

За три с лишним года, после падения Михаила Глинского, сложения полномочий регентского совета и отстранения от престола партии Бельских и Шуйских, когда у власти находилось правительство Ивана Овчины, восстановилась нормальная система управления во главе с Боярской Думой. Близость ее главы-конюшего с правительницей Еленой дало возможность употребить власть не только для проведения решительных мер во внутренней политике, в частности, осуществления денежной реформы, но и в упорядочении церковных земельных вопросов.

Правительство Овчины, сразу после компрометации Бельских, именем государя в 1535 году издало закон, ограничивающий права иосифлян, воспрещавший монастырям покупать и брать в заклад вотчинные земли служилых людей – без ведома и согласия на то правительства. Видный иосифлянин митрополит Даниил, давно державший сторону партии Бельских и старых земельных законов в пользу монастырей, ничего не мог поделать против проведения правительственных мер Овчины и Глинской в нестяжательском духе, направленных на сужение податного и судебного иммунитета православной церкви. Решительные новации правительницы Елены и конюшего Ивана в духе нестяжательской проповеди Нила Сорского, Вассиана Косого против вотчиновладения монастырей снова коснулись новгородских земель. Именно в новгородской епархии, где епископскую кафедру с 1526 года возглавлял Макарий, вроде как иосифлянин и противник нестяжательства власти, тихо, без лишнего шума и церковного возмущения отписали все пожни, принадлежащие местным церквям и монастырям, и заставили арендовать их у государства.

Именно в годы правления правительницы Елены и прочного удерживания власти правительством Телепневым влияние митрополита Даниила при дворе становится подчеркнуто минимальным – его беспринципность и услужливость не отзывается в сердцах правительницы и конюшего благодарностью, а воспринимается как само собой разумеющаяся обязанность высокопоставленного церковного служащего. Красноречивым свидетельством девальвации силы и мнения митрополита, как главы стяжательской партии иосифлян, стали резкие правительственные меры по ограничению вотчинных прав церкви и монастырей, а также по привлечению церковных средств на государственные нужды. Для осуществления правительственных анти-стяжательских мер требовалось идеологическое обоснование. Не случайно в то время, когда правительство Овчины прочно удерживало власть и положение правительницы Елены, управляющей Третьим Римом именем младенца-государя, было незыблемым, возникли послания к митрополиту Даниилу ведущего московского дипломата Федора Ивановича Карпова, получившего думный чин окольничего. Обращение дипломата к митрополиту с ненавязчивыми советами прибегнуть к нестяжательской «умной молитве», пересмотра участи осужденных церковным собором, таких, как Максим Грек, скреплялось сквозной мыслью о неправедном суде и беззаконии.

«За милосердие наместник и князь бывает любим своими подданными, а за приверженность к справедливости его боятся, ибо милость без правды есть малодушие, а правда без милости есть мучительство» – писал дипломат Карпов митрополиту. Однако на призыв к милости дипломата митрополит ответил призывом к «терпению».

Задетый за живое равнодушно-циничным призывом Даниила к «терпению» государственный муж развертывает выстраданную им программу справедливого устройства общества. Задаваясь вопросом – «что является опорой дела народного, царства, владычества – правда или «терпение», Карпов дает ответ: «Дело народное в городах и царствах погибнет из-за долгого и излишнего терпения; долготерпение без правды и закона общественного в людях доброе разрушает и дело народное в ничто обращает, дурные нравы в царствах сеет…»

Государственный муж Карпов тонко иронизирует над призывам митрополита к «терпению», подразумевая под ним практику и последствия субъективного правления, опирающегося не на закон, а на прихоти властителя суда – у дипломата понятие «грозы как устрашения государского» уже не атрибут власти, а атрибут закона. В послании Федора Карпова иосифлянину митрополиту рассуждения насчет того, что существование власти оправдано соблюдением правды в государстве, служением общественному благу, смыкаются, опираются на протест Нила Сорского, Вассиана Косого, Максима Грека против монастырских стяжаний и преследований за убеждения и мысли о пределе и гармонии власти церковной и светской. Развитие русской политической мысли, отраженной в посланиях дипломата Карпова к митрополита Даниилу, должно было так или иначе найти выход в реальной политической практике. Но как, каким образом?.. Со злым человеческим или государственным умыслом, ради зла или без зла вовсе?..

Елена Глинская всегда в делах больших и малых наставляла своего возлюбленного, главу правительства Ивана Овчину:

– Только без зла вопиющего твори дела государственные… Только без лишней крови… И так ее уже предостаточно пролилось… У меня-то хоть какие-то оправдания есть за кровь пролитую, жертвы бессмысленные… Ради сына-государя иду на них… Если я их пощажу, то оно сына не пощадят…

– А у меня есть только одно оправдание… – отвечал конюший Иван. – Я все делаю ради любви к тебе… Господь простит… Бог сам есть любовь… Вот, я даже своего ученого советника Федора Карпова настропалил с митрополитом Даниилом переписку завести о правде и милости… Ибо правда без милости есть мучительство… И любовь без милости – тоже мучительство… Ты, великая княгиня, уже больше мучишь в любви, чем милуешь…

– Странные речи слышу от тебя, Иван… Будто мы не повязаны тобой одной веревочкой судьбы…

– Как веревочке не виться… – тяжело вздохнул Овчина. – Я о другом сейчас… Под тяжестью дел и хлопот… – Он тяжело посмотрел на Елену и та вздрогнула от его сурового взгляда, в котором только что было столько нежности и любви. – …Под тяжестью преступления ради престола твоего сына многое в жизни пересматривается и отметается…

– Так и нашу любовь скоро можно, как сор какой, вымести из дворца… – Елена нахмурилась и спросила с горьким вызовом. – Так что ли, Иван?

Конюший закрыл глаза и с мучением души выдохнул:

– Не знаю, милая, не знаю… Мне часто страшно за тебя, за нас с тобой… Неподъемную ношу любви мы взвалили на себя… Она нас раздавит, даже если мы отстоим престол, сохраним для твоего сына…

– Ты так часто подчеркиваешь – для твоего сына… А если бы Иван был наш сын? Что тогда?..

Овчина прошелестел одними побелевшими губами:

– Иногда мне кажется, что наш сын с тобой – глухонемой Юрий…

Елена поглядела на него ненавидящими глазами, но ничего не сказала сразу. Долго молчали. Долго молчали. Наконец, она не выдержала гробового молчания и спросила любовника:

– Почему ты так зло сказал про Юрия?..

– Потому что ты одна приняла решение убить своего третьего сына во чреве твоем… нашего сына…

У Елены от злости сузились зрачки и тоже побелели губы, когда она с ненавистью прошипела:

– Если бы я родила третьего сына, ты бы первый встал в ряды заговорщиков против маленького Ивана на престоле… Уверена… И любовь свою ко мне использовал во вред Ивану… И свое влияние на меня тоже бы использовал против государя-младенца… И я могла бы не устоять… Я баба слабая… Могла бы слабинку дать… Дядя был прав… Роди я незаконного младенца от тебя, меня бы давно убили… Гораздо раньше, чем ты думаешь… И не рассуждали бы, убивая о высокой и низкой любви… Смерти на любовь наплевать…

Уходя от правительницы, усладив ее ласками опытного любовника, Овчина уже в дверях горько промолвил:

– Что-то выхолостили мы сами в наших доверительных отношениях… И все у нас уже не так как раньше… – И уже совсем еле слышно. – Когда ты еще обладала даром чадородия и материнства… Ты живешь только Иваном… Посвятила только ему всю жизнь, а меня из нее вычеркнула… Сделав из меня рабочий инструмент государевой политики и наслаждения… И вся любовь…

Елена расслышала только обрывок фразы после слово «материнство» про Ивана. Хотела спросить с нескрываемой горечью – «Ты считаешь меня плохой матерью по отношению к несчастному Юрию?», но только бессильно в прощании махнула рукой.

После ухода долго не могла уснуть и вспомнила, что давно не была у своего духовника, отца Питирима. Она захотела покаяться в своих грехах тайной любви, убийстве их с Иваном ребенка, в других – в заточении дяди Михаила в темнице, где его ее любовник быстро уморил голодом… Она вдруг устрашилась того, что долго таилась, не обращалась к своему духовнику, как свершителю таинства покаяния… Конечно. Елена знала, духовнику под страхом потери духовного сана запрещается открывать грехи исповедующегося или укорять его за эти грехи, но ее вдруг пронзила мысль: «А если он вдруг расскажет все митрополиту или еще кому? Ведь это будет не только мое уничтожение, но и сына-государя…»

Елена знала, что есть исключения из этого правила «тайны исповеди». Вот если бы она на исповеди объявила о злом умысле против государя, своего сына, не высказав при этом отречения от такого злого умысла, тогда духовник мог бы и открыть ее грех. «А вдруг сама любовная связь с конюшим, наш убитый ребенок могут быть восприняты духовником, как преступление против государя-сына?» – подумала Елена, и в ее душу повеяло сначала холодком опасения, а потом и ледяным потоком жуткого страха…

«Или не каяться в грехах тайной любви, чтобы не было вреда сыну-государю, да и возлюбленному тоже?.. – Елену колотил непреодолимый страх за ее близких и любимых, ведь их так мало. Почему-то она неожиданно подумало о своем несчастном глухонемом Юрии, который Всевышним поставлен перед глазами матери, чтобы напоминать ей о ее грехах не прощаемых. – Знаю, что запрещается исповедовать несколько человек разом, взрослых с и детьми. Если бы я сейчас или позже пришла с Юрием – зримым доказательством моего греха, о чем бы духовник стал спрашивать, что бы я или Юрий стали говорить – словами и жестами?.. Ведь при исповеди глухонемых, по своему говорящих на неизвестном духовнику языке жестов, святому отцу дозволено обращаться для ознакомления с нравственным состоянием исповедующегося к его родственникам… Как страшно каяться и показывать на сына, как на свидетельство и Божье доказательство свершившихся грехов – в прошлом, настоящем… А вдруг не будет мне прощения и грехи мои будут названы не простительными?.. А ведь эти грехи могут быть отнесены к смертным, в случае нераскаяния моего, бегства от духовника… И за эти смертные грехи буду лишена благодати Божьей…»

Долго не могла уснуть Елена размышляя уже не о человеческом терпении, а терпении Божьем к грехам верующих христиан… Но доколе Его терпение возможно?.. Спасет ли от суда Его любовь, за которую Елена цеплялась, как за соломинку утопающий?.. Что она знает о тайном неведомом смысле любви?.. Ведь она всегда считала, что это влечение одушевленных существ – ее и его – друг к другу для божественного соединения друг с другом ради взаимного восполнения жизни… А с тех пор, как она лишилась после вытравливания плода их любви с Иваном дара чадородия и материнства – что стало уже со смыслом ее любви?.. Любовь ли это?.. Может, уже давно не любовь, а пытка? Попытка спастись, когда спасение что при жизни, что после смерти уже заказано?..

Блестяще образованная Елена Глинская из старинных фолиантов на разных европейских языках о любви знала о типах и разновидностях любви человеческой. Из обоюдности отношений детей и родителей, мужчины и женщины вытекают три вида любви. Есть любовь, которая более дает, нежели получает, или «нисходящая любовь» – родительская, матери и отца к детям… Есть любовь., которая более получает, нежели дает, или «восходящая любовь» – детей к родителям. Есть любовь, в которой дары получать и отдавать уравновешены: это любовь супругов или любовников. Только близкие отношения любовников, вне освященного церковью брака, – это грех… И вдвойне, и втройне грех, если целью этих отношений является не совсем не деторождение, а все остальное, «низкое и суетное», осуждаемое христианской моралью…

Мучаясь вопросом – идти или не идти к духовнику, каяться или смолчать о своих любовных грехах Елена размышляла о постоянно углубляющимся и расширяющимся значением любви. Сыновняя и дочерняя привязанность, распространяемая на умерших предков многих ушедших поколений… А затем осознание взаимосвязанности с причинами бытия, с Провидением, единым Отца Небесным, имя которому тоже любовь. «Бог есть Любовь!» – отсюда исток и корень религиозного развития человечества, христианства, как панацеи от зла и пороков… Только и к дочерней любви Елены примешивалась горечь и жестокость собственного предательства дяди Михаила Глинского, который сделал для нее в жизни не меньше, а может, даже больше, чем родители…

А как велика святая родительская любовь, думала Елена, или чистая бескорыстная забота старших о младших, попечение, защита слабых сильными… Так святая любовь, перерастая родовой быт, создает Отечество и державы, организуя страны и народы, государства и нации… А у нее забота о сыне, государе-младенце совпадает с заботой о Москве – Третьем Риме, который начал строить ее муж, а царствовать дано будет, если Господь даст, сыну Ивану… И снова горечь и жестокость измены памяти мужа… Если уже с ним, государем Василием, их династический брак монахи и бояре называли блудом, то что можно ожидать от злых языков насчет ее греховной связи с любовником конюшим?.. А ведь от этой греховной связи возник новый двойной и тройной грех – убийство их с Иваном Овчиной ребенка, за которое ей никогда не будет прощения… И покаяние никогда принято не будет… Потому и ужас дьявольский душу холодит за ее, Еленину, судьбу на этом и ином свете…

И вот любовь мужчины и женщины… Любила ли она государя Василия? Конечно, да? Но ведь еще сильнее привязалась – душой и телом! – к любовнику. Именно эта греховная любовь, с точки зрения монахов и бояр, завистников-ненавистников знатных, когда-то, сразу после смерти первого мужа, стала для Елены наисильнейшим выражением личного самоутверждения в роли правительницы, правящей огромным государством именем сына…

Но, сделав своего возлюбленного, потрясающего воеводу-любовника Ивана Овчину-Телепнева-Оболенского конюшим, главой московского правительства, она пожертвовала ради будущего светлого Третьего Рима, царства в нем своего сына-первенца своим ребенком, возможно, третьим сыном… Обрекла его на убийство, стала сама убийцей, лишившись за то дара чадородия и материнства… И за этот грех расплата Божья всегда перед глазами Елены стоит – глухонемой беспамятный сын Юрий… Она расплачивается за глухоту и немоту Юрия, как паршивая девка-блудница… И уже сама путается в страшных видениях, от кого зачала и родила его, вроде должна была от законного мужа, а выходит от греха с любовником… Отсюда и самоотрицания себя, своей греховной плотской любви с конюшим-любовником…

Потому и прав Иван Овчина – своей тонкой душой и чутким сердцем осознает, что рвется их любовь, рвется их счастье любящих, в никуда отлетает их пыль любовной страсти. Любви их надобно бы расцветать с каждым годом, а она увядает, чахнет на корню, – и сил жизненных не хватает у возлюбленных защитить ее, спасти от печали и горя, которые вот-вот нагрянуть могут…

Как было бы чудно, если бы их любовь, Елены Прекрасной и Ивана Воеводы расцвела на Руси вместе с расцветом их Русского государства, и всеми их подданными с каждым годом их правления все более и более понималась и принималась, как совершенная полнота жизненной взаимности и простого человеческого счастья… И на их примере влюбленной великой княгини и влюбленного главы правительства любовь их стала бы считаться высшим символом идеального отношения между личным началом и общественным, государственным целым!

Уже засыпая, правительница Елена вспомнила, что в пророческих книгах Ветхого Завета отношение между Богом и избранной народностью изображается преимущественно как союз супружеский. А отступление народа от своего Бога – уже расценивается не иначе, как блуд. Подумала горько Елена; «Богу – Богово, а кесарю-кесарево… Мой брак первый обозван блудом, и любовь нашу с Иваном люди блудом зовут тоже… И духовник мой никогда не узнает о моем убийстве третьего сына… И быть мне проклятой всеми, начиная от Соломонии… И не знать мне покаяния и прощения от людей и Господа… За что?.. Один только свет есть в окошке в разнесчастной жизни моей – это сынок смышленый, святыми отцами отмоленный… Это мой последний светлый лучик в темной жизни моей – сродни смерти раньше времени…»

Елена все же пошла к духовнику, но, конечно же, не было никакой речи о ее покаянии в собственных проступках и грехах. Она пожаловалась на ухудшение здоровья с некоторых пор и спросила:

– Не связано ли все это с отрицательной оценкой подданных государя моим неудовлетворительным правлением?

– Что ты матушка, что ты… – запричитал священник. – Твои подданные счастливы при твоем правлении… Одна твоя счастливая копейка чего стоит… Она одна перевесила все зло от лихих денег… Спаси тебя, Господи, только за это… А ведь есть еще украшение столицы, возведение крепостей во многих русских землях…

Священник, захлебываясь, пересчитывал все блага и добрые дела, сделанные великой княгиней во время ее недолгого правления… После них, по его словам, и зло позабыто, и злые слухи рассеялись, и все плохое и глухое улетучилось, освободив место для счастья… Елена слушала в пол-уха, потом и вовсе перестала улавливать смысл в восхвалении ее порядков – ее добрая «копейка» все зло перевесила…

«А ведь чуть не покаялась перед ним в грехе прелюбодеяния и грехе детоубийства… – подумала Елена и похолодела, представив на мгновенье, что вдруг ее духовник по инстанции донес это до митрополита, а тот дальше, неизвестно куда, ее врагам и недругам в Отечестве и вне его. – …И все, конец… И зло с личиной добра победило бы, закравшись в сердца ее подданных, смутив их грехом и ересью… И порицаемые всеми ложь, блуд, измена и прочие безобразия, подходящие под понятие зла, змей подколодной, укрывшись на груди православных подданных, укололи, оскорбили своими жалами их сердца и души…»

Духовник все продолжал утешать великую княгиню словами, что ее подданные любят ее за творимое ей добро… А сама правительница в своих мыслях перескочила легко от добра ко злу: «В каком-то смысле Зло означает страдания живых людей и в душах их могут возникнуть смуты и кощунственные нарушения нравственного миропорядка… И вечный мировой вопрос о преобладании на белом свете добра или зла решится настроем души человека на зло или добро – и оттого быть в мире пессимистам и оптимистам, счастливым и несчастливым, влюбленным и ненавистникам…»

Она выразила желание свое и сына-государя встретиться с митрополитом Даниилом и поговорить в свободном философском диспуте о Божьей благодати и мудрости при управлении государством, о перетекании добра во зло и зла в добро, о том, возможно ли, и каким способом, согласовать существование зла с целесообразным мировым и русским государственным порядком…

Она недаром передала просьбу о встрече с митрополитом через духовника, а не через личные властные каналы, через того же конюшего Овчину… Недаром…

В конце концов, через того же конюшего Елена Глинская знала о духовной переписки дипломата Карпова и митрополита Даниила, о жестком, немного даже брезгливом совете духовного пастыря все «перетерпеть», ибо только в православном русском терпении вся мудрость и благодать…

А как чудно и тонко написал умница дипломат: «…князь бывает любим своими подданными, а за приверженность к справедливости его боятся, ибо милость без правды есть малодушие, а правда без милости есть мучительство». А митрополит талдычит об одном терпении. И мудрец находится на общий посыл митрополичий: «Долготерпение без правды и закона общественного в людях доброе разрушает и дело народное в ничто обращает, дурные нравы в царствах сеет…»

– Все ли можно вытерпеть? Все ли надо терпеть? – выпалила на прощание Елена духовнику прямо в лицо. – Может, безгласное, недеятельное терпение – тоже грех тяжкий?

Тот от удивления открыл рот. Так уж получилось, что в этот день за великой княгиней у него должна была исповедаться Елена Бельская-Челяднина. И он боялся, что встретит ее с таким же открытым от удивления ртом и испуганными от случившегося с ним душевного потрясения глазами…

«Безгласное, недеятельное терпение – благо или?..» Мучимый этим вопросом духовник встретил придворную боярыню Елену, супругу опального Дмитрия Федоровича, чтобы испугаться уже не терпению, а мировому злу в человеческом обличии…

9. Любовь лечит

Когда матушка его, семилетнего государя Ивана, улыбалась – а было это все реже и реже – ее бледное изможденное лицо делалось несравненно лучше, чище, восторженней, и все вокруг, в волнах ее улыбки расцветало весенними красками. Тогда Ивану так славно было купаться в волнах ее лучезарной улыбки – плыть и плыть, заплывая в неведомые безбрежные дали… Но как редки стали улыбки его обожаемой матушки… Словно идешь по мрачному, холодному, без птичьих голосов лесу, в ожидании хоть какого-нибудь весело журчащего ручья или озерца веселого в цветах и травах, но встречаются только затхлые одичалые болотца с густой стоялой водой и безжизненными водорослями, не годными в корм для лесных обитателей.

Матушка Ивана за последний год сильно подурнела: нездоровая бледность, черные круги под глазами, то лихорадочный блеск в глазах, то тусклость и безжизненность зрачков от бессилия что-либо поправить в дрянной жизни и от внутренней не проходящей боли. Но Иван хотел сохранить навсегда в своей памяти ее улыбку, чтобы ощущать себя счастливым и веселым, чтобы с ней противостоять плохому настроению, невеселым мыслям и прочим неприятностям.

Но сегодня матушка Елена снова была печальна, более того Ивану показалось, что глаза ее были на мокром месте. Иван подошел к ней, сидящей, обхватившей двумя руками в горестных мыслях голову, легко дотронулся рукой до ее плеча и спросил:

– Ты снова плакала сегодня, матушка?..

Она не ответила. Медленно опустила руки, подняла на сына глаза, полные невероятной тоски и горечи, посмотрела пристально на сына. Привстала, обняла Ивана за плечи и поцеловала в макушку.

Прошептала сверху в ухо сыну:

– Я не хочу, чтобы ты видел меня плачущей…

Иван покорно кивнул головой.

– Хорошо, матушка…

Она снова поцеловала его в макушку и еле слышно прошелестела одними бледными губами:

– Это не все… Больше всего я не хочу, чтобы мой сын когда-нибудь плакал… Ты ведь не будешь плакать, сынок?..

– Не буду, матушка… – тихо сказал Иван. – Я сегодня в последний раз в жизни плакал во сне… Больше не буду…

– Тебе приснилось что-то страшное, сынок?..

– Нет, матушка, мне почудилось во сне, что ты мне больше никогда не улыбнешься. И мне стало так горько и одиноко, что я расплакался… В слезах проснулся – и сам этого испугался…

– Государям нельзя плакать по пустякам… – Елена строго посмотрела на сына. – На то они и государи, что должны сдерживаться…

– Государыням тоже негоже плакать… – Сказал серьезно Иван, опустив низко голову. – Государыням надо почаще улыбаться, чтобы веселей всем становилось на сердце…

Она ничего не ответила, только горько усмехнулась:

– Не до смеха мне сейчас, сынок… Тревожно на сердце… За всех нас, за тебя, в первую очередь… – Елена хотела сказать о тягостном предчувствии, ржавой иголкой вонзившимся в материнское сердце, но сдержалась и попыталась успокоить чем-то своего сына. – Полноте грустить и печалиться нам с тобой, сынок, развеять тоску надобно… Сегодня я пригласила к нам митрополита Даниила… Умные разговоры будем вести, речам мужа ученого внимать будем… Авось, развеемся…

Ивану так хотелось, чтобы матушка ему улыбнулась… И она тоже почувствовала это… Но ей почему-то не хотелось подарить сыну вымученную улыбку, словно перед придуманной невесть кем разлукой. И он это понял и сказал со всей пылкостью отважного юного сердца:

– Прости меня, матушка-голубушка, если чем тебя огорчил сдуру рассказами про сон не в руку… Государь не должен плакать… Я запомню твой урок, матушка… Плакать – не государево дело… Но и не дело государыни тоже…

– Правильно, сын, правильно… – сказала Елена и нежно пленительно улыбнулась сыну, как в далекой молодости, когда она дарила улыбку его отцу, государю Василию.

И сердце Ивана радостно забилось, ибо он, счастливый только от того, что ему улыбнулась любимая матушка, самое нежное существо для него на белом свете, вдруг осознал, насколько улыбка красит матушкино лицо, изменяет, оживляет его необыкновенно, прибавляет жизни, любви и нежности – с ума сойти…

В последнее время по Москве стали ходить слухи о серьезной болезни великой княгини Елены и о боярских заговорах против нее, вроде как Шуйские, Захарьины, Морозовы недовольны ей, и разбитая партия сторонников Бельских снова подымает голову против конюшего Овчины и правительницы. Только многие воеводы московские через ближних боярынь великой княгини передавали Елене Глинской добрые слова поддержки, а то не раз намекали ей: «Скажи, мол, нам, матушка-государыня, всего лишь одно словечко своим верноподданным, и все мы за тебя, как один человек, встанем и отстоим твое законное наследие с сыном-государем. Престол государыни с государем от боярских поползновений защитим – прикажи только!»

Но великая княгиня без панибратской улыбки, но и без жалостливых слез, как бы в шутку, прикладывала палец к губам, показывая глазами на все слышащие стены дворца, шептала своим доброжелателям:

– Тише, тише, воеводы… Если Господу Богу угодно, его подсказка или совет, как сохранить для юного государя престол, придет вовремя, не задержится… А теперь еще рано предпринимать какие действия в защиту престола… Нет у меня никаких прав подвергать вас опасностям после своих подозрений и опасений… Всему свое время… В любом случае мне дороги ваша поддержка и участие…

Но были и такие, кто пытался поссорить, оторвать ее от конюшего… С теми Елена была нарочито холодна, специально напускала на себя гордый неприступный вид, как бы надевая на себя невидимую броню, от коей отскакивают суетные слова и предложения, не доходя до нутра души, не задевая сердца… Кто-то уходил от великой княгини, задетый и оскорбленный ее нарочитой холодностью, а кто-то после предупреждений терпеливо ждал, затаивая в себе убеждение, что рано или поздно государыня вникнет в смысл слов их предупреждения насчет фаворита-конюшего, мол, без него легче будет охранять престол от гуляющей боярской крамолы и измены…

Чего же Елена медлила?.. Были же у нее какие-то темные слухи и сведения о созревающих заговорах против нее и конюшего… Только она как-то незаметно сдала в последнее время, чтобы сразу хвататься за идею заточения боярских заговорщиков, снова на какие-то знатные фамилии – тем более без полновесных доказательств измены – наводить опалу… Наверное, это была ее слабость, вопиющее бессилие, как следствие развивающейся болезни и недомогания, но ей так не хотелось снова влезать в дрязги и интриги, разбирательства…

Когда-то по ранней молодости ей легко было отводить угрозы престолу, намечающиеся удары из-за угла, только теперь, возможно, вследствие нездоровья и потери веселого легкомыслия, свойственного безмятежной юности и молодости, она все чаще и чаще предавалась своим думам наедине самой собой. Елена, действительно, предвидела какие-то новые большие страшные перемены, но ей не хватало решительности противостоять им в самом зародыше этих перемен. Она уже сжилась со своей незавидной долей нездоровья, обрушившейся на нее после вытравливания плода и совсем недавно, когда внутри ее вялым огнем изматывала чья-то ядовитая потрава. Она часто ездила в ближние монастыри, истово молилась больше за сына, нежели за себя. Ей почему-то казалось, что святые отцы все, что можно отмолили у Господа раньше, когда выпросили у него последнюю его милость – подарить им с государем Василием сына-государя… А прочие молитвы о поправке ее здоровья уже не доходят до Господа…

«Ну и пусть лелеют в своих душах мечты о заговорах, приближении к престолу… Те же опальные Бельские… Боярские партии Шуйских, Захарьиных, Морозовых… Пусть добиваются своих целей интригами и крамолами… Только никто не бросит упрека юному государю, что его именем государством плохо управляет его мать, великая княгиня Елена, что Третий Рим рушится на глазах и хиреет не по дням, а по часам… Это сама великая княгиня с некоторых по хиреет и рушится, а Третий Рим стоит прочно… И враги его на западе и юге с востоком присмирели, и внутренних ересей, подтачивающих его фундамент, в нем больше не заводится… А боярские тщеславные устремления? Ну, что ж, в интригах против правительницы и конюшего, глядишь, трудами недремлющего последнего обломают себе зубы… Трепыхнутся – да увидят, что обманулись в своих планах свергнуть правительницу, и утихомирятся… А в смирении и замирении захотят покоя и благодати Божьей в Третьем Риме без лишних престольных потрясений и суеты сует… Нечего им спешить, как людей смешить, престол раскачивать… Вот, поправимся немного погодя…»

Всю неделю Елена Глинская никуда не выезжала, ссылаясь на нездоровье и непогоду; в сущности, она просто не хотела никому на глаза показываться. Завтра великая княгиня с сыном должны были во дворце принять митрополита, об этом были и думы Елены. А сегодня, оставшись одна, она долго сидела в задумчивости, закутавшись в теплый пуховой платок – ее немного знобило. Когда она неожиданно очнулась, то увидела перед собой конюшего Ивана.

– Ну, рассказывай, что случилось… По виду твоему вижу что-то важное… – сказала Елена и укоризненно покачала головой. – Опять выпил…

Боярин поглядел на Елену жалеющими глазами так, что она невольно отбросила все свои печальные думы от этого взгляда, и тихо спросил:

– Опять нездоровится…

– Немного… Не в этом дело… Расскажи, что там у тебя случилось…

– Расскажу, расскажу, только позволь мне сесть рядом с тобой… Устал я нынче – все на ногах и на ногах…

– Садись, милый… – проворковала нежным голосом Елена. – Кто же тебе мешает – садись рядом…

– Вот теперь другое дело… – бодро отозвался конюший. – В ногах, матушка, правды нет…

С этими словами Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский опустился в мягкое удобное кресло.

– Страшные дела делаются в казанской стороне… Вроде воевать надо – но как-то неспокойно на сердце… Много времени займет поход… Только сердце подсказывает нельзя мне покидать во главе московского войска столицу, великую княгиню с сыном-государем…

– Успеется… Еще навоюешься, Иван. Сейчас не время… С силами надо собраться, как бы крымчаки в спину не ударили…

– Вот и я о том думаю… Все у них готово, по слухам, даже турки готовы выступить… Нерядовой набег крымчаков замышляется, уж больно долго к нему готовятся Сапа-Гирей с Сафа-Гиреем… Недаром такое дерзкое письмо, оскорбительное по сути, хан написал в Москву… С угрозами, двусмысленными намеками… Возможно, скоро хан крымский поведет все имеющиеся в его распоряжении татарские силы, оставив в Тавриде лишь старых да малых… А к хану могут присоединиться турецкие войска с их мощными пушками и пищалями… А там на подмогу крымчакам выступят и мятежные ногаи, азовцы, астраханцы… Так ведь всю степь от Днестра до Дону на Москву поднять могут… Казанцы тоже поднимутся… И цели свои вероломные татары с турками могут в два счета изменить: не только пограбить Русь и в полон многих русских пленников взять, а перебить, уничтожить православное христианство…

Елена грустно и внимательно слушала конюшего, первого боярина-воеводу Руси, своего старого возлюбленного, которого она потихоньку, незаметно отдаляла от себя. А он возбужденно передавал ей свои мысли, все, о чем слышал, о чем думал и говорил в этот день в своей Думе с московскими боярами. В последнее время – так уж получалось – конюший приносил правительнице невеселые, тревожные новости. Только из его рассказов – без всякой утайки и недоговоренности – Елена Глинская могла составить верное понятие о положении дел в государстве, о внутренних сложностях и внешних угрозах. Она давно уверовала в необходимость подобных рассказов своего конюшего, потому что от многих ее наушников князь Иван передавал все вести и проблемы точно и подробно, и в то же время не нагромождал суть дела излишними своими советами, уговорами и легковесными замечаниями. Все, что он говорил и советовал, было дозировано, выверено, выстрадано его душой и сердцем.

«Все же он блестящий глава Боярской Думы, – с уважением подумала Елена о своем собеседнике, – такого главы правительства не знал, боюсь даже покойный супруг-государь…»

Она задавала вопросы, получала исчерпывающие ответы… Долго так тихо и сосредоточенно беседовали они, зная, что никто ни в праве нарушить их разговоры. Так было заведено с самого первого дня, когда правительница Елена в обход многих и многих знатных боярских имен и фамилий назначила конюшим своего фаворита… Сколько с тех пор было переговорено, обдумано, выстрадано… Столько решений государственного управления принято государыней, правящей твердой рукой Третьим Римом именем сына-государя…

– Ты выглядишь уже получше, чем… – сказал конюший и оборвался на полуслове, смутился от того, что хотел произнести заведомую ложь…

Елена устало махнула рукой.

– Не надо комплиментов сомнительного свойства… – посмотрела пристально на конюшего и сказала. – Знаешь, что… Если хочешь меня хоть чем-то немного утешить, милый, спой мне, как ты раньше пел для меня… На душе легче становилось… Потихоньку, нежнее спой, как-то громко и весело нынче петь не годится… Для души спой – мне это нужно…

Конюший удивился – петь сейчас? Хотел было решительно отказаться. Но потом отчаянно махнул рукой. Не стал слишком долго раздумывать, удобно или неудобно петь главе правительства… Он ведь и раньше пел не правительнице Елене, а своей нежной красивой возлюбленной…

Иван запел старинную грустную русскую песню. Самую свою любимую, которую давно не пел. И с первых же слов забыл все свои хлопоты дневные, про все окружающие заботы – прикипел душой к незатейливой песенной гармонии. Елена, оперлась головою на руки и, не отрываясь, смотрела на Ивана, жадно слушая и грустя невесть о чем – о стремительно ускользающем времени их любви, что ли? И взгрустнула великая княгиня… И снова слезы накатились на глаза…

– Снова плакать хочется почему-то… – выдохнула и оттерла слезинки на бледных щеках.

Ивану было неудобно и за грусть песни, и за слезы на глазах любимой.

– Ты же просила грустную песню… – Он совсем потерял голову, вздумав нелепо извиняться. – Вот я на свою голову выбрал самую любимую, самую грустную песенку…

– Спой еще что-нибудь… Берет за душу слово русское… Если б ты только знал, как берет…

– Знаю…

– Слова песен на других иноземных языках не всегда до души доходят… Где-то на подступах к ней застревают… А здесь…

– Хорошо… Конечно, спою… Иных песен на иноземных языках не выучил… Теперь уж не выучиться… А наши русские, действительно, душевные песни… Точно, княгинюшка, горлица моя?

– Точно, князь светлый… Спой еще…

– Конечно, спою…

Она все так же жадно слушала его, оперевшись головой на руки, закрыв глаза, полностью отдаваясь мелодии и словам незатейливым… Снова слезы затемнили светлые глаза ее и покатились по бледным щекам…

«Как быстро летит время, сколько кануло, сколько минуло…» – думала Елена, вглядываясь сквозь слезы на поющего возлюбленного. Она все же любила его искренно и нежно; и вот в слезах, как в тумане этот милый образ бледнеет и расплывается – и его уже не соберешь воедино… Все исчезает все исчезло… Прощай, возлюбленный…»

Она уснула в слезах. И боярин не стал ее теребить, будить – оставил ее одну в глубокой ночи и бесшумно удалился… «Сон и любовь лечат… Авось, вылечат…» – подумал напоследок Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Он думал о своей любви к великой княгини и матери сына-государя Ивана.

10. О зле, благе и оправдании Господа

На следующий день великая княгиня вставала рано, распорядилась насчет званого обеда. После очистительных слез и освежающего сна она чувствовала себя намного лучше, чем прежде…

Приехавший в Кремль митрополит по-прежнему был обкурен серой для придания страдальческой бледности полному лицу. Благословляя старую мамку государя Ивана Аграфену Челяднину, придворных бояр и дьяков, боярынь из близкого круга правительницы, Даниил сурово и надменно совал им в губы пухлую, ухоженную поросшую рыжим волосом руку, так не похожую на схимничью длань в узловатых костяшках. Когда к его жирным пальцам приложилась горячими губами боярыня Елена Бельская-Челяднина, он вздрогнул и невольно побледнел и отдернул свою руку, словно его укусила ядовитыми зубами змея подколодная. Вытерев со лба испарину, оглядев паству безумным дурным глазом, словно удостоверившись, что жив еще после ядовитого укуса кремлевской невзрачной боярыни, подумал в сполохах помутившегося сознания: «все они змеи ядовитые такие незаметные, пока не укусят ядовитыми зубками». Наконец, пошатываясь, с полузакрытыми глазами, непроизвольно натянув, нахлобучив на себя клобук, закрыв пол-лица, содрогнувшийся от иудина поцелуя в руку боярыни Елены, митрополит Даниил грузно сел на стул с высокой спинкой.

Воцарилось глубокое молчание. Все обратили внимание, что великая княгиня Елена с сыном не подошли к митрополичьей руке, под благословенье Даниила… Стояли невдалеке, опустив голову, храня какой-то никому не ведомый чин и обычай, и об их гордое, достойное спокойствие разбивались возникавшие время от времени людские волны прибоя – шепотка, случайных звуков, шарканья ног…

Впрочем до того, как сел митрополит, стройный легкий юный государь подошел к трону и воссел на него, не облокачиваясь, с прямой спиной, погрузившись в звенящую в ушах дремоту огромной палаты… Потом незаметно для многих, словно бесплотная тень, водрузилась на свой трон и великая княгиня Елена…

Долго благолепно молчали в палате, потупив глаза и покорно сложив руки. То был покой раздумий предмолитвенных, ничем не возмущаемый, никем не отнимаемый – поскольку его возмутить и отнять у русского православного человека невозможно… В полумраке палаты сильно пахло ладаном и воском. Словно запах напоминал душе православной, которую невозможно искусить мирской суетой и мировыми новшествами с потрясениями, о неведомой для постороннего глаза, глубоко запрятанной для чужаков истинной вере. А чего суетиться в миру и хлопотать о бренном теле, когда есть душа, которой запах ладана и воска близок и понятен – надо только верить, и уже от одного этого состояния души быть безмерно спокойными и счастливыми…

Елена давно не видела митрополита в своем нездоровье, знала с чужих слов, какое тревожное время настало и для него в боярском ропоте на своего духовного вождя – с поводом и без повода. Митрополит в ответ посылал во дворец свои нравоучительные богословские труды и петиционные обращения к власти по поводу бедствий и свирепствующих беззаконий, творящихся повсеместно. Елена все это читала, отдавала бумаги митрополита конюшему.

Откуда ей было знать, что конюший хитроумно втянул митрополита в переписку с его дьяком-дипломатом Федором Карповым, умницей, эрудитом и полиглотом, великолепно знающим латынь, греческий, татарский и прочие языки, тонко разбирающимся в античной философии и литературе, древних богословских трудах. Дипломат переписывался с псковским ученым монахом Филофеем, подвигнувшем государя Василия на строительство Третьего Рима, с опальным философом Максимом Греком. С молчаливого согласия Елены Глинской и наущения конюшего Овчины дипломат Карпов о своих философских взглядах и религиозных предпочтениях сообщал не кому иному, как непосредственно митрополиту Даниилу. Пропахший серой митрополит не сразу смекнул, почему к нему обращается дипломат Федор с посланиями, в которых затрагиваются острейшие философские, правовые и нравственные вопросы русского православного государства. Потом только митрополит смекнул, ведь с ним, предстоятелем русской церкви не дипломат Федор, а глава правительства с правительницей советуются насчет закона и беззакония, правды с милостью и без милости, благе и зле на русских просторах…

После обеда во дворце митрополит Даниил готов был предаться доверительным беседам с правительницей, конюшим и автором посланий к нему Федором Ивановичем Карповым, но неожиданно для него он оказался с глазу на глаз с великой княгиней Еленой и юным государем Иваном.

Даже Иван с удивлением обнаружил, что глаза митрополита пылали от внутреннего страха, тряслось румяное потное лицо, с которого слетел за время службы и званого обеда слой накуренной серы. Тряслась борода, и тряслись жирные мокрые лиловые руки. Он словно ожидал чего-то страшного и непоправимого…

Он напрягся всей жирной спиной, словно ожидая удара наотмашь словом правды, к которому заранее приготовился внутренне – сразу же после подхода утром «под благословение» к его руке боярыни Елены Бельской с выпученными, как у рака, злыми-презлыми глазами… Только удара наотмашь не было ни утром, ни в обед, ни даже сейчас, когда они остались втроем наедине… Митрополит, мать и сын…

Разговорились не сразу среди свитков государственных грамот и книг в особой государевой палате, где судьбы Третьего Рима определяются надолго…

– …Ужасаюсь лику смерти, что мне во снах в последнее время ядовитую, смрадную бездну разверзает пред очами… – спокойно сказала Елена, глядя в упор в глаза митрополита. – …Словно кто-то темный и злой, издеваясь над моей душой, шепчет в смрадной тьме: «Читай свои грехи, вспомни грехи свои и близких своих!..» А я в ответ шепчу: «А у меня самый близкий человек – мой сын, кроткий и безгрешный Иван-государь… Любовь его к матери все сотворенные грехи покроет…» И тьма смертельная, разверзнутая пред очами, рассеивается, и свет любви брызжет в душу… Я просыпаюсь и думаю только об одном: любовь сильнее смерти, пусть смерть и всесильна…

Даниил трясущейся рукой снова вытирает холодный пот со лба и ждет удара наотмашь… Но удара нет, великая княгиня не смотрит на него, а нежно улыбается жалкой смиренной улыбкой сыну…

– Матушка, почему тебе такие страшные сны снятся в последнее время?.. Я бы такого страха не выдержал… Вообще, от сна бы отказался…

Даниил, наконец, совладал с собой – тряска рук и лица прекратились само собой. Тяжко вздохнув, он сказал, обратившись глазами к Ивану:

– Нельзя, государь, сна лишать себя… Покоя душе не будет без сна здорового и крепкого…

Елена, словно не заметив слов Даниила, продолжила свою прерванную мысль о любви материнской, сыновей, просто любви, что сильнее смерти, применительно к православной церкви.

– …Недавно я перечитала выбранные места из Нового Завета… И вновь, уже не во сне, а наяву, была потрясена идеей превосходства любви над смертью, над безлюбой обыденностью, ядовитыми мерзостями жизни…

Под пронизывающим взглядом Елены Даниил поник и весь сжался. Пробормотал невнятно:

– Велика мудрость евангельская…

– Никакие яды смертельные любовь, прописанную в евангелие, не тронут, не подточат ее живые силы… – спокойно продолжила Елена. – …А потрясена я была тем, что в Новом Завете идея всепобеждающей божеской любви переносится на Христа и Церковь…

– Весьма любопытно… – буркнул Даниил и еле слышно спросил. – Как?.. Каким образом?..

– Как это? – засветился в блаженной недоуменной улыбке Иван.

– О всепобеждающей любви Христа и Церкви можно говорить бесконечно… Завершение истории любви изображается как брак «Агнца» с Его невестой – просветленной и торжествующей церковью «Нового Иерусалима»…

– Тонкое наблюдение и размышление… Я сначала не уловил твою мысль, великая княгиня, пребывая в сильном душевном волнении… – Даниил тяжело вздохнул и продолжил. – В согласии с брачной идеей жертвенного «Агнца» и церковью «Нового Иерусалима все земные представители Христа, епископы, отцы святые ставятся в такое же отношение к местным общинам, – отсюда и появилось образное выражение «вдовствующая церковь».

Елена снова мягко и нежно улыбнулась, обратив свою материнскую улыбку сыну, и сказала после слов понятливого митрополита:

– Таким образом, если любовь божественна и всепобеждающа, идеальное начало общественных и государственных отношений, по глубинной сути христианства, есть совсем не власть властвующих, и не «долготерпение» их подданных от правления государей, «власть имущих, а любовь и еще раз любовь – во всех ее проявлениях, от семьи до внутригосударственных и межгосударственных отношений…

– Вот это да, любовь, а не власть!.. – восторженно выдохнул юный государь Иван, смотрящий влюбленными глазами на матушку.

– …Сидящим на государственном и духовном престоле властителям свою власть надо соизмерять с любовью… Может, вообще, власть заменить любовью… – сказала Елена, как бы отдаваясь своим думам. – Ведь с властью, как таковой, правитель не связывает понятия жалости, благоговения, стыда… А управлять своим государством, своими подданными настоящий государь, как впрочем и пастырь, восседающий на духовном престоле обязан с любовью: с жалостью и строгостью любви родительской, с благоговением любви сыновней и вытекающей из нее религиозной, с чувством совестливости и стыда… Нельзя быть безжалостным… Надо править на государевом и духовном престоле – с жалостью…

– С жалостью… – повторил Иван.

Митрополит ничего не ответил, только весь покраснел и сжался. Скукожился на корню, как фрукт перезрелый и никому не нужный.

Елена завела разговор о добре и зле… Как, коим образом согласиться или согласовать существование зла с благами природы и человеческого мира?..

Явно ради юного государя вспоминали правительница и митрополит философские труды древних мыслителей, Платона, Аристотеля и многие других различные школ и направлений.

– Самое понимание блага субъективно… – наставлял государя митрополит. – Потому и стремления людей весьма различны… Тем не менее, каждое благо есть цель, для достижения которой подразумевается человеческое стремление, деятельность, предприятия человека… Несмотря на субъективное понимание, блага человеческие в обобщении можно представить в виде трех категорий. Во-первых, материальные блага, достижение которых доставляет человеку чувственное наслаждение, удовольствие. Во вторых, духовные блага, доставляющее духовное наслаждение, удовлетворение разумным стремлениям человека – понимание красоты и истины. В-третьих, спокойствие духа, рождающееся от сознания выполнения обязанности – добродетель…

Великая княгиня, воспользовавшись паузой митрополита Даниила, добавила:

– Мне кажется наивысшее благо или благополучие нравственного человека, от простолюдина до государя, заключается в достижении всех указанных благ, к которым стремится человек в жизни… И цели человеческой может соответствовать самая высокая деятельность политическая, возможная только в государстве… Возможно, поэтому древними мыслителями государство и рассматривалось как средство для достижения человеческих целей… Я долго не решалась тебе Иван, рассказать о государственно-духовной идее Москвы – Третьего Рима, которой увлекся твой отец-государь… Великая проповедь Христа о всепрощающей христианской любви и о любви к ближнему в корне изменяет представление о благе… Благом уже представляется не только следование собственным интересам и выгодам, но и доставление выгоды другому… Государство расцветает яркими красками каждого счастливого подданного твоего, сын-государь… – Елена погладила Ивана по голове. – Постарайся запомнить это… Господствовавшее «эго» должно быть отодвинуто готовностью бескорыстно действовать на пользу другим братьям и сестрам, не считаясь с личными интересами… Это называется альтруизмом, сынок…

– У меня нет сестер, матушка… А брат Юрий… – Ты же сама все про него знаешь, матушка… – сказал, насупившись, Иван.

– Когда я говорила о твоих братьях и сестрах… – поправилась Елена. – Я имела в виду не только твоего несчастного брата Юрия… Я подразумевала только одно: не только твое собственное благо, но и благо другого составляет действительное твое благо человеческое, сынок… Тебе ведь предстоит стать первым московским православным царем Третьего Рима…

– Царем? – зажглись глаза Ивана.

– Да царем Москвы – Третьего Рима, о чем мечтал твой отец и мечтает твоя мать… Вряд ли доживет до этого, но мечтает увидеть… – Елена со злым огоньком в глазах взглянула на Даниила, и тот не выдержал взгляда, отвернулся. – …Но, чем ближе к возведению великого государственного здания Третьего Рима в нашем сложном времени, тем более растет сколько простая, столь и величественная истина об альтруизме, который стремится постоянно умерять эгоизм и может вести вперед, к новому расцвету все виды и формы государственного единения.

Елена посмотрела выжидающе на митрополита, но тот не захотел развить эту идею монаха Филофея. Отделался общими рассуждениями и наставлениями о благе:

– Воистину так, великая княгиня… Воистину так, государь… Высокое христианское учение о братстве и братской любви пока еще не стало всеобщим достоянием всего человечества. Долгий период варварства и толкователей-исказителей отодвинул человечество от верного понимания указанного христианством понятия всестороннего блага. Мы даже с христианами, исповедующими латинскую веру, договориться не можем… И, возможно, никогда не договоримся… Только вот что, государь, с мыслями великой княгини о государстве православном я соглашусь… Задачею государства и предметом особой государевой деятельности должно быть создание таких условий для твоих подданных, при которых законные стремления граждан к достижению благ были бы для всех и каждого возможны… Сообразно с благостью и мудростью Божией… Отсюда и идет идея оправдания Бога и наместника его на земле – русского православного государя…

Елена Глинская снова смерила митрополита странным испытывающим взглядом и спросила с иронией в голосе:

– Как примирить существование зла в мире с благостью, премудростью, всемогуществом и правосудием его Творца?.. Может, митрополит знает лучше других, грешных?

Тот живо откликнулся:

– Зло, как несомненная принадлежность мира, положительно или отрицательно коренится в причине, произведшей мир, то есть в Господе… Кто-то скажет, что Господь не всемогущ, а еретики скажут, что Он потворствует злу…

– На то они и еретики, чтобы заблуждаться насчет Его всемогуществе и причастности к злу как проявлению несвободы… – Елена обратилась к сыну. – Запомни, сынок изречение апостола Павла: «Где дух Господень, там свобода»… Это правило для государей свободного независимого православного государства…

– Это понятно – государство не должно зависеть от чужой воли врагов его… – сказал поникший Иван. – Только, правда, как Господь допускает на белом свете творимое зло? Разве это справедливо?..

Елена указала глазами на митрополита и сказала:

– Речи о вере и оправдании зла и Господа лучше вести духовным лицам в наставление православных государей…

– Правильно, государь… Правильно, великая княгиня… Это один из самых серьезных вопросов в спорах с еретиками – вопрос оправдания зла и Господа, допускающего это зло… Вроде как, раз Бог есть и допускает существование и произведение зла, – значит, таком случае Он, Господь, не благ, не имеет достаточной силы воспрепятствовать появлению и проявлению зла, следовательно Он и не всемогущ, как кажется непосвященным…

– А как на самом деле? – спросил Иван, посмотрев с тревогой сначала на мать, а потом на митрополита.

– Сейчас, митрополит нам объяснит, как на самом деле… – тихо сказала Елена. – В конце концов, правда одна и зло не должно побеждать добро… Даже если добро кажется смертным…

– Есть такой двуединый выход из противоречивого тупика. Третьего исхода никто еще не придумал. Так вот, Бог не только благ и всемогущ, но и правосуден; поэтому, не производя положительно зла и имея силу ему воспрепятствовать, Он допускает его как средство наказания свободных существ, злоупотребивших своею свободою. Но это решение вопроса приводит к затруднениям. Вроде как, всякое произведенное зло в подлунном мире есть последствие греха… – Даниил задумался.

– …Внутренней душевной несвободы… – подсказала Елена.

Но митрополит не принял ее подсказки и продолжал гнуть свое:

– Правда, этому противоречит факт страданий существ, не могущих грешить при отсутствии свободы, именно детей, а также страданий, нередко постигающих и зрелых людей безвинно, по случайному сочетанию обстоятельств…

– Если все дети безгрешны, то и юные государи тоже безгрешны?.. – спросил Иван и посмотрел на мать.

– Конечно, сынок… – ответила за митрополита Елена, и про себя подумал: «Если к ним не прилипнут грехи их родителей, их династического рода»…

Митрополит поморщился и сделал вид, что пропустил мимо ушей и несовершенный вопрос сына-государя и еще более несовершенный отавет матери-государыни… Продолжил после глубокомысленного молчания:

– …Если даже страдание служит справедливым возмездием грешнику, то самый факт греха есть зло, допущенное Богом при создании мира… Коль скоро Господь Бог предвидел, что человек злоупотребит дарованною ему свободою, то от Бога зависело не предоставлять человеку столь гибельного для него дара…

– Вот если бы этот гибельный дар отнять у человека греховного… – прошептал возбужденно Иван.

Митрополит укоризненно покачал головой и пожевал полными красными губами, как бы выделяя несовершенство человека греховного и промашку Господа Бога в библейские времена.

– На это возражают, что предопределенный мир без свободы был бы миром не только без зла, но и без добра…

– Без дара добра? – с ужасом отозвался Иван. – Кому же такой мир был бы нужен – без свободы и без добра?..

Митрополит не торопился с ответом и уже мог вполне выдерживать взгляд великой княгини и не отводить глаз… Велеречиво и надменно пояснил несмышленому государю:

– Но такой мир преопределенного добра, похоже, был бы ниже, хуже мира, причастного и добру, и злу… – Он победно глянул на великую княгиню, давно и мучительно, со времен своей свадьбы после развода Василия-государя раздумывающую над предопределением в ее собственной судьбе, и продолжил с излишним пафосом крамольного вопроса:

– Если создание грешного подлунного мира, причем не только физического, но нравственного предполагает присутствие зла, то не лучше ли было бы не создавать зла?

– Вообще не создавать земли, солнца?.. – ахнул Иван, и лицо его непроизвольно изобразило сначала муку, потом смертную тоску, а потом и вопиющее презрение к этому подлунному миру, где и луны-то не будет и жизни, что от солнца, ничего не будет. – Человека не создавать? И тогда что – вечная тьма, пустота, холод?..

Митрополит усмехнулся над ходом мыслей пылкого артистичного государя-лицедея и снисходительно продолжил:

– Бог, как существо всемогущее, мог свободно решить между бытием и небытием мира, светом и тьмой, материей и пустотой, ибо если мы допустим, что Бог не мог не творить мира, то мы отрицаем полноту Его всемогущества. Поэтому если всемогущий Бог призвал к бытию мир, предвидя неизбежность в нем зла, то Он несомненно есть виновник зла, что не согласуется не только с Его благостью, но и с Его правосудием…

– …Блюсти ум в сердце и душе – дар Божий… – откликнулась Елена. – Если глупость и нерадение ума можно оправдывать, тогда и доказать легко, что мир – это порождение Дьявола бездарного, суеты сует… А истинное и неложное движение ума заключается во внутренней душевной свободе, а душа, созданная для молитвы и свобода души уже не бездарны… Мне любо рассуждения библейских пророков и святых отцов-книжников примерно в таком направлении: «Затвори дверь суетного ошибочного ума и вознеси ум свой от всего суетного, временного… Исследуй себя, дабы в себе обрести место сердца, души, где пребывают душевные силы. Сначала ты найдешь мрак и непроницаемую толщу пустоты… Но постоянно подвизаясь в деле сем денно и нощно в мысленных и душевных чистых устремлениях, ты обретешь чудо познания, чудо свободной победительной мысли…» И бездарные сомнения в вере и упражнения в безверии уступят место символам веры, доказательствам и оправданиям существования Господа – через тернии зла к звездам добра…

– Не все так просто, великая княгиня… Довод оправдания Господа, основанный на признании человеческой свободы и ее справедливых последствий, вызывает сам по себе следующие сомнения проницательного ума. Прежде всего, признание свободы воли не есть положение, принимаемое неопытной душой без всяких доказательств… – Даниил поглядел сверху вниз с высоты своего святительского опыта на мать и сына. – …Но требует изрядных строгих доказательств… Хотя и служит безусловно достоверною посылкою для дальнейших выводов. Пусть защитники свободы воли допускают силу воздействующих на нее мотивов, то есть способность воздержаться от греха… Тогда от Создателя зависело бы, как поставить свободные существа в такие условия, которые, достаточно упражняя их волю, предотвращали бы возможность их нравственной погибели. Мне кажется, связь свободы непременно с грехом не представляется очевидною… Свободный выбор, упражняющий духовные силы человека, возможен и между мотивами безгрешными, например, между браком и безбрачием…

Даниил почему-то вспомнил развод Василия с Соломонией ради брака государя с Еленой и усмехнулся своим мыслям. Это не осталось не замеченным Еленой, она не приняла усмешки митрополита, словно прочитала его мысли о безгрешности безбрачия и греховности брака, особенно, второго ее мужа.

– Есть искушение грехом, а есть мир живых свободных существ, не искушаемых соблазном – так?..

– Да, великая княгиня, вполне мыслим мир свободных существ, не искушаемых грехом…. Более того, справедливость наказания за грех зависит от разных точек зрения…

– Справа и слева? – Елена зябко поежилась. – И у всех разная мера наказания?

Даниил пояснил:

Для того, кто смотрит на наказание с точки зрения Цели, безусловный характер Божеского правосудия представляется жестоким и неоправданным… А с точки зрения способов и средств наказания, вообще, все запутанно до предела…

– А можно обойтись без наказания за случайное, невольное зло, совсем ничтожное, крохотно? – спросил Иван. – Или без наказания вообще нельзя?

Юный государь думал, что получит быстрый и исчерпывающий ответ. Но ошибся, ни митрополит, ни мать не взялись за этот неподъемный вопрос.

Даниил снова тяжело вздохнул после нарочито глубокомысленного молчания и продолжил свои витийства:

– Легко признать первопричину мира, действующую с необходимостью и, следовательно, нравственно безразличною силою… С этой точки зрения ни об оправдании, ни об осуждении первопричины не возникает и вопрос… Впрочем, «воля» так же лишена нравственного определения, как и материя… Но неразумная, слепая воля… – Даниил решил в этом месте возвысить голос. – С точки зрения человеческого чувства зла…

– Злая воля – это страшная сила… – произнесла в унисон каким-то своим мыслям Елена.

– Потому вопрос о нравственном строе мира может быть решаем лишь по произволу личного настроения и веры… Вот жидовствующие еретики додумались предположить в Боге двойственный состав – из разума и темной неразумной силы, тогда появляется возможность все добро относить на долю разума, а все зло – на долю неразумия первопричины мира… Только защита Божьей благости, несомненно, ведется тут в ущерб Божьему всемогуществу… Я сейчас отлучусь на миг…

Когда митрополит вышел, Елена подошла к полке и взяла в руки один свиток. Лицо ее было серьезно и прекрасно. Она не хотела показывать его митрополиту, но когда-нибудь – Бог даст – она расскажет Ивану, что этот свиток передал отцу ее мужа, Ивану Великому, его любимый дьяк, первый специалист по иностранным делам Руси Московской, Федор Курицын, такой же, умница, как дипломат Карпов. Елена не стала называть «Лаодикийское послание» вольнодумца Курицына, сочувствовавшего еретикам, просто решила прочесть его, скорее для пытливого юного ума сына в отсутствии митрополита – авось, сейчас или когда-нибудь поймет! – нежели для упертого ортодокса, иосифлянина Даниила. Елена захотела прочитать «Лаодикийское послание» дьяка стоя.

– Слушай сын, раздумывай и запоминай… Я горжусь твоей великолепной памятью, что тебе от деда и отца досталась… Пригодится тебе, если запомнишь навеки то, что я тебе прочитаю… Это вере твоей поможет, если ты правильно найдешь место в своем сердце смыслу и сути понятия «самовластия души»… Здесь, возможно, только под словом «вера» подразумевается «злая воля», заемная, чужая… Не знаю…

Елена вспомнила о глухонемом беспамятным Юрием, и ее лицо нахмурилось. Она поняла, что Иван уловил перемену в ее настроении, и связал это, конечно же, с мыслями о его ничтожном несчастном брате. И слова дьяка-вольнодумца о воле, о самовластии души должны были помочь государю-сыну найти свой личный стержень в прениях о добре и зле, в доказательствах и оправдании Божьего зла и добра, добра, в первую очередь…

– Может, когда-нибудь ты этот отрывок прочитаешь снова… Чтобы найти силы не ополчиться на этот источник, за «самовластие души», как это сделали иосифляне во главе с митрополитом… Тебе, сынок, дальше жить, самому все решать… Твой отец на память читал послание этого свитка Макарию Новгородскому… Тот не стал торопиться осуждать, сказал – думать и думать над этими словами надобно… Мудрость в них заложена противоречивая… Вот так-то…

Елена передернула плечами, мол, как бы говоря – не хочешь слушать, так не слушай, а хочешь – распахни душу, все в твоих умонастроениях скоро дальше пригодится. Но сын хотел слушать. Она взглянула на Ивана светло и радостно, тот улыбнулся матери в ответ. Елена начала читать фрагменты из свитка, пока митрополит «пошел до ветра».

– Душа самовластна, заграда ей вера. Вера – наказание, ставится пророком. Пророк – старейшина, исправляется чудотворение. Чудотворения дар мудростью усилит. Мудрости – сила. Фарисейство – жительство. Пророк ему наука. Наука преблажная. Сею приходит в страх Божий. Страх Божий – начало добродетели. Сим вооружается душа…

– Я ничего не понял, матушка…

– Ничего, сынок… Это не сразу понимается и принимается душой… Когда изменить порядок строк, много прояснится… Пока из всего этого запомни главное: «Страх Божий – начало добродетели. Сим вооружается душа. Самовластную душу можно трактовать как эгоистическую сущность низшей природы, которую способна обуздать только сильная вера – вера в существование Господа Бога, Создателя всего сущего, где людьми творится зло и добро… Вера – наказание, ставится пророком… Мы еще поговорим с тобой о Благодати Божьей, о том, что устами пророков вещает Дух Святой о добре и зле… Общение с пророками для православных христиан считается радостью, счастьем души, священнодействием…

– А митрополит Даниил – пророк?

– Нет, скорее, книжник, умник превеликий… – сказала Елена без тени иронии, хотя ее подмывало добавить: «Хитрец и, возможно, интриган и даже».

– А Макарий Новгородский?

Елена не хотела сразу же отвечать утвердительно. Пусть сам государь определится в своем отношении к Макарию. Но сказала то, что всегда хотела сказать сыну:

– Его молитвами ты, Иван, на свет появился… Только, Христа ради, не говори никому на свете, даже преподобному Макарию, если случится тебе с ним говорить. Это наша тайна с тобой… Хорошо?..

– Хорошо, матушка… – утвердительно кивнул головой Иван.

Пришел митрополит Даниил, и тут же без роздыха заговорил, как ни в чем не бывало:

– На чем мы остановились?.. Ах, да… Полную меру трудностей для оправдания зла и добра Господа представляют собою те богословские учения, которые, распространяют на Бога обычные признаки благости, всемогущества и правосудия… Вместе с тем признают, что отношения Бога к миру, хотя и не вполне проницаемы для нашего разума, но не могут содержать в себе ничего такого, что противоречило бы ему, не согласовалось бы с указанными признаками Бога. Представим, что Бог действовал в создании мира свободно, а именно, мог бы и творить, а мог бы и не творить мир…

– Мог бы и не творить мир? – ужаснулся Иван, и посмотрел недоуменно на матушку. – И не сотворил бы?..

– Давай дослушаем нашего митрополита… – одернула непоседливого сына Елена.

– Если воля Бога склонилась к акту творчества, создания мира, то этому была какая-нибудь цель… Правильно, государь?

– Правильно…

– Но мир, как он ни велик, перед Богом ничто и, следовательно, сам по себе не содержит достаточного мотива для определения Божественной воли. Мир может быть целью для Бога лишь в том, что божественно в самом мире…

– А что божественно? – не утерпел Иван. И Елена не стала одергивать своего пытливого сынка.

– Божественна церковь, созидаемая ее главою Иисусом Христом, через которого люди входят в общение с Богом и становятся сопричастными Его целям… Понятно я выразился, государь? – Сытым баском пропел митрополит.

– Да. – коротко ответил Иван, чувствуя некоторое недовольство отвлечением митрополита частыми вопросами. «Промолчишь – за умника сойдешь, – подумал юный государь, – или за откровенного дурака, тупицу беспросветного – в глазах митрополита, конечно».

– Мир существует для людей, люди – для Иисуса Христа, Иисус Христос – Отца, Господа Бога. Будучи лишь средством для целей Божественной благодати, естественный порядок мира должен быть лучше приспособлен к этой цели, и в этом смысле существующий мир должен быть наилучшим из возможных миров. Но отсюда не следует, что он должен быть совершенно свободен от зла – как физического, так и нравственного, греха и его последствий… Как истинный Творец мира, Бог достигает всей сложности мироустройства наиболее простыми путями, таково необходимое требование премудрости Божией….

– Так свои иконы рисуют иконописцы… – вставил словечко Иван. – Как Бог на душу положит… А Господь когда творил мир, кто ему чего клал?..

– Мудрено… – то ли похвалил, то ли осудил государя митрополит.

– Не мудрено, правильно… – Елена захотела подбодрить сына в его занятиях рисованием, литературой, музыкой. – Каждый художник, музыкант, сочинитель уподобляется Творцу… У того ведь тоже план был, есть насчет мира и каждого из нас, грешных… Это и есть – творить по плану Свыше и с свободной волей художника, сочинителя…

Митрополит поморщился, но не стало перечить матери с ее интонациями наивного пестуна. Продолжил сытым баском:

– Есть законы материального мира и его страдания… Лучше мир с такими законами и страданиями, чем мир, не достойный премудрости Божией, требующий отступления от предначертанных ею же законов… Допустив распятие Сына, имея конечной целью единение людей в Иисусе Христе, Бог должен был допустить и грехопадение, так как наиболее целесообразным средством для спасения людей было дать всем людям погрязнуть в грехе, дабы затем всем же им оказать милосердие в Иисусе Христе… В своей попытке снять с Бога вину в допущении зла в мире можно подчинить признак благости Бога признаку премудрости, как искусство расчетливого и бережливого мастера… А можно также признать, что Бог свободен творить мир или не творить его; но так как Бог делает всегда наилучшее, то воспользоваться такою свободою Он мог бы лишь в том случае, если бы небытие было лучше его бытия…

– Тьма лучше света? Это вряд ли… – ответил в унисон своим мыслям Иван. – Такого быть не может… Не должно…

– Не знаю… – равнодушно сказал митрополит. – Богословские споры часто заходят в тупик, когда пытаются найти оправдание Господа в его прихоти – дать творить зло и добро на земле… Содержа в своих предначертаниях планы всевозможных миров, Бог не имел силы избрать из них к бытию наилучший возможный мир… Итак, уже a priori из понятия творческого акта Бога, следует, что существующий мир есть наилучший возможный из миров. Тем не менее, в нем есть зло и притом в трех видах: зло несовершенства, зло страдания и зло греха…

– Какое же зло самое страшное? – спросил Иван.

– Первое зло неизбежно, как бы мир ни был совершен, он не может быть равен по совершенству Богу… Неизбежность этого зла, если не объясняет всецело факт страдания и греха, то оправдывает необходимость добра. Но есть и другое основание для примирения с фактом страдания и греха. Мы не имеем права признавать цель мира исключительно в благе человеческом, но должны представлять себе ее, как объемлющую все мироустройство… Бог не хочет страдания и греха, но, создав наилучший мир, он допускает в нем всю ту их меру, которая неизбежна для осуществления плана этого божьего мира.

– А как же с осуждением Богом грешников? – тихо спросила Елена. Иван со страхом обнаружил, что побледнела не только матушка, но и красномордый митрополит Даниил.

– Это очень сложный вопрос… Возможно, самый жгучий в определении кары согласно содеянному злу… – неохотно ответил митрополит. – Сейчас соберусь с мыслями немного… Врасплох застал меня вопросец твой, великая княгиня…

Митрополит пытался отшутиться, но по его напряженной спине, бледному лице с выступившим потом на лбу Иван видел, что ему не до шуток. Он долго молчал, зажав виски руками, что-то шепча себе под нос… С опаской, но все же решился…

– Если грех неизбежен по плану мира, то, как согласно с Божеским правосудием налагать кару за грех земному суду? Вот в чем вопрос…

– Мы же до конца не знаем – где и как наказывает Господь, а где человек сам себя наказывает… Или суд земной наказывает… Все судят – судьи, государи, князи… А как же: не судите и не судимы будете? – спросила Елена с полузакрытыми глазами.

Даниил не понял – себя ли она спросила, или его, книжника и умника. Даже ответом не сразу разродился. Поглядел внимательно на Ивана и решил ответить сыну, а не матери.

– Наказание, как последствие греха, также входит в план наилучшего мира, коль скоро по этому плану грех неизбежен… Бог не хочет ни греха, ни погибели грешника; но так как того требует план совершенного мира, то Он по разумным основаниям допускает все, и то и другое. Лучше, чтобы был грешник и получил за грехи даже вечную кару, чем мир, в общем, был бы менее совершен, чем должен быть. Оправдание зла и добра Божьего остается в основе всех мыслей, в основе коих лежит предположение возможности обсуждать пути Божии с точки зрения составленных по человеческому образу понятий о благости, мощи, премудрости и правосудии Творца…

– А можно умалить достоинства Творца? – неожиданно спросил Иван. – Ну, взялся вот Господь рисовать, лепить, одним словом строить, создавать мир… И немного не додумал, не выложился полностью в плане, задумке своей сотворить вселенную, землю, человека?.. Не рассчитал своих светлых сил вопреки противодействию темных, а темные силы бытия стали одолевать светлые – что тогда?..

На этот раз ахнули уж матушка с митрополитом. Наперебой они что-то пытались говорить, что нельзя впадать в такую вопиющую крайность – умаления достоинств Божьих… Нельзя возвеличивать темные силы бытия, мировые силы зла… Хотя наблюдательный Иван заметил, что как-то слабо сопротивлялся митрополит тому, что наличие темных сил мирового зла отступит и сойдет на нет при бурном расцвете православия как высшей идеи благого и всемогущего Бога…

– Никуда не денется зло… Наверное так надо Господу Богу… – печально бормотал митрополит Даниил. – Вот какая штука… Не было бы притягательности зла, грехов, человеческих пороков, с чем бы боролось христианство?.. А бороться будем – и победим зло и человеческие грехи… Не сразу… Долго это… Может, всегда, покуда жив человече греховный…

– Так неужели даже благой и всемогущий Бог бессилен против зла? – шептала Елена. – Надолго, навсегда?..

И одни вроде бы убедительные ответы порождали новую цепочку вопросов… Иван слушал конец разговора усталой матери и разговорившегося поборника борьбы, митрополита Даниила, со злом в пол-уха… В свои семь лет он вдруг осознал, что для развитой государевой мысли в будущем открывается и третий путь – помощи творчеству Богу в строительстве государства, веры… Словно мастер рисует икону, выписал лики святых, а детали дорисовать и подмастерье может. Подмастерье Господу в рисунке, постройке государства – сам государь с его ближними боярами, воеводами, дьяками, народом, одним словом.

Правда, этот третий путь не создает стройную систему оправданий мирового зла и темных сил бытия при благом всемогущем Господе, но зато дает для человеческого духа равноценный результат превосходства добра над злом. Иван был потрясен. Что-то нудно бубнил митрополит, что-то матушка говорила, а он думал о своем – о своем сотворчестве, о своем особом Третьем Пути разрешения вопроса оправдания великого Господа Бога нашего…

На Господа Бога люди могут распространить признаков времени, пространства, мысли. Невозможно их отрицать в Боге, но ведь легко поставить Его над ними, превознести. Умный человек вправе признавать Его надвременным, надпространственным, надмысленным. Так и в отношении человеческих признаков премудрости, благости, правосудия и силы мы можем считать их лишь несовершенными подобиями того, что содержится в существе Божьем и служит в Нем источником их существования в мире. При таком предположении, не заключающем в себе ничего несогласного с началами нашего мышления, мы, отказываясь от непосильной для нас задачи собственною мыслью примирить факт существования зла с убеждением в добром достоинстве мира, можем, однако, сохранять мудрую веру в то, что такое примирение действительно есть. Добро побеждает зло благодаря совместным усилием Его усилиям и твоим собственным – работы мысли, тяжкого труда души…

«Добро победит зло, только надо Господу помочь трудом души» – думал Иван, прощаясь с митрополитом.

«Пусть доброе победит злое в человеке, в государстве, в мире, даже если это невозможно – здесь и сейчас… Верю в добро и любовь Господа к сыну моему, прежде всего, потом уже к его несчастной матери» – думала Елена Глинская, глядя в спину уходящему мирополиту.

Митрополит уходил. В конце разговора с великой княгиней он случайно, наверное, зацепился гладкой своей мыслью о добре и зле за какую-то одну шероховатость, связанную с исповедью верующего христианина своему духовнику, как совершителю таинства покаяния. Духовнику запрещается открывать грехи исповедующегося или укорять его за них, сразу же после исповеди они должны быть им забыты. Есть только два исключения из этого жесткого церковного правила. Во-первых, если кто-то на исповеди объявляет о злом умысле против государя и государственного порядка, не высказав при этом отречения от такого умысла. Во-вторых, если кто-то тайно, но умышленно произвел в народе соблазн – религиозный вымысел, лжеволшебство, ложное чудо – и на исповеди не изъявил согласия публичным объявлением о том уничтожить последствия соблазна. При вразумлении кающегося и при назначении ему епитимии духовник обязан различать грехи простительные и смертные, в случае нераскаяния лишающие христианина благодати…

Духовнику Питириму Елена Бельская-Челяднина призналась, что она уже полгода травит свою тезку, великую княгиню Елену, долговременным ядом. Яд ей был прислан гонцом от брата ее мужа Дмитрия Федоровича Бельского, опального беглеца таврического Семен Федоровича. Да, духовнику запрещено открывать грех исповедующейся Елены, но здесь в ее злонамеренных противозаконных, ужасных действиях был налицо умысел против правительницы страны, матери государя. К тому же налицо был и соблазн, религиозный вымысел отравительницы Елены Бельской: боярыня внушила себе, что производит лже-волшебство, как ведьма, рехнувшаяся от похоти и любострастия ввиду долгого отсутствия мужа в несправедливом заточении. К тому же знала боярыня о грехе венценосных супругов, в первую очередь Василия, страдающего кандуализма, – ведь юная Елена Глинская тоже не без греха, раз позволяла голой притягивать в опочивальне похотливые взгляды Овчины и мужа. Она же в своем всесилии рехнувшейся ведьмы, отравляющей великую княгиню Елену напророчила порчу-пагубу ее фавориту-конюшему Овчине, сразу за исчезновением его покровительницы. Ведь Демон искусил ее – и месть ведьмы правильно была предугадана Семеном Бельским и его покровителями издалека. «А сила ведьм и ведьмаков безумных безмерная, и противиться их злу, словно плеваться против ветра, – сказал встревоженному духовнику Питириму митрополит Даниил. – Потому пусть положимся, брат на волю всемогущего благого Бога, допускающего в своем мировом хозяйстве темных сил и зла, ибо от зла тоже какой-то прок».

Духовник Питирим только хлопал ушами на слабые попытки своего начальства противиться злу, еще раз, уже вторично доложил о грехе нераскаяния, о преступлении религиозном и государственном по инстанции – на высшею митрополичью ступеньку, чтоб со своей души снять грех потворства преступлению. Митрополит по новой внимательно выслушал Питирима, чесал репу и скреб окладистую бороду, но в завершении всего велел духовнику помалкивать в тряпочку – мол, высшие интересы боярских партий Бельских, Шуйских и Захарьиных сродни государственным… И эти интересы требуют помалкивания в тряпочку духовника Питирима, как впрочем, и митрополита Даниила.

«Не государя ведь ведьма травит, а его матушку только, порчу предсказывает не государю Ивану, а любовнику его матушки конюшему Овчине, потому, раз все они увязди в жиже греховной, ешь, духовник, суп с грибами, да держи язык за зубами… А то неровен час – и вырвут язык духовнику двух княгинь Елен, или сдуру отрубят его в государственной неразберихе по самую шею» – так высказался митрополит незадолго до того, как пойти к государю и государыни витийствовать о добре и зле… Согласовать идею благого всемогущего Бога с наличием сил мирового зла, и «оправдать» Господа как творца и правителя мира вопреки существованию темных сил бытия, зла, порождающих грехи, – государю юному будет полезно послушать… Ему еще долго жить и государить, в отличие от матушки – царствие ей небесное… Небось, скоро отойдет, животом и грудью с потравы мучась…

11. Юродивый Николушка

– …Весь род людской Богом проклятый… Нет у этого рода дна… Падать легко и гореть легко в гиене огненной…

С этими словами на государев двор вошел человек неопределенного возраста, с буро-седыми всклоченными волосами, бледно-синим продолговатым лицом, изрытым оспою, с клочьями рыжей щетины, с такого же цвета рыжеватой редкой бороденкой. Он был невысокого росточку, худощавый, подвижный и гибкий в стане, на нем был изодранный в клочья кафтан, на ногах грязные онучи, в руках он держал большой тяжелый посох.

«Вот сейчас этим посохом и начнет махать, наводить порядок, и тогда держись… – подумал Иван, но почему-то не сделал даже шага, чтобы бежать под защиту мамки Аграфены. – Если уж маленький Юрий не испугался его, то мне-то чего пугаться, да и подумать могут, что государь от страха брата своего бросил… Только как его пропустили сюда?..»

Выйдя на середину двора, странный человек изо всех сил стукнул посохом по подвернувшейся под руку скамейке, та от удара опрокинулась. И от содеянного действа, довольный собой и своим посохом, задрав от радости и удивления на лоб кустистые, он вдруг дико захохотал, ощерив наполовину беззубый рот. Тут только Иван обратил внимание, что он крив на один глаз, причем глаза с неестественно крупными зрачками то принимали безумное выражение, то вдруг начинались светиться добротой и умиротворение. Он чем-то притягивал к себе взгляды взрослых и детей – все стояли, как вкопанные.

Он почувствовал внимание к себе и, показывая посохом на воробьев, захохотал пуще прежнего, причитая в промежутке бурного смеха:

– Глянь-ка, воронья-то у вас развелось, воронья-то… Людишки тоже воронью подобны, с такими же повадками – трупы любят… Не простые птицы – вороны, к людям тянутся… А люди к воронам… Токмо одну привычку воронью не могут освоить людишки грешные: ворон ворону глаз не выклюет, а человечек норовит побыстрее и половчее в глаз человечий клюнуть… Эх, люди, люди, не любите вы друг друга… – озираясь по сторонам, он вдруг выдохнул со стоном отчаявшейся души, оборвав мгновенно свой сумасшедший смех. – …А за что любить-то людей, скажите?.. И я не знаю – за что любить… Только зачем в глаза и сердце клевать-то?..

Голос его был так же странен и необычен, как и весь его затрапезный вид. То хриплый и грубый, то вдруг тонкий и пронзительно-нежный. То движения и жесты были торопливы и неровны, то вдруг становились плавны, спокойны. То уродливое лицо светилось безумием, то принимало печальное выражение сострадания к людям, окружавшим его. Слушая его странные речи, то бессвязные, то с каким-то потаенным смыслом, то с неправильными ударениями в словах, то с чистым ангельским произношением, никому нельзя было удержаться от какого-то смешанного чувства страха, боли, сожаления и печали.

Иваново сердце билось часто-часто, хотя он не все понимал в речах этого человека. Ему было страшно, но этот человек притягивал внимание юного государя. Да и бежать-то было неловко, ибо даже маленький Юрий внимал этим странным речам с блаженной улыбкой, как будто понимал смысл слов, донесшихся до его слуха, души. Стоял Юрий посередине двора, разведши в стороны свои рученки, не шевелясь, и смотрел во все глаза на диковинного человека.

И тут же маленькими шажками подбежал человек с посохом к Юрию, присел перед ним на корточки и стал тщательно рассматривать его лицо, заглядывая Юрию прямо в глаза. Иван с ужасом увидел, что человек с посохом обхватил тоненькую шейку брата одной рукой и нагнул ее немного. Юрий что-то нечленораздельно промычал…

– М-м-му…

Человек словно обрадовался этому мычанию и удовлетворенно расцвел новой улыбкой. Объявил во весь голос:

– Только этот умный отрок никому из нас глаз не выклюет… В сердце не клюнет и в душу не плюнет… Только он один понимает меня… Только до него одного мои страхи за род человечий доходят… А до остальных – как от стенки горох… Все без толку… Собой больше заняты, а про близких им не интересно слушать… Делать добро – скучно, то ли дело в глаз и сердце клевать… Кышь, человечье отродье… Воронья хуже, воронья страшнее…

С этими словами он всплеснул руками, как бы отгоняя от себя и младенца Юрия людей, окруживших его полукругом.

– Кышь, кышь, не люблю вас, а его вот люблю…

С этими словами он погладил блаженного улыбающегося Юрия по головке. Привстал и стал внимательно изучать макушку мальчика, дуть на нее и крестить с серьезным выражением лица.

Кто-то из служилых людей двора промолвил со злобой в голосе:

– Может, его прогнать в три шеи, чтобы не пугал ни старых, ни малых?.. Или, вообще, взять под стражу, чтобы княжича и государя своими выходками не пугал?.. Как?..

– Да не трожьте вы его… Это юродивый Николушка, всей Москве любушка… Нельзя его обижать, блаженного… Сам-то он никого не обидит… Душа у него добрая, за всех нас беспокойная…

С этими словами к человеку подошла старая мамка государя Аграфена Челяднина и взяла его за руку. Обратилась к тому, кто хотел прогнать или даже арестовать юродивого Николушку:

– Да нет от него никакого вреда, люди добрые… Любят его все в Москве, где он давно известен как блаженный юродивый… Который всю зиму и лето ходит в одних онучах, а то и босиком… По церквям и монастырям ютится… Говорит загадочные слова, до которых простой человек не додумается. Только за словами таятся смысл и предсказания…

– Да какой уж там смысл?.. – ощерилась придвинувшаяся поближе к свояченице и Юрию с юродивым Елена Бельская. – Бессмыслицей младенцев пугает… Вон на государя Ивана поглядите – на нем лица нет…

Все, как по команде, обернулись на Ивана. Он от неожиданности покраснел и промолвил, как бы оправдываясь:

– Ничуть я не испугался…

Елена Бельская посмотрела цепким глазом на Ивана и заговорила со странными угрожающими интонациями в голосе:

– Ты, Иван-государь, может, и не испугался, да я вот за тебя и твою матушку испугалась. – Она показала глазами на вышедшую на ступеньки лестницы Елену Глинскую, на которую во время речей юродивого никто не обратил никакого внимания. – Ведь такой с дурным глазом и сглазить может – и великую княгиню, и детишек ее… Знаю я этого обормота… Зовут его «зовуткой», и летает он по белу свету перелетной уткой… Имя, которое ему дали его родители, он и сам не помнит… Никто на свете, да и он сам не знает, что побудило его избрать жизнь такого странника и бродяги, какую он ведет… Кто-то из сердобольных священников дал ему имя Николы, поскольку он чаще всего заглядывал в церковь Николы-Угодника, вот имя к нему и прилепилось, как банный лист – юродивый Николушка… Одним словом, конь гнед, да шерсти на нем нет… Смущает народ словом, метет языком, как помелом… А народ в бессмыслице ищет смысл, коего нету… Вон с глазом дурным сравнил человека с вороном…

– Ворона, ворона ты черная, ядовитая и злобная… – обратился к ней юродивый. – Про воронов я сказал, что они глаз друг другу в своем вороньем племени не выклюют, а ты, Елена Бельская, уже клюнула своим ядовитым клювом – да не в глаз, а прямо в сердце… Давно клюешь, бесстыдница…

Княгиня Бельская-Челяднина побледнела и задохнулась от гнева и ярости:

– Да как, ты посмел напраслину возводить, не боясь ничего…

– А чего мне бояться?.. – весело с вызовом отозвался Николушка юродивый. – Тебя, что ль? Руки коротки, чтобы пожаловать – что кнутом, что петлей, что столбом с перекладиной… Клюв ядовитый вороны черной Николушку не возьмет, ибо предупрежден Николушка об этом клюве…

Черноволосая Елена Бельская, похожая больше на черную жирную галку, нежели на ворону, аж поперхнулась от возмущения:

– Да, я тебя, стручок недоделанный…

Кто-то поддержал боярыню:

– Да, как он смел?..

– К ногтю его за речи дерзкие…

– В шею его, взашей…

– Ладно, ладно… – примирительно и властно сказала откуда-то сверху Елена Глинская, спускаясь вниз. Серьезно без тени иронии молвила. – Нечего шуметь понапрасну… Детей криками напугаете… Нашли с кем препираться… Нельзя блаженных обижать, раз народ почитает юродивых Божьими людьми… И на речи их нечего обижаться и дуться… Недаром находит народ в речах и поступках, вроде как бессознательных, глубокий смысл, даже предчувствие и предвидение… Это только дурни напускают на себя дурь, юродствуют сдуру… А настоящих юродивых Христа ради, принявших на себя смиренную личину юродства, церковь даже признает и почитает… И нам, смертным, почитать блаженных надобно, от ни добра и смысла набираться, а не с ними препираться… Я сейчас распоряжусь его накормить…

Юродивый Николушка, стуча посохом по ступенькам лестницы всхлипывая и продолжая себе под нос говорить всякий вздор и нелепицу, шел за великой княгиней Еленой. Вслед за ним вышагивали мамка Аграфена, держащая за руку Юрия, потом Елена Бельская, наконец, Иван-государь.

Николушку посадили в углу просторной столовой за особый столик. Великая княгиня, действительно распорядилась накормить его на славу, дать ему все, что его душа пожелает… Тот, изголодавшись, не отрывал глаз от своих тарелок, горестно и тяжко вздыхал, снова что-то бурчал под нос. Из-за его столика доносилось:

– Вот чуть под стражу не взяли… Да все обернулось благодаря великой княгинюшке к лучшему… Накормили… Жалко, что не все ей сказал, не предупредил… Только разве можно предупреждать, когда сам еще ни в чем не уверен… Камень с души снять хочется… Боюсь за нее, за всех боюсь…

Присутствие в уголке юродивого Николушки несколько печалило матушку, заметил Иван. Они обедали за большим столом посередине столовой, прислушиваясь к обрывкам фраз из угла. Долго молчали, поглощенные едой и размышлениями странными речами юродивого в уголке, потом перестали обращать на него внимание.

Великая княгиня Елена, не выговаривая своего недовольства ближней боярыне Бельской по поводу ее взрыва ярости, заговорила о назначении в жизни юродивых странников, принявших на себя из любви к Богу-Отцу и Богу-Сыну и всем ближним, верующих в Господа, один из подвигов христианского благочестия, так называемое юродство во Христе.

Юродивые – это же святые по своему… – великая княгиня, проницательно глядя сначала на сыновей Ивана и Юрия, перевела взгляд на Аграфену и задержалась на Елене Бельской. – …Они не только добровольно отказались от удобств и благ жизни земной, от выгод жизни общественной, от родства самого близкого и кровного, но и осознанно принимают на себя вид безумного человека, не знающего ни приличия, ни чувства стыда, дозволяющего себе иногда странные действия, странные речи… Не надо осуждать их и тем более гнать их, боярыня… Это грех Божий… И так в мире столько грехов, видимых и невидимых…

– Да я… Что-то со мной произошло, на глаза пелена сошла… Как сорвалась… Глупо, конечно… – оправдывалась боярыня… – Прости, великая княгиня, прости, матушка, Христа ради…

– Да не передо мной оправдываться надо, а перед ним. – Елена Глинская показала на Николушку. – Только эти честные и ничего, никого не боящиеся подвижники не стесняются говорить правду в глаза сильным мира сего, боярам и князьям, обличают зло и людей несправедливых, забывающих правду Божию, радуют и утешают людей благочестивых и богобоязненных…. – Елена обратилась неожиданно к Ивану с вопросом. – Скажи, ты ведь не испугался его, сынок?

– Нет, матушка, конечно, нет… Даже наш Юрий его не испугался… Он даже заулыбался сразу при виде его…

– Как своего признал… – всплеснул руками Аграфена, и тут же осеклась, сообразив, что сболтнула лишнего.

Великая княгиня и боярыня сделали вид, что пропустили замечание мамки мимо ушей. Елена Глинская, глядя в сторону Николушки, с печалью в голосе продолжила:

– Такие, как он, юродивые, нередко вращаются среди самых порочных членов общества, знатных ли, простолюдинов ли, словом, среди падших людей, погибших в общественном мнении… И многих из таких отверженных после советов и иносказаний возвращают на путь истины и добра… – Елена Глинская посмотрела грустно на боярыню-тезку и обратилась к ней. – …Не надо с ними так…

Услыхав из угла, что речь идет о нем, Николушка в своем изодранном кафтане повернулся к их столу, пережевывая, проговорил:

– Берегись, великая княгиня, дурного умысла… Будь настороже, отличай деяния злые от случайных и неосторожных… Тогда никто тебя вороньим ядовитым клювом в сердце не клюнет…

Иван обратил внимание, что при упоминании «ядовитого клюва» Елена Бельская снова сильно побледнела и хотела со словами ярости наброситься на юродивого. Но Елена легким жестом упредила ее слепой гнев:

– Успокойся… Возьми себя в руки…

– Да он сравнил меня с вороной… И про клюв ядовитый снова речь завел… Если я лекарства великой княгине какие даю… – взвилась боярыня, обращаясь уже не к Елене Глинской, а к юродивому. – …Так на меня и напраслину можно возводить без совести и быть в чести…

– Да не знает он ни о каких лекарствах… – успокоила великая княгиня боярыню. – Правда, Николушка?..

Тот ничего не ответил сразу, только потом, все так же что-то жуя, пробормотал себе под нос:

– Ничего не ведаю… Никаких ваших законов не ведаю… Потому и боюсь за великую княгиню, что зло против нее тоже законов не ведает…

– Ах, вот ты о чем, Николушка… Невольное, случайное зло при всем его всесилии в число признаков умысла тайного не включается… Хотя никто не может отговариваться неведением закона Божьего… – Великая княгиня поглядела испытующе на Елену Бельскую и спросила. – Ты же, боярыня не захочешь же отговориться, что находишься в неведении закона Божьего?..

– Какого такого закона? – прошелестела побледневшими губами боярыня Бельская. – …Закона Божьего?..

– Возлюби ближнего, как самого себя… – Донеслось неожиданно для всех из-за столика юродивого. – Вот какого закона…

«То-то ты, великая княгиня, следуешь этому закону Божьему, заключив моего с супруга с братом его в темницу, а меньшого брата Семена приказав в тайном письме калге Исламу убить» – подумала мстительно боярыня, но вслух произнесла то, что от нее ожидали все:

– Ведаю о законах Божьих, следую и выполняю их – по мере сил и рвения душевного…

– …Твоими бы устами мед пить… – пропел из угла еле слышно юродивый. – Только не ведаешь, что творишь, клюя в самое сердце матушки государя.

Этих слов юродивого не расслышал никто кроме юного государя. Он даже оцепенел от неожиданности, видя все происходящее, как в тумане. Как матушка распорядилась проводить юродивого со двора, дать ему гостинцев разных… Того проводили… И удивился государь, что держался Николушка с прямой спиной, не либезил подобострастно, «не юродствовал» в излишней благодарности за подарки на прощание.

В сторону великой княгини и его, государя, сторону Николушка в пояс поклонился и громко произнес:

– Слава вам, государь и государыня… Простите, что не так… Душа за вас болит, потому и пришел к вам.

Уже не так громко и не так торжественно Николушка, с каким-то презрением к силам зла молвил:

– Силы и престолы и могущества ошую и одесную взирающий… На четырех страшных зверях восседающий… Сатану, рогатого дьявола, в тартарары низвергающий… Зло презираю и низвергаю в твоем лице, боярыня Елена… – И показал глазами, а потом рукой на Елену Бельскую-Челяднину и погрозил ей пальцем. – Смотри, за тобой сверху смотрят…

Уходя, снова резко обернулся Николушка в дверях, стукнул посохом и бросил еле слышно боярыне пророческие слова:

– …Не клюй… Остановись… Одумайся… Ты клюешь – и тебя, род твой клюнут – мало не покажется… Вверх, вверх глаза обращай, увидишь не любимца рогатого, а Его с перстом грозным…

Та ахнула, осела и неистово стала креститься:

– Господи, помилуй, господи помилуй… Иисусе, сыне Божий прости меня, грешную…

Ивану показалось, что потрясли слова юродивого пугливая боярыня. Однако тут же боярыня напустила на себя такой неприступный вид, будто ее не касаются слова затрапезного дурачка юродивого…

О чем тогда подумал Иван? О силе пророческого слова? Вряд ли… Он не был уверен, что кто способен клюнуть матушку ядовитым клювом и, тем более, поплатиться за удар ядовитым клювом…

Потом уже, много позже тех событий, когда вместе с жизнью самого близкого для него на свете, кончится любовь матери к детям – и Иван почувствует себя нищим без этой любви, хуже и несчастней последнего бедняка, без копейки в кармане, он поймет только одно… Как много значила для него матушка, как много значила ее светлая любовь к нему… И оттого, что не будет рядом любимого существа и любви ее, Иван вспомнит и юродивого Николушку, и его пророчества…

Ведь Николушку Иван тоже не увидит никогда. Сказывали, что после прихода к ним, после слов пророческих ушел Николушка из Москвы и умер в дороге – то ли простудившись, то ли выговорившись напоследок…

12. О юродивых и святом Николае

В другой раз остаток вечера за большим столом, когда подошли многие ближние боярыни, матушка посвятила рассказам о юродивых. Иван знал одно – это для него одного такие чудесные рассказы. Матушкины слова о святых и юродивых пролились на сердце юного государя живительным бальзамом. Дошло до глубины души Ивана, что как древнерусское общество, так и сегодняшнее страдает от неправды, корыстолюбия, эгоизма, личного произвола, от притеснения и угнетения бедных и слабых богатыми и сильными. При таких обстоятельствах печальниками русского народа являлись иногда такие Христа ради юродивые, как блаженный Николушка – «Божий человек».

– А раньше почти все юродивые Востока были иноки. Выражение Апостола – «Мы юроди Христа ради», – сказала грустно мамка Аграфена, – послужило основой и оправданием подвига юродства. Общее название этих подвижников – юродивые… Они живут Христа ради как Христовы дети…

– В древнем языке часто употреблялось слово «юрод»; им переводилось греческое Христа ради… – задумчиво сказала Елена Глинская. – В житии блаженного Симеона он постоянно называется, в Печерском Патерике упоминается Исаакий, который «поча по миру ходитя юродом, добро творя». Вместе с тем слово это издревле употребляется и для перевода греческого σαλός – простой, глупый; отсюда прозвание юродивого. А первой по времени женщиной Христа ради юродивой была святая Исидора, подвизавшаяся в Тавенском женском монастыре Мен. Жизнь ее описал святой Ефрем Сирин, посетивший пустыни Египта. Из других юродивых восточной греческой церкви известны преподобный Серапион Синдонит, преподобный Виссарион Чудотворец, святой Симеон, преподобный Фома, св. Андрей. Вместе с христианством русские заимствовали от восточной церкви и подвижничество, в его разнообразных видах. На Руси первым по времени юродивым был Киево-Печерский чернец Исаакий.

У великой княгини на глаза навернулись слезы. Елена Глинская подошла к сыновьям, села между ними, нежно обняла их за плечи и грустно-грустно печальным голосом произнесла:

– Такова судьба и склад жизни русских, что что-то способствует процветанию на Руси юродства. Ни одна страна в мире, поверьте мне на слово, не может представить такого обилия юродивых и примеров такого необыкновенного уважения к ним, как древняя Русь и Русь Московская сегодня…

– А юродивый Николушка назван так в честь святителя Николая чудотворца – спросил матушку Иван.

– Конечно, в честь него, сынок…

– Расскажи про святого Николая, матушка…

– Конечно, расскажу, только чуть попозже… – Елена Глинская посмотрела на ближнюю боярыню Бельскую в дальнем углу, колдующую над снадобьями для великой княгини. – У меня от лекарств немного голова кружится… Вот немного передохну, и приду к вам с Юрием… Вы меня ждите… Хорошо?

– Хорошо, матушка… – Иван тронул за плечо своего глухонемого братца, и тот тоже что-то радостно промычал по поводу скорого свидания.

– М-м-м-му-у…

– Слушайте, мои родные… – начала Елена. – По старинному преданию родился святой Николай через около 260 лет после рождества Христова в провинции Ликия в Малой Азии в городе Потар, где его дядя был епископом Потарским. Впоследствии архиепископ мирликийский – из города Мир в Ликии – великий христианский святой, прославится чудотворениями при жизни и по смерти. Его в христианской церкви назовут «правилом веры и образом кротости». Самое удивительное, что его после смерти будут чтить везде и всюду, повсеместно в церквях христианской, восточной и западной, даже еретики в своих тайных обществах и даже мусульмане и язычники. О том, что святость и чудотворство его безмерны, говорят сказания Метафраста о Николае мирликийском, о которых мне рассказывали мои родители еще в Литве. Святой Николай, еще будучи пресвитером, посетил Иерусалим и входил в его храм, двери которого сами открылись перед ним, после чего он возвратился в Миры…

– Сами двери храма открылись… – повторил Иван. – Вот это да… – Он хотел сказать, что так не бывает наяву, но заглянув в глаза матушки, которая не собиралась шутить, повторил. – Двери храма открываются только пред святыми чудотворцами…

– О святом Николае писали многие византийские и арабские летописцы времен императора Диоклетиана и Константина Великого… А чудеса добродетели он, согласно летописям, стал являть уже в младенчестве: в постные дни, по средам и пятницам, отказываясь от материнской груди до наступления сумерек. Скоро обнаружил прямо-таки чудесную способность твердо стоять на ногах сразу же после рождения.

– А я, матушка, когда встал на ножки? – спросил Иван.

– Рано встал… В девять месяцев… – сказала великая княгиня. – Но Николай еще раньше, на то он и святой… А когда умерли его родители…

– Они умерли рано? Как батюшка?..

– Нет, милый… – горько вздохнула Елена. – Твой батюшка раньше умер – раньше не бывает…

– Зато у меня есть матушка… – промолвил Иван… – У нас с Юрием… – поправился юный государь… – Мы можем считать себя счастливыми…

– …У святителя Николая… – продолжила Елена, стряхнув набежавшие слезинки бывшие в глазах. – …Родители тоже были весьма знатными, состоятельными людьми… Так вот, сразу после их смерти, ставший к тому времени священником святитель Николай роздал все свое наследство и имущество бедным, нуждающимся людям.

– Все-все роздал? – спросил недоверчиво Иван. – И себе ничего не оставил?.. А как же он сам-то?..

– Так ведь он не государь, а священник… – улыбнулась Елена.

– А-а-а-а… – протянул Иван.

– Причем все свое добро людям с самого же первого своего поступка добродетельного он делал всегда тайно…

– Как тайно?

– А так, Иван, чтобы утаить от всех свое участие в творении добрых дедах для бедных несчастных людей…

– А чего он еще сделал для людей, матушка?

– У нас особенно полюбилась русским православным история о впавшем в крайнюю нищету одном разорившемся вельможе – отце трех юных дочерей… У дочерей случилась бы жалкая, ничтожная судьба из-за крайней нужды… Только святой Николай подбросил этому разорившемуся вельможе в решающий миг свои три узелка с золотом – на приданое каждой дочери…

– Ай, да Никола… – ахнул Иван. – Ай, да молодец… И никто не узнал – ни отец, ни дочери?

– Он же тайно делал всегда добро… И нам так завещал… – сказала Елена и платочком вытерла мокрые глаза. – Только в добре не напоказ – суть благодетели христианской… Иначе это хвастовство… Показуха… Корыстный расчет по правилу плутов-торгашей… Ты мне, я тебе…

– Но ты же не делаешь мне добро только для того, чтобы я тебе его когда-нибудь возвратил его сторицей? – спросил Иван.

– Нет, сынок… У матери с детьми особые взаимоотношения… Но добро всегда надо делать тайно – тихо, не напоказ…

Иван задумался и сказал:

– Николай Чудотворец прав… И ты права, матушка… А какие еще чудесные дела сотворил он?..

– …Святой Николай первоначально собирался провести всю свою жизнь в монастыре. Но однажды во время молитвы он услышал голос: «Если хочешь получить венец на небе, то оставь мысли о монастыре и иди служить народу, чтобы чрез тебя прославить имя Мое». И он, как никто до него, ни после него, поверил в силу молитвы. Во время путешествия в Иерусалим он попал в страшную бурю, но божественной силой молитвы он усмирил стихию и успокоил морские волны. И тогда перед ним раскрылись запертые двери Иерусалимского храма – он помолился перед храмом…

– Вот это христианская молитва… – прошептал Иван… – Я и не знал, что она такая всесильная…

– …Имел он во сне видение… Иисус Христос и Дева Мария преподнесли ему знаки священнослужительского сана – Евангелие и епископское облачение – омфор. С этими знаками отличия святой Николай обычно изображается на иконах, Евангелие он держит в левой руке, а благословляет правой…

– Я знаю такую икону… Но я видел Николу чудотворца с мечом в руках, матушка…

– И до меча Николина дойдем… Не все сразу, сынок… Так вот, Вскоре он был избран архиепископом города Миры, причем в самые тяжкие для христиан времена гонений – при императоре Диаклетиане. В новом епископском сане святой Николай прославился решительным заступничеством за несправедливо осужденных. Явившись на место казни трех горожан, он выхватил меч из рук безжалостного палача – вот тебе и первый меч в руках Николы, скоро и о втором узнаешь! – и публично обличил подкупленного судью… И еще было добро святого и чудотворное спасение невинных… Когда под несправедливый приговор попали три полководца в Константинополе, Николай Чудотворец, находясь в это время в этом городе, явился во сне императору и разъяснил тому его ошибку – полководцы были оправданы! А во время голода и мора Николай Чудотворец приснился некому прижимистому хлеботорговцу, властно приказал тому везти хлеб голодающим в Миры – город был спасен!

– Он спаситель и защитник нуждающихся защите и спасении! – пылко сказал Иван, глядя блестящими взволнованными глазами на мать.

Елена погладила по головке сына и продолжила свои рассказы о святом:

– Святитель Николай участвовал в Первом Вселенском Соборе в городе Никее через 325 лет после Рождества Христова и ревностно защищал христианскую эру от ереси еретика и отступника Ария. В присутствии трехсот с лишним церковных иерархов «заушал», отхлестал по щекам еретика Ария, отрицавшего божественность Иисуса Христа.

– За дело ведь… – выдохнул Иван.

– Но не всегда небо над святителем было чистым. Часто сгущались тучи над его головой, громы гремели и молнии сверкали. Как и в жизни любого человека… Он неоднократно подвергался гонениям за верное служение христианской церкви… Даже в его борьбе не на жизнь, а на смерть с ересью Ария, не принявшие методов святителя иерархи лишили было его сана и даже отправили в темницу. Но затем во сне к гонителям святого Николая явились в видениях Иисус Христос с Богородицей и высказали одобрение мужественным поступкам архиепископа Мир Ликийских – святитель был освобожден и епископский сан ему был возвращен. Пройдя через заточение и даже мучительные пытки, святой Николай лишь после заступничества Константина Великого вернулся на епископскую кафедру в Мирах Ликийских… Много добрых и чудесных благодеяний совершил в своей жизни епископ Миры перед тем, как переселиться в жизнь блаженную. Он заслужил вечную благодарность народа… Но если бы только знал святой Николай, насколько усилится его почитание после его смерти… Местное почитание святителя началось сразу после его смерти. А потом из Константинополя его почитание быстро распространилось и на русские земли – с принятием Христианства, после Крещения Руси… В Киеве, в память о перенесении мощей святителя митрополитом Ефремом Переяславским был установлен праздник Николы Вешнего 9 мая. При нем же была составлена служба святителю Николаю и вслед за тем постепенно сложилась русская житийная литература о святом Николае. Еженедельно по четвергам была положена служба святителю. Особый зимний праздник был учрежден на Николу Зимнего, на 6 декабря…

Только после прихода к ним юродивого Николушки Иван во время поездок с матерью по Москве обратил внимание на наличие огромного количества келий нищих и юродивых странников почти в каждом церковном или монастырском дворе. В них жили не только старые бедствующие люди, но и находили приют все нищенствующие и юродивые, питающиеся на законных основаниях от церкви Божией. Многочисленные избы-кельи нищих при храмах и богадельни позволяли заметить, как чтут юродивый на Руси вообще и в ее столице, в частности. И на всех нищих и юродивых сходила с небес благодать покровительства святого Николая и Богородицы…

Многие московские нищие и юродивые не видели ничего предосудительного, что большинство из них были связаны с необременительным шитьем «мошон» – или мешочков для хранения денег, кошелок, кожаных кошельков. Напомнила сыну-государю правительница Елена во время московских поездок, показывая на делающие и сбывающие мошны, кожаные кошели, «чересы и кошки», знаменитого великого Московского князя Ивана Калиту Тот был так прозван неизменную мошну-кошелку, набитую деньгами, из которой он одаривал нищих, церковных служек и всяких, разных приглянувшихся служилых и нищих, за дело и без дела.

– Мошна Москву выстроила, во главе Руси поставила… И в ней же «мошонники превратились в мошенников… – улыбнулась великая княгиня. – Вспомним меткие русские поговорки и пословицы: «Он вымошенничал у меня обманом лошадь», «Домошенничался до кобылы», «Всех обмошенничал», «Намошенничал, да и был таков», «Размошеннился не в меру».

Иван рассмеялся:

– Бояре не меньшие мошонники – по набитой златом мошне – и по склонности к мошенничеству – обману…

– Только большинство нищих московских мошонников так и остаются мошонниками в профессии, а большинство бояр с мошнами легко и с удовольствием превращаются в заправских мошенников, видя, что можно обманом и хитростью удвоить и утроить содержание мошны, за счет близости ко двору….

– Да, матушка, среди бояр много мошенников-плутов… Это точно… Куда только конюший Иван глядит…

– А, может он первый мошенник из мошенников, и первый мошонник из мошонников – по набитой мошне… Конюший своего не упускал и не упустит… Через это врагов как наживал, так и наживает…

– И сейчас наживает, матушка?

– Сейчас еще пуще, чем прежде, сынок… Когда про твою матушку слухи пошли, что больна сильно…

Иван с состраданием глянул на матушку, и ему стало не хорошо на душе от ее нездорового вида.

– Тебе неприятны эти слухи? И то, что конюшего Овчину в народе обзывают машонником с большой машной и мошенником – за склонность к плутовству и обману – так, матушка?

– Неприятны, сынок, они бьют по матери юного государя… Хотя «мошоннический промысел» нищих и юродивых, таких, как наш Николушка, никогда не считался предосудительным и зазорным, им серьезно и со вкусом занимались наравне с другими ремеслами… В Москве ведь тоже есть целые улицы, заселенные «мошонниками», то есть занимавшиеся шитьем «мошон»: кошельков, кошелок для новых и старых имущих, «сильных мира сего».

– А государям нужна мошна, матушка?

– Ты же видишь, что благодаря ей Иван Калита-кошелка сделал Москву первым городом из русских городов. Значит, нужна… Только хитрить-мошенничать со своим подданными – не дело государево… Потому что пустую мошну, которая заполнится золотом или нет – неизвестно, предлагают нищие и юродивые, возникло в народе ироническое, народное отношение и к самому нищему – «мошеннику» в смысле дурашливого, а то и «навязчивого, коварного шитика» и к его результативному труду: «обшить» в недвусмысленном значении обмануть, надуть?..

– Отсюда, матушка и озорные, злые присказки, поговорочки-скороговорочками?

– Отсюда, сынок. Послушай, как зло звучит: «Он из плута скроен, мошенником подбит». И еще: «Напоролся плут на мошенника». Позже стали шутить по другому, что их «и обшили, и обули мошенники такие-растакие…». Одним словом, всегда было много на Руси мошенников, «работающих под благородных мошонников», обшивающих и обувающих, оставляющих вольно или невольно мошну доверчивых богомольцев пустой… Впрочем, замечающие в чужом глазу соринки, обычно не видят в собственных очах по бревну на око… Но есть и примеры в защиту нищих и юродивых и осуждения скаредности: «Из чужой мошны не жаль подать милостыню. В чужой мошне – не в своей квашне, не угадаешь, есть ли тесто, аль пусто место. Чужая мошна, что чужая совесть: потемки…»

13. Матушкины вечера

Когда великая княгиня читала детям книги, Иван заметил, что голос матери был строг и не имел уже того выражения сердечности и доброты, которые трогали его в играх и забавах. Упорство матери, с которым она пыталась достучаться во время чтения толстых фолиантов до сердца смышленого Ивана и беспамятного Юрия, поражало. Во время долгого непрерывного чтения книг она не делала никакого различия в возрасте и состоянии сыновей. Иногда Ивану казалось, что мать втайне надеялось, что умное выверенное книжное слово способно сотворить то, что не в состоянии сделать обыденное, – спасти младшего сына от немоты и беспамятства. Потому и посвящала вечерние часы чтению древних исторических книг сыновьям, оставляя время для своих вольных пересказов и вопросов Ивана. Так уж завелось в их доме в последнее время, что ничто и никто не мог им помешать в вечернем священнодействии – чтению и рассказам материнским. Словно она чувствовала: единственное, что она могла дать сыновьям в последний год ее жизни – это чтения, книжные наставления и мудрые беседы, что важнее всего на белом свете.

Наверное, Елена Глинская предчувствовала свой скорый конец, догадываясь с необычайно развитой у нее острой женской интуицией, что обречена на смерть со своим фаворитом Иваном Овчиной в круговерти боярских заговоров и интриг. Потому и спешила сделать как можно больше для своих сыновей, прежде всего для юного государя Ивана. Тот уже обратил внимание, что «на люди» – на встречи с боярами, с иностранными послами, с духовенством – мать не ставит с государем его несчастного глухонемого брата Юрия, как бы «не позоря» государя и великокняжеское семейство. Зато при чтении книг и в вечерних воспитательных беседах непременно сажала братьев рядом и старалась их вовлечь, насколько это было можно с несчастным последышем, в подобие урока и наставления для двоих братьев одновременно. Иван понял, чего пыталась добиться его матушка – любви его к несчастному братцу, мол, если ты такого его, глухонемого, нездорового и несуразного полюбишь, то здоровье и счастье своих подданных ценить будешь гораздо больше, любить их будешь искреннее и вернее…

Матушке так хотелось поставить на ноги своих сыновей, даже в несчастье одного из них, так хотелось защитить их своей материнской любовью, догадываясь, что она так кратковременна и летуча, что дни ее уже сочтены. Потому последний год своей жизни во время своей тяжелой неведомой болезни, свалившейся на нее невесть откуда, как из торбы проклятья Соломонии Сабуровой, Елена, часто выезжая на богомолья в монастыри, часто с детьми, все остальное время посвящала только Ивану и Юрию. Словно спешила насладиться материнским общением, вдохнуть искорку любви материнской в души сыновей, одного просветить и наставить для скорого царствования, другого попытаться спасти от беспамятства и немоты вопиющей.

Как юному государю Ивану были памятны те вечера с матушкой, так много оказалось в его жизни с ними, с любимой, обожаемой матушкой…

Когда уже много лет спустя, во время его воцарения в Третьем Риме, в бурные мирные или тяжкие военные годы, он старался воскресить в своей памяти, своем воображении черты этого бесконечно любимого, просто обожаемого существа, у него всегда навертывалась мысленная пелена слез… Самое удивительное, что с какого-то времени жестокой юности Иван разучился плакать, не то что равнодушно взирал на мир, но скорее, без излишней сентиментальности, пылкости и открытости сердца, распахнутости души – так было проще, так было верней и надежней жить и выживать в жестоком страшном мире взрослых. А обращаясь в памяти, в своем воображении к образу обожаемой матушки, государь как бы на машине времени оказывался в детстве, где у него была только одна любовь и защита от зла и холода мира – его любимая, просто обожаемая матушка…

Потому и пелена слезная существовала только в воображении, а не наяву. Потому и слезы душили государя несколько отстраненно, как бы вдалеке от ныне происходящего, вдалеке от текущих мгновенных «здесь и сейчас». Ибо в этих реальных «здесь и сейчас» уже не могло быть той упоенной радости постижения мира – вместе с матушкой, ее чудного образа – бесконечной любви и надежной защиты…

Когда Иван усиленно старался вспомнить мысленно свою матушку или когда это давалось без всяких лишних усилий и внутренних напряжения – но, главное, давалось, и не растекалось, не уплывало на волнах времени, он в слезной пелене, как чудо из чудес, видел свою матушку, как в те славные времена вечерних чтений-бдений…

В слезном тумане видел невероятно красивую, добрую и нежную, без всяких признаков болезни, нездоровья и старения, в чудесном состоянии ускользающей молодости и душевного покоя, в нежном цветении крупных продолговатых серых глаз, излучающих потоки света, любви, ласки… И так красивы были ее длинные густые каштановые волосы, которые она заплетала то в толстые косы, то распускала, и маленькая родинка на точеном подбородке и стройная лебединая шея, и чудные нежные руки матушки, которыми она так часто ласкала их с братом, мягкие-мягкие, добрые-добрые, которые они с братом целовали и прижимали к своей груди… Так уж получилось, что первым стал целовать руки матушки Иван, а меньшой брат быстро перенял у него его привычку, стал тоже целовать и прижимать к груди…

«Значит не такой уж он был безнадежный в физическом своем несчастье – в своей глухоте и немоте с беспамятством, княже-братик Юрий, раз волны нежности и любви доходили до его сердца…» – думал в слезах Иван тогда и потом в мгновенных и текучих «здесь и сейчас»…

Всему светлому и доброму в жизни Иван обязан был тем волнам нежности и благодати, что он впитывал детской душой в обожании матушки… Насколько он смутно представлял образ далекого отца, настолько живо и глубок рисовался образ в воображении государя матушки – но, обязательно в слезной пелене… И всегда, когда в мысленных слезах ему этот долгожданный образ удавался, теплая волна безнадежного обожания и детской нежности рвалась из груди государя наружу – и он ничего не стыдился в очистительных мысленных слезах… Слез-то настоящих не было, была волна благодати и слезы преображения Господня, когда благая детская жизнь тогда с матушкой сулило благое спасение от зла и грехов взрослой жизни…

«Благ блажи благому благое… С Богом, с матушкой пойдешь, до благого путь дойдешь… – Часто тешил себя добрыми поговорками государь, словно подставляя память и душу благой волне из матушкиного детства. – По благостыне своей человек спасается… Опричь руги, пользуемся от благостыни прихожан, от благостыни подданных… Благолепие веры надежды и любви, от них Божье благовещенье: крота Господь ослепил за то, что тот рыл землю на Благовещенье, когда благих вестей ждут, верят и надеются на лучшее, на добро с любовью…»

С самых ранних детских лет общение с матерью Иваном в вечерние часы чтений и неспешных бесед воспринималось им в первостепенном библейском значении этого слова: материнское Благовещенье – это добрая, радостная весть, чудное, счастливое благовестие. У Ивана и праздник Благовещения, бывающий 25 марта, воспринимался и с благой вестью от Господа, и с благой вестью от матери.

Это же матушка первой в его жизни объяснила, что в этот праздничный день церковь вспоминает возвещение архангелом Гавриилом в галилейском городе Назарете Пресвятой Деве Марии, недавно пред этим обрученной с Иосифом, тайны воплощения от Него, Бога-Отца Сына-Бога.

Потом матушка пояснит любознательному сыну лучше всяких святых отцов, что в церковной службе в праздник Благовещения изображаются разные обстоятельства этого события. Тропари канона представляют как бы беседу архангела Гавриила с Пресвятою Девою. Так как от времени непорочного зачатия Сына-Бога полагается начало спасения рода человеческого, то Церковь в день Благовещения неоднократно возглашает:

«Днесь спасения нашего главизна и еже от века таинства явление…»

Иван всю жизнь помнил, как он был потрясен рассказом матушки, что еще святитель Иоанн Златоуст называет Благовещенье первым христианским праздником и корнем всех праздников. Удивлен был сын-государь и временем, в которое случается этот праздник. Если он случится прежде Лазаревой субботы, церковь празднует его три дня; если в эту субботу – два; если в Страстную или Светлую седмицы – всего один день. Но по величию праздника он не отменяется даже и в Пасху, да и строгий пост ради этого праздника ослабляется. Поэтому шестой Вселенский собор своим непреложным 52-м правилом постановил в день Благовещения совершать литургию святителя Иоанна Златоуста, и не прежде освященных даров, которые совершаются во время Великого поста. Потому в русском православном народе день Благовещения считается величайшим праздником, в который должен быть общий народный покой. И должна быть всеобщая народная радость на Руст, ибо сей великий праздник Благовещения принадлежит к древнейшим праздникам в честь Богородицы.

Матушка намекнула Ивану, что определение времени праздника Благовещения, скорее всего, зависело от праздника Рождества Христова: Рождество празднуется 25 декабря, а Благовещение 25 марта, ровно через три месяца – и Тройка главное число на Руси. Удивила матушка государя-сына и тем известием, что многие древние богословы время этого праздника, 25 марта, ставят в некоторой связи с сотворением мира… «Конечно, конечно, без твердых к тому оснований, но все же, все же…» – удилялась матушка и сына удивляла.

– Сотворение человека было в 25-ый день марта; а посему и Гавриил в этот день послан был благовестить Деве нетленное от Нея воплощение Спасителя и предвозвестить ей имеющее совершиться через Нее спасение людей грешных и слабых. Ибо прилично, чтобы согрешивший и воссоздан был в такое же время, в какое создан….

Так рассуждал в шестом веке архиепископ Антиохийский Анастасий, и так почти слово в слово объясняла Ивану суть и время праздника Благой Вести его обожаемая матушка Елена…

Матушку Иван про себя после этого всегда про себя называл Благовестницей и ждал от нее только вестей благих и, конечно же, всегда дожидался…

Одной из таких добрых вестей издалека – из глубины времен – был ее рассказ о городе Гелоне, возможно, Глинске, где она родилась, а возможно о град Можайске с необычайном культе для русских православных людей святителя Николая-Чудотворца в образе Николы Можайского…

Матушка Елена много рассказывала о роде сербских князей по линии своей матери, княжны сербской, но куда больше о роде князей Глинских, поселившихся в граде Глинске в южных землях Литвы. Когда Елена повела речь о своем дальнем предке, татарском мурзе Лексаде, отъехавшим от ордынских ханов и ставшем служилым князем Витовта Литовского, Иван вытаращил на ее глаза.

– Неужели род Глинских идет от татар?.. – возбужденно прошептал Иван. – Неужто в моих жилах течет татарская кровь?..

– И даже иудейская… – с какой-то неизъяснимой грустью призналась сыну великая княгиня. – Наш род Глинских идет от мурзы Лексада, а еще глубже от хана Мамая, женившегося в Тавриде на знатной иудейке-караимке… Там же в Тавриде, в торговой беглого хана Мамая убили, по слухам, те же иудеи…

– А бежал в Кафу хан Мамай, когда его на Куликовом поле разгромил мой славный прапрадед Дмитрий Донской… – гордо вымолвил Иван и осторожно поглядел на матушку – не оскорбил ли он своим напоминанием о своем прапрадеде, великом князе Дмитрии, лучшие чувства родственные ее в отношении предка Мамая.

Елена Глинская тогда поняла сложные чувства, которые разбередила она в душе юного сына своими историческими экскурсами в государеву родословную – по линии Мамая, Лексада, Глинска. Зато без этого экскурса не было бы чуда исторической тайны, которая в юном возрасте обожгла сына-государя.

– Пусть русские монахи тешат свою и государеву гордыню тем, что нашли у государей Третьего Рима родословную, идущую от римских кесарей – царя Августа, брата Кесаря… Пусть… Я расскажу тебе о еще более древних временах похода 700-тысячного войска персидского царя Дария в земли Скифии, о котором сохранились темные предания в нашем роду и о котором повествует «отец Истории» Геродот… Ну-ка, вспомни, как переводится на русский язык греческое слово «Historia»? Я же вам когда-то уже говорила… Прояви свои знания…

– Конечно, матушка, не забыл… – Иван с печалью посмотрел на улыбающегося блаженной улыбкой беспамятного Юрия и негромко отчеканил. – История – это наука, рассказывающая нам о прошлом, древних временах, разных фактах, событиях, людях, войнах.

– Хочешь, я расскажу вам походе персов Дария?.. – Елена с грустью поглядела на улыбающегося Юрия и на сосредоточенного Ивана. – Как?..

– Конечно, матушка… Очень хочу… – И тут же мгновенно поправился. – …Мы очень хотим услышать…

– Хорошо, слушайте… – Согласилась с нежной доброй улыбкой Елена. – Слушайте и запоминайте… Авось, пригодится для царей-государей русских…

Иван обнял маленького брата за плечи, подчеркивая его причастность к происходящему и приготовления к слушаниям матушкиных исторических рассказов и весело, с улыбкой доложил:

– Мы готовы… Мы – само внимание и благодарность тебе, наша дорогая матушка… Мы тебя слушаем…

– Я расскажу вам, что сама когда-то вычитала из огромного труд Геродота «Мелпомена», дополню теми преданиям, что в нашем роду о Глинске существовали. Ибо у нас в роду и поныне многие считали и считают, что наш родовой город Глинск возник на развалинах и на пепелище сожженного царем Дарием града Гелона в древних скифских землях, их населяющих народов гелонов и будинов…

– Значит в наших жилах течет скифская кровь гелонов и будинов?..

– Выходит так, сынок… Но все по порядку…

По Геродоту, в период наивысшего могущества персидского государства царь Дарий решил пойти во главе своего войска на северную Скифию. После высадки в устье Дуная огромного 700-тысячного войска персов, Дарий пошел на северо-восток, перешел Дон и в преследовании «царственных скифов» зашел в земли Савроматов и Будинов. В этих землях на удивление Дария не было никаких городов, которых можно было бы разорить в назидание дерзким скифам, уклонявшихся от решительного сражения и заманивавших персов на территории других племен. Так скифские цари побуждали эти племена на совместное союзническое выступление против персидского войска Дария…

– В хитрости и коварстве скифам не откажешь… – промолвил Иван. – Только ведь это был ответ на коварство царя персов, решившего на завоевание их земель… Как клин клином вышибают, так и коварством коварство…

Елена улыбнулась наблюдениям юного государя и продолжила свой дальнейший рассказ:

– Согласно свидетельствам Геродота, который оказался на земле скифов, савроматов, будинов и гелонов через несколько десятков лет, он, решился на описание похода Дария в сожжения деревянного города гелонов и бидинов – Гелона – с деревянными храмами и деревянными языческими статуями в храмах одним из ответвившихся крупных персидских отрядов в Северную Скифию.

На скифский поход, во время которого был сожжен город Гелон, у Дария было всего 60 дней. Исходя из такого короткого срока похода, посчитали, что персидское войско не могло продвинуться глубоко на восток и, тем более, на северо-восток, поэтому город Гелон, сожженный персами, следует искать в Причерноморье, в бассейне рек Дона и Ворсклы. Но из текста Геродота следует, что, Дарий все же не уложился в отведенные им первоначально 60 дней; он значительно опоздал на «дунайскую переправу». Войдя в Скифию, Дарий поставил свои лагеря на реках Оар и Волга, соорудив на них 8 крепостей на расстоянии примерно 10 верст друг от друга. Уклонявшиеся от сражения скифы уходили в глубь земель невров, савроматов, будинов, гелонов. Не встречая никаких городов, Дарий преследовал скифов, судя по всему, по известным торговым путям… Скоро Дарий наткнулся на оставленный деревянный город Гелон, в храмах которого стояли деревянные статуи…

– И Дарий сжег Гелон, матушка?..

– Не спеши, дойдем и до сожженного города и памяти о том в более поздних временах одной легендарной деревянной статуе… Тебе, сынок, пригодятся, надеюсь знания о том, что Гелон находился на торговом пути, и то, что времена сожжения Гелона и время написания труда «Мелпомена» Геродотом близки и утверждения «отца истории», что гелоны пришли на землю будинов в центр Алуанского пространства со стороны моря и создали там вместе с будинами большой город Гелон…

Елена замолкла, отпив несколько глотков из приготовленной заранее чашки пахучего сбитня, предложила глазами сыновьям. Но Иван отказался. Только радостно заулыбался от того, что матушка возлагает на него большие надежды в исторических разысканиях, еще сильнее обнял за плечи брата Юрию и приготовился слушать с еще большим волнением и вдохновением юного открытого для чудес сердца.

– Не томи, матушка…

– Представим себя во время похода Дария в Скифию, когда на месте оставленной в устье Дуная эскадры персов охранялись и «не сжигались мосты» на случай быстрого отхода. Только вожди племен савроматов, гелонов и будинов решили поддержать скифов, стать их союзниками, другие же северные племена заняли выжидательную позицию и не хотели, чтобы в их земли приходили скифы с союзниками. Вот что пишет Геродот: «Страна Савроматов не была обжита. Когда же персы вторглись в страну будинов, то натолкнулись на деревянную крепость будинов. Будины ушли и крепость была совершенно пуста. Они сожгли ее». Это о городе-крепости Гелон. Потом мы еще раз к этому знаменитому городу вернемся… А вот что писал Геродот о стратегии отступления скифов: «Всякий раз, когда скифы видели, что персы пришли в замешательство, то для того, чтобы они дольше оставались в страхе, а оставаясь, мучились, лишенные всего самого необходимого, скифы поступали следующим образом: оставят часть своего скота с пастухами, а сами, не спеша, отступят в другую область. Персы же, придя, захватывают скот…»

– Хитрые были наши предки… Готовились к решающему бою основательно – с толком, не спеша… – Иван подался вперед и впился взглядом в глаза матери. – И что же случилось перед решающей битвой?..

– Все правильно, битвы было не избежать… Геродот пишет: «В бедственном положении Дарию сообщили: скифы послали вестника, принесшего в дар Дарию: Птицу, Мышь, Лягушку и пять стрел. Он предложил, чтобы персы, если они мудры, сами поняли, что означают эти дары. Услышав это, персы стали совещаться… Сам царь Дарий высказал мнение, что скифы отдают ему и самих себя, и землю, и воду. Мышь живет в земле, и питается тем же, что и человек, лягушка – в воде, птица походит на лошадь. Стрелы означают: скифы отдают свою военную мощь. Персидский мудрец Гобрий понял так: «Если вы, персы, не улетите в небо, обратившись в птиц, не спрячетесь в землю подобно мышам или не прыгните в болото, обратившись в лягушек, вы не вернетесь назад, пораженные вот этими стрелами».

– Правильно разгадал мудрец загадку скифов… – Иван покачал головой и прикинул. – Пожалуй, надо учесть для будущего – как загадывать загадки врагам, а заданные загадки умело разгадывать… И что же дальше, матушка?..

– Но решающей битвы между огромным войском персов и союзническим войском скифов, будинов, гелонов и савроматов, не состоялось… Вот как об этом пишет Геродот: «Скифы выстроились в конном и пешем строю против персов, чтобы вступить с ними в бой. К скифам, стоявшим в боевом порядке, внутрь строя забежал Заяц. Каждый, кто видел зайца, устремлялись за ним. Когда же скифы стали шуметь и кричать, Дарий спросил – что за шум у неприятеля? Узнав, что там преследуют зайца, он сказал: «Эти мужи относятся к нам с большим презрением и мне теперь ясно, что Гобрия правильно сказал о их дарах. Необходимо хорошо подумать, чтобы наше возвращение было безопасным. Гобрий сказал: «О, царь, я и на основании молвы был почти убежден в недоступности этих людей. Придя же сюда, убедился в этом еще больше, видя, как они издеваются над нами. Надо уходить». После этого персы оставили самых изнуренных воинов, чья гибель имела наименьшее значение, привязанных ослов, чтобы те подняли рев… Ушли, чтобы больше никогда не приходить в Скифию…»

– А бросать своих раненых воинов негоже полководцу… – с неприязнью бросил Иван и поглядел на матушку.

– Конечно, ты прав… – сказала Елена. – Только жизнь слишком сложна, чтобы зарекаться… Тебе ведь придется воевать, защищать русские земли, завоевывать для Третьего Рима новые, так что – иная победа со страхом, иная с любовью, только никогда через глупость… – И вдруг грустно улыбнулась. – Так решают цари… Грозно, страшно, а без царя, полководца во главе страны, войска нельзя… Силы сопротивления войска и народа быстро иссякают.

– Матушка, ты хотела возвратиться к городу Гелону… – робко напомнил Иван и выжидающе посмотрел на мать.

– В части «Мелпомена» знаменитой «Истории» Геродота можно прочитать о народе гелонах, пришедших из Причерноморья в страну Будинов. Будины – племя большое и многочисленное, все они светлоглазые – голубоглазые – белокурые, светло-рыжие и веснушчатые. В их области выстроен деревянный город Гелон. Длина стен с каждой стороны – 30 стадий. Она высокая и целиком из дерева: и дома у них деревянные и храмы. Там есть храм эллинских богов, украшенных статуями, алтарями и наосами (от греческого naos – «святилище» в античном храме, где находилось скульптурное изображение божества). И каждые три года они устраивают празднества в честь Диониса и впадают в вакхическое исступление. Ведь гелоны в древности – это эллины, которые покинули гавань и поселились у будинов, и говорят они на языке отчасти скифском, отчасти эллинском». В другом отрывке «Мелпомены» Геродот пишет: «Будины же говорят не на том языке что гелоны, и образ жизни у них не один и тот же. Ведь будины, будучи исконными жителями, – кочевники, они единственные из тех, кто здесь живет и питается шишками. Гелоны же – земледельцы, питаются хлебом и имеют сады. Они нисколько не похожи ни внешним видом, ни цветом кожи. Эллины, однако, и будинов называют гелонами, называют неправильно. Вся их страна густо поросла разнообразными лесами. А в самом лесу есть большое и широкое озеро. В этом озере ловят выдр, бобров и животных с квадрадными мордами. Их шкурами оторачивают по краям мехом одежды, а тестикулы этих животных (бобровые струи семенников) служа у будинов для лечения болезней».

14. Дыхание тайны: Священный город

Снова, как и в другие подобные вечера, матушка захлопнула книгу и отложила в сторону толстый фолиант «Истории» Геродота. Устало протерла глаза, зябко повела плечами. Ей нездоровилось – сын это чувствовал. Но так хотелось быть с ней рядом, слушать ее удивительные истории, которые сам-то не прочтешь, не постигнешь… Книга-то на таинственном греческом языке – как тут обойтись без матушки? А дыханье тайны притягивает, так манит…

Иван, потрясенный услышанным и пережитым во время чтения, не сразу даже осознал, что больная матушка делает все возможное и невозможное даже во время своей болезни, чтобы заронить семена его интереса к учению, истории, жизни людей, самому человеку. Чтобы юному государю легче было находить общий язык жизни с людьми, легче выдерживать крутые виражи истории, легче и уверенней править государством. Таким и оставил в своей памяти Иван матушку – усталую от вечерних бдений и счастливую, светящуюся изнутри только оттого, что в душу юного сына-государя заронены семена разумного, вечного, доброго.

Конечно, Иван не знал, что матушке и жить-то осталось меньше полугода, что впереди пойдет череда несчастий, которая навсегда оставит черный след в душе любящего доброго и нежного сына. А ему тогда казалось – во время поздних матушкиных книжных чтений, что все возможные потрясения и несчастья минуют их с матушкой дом, матушку минуют, его с братом. Какие могут быть несчастья и потрясения, когда они только с матушкой приблизились к историческим тайнам, которые надо еще обдумать, обсудить и, наконец, открыть. Ведь несчастья так все кардинально меняют, так преображают привычный образ жизни, что после них уже не до тайн исторических, не до мельчайших деталей и временных подробностей.

А Ивану так хотелось сохранить этот образ жизни с матушкиными книжными вечерами, без всяких внешних нынешних потрясений наслаждаться погружением в глубь древней мировой и русской истории с ее тайнами и прошлыми потрясениями. Ведь от прошлых исторических потрясения возникает только неутолимая жажда познания, а от нынешних – боль, кровь, несчастья, смерти родных и близких… А детская душа совсем не готова принять внешние нынешние потрясения со скорыми потерями самых родных и близких. Пытливая душа готова потрястись древними историческими потрясениями под руководством любимых наставников и не готова еще к потерям, которые ей не вынести, не перенести, без родных и обожаемых людей эта душа гола, нища и ничтожна, без них она ничто…

А у Ивана-то всего в жизни было два близких и родных человека… Иван посмотрел на блаженно улыбающегося брата Юрия и подумал: «С ним ведь и словечком не перекинешься, но все равно, как жалко было бы потерять его… И другое дело матушка, свет в окошке она для меня, исчезни она из мой жизни – и солнца не будет совсем, вечная тьма разольется, и деваться в тьме-хаосе некуда и незачем…»

Иван подумал, какое счастье, что ему досталась любовь его матушки, какое счастье, что матушка – конечно, из воспитательных средств – делит свою любовь между двумя братьями – только главные надежды и, значит, первая любовь на старшего сына-государя.

Великая княгиня, отложив в сторону толстый фолиант Геродотовой «Истории», тяжко вздохнула и сказала:

– Давно ли, кажется, я нянчила и пеленала тебя, Иван, вместе с мамкой Аграфеной… Как мы с ней надышаться над тобой не могли, над первенцем долгожданным и ненаглядным… – она поглядела на Юрия и стряхнула набежавшую слезинку. – Твой братик-молчун не таким нежным был… А ты, бывало, прибежишь ко мне в спальню, обхватишь рученками худенькими своими и начнешь целовать и приговаривать: «Люблю тебя одну, матушка, больше жизни…». А у меня слезы наворачиваются и я в ответ со слезами к тебе обращаюсь: «Это я тебя люблю больше жизни, моя душенька, моя сиротинушка…». Знаешь, как мне больно, что твой младший братик молчит и слово любви моей не воспринимает, ничего-ничегошеньки не понимает из того, что надобно понять-то…

– Знаю, матушка, знаю… Мое сердце тоже разрывается, матушка, от любви иот жалости к нему…

– Сиротинушки вы мои, дорогие… Люблю я вас, если бы вы только догадывались, как я сильно люблю вас…

– Догадываюсь, матушка… – сказал Иван и украдкой посмотрел на маленького брата – а он догадывается или нет? – Юрий тоже догадывается, только толком сказать слово не может… Ты уж прости его, матушка…

– А батюшка твой, Иван, ушел на небеса, и так и не узнал, к счастью, что сынок его второй таким уродился… Правда, все равно, все его надежды на тебя, Иван, были… Только на тебя… И сейчас его душа там, в царствии небесном только на тебя надеется… Она, душа государева, и там тебя любить будет и надеяться, и радоваться за тебя, юного государя… Глядишь, через твои, Иван, успехи за вас двоих возрадуется в царствии небесном государева душа…

– А ты думаешь, что душа батюшки за мной… – Иван посмотрел на брата, обнял его, бессловесного за плечи и поправился. – …За нами готова всегда наблюдать?.. За нами уже наблюдает из царствия Небесного?..

– Конечно, дорогой… Из царствия Небесного… Твой батюшка все же был светлый человек… Потому…

Матушка понизила голос почти до шепота и подняла руку вверх, указывая на потолок, понимай, небеса. Она говорила со слезами на глазах с таким чувством, убеждением, с такой верой в свои слова, что Иван оторопел, не знал куда глаза деть, отводил их в сторону, наверх. Почему-то Иван подумал, что если матушка батюшку на небеса, в царствие Небесное определила то, как ее, матушку, Ивану не определить – случись что… Он тяжело вздохнул и спросил о том, о чем давно хотел спросить матушку, но не решался, не хватало духу.

– А почему, матушка, поминки справляли по батюшке на сороковой день?.. Я запомнил их…

Елена вздрогнула… Основным обвинением против нее всех враждующих между собой боярских партий было то, что правительница приблизила к себе фаворита-любовника раньше положенных сорока дней памяти о покойном государе Василии. Мол, раньше брак ее с государем был блудом, с точки зрения заволжских старцев-иноков, а теперь открытая связь с князем Овчиной до сороковин гораздо страшнее блуда, уже с точки зрения боярской. Елена закрыла глаза, из которых по щекам лились слезы тоски и отчаяния, и срывающимся голосом пояснила сыну, причинившим своим невинным вопросом страшную боль.

– Прежде чем душа твоего отца, государя-праведника Василия пойдет на определение в рай, она еще, дорогой сынок, сорок кругов ада и сорок мытарств проходит… Потому твой покойный отравленный батюшка еще сорок дней был в нашем доме… До девяти дней душа в теле покойного покоится, после девяти дней от тела отрывается и в стенах дома, где он умер, странствует и печалится, а потому уж в небеса на суд Господний…

Она хотела сказать сыну, что если уж государь никогда при жизни не осуждал жену, зная о ее разгорающейся любви к боярину Овчине, если уж он в течение этих сорока дней, до его сороковин, ничем не омрачил бурной любви возлюбленных Елены и Ивана, то не дело бояр-ненавистников осуждать правительницу Елена. «Чья б мычала, а боярская б теля молчала. – подумала она зло. – Рано еще Ивану объяснять про любовь его матери к конюшему, впрочем, может так статься – будет уже поздно… Пусть сам до всего сам дойдет своим умом…».

– Какая ты умница, матушка… Все знаешь… – Тихо произнес потрясенный новым пояснением матери о царствии Небесном. И более чем тоскливо стало на душе Ивана от одной только мысли, что вдруг сама матушка на пороге путешествия в это царствие. Он моментально захотел отбросить тягостные мысли о ее скорой кончине, перевести их в какое-нибудь другое русло, хотя бы ее незаурядного ума, таланта сказителя, знающего множество языков, того же греческого. Ведь та же «История» Герадота написана и напечатана на греческом языке.

Иван, чувствуя в горле слезы, шмыгнул носом и спросил:

– Матушка, а когда ты выучила греческий язык, чтобы читать в подлиннике Геродота?.. – Чувствуя некоторое замешательство матери, которой не просто сразу отойти от горестной темы кончины супруга и возвратиться на протоптанную тропку исторических тайн, попросил умоляющим голосом. – Расскажи, матушка, как еще маленькой девочкой до тебя дошло, что сожженный Гелон имеет прямое отношение к твоему родному городку Глинску…

Ей понадобился платок, чтобы отереть со щек струйки падавших слез… Она неторопливо вытерла щеки глаза, взглянула Ивану прямо в лицо и промолвила немного дрожащим от внутреннего напряжения голосом:

– Богу известно, как я люблю тебя, сынок, как я люблю вас, двух моих ненаглядных голубчиков, как страдаю оттого, что Юрий моих слов не слышит и ничего не понимает… А государь-отец твой, Иван, глядит сверху с небес на тебя и меня и знает он, что так как я люблю тебя, никого не любила и не смогу полюбить… Ты, родной, и его и мое продолжение, и тебе суждено – Господь даст – преуспеть в делах разумных государевых, чего не дано твоему несчастному брату… Значит, тебе, сынок, за двоих надо стараться – за себя и за брата неразумного, коли так решил наказать его мать Господь…

– Ну, что ты матушка… Разве можно так говорить… Господь каждому существу рад, любому нищему и юродивому… Вон, Николушка-юродивый – рад ему ведь Господь Бог… И Юрию радуется…

– Господь-то, может, радуется, да вот матери его не радостно… – сухо сказала Елена. – Ну, ладно, не ему, так тебе надо и греческий, и другие языки осваивать, чтобы к мудрости истории прикоснуться… Здесь ты можешь брать пример с твоей матушки… У нас, в доме князей Глинских с детства говорили на разных языках… Дядюшка Михаил, вообще, полиглотом слыл, на многих, если не на всех языках европейских разговаривал… Мне воспитание достойное обеспечил… Так что тебе, сын-государь, есть с кого в этом отношении пример брать… К десяти годам я и греческий, и другие языки знала… Между прочим, это три брата Глинских, отец Василий и его два брата, мне внушили мысль, что наш родовой городок Глинск не что иное как сожженный царем Дарием град Гелон – столица будинов и гелонов… Рассказать, напоследок – почему?.. Все таки уже поздно… Спать уже давно вам с Юрием пора…

– Расскажи, матушка… – захлопал в ладоши Иван, толкнул в бок Юрия, и тот тоже захлопал. – Еще отоспимся… А здесь такую тайну услышим… Откроем для себя нечто…

– Только занавесу приоткроешь, родной, этой тайны… – ласково сказала Елена, погладив Ивана по головке. – Все у тебя, сынок, впереди… Но я надеюсь на тебя, что ты сделаешь то, что мне не удастся уже…

– А разве тебе не удалось раскрыть историческую тайну Гелона?..

– Похоже, что нет сынок… Только контуры этой тайны обозначились… Ведь Глинск был отстроен полностью… Отец с дядями шутили когда-то – мол, отстравиваем сожженный персами Гелон… Красивый городок Глинск, но, понимаешь, Иван, чуда там не случилось… Церкви, монастыри какие-то там бесцветные, блеклые получались, паломников было – как кот наплакал… Священники в Глинске не задерживались, будто их ветром оттуда выдувало… Можно говорить о том, что латинская вера корни в Глинске пускала… Только ведь Гелон сожженный мог бы стать общим для исповедующих и латинскую, и греческую веру…

– А может, Глинск – это все же не Гелон? – спросил с блестящими возбужденными глазами Иван. – Что, матушка, указывало, что Глинск – это все же Гелон? Ведь должны быть вещи неопровержимые?..

Елена улыбнулась. В ее глазах уже не было слезинок – и от этого у Ивана радостно забилось сердце. «Слава Богу, решение тайн исторических прогоняет из матушкиных глаз слезы… Это славно… Пусть будет побольше исторически тайн, которые надо решать, чтобы матушка больше не плакала…»

Елена тряхнула головой и весело сказала:

– Придется тебе сынок и память напрячь… Ну-ка, вспомни отца истории… Был построен деревянный город Гелон, а длина каждой стены деревянной крепости – сколько стадий?

Иван без излишних раздумий не менее веселым голоском выдал точный вразумительный ответ:

– …Тридцать стадий, матушка…

– Вот и главная зацепка, за которую зацепились братья Глинские в своем родовом городе, доставшемся им от мурзы Лексада, внука Мамая, перешедшего служить в Литву к великому князю Витовту… Надо измерить длину рвов с останками деревянной крепости, а они ведь существовали с давних времен, были налицо, хотя и порушены пожаром, временем… И здесь тебе, Иван пригодятся основы математики, которые я тебе недавно преподала… Смотри, по сведениям Геродота, длина стен-рвов с каждой из четырех сторон Гелона – 30 стадий… Начинаем размышлять. Значительный периметр стен при длине, например, греческой ионийской стадии 210 метров дает общую длину стен в (30×4×210 = 25.2) двадцать пять с лишним километров. Причем общая площадь такого поселения составляет около 4000 гектар… Понимаешь, о чем я говорю? Периметр города больше двадцати пяти верст…

– Понимаю, матушка, выходит, Гелон – это очень большой город – раз его такие длинные стены окаймляли, и он на такой огромной площади возведен…

– Сложность исторической загадки усугубляется еще тем, что бывают стадии меньше и больше ионийской… Для ионийской стадии в 210 метров или даже больших длинах других стадий мы должны допустить огромную площадь территории Гелона, равной или большей 4000 га. Неподалеку от Глинска отец с дядями нашли рвы и останки так называемого «Бельского городища» на берегах Ворсклы…

– Князья Бельские имеют к нему какое-то отношение? – поморщившись, глухим грустным голосом спросил Иван.

– По созвучию их рода с местечком?.. Может быть… В Литве из владения были по соседству с родовыми землями Глинских… Впрочем, Бельское городище находилось всего в тридцати верстах от нашего родового городка с названием Глинск. Отец и дяди, найдя останки рвов и стен, настаивали на явном созвучии племени гелонов, построивших свой «греческий» город Гелон с нашим родовым Глинском. Отец и дяди измерили длину этого древнейшего городища с выдающимися крепостными валами около 26 километров или 26 верст.

– Значит, Гелон – это Глинск?

– Не торопись, сынок… Это только присказка, главная сказка будет впереди – поверь мне на слово…

– Верю, матушка…

– Хотя в истории опасно верить всему на слово… Надо еще все обдумать, обмозговать… – снова улыбнулась Елена, порадовав сына очаровательной улыбкой, от чего у него стало светлей на сердце. – Рассказам великих историков доверяй, но проверяй, вдруг они сами обманулись или их обманули… Ведь тот же Геродот получал свои сведения через пятьдесят лет после сожжения Гелона от своих наушников… Те могли исказить сведения или что перепутать… Да и тексты историков надобно читать внимательно, неоднократно, каждое слово на зубок пробовать… А здесь и перевести верно требуется и разобраться во всем… Каждое словечко на зубок, а каждую фразу на язычок – не горчит ли, не фальшивит…

– На зубок и на язычок, матушка?.. Вот это совет ты мне дала – век не забуду… Клянусь тебе…

– Ну, молодец, коль советы матушкины запоминаешь… Есть одна неувязочка в сравнении Глинска и Гелона Герадота… У историка описаны четыре стороны стены крепостной, значит форма их квадратная или близкая к квадратной… Впрочем, надо помнить, что сам Геродот тоже Гелона сожженного не виде… Вот какая загвоздка, дорогой Иван…

– А в чем же неувязка в сравнении Гелона Геродота и Глинска?..

– А в том, что даже, если и предположить – городище у Глинска отвечает описанию длине стен и площади Гелона у Геродота, если под геродотовой стадией понимать ионийскою стадию, есть одно существенное различие. Форма городища под Глинском, найденном отцом с братьями, не квадратная, как у Геродота в «Мелпомене» а треугольная… И еще…

– Что еще? – спросил нетерпеливый Иван.

– У городища под Глинском нет главного чудотворного доказательства его древности, не найдено никаких деревянных скульптур… А деревянная икона гелонов оказалась гораздо севернее от Глинска… И там пророс в веках ее языческий культа… Я говорю о Можайске….

– Мы уже там были, матушка… Там есть деревянная чудотворная икона Николы Можайского…

– Тогда я еще не успела рассказать о корнях этой деревянной иконы… О самом святителе Николае Чудотворце, великом христианском святом ты уже знаешь… Значит, сам Господь Бог нас зовет с тобой на молебен в Можайск… Может, сожженный Гелон через явившуюся в Можайске деревянную икону Николы Можайского, связан скорее с эти городом на земле московской, а не Глинском в Литве… Вот тебе, сынок и разбираться до конца судьбой предназначено, раз своими молитвами Макарий Новгородский отмолил тебя у Господа…

– А причем здесь Можайск и Макарий Новгородский?

– А притом, что, во-первых, Макарий после Пафнутиева монастыря был три года игуменом Можайского монастыря в Лужках до его прихода на новгородскую кафедру… В Пафнутиевом монастыре, уже будучи епископом, он за твое рождение истово молился, когда мы туда с твоим отцом Василием простыми паломниками пришли – как на суд строгий Иисуса Христа… К тому же Макарий Новгородский в своей епархии в Пскове отстоял деревянную икону Николы Можайского, когда против нее взбунтовались местные священники и прихожане…

– Ой, как интересно, матушка… Расскажи, голубушка…

– Уже поздно… Вам спать пора – и так заговорились, на ночь глядя… Вот поедем на молебен в Можайск, тогда расскажу…

– А когда поедем, матушка?..

– Скоро, скоро, сынок…

– Я буду ждать матушка и молиться за тебя буду, за твое здоровье и за то, чтобы поехать побыстрее…

– Всему свое время, сын-государь… Иногда торопиться надо потому, что от единого мига все зависит, а иногда поспешность совсем ни к чему… Всему-всему, родной, свое время приходит…

15. В Можайск к святыне

– Ну, Христос с вами! С Богом! Трогай… Поехали…

Мамка Аграфена и боярыни с дворовыми крестят длинный санный поезд правительницы Елены на богомолье в Можайск.

Откуда было знать Ивану, что уже давно, когда выяснилась неполноценность его брата, беспамятного, глухонемого Юрия, великой княгине настойчиво советовали обратиться за небесной помощью к Николе-Меченосцу, съездить на молебен в Можайск и «припасть» к Николе Можайскому Чудотворцу… А когда у великой княгини сдало сильно здоровье, тогда та решила, что в небесной помощи легендарного защитника Николы Можайского нуждаются одновременно мать и сын… Только защитит ли, спасет ли, как защищал и спасал многих?..

Ведь из всех икон Николая Чудотворца эта икона Никола особая, деревянная… В третий раз «припасть к Николе Можайскому» ехала Елена Глинская с сыном-государем и его несчастным братом Юрием.

На этот раз для свидания с Николой юный государь подготовлен, подкован, как говорится, на все четыре копыта… Он весь светился от радости, и радовал великую княгиню одновременно детской восторженностью и далеко не детской сосредоточенность и самоуглубленностью…

Солнышко только подымалось на востоке над белым облачком, позади санного поезда на запад, ранним зимним утром 23 января 1538 года…

Зимняя картинка снежной дороги радовала душу юного государя, сидящего рядом с матерью и братом. На душе Ивана было легко и спокойно Дорога снежной лентой вьется впереди. Свист санных полозьев и звон бубенчиков так хорошо вписывается в чудо зимнего утра, с его светом и тенями, запахами свежести и дороги, что на морозе приобретают особую летучесть. И юный государь волнуется, чувствуя в душе отрадное недетское беспокойство узнать что-то новое, вдохнуть глубже воздух тайны, желание сотворить нечто, что не дано никому…

Запахи дороги, окрестных деревень – дыма, дегтя, навоза, дров… С обоих сторон мелькают избы с соломенными кровлями, засыпанными снегом, резными тесовыми крылечками и маленькими окнами с резными ставнями… Иван знал, что день они проведут на государевом дворе в Можайске, где отец Василий Иванович принимал послов, приезжая на псовую охоту на зайцев. Там же будут ночевать с матушкой, чтобы на следующий день, 24 января выстоять торжественный молебен в знаменитом Никольском соборе Можайского кремля.

Иван ни о чем не забыл, где-то в середине дороги стал просить матушку продолжить рассказ о Макарии и иконе Николы:

– А как епископ сумел отстоять деревянную икону Николы Можайского, когда против нее в Пскове бунт подняли? Матушка, расскажи…

– Никуда не денешься… Был такой факт «народного и церковного неприятия» неканонических для православного христианства в деревянных иконах Николы Можайского в Псковских монастырях. В репликах с иконы Николы Можайского, что хранится в Никольской церкви, местные псковские резчики давали своим деревянным иконам собственный взгляд на Николу… – Великая княгиня мягко улыбнулась и внутренне усмехнулась. – Резчики вкладывая в изображения Николы свое понимание образа, то грозного, защитника крепостей, то карающего за прегрешение молящихся грешников, то милостивого и мудрого душки-старичка… Резали с натуры – с доброго крестьянского дедушки.

– Ну, и чего же здесь плохого? – удивился Иван. – Главное, что суть схвачена – меч в правой руке и град защищаемый в левой…

– Правильно… – похвалила сына мать. – Осталось только, чтобы икона в церкви встала на свое места… И чтобы потом икона – намоленная! – чудеса с душами верующих стала творить… Так?..

– Наверное… – неуверенно кивнул головой Иван.

– Только, когда вырезанные где-то и кем-то деревянные иконы Николы Можайского были привезены в Псков, псковские жители не захотели их принимать. Говорят, неприятие псковскими прихожанами деревянных скульптур Николы, похожих на «латинских болванов» папы римского, объяснялось враждебным отношением к иконе местного духовенства… Возможно, прошел слух о языческих корнях скульптуры Николы Можайского… Словом, налицо была смута в епархии Макария Новгородского, и все смотрели, как поведет себя епископ…

– И как он повел себя, матушка, чтобы покончить со смутой в Новгородской земле? Там ведь мой дядя Андрей Старицкий тоже смуту вздумал посеять… Не много ли смут там – церковная и государственная?

Великая княгиня посмотрела сыну в глаза и сказала:

– Хорошо, что ты все помнишь и ничего не забываешь… Большая резная икона Николы Можайского к тому времени уже была задолго до этого в Псковско-Печерском монастыре. Возможно, новые скульптуры Николы, из-за которых разгорелся сыр-бор и спор псковского и новгородского духовенства, была вырезана мастерами в Псковско-Печерском монастыре… Надо полагать, были великолепные резчики… Но кому-то деревянные иконы Николы нравились, а кто-то был категорически против того, чтобы украсить свои церкви. Наверное, спор белого духовенства с монахами – явление обычное и постоянное… Спор мог бы завершиться бунтом и изгнанием икон деревянных Николы…

– Но ведь не изгнали – правда?

– Сыр-бор и темные слухи вокруг иконы Николы Можайского, вызвавший «в людях молву великую и смятение» окончился тем, что скульптуры Николы – вместе с привезшими их монахами-старцами – были отправлены на смотрины в Новгород к владыке Макарию. И тут назло всем обличителям «болванов» владыка Макарий отнесся к привезенным деревянным скульптурам весьма доброжелательно и уважительно положительно. Отпел молебен владыка, помолился деревянному образу Николы вместе с его защитниками и обличителями. Отпев молебен, проводил священников до судна и велел все иконы поставить в псковских церквях, ибо нужны они для православных молитв, поскольку чудотворны… Одним движением нахмуренных бровей епископ Макарий мог разрешить спор псковитян в пользу белого духовенства Пскова, не принимавшего нетрадиционный «болванный» языческий образ святителя Николая. И скоро после ряда чудес Николы Можайского на псковской земле возникла всенародное признание деревянного Николы Чудотворца.

Иван некоторое время молчал, любуясь заснеженным лесов вдоль санной дороги. Потом все же неутоленное любопытство взяло вверх и он вновь потревожил великую княгиню вопросом:

– Матушка, а почему спор вокруг деревянной статуи Николы возник во Пскове, а не в Великом Новгороде?

– В Пскове не забыли еще тех лет, когда город отказывался присягнуть великому князю Василию, потому что до этого присягнул мятежный город великому князю Дмитрию, династическому сопернику твоего отца… Потом победили сторонники твоего отца – и все вроде бы утряслось… Только старое династическое соперничество, возможно, было перенесено на религиозную почву… Кто-то в Пскове мог считать, что деревянная икона Николы Можайского напомнит им больше о царевиче Дмитрии, у которого отец и бабка – прямые потомки Можайских князей через княгиню Анастасию Можайскую, жену Великого князя Тверского Бориса Александровича… К тому же псковитяне знали, что епископ Макарий Новгородский до этого три года отслужил игуменом Лужецкого Можайского монастыря, – вот, и его захотели прощупать в сомнениях насчет «болвана» Николы, напоминающего об опальном царевиче Дмитрии… Вот и все псковское смятение сошло на нет после веского решения Макария взять под защиту неканоническую икону Николы Можайского… А в Новгороде давно – уже несколько веков до псковских споров-раздоров – почитали Николу Можайского, в честь него церкви славили и былины создавали… Возникшие в Новгороде былины и сказы о Николе Можайском сразу после Крещения Руси по всей земле распространились… Вспомни, как я сказывала тебе былину о новгородском купце Садко…

– Помню матушка, помню… Как заснул во время мира шумного с плясками подводными у царя морского купец новгородский Садко, а к нему во сне явился святитель Николай и повелел прекратить пир, ибо буря от него корабли топит и жизни людские уносит… Это я помню…

– А позабыл, Иван, что за погубленные человеческие жизни на море во время пира царя морского в честь купца святитель Николай дал Садко наказ строгий – построить в Новгороде собор Николе Можайскому… Садко, пообещав святителю Николаю, так и сделал: «Садко Божий храм соорудил во имя Миколы Можайского, кресты, маковцы золотом золотил…»

– Я-то, матушка думал раньше, что все церкви, которые и Садко, и другие купцы воздвигали, святителя Николая Мирликийского славили… Теперь у меня есть представление и о иконе святого чудотворца в ипостаси Николы Можайского… Правильно ты меня, матушка, всегда наставляла: век живи – век учись! Теперь я по иному перечитаю былины о богатыре Илье Муромце, тоже связанные с иконой Николы Можайского… Я же помню, как ты нам их читала, только теперь заново все перечитаю, когда глаза на Николу Чудотворца в ипостаси Можайского заново открылись…

– Ах, ты чудо мое, ласковое и нежное, умница моя… – великая княгиня обняла сына и вздохнула. – Конечно, для тебя старалась, рассказывая… А о Николе Можайском подробно не говорила, когда в Можайск на молебны ездили – думала, еще маленький, вот подрастет… А теперь вижу, не по дням, а по часам взрослеет и умнеет мой сынок ненаглядный, кровинушка моя, сиротинушка… Скоро станешь большим и сильным, как Илья Муромец – и любому соловья-разбойника в полон возьмешь, а если надо, то и голову открутишь, когда тот люд честной на дорогах грабить будет, против воли государевой идти… Верно?..

– Верно, матушка… Я буду стараться править так, чтобы честным людям весело жилось, а разбойникам худо на Руси…

– Илья-Муромец недаром сиднем тридцать три года сиднем на печи сидел в Муроме, силы накапливал для подвигов… Когда силы накопил, то слез с печи, поехал в Киев на службу богатырскую к великому князю Владимиру Святому – Красное Солнышко… В Киев-то ему надо было ехать через перекрестье двух главных стратегических дорог близ Можайска… Когда-то по древнему преданью через это перекрестье по дороге с юга на север – из Киева в Новгород – с апостольской проповедью прошел ученик Христа, святой Андрей Первозванный… А ко времени великого князя Владимира и богатыря Илью Муромца заросла эта дорога непроходимыми чащами, стала непроезжей для купцов, и в кустах прятались разбойники, что свистели по-соловьиному… Вот и расчистил от кустов и разбойников дорогу Илья Муромца, к тому же главного свистуна Соловья-разбойника полонил…. Может, не стал брать на душу грех убийства богатырь, откупился от него золотой добычей былинный Соловей-разбойник – кто знает?

– А что дальше случилось с золотой и жемчужной добычей Соловья-разбойника, которую взял у него Илья Муромец? Ты ведь не все мне досказала тогда, матушка… Конюший Овчина прервал твой рассказ на самом интересном месте… Принес донесение срочное из Тавриды от хана – и ты опечалилась… Уже не до былин стало, не до подвигов богатырских лихого Ильи Муромца… И что же потом случилось с Ильей в Киеве?

– А вот что случилось, сынок… Победив и полонив Соловья-разбойника, взял у того богатырь «казну золотую несчетную», добытую трудом неправедным, разбоем и душегубством. Насыпал три полные миасы жемчуга, золота и серебра и повез в Стольный Киев князя Владимира. И на радость православного люда решил в древней столице Руси возвести три церкви, причем одну возвел в честь Николы Можайского – доброго гения перекрестья стратегических русских дорог… Вот как об этом подвиге богатыря в те достославные времена поется в старинной русской былине: «Приезжает да Илья Муромец в Киев-град, и хочет строить здесь три церкви соборные: первую церковь Спасу Свет Милостивому, другую церковь Николе Можайскому, а третью церковь Георгию Храброму…»

– А Можайск, через который прошел Илья Муромец, стоял прямо на перекрестье двух дорог, матушка?

– Тогда поселенье у перекрестья торговых стратегических дорог, с севера на юг, и с запада на восток называлось по другому… Кто-то называл это место Голяд по месту обитания племени голядь, кто Гелоном, сожженном Дарием… Возможно, языческое божество Меченосца – Защитника Града гелоны-голяди перенесли из Глинска в Можайские земли… Есть темные древние предания, что племя гелонов есть ни что иное как литовское племя голядь… – Великая княгиня улыбнулась. – Совсем мать сына-государя запутала темными русскими и литовскими преданиями… Как не запутать, когда до сих пор до конца не ясно: как это деревянный Никола Можайский, о котором знали еще в Киеве при Владимире Святом во времена Крещения Руси и Новгороде времен купца Садко, оказался святыней города Можайска, название которого появилось в летописях во времена Смоленского князя Федора и первого Московского князя Даниила…

Они снова надолго замолчали. Иван был поражен: умная образованная матушка честно призналась юному сыну-государю, что не знает многого о Можайске и его главной святыне – а ему-то казалось, знает все лучше всех на свете. Иван боялся к тому же потревожить матушку, которая вздремнула в дальней зимней дороге. А как хотелось ему продолжить такой интересный разговор…

Только незадолго до въезда в Можайск матушка открыла глаза и с улыбкой заметила:

– Чувствую по твоим блестящим умоляющим глазам, что ты, Иван, весь извелся в ожидании ответов на свои вопросы о деревянном Николе Можайском… Не правда ли, сынок?..

– Как всегда, ты права матушка… – с тихой улыбкой на губах признался Иван-государь.

– Ну, чего же ты смутился – спрашивай!..

– У меня сложилось, матушка, странное впечатление, что на деревянного Николу имеют одинаковые права и литвины, и русские… А тут еще тайна из тайн о его корнях из времен сожжения Гелона Дарием… Гелоны-голяди создали Защитника-Меченосца своего града и перенесли его из мест своего обитания, в конце концов, в Можайские земли… Может быть и была в Глинске деревянная крепость со рвами, да только деревянная статуя Меченосца с защищаемым градом, если и была там когда-то, то все равно оказалась в Можае… Можай через эту деревянную святыню оказался значительно более Священным градом, чем тот же Глинск и другие города… Где-то в твоих давних рассказах промелькнуло, что святыню Николы Можайского литовские князья и воины неоднократно похищали из Можайска – то ли в Глинск, то ли куда-то еще западнее… Вот я, матушка и просил бы тебя, хотя бы коротко рассказать об этом…

– Должна огорчить тебя, сынок… Это совсем темные предания нашего рода Глинских времен ордынского мурзы Лексада и его сыновей-князей, которые служили великому князю Литвы Витовту… По преданиям, во время захвата татарскими войсками хана Едигея Можайска деревянного Николы в Никольской церкви уже не было… Впрочем, татарские воины почитали эту святыню и боялись Николы Меченосца, они никогда бы не подняли на него руку для святотатства… Говорят, что Едигей спалил тогда Можайск после своего набега только потому, что город лишился своего Небесного защитника, о котором он был наслышан…

– А почему же не было в Можайске деревянного Николы Меченосца? – спросил Иван с горящими от любопытства глазами.

– А потому, что литвины по приказу великого князя Витовта украли Николу Меченосца из Никольской церкви в Можайске…

– Украли Николу?.. – глаза Ивана округлились от ужаса. – И Никола Чудотворец не сбежал от воров?..

– В конце концов, все же сбежал, когда помог Литве одно большое дело сделать – выиграть Грюнвальдскую битву с немецким Тевтонским орденом… Для того и прихватили Николу Меченосца на решающую битву воины Витовта, чтобы одолеть магистра ордена Юнгингена… Слух ведь по всей земле прошел – когда-то Никола Можайский «угрел» в видении великого князя Дмитрия Донского перед походом на хана Мамая, переел самой Куликовской битвой… Вот, видишь, сынок, Никола Можайский вмешался в бой двух твоих прапрадедов и взял сторону московского предка твоего… Так и Витовту в союзе с двоюродным братом Ягелло помог Никола Можайский одолеть немцев в битве под Грюнвальдом…

– На чьей же стороне выступает Никола Можайский, раз он такой всесильный, когда дается в руки, а когда сбегает, как его не удерживай? Иногда мне кажется, матушка, что не князья Николу Можайского выбирают, а он – князей… Чью сторону возьмет – того и победа…

– Может, ты и прав, сынок… А из темных преданий времен нашего с тобой предка татарского мурзы Лексада и его сыновей, литовских князей, помогавших Витовту, похитить деревянного Николу из Можайска, до меня дошло только то, что после победы в Грюнвальдской битве икону Николы Можайского с почестями неслыханными провезли по всей Литве…. Какое-то время она стояла даже у нас в Глинске, предполагаемом месте сожженного царем Дарием древнего Гелона… А потом Николу тайно или явно – никто уже толком объяснить не мог – возвратили коим-то образом в Можайск… Вот и возникло новое продолжение старинной легенды: сбежал Никола от Витовта в свой родной Можай… В тот самый град Николин, куда мы с тобой едем… Считай уже приехали…

– Сколько же раз Николу похищали из Можайска, матушка?..

– Спроси чего-нибудь попроще, сынок…

– Значит, святыня Николы Можайского так дорога литвинам и даже полякам, что ее могут снова выкрасть из Можайска?

– Конечно, могут… Только, ты прав, Никола Меченосец сам выбирает князей и государей, которым он собирается помочь в их деле… Только многих князей и государей он готов наказать, а то и сжить со свету…

– Такой вот у нас с тобой, матушка Никола Чудотворец… Не поймешь толком – когда и кому поможет, а когда и кого к ногтю… – сказал с грустной улыбкой Иван-государь, въезжая в город.

Иван все же еще верил, что Никола Меченосец поможет матушке одолеть одолевшие ее тайные болезни, а несчастному братцу Юрию обрести дар слуха, речи и памяти. Но где-то подспудно в его душу, сознание закрадывалось то, в чем он боялся признаться даже себе. «Все хотят проявления для себя благодеяний и чудес от Николы Чудотворец – а о таких многочисленных мистических чудесах и избавлениях от болезней говорится всюду и везде, не только в Можайске… Только странным образом деревянный Никола из тысяч и тысяч к нему припадающих с молитвенными просьбами сам выбирает – кому и когда помочь… Не терпит давления ни духовных, ни мирских, тем более… Дает и отбирает благодать страждущим, как дается в руки врагам своим и сбегает запросто тот»

Ивану понравилось и на государевом дворе, отстроенным в Можайске его отцом Василием, и в Лужецком монастыре в окрестностях города, куда матушка свозила их с братом. Морозный ядреный воздух, красота равнинной русской природы действовали на него вдохновляющее – никогда до этого зимнего паломничества не билось так гулко и восторженно юное сердце, никогда он с таким упоением не смотрел вокруг на заснеженные леса и поля и разбросанные вокруг церквушки и монастыри.

«А ведь многовато их для такого небольшого городка… – И тут же мысль Ивана, опершись на неведомую в сознании интуитивную опору, сделала неожиданный поворот, и от этого оборота сладко защемило в сердце. – …А будет еще больше церквей и монастырей в этом поистине Священном городе… Как я раньше не догадался, когда дважды приезжал сюда «приложиться к Николе»… Ах, да… Я ведь был тогда совсем маленьким… Настолько крохотным и неразвитым для серьезных мыслей, что матушка не досаждала меня докучливыми, как ей тогда казалось, историями про сожженный Гелон, про ее родовой городок Глинск, про Можайск с ее древнейшей святыней – деревянным Николой… А ныне я к нему приду по особому, с желанием не только приложиться к святыне и просить невесть чего, а припасть к истокам древней тайны…»

Иван отвлекся от мыслей, глубже вдохнул морозного свежего воздуха и остановился взглядом на странной картине. Придворный кучер Филипп на повороте нагнулся на правую сторону и, поддергивая напряженной вожжой, принимается стегать поскользнувшуюся пристяжную лошадку по ногам и по хвосту, чтобы прировнять ее к кореннику и чтобы удержать сани от заноса. Почему-то Ивану так захотелось, чтобы именно здесь на повороте у Лужецкого монастыря занесло, развернуло бы сани, и они опрокинули бы седоков в чистые снежные сугробы… Как хорошо бы упасть лицом в этот чудесный снег… Ему-то, Ивану, хорошо – на радость и звонкий смех!.. А каково упасть в снег лицом закутанной в платок больной матушке?.. И что-то больно кольнуло Ивана в сердце – не подумал о самом ближнем и дорогом человеке, в желании опрокинуться в снег вместе с санями…

Но, слава Богу, кучеру удалось удержать на повороте сани. Маневр удался, тройка замедлила ход. Иван решил воспользоваться счастливой минутой и попросил у Филиппа вожжи поправить.

– Кому, как не государю дано править… Сначала лошадьми… Потом подданными своими, всем русским народом… – Улыбнулся красномордый Филипп, передавая Ивану сначала одну вожжу, потом другую, наконец, поочередно все шесть вожжей. – Ай, да государь юный…

– А кнут, Филипп… – Иван возвысил голос, попробуй такому отказать – ни за что.

– Да какой же государь без кнута будет править своим народом… – Серьезно, стирая с лица улыбку, говорит Филипп. – Без кнута, знамо дело, даже лошади занесут, черт знает куда. – Он передает кнут в руки розовощекого счастливого Ивана и усмехается неведомо чему и кому. – Кнут и лошадь понимает, не то что человек… Только человеку кнут нужен больше лошади…

Иван счастлив безмерно, наконец-то, он на этой древнейшей русской земле гелонов и Будинов правит… Наконец-то, вожжи и кнут в его руках… Он немного подражает Филиппу, но только немножко, у государя своя хватка, и свой ход саней и мыслей в голове…

А мысли веселые и снежные на хорошем плавном ходу саней бушуют в юной государевой головушке:

«…Наверняка, гелоны, превратившиеся в этих русских лесистых и болотистых землях в летописных голядей, являются и строителями Можайска – деревянного города с деревянными храмами и скульптурами… И творцами легендарного Николы Можайского – с мечом и градом в руках… Может, и была в матушкином Глинске крепость с длиной каждой стены в тридцать стадий, только почему бы не быть такой крепости в этой древней земле искони… Неизвестно, какой город деревянный сожгли персы Дария – в Глинске или Можайске, который вполне мог называться тогда Гелоном, а после Голядом по названию племени гелонов – голдяди… Если даже Глинск – это Гелон, то единственную деревянную святыню Меченосца, Охранителя града там не сохранили, а перенесли в эти земли… Вполне может быть, после сожжения Гелона персами его главную святыню времена Защитника града Меченосца, деревянную скульптуру гелоны-голяди перенесли в Можайские земли… А потом, когда до этих земель дошли первые христианские проповедники, возможно сам святитель Андрей Первозванный, благодаря христианской проповеди святыню обрядили в святительские одежды Николая Мирликийского… И возникла чудотворная икона Николы Можайского с древними корнями – от гелонов-голядей…»

Такие или мысли проносились в голове юного кучера-государя Ивана, упоенного управлением запряженной русской тройки?.. Кто знает, что придумается, на плавном санном ходу в древнейших землях, что искони?.. Недаром, где-то сбоку промелькнуло местечко Исконна… Только лет снежных саней по благословенной священной древнерусской земле и обжигающая тайна этих мест с появлением деревянного Николы Меченосца, тайна, которой бредил юный государь денно и нощно после рассказов матери, породили еще тогда у Ивана мысль о «Священном городе русских»…

Он еще не думал о том, как, каким образом превратится Можайск, куда он в третий раз в жизни приехал с матушкой на молебен к деревянному Николе Меченосцу, превратится в Священный город русских… Но что-то его подвигало к этому… А окончательно подвигнуть государя будет дано – недаром! – преподобному Макарию, который вышел из этих мест, служа здесь в Лужках игуменом, молился за его рождение…

И подумал счастливый Иван на хорошем санном ходу: «Глядишь, когда-нибудь мы вместе со святым отцом Макарием окажемся причастны к рождению на этой земле Священного города Русских со святыней чудотворной Николы Можайского в центре народного паломничества и почитания, что искони здесь, со времен сожженного Гелона… И будет у исторического преемника Гелона сожженного, Священного града Николы Можайского потрясающий расцвет, и неслыханное доселе количество монастырей и церквей… И будет народная слава по всей русской земле почитания святыни православной, превратившейся из деревянного языческого божества в деревянных храмовых святилищах гелонов по мере утверждения христианства в святыню всех православных Николы Можайского Чудотворца…»

16. Литургия у Николы Можайского

Иван уже вкусил в Москве торжество и таинство церковной литургии – главнейшего из богослужений, выражающего главные идеи христианского миросозерцания и главные цели христианской церкви и установленной самим Иисусом Христом на Тайной вечере. Но он осознавал, что он многого недопонимает в этом торжественном действе. К кому же обратиться с вопросами и советами, как не к матушке. Уже на ночь глядя, на Можайском государевом дворе, перед завтрашним утренним молебном у деревянной иконы Николы Чудотворца, он упросил матушку разъяснить ему божественную суть литургии и молебнов.

Матушка была бледна и слаба, но отказать просьбе сына, ссылаясь на нездоровье, не решилась. Юрия уже уложили спать, и они неспешно беседовали вдвоем.

– Ты быстро взрослеешь, мой мальчик… – нежно сказала Елена. – Скоро станешь совсем большим. Только став взрослым, сильным и уверенным государем, не гони прочь от своей души любознательность… Да и не напускай на себя, как некоторые князья-умники вид надменного, кичащегося умом и память всезнайки…

– Но я еще так мало знаю, матушка… – жалостливо проговорил Иван. – Так хочу знать больше… Куда мне до всезнайки…

– Великие князья мастаки поучать, а учиться им времени нет в государственных хлопотах… Не будь, таким всезнайкой, нахватавшимся вершков, да не знающим корешков истории, Христианства, точных наук…

В тот памятный вечер от матери, великолепно знавшей греческий язык, Иван с удивлением узнал, что слово «литургия» переводится как «общее дело». Опережая вопросы сына – чье, с кем, зачем это «общее дело»? – мать вспомнила, что уже из первого послания к коринфянам видно, что при первых учениках Христа, апостолах, литургия соединялась с «вечерями любви», или по-гречески – «Агапами».

– Все христианство зиждется на любви…. Пронизано любовью к ближним… – постаралась улыбнуться Елена, борясь с нездоровьем, тайными дурными предчувствиями. – Не будь вечной и страстной любви Христа к людям, даже к тем, которые распинали его, никогда бы его учение не тронуло души верующих после распятия и вознесения на небо…

– Как красиво звучит на русском языке: «вечери любви», гораздо благозвучней, чем на греческом – Агапы…

– В первые времена христианства… – продолжила ровным спокойным голосом Елена. – …Великое таинство евхаристии совершалось не во время дневного богослужения, а отдельно и – в подражание Тайной вечере Иисуса Христа – вечером и соединялась с общею вечерею-ужином. Собрания первых христиан представляли двоякое общение, с Господом и братское друг с другом, и назывались они вечеря Господня и вечеря любви. По преданиям, каждый из участников вечери любви приносил с собой еду. С увеличением количества участвующих в вечере любви стали случаться беспорядки, о которых с сожалением сказал апостол Павел…

Елена по случаю нездоровья была не в состоянии припомнить, как по поводу беспорядков на вечерях высказался апостол Павел. Но любопытный Иван настоял на том, чтобы найти первоисточник.

– Ведь такие беспорядки могут случаться и в наши дни… У того же Николы Можайского завтра или после… Какие же были советы апостола, чтобы разумно устраивать благостные вечери любви?

К счастью в Елениной палате государевого дворца еще со времен великого князя Василия была собрана внушительная полка богословской литературы. И великая княгиня без труд нашла нужную книгу «Послания к Коринфянам» и нужное место в ней, для того, чтобы удовлетворить любознательность юного государя.

– …Вот, слушай, сынок, слова апостола Павла. – Елена открыла требуемую страницу и прочитала негромко, но с выражением на древнеславянском языке: «Сходящымся убо вам вкупе, несть Господскую вечерю ясти: кииждо бо свою вечерю предваряеть во снедение, и ов убо алчет, ов же упивается. Егда бо домов не неимата во еже ясти и пити; или о церкви Божией нерадите, и срамляете неимущыя; что вам реку; похвалю ли вы о сем, не похвалю…». Все понял, сынок?..

Иван кивнул головой и грустно произнёс:

– Понял, матушка… Таинство всегда тайна для мозга, оно для души не тайна…

– Вот оттого с тех пор церковь отделила от вечерей любви отправление таинства евхаристии… – Елена мягко улыбнулась. – Только Римское государство долго не признавало христианство… Тебе как будущему царю Третьего Рима надобно помнить об этом. Кому, как не тебе, нужно в памяти держать важнейший исторический момент признания Римом христианства в качестве государственной религии… Так вот, когда государство признало христианство и богослужение открыто стало отправляться в церквях, вечери любви утратили свое значение и даже воспрещались поместными соборами в четвертом веке. Но еще долго и после воспрещения сохранялись у христиан общие трапезы в дни чествования памяти мучеников, а впоследствии и при погребении родственников… Отсюда и русские поминки… – Елена тяжко вздохнула и спросила изменившимся голосом. В глазах и словах ее были слезы. – Ты был тогда совсем маленьким Иван, но тебя выносили на поминки по государю Василию, отцу твоему… Помнишь?..

– Помню, матушка…

– Тебе, сынок, наверное, будет интересно узнать, о связи поминок по усопшему с верованием в тайную силу святителя Николая Чудотворца… Ему, единственному Угоднику Божьему отводится не только роль святого Защитника и Спасителя смертных – купцов, землепашцев, воинов и моряков – но и роль Святого Проводника при переводе праведников в рай небесный… Потому в руки усопшему часто дают или иконку святого Николая, или его молитву-записочку, чтобы усопшего, чтящего при жизни Господа и святого Николая, приняли на том свете и определили в царство небесное по праведности… Часто Николай Угодник даже изображается привратником Царства Небесного, один или вместе с апостолом Петром… Поэтому Никола Можайский и охраняет этот Град Небесный мечом… Видишь, сынок, какие светлые образы навевает святой Никола, Защитник Града земного и Небесного… Один из них земной, считай – Гелон, Можай, вся Русь святая, а другой – Град Господа, Царство Его…

– Что бы я делал без тебя, матушка… – Иван обнял мать и трогательно расцеловал. – Моя голубушка, сказительница дорогая… Столько ты знаешь, столько уже рассказала… Вовек не забуду…

– Только чует мое сердце… – Елена отерла слезы умиления от порыва сына. – Спешить мне надо со своими рассказами… Неровен час… Как бы… – Она не хотела пугать сына, предрекая сыну детскую судьбу круглого сироты и резко оборвала такие слезливые речи.

– Ну, что ты, матушка, голубушка моя… Не надо…

– Ладно… – Елена постаралась зять себя в руки и нарочито сухим бесстрастным голосом продолжила рассказ о божественной сути литургии и молебна. – … О содержании литургии апостольских времен известно лишь то, что в состав ее входили чтение Ветхого Завета, пение псалмов, священных песней ветхозаветных и песнопений собственно христианских, поучения и молитвы. Причем порядок литургии определялся усмотрением предстоятеля, который возносил молитвы и благодарение… А теперь о молебне, или о молении Господу Богу, или Богородице, или святому Николе Можайскому Чудотворцу… Это тайное просительное или благодарственное действо, в которое каждый верующий вкладывает всю свою душу… Ибо без веры ни одна из твоих молитв тому же деревянному Николе Можайскому никогда не исполнится – знай это сынок… Ты уже много знаешь о деревянном Николе, но это только крохотка истинного знания о нем… Ведь Град земной и Небесный, и веру, и храм души верующего дано спасать и защищать воинственному Николе Меченосцу и Чудотворцу… Именно сейчас тебе так важно обрести для своего царства Третьего Рима своего Спасителя и Защитника помимо Господа и Богородицы… С тем и иди завтра на первый в твоей жизни молебен, к которому ты подготовлен…

– Ты считаешь, матушка, что я подготовлен?

– Для своего возраста, сынок, да… – успокоила взволнованного Ивана Елена… – Много еще в твоей жизни будет торжественных молебнов, царь-государь Третьего Рима… К примеру, царские молебны, совершаемые во дни рождения, тезоименитства, восшествия на престол и коронования Государя и Государыни Императрицы, в дни рождений и тезоименитств наследника престола и других Высочайших особ… Молебны в священные дни храмовых праздников, в дни великих государственных событий и побед над врагами Третьего Рима… Впрочем, верь, сынок и в тайную священную силу молебнов в годины государственных бедствий – нашествия врагов-иноплеменников, эпидемий, неурожая, стихийных бедствий, не дай Бог…

– Не дай Бог, матушка…

Знатные литургия и молебен проходили 24 января 1538 года в Можайском Никольском соборе у деревянной иконы Николы. Именно об этом дне последнего года жизни Елены Глинской, когда она сильно болела и часто ездила на богомолье в монастыри, написано в старинной древнерусской летописи, вошедшей в Никоновский список. Что великая княгиня Елена Васильевна вместе с восьмилетним великим князем Иваном Васильевичем и его братом, четырехлетним князем Юрием Васильевичем приехали в Можайск «помолиться образу святаго и великого чудотворца Николы, слушав молебна и божественна литургиа и знаменався у Святого образа».

…Хор митрополичий на левом клиросе и можайских прихожан – на правом попеременно оглашали золотые своды Никольского собора слаженным певучим сладкогласием… С легким шипением и потрескиванием огоньки толстых праздничных свечей озаряли торжественные бородатые лица московских бояр и воевод, можайских купцов и посадников. Служил сам митрополит Даниил, походивший внешне на страстотерпца-великомученика. Был он, как всегда, по такому торжественному случаю, заранее обкурен серой, чтобы не отвлекать молящихся своим черезчур розовощеким видом. Плотный с жирными плечами Даниил своими живыми блестящими глазами буквально пронизывал прислуживавших ему дюжину дьяконов, звякающих тяжелыми кадилами – упаси Господь сделать не так и не то, не в унисон первостатейному державному чину…

В клубах терпкого ладана плыл бледнолицый великомученик-митрополит, словно сошедший иконной доски древнего письма, по обе стороны, как мелкие лодчонки за крупным кораблем, подгребали длиннобородые архиереи с поджатыми губами. Зычными возгласами дьяконов наполнялись своды Никольского собора, призывая к ликованию души православных на торжественной литургии и молении Николе Можайскому Чудотворцу…

На царском месте Никольского собора стояли мать и сын, государыня и государь с одухотворенными лицами от несуетных мыслей, полных благочестия… Неподалеку стоял, как пришибленный, маленький княжич Юрий с разлившейся по лицу сладкой блаженной улыбкой… В церкви его жалели больше, чем государыню…

Иван с восторгом и нежностью во все глаза глядел на деревянного Николу Можайского и вспоминал рассказы своей матушки о легендарном христианском святом. Как уже после своей кончины святой Николай сотворил множество чудес, сохранившихся в житийной литературе и народной памяти. Чудотворно спасал от потопления, освобождал из плена и темницы, даровал исцеление погибающим, болящим, недомогающим. Даже воскресил школяров, порубанных на части злым хозяином постоялого двора, где те случайно остановились на ночлег. Многих вытаскивал бедолаг из горькой нужды, прозябанья, нездоровья любимый народом Чудотворец Николай, «Бог русский Никола».

Иван молил изо всех сил святого Николая спасти любимую матушку от тяжкой болезни, чтобы обрела она драгоценное здоровье… Молил святого, чтобы спас он несчастного Юрия от тяжелого наследственного недуга… Откуда было знать юному государю Ивану, что в Никольском соборе его матушка молит Николу Можайского не о себе и да же не о несчастном Юрии, только о том, чтобы он спас от смерти и защитил в тяжелой жизни, насколько это возможно, сына-государя…

Может быть, Елена Глинская тогда в отличие от многих, благодаря тому, что в ее жилах текла татарская и литовская кровь, уже знала, что нельзя просить и, тем более, требовать от святого в ипостаси Николы Можайского всего и многого, чего ему выполнить не под силу… А вот об одном она молила всем своим материнским сердцем Николу Можайского – спасти ее сына от нависшей над ним смерти, спасти и защитить будущего царя Третьего Рима… В других монастырях и церквях Елена Глинская еще успеет помолиться и за несчастного Юрия, и за себя, а в древнем Можае, преемнике Гелона, Николине граде она молилась только за сына-государя у Николы Можайского Чудотворца…

Отходил молебен в Никольском соборе. Иван не отрывал глаз от деревянной иконы Николы Можайского, внимательно разглядывая на ней облачение епископского сана: хитон, ризу и омфор, но в воинствующем облике Николы больше всего привлекали меч и град, ведь своим небесным мечом святой защищал Отечество с его государем, веру православную. «Кого же защищать в православном Отечестве, как не его град веры, как не его государя православного?» – удивился своему маленькому открытию юный Иван-государь. И пылко возлюбил он отныне, как никто другой до этого из русских государей, образ Николы Можайского, проросшего таинственным образом из седой языческой древности сожженного Гелона, перелопатившего в обретенной христианской сути и символической ипостаси языческие корни. Недаром приглянувшаяся Ивану государственная ипостась Николы Меченосца, защитника веры, Отечества и царя, превратит скоро государя Грозного в творца Священного Николина города русских – Можайска, с великим множеством, под сотню, церквей и монастырей…

Иван на молебне в Никольском соборе живо сравнивал традиционный образ Николая Мирликийского, благословляющего и с Евангелием в руках, и образ Николы Можайского, держащего в правой руке обнаженный меч, а в левой – град Отечества, веры в виде октагона с зубцами. Ивана потрясала и вдохновляла необычная скульптурная иконография Николы Можайского, напоминающая ранние греческие статуи и, вместе с тем чудотворная символика и метафоричность: мечом святой охраняет град – Отечества, веры, царя…

Иван был уверен, что ни один мастер на земле не мог исполнить чудотворную икону так невероятно пластично и выразительно, чтобы голова святого глядела на молящегося то с пониманием, то с иронией, а то и с презрением и сарказмом, хотя при этом всегда в облике святого чувствуется нечто величественное, неземное, божественное… «Только такой «Русский Бог Никола», подумал в Никольском соборе Иван-государь. – Мог появиться на Руси святой на древней Земле Можайской, что искони, у перекрестья ее стратегических дорог…»

А еще он живо попытался представить подход к чудотворной иконе Николы Можайского паломников или даже врагов-неверных… Деревянная статуя Николы Можайского расположена в глубине церкви, причем она приподнята на тумбочку, возвышаясь над подходящими к ней людьми. При подходе не видно рук Николы, которые скрыты в полумраке церкви завесами темного церковного балдахина.

И только когда подходят вплотную к деревянной статуе Николы, то в ужасе для себя видят занесенный над ними сверкающий разящий чудотворный меч Меченосца. Меч неожиданно напоминает о Небесном Мстителе. Мало ли кому Никола предлагает Небесную Защиту, но он способен и на Мщение своим разящим Небесным мечом. Мстительно врывается в судьбы малых и больших грешников и обрушивает меч кары, не щадя счастливых до этого жизней и судеб. Сложно оценить, что чувствуют подходящие к Николе, многие ведь искренно верят в свою безгрешность… А какие-то отпетые грешники и не особо задумываются на тему о Небесном Мщении, не слишком-то веря в чудодействие русской святыни, для кого то распространяющей Небесную Защиту, а кому-т о грозящей Небесным Мщением…

И вот входят великие или малые грешники, а то в изначальном грехе своем враги Отчизны Русской и православия, в «Дом Николы меченосца», идут к самой чудотворной иконе. Видят пока только ироничный лик святителя и ничего не подозревают. И вдруг – сверху на них вознесенный меч Небесного Мщения! И смертельная пауза, и страх в душе жалкой перед этим разящим мечом судьбы. Никола Можайский сверху всем своим гордым и грозным как бы говорил большим и малым грешникам:

– «На вас аз есмь с мечем!»

Наблюдательный Иван обратил внимание на спокойное бесстрашие матушки, прикладывающейся к деревянному Николе, и нервозный вид суетящегося митрополита Даниилом у ног Николы Можайского – сера сошла с его щек, а вытаращенные глаза на потной красной физиономии выражали страх и недостойное беспокойство, как будто великая княгиня подвела Даниила под меч на заклание…

Литургия, молебен отошли… Засуетились церковные служки и ярыжки из окружения великой княгини и митрополита. Заколебались хоругви, иконы и крест, поднятые на руках – в ожидании новой кульминации, крестного хода…

Иван еще ни разу – осознанно – не участвовал в торжественном церковном шествии с иконами, хоругвями и другими святынями храма, с большим крестом впереди, и сердце его бешено застучало – вот он первый в его жизни крестный ход – здесь и сейчас в «его Можайске»! Он понял, что это не простой, а чрезвычайный крестный ход – в честь их с матушкой!..

Как-то само собой в приготовлениях к крестному ходу в голове Ивана возникли мысли именно здесь в Можайском перекрестье дорог: «О кресте, как весьма древнем орудии казни, употреблявшемся поначалу римлянами лишь по отношению к рабам… Когда пригвожденные к кресту рабы умирали от голода, если смерть не ускорялась кровотечением из прибитых рук и голеней… А после распятия пришедшего на землю Спасителя Крест согласно «христианскому нравственному богословию», преподанному мне матушкой означает уже нечто иное… Крест – это уже символ жизненных лишений, страданий, тяжелых обязанностей, мучительной борьбы нравственного долга с искушениями греха, все, что христианин обязан выносить мужественно и благодушно, не нарушая требований религии и внушений чистой совести…»

Иван почувствовал руку матушки на плече и ее тихий грустный голос:

– Милый мой, я знаю, о чем ты думаешь перед первым твоим осознанным крестным ходом – о смысле креста… Вообще, и в своей жизни… Как нести свой крест, как вынести его? Правильно?

– Правильно, матушка… – прошелестел одними губами Иван…

– Запомни, сынок, слова Иисуса Христа из Евангелия от Матфея: «Кто не возьмет креста своего, тот недостоин Меня»… – и прошептала тихо в ухо сыну мать Елена. – Не бойся ничего, не бойся Креста своего… Здесь у Можайского перекрестья я молилась перед Николой Чудотворцем только о твоем спасении, чтобы он распространил на тебя свою Небесную защиту… Я свой крест вынесла… Тебе его еще нести… Не бойся, креста своего, помни завет Сына Господа, Спасителя нашего…

– Я буду помнить, матушка… Я вынесу свой крест, не испугаюсь ноши тяжкой… – выдохнул Иван.

Он на выдохе почему-то встретился взглядом с митрополитом Даниилом, который поспешно отвел глаза. Сделал вид, что слушает местного настоятеля Никольского собора – как и кому нести в крестном ходу деревянную икону Николы Можайского на специальных носилках.

«Может, настоятель предложил митрополиту нести икону Николы, а тот из-за страха отказался? – подумал Иван, внимательно разглядывая лицо митрополита, со лба которого пот лился градом. – Так оно и есть – волнуется слишком, потеет. Суетится и боится под мечом стоять, грехи тяжкие за собой зная».

Иван снова почувствовал на своем плече руку матушки, подтолкнувшую его чуток к деревянной статуе, которую торжественно на носилках проносили мимо него, и без всяких внутренних колебаний обратился к настоятелю и митрополиту:

– Я тоже понесу икону Николы Можайского…

Подняв удивленные глаза, будто не от мира сего, красномордый потный митрополит Даниил выжидающе посмотрел на настоятеля Никольского собора – мол, как можно такое государям в столь юном возрасте?..

А настоятель, будто и ждал этого мгновения всю жизнь: с нежностью необычайной подвел государя Ивана к иконе Николе и возложил Иванову руку на рукоятку носилок.

– С Богом, государь Иван! – выдохнул торжественно настоятель. И уже тихонько на ушко Ивану-государю в напутствие. – Никола с нами, государь… Бог далеко, а наш Никола близко…

Крестный ход с Николой Можайским тронулся в путь…

17. Отравители

Письмо правительницы Елены калге Исламу с требованием убить изменника Бельского сослужил ей недобрую службу. Этого письма словно ждал в Тавриде опытный иудейский советник хана Саип-Гирея, злокозненный интриган Моисей. Он быстро настропалил крымского хана, что возник удобный случай свалить не только калгу Ислама, получив веские доказательства его измены его хану, но и устроить тонкую интригу против «злодейки» Елены, обрушив против нее все силы зла из ее боярского окружения и извне. Уже тогда возник план совместного похода на Москву объединенными силами крымского и турецкого войска, к которому должны были присоединиться мятежные казанцы, недовольные своим положением московского вассала.

Острием смертельной интриги против правительница Елены и ее сына-государя стал жаждавший мести беглый боярин Семен Бельский, которому было обещано, что с убийством его руками матери и сына престолом овладеет боярская партия Бельских. Еще со времени, когда Семен Бельский был взят в плен почетным пленником ногайским князем и его вытребовал себе крымский хан Саип-Гирей, в Тавриде замыслили страшное зло, натолкнувшись на мстительного тщеславного исполнителя.

Семен Бельский смекнул, что со смертью от долговременного яда правительницы Елены в Москве все кардинально изменится: сразу же будут выпущены на волю его старшие братья, бояре Иван и Дмитрий. А вместе с ними сразу же после смерти Елены будут выпущены дядя юного государя Андрей Старицкий с семейством и Андрей Шуйский – на радость боярской партии Шуйских, главной сопернице партии Бельских.

Давший боярину Семену долговременный ртутный яд советник хана Моисей, для передаче его в руки ближней боярыне правительницы, Елене Бельской-Челядниной, настаивал на «опробовании» яда как на самой правительнице, так и на государе Иване. Уже тогда Семен Бельский оказался косвенно посвящен в план иудеев и латинистов по уничтожению династического древа «последних Рюриковичей» от московской ветви Ивана Калиты и Дмитрия Донского. Только сообразил хитрый боярин Семен, что не выгодна смерть юного государя Ивана ни боярской партии Бельских, ни партии Шуйских, ни задвинутой конюшими Овчиной на задний план партии Захарьиных с их родичами.

Не стал упираться и сразу же проявлять неуживчивый характер «мстителя» Семен Федорович Бельский, принимая ртутный яд от Моисея «для матери и сына», сказал, что попробует через жену брата Дмитрия Федоровича, Елену Бельскую пристроить его по назначению, подмешивая в лекарства и напитки правительницы. Правда сразу заранее предупредил, что с длительным ртутным отравлением государя все обстоит гораздо сложнее. Его, как зеницу ока, бережет от всех невзгод и отравлений мамка государя Аграфена Челяднина. Подкупить или использовать втемную их свояченицу Аграфену вряд ли представляется возможным…

В какой-то момент, когда уже Елена Бельская-Челяднина стала «опробовать» ртутный яд на Елене Глинской от советника Моисея услышал впервые Семен Бельский о возможности использования в заговоре против матери-правительницы и сына-государя самого митрополита Даниила. Тогда-то боярину открылась одна тайна продвижения с помощью иудейской и латинской партий на митрополичий престол молодого красномордого Даниила, сразу же после смерти лидера партии стяжателей, игумена Иосифа Волоцкого и последовательной дискредитации митрополита-нестяжателя Варлаама, еще во времена правления Василия Ивановича. Вытаращил глаза изумленный Семен Бельский.

– Мы-то с братьями всегда считали, что с легкой руки супруга Василия, его фаворит митрополит Даниил, стал по наследству фаворитом правительницы Елены… А тут на тебе, представляется использовать фаворита-митрополита против матери государя…

Моисей зло усмехнулся и надменно поправил:

– Не только против матери, но и против сына…

– Ну, не будет же участвовать православный митрополит, пусть и болтающийся у вас на крючке, за свои старые-престарые грешки и вашу престольную помощь в отравлении государя с матерью…

– Под страхом разоблачения перед иосифлянами он пойдет на что угодно… – жестко отрезал Моисей.

Не стал разубеждать коварного, умного иудея боярин Бельский. Подумал: «Пусть тешит себя надеждами на счет того, что можно задействовать в заговоре против матери и государя фаворита-митрополита только потому, что тот за прошлые грехи у иудеев и латинистов на крючке подвешен… Авось, и партии Бельских митрополит-грешник службу сослужит в борьбе за престол… Только вот травить Ивана-государя для нашей партии нет никакого резону… Братья в темнице и ссылке, сторонники их в загоне… По смерти Ивана-государя бояре Василий и Иван Шуйские вытащат сразу же из заключения супругу умершего Андрея Старицкого Ефросинью с малым сыном Владимиром… Возведут на престол князя Владимира Старицкого и станут его главными опекунами… А партию Бельских – к ногтю… А что если попытаться использовать и митрополита на своей стороне, и иудейскую партию Моисея как против правительницы с государем, так и против Шуйских, когда время придет?..»

Зимой 1538 года, когда вся Москва только и говорила о тяжкой болезни сильно сдавшей в последнее время правительницы Елены, когда слухи о том докатились до Тавриды и Казани, боярина Бельского вызвали во дворец к хану Саип-Гирею. Хан в присутствии татарских и иудейских советников потребовал от Бельского устранения матери-правительницы и сына-государя, устройства на московском престоле новой династической смуты, чтобы в самое ближайшее время ударить по ослабленной раздорами Москве объединенными силами Тавриды, Турции и Казани.

– И тебе найдется место, князь Семен, место полководца во главе неукротимой татаро-турецкой лавины… – заключил хан. – Только сейчас тебе, князь надо отличиться на тайном поприще… Слыхал… – Саип-Гирей перевел взгляд на иудея Моисей. – правительница Елена уже при смерти… Значит, ты и в тайных делах мастак…

– Заплечных дел мастер на все горазд… – похвалил Семена Моисей и одобрительно, с нескрываемым восхищением поглядел на боярина. – Все порывался отравить конюшего Овчину, только мы его вовремя остановили… После смерти правительницы, конюшего буквально на следующий день сомнут Шуйские и другие боярские партии…

– Гораздо важнее, что сразу же возвратят из ссылки и заточения моих братьев… – угрюмо промолвил Семен…

– Месть – святое дело… – Похвалил Бельского хан. – Правительница Елена с ближними боярами повелела Исламу убить тебя…

– И этим подставила себя… Обрекла на погибель и Ислама… – иудей выразительно глянул на хана. – …И себя, разумеется… Только теперь надо ускорить смуту на московском престоле… Ты меня понимаешь… Дни Елены сочтены… Только дни могут превратиться в месяцы и даже годы…

– Годы? – спросил, сморщившись и поперхнувшись от неожиданности, хан. – Через год, полтора мы должны уже ударить по Москве… Все уже давным-давно готово… Какие могут быть там месяцы и годы?..

– Яд-то медленный… – хмуро пояснил иудей. – Где он ускоряет необратимое приближение смерти, а где-то тайная болезнь замедляет свой ход… И то необратимость смерти зависит от регулярного отравления маленькими дозами яда правительницы Елены…

– Мы все делаем, как договорились в самом начале… – попытался оправдаться Семен.

– Знать, не все… – зло с оттяжкой хлестнул по глазам боярина хан. Его собственные узкие, масляные глазки налились кровью.

Нависла зловещая тишина. Бельский знал, как крут и страшен в гневе хан и не стал перечить ему, тем более, в присутствии его тайного советника Моисея, заварившего всю кашу и с убийством калги Ислама руками ногайского князя, и пленением опального боярина, и постановкой вызволенного из плена боярина на тропу праведного и беспощадного мщения…

Моисей и попытался несколько разрядить обстановку, промолвив бесстрастным металлическим голосом.

– Только теперь пора необратимость смерти Елены Глинской ускорить и…

– Правильно мыслишь, Моисей… – откликнулся хан.

Тот передернул плечами, недовольный тем, что его перебили в самый интересный и интригующий момент, и так же бесстрастно продолжил:

– …И одновременно покончить с ее малолетним сыном-государем…

Хан удовлетворенно зажмурил масляные глазки, и, давая понять, что разговор закончен и детали их зловещего плана ему не интересны, а важен только результат снисходительно бросил заговорщикам:

– Держите меня в курсе ваших тайных дел…

– Хорошо, хан… – подобострастно кивнул головой старец-иудей. – Мы сейчас все с князем Семеном подробно обсудим… Все детали скорейшего устранения великой княгини Елены и ее сына…

– Помните одно… – буркнул удовлетворенный хан со смеженными короткими веками. – До нашего выступления на Москву осталось мало времени… Год, от силы полтора-два года… Надо, как следует подготовиться… Не спеша… Как русские шутят зло – поспешность нужна только при ловле блох… А у меня – не ловля блох намечается, а целый крестовый поход… Только раньше латинские воины его устраивали, а теперь мы воспользуемся подсказкой латинистов, чтобы ударить по православным христианам, по их столице…

Когда Бельский и Моисей остались одни, Семен с ненавидящими глазами спросил иудея:

– Ты мне хочешь дать мгновенный яд?..

– Конечно… – зловеще откликнулся старец Моисей. – Ты все верно оцениваешь… Только здесь уже посредники в передаче яда твоей свояченице Елене излишни. Ты сам лично распорядишься мышьяком по собственному усмотрению на месте – как душе твоей угодно…

– Могу я воспользоваться услугами и помощью митрополита Даниила? – жестко спросил Семен.

Иудей ответил не сразу. Долго жевал губами и не отрывал глаз от своих морщинистых пергаментных рук. Наконец, он прокашлял горло, недовольно поморщился и сказал:

– Только в крайнем случае…

– Только в крайнем?.. – переспросил Бельский.

– Да, только в крайнем случае… – повторил Моисей. – Он ничего не должен знать о замысле отравления Ивана-государя… Я с тобой передам ему записку, в которой будет сказано, что он должен содействовать тебе, как представителю партии Бельских, в борьбе с Шуйскими и в освобождении братьев твоих… Ты меня понял, или у тебя есть какие возражения?

– Понял… – глухо и коротко промолвил боярин.

– Тогда завтра отправляйся в Москву… Тебе будут переданы имена и места проживания наших людей в Москве и других городах, на помощь и содействие которых ты можешь рассчитывать…

– Вряд ли это иосифляне… – пошутил боярин.

Моисей не поддержал шутки:

– Наши люди есть и среди иосифлян и нестяжателей тоже.

– Но, в основном, среди не разгромленных еретиков?..

– Среди жидовствующих, ты имел ввиду еретиков? – Моисей усмехнулся ледяной улыбкой, от созерцания которой у боярина пробежали по спине зябкие мурашки. – Так, Семен?

– Ты меня правильно понял, Моисей…

Тот с той же ледяной улыбкой и злыми-презлыми глазами спокойно наставил боярина:

– Для уничтожения последних Рюриковичей на московском престоле будут задействованы не только еретики жидовствующие и латинисты… Боярские партии сами, своими собственными руками их уничтожат – к радости латинской и иудейской партии в Европе… И твоей миссии отводится главная роль…

– Рад за оказанное доверие… – прошелестел одними губами Семен Бельский и зло подумал: «Благодарствую, мудрый и всезнающий иудей, за главную роль записного отравителя… Только посмотрим кто кого переиграет… Боярская партия Бельских восстанет, как сфинкс из пепла… В уничтожении Елены Глинской Шуйские нам союзники… Только ведь они сразу попытаются потянуть одеяло власти на себя… И Бельских попытаются к ногтю прижать – а тут как нельзя вовремя слухи о нашествии турков с крымчаками на Москву… Само нашествие – и я во главе этого войска… Принижаешь мою роль жалкого отравителя, иудей, ой, как принижаешь… Такого шанса у Бельских придвинуться к престолу, занять престол московский еще никогда не было… И не будет, вообще… Ну, что ж, в Москву – травить, так травить, причем ускоренно… С Богом, отравитель Семен Бельский…»

Моисей устремил свой взгляд на боярина и с отвращением подумал про себя: «Такая роль, о которой ты и не догадываешься… Ведь тебе вслед за уничтожением Елены Глинской и, возможно, ее сына Ивана, захочется помочь своей партии Бельских и уничтожить кое-кого из Шуйских… Пусть… Все это работает на вытравливания древнерусского рода Рюриковичей и подталкиванию к престолу разных боярских отщепенцев и откровенных самозванцев… Только не быстрое это дело… Правильно хан заметил – поспешность в таком деле чревата, поспешность нужна только при ловле блох… Рюриковичи – не блохи… Но будут все уничтожены для нового мирового порядка… И скорая смерть Елены Глинской и ее сына Ивана, сейчас или в отдаленном будущем – только вехи в исполнении грандиозного плана по низведению последних Рюриковичей… Жертвенная иудейская и татарская кровь предков хана Мамая и мурзы Лексада их потомков – Елены Глинской и Ивана-государя – прольется вовремя… Как обрадуются латинисты, когда отравитель Семен Бельский поведет турков и крымчаков на Москву… Римский папа спит и видит столкнуть лбами Москву и Турцию… Хан свой скорый поход ошибочно назвал крестовым… О настоящем крестовом походе христиан против Турции печется папа… Только жертвовать везде придется православными русскими… Ну, что ж, для новых мировых порядков с иудейскими правителями это не возбраняется…»

– Ну, с Богом… – сказал на прощанье Бельский.

– Как пожелаешь, с Богом или без Бога – твое дело… – бесстрастно промолвил Моисей. – Прощай…

«Тебя бы травануть мгновенным ядом на мышьяке, – с ненавистью подумал Бельский, – чтоб не заносился, мол, иудеи всех умнее и коварней, что им там русопятые и татарчата с латинянами…». Но, растянув губы в вежливой и подобострастной улыбочке, тихо сказал:

– Прощай, Моисей, пожелай мне успеха и счастливого возвращения… Все ж Москву воевать меня хан посылает… Вот возьму Москву, тогда и поговорим еще разок, сверим наши планы… А пока, прощай…

– Уговорил… Успеха тебе… Еще успеем сверить наши планы… Твои-то мечты и планы мне понятны – о великом князе из клана Бельских или о власти на престоле вашей партии… Пусть будет по твоему… Удачи… Прощай, князь Семен Бельский…

18. Выбор Елены Глинской

Скорбные думы о близкой смерти витали в голове Елены Глинской… С некоторых пор заметил ее фаворит, конюший Овчина, что постепенно отдаляет его от себя, от сына Ивана его возлюбленная правительница, что в своем болезненном состоянии становится к нему гневлива и беспокойна, за малую провинность зло выговаривает дьякам его, наказывает, часто ссорится со своими сторонниками, наживает новых врагов из боярских партий.

И было отчего горевать и печалиться великой княгине, было отчего гневаться на нерадивость бояр и дьяков. Кожей, нутром чуяла правительница, что у нее земля из-под ног уходит, тучи сгущаются на политическом небосклоне. Не исполнились ее надежды наладить отношения с враждующими друг с другом боярскими партиями – не было у нее никакой опоры, кроме конюшего-фаворита. Бояре и дворяне московские, даже не опальные, а процветающие так и не полюбили правительницу. Частью потому, что великий князь Василий, вопреки старым русским традициям, развелся со своей первою женой Соломонией и женился на иноземке с татарской, литовской и иудейской кровью. Частью за предпочтение и возвышение непомерное, оказанное чуть ли не на следующий день после смерти супруга рядовому боярину, князю Овчине-Телепневу-Оболенскому. И эти части складывались в нелюбви к правительнице, и никакие успехи во внешних и внутренних делах государства, никакая образованность, никакая начитанность великой княгини не могли противостоять этой нелюбви, переходящей в ненависть…

Понятно, что не на пустом месте в боярской и дворянской среде возникли слух, об исполнении проклятия Соломонии – злопыхатели тыкали пальцем на глухонемого сына Юрия. Судачили о новом вытравленном плоде великой княгини и конюшего, о медленном отравлении неведомыми таинственными ядами цветущей Елены, всего за год превратившейся из юной красавицы в болезненную старуху. А все эти слухи усиливали вести, что Елена недаром замаливает грехи уничтожения дяди Михаила Глинского, дядей государя Ивана, Юрия Дмитровского, Андрея Старицкого, заточения и опалы князей Бельских, Шуйских, Воротынских, Ляцких и прочих выезжая часто на богомолье в монастыри.

А народ безмолвствовал на стогнах и ничего не понимал в интригах и заговорах вокруг престола, в тучах, сгустившихся над головой матери-правительницы и сына-государя. «Все равно ее отравят или убьют, открыв поприще многолетним боярским смутам, – шептались в народе, – хоть бы сына ее, государя Ивана, пожалели бы, раз на фаворите-любовнике первом боярине – конюшем, знамо дело, вздумали отыграться на всю катушку за свое унижение…»

В отличие от легких на подъем бояр, которых ветер перемен и измен мог сдуть и в Литву, и в Тавриду, и еще куда, великой княгине Елене некуда было бежать. Нигде ее не ждали – ни в Литве, ни в Тавриде… Никто не слал ей доброй весточки и надежды на спасение, сочувствующие ей и сыну-государю духом пали, зароптали. Власть готовилась захватить боярская партия Шуйских во главе с известным своею кипучей энергией жестоким князем Василием Шуйским-Немым, вместе с братом Иваном. Шуйские, воспользовавшись избиением партии Бельских, унижением партии Захарьиных только и ждали удобного случая, чтобы использовать усугубление болезни правительницы для окончательной нейтрализации конюшего Овчины и последних их немногочисленных сторонников.

Часто в болезненной лихорадке во время «матушкиных книжных вечеров» тревожно думала Елена Глинская: «Ой, в пору ли ты, вдова злосчастная лишила себя поддержки со стороны опытнейшего политика, дядюшки Михаила? Ведь без него, каким бы он ни был, пусть даже отравителем супруга, не удержать мне с фаворитом Иваном Овчиной престола для юного сына-государя… И братья мои без дядюшки мне не опора и не совет… Только через дядю Михаила Глинского можно было бы наладить мосты с партией Шуйских… По плечу ли тебе выстоять в противостоянии с Шуйскими?.. Может, зря не перетянула вовремя на свою сторону партию Бельских и Захарьиных?… Все, теперь уже ничего не поправить… Ой, не сносить тебе головы под саблями жестоких Шуйских… Нет никакой зацепочки найти на них управу… Придут и сгонят с трона сына Ивана, перед этим расправившись с правительницей и ее фаворитом… Ой, не одолеть тебе, Елена, Шуйских… И сил уже нет… Как будто все вокруг затихло в ожидании моей смерти в конце зимы – начале весны… И враги тайные и явные, и друзья малочисленные словно ждут – не дождутся моей смерти…. А может, я сама своей смерти жду?.. Но ведь есть дети, Иван – моя главная надежда».

Недомогание давало знать… После нежных «матушкиных вечеров» с сыновьями, целые ночи напролет без сна проводила Елена Глинская… Утром пила различные лекарства из рук ближних боярынь, днем ходила неприкаянная, вся разбитая, с мыслями тяжелыми и туманными. Один у нее был свет в окошке – нежный и смышленый сынок Иван, а все остальные люди с некоторых пор, даже ближние, стали ей казаться, если и не изменниками, то сами себе на уме, хитрыми и коварными лукавцами… Вот и своего возлюбленного Ивана Овчину великая княгиня, ссылаясь на постоянное недомогание, боли и жжение внутри, в груди, мучительную бессонницу, отваживала потихонечку…

Тот ничего не понимал, только горько хмурился и сетовал:

– Что же это с тобой, любимая, деется, если ты самого верного, надежного своего человека, твоего возлюбленного гонишь? Знать, черные силы взяли твою душу и твое тело в полон, что до них мою любовь не допускают – спасти их… Чай, не всесильна любовь, коли черные силы ее одолевают…

– Не знаю, милый, что со мной… Дай мне немного времени прийти в себя… Авось, все уладится…

– А если не уладится?..

– Все может случиться, милый… Только не гневайся на меня, родной – худо мне… Жжет в груди… Бессонница мучит… Сил хватает – только на Ивана маленького… Хочу последние силы, как свое последнее дыхание, в него вдохнуть… Хочу наставить его на добро и любовь…

Елена по напряженной спине и беспокойному взгляду конюшего поняла, что он не уходит только потому, что ему есть сказать что-то важное и нелицеприятное. Овчина сам догадался о подобных мыслях возлюбленной и, махнув рукой, решился поделиться своими соображениями. Начал издалека:

– Не хотел тебя печалить, великая княгиня, да придется… Сам опечалился несказанно… На острие этой печали митрополит… Ты, наверняка, наслышана про историю, как после сведения с престола духовного опального Варлаама, сочувствовавшего нестяжателям, на митрополичий престол был поставлен Даниил. До меня еще раньше доходили слухи, что среди иосифляне давно на него ропщут, поскольку может он спокойно смотреть, как наше новое правительство покушается на материальные права духовенства и на владения монастырей. А уж когда три года назад мы издали закон, воспрещавший монастырям покупать и брать в заклад вотчинные земли служилых людей без ведома и согласия на то правительства, иосифляне потребовали от него объявить нам войну… К нашей радости – он не пошел на поводу иосифлян… Только вот какая закавыка возникла – хотят воспользоваться ситуацией наши тайные и явные враги… Нашлись боярские партии – я говорю о Шуйских и Бельских, которые напомнили митрополиту, как именно он на позор православной церкви сыграл роковую роль в деле разводе твоего супруга, великого князя Василия с Соломонией… А заодно предъявили ему, иосифлянину, претензии иосифлян по земельным владениям монастырей… Одним словом рвут на части митрополита враждующие между собой боярские партии, склоняют на свою сторону… Только сдается мне, что пристал он к партии опальных Бельских, а Шуйские на него махнули рукой и мечтают о его низложении и возведении на митрополичий престол игумена Троицкого монастыря Иоасафа, говорят, строгого охранителя нравственных принципов…

– Ты, Иван, хочешь что-то предпринять?..

– Скорее предупредить и задуматься – стоит ли великой княгине защищать Даниила? Ведь для духовенства он безоговорочно скомпрометирован, а Бельских и Шуйских насильно не заставишь любить себя…

– К чему ты клонишь, Иван – подыграть Шуйским и Бельским? Выпустить Андрея Шуйского, Ивана и Дмитрия Бельских вместе Евфросинией Старицкой с сыном, и прочих сторонников бояр? Так ведь не я их арестовывала… Твоя это было инициатива с ними расправиться, да и моего дядю Михаила сгноить…

– Елена, дорогая, нельзя нам ссориться… Нельзя нам допускать того, чтобы черная кошка промеж нами пробежала… Я это к тому, что тебе нужно определиться с митрополитом… Может, уважить его просьбы, если он станет печалиться о ком-либо… Через него, сторонника Бельских, неплохо бы управу на Шуйских найти… Хотел я к нему с этой идеей подкатиться, так он, словно почуял какую угрозу для себя – на дух к себе не подпускает… Я и так и сяк – да все без толку… Только донесли мне недавно, что хочет он тебя видеть…

– Если очень хочет видеть, пусть увидит…

– Выбирать тебе надо, великая княгиня, между Шуйскими и Бельскими… Митрополит придет за опальных Бельских печалиться, в том числе и за беглого Семена… Твоя воля – твой выбор… Не промахнись…

– Не промахнусь, Иван…

Митрополит заранее известил о приезде к великой княгине… В палату Елены вошел дворецкий и торжественно оповестил, что прибыл митрополит Даниил…

Лицо митрополита, как обычно было обкурено серой. Только на этот раз переборщил Даниил – лицо его было не бледным, а синюшно-серым. И с эти изможденным серым лицом так странно контрастировал звонкий молодой голос владыки. Он вошел в палату великой княгини медленно, чинно, сел на лавку, не дожидаясь приглашения. Поглядел внимательно на бледное лицо Елены и сочувственным голосом произнес:

– Али недужится, великая княгиня?.. Больно лицо твое сегодня бледнее, чем обычно…

– Не бледнее твоего, владыка… – усмехнулась Елена, и смело посмотрела прямо в глаза Даниилу.

Тот посерел и подурнел лицом пуще прежнего, и стыдливо отвел глаза в сторону… После многозначительного молчания с угрожающим сопением Даниил тяжко вздохнул и промолвил:

– Не препираться пришел к тебе, великая княгиня, а поговорить с глазу на глаз, справиться о здравии… Ведь вижу, что недужится тебе, голубушка…

Уловив извинительные и примирительные интонации в сладкозвучном голосе Даниила, Елена выдохнула с мучительным вызовом:

– Еле жива, владыка… Не наслышан разве?..

– Все мы, все мы еле живы… – скорбно промолвил митрополит. – Не вовремя покинул нас твой светлейший супруг Василий, царствие ему небесное… Ой, как не вовремя…

– Рано ушел… – к глазам Елены неожиданно подступили слезы. – Совсем ничего с ним в мире и любви пожили…

– Славу Богу, детишек нажили… – со скрытой лукавинкой в голосе вставил митрополит. – А то без наследника государя мне казалось… – митрополит понизил заговорщицки голос. – …Третий Рим последние свои дни доживает… Братья государевы могли передраться за престол… Боярские партии могли бы перегрызться между собой… Власть – штука лакомая…

Навернувшиеся слезы уже застили глаза великой княгини, но владыка опытным глазом узрел в ее глазах упрямый, недобрый для него огонек. Елена смахнула легко слезинки с ресниц и тихим, но твердым голосом сказала:

– Можно подумать, что после рождения Ивана и смерти моего супруга бояре не грызлись и сейчас не грызутся за власть…

– Возможно… – усмехнулся в бороду Даниил. – Потому и пришел, что предупредить пришел великую княгиню о возникшей опасности государю… Твоим нездоровьем и бездействием конюшего хотят воспользоваться… Как бы это помягче выразиться… Одним словом, некие сторонние силы…

– А я наслышана, что ты принял сторону партии Бельских против Шуйских, грозящих тебя свести с митрополии и сослать в твой любимый Волоколамский монастырь, где ты когда-то стал игуменом после смерти твоего учителя Иосифа Волоцкого…

– Зря ты так, великая княгиня… Вот тонко уколола меня, твоего соратника… Враги мои и твои ведь называют меня твоим любимцем, фаворитом, как конюшего… – Даниил прокашлял горло и немного задумался. Оправил бороду и изрек голосом, не терпящим возражения. – А ведь нам с тобой, великая княгиня, подчеркиваю… – Он возвысил голос. – Пришло время подумать о судьбе Третьего Рима твоего супруга и участи престолонаследника Ивана… Вот ты уколола меня, что лихие бояре задумали возвести на митрополичий престол вместо меня своего ставленника… Шуйские или кто там – Бог с ними… Пусть их… Дело мое, иосифлянина, способного к компромиссам не пропадет и после моего падения… Да я вполне предвижу такой разворот событий, что сведут меня враги мои с митрополии, отправят в Волоцкий монастырь, только уже не настоятелем, а узником совести этому… Только в отличие от тебя, великая княгиня, готов я ответить перед господом за свои грехи тяжкие, готов к своему падению… Только осмелюсь напомнить, что много грехов взял я на свою душу ради спасения престола твоего супруга… И грех заточения Шемячича, и развод с Соломонией, и прочие, прочие… А сейчас настало время снова печься мне о престоле юного государя Ивана, о судьбе, о жизни его…

– О жизни Ивана?.. – всплеснула руками Елена. – Разве ей что угрожает?.. Говори, владыка… Свою жизнь мне уже не жаль… А вот сына… Неужто есть угроза его жизни, безопасности?

– Подожди, великая княгиня, успокойся… Ты начала с угрозы моей безопасности… И я вынужден с тобой согласиться… Есть такая угроза… Вынужден я с ней считаться… И честно скажу тебе – готов ответить перед Господом Богом за все свои грехи… Не буду в ногах валяться у моих врагов, вымаливать пощаду – пусть низводят с престола и в монастырь заточают… По грехам – и заточение… Только меня отчасти радует то, что за время своего управления я наполнил иерархию достойными людьми – не чета мне, грешному и ничтожному – людьми своего склада и образа мыслей… Вот ты упомянула игумена Иоасафа… А я ведь не имею ничего против… Не буду из последних сил цепляться за престол духовный… А ведь есть еще более достойный человек для занятия престола – епископ Макарий Новгородский… И до него черед дойдет… Думаешь, я не знаю, что обо мне при дворе злословят?.. Мол, личный характер владыки не отличается большими достоинствами… Что владыка человек практического ума, излишне честолюбив, мстителен и жесток, раз не печалится за многих обиженных великим князем Василием и великой княгиней Еленой… Что владыка сделал слишком быструю и легкую карьеру, любил излишне пышность и великолепие и охотно пользовался благами жизни, против которых так вооружался в проповедях… Что лицо серой окуривает, чтобы казаться благовиднее… Не так ли?..

Елена тяжело вздохнула… Владыка поразил ее искренностью… Она не знала его таким пылким в искреннем саморазоблачении… Только зачем он так с ней заговорил?

– Не знаю, владыка… – Елена, побледнев, вздохнула и закрыла глаза. – Пусть так… Ты хочешь меня о чем-то предупредить перед тем, как я сделала бы свой решающий выбор?

– Решающий – это слишком сильно сказано… А насчет своего выбора – в точку попала, великая княгиня… – Даниил задумался, стоит ли говорить Елене о том, что у него в Чудовом митрополичьем монастыре прячется беглый боярин Семен Бельский и просит устроить ему тайное свидание с великой княгиней – и все это ради жизни ее юного сына-государя. Сказал обтекаемо. – Приходи завтра-послезавтра ко мне для разговора серьезного, не шутейного… Поверь на слово, великая княгиня… Пусть неловкими, пусть греховными методами пользовался я, помогая твоему супругу отстаивать и укреплять престол православного монарха – только держится престол этот, не обрушен еще врагами внутренними и внешними… И до последнего дыхания готов помогать престолу православного государя…

«…И себе, красномордому грешнику… – подумала Елена, но тут же сошла с веселого куражного тона в тревожных мыслях больше о сыне-государе, чем о себе с конюшем. – Конечно, надо идти… Чую, владыка хочет устроить мне какую-то тайную встречу… С Шуйскими или со сторонниками Бельских?»

– Хорошо… Я приду на тайную встречу… – сказала Елена и снова посмотрела прямо в глаза владыке. – …На тайную вечерю к владыке…

Тот изо всех сил старался не отводить глаз в сторону… Но излишнее усилие неспокойной души всегда выдает какие-то помыслы, не обязательно дурные, но тревожные… И вдруг Елену острием боли и отчаяния кольнула в сердце живая мысль: «А ведь не с Василием и Иваном Шуйским хочет устроить мне встречу владыку… Эти бояре, по сведениям конюшего, встречались с ним буквально на днях – только о чем говорили и до чего договорились, неведомо… А со мной владыка хочет устроить встречу Семена Бельского… Значит, боярин Семен в Москве… А Иван Овчина, никто об этом не знает… Иначе бы давно попытались схватит его… Только как проверить мою догадку?..»

Владыка недовольно покачал головой, соображая, стоит или не стоит открещиваться от ироничного замечания Елены насчет тайной встречи-вечери… Намек ведь не в бровь, а в глаз – на последней тайной вечере Спасителя был и Иуда-предатель… И был знаменитый «иудин поцелуй», и предательство, и смерть, в конце концов, и вознесение Христа, и воскресение Спасителя…

Владыка легонько потряс головой, прогоняя странные, вздорные мысли, и сказал немного изменившимся голосом то, что обычно говорят духовные в подобных случаях, уповая на Господа:

– Пути Господни неисповедимы, но истинны…

…Не обмануло Елену предчувствие. Ни у кого не спрашивала она про появление в столице Семена Бельского. Только шепнул ей один верный человек, что вроде бы видели его в Москве и что такого знатного боярина может взять под свое крылышко митрополит Даниил. Однако, если схватить боярина, владыка может и отказаться от опального князя Семена.

– На твой выбор, великая княгиня, – наушничал верный человек, – распорядись, мы его из-под земли достанем… Хоть из кельи Чудова монастыря за бороду на мороз вытащим… На твой выбор… Можно дать ему свои делишки провернуть без помех – и к хану вернуться.

– А если конюшему сообщить?.. – спросила, сконфузившись, своего человека великая княгиня.

Тот ответил без обиняков:

– Конюшему нечего выбирать… Он постарается боярина беглого арестовать… Только сумеет ли?.. Сдается, что князь Семен Федорович Бельский хочет не с конюшим, а с тобой, великая княгиня, говорить, если дал обнаружить себя и показать свое влияние на митрополита, тайные ходы-подходы к нему…

– Наверное… Не надо ничего предпринимать… Пусть идет все так же, как шло… – неопределенно ответила Елена и стала ждать приглашения на тайную встречу в Чудовом монастыре от митрополита Даниила.

В бессилии что-либо поправить, изнемогая от нездоровья, заливалась горючими слезами великая княгиня. В такие минуты она никого к себе не подпускала, не то что конюшего, даже сына-государя. Но Иван все же однажды увидел эти горючие слезы, бурные рыдания и припадок бешеный матушки. От ужаса увиденного он долго не мог к не приблизиться, наконец, преодолев страх, подошел к ней, обнял… Через мгновение, уже от жалости его худенькое тельце сотрясалось от рыданий, пуще матушкиных… В слезах и рыданиях они долго не могли успокоиться… Елена долго не могла вымолвить ни словечка…

– Сиротинушка, жаль моя… – Елена обнимала сына и мокрыми от слез губами целовала его в лоб и щеки…

– Матушка, милая, успокойся… – Иван тонко чувствовал настроение матери, видя, что она не в своей тарелке. – Я ведь с тобой…

– Возьмут нас в кольцо крепкое, сынок, не вырвешься… Еще мечей не обнажили наши враги, еще ни одной пушки затравку не подожгли и не выстрелили прямо нам в сердце, а обрекли твою матушку на выбор тяжкий…

– Какой же выбор, матушка?.. Почему тяжкий?.. Можно же выбрать путь спасения и на нем духом воспрянуть…

– Так ведь к такому выбору твою матушку подталкивают, сердцем, кожею чую, где не к спасению путь, а к погибели…

– Может, все это потому, что твои бояре и воеводы не надежны, а боярские партии ножи на престол точат? – спросил, отирая слезы Иван.

– Действительно, многие бояре и воеводы шатаются… Сильно шатаются в разные стороны, и этими шатаниями твой престол раскачивают… Здесь бы, казалось, надобно проявить себя владыке Даниилу – укорить кого за отступничество, кому гневом Божьим пригрозить, карою небесной… Да только считает владыка, что он, все что мог, уже сделал для твоего батюшки, а для матушки твоей его резерв духовных и душевных сил исчерпан. Мол, сами расхлебывайте кашу, какую с конюшим заварили… Мне и так верные мне люди сообщают, что собираются в хоромы к Даниилу, в его митрополичью резиденцию, бояре, воеводы и князья из различных партий – на свою сторону перетягивают в борьбе с конюшим… А я уже догадываюсь, чью сторону собирается держать владыка – Бельских, чтобы хитро использовать партию Шуйских против конюшего и меня… Выбор-то у меня один остается – не конюшего, не себя, а тебя, сынок, спасать…

– Матушка… – губы у Ивана дрогнули. – Ведь надо что-то делать… Непременно что-то делать…

– Если б я знала, что делать, я бы давно все сделала, сынок… – У Елены снова навернулись слезы. – Болезнь тайная меня иссушила… Силы последние забирает… Думаешь, я не чувствую, как кольцо вокруг нас с конюшим Иваном сжимается… Знаешь, что птицы делают, когда чувствуют приближение опасности?.. Они отвлекают своих врагов, подальше от гнезда с птенцами… Вот и я, сколько смогу, буду отвлекать врагов от гнезда с моими птенцами-сыновьями… Только сам Иван знаешь, что надежда твоей матушки только на тебя…

– Знаю, матушка… Потому и горько мне, что слезами ты себя мучишь… Жалко тебя, матушка… Я бы все для тебя отдал, чтобы вернуть тебе здоровье, улыбку нежную твою снова увидеть…

Елена попыталась улыбнуться, но, почувствовав, что ее улыбка выходит жалкой и вымученной, снова закрыло лицо руками, и расплакалась.

– Даже улыбнуться сыну – сил нет… – прохрипела она сквозь слезы.

Чуяло материнское сердце, что опасность грозит всем им – правительнице, конюшему, но больше всего страдало, разрывалось сердце оттого, что от этой неведомой опасности не застрахован ее юный сын-государь. Хотелось ей до истины докопаться – откуда угроза, кто угрожает ее сыну-государю, потому и решилась: позовет на тайную встречу владыка – пойдет… Если бы ей даже сообщили, что тайную встречу назначают боярские партии Шуйских, Бельских – непременно б пошла… Но Шуйские затаились, как всегда выжидали… Семен Бельский промелькнул в столице блуждающей кометой и исчез. Елена была уверена, что захочет он и о себе похлопотать, да и попытается с ней ли или через нее Семен Федорович Бельский завести переговоры об освобождении братьев Ивана и Дмитрия. Чуяла Елена, что многое в играх с ханом Тавриды и турками замыкается на беглого боярина Семена Бельского…

«Хочет ли он братьям и партии своей пособить или проверить на месте, как сноровистей Москву вместе с ханом и султаном пограбить? Вдруг боярин здесь только для того, чтобы со своими сторонниками свидеться и передать хану и султану, что Москва перед ними бессильна, не имеет никаких войск? Или здесь в Москве кого напугать скорым нашествием из Крыма и Турции» – тревожно думала великая княгиня, интуитивно чуя, что от тайной встречи у митрополита с Семеном Федоровичем Бельским, которого она распорядилась умертвить в письме Калке Исламу, не избежать…

– Иди к себе сынок… – тихо, как можно спокойнее, без слез и внутреннего душевного надрыва сказала Елена. – Видишь, невозможно мне сегодня тебе улыбнуться, соколенок мой… Иди с Богом…

Когда он вышел за дверь, Елена Глинская упала на лавку, стала от бессилия волосы рвать на себе, забилась в припадке, залилась горючими слезами, зарыдала, запричитала. «Могла бы выть, как волчица – завыла бы» – промелькнула у нее мысль отчаянная. Только в последний миг усилием воли приказала своему разорванному сердцу не выть и не вопить страшным дурным голосом… «Прибежит сынок, напугается от воя и крика матушки – править Третьим Римом не захочет, рехнувшись от вида и плача ее… А матушка сделает – впрочем, давно уже сделала! – свой выбор ради сынка своего – спасет его ценой жизни собственной…»

В самом конце марта митрополит вызвал к себе Елену Глинскую для тайного разговора. Как легко ей было отказаться от встречи – и повод и причина были более чем весомые. Сильно нездоровилось, ой, как сильно!.. Не знала толком Великая княгиня, кто еще придет в хоромы митрополичьи, хотя сердце-вещун подсказывало – быть там Семену Бельскому.

Хитрый, осторожный был митрополит Даниил, раз на еще раннее время пригласил к себе в этот холодный мартовский денек на другой совет по церковным делам некоторых епископов, игуменов, священников. Входили они к владыке с лицами румяными от холода. Молча встречал владыка своих гостей, молча благословлял и рассаживал по лавкам в палате просторной. Так же молчаливо рассаживались – по старшинству и по достоинству – гости, тяжело вздыхали, покачивали головами, очи потупив. Вошел владыка Даниил, на иконы перекрестился, подошел к своему месту, но сел не сразу, оглядел собравшихся.

– Не время ли, владыка Даниил наш совет начинать? – спросил старый игумен Боровского монастыря Дионисия, радуясь несказанно тому, что о нем, наконец-то, вспомнили, на встречу с митрополитом пригласили. – Или кого еще ждем?.. Так ведь игуменов суздальских от Шуйских все равно не дождемся… Не ровня мы им… Они сами по себе, советы свои устраивают… Кажись все собрались…

– Еще одного важного гостя поджидаю… – пожевав губы, отозвался владыка с пепельно-серыми от обкуривания серой щеками. – Гость-иосифлянин в нашем деле весьма сведомый… Без него, старого ученика Иосифа Волоцкого, начинать совет, считаю, нельзя…

Когда после томительного ожидания, наконец, вошел в палату игумен Сергиево-Троицкой обители Иоасаф, митрополит Даниил радостно промолвил:

– Добро пожаловать, отец игумен Иоасаф! – Оглядел настороженно лица присутствующих, не осмелится ли кто выговаривать за опоздание игумену или митрополиту, и убедившись в обратном, снисходительно ухмыльнулся в бороду. – Как раз вовремя ты успел к самому началу нашего совета, молодец… Дал слово вовремя прибыть и прибыл в срок…

– Так уж и в срок… – недовольно пробурчал в бороду старец Симон. – Ладно б великую княгиню поджидали, а то припозднившегося Иосафа, ставленника Шуйских… Не ровен час – скоро владыкой игумена будем величать…

Уловив из дальнего угла непозволительное для подобного митрополичьего совета сочетания имен игумена Иоасафа и его покровителей бояр Шуйских, недругов митрополита, владыка сердито зыркнул глазами в сторону смутьяна, старца Дионисия и рек наставительно:

– Знать должен каждый сверчок свой шесток, и не должен перечить и премудрствовать лукаво… Не для того вас собрал, отцы святые, чтобы в споры и раздоры ввергнуть…

– А для чего?.. – подал голос неугомонный старец, недовольный тем, в какой форме его отчитал владыка…

Владыка Даниил поднялся с места, помолился на иконы перед открытием совета и обратился с кратким словом вступления:

– Да вразумит нас Господь, братья, Господь Бог Вседержитель, да наведет нас на путь правый… Собрал я вас, братья, чтобы во время затишья во внутренних и внешних делах еще раз поговорить о земельном вопросе…Правительство конюшего Ивана Овчины уже предприняло жесткие меры по ограничения прав православной церкви… Безосновательно и, как мне кажется, без должного согласования с великой княгиней Еленой, правящей именем юного государя-сына, привлекло православное духовенство к несению неподъемных для церкви государственных повинностей… – Владыка возвысил голос и со всей мощью тугих легких выдохнул. – Наконец, правительство не постеснялось, к стыду своему употреблять церковные средства, полученные от пользования монастырями землей, на свои нужды… Надобно положить этому конец… По вопросу земли ни конюший, ни даже правительница не найдут во мне союзника… Никогда не найдут… Я долго, слишком долго шел на компромиссы со властью… Только всему когда-нибудь приходит предел… Вот и моим компромиссам пришел естественный предел… Хватит… По земле духовенству надо выступить единым фронтом… Я хочу выразить общее мнение духовенства по монастырской земле правительнице, которая вызвана мной… – Он осекся и не стал говорить, что вызвана сегодня и в условленное время. Добавил жестко. – У нее нет выбора, она обязана принять наши условию по праву монастырей на землю… Дальше отступать нельзя, братья-иосифляне… Вы обязаны знать одно – у нее, великой княгини Елены при малолетнем государе-сыне Иване, нет и не будет выбора… Слышите, нет у нее выбора… Только один выход, только одно решения – без всякого выбора… Вот как мы поставим вопрос – когда все уже решено, без выбора!

Митрополит знал, что прения по земле затянутся, и во время этих прений он сможет отлучиться для тайной беседы втроем с Еленой Глинской и Семеном Бельским. Потом, по согласованию с боярином Бельским, он оставит их двоих с великой княгиней один на один, с глазу на глаз в одной из палат Чудова монастыря, а сам возвратится к духовенству подвести итоги совета.

19. Любовь жертвенная

Елену Глинскую, бледную, с горящими лихорадочно очами провели в дальнюю палату владыки Даниила. Как вошла в палату, остановилась, тяжело дыша, огляделась.

– Пошто пригласил к себе, владыка? – Негромко, с усмешкой спросила Елена, завидев приближавшихся Даниила и Семена Бельского.

– Добро пожаловать, великая княгиня Елена Васильевна! – подобострастно промолвил боярин.

– Не к тебе я пришла, боярин Семен…Пришла к владыке Даниилу – пусть он и приветствует подобающе… – осадила Бельского Елена.

– Здравствуй, великая княгиня… – выдавил из себя митрополит с серым изможденным лицом и потухшим взором. – …Добро пожаловать…

Бельский обратил внимание на то, что Елена с внутренним содроганием посмотрела на митрополита и даже не подошла к нему для благословения и приложиться к его руке. И еще заметил, что не высказала никакого удивления правительница, завидев его, беглого боярина в митрополичьих покоях, к тому же держалась она с высочайшим достоинством.

– Хорош митрополит… Или твои клятвы и обещания помогать государю и престол укреплять ветром унесло, митрополит Даниил?.. Не ты ли клялся покойному супругу-государю, да и мне лично в присутствие юного сына-государя не водить дружбы с теми, кто присягу порушил, к врагам нашим переметнулся? – Лицо Елены посуровело, в голосе прибавилось металлу. – Ты, митрополит Даниил, обещал веру блюсти православную и престол государев беречь, костьми, если надо лечь, за престол и государя юного…

Грозно звучал голос Елены-правительницы, перстом грозила не беглому боярину, в покоях митрополичьих чуть ли не под ручку с владыкой перед ней объявившегося, а самому владыке бестрепетному, лицом все более и более серевшему от слов гневных матери государя.

– Напрасно ты так, великая княгиня… – тяжело вздохнув, начал митрополит. – Не отказываюсь от своих слов клятвенных, что обязался престол государя беречь и государя юного охранять на престоле державном… – Даниил возвысил голос. – Прокляну всякого… – Он с еле сдерживаемой ненавистью поглядел выразительно на Семена Бельского, а на Елену Глинскую не посмел взглянуть. – …Кто посягнет на престол и на жизнь государя московского… Всякий враг престола московского и государя Ивана да устрашится моего проклятия… Потому и пригласил тебя, великая княгиня Елена Васильевна к себе, что обеспокоен судьбой престола и твоего юного сына-государя…

Елена на несколько мгновений задумалась, смежив веки, о чем-то мучительно раздумывая, а потом в твердой решимости обратилась с неожиданной просьбой к митрополиту:

– Хорошо, я выслушаю его… – Елена брезгливо показала глазами на боярина. – Раз владыка меня вызвал к себе по такому случаю… Буду говорить с Семеном Бельским… – Правительница с иронией прошелестела одними губами. – Даже приму его разумные требования, если будет выполнено одно мое условие…

– Какое условие?.. – выдохнули вопрос одновременно боярин и митрополит.

– А вот какое… – Елена собралась духом и вымолвила. – Пусть князь Бельский поклянется владыке на кресте, что не причинит ни коим образом вреда моему сыну-государю Ивану… Чтобы волос с его головы не упал от враждебных действий партии Бельских… Пусть слово княжеское даст, что, как зеницу ока, будет охранять государя Ивана Васильевича на престоле… Пусть свою клятву крестоцелованием закрепит…

– Хорошо… – выдохнул, не раздумывая, князь Бельский. – Слово клятвенное князя дам и крест поцелую.

– Этого мало… – сказала с угрозой в голосе Елена Глинская. – Пусть владыка Даниил при мне пригрозит беглому боярину проклятием Божьим, если он нарушит свою клятву и покусится на здоровье и жизнь сына моего, государя Ивана, восседающего на престоле… Тогда будет дальше разговор…

Даниил неторопливо с достоинством высочайшим плавно склонил голову, выражая тем самым согласие со словами великой княгини.

– Не быть прельщению лукавому… Приму слово клятвенное, чтобы порушить ковы смуты в душе и сердце мятежном, чтобы устрашиться проклятия праведного владыки православного…

После душераздирающей процедуры клятвенного княжеского слова боярина и крестоцелования митрополит Даниил оставил Елену Глинскую и Семена Бельского вдвоем, с глазу на глаз…

– Особа венценосцев неприкосновенна для настоящих русских князей… Царь-Государь – помазанник Божий!

Таковы были первые слова князя Семена Федоровича Бельского, когда они остались одни. Елена Глинская не торопилась похвалить мятежного боярина за данное им клятвенное слово княжеское, даже взора на него не бросила. Только пуще прежнего подобралась, сосредоточилась.

Наконец, после продолжительного многозначительного молчания с какой-то горькой мучительной усмешкой бросила:

– Только есть на белом свете неправедное отвержение устава великокняжеской власти… – посмотрела в упор на Бельского прямо и спокойно. – И ты, князь Семен, один из ниспровергателей этого устава…

– Что поделаешь… – так же горько выдохнул боярин. – когда-то подбил меня на участие в заговоре против тебя, великая княгиня, и конюшего Овчины твой коварный дядя Михаил Васильевич Глинский… Честно признаюсь, были у меня превеликие сомнения идти с ним, выступать против его племянницы-правительницы… Обрати внимание, великая княгиня, даже тогда с твоим дядюшкой выступил я не против твоего четырехлетнего сына-государя, меньше чем через год после смерти твоего супруга Василия Ивановича… Объединились мы против твоего фаворита-конюшего… Хотя знал я, что не отступишься от него, да рвался к тебе сказать, что не супротив тебя с сыном иду… Вспомни, что ты мне тогда ответила, велела передать через моих людей, что к тебе с моим предложением мирных переговоров обратились…

– Вспомню, вспомню, князь Семен… Не коротка память у матери юного государя… Велела передать, что встречаю для мирных переговоров гостей званых да прошеных, а незваным да непрошенным гостям от меня чести не будет…

– А еще ты велела передать мне идти договариваться к конюшему Ивану Овчине… Помнишь?.. Рассказал я об этом Михаилу Глинскому… А тот говорит с ухмылкой: «Пойдешь к конюшему, из его рук не выдернешься, не возвратишься от него… Лучше я пойду к нему…». Только хитрый князь Михаил нарочно затянул свой визит к конюшему для переговоров… Мне кажется хитрил он, хотел выставить нас с окольничим Иваном Ляцким как главных заговорщиков… А там, в зависимости от обстоятельств, примкнуть либо к нам, либо… Если бы ты, великая княгиня, приняла меня, все было бы по-другому… Все, все, все… Но в смятении, узнав, что против нас именем государя конюший с правительницей войска собирают, а твой дядя Михаил затаился, решили мы с Иваном Ляцким с советниками ближними и своими сторонниками бежать из Серпухова со службы… Потом уже узнали, что, воспользовавшись нашим побегом, конюший и дядю твоего арестовал, и князя Ивана Михайловича Воротынского с детьми арестовал и сослал на Белое Озеро в темницу…

– Было такое… – не подымая глаз с пола, промолвила Елена Глинская. – …С моего ведома…

– А Воротынских-то за что?.. – возвысил удивленный голос боярин. – Они-то, вообще к нашему заговору против конюшего никакого отношения не имели… Неужто память злая сыграла свою роль черную? Будто род князей Воротынских, породнившись с родом князей Можайских, будет детей, внуков и правнуков Василия Темного сживать со свету?.. С тех времен, как дочка основателя княжеского рода Федора Львовича Воротынского замуж за князя Ивана Андреевича Можайского вышла, и король Казимир обещал посадить на трон московский князя Можайского?.. Так ведь с тех времен сколько времени минуло – князья Воротынские, Бельские, Можайские, Стародубские первыми из Литвы в Москву от королей польско-литовских отъехали, верой и правдой Московским государям служили… Ивану Великому, Василию Ивановичу… Теперь вот, государю Ивану Васильевичу… А вы с конюшим князей Бельских и Воротынских… Ладно, партия Бельских, действительно, вместе с твоим дядей Михаилом состояла в заговоре против конюшего… Не против государя Ивана, а против конюшего!.. А почто вы с конюшим внезапно схватили, как «соумышленника» беглецов князя, славного из славнейших воевод Ивана Воротынского с детьми, и без всякого суда и следствия сослали на Белоозеро, где герой русский умер в заточении?..

– Лес рубят – щепки летят… – тихо, но твердо вымолвила Елена и, побледнев, содрогнулась всем телом. – …Меня-то вы тоже не щадите… Ой, не щадите как… А укоряете отсутствием милосердия к беглым и опальном… Не щадите, мать государя, травите нещадно, отравители…

Елена пошатнулась и стала оседать… Могла бы упасть навзничь на пол, если бы не подхватил ее вовремя боярин Бельский….

Но великая княгиня быстро пришла в себя в спасительных объятьях беглого боярина. Вырвалась из его рук Елена-правительница, гневно оттолкнула боярина Семена, уставившись на него очами яростными и ненавидящими… Села на скамью, кутаясь в черную телогрею атласную, чтобы собраться силами и разразиться вскоре речами страстными и дерзкими…

– Благодарствую, что напомнил мне о литовских княжеских корнях рода Бельских, Воротынских… Род Глинских тоже не из последних… Возможно, и повыше твоего рода… Не в этом дело… Потому что не в Литве королю потомки знатных родов служат, а государю московскому… Потому и смысл служения государю московскому заключается в той фразе, которую я услышала от тебя, боярин Семен, после целования креста с клятвенным словом верности государю Ивану, моему сыну… «Особа венценосцев неприкосновенна» – это сказал человек, многое сделавший для отвержения устава государевой власти, против этой власти выступивший… Ты выступил против меня, матери государя, правящей его именем… Выступил против не холопки, батогами битой, а против государыни… У сына моего, государя московского, а не у меня с конюшим, ты со своими братьями на жалованье были… Тебе ли позорить меня и укорять смертью безвинного славного воеводы, князя Ивана Воротынского да надо мною властвовать?!.. Как взгляну на тебя, изменника и отравителя матери государя, так душа моя от гнева разрывается, кровь в жилах холодеет, сердце от ярости и горя пепелится… Меня вы уже почти добили, в ходячий труп превратили – это юную летами и цветущую здравием государыню… Страшен и отвратителен мне твой лик ненавистный отравителя… Но говорю с тобой только потому, что верю в силу своей материнской любви жертвенной к сыну-государю… В моей жертвенной любви – отречение от собственных выгод и утех… Знай же боярин, что я готова лишить себя жизни добровольно ради пользы сына-властителя… Даже если стану жертвой злонамеренности, то ты, князь, произнесший свое клятвенное слово с целованием креста, обязан принести свою собственную жертву долгу, Отечеству, признательности государю Ивану… Не знаю как, но ты это сделаешь, иначе с митрополитом тебя я прокляну из своей могилы…

Елена Глинская без сил откинулась на скамье, а потрясенный силой материнской жертвенной любви Семен Бельский пробормотал себе под нос, в роскошную черную бороду:

– …Не кляни отравителя постылого, приберет Бог милого… Горе клянущему, а вдвое на грех идущему…

– Что ты бормочешь себе под нос, так что ничего не слышно?.. Или слаб в коленках и духом слаб, чтобы довести свое черное дело до конца?.. – сказала спокойно Елена, повернувшись к Бельскому в полуоборот и зябко кутаясь в свою черную атласную телогрею.

– Да, ничего, великая княгиня… – вымолвил Бельский, изумляясь снова жертвенной любви материнской и качая головой. – …Что поделать… Клятьбой да ротьбой к правде в доверие не вотрешься… – И уже мрачнее и жестче. – Где клятва, там и преступленье… Ведь ты же приказала убить меня калге Исламу… Так что к мести, отравлению приготовилась заранее… Ты и меня должна понять правильно, великая княгиня… Враги твои и государя-сына послали меня отравить вас обоих… Не давал я им никакой клятвы, а тебе вот и Господу-Богу дал… Сына твоего не трону… Обещаю, все сделаю, чтобы он жив-здоров остался на гнев врагам-супостатам… Ради престола под ним постараюсь, поверь мне на слово… Разумеется, небескорыстно, в пользу партии Бельских поверну все дело… А там – как Господь на душу положит: как дунет, так и будет…

Елена Глинская, бледная и неприкаянная, еле-еле прошелестела губами:

– Клятва умному страшна, а глупому смешна… Не боюсь я твоего яда смертельного, боюсь боярской злобы, на все готовой ради того, чтобы власти, а не Христа ради во временщиках свои интересы блюсти… Яд-то мне свой мгновенный сам дашь, или упрашивать заставишь?..

Снова изумился Семен Бельский твердости и мужеству матери, идущей на смерть ради сына-государя. «Легче мне было с крымчаками и турками в словесных баталиях препираться, с иудеями и латинистами планы заговорщицкие строить против престола московского… А вот эта умная, сильная, гордая женщина ценой своей жизни на сторону этого престола мятежного и смелого, ничего и никого не боящегося князя из древнего рода Бельских на свою сторону, на сторону престола своего сына повернула… Ай, да Елена Глинская, ай, да жертвенная любовь материнская… А ведь, действительно, вряд ли кто из врагов ярых Москвы – Третьего Рима, что из латинистов, что из иудеев, не говоря уже о крымчаках и турках, на такое самопожертвование пойдет ради своих сыновей, ради Отечества, веры, царя на православном престоле… Пускай его, царя-государя Третьего Рима, пусть себе сидит на престоле, раз его родила такая самоотверженная женщина, использовавшая ради его спасения всю силу жертвенной материнской любви…»

– Вот он, смертельный мгновенный яд, на мышьяке… – угрюмо промолвил Семен Бельский, передавая великой княгине заветный тайный пузырек.

– Яд весь здесь? – тихо спросила Елена.

Семен Бельский не хотел лукавить с ней и честно признался:

– Здесь половина яда… Другая часть находится… – Он хотел сказать, что вторая половина яда находится в руках его свояченицы Елены Бельской-Челядниной и повара великой княгини, ждущих только от него сигнала отравить Елену Глинскую. – …У моих соратников… Они ждут моего приказа…

– Им не надо ждать твоего приказа… Они должны уничтожить яд сразу после моей смерти… – Елена усмехнулась. – Понимаю, ты со своими соратниками боялся, что великая княгиня испугается стать самоубийцей ради спасения сына…

– Ты не так меня поняла, великая княгиня… – попытался было оправдаться Семен Бельский, но тут же в расстроенных чувствах махнул на все рукой. Пусть будет, как будет, авось, устроится к лучшему.

– Тебя что-то смущает, князь?..

Бельский твердо покачал головой. Елена на миг задумалась и тихо-тихо сказала:

– Ты, наверное, в одном прав… Человек не должен кончать жизнь самоубийством даже в безнадежном для жизни состоянии… – Елена попыталась улыбнуться, хотя чувствовала, что это ей не удастся. – Я могу задержаться с приемом мгновенного яда только в одном случае… Если Троицкому игумену Иоасафу не поклянутся на верность государю Ивану князья Василий и Иван Шуйские… После их крестоцелования можешь смело отдавать приказ о моем отравлении и мгновенным ядом… Впрочем, возможно, тебе и не надо будет отдавать приказ после целования креста Василием Шуйским-Немым и Иваном Шуйским… Ваши боярские партии могут как угодно воевать между собой, только чтобы с обеих сторон государя своего берегли…

Семен Бельский кивнул головой и удалился. Елена Глинская попросила митрополита Даниила устроить тут же у себя встречу с глазу на глаз с Троицким игуменом Иоасафом. Даниил непонимающе пожал плечами и не стал перечить Елене.

О чем говорили накоротке с глазу на глаз в дальней палате Чудова монастыря не знали ни митрополит Даниил, ни Семен Бельский. Никто на свете не знал до поры, до времени. Скоро во дворец, к Елене Глинской прибыл гонец с долгожданной вестью от игумена Иоасафа насчет крестоцелования Шуйских на верность юному государю Ивану.

Третьего апреля 1538 года Елены Глинской не стало. Ей «по традиции» по указке боярыни Бельской-Челядниной приготовили румяна и белила с убойной дозой смертоносной ртути, и всё это для якобы красоты Елены. Приняла ли она мышьяк перед смертью или достаточно было яда ртути?.. Она скончалась странно, «вдруг», проведя весь предыдущий вечер до глубокой ночи с сыновьями, рассказывая Ивану о своем Глинске, Гелоне, сожженным царем Дарием… Взяла с улыбкой нежной у сына Ивана слово – без всякого напряжения и давления с ее стороны – стать достойным царем Третьего Рима и выстроить Священный город Русских на пепелище боярских смут и раздоров. Иван не знал, что он уже никогда не увидит такой нежной материнской улыбки, ни о чем не догадывался – ни о материнской жертвенной любви, ни о том, что видит матушку в последний раз – но с ответной безмятежной сыновьей улыбкой слово обещания дал…

20. Время потерь: Сороковины

«Вставай, мой ангел… Хватит, хватит спать… Не цепляйся за сон, даже самый светлый… Всю жизнь проспишь… И ничего в этой странной жизни не успеешь… Яви радуйся, раз ты рожден чудесным образом, молитвами святыми, ради Царства Добра, что дано не каждому выстроить… Чтобы зло искоренить и злу противостоять… Но все можно проспать – и добро пустить по ветру прахом пепельным, и со злом смириться, и самому злу потворствовать, и зло творить… И ничего не успеть, по своей жизненной сути, и в судьбе не проявиться, не сделать то, ради чего рожден, в предопределении Господнем… В предназначении своем быть Царем Грозным Руси Святой… Вставай, мой ангел… Хватит, хватит спать… Всю жизнь проспишь и ее чудес явленных не познаешь…»

Эти слова были сказаны с легким торопливым придыханием после чудного освежающего сна, которые могут быть только в детстве. Как будто некто говорящий утренние слова торопился выдохнуть что-то очень важное, может, даже непостижимо-заветное, чтобы быть услышанным и понятым, поскольку несчетное множество слов, исторгнутых в ночи и не вплетенных в канву возвышающего душу сладкого блаженного сна, не доходило и уже никогда не дойдет до слуха, до сердца сыновнего.

Иван сладко потянулся после развеянного сна и тут же вздрогнул; он краешком сознания зацепился утренней шальной мыслью за дверной косяк распахнутой бездны времени – голос принадлежал матери, которую похоронили ровно сорок дней тому назад…

Именно сегодня в Сороковины, после того, когда он во сне долго и восторженно парил в невозвратимой безмятежной поре детства, будучи самым счастливым человеком на свете, ни капельки не ощущая выпавшего ему горького сиротства, он за миг до своего пробуждения от этого сна услышал волшебные слова матушки. У него на глаза навернулись легкие слезинки, только ему не плакать хотелось, а всего-то – видеть сердцем, душою ускользающий зыбкий образ улыбающейся ему матери в зашторенной спаленке, куда проникали первые лучи восходящего солнца.

Какие-то терпкие нежные воспоминания о матушке сразу же после пробуждения сладкими волнами наслаждения трепыхнулись в его душе – и тут же замерли, затихли, чтобы, не дай Бог, исказить их – воспоминания – наслоениями пустых никчемных сорока дней, дней без Нее…

И этот самый дорогой на свете для его сердца голос матушки – как сладки, как нежны и приветливы далекие звуки ее голоса… Как много говорят разбитому вдребезги горем сердцу юного царевича эти струящиеся волшебные звуки…

– Ах, если бы ты только знала, моя милая дорогая матушка, как я тебя любил… – шепчет он с радужными слезинками на ресницах. – Как я люблю, и буду всегда любить тебя, моя голубушка-матушка, родная и единственная…

Он хочет еще что-то сказать и не может… Сколько раз он, чувствуя усиливавшееся с каждым днем нездоровье матушки, стоял перед святыми иконами и шептал: «Господи, спаси матушку…» Сколько раз ему казалось, что Господь Бог его услышал, когда глубокими вечерами, впросонках, он ощущал, что чья-то нежная женская рука трогает его лоб, плечи, поправляет одеяльце, причем по одному легкому прикосновению узнаешь эту руку матушки, и в полусне ли, во сне ли прижимаешь эту руку к губам…

И вдруг обрыв, бездна… И никто уже ночью не придет к тебе тронуть нежно лоб и поправить одеяльце… И некому уже поцеловать в полусне руку и ощутить ее доброе тепло или волнительную прохладу неги и ласки, когда сердце заходит в восторге и готово срываться летать и не разбиваться…

– Прости, душенька моя, ангел мой небесный – матушка… – шелестит он одними губами. – …Не уберег я тебя… Прости Христа ради…

Что-то вдруг кольнуло его сердце вопросом: «А что я мог, чтобы спасти ее?». Он мог бы уклониться от вопроса и не ответить, промолчать, затаиться, но он прошептал в сердцах:

– Ничего не смог, потому что не был еще царем… Но все смогу, когда им стану, как завещали матушка и батюшка…

Его, ставшего круглым сиротой в неполные восемь лет, именно на Сороковины поразила, как молния, мысль, что он сможет защитить память о своей матушке, ушедшей в Небеса, только одним единственным образом – стать первым в истории Руси царем Москвы – Третьего Рима, тогда и матушка его останется в памяти его подданных как царица. А будь иначе, новые властители-временщики, дорвавшиеся до державного трона, сделают все возможное, чтобы вытравить из памяти, из истории все, что связано с несостоявшимся юным царем-государем и рано ушедшей в мир иной царицей-государыней…

Он встал. Побродил рассеянно по комнате. Принялся за утренние молитвы… Когда прикладывался к чудотворному образу, ему показалось, что именно он, царевич Иван, мог бы своими тогдашними молитвами уберечь матушку – но не дано было… Как не дано сейчас – воскресить ее из мертвых… Только сила воспоминаний и воображения дает трепетный живой контакт после сна по воле Провидения… Вспомнил, как истово молилась матушка за них с несчастным Юрием. А когда сам молился еще при живой матушке, больше всего надеялся на духовную помощь святых отцов церкви в сотворении чуда – сохранения жизни, здоровья матушки… Да не удалось – не пришла вовремя помощь, задержалась… И еще вспомнил, что никогда ни на что не жаловалась сыну любимая обожаемая им матушка и тайну своей смерти унесла в могилу…

Вернутся ли когда-нибудь те божественные дни отдохновения юной души, когда до глубокой ночи матушка занимала его чтениями и рассказами из кладезня ее сердца, вернутся ли те силы любви и веры, которые никому не дано было поколебать в ее присутствии, и которых так не хватает ему сейчас без нее… Есть ли он на свете, ангел-утешитель юного царевича, что ототрет досуха все выплаканные за сорок дней его слезы, или это дано только силе материнской любви, сходящей с небес вот так поутру и призывающей к беспредельной потребности верить, любить, надеяться…

Иван подумал о вере, не о религиозной, а о вере в себя, свои слова, мысли, только что произнесенные и родившиеся в голове. Истинная вера означает признание чего-либо истинным с такою решительностью и страстностью, которая превыше силу внешних фактических и прочих умозаключений и логических доказательств. Он был поражен: выходит, что истины веры не подлежат никоим и никаким доказательствам, а значат только то, что сила веры зависит от особого самостоятельного акта, основанного на осознании самодостаточности человека в окружающем враждебном или равнодушном мире. Акт воли такого творца мысли и деяний, пусть абсолютного сироты, одинокого, как перст, не определяемого никакими опытными основаниями и сторонними умствованиями, изменяет, улучшает враждебный или равнодушный мир…

Это поразило Ивана-царевича, как ударом молнии в сердце – вроде бы сразило, убило, да дало шанс утвердиться в своем неприкаянном сиротстве, в вере в себя, в свои мысли, в вере как вечном незамутненном оплоте существования. Действительно, бессмысленно отрицать существование внешнего мира самого в себе – независимо от его явления для перста в мире, абсолютного сироты. Казалось бы, такое «мировое» существование можно считать бесспорною истиною, только рациональные доказательства этой истины, представленные доселе мудрецами-философами, строгой критики не выдерживают, как учила царевича Ивана матушка, и, во всяком случае, спорны и не разрешают всех сомнений.

«Почему же?.. – спросил себя Иван и удивился первой же встрепенувшейся ответной мысли. – Если вера утверждает более того, что содержится в данных чувственного опыта и выводах разумного мышления, то, значит, она имеет свой корень вне области ясного сознания вообще. Основания веры лежат гораздо глубже опыта чувственного, знания и даже мышления. Вера по отношению к ним есть факт первоначальный, а потому и сильнее их. Она есть прямое, простое, искреннее осознание духовной связи человека с Господом и созданным им миром. Чем неизбежнее и нерасторжимей эта связь, тем сильнее соответствующая ей вера. Так, всего сильнее люди, и я с ними, верят в бытие внешнего мира и небытие ушедших близких людей, потому что эта вера лишь отражает в нашем сознании тот неустранимый факт, что мы все части единого всемирного целого – и живые и мертвые…».

Потрясенный Иван размышлял: «Вера решает все, причем гораздо проще и естественнее, чем логические построения, нарочитые изыски умствования. Факты – вещь упрямая, особенно, почерпнутые из чувственного опыта. Нельзя ведь сейчас схватить из пространства, притянуть к себе руку матери и прижаться к ней губами… Но это можно сделать мысленно, поверив в небесное существование матери, как в непреложный факт… Главное – поверить, и ничто, ни один самый упрямый противодействующий факт не устоит против силы веры, противящейся этому факту… Вот моя душа противится факту смерти матушки… Мог бы смириться с фактом смерти ее, исчезновения вообще, из моей жизни… Ан нет, я этот факт побиваю верой в то, что матушка не исчезла в моей жизни… Так как любой свершенный факт предшествует всякому мышлению и познанию, то и определяемая им вера не может быть устранена никаким мыслительным и познавательным процессом. Веру нельзя ничем разрушить, подточить, особенно, когда вера противостоит смерти, силам уничтожения, порухи в душе… Нет ведь руки матушки, к которой можно прижаться губами, но это не значит, что нет ее самой, обожаемой всеми фибрами души… Кто-то, злобный и нелепый старается подорвать во мне уверенность и доверие, укорить меня моим сиротством, почитай, сиротством добивает, убивает… Не выйдет!»

Иван еще ранее с удивлением заметил, что с кончиной матушки он уже и мыслит не по-детски, не по-ребячьи… А на Сороковины в раннее утро, размышляя о матушкиной любви к нему – младенцу и о своей собственной сыновней любви, осознал в себе новую недетскую, скорее взрослую потребность верить с чрезмерной страстностью и впечатлительностью, хотя верить надобно бы спокойно и безмятежно… А как иначе верить юному царевичу, если в полусне до него донесся матушкин голос ангела-утешителя, утершего с нежной улыбкой слезы на глазах и щеках и запретившего плакать наяву, при близких и дальних?..

Только беспредельная потребность в вере, надежде и любви на Сороковины памяти и горя способны были стереть тяжелые страшные следы в его сердце и душе, отодвинуть, а то и вообще уничтожить слезы и рыдания…

Иван вспомнил, как матушка, отдавая дань языческому прошлому их литовско-русских предков, рассказывала о поверье старых язычников, перешедших к нынешним скоморохам. Старый жрец-язычник или лукавый скоморох мог запросто взять горсть песка или глины со следа от ног прошедшего только что или когда-то человека, прочесть языческий заговор к темным духам сих мест, по которым прошел человек, и сгубить этого невезучего человека…

«Так легко сгубить человека по отпечатку ног, его следу?» – спросил Иван. Матушка улыбнулась и сказала тихо: «Если он невезучий, этот человек, то да, очень просто сгубить…». Потом потупила взор и добавила: «Вот ты сейчас, сынок, задумался – какой ты везучий или невезучий?». Иван тогда похолодел и выдохнул: «Правильно, матушка… Только какой я – вдруг, невезучий?.. И любой злодей-лихоимец запросто может меня по моему следу уничтожить…». Матушка подняла на сына глаза и горестно промолвила: «Так старайся оставить такой след от жизни своей на земле и в сердцах подданных, за которые тебе было самому не стыдно… За хороший след жизни жрецы-язычники и скоморохи жизни у царей и цариц не отнимают… Даже если и попытаются сотворить зло шуты-скоморохи со следом доброго человека, духи тому воспротивятся… И Господь восстанет против уничтожения доброго человека – именно за добрый след…»

Тогда она впервые вскользь упомянула «про след цариц», за который могут отнять жизнь даже у самых удачливых и везучих. Иван ужаснулся, уловив в грустных речах матушки тайный сокровенный смысл, то, куда она клонит. След матушки-правительницы, властвующей государством с конюшим Овчиной именем государя-сына, протянулся страшный и кровавый: умерщвленные в темницах дяди Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий, Михаил Львович Глинский, еще томящиеся в тюрьме меньшой двоюродный брат Владимир Старицкий с матерью Ефросиньей, Иван Бельский и Андрей Шуйский и прочие, несть им числа…

Попробуй не поверь фактам смертей и заключений близких и дальних… Не доверься любимой матушке, погубившей многих и желавшей ради спокойствия престола и будущего царя-сына заключить якобы заговорщиков еще больше…

Иван мучился не смыслом веры, а сутью доверия к людям и фактам. Доверия, как особого состояния души, в силу которого сирота, будущий царь во враждебном, равнодушном или бездушном мире мог полагаться на какое-либо мнение друзей и советников, кажущееся авторитетным и доказанным. «По сути своей, доверие все же сильно отличается как от веры, так равно и от уверенности в правоте и истинности. Вера превышает силу фактов и логики, доверие же касается ограниченных вопросов, находящихся в сфере человеческого познания; доверяется тот, кто не хочет или не может решить или сделать чего-либо сам, полагаясь или на общепризнанное мнение, или на авторитетное лицо. Уверенность есть сознание собственной силы воли, и состоит в доверии к истинности своего знания или правоте своего дела, доверие, напротив, проистекает из сознания слабости, неуверенности в себе, признания авторитета…»

«…Странно, я мыслю уже не как ребенок, а как будущий царь-государь… – удивился сам себе Иван, выходя из своей спальни. – …Может, так матушка моя мыслит на небесах, а я только подхватываю ее мысли, чтобы запомнить, а потом развить… – Он вспомнил советы матери оставить по себе хороший «добрый» след в памяти и сердцах людей, своих подданных. А еще матушкины беседы по вечерам о «преступном следе» согласно знаменитой Русской Правды… – Никто из государей не думает оставлять по себе дурную память, преступный след, да только обстоятельства распоряжаются иначе… Вот и тянется в русской истории кровавый след от престола. Чем отличается государев след от следа разбойников и убийц?… Матушка и то своим следом мучилась, раз заговорила про след из-под ног, который жрец мог взять от прошедшего князя или даже государя, заговорить его на радость злым духам этого места и сгубить человека… Чтобы и след того простыл… И Господь не поможет человеку за дурной преступный след…»

Уже здороваясь с первыми встречными во дворце, Иван по памяти резво восстановил высказанные ему незадолго до ее смерти размышления матушки по «Русской Правде» о преступном следе. Мол, если преступник не был застигнут на месте преступления, начиналось разыскивание «следов». Предполагалось, что там, где лежит «след» – «лицо» – улика, там, выходит, и скрывается преступник. Поэтому если найдена «голова» или труп убитого, то вервь, где лежит голова, должна разыскать виновника и выдать его, или сама вервь платила дикую виру; если украденная вещь найдена в чьем-либо доме, то хозяин дома отвечает за татьбу. Затем понятие о «лице» в Русской Правде расширялось: «лицом» признается самый «след», оставляемый преступником или вещью. Если, например, земля рассечена копытами лошадей, ногами людей или колесами повозки или если найдены остатки орудий ловли (сеть, луки) и эти следы приведут к верви, то вервь обязана найти среди себя вора, а в противном случае платит «продажу».

Если при розыске покражи «по следу» этот след где-либо теряется, то предполагается, что в этом месте находится и вор. Это положение основывалось на том, что все общины и отдельные селения, лежащие на пути следа, должны были помогать истцу открывать его продолжение. Если же какая-либо община не «отсочит от себя след», не укажет его дальнейшего продолжения или, еще более, «отобьется от следа», т. е. силою устранит истца от розысков, то предполагалось, что здесь и скрывается вор. Если след. потерян на большой дороге или в пустой степи, то всякий иск оканчивался. Вервь, к которой привел след, платила «продажу» не за воровство, а за сокрытие вора или укрывательство его; поэтому она не платила «татьбы», или частного вознаграждения. «След» как средство разыскания при иске о татьбе имел значение тогда, когда невозможен был «свод» – а именно, когда украдена была такая вещь, хозяин которой не может признать ее своею, хотя бы и встретил ее: таковы все трофеи охоты – бобры, медведи, да и пчеловодства – мед, выбранный из борти.

«Лучше всего для сокрытия преступных следов красть медведей с медом… – угрюмо со злой искоркой в глазах подумал Иван. – Недаром скоморохи и цыгане насобачились водить по городским дворам медведей ученых, их никто за своих не признает… Судьба человеческая ничто, если по отнятому следу скоморох человека сгубить может… А с ворчаньем и приплясом прирученного полупьяного от меда медведя, которого скоморохи таскают по дворам для забавы и смеха ради – след, как улика, вообще, ничто… Нет следов, нет улик… Есть одни нелепые человеческие жизни и судьбы… Плюнь, дунь – и нет следа… Сгинули… Если уж потянет на преступный след, надо в конце его оставлять пьяных от медов медведей и скоморохов… Обрываются, улетучиваются следы и дудки пьяных скоморохов бессильны и не походят на языческие заговоры…» На Сороковины вспомнил Иван жалкие, на скорую руку похороны матушки Елены в черный день третьего апреля 1538 года… Матушка преставилась сразу же после полудня, и в тот же день, ближе к вечеру была погребена в Вознесенском монастыре…

«Разве можно хоронить государыню в день его смерти? – спрашивал у гроба, размазывая слезы, Иван свою старую няньку, мамку Аграфену. – Разве хоронят под вечер?.. Разве это дело, когда митрополит Даниил отказался отпевать бренное тело матушки? Неужели это намёк на самоубийство матери?..»

Вздыхала и плакала старая мамка Аграфена, обнимая за худенькие плечи своего любимого воспитанника. Да не решалась зареванная мамка сказать Ивану, что митрополит нарочито умыл руки и с умыслом отказался от пышного отпевания правительницы – ради скорого жалкого ее погребения без всяких великокняжеских почестей – потому что был посвящен в тайну самоубийственного отравления ее мышьяковистым ядом…

В этот день кончины и нелепого погребения Иван был поражен не столько отказом от отпевания митрополита и присутствия на похоронах других высших иерархов церкви, сколько тем, что бояре и знать московская не изъявили никакой притворной горести, наоборот, восприняли смерть его матери с всеобщим облегчением. Это было страшно видеть пустых холодные глаза своих знатных подданных, в которых время от времени проскальзывал злорадный мстительный огонек – вот и дождались…

Всего-то было трое плакавших на погребении Елены Глинской в Вознесенском монастыре – сын Иван, мамка Аграфена и конюший Иван Овчина. Как не пытался Иван заставить брата Юрию придать своему лицу скорбное выражение, тот только пожимал недоуменно плечами и жалко улыбался встречным и поперечным своей улыбкой блаженного. С смешанным чувством стыда и отчаяния Иван заметил, что блаженная улыбка на лице его несчастного глухонемого брата была ближе и понятней людям на похоронах его матери, чем бурные рыдания конюшего Овчины…

Осознав весь ужас происходящего на похоронах, всю степень презрения и скрытой ненависти к фавориту правительницы, Иван, словно назло всем обстоятельствам и фактам жизни бросился, в объятья к рыдающему конюшему и сам забился в его объятьях в судорогах рыданий. Никто не посмел оторвать юного государя от презираемого и ненавистного конюшего, который, судя по злорадным улыбкам и злобным шепоткам рыдал не от потери любимого человека, а от бессильного отчаяния, поскольку в считанные дни мог лишиться своего положения при дворе, власти, богатства…

Иван метался на похоронах между рыдающими мамкой Аграфеной и ее братом Иваном Овчиной и словно не замечал чужих лиц среди нагоревших свечей в высоких серебряных подсвечниках. Наверное, глаза его были так заплаканы, а нервы были так расстроены, что к моменту собственно погребения гроба с бренным телом матушки он уже ничего не мог разобрать, все двоилось и троилось, а потом слилось вместе воедино в черный траурный тон…

Потери отца он по малости лет не мог осознать, а здесь, в Вознесенском монастыре все вдруг страшно и непоправимо осознал – смерть отняла у него самого близкого человека… И ближе матушки у него уже никого не будет… Никогда… Никогда… Никогда… Он вскрикнул неожиданно тонким слабым голоском, которым хотел дозваться матери, умершей и погребенной наспех в течение нескольких часов после смерти, словно всем миром злые безжалостные люди побыстрей хотели избавиться от ее бренного тела и от памяти по правительнице… И тут же потерял сознание, провалившись в черный колодец безвременья и отчаяния…

Несколько дней после похорон, которые Иван провалялся в жаре и лихорадке в постели, протекли для него одним стремительным мигом. Только мамка Аграфена, дежурившая у его постели, жаловалась юному государю про полную неизвестность деяний во дворце и тревожных ропоте, слухах, бродящих в народе московском: кто же теперь будет править государством вместо правительницы Елены согласно духовной государя Василия?

«Ропщет народ… Бояре ропщут…» – вздыхала мамка-надзирательница и подталкивала к постели воспитанника своего брата Ивана Овчину. Тот заискивающе жаловался юному государю, что число друзей и союзников его и безвременно ушедшей Елены Глинской катастрофически уменьшается с переменой обстоятельств, что можно ожидать самого худшего и непоправимого. Иван, ослабевший от спавшего жара, плохо понимал разъяснения конюшего по текущей ситуации в государстве, правительстве, боярской Думе. Совсем не доходили до сознания ослабевшего Ивана признания главы правительства и фаворита покойной правительницы, что внезапная кончина Елены является предвестницей новых потрясений и новых властителей, из сильнейшей боярской партии Шуйских…

Овчина приходил и уходил, ласкался к Ивану, стараясь хоть каким-то способом извлечь пользу для сохранения своей ускользающей власти, исходя из близости «к телу» юного государя благодаря своему родству с сестрой Аграфеной Челядниной, мамкой-надзирательницей. «Тяжело брату, ой, как тяжело… – вздыхала мамка. – Не простят ему Шуйские и Бельские союза с правительницей, твоей матушкой, Иван… Загубят его первого, а потом и до меня доберутся лихоимцы боярские…»

Иван сумрачно покачивал головой, не в силах найти связь между боярской крамолой и пагубой на конюшего и на мамку свою. «Тебе-то чего бояр бояться?» – спрашивал Иван. «Как чего… Их всем бояться надобно, даже государям и правительницам… – горестно отвечала мамка. – Вот ведь и во внезапной кончине твоей матери тоже кое-кто видит тайный след боярский… Слухи ходят, что Шуйские причастны уже тем, что потворствовали… Также и Захарьины… Недаром глава их боярской партии Юрий Захарьевич незадолго до кончины твоей матушки сразу же от всех дел отошел, решил постричься монахом, чтобы грехи отмолить… Недаром… А боярин Василий Васильевич Шуйский-Немой, из грешного рода князя суздальского Василия Кирдяпы, просто ненавидит брата моего, желает низложить и заключить его, чтобы самому в Думе править…»

Сквозь шум в ушах и туман-пелену в глазах воспринимал Иван речи мамки и сам ее облик, но что-то тревожное оставалось на сердце от ее тоскливых, ранящих душу безвыходностью положения речей. Скоро Иван от своей мамки узнал, что буквально на седьмой день по кончине его матушки неугомонный ненавистник фаворита Овчины Василий Шуйский-Немой велел схватить ее брата, оковать цепями и отправить в темницу. И были бурные слезы и вопли отчаяния юного государя, жалкие слова защиты брата несчастной сестры Аграфены… Но что он мог, Иван, в свои неполные восемь лет, изолированный от мира сильнейшей на то время боярской партией Василия и Ивана Шуйских.

Недолго плакала по брату мамка Аграфена, вспоминая страшные истории про расправы воеводы Василия Немого в бытность его наместником Смоленска: «Тогда он треть боярского Смоленска на воротах крепости повесил, объявив их изменниками… Как бы он пол-Москвы боярской не повесил, начав свое лихо с моего брата, только за его близость к престолу и к твоей матушке… Худо дело, не сносить ему, нам всем головушки…» – жаловалась в сердцах своему больному воспитаннику Аграфена.

Только через день-другой настал черед и Аграфены Челядниной… По приказу Василия Шуйского-Немого ее вслед за братом-конюшим схватили, только отправили не в темницу, а сослали в монастырь под Каргополем, где подстригли в монахиню… Снова рыдал и вопил в защиту своей мамки государь – да кто слушал его, когда меняли одних правителей на других, более хищных и коварных…

Ивану Овчине Шуйские хитроумно придумали смерть в заключении от голода в той же камере, в которой конюший, фаворит правительницы около пяти лет тому назад уморил дядю Елены, князя Михаила Львовича Глинского, первого опекуна государя-младенца. Словно лютая казнь конюшего удовлетворила мщение Шуйских за их прошлое унижение, несостоявшиеся претензии на власть, трон…

То было страшное время первых потерь юного государя Ивана. Вслед за потрясением от скоропостижной смерти и нелепого скорого, в один день со смертью погребения матушки, пришли известия о смерти уморенного голодом Овчины в темнице. О заточении в монастыре и тяжелой смертельной болезни мамки Агафьи… Время потерь не потворствовало живым силам души и тела Ивана, он болел чуть ли не до Сороковин матушки. Стоит ли удивляться тому, что на Сороковины он уже размышлял не по-детски. Совсем не по-детски думал о добре и зле, вере и безверии, доверии и уверенности, следе добром и кровавом… О том, как след кровавый можно запутать и обернуть ничем – с жестокими плясками пьяных от меда скоморохов и медведей…

21. Воцарение и женитьба Шуйского-Немого

Таинственная скоропостижная смерть Елены Глинской изменила ситуацию в государстве. Темные слухи московские о «мгновенном» захоронении правительницы – в течение нескольких часов с момента, когда остановилось ее сердце – только усилили всеобщее народное подозрение о причинах ее не естественной кончины. Только митрополит Даниил и игумен Троицкий Иоасаф могли предполагать о ее собственном уходе из жизни после тайного объяснения Елены с беглецом-отравителем Семеном Бельским. Большинство же московских вельмож и простолюдинов, словно предчувствуя появление на арене новых сильнейших властителей из первой боярской партии Шуйских, братьев Василия Немого да Ивана, ждущих ухода из жизни правительницы и жаждущих физического устранения ее фаворита Овчины, обратили свое подозрение в убийстве-отравлении на старейшего думского боярина Василия Васильевича Шуйского-Немого.

При фактическом разгроме Овчиной боярских партий Ивана Дмитриевича Бельского, Михаила Львовича Глинского и нейтрализации партии Михаила Юрьевича Захарьина только сильнейшая «суздальская» партия Кирдяпиных потомков Шуйских, по мнению московских старожилов, могла быть кровно заинтересована в физическом устранении царственных любовников Елены Глинской и Ивана Овчины. Вопрос заключался в одном: остановятся на этом Рюриковичи Шуйские, потомки суздальского князя Василия Кирдяпы, изгнанного из своей родовой отчины сыном Дмитрия Донского великим московским князем Василием Дмитриевичем, или предъявят свои великокняжеские претензии на престол?.. Только тогда вслед за матерью-государыней Еленой надо было отправлять на тот свет и малолетнего сына-государя Ивана…

Замерли в ужасе московские обыватели, напуганные до смерти слухами о насильственном конце отравленной с ведома Шуйских Елены Глинской, о заточении первого временщика-фаворита правительницы, конюшего Овчины, брошенного на седьмой день после смерти Елены в темницу, в которой за полтора года до того умер в оковах ее всесильный дядюшка-интриган Михаил Львович Глинский. Поразило и ужаснуло московских обывателей известие, что ту же «железную тяжесть» на несчастного конюшего наложили новые властители Шуйские, что на окованном Михаиле Глинском была. Круг замкнулся: сначала в железах преставился Глинский, теперь же на его жалкую участь в тех же железах обречен уже сам тщеславный временщик Овчина – по воле новых, более сильных временщиков…

«Почему по воле новых временщиков Шуйских, если престол уже в их руках, о чем Кирдяпа и кирдяпины правнуки мечтать не могли?.. Почему же они не пошли до конца, почему не объявили о низложении ничтожного малолетнего государя Ивана?» Мучились в догадках и темных слухах московские обыватели, прослышав неожиданно, что братья Шуйские, дорвавшись до власти с устранением конюшего Овчины, тут же, будучи душеприказчиками государя Василия, возродили систему боярской опеки его сына, круглого сироты…

Перемигивались старые опытные вельможи: знать, и Шуйских повязали неведомые мощные внутренние и внешние силы строгими обязательствами, знать, и они вынуждены были пойти на какие-то тайные компромиссы с той же боярской партией братьев Бельских. А уж если Рюриковичи Шуйские, отказавшиеся в силу тайных причин от низложения государя Ивана и возродившие институт его опеки, пошли на уступки и соглашение Гедиминовичам Бельским, то жди новых вихрей вокруг престола и распределения властных полномочий в боярской Думе. Такие слухи в Москве усилились в свете того, что кто-то видел в Москве беглеца-заговорщика Семена Бельского, кто-то слышал, как находившийся при власти Овчины в тени и как бы в опале Дмитрий Бельский уже хлопочет об освобождении и возвращении в Москву в боярскую Думу своего брата Ивана… А тут еще – как удар обухом по голове – союзник Бельских Михаил Юрьевич Захарьин, задвинутый Овчиной на второстепенные роли в государственной системе, сразу же после таинственной смерти Елены Глинской постригся в монахи и растворился в небытии, то ли умер, то ли исчез – с концами…

«Не случайно все это… Все эти коловращения с Бельским, Захарьиными, да и со взлетом Шуйских, дорвавшихся до власти… Все чем-то повязаны… Только вряд ли круговая порука при сохранении законных полномочий у юного государя Ивана объединит и сблизит партии Рюриковичей-Шуйских и Гедиминовичей-Бельских…» – судачили вельможи, бояре, воеводы и дьяки из Думских и приказных кругов.

Многое, если не все теперь зависело от занятой позиции по отношению к государю Ивану и своим оппонентам главы боярской партии Шуйских, жестокого молчуна 55-летнего Василия Васильевича Немого, который и при великом князе Василии занимал первое место в Думе и ближнем государственном Совете. Великий в своей жестокости Немой занимал такое же формальное положение первого боярина и при правительнице Елене, но при ее фаворите-временщике, вроде бы исключительно господствуя над Думой, все же вынужден был на длительный срок уступить власть и лидерство в правительстве конюшему Овчине. Бояре знали о неугомонном жестоком характере Кирдяпиных потомков, лишенных наследственного суздальского владения и потому переметнувшихся в злобствовании на московских государей в Новгород, в котором в последний день вольного города воеводил опытный князь-военачальник Василий Федорович Шуйский-Гребенка, отец лидеров боярской партии Василия Васильевича Немого и Ивана Васильевича…

В народе поговаривали, что Немой, отомстив ненавидимому им фавориту-выскочке Овчине, пошел на вынужденную опеку и охрану жизни малолетнего государя Ивана не вследствие давнишних обязательств перед его отцом-государем Василием, а благодаря тайному соглашению с братьями Бельскими, один из которых, а именно старший Дмитрий Федорович искал его дружбы. К тому же сам близкий родственник Иванов по «рязанской» династической ветви московских государей, Дмитрий Бельский, неожиданно предложил старику Василию Шуйскому-Немому породниться с юным государем, жениться на сестре Ивановой, Анастасии, дочери казанского царевича Петра…

Мудрые, прожженные в интригах московские бояре и дьяки по-своему и весьма высоко оценили этот хитроумный ход партии Бельских по обеспечению «родства» первого думского боярина Василия Немого с юным государем, после которого у Немого выбивались корыстные планы не только лишать престола Ивана-государя, но и лишать его младенческой жизни. Вспомнили, что у Ивана Великого и Софьи Палеолог была дочь Евдокия, которая вышла замуж за казанского царевича Петра Ибрагимовича Кайдула, а в браке Евдокии и Петра родилась прелестная юная дочь Анастасия, которую и сватал в жены 55-летнему вдовцу Василию Васильевичу Шуйскому-Немому в середине 1538 года боярин Дмитрий Бельский. Как было тут не устоять старику-вдовцу Немому перед лакомой наживкой, юницей Анастасией, хитроумно подкинутой Дмитрием Федоровичем Бельским, милостиво рассказавшим – разумеется, отсеяв тайную связь с иудейской партией и тайными иудеями – неизвестную Шуйским захватывающую историю породнения своего рода литовского Гедиминовичей с государями московскими Рюриковичей – через своего отца князя Федора Ивановича.

Князь Федор Иванович Бельский был правнуком знаменитого великого князя Литовского Ольгерда, внуком киевского князя Владимира Ольгердовича и сыном князя белевских земель Ивана Владимира Бельского. В 1482 году несколько литовских вельмож, князья Гедеминовичи, Михаил Олелькович, Ольшанский, и Федор Бельский, задумали отложиться от великого князя литовского и короля польского Казимира, видя, как король шел по стопам Витовта, заменяя этих князей в их землях своими воеводами и наместниками, не желая безропотно уступать место единодержавному литовскому порядку. Родовитые князья Гедиминовичи решили передаться на сторону великого князя московского Ивана Васильевича и организовали совместно с иудейской партией в Литве заговор против короля. Планы и намерения лидеров-заговорщиков Гедиминовичей до поры до времени оставались по договоренности с иудейскими союзниками не вполне разъясненными…

Союзники Федора Бельского, литовские иудеи, предложили захватить короля Казимира в свои руки, низложить его или даже убить его, дабы возвести на Литовский великокняжеский престол киевского князя Михаила Олельковича, любимца ортодоксальной иудейской партии в Литве, а также тайных иудеев во главе с «мессией» Захарией, пустивших глубокие корни в Новгороде и Москве. Федор Бельский, правда, был настроен не столь кровожадно в отношении физического устранения короля Казимира. Он думал, прежде всего, как овладеть некоторыми значительными литовскими областями на востоке и вместе с ними перейти под державу Ивана Великого, о чем заранее снесся с последним. Однако Михаил Олелькович вместе с иудейской партией убедил Федора Бельского заманить короля Казимира на свою свадьбу с дочерью князя Александра Чарторыйского и прямо на свадьбе убить короля. Самое удивительное, что король Казимир, по настоянию своей любовницы-иудейки, прибыл на торжество Федора Бельского. Угодил в расставленную заговорщиками ловушку: казалось, часы его жизни сочтены…

Но тут планы заговорщиков случайно открылось, и слуги Федора Бельского под пыткой охранникам короля выдали смертельную тайну своего господина. Бельский узнал о пытках слуг ночью, перед самой свадьбой; он вскочил с постели, полуодетый вскочил на коня и в темноте поскакал к литовско-московской границе. Федор Иванович успел бежать в Москву, оставив в Литве юную жену, с которой успел обвенчался накануне скоропалительного бегства. Его же союзники по заговору, князья Михаил Олелькович, Ольшанский, вместе с некоторыми лидерами иудейской партии, были в тот же день схвачены и приговорены к смертной казни. Михаил Олелькович и Ольшанский вскоре были казнены перед воротами Литовского замка. Но лидерам иудейской партии в силу неизвестных таинственных обстоятельств удалось избежать казни и даже скрыться, что вызвало резкий протест и возмущение сына Казимира, князя Александра, поклявшегося отомстить иудеям в свое время. Король Александр, действительно отомстит иудеям, выслав их всех из Литвы через десять лет, но вскоре поплатится за это жизнью, будучи отравленным своим поваром при рьяном посредничестве в отравлении личного друга короля, великого интригана Михаила Глинского, пытавшимся замести следы – спасти, а потом убить повара-отравителя… Месть Михаилу Глинскому сторонников королей Александра и Сигизмунда вольно или невольно пришлось осуществить любовнику его племянницы Елены, Ивану Овчине… Все пришло на круги своя… С Глинскими, и с Овчиной тоже – стараниями и трудами партий Бельских и Шуйских…

Так вот, государь Московский Иван Великий принял в зарождающемся Третьем Риме незадачливого жениха беглого князя Федора Ивановича Бельского, пообещав содействовать его женитьбе и отдав ему в родовой удел городок Демон в новгородской земле, завоеванный Михаилом Верейским и его сыном Василием Удалым. Только в 1493 году, уже через много лет после бегства в Литву Василия Удалого с женой Марией, племянницей Софьи Палеолог, Федор Бельский был сослан в Галич, как замешанный, или скорее оговоренный, в заговоре князя Лукомского, казимировского агента при московском дворе, намеревавшегося отравить смертельным ядом Ивана Великого. Через два года государем Иваном Федору Бельскому, наконец, была возвращена была царская милость: в 1495 году Иван Великий потребовал у своего зятя, ненавистника иудеев Александра, преемника короля Казимира, возвращения его венчанной жены Бельской-Чарторыйской. После неожиданной кончины последней, в 1498 году, с разрешения московского митрополита, Иван Великий с собственной политической выгодой женил бездетного Федора Бельского на родной своей племяннице, княжне Анне Рязанской.

Так было выгодно не лично государю Ивану Великому, а Москве, откалывавшей методично литовские земли Гедиминовичей для Русского государства на востоке… Когда-то малолетний рязанский князь Василий Иванович был взят на воспитание Василием Темным. Иван Великий, выполняя наказ отца, женил его на своей сестре Анне Васильевне. В дальнейшем, в браке Анны Васильевны и Василия Рязанского, отпущенного на рязанское княжение, родилась дочь Анна, выданная в новых интересах Москвы – Третьего Рима замуж за князя Феодора Ивановича Бельского. От брака с княжной Рязанской Федор Иванович Бельский имел трех сыновей: Дмитрия, Ивана и Семена.

Вот старший из братьев Бельских, Дмитрий Федорович, сразу же после заточения Овчины предложил по примеру своего отца Федора в интересах Москвы Третьего Рима жениться Василию Немому на сестре Ивановой Анастасии, и сразу же освободить из заключения троюродного брата Немого, Андрея Михайловича Шуйского, а также своего среднего брата Ивана Федоровича. Этим примирительным шагом к сильнейшей враждующей партии Шуйских Дмитрий Бельский достигнет многого. Будучи организатором женитьбы старика Василия Немого и юницы Анастасии, двоюродной сестры государя Ивана, Дмитрий Бельский в дальнейшем устроит и брак своего сына Ивана с дочерью Марией осчастливленных им «молодоженов» – Немого и Анастасии…

Трудно было подыскать заветные ключи к жестокому старику Василию Васильевичу, недаром прозванному за свою молчаливость, сухость и недоверчивость Немым, первому боярину и первому воеводе, разбившего двадцать лет тому назад самого знаменитого литовского гетмана Константина Острожского. Однако подыскал такие ключи многоопытный в интригах Дмитрий Бельский, умевший в отличии от своих младших братьев держаться в тени и не высовываться туда, куда не надо. Устроил женитьбу он Немого с двоюродной сестрой государя, дочкой царевича Петра Кайдагула Анастасией, отведя опасность от малолетнего государя, за что ему век был благодарен Иван Грозный.

Но ведь и интересы своей боярской партии соблюл Дмитрий Бельский, уговорив престарелого жениха Немого выпустить на свободу одновременно Андрея Шуйского и Ивана Бельского. Первого, своего троюродного брата, Немой пожаловал в бояре, а брат устроителя нового династического брака, деятельный Иван Федорович Бельский занял свое законное место в боярской Думе. Откуда было знать молодожену Немому в его медовый месяц, что, устроив его брак, партия трех братьев Бельских, в которой лидерство было не в руках старшего Дмитрия, а у младших Ивана и Семена, жаждет реванша у партии Шуйских в борьбе за власть в государстве при малолетнем государе Иване…

Но для реванша требовалось время и доказательства безграничного всемогущества и пользы для Московского государства партии Бельских под руководством смелого и деятельного боярина-воеводы Ивана Федоровича в укор Шуйским и прочим вельможам… Видать, это время не пришло…

Освободив, как невиновных жертв правительницы и ее фаворита, Андрея Шуйского и Ивана Бельского, Василий Немой как-то после думского сидения снисходительно, с лукавым прищуром обратился к Дмитрию Бельскому:

– Вот братца твоего освободил, как невинного агнца, посланного конюшим на заклание в темницу… Рад был бы освободить знатного воеводу Воротынского, как впрочем, и дядей государя Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого – да поздно… Не дал Господь увидеть справедливого отмщения и свободы… – Немой уставился колючим взглядом прямо в переносицу Бельского и с иронией в голосе спросил. – А чего же ты, друг ситный, за братца своего хлопотал, а за малолетнего братца государя Андрея с его мамкой Ефросиньей не хлопочешь… Их-то вины совсем никакой, ни в чем нет… Или ты, Дмитрий, за ними вину видишь, раз не хлопочешь об их освобождении…

Дмитрий Бельский проглотил скудную слюну в сухое горло, поморщился, подыскивая слова, но все же нашелся:

– А чего за них ходатайствовать меньшим боярам, если самый старший и авторитетный из них может освободить несчастную мать с сыном своей властью – без их спроса и ведома…

Немой крякнул и покачал головой:

– Как старший опекун юного государя я должен прежде всего блюсти интересы его безопасности… – Немой поскреб заросший жестким седым волосом затылок, огладил такую же жесткую седую бороду и глубокомысленно изрек. – Нечего мне спешить, глядишь, смута престольная может выйти промеж боярских партий… Мы, Шуйские за государя Ивана стоим… А насчет других партий… – Он жестко стрельнул взглядом в переносицу Бельского. – …Я, друг ситный, не уверен…

Боярин Дмитрий аж поперхнулся, раскрыв рот для оправдания верноподданнических деяний партии Бельских:

– Дак, мы тоже за государя стоим…

Немой торжествующе оглядел взволнованное лицо Бельского, погрозил ему пальцем и сказал:

– Ну, коли партия Бельских за государя Ивана горой стоит, так чего же устраивать соблазн для других партий опереться на малого князя Владимира Старицкого и его горемычную, но дюже тщеславную матушку Ефросинью… Не нужна нам на Москве потеха кровавая от смуты боярской… Хватит, порезвились… Или потом без нас, грешных порезвятся…

Бельский не понял, куда клонит Немой, и непонимающе пожал жирными плечами, сделав серьезную мину на лице.

– Как это?.. Совсем что ли оставить в ссылке Евфросинию Хованскую с сыном несмышленым?.. Сколько же ей в ссылке слезами горючими умываться и смерти в неволе ждать?..

– Вот и голос Гедиминовича прорезался… За свою кровь заступается… – Немой пожевал губами и возвысил голос. – Вроде как, только что Дмитрий, ты за государя выступал, против смуты боярской, а тут вдруг решил давить на жалость… Слезами горючими вдовы черной Ефросиньи попрекаешь, укоряешь, друг ситный, душу мне рвешь… – Хохотнул Немой. – Не гоже так, с правителем-то своим…

«Вот и заманил Немой в свою ловушку, – с ужасом подумал Дмитрий Бельский, – чего меня потянуло про горючие слезы горемычной вдовы вспоминать? Как-то нужно выходить из положения… Но как?..»

Видя жалкий, подобострастный облик Бельского, Немой снисходительно похлопал его по спине и пробасил:

– Умен ты, друг ситный, да хитер и грешен в своем двоемыслии… Знаешь почему так говорю?

Бельский зябко пожал плечами и ничего не ответил.

– А говорю так, что хочешь всем властителям угодить и переиграть их своим умом и хитростью… Смотри, один брат твой в бегах… С литвинами, крымчаками и турками снюхался твой Семен… Другого брата Ивана правительница Елена с любовником в ссылку запсотили… А ты и при них в Думе сидел, в первых московских вельможах ходил… Посадил я в железа конюшего… Вроде как надо от его друзей избавляться… А ты, Дмитрий, и здесь непотопляем… Вон, как мне с женитьбой пособил… Оправдание ведь нашел какое: главе правительства непременно надо породниться с великокняжеской семьей… А я тебя насквозь вижу, друг ситный – тих и грешен, умом гибким и двоемысленным… Сам себе на уме… Но…

Бельский тревожно поднял глаза и с ужасом посмотрел на улыбающегося Шуйского-Немого.

– Что, но?..

– Да, по сердцу мне твои советы, боярин… Ой, как по сердцу… Не знаю, что бы я делал… – грозно с лукавинкой в голосе хохотнул Немой. – Без твоих полезных для государства Русского советов… И со скорыми похоронами Елены… И с женитьбой моей на юнице Анастасии… Все в жилу государству и по мне… Хочу вот еще одного совета от тебя, друг ситный услышать…

– Какого совета?.. – встрепенулся Бельский.

– Да малюсенького… Ты же не ходатайствуешь, как я понял, за возвращение из ссылки вдовы горемычной с сыном Владимиром, первым претендентом на великокняжеский престол – если все по закону… – Немой снова испепеляющим взглядом пронзил переносицу Бельского. – …Если все по правде и по закону… Вот и дай мне совет свой, друг ситный… Если еще долго будет пустовать двор опального князя Андрея Ивановича, мог бы его запустением воспользоваться глава правительства и переехать туда со своей женой-юницей… Чтобы это не походило на непотребство, вот и нужен мне твой совет и доброе напутствие боярское… Как бы общее мнение… Одним словом, все в интересах государства и государя юного Ивана… Чтобы смут не было боярских… Со скорым возвращением вдовы с сыном-претендентом…

Бельский даже рта не успел раскрыть, согласно кивая, как заведенный болванчик с блаженной улыбкой на лице. Немой усмехнулся и жестко сказал, как отрезал:

– Спасибо за совет, друг ситный…

Вот так молодожен Василий Немой, став не только, как прежде, первым московским боярином и главным правителем Третьего Рима, но и «законным» членом великокняжеской семьи, с легкой руки Дмитрия Бельского, покинул свое старое задрипанное подворье и переехал на богатый двор опального дяди юного государя Андрея Ивановича Старицкого. В отсутствии горемычной вдовы Ефросиньи Хованской и малого Владимира Старицкого. Многие московские вельможи поморщились тогда от замашек престарелого молодожена, только братья Бельские, Дмитрий и Иван с усмешкой перекинулись ничего не значащими для непосвященных фразами:

– Пусть уж лучше переезд Немого в хоромы Андрея Старицкого, чем в дворцовые хоромы вместо государя-младенца… Как, Иван?

– Это точно, пусть будет так, лишь бы на престол не посягнул самолично пострел Кирдяпиного семени и Елениному птенцу шею не свернул…

– Так ведь он слово клятвенное отцу Иоасафу дал Ивана-государя не трогать, наоборот защищать обязался…

– Так ведь слово-то давал при живых любовниках, Дмитрий, насколько мне известно, с твоих слов… А как в железа одел своего противника, временщика Овчину, так, силу почуяв, мог бы и на престол замахнуться с братом Иваном… Вовремя свадебка подвернулась… Молодец, что устроил.

– Не без этого… Воспользоваться бы надобно медовым месяцем, пока мысли молодожена Немого от престола далеко…

– В Думу при Немом своих людей не провести, Дмитрий… Только власть можно перехватить, если на ключевые места помимо Думы своих людей из нашей партии проводить… Авось, удастся…

– Будем пробовать… Тебе и карты в руки… Мне нельзя светиться… Как никак, Немой меня ценит, нельзя разочаровывать его своими неразумными действиями, опасными для партии Шуйских… Рискуй самостоятельно… А там и до дела Семена дойдет…

– Рвется в бой, сукин сын… Руки чешутся охмурить турок, хана-крымчака с Москвой боярской… Вот так-то, Дмитрий, наш меньшой братец – не промах… Глядишь, тогда и власти Шуйским конец… Сами сойдут, даже не поняв, что сходят…

– Не говори гоп, пока не перескочишь… Семен пригодится не только тогда, когда поход турок и крымчаков ему придется возглавить… Боюсь, что тебе с ним придется ускорить конец Немого еще в мирных условиях…

– Думаешь, дойдет до этого дело…

– Кто его знает… Всяко случиться может… Держи нос по ветру, Иван, как говорится…

22. Интриги временщиков и смута боярская

Только переехав на двор Старицких, Василий Васильевич Шуйский-Немой, посоветовавшись уже с братом Иваном Васильевичем, объявил о своем решении не возрождать регентский совет. Мол, и так ясно, кто главный опекун государя Ивана – новый член великокняжеской семьи, глава правительства! Партия Шуйских торжествовала победу…

Только объявлением о формальном роспуске регентского совета неожиданно для многих воспользовался думский боярин Иван Федорович Бельский, заговоривший громко об узурпации власти Шуйскими, ущемляющей законные права юного государя Ивана. Выпущенный Немым князь Иван Бельский сделался его главным неприятелем и соперником суздальского клана Шуйских! Иван Бельский через жену своего брата Дмитрия, Елену Челяднину тайно встретился с государем, на котором упросил юного Ивана дать боярство одному своему верному союзнику князю Юрию Булгакову-Голицыну и другому соратнику, сыну знаменитого воеводы Хабара Симского сан окольничего. Это был уже прямой вызов партии Бельских клану Шуйских.

Узнав о враждебных действиях Ивана Бельского в обход его, главы правительства, Немой рассвирепел и тут же вызвал к себе его брата, Дмитрия.

– …Это как же понимать, друг ситный, партия Бельских за моей спиной войну затевает?

Испуганный больше за себя, нежели за брата, Дмитрий Федорович начал жевать что-то в оправдание:

– Да нет же… Подозрения явно излишние… Совсем ник чему нам с братом Иваном война… Это недоразумение… Я и сам ничего не знал, что брат Иван государя настропаляет…

– Это ты врешь… Ловлю тебя на слове… Что я не знаю, кто твоего брата с государем свел?

Дмитрий Бельский страшно побледнел и выдохнул:

– Знай, Василий Васильевич, я с братом был не заодно, когда он втайне от меня государя подбивал насчет своих дружков…

– Правду торишь? – Шуйский-Немой покрутил угрожающе пальцем перед носом боярина и хмыкнул. – Муж и жена – одна сатана… Или они тоже сами по себе, каждый со своим дьяволом? Скажешь, что не знаешь про влияние своей жены на государя?.. Может, за мамкой его Аграфеной твою Елену в монастырь сослать?

Обескураженный Дмитрий Федорович только сокрушенно качал, как в забытьи головой и повторял потерянно:

– Твоя воля… Твоя воля… Твоя воля сильнейшего…

Немой обратил внимание, что Дмитрий Бельский не стал оправдывать ни своего брата, ни жены, потому решил не добивать угрозами и оскорблениями потрясенного жалкого боярина. Буркнул мимоходом:

– Не буду спрашивать о готовящемся заговоре боярском против меня с братом… Я нутром чую – зреет он… Если не созрел…

Дмитрий Бельский молчал и своим молчанием бесил Немого. Князь Василий еще не решил, трогать или нет его, хотя судьбу Ивана Бельского они с братом уже решили – ссылать надо, чтобы бузы не чинил. Ждал ответной реакции Дмитрия Федоровича на слова о заговоре, но тот продолжал отмалчиваться. «А может, он и, правда, не имеет никакого отношению к деяниям брата-заговорщика? – думал Немой. – Чего с него спрашивать за брата? У того своя судьба, у этого своя… В конце концов советчик он неплохой… Брак и хоромы помог устроить… Сумел жен наших подружить… Мария моя без его Елены шагу ступить не может… Чего его трогать?..»

Размышления Василия Васильевича прервал стремительно вошедший в палату его брат, Иван Шуйский с насмешливым возгласом:

– Объясняетесь?.. – Подмигнул брату. – А знаете, что на Москве про Ивана Бельского шепчут?..

Дмитрий Федорович задумчиво отрешенно покачал головой, а Василий Васильевич недовольным голосом протянул:

– И что же шепчут про его брата Ивана?..

– А то, что Иван Бельский не токмо своих людей-воевод на теплые места продвинул в обход главы правительства… Ближнему дьяку покойного государя Василия Федору Мишурину тайное задание дал – собирать тайно силы воеводские для удара по Шуйским… Видите ли, не понравилось Ивану Бельскому и Федору Мишурину решение Шуйских не возрождать совет опекунов… Сам-то дьяк на птичьих правах, с боку-припеку был приближен государем Василием Иванович к первому регентскому совету… Вот и заело дьяка, видите ли, что совет распущен… И мщением горит праведным дьяк Федор и биться за правду желает… Вот как на Москве шепчут…

– С дьяком-то хоть разобрался? – хмуро спросил Немой брата.

– Да куда ж он денется… Схвачен дьяк, чтобы темные слухи в народе не возбуждал… Ишь ты, когда других регентов, князей Юрия Дмитровского, Юрия Старицкого, Михаила Глинского и прочих, прочих правительница с конюшим выкашивали, дьяк Мишурин не возникал… А тут на тебе, главным правдолюбцем с его братом… – Иван Васильевич показал глазами на Дмитрия Бельского. – …выискались на нашу шею… Укорот надобно бы дать за такое свинство за нашими спинами…

– Дадим укорот… – все так же хмуро пообещал Немой, вглядываясь в непроницаемое лицо Дмитрия Федоровича. – Чего еще шептали на Москве против главы Думы, против Шуйских, что приписывают Ивану Бельскому, Федору Мишурину, другим?..

– О самовластии, тиранстве, разумеется… – усмехнулся Иван Шуйский. – А сам Иван Бельский неблагодарный словно позабыл, кто его из ссылки вытащил… Подлая неблагодарность, одним словом…

– Гнусные козни… – прорычал Немой. – Здесь крутишься, как белка в колесе, чтобы дыры в государстве залатать перед новыми нашествиями с запада и юга с востоком, а в ответ на добро от соперничающей партии получаешь только гнусные козни и заговоры тайные…

– Да какие уж тайные, если Шуйских чихвостят в Москве на каждом углу… – поддакнул Иван Шуйский брату. – …Мол, воцарились, узурпировали власть… И больше всех о тиранстве и узурпаторстве орал дьяк Федор Мишурин… Не со своего голоса, конечно, витийствовал, вельмож и простолюдинов подбивал… Якобы интересы государя Ивана нарушены… Нет должной опеки и защиты его… Безопасность государя под угрозой… Мол, матери лишился и мамки, теперь его очередь при плохой опеке… Вон, куда клонят Мишурины с голоса Бельских…

– Все Бельские здесь не причем… – вдруг отчеканил суровым голосом Немой, осаживая разгорячившегося брата.

Несмотря на антипатию к его брату Ивану, Шуйский-Немой уже в душе принял решение не трогать Дмитрия Федоровича Бельского, спасаемого, вероятно, незлобивым, спокойным, излишне осторожным характером. Да и советчик он, что надо. «Брату Ивану дадим укорот, – думал Немой, а этого не будем трогать, как-никак юница-жена расстроится…»

Иван Васильевич Шуйский каким-то звериным чутьем уловил перемены настроения в душе брата и негромко спросил:

– Чего с дьяком-то будем делать?

– А ты только его одного с Иваном Бельским схватил? – Немой поднял колючие глаза на брата.

– Почему одного только дьяка-опекуна?.. – с наглой улыбочкой протянул Иван Шуйский. – …Еще один опекун в заточение напросился… Тоже излишне протестовал против роспуска регентского совета…

– Кто таков? – спросил кратко Немой.

– Боярин Михаил Тучков… Правда не в заключении с дьяком Мишуриным сидит… Под домашним арестом…

– Хорошо… Боярскую Думу тоже отстраним от власти… Временно, конечно… Вот только с заговорщиками разберемся… – Шуйский-Немой устремил свой испепеляющий взгляд на переносицу Бельского и добавил. – Вон, даже думный боярин Дмитрий Федорович Бельский в связи с открывшимися обстоятельствами заговора не возражает против того…

Бельский пожевал губами и ничего не ответил. «Ваша взяла… Пусть будет по вашему… Пока по вашему… – подумал и опустил голову. – …Меня не тронут, а брату Ивану поздно помогать… Даже митрополит Даниил здесь не помощник нам, как раньше… Другие ходы искать будем…»

Василий Васильевич Шуйский-Немой, склонив на свою сторону многих бояр московских, объявил себя главой правления и, наплевав на заступничество митрополита Даниила, подосланного к нему Дмитрием Федоровичем Бельским, сослал на Белоозеро его брата, арестанта Ивана Бельского. Митрополит только жалко разводил руками и мученически закатывал глаза, чуя, что и его время опалы недалеко.

Ближайший союзник Ивана Бельского, член опекунского совета Михаил Тучков также был подвергнут унизительному аресту и сослан на Белоозеро. Множество советников Ивана Бельского и Михаила Тучкова сослали в дальние деревни. Но Шуйскому-Немому не терпелось продемонстрировать злую силу, ради устрашения бояр и простолюдинов.

Василий и Иван Шуйские пришли в покои к государю Ивану и сказали, что сегодня его именем перед городской тюрьмой казнят одного из его дальних опекунов, дьяка Федора Мишурина.

Иван побледнел и сказал:

– Я такого распоряжения не давал…

– Не давал, так дашь! – жестко отрезал Немой.

– Нет… – ответствовал юный государь.

– Как нет, когда уже объявлено, что ему сегодня на плахе отрубят голову?.. – прошипел Иван Шуйский.

Иван с трясущимися губами, задыхаясь, прошептал:

– Я, конечно, ничего не смогу сделать для спасения жизни этого человека… Вы все равно казните его, раз так задумали… Но зачем вам обязательно нужно казнить его именем государя?..

– Так полагается… – промямлил Иван Шуйский, видя страшное раздражение брата. – Так положено, когда есть договоренность между главой Думы и престолонаследником, Иван…

– А без меня… Без моего имени вы можете… – Иван не договорил слова «казнить» и отвернулся.

– Можем. – ударил, как тяжелым обухом по голове Василий Немой. – Все можем… Только зная, Иван, все это делается в интересах престола и твоей безопасности… Поверь моему опыту старого воеводы… Много я изменников и плутов казнил… Ой, как много – не поверишь…

– Куда уж мне…

Почуяв в голосе юного государя скрытую иронию, Иван Шуйский недовольно протянул:

– Мы-то уж грешным делом надеялись, что государь самолично будет присутствовать на казни…

– Успеет еще государь казнить и помиловать… – буркнул Немой. – Видишь, Иван, разговор глухого со слепым получается… Придется, значит, казнить заговорщика своим именем… Именем правителей Шуйских и преданных им бояр…

– Пусть будет так… – прошелестел одними ледяными губами Иван. – Раз вам так сильно хочется смерти…

– Вон как повертывает дело, змееныш… – неслышно для отвернувшегося Ивана прошептал брату Иван Шуйский.

– Ну и черт с ним… – зло отозвался Немой. – Для него же стараемся… Ничего… Бояре поймут… А кто не поймет, да устрашится силы Шуйских… Сила солому ломит… Сломает и здесь заговор против нас…

Ушли Шуйские, фырча, чуть ли не плюясь в сторону Ивана. Тот спокойно стоял, сжав кулаки и с полузакрытыми глазами… «Неужто когда-нибудь они и ко мне придут и скажут, что для государственной безопасности надобно казнить государя?..»

Перед городской тюрьмой толпилось множество московского народа, согнанного распоряжением главы Думы Василия Шуйского. Из-за голов видна была видна большая плаха на возвышенном месте, построенная на скорую руку, чуть ли в ночь перед казнью дьяка Федора Мишурина.

– Ведут! – послышался говор в толпе.

– Ой, раздетого совсем, полуголого…

– Измучили его пытками… Еле-еле ноги переставляет…

– Лицо все черное от побоев…

– Знать, пытали сильно… А чего услышать хотели, видать, не услышали… Не выдал своих сотоварищей…

– Не выдал или выдал, да только головушку сложить придется…

Кто-то из бояр в угоду присутствовавшим здесь властителям, братьям Шуйским, выкрикнул:

– Изменникам, заговорщикам нет пощады!

На голос оглянулись с разных сторон. Трудно было поверить Шуйским, что все знают о сути измены, так уж и нет никакой пощады осужденному без суда и следствия, по одному оговору и подозрениям… Отовсюду слышался ропот и стоны народные… Но никто не защищал, но никто не выступал с осуждением… Ропот становился все сильнее и сильнее…

Угрюмый Федор Мишурин шел, пошатываясь из стороны в сторону. Спокойно, молча взошел на эшафот. Прежде чем положить голову под топор, сказал грустно-прегрустно:

– Слышали… Все делается именем Шуйских и их бояр близких… Не именем юного государя… Отказался, знать, казнить меня своим именем государь Иван… Благодарствую боярам и новым властителям Шуйским, что казнить сподобились своим именем меня, грешного, да безвинного… За государя юного пострадавшего… Ничего я не добился, опекая его, как мог… Да не в этом дело… Главное, пусть даже моя отрубленная головушка пойдет впрок царствованию государя московского… Живите, как можете и как Господь Бог велит… Простите, люди православные… На том свете свидимся… – Дьяк дерзко стрельнул страшным черным зарядом взгляда сумасшедших глаз по Василию Шуйскому-Немому, мол, с тобой, погубитель, в первую очередь, ибо Бог шельму метит и за пагубу безвинной души мстит Небесное Провидение. – …Знайте, что любил и люблю государя своего, как завещал мне его покойный батюшка… С тем и ухожу… Хоть грешил, да нет на мне греха перед моим государем… Грех до добра и счастья не доводит… Только нельзя Руси жить без государя своего… Говорю так своим мучителям-боярам… Пусть знают, нельзя быть Москве без природного государя… Шуйских много, а государь один… Помните о том и простите меня, братья православные…

Его не торопили и не обрывали простую покаянную речь. Поклонился дьяк во все четыре стороны московскому народу, спокойно перекрестился и неторопливо склонил на плаху свою буйную головушку – за государя…

23. Низложение Даниила и конец Немого

Пышно, дюже пышно жил владыка Даниил… Недаром большинство святых отцов, епископов, игуменов, среди которых были и архиепископ Новгородский Макарий и Троицкий настоятель Иоасаф, до которых доходили темные слухи о роскошной, неподобающей первосвятительскому сану красномордого Даниила, на людях пахнущего серой, сокрушенно вздыхали и укоризненно, осуждающе качали головами.

Постных скромников, святых отцов раздражало даже не то, что митрополит «ел и пил на злате и серебре», его окружала толпа слуг, богато одетых и послушных его малейшему шевелению пальца, на его конюшне стояли дюжины красавцев-аргамаков, его сани, отделанные серебром, покрытые бесценными заморскими коврами, а нечто другое, оскорбительное для православных пастырей. А именно, корыстолюбие, невыносимое высокомерие, нежелание печалиться за слабых и униженных, а еще предательство верующих в Бога и самого Господа….

Давно уже в умах многих святых отцов сложилось единое мнение, что сибарит и чревоугодник Иоасаф больше печется о земных своих благах, чем о служении Господу, что запросто предает Бога, прислуживая мелким бесам, а то и самому Сатане. Что душа пропахшего серой митрополита, сыгравшего такую печальную роль в деле о разводе великого князя Василия с Соломонией, обманувшего и предавшего столько русских князей, душа отъявленного грешника так далека от Бога… А ведь это первосвятитель православной церкви, лицо ее, по которой иноземцы судят о Руси Святой…

А ведь почти никто среди святых отцов и московских бояр не знал, что у митрополита красномордое рыльце в пуху в связи со смертью государя Василия, и с отравлением правительницы Елены, о котором судачили в Москве на каждом углу уже полгода со «скорых» похорон, на которых Даниил отказался отпевать Еленино тело.

Только святые отцы в разгар боярской смуты между сильнейшей партией Шуйских и партией Бельских словно в рот воды набрали, доподлинно зная, что во время малолетства государя Ивана Даниил пристал к партии Бельских… Мало кто мог поручиться, что сразу же после смерти Елены Глинской и умерщвления голодом в темнице ее фаворита Овчины, когда верх взяли братья Шуйские, он удержится на духовном престоле…

Митрополита Даниила не любили, втихую ненавидели, но зная его силу великого интригана с опорой на двор, на враждующие боярские партии, большинство отцов церкви и мирян заискивало перед ним. Хотя и предвкушали лучшие времена в русской православной церкви, когда митру первосвятительскую наденут на голову либо Макария Новгородского, либо Иоасафа Троицкого… Но мечты мечтами, а не противодействовали святые отцы и миряне своему зарвавшемуся митрополиту Даниилу, раболепствовали и заискивали перед ним. И вследствие этого, его человеческому честолюбию не было границ, он и взаправду уверовал в свой талант особого высшего существа на белом свете, раз все его грехи и скрытые от людских глаз мелкие и крупные злодеяния сходят ему с рук…

Вряд ли Даниил так покорно «лег» под партию Бельских… Но ему сначала пригрозил младший из братьев Семен, что даст ход компрометирующим митрополита сведениям о его стремительной карьере благодаря иудейской протекции тайных кругов Крыма и Литвы, если он не встанет на сторону их партии… А потом и средний брат, Иван, наиболее деятельный, талантливый военачальник и политик из клана Бельских, стал вить веревки из амбициозного, корыстолюбивого митрополита, с рыльцем в пуху и в инфернальной сере…

Вряд ли осторожный, просчитывающий на много ходов вперед, митрополит Даниил позволил втянуть себя в боярский заговор Ивана Бельского против первого боярина и воеводы, самовластного Василия Немого, которого сами же Бельские только что породнили с государем Иваном, устроив брак Немого с юной Анастасией. Не мог даже в страшном сне представить старик-молодожен Немой, посчитавший себя новым властелином Третьего Рима, что попал в смертельные тиски боярско-митрополичьей интриги, из которой ему уже не вырваться…

Откуда было знать Василию Шуйскому-Немому, замышлявшего низложить митрополита Даниила, тот сам вместе с Иваном Бельским замышляет свергнуть партию Шуйских и решился вновь сотрудничать с беглецом Семеном Бельским – на этот раз уже по отравлению зарвавшегося Немого…

С памятного дня 21 октября 1538 года, когда именем Немого был обезглавлен дьяк Федор Мишурин, прошло меньше недели, казалось бы, настал час ликования партии Шуйских с ее предводителем. В ссылку отправлены заговорщики Иван Бельский и Михаил Тучков, самое время довершить победу Василия Немого давно лелеемым Шуйскими скорейшим бесхлопотным низложением митрополита Даниила. Да как бы не так… Оказалось, хлопот полон рот…

Даниил был посвящен во все детали заговора партии Бельских, полностью обреченно приняв их сторону в борьбе с Шуйскими. Знал, что в ход уже готов пойти медленный ртутный яд, укорачивающий постепенно жизнь властителя Немого. Но неожиданный разгром заговора, казнь дьяка Мишурина и угрозы Шуйских сразу же за казнью заняться низведением с престола интригана-митрополита вынудили Даниила заметаться… А тут еще тайный визит под покровом ночи в Чудов митрополичий монастырь Семена Бельского…

Понял Даниил, зачем вновь прибыл в Москву беглец Семен – за душой Немого, с «быстрым» ядом, как раньше, полгода тому назад за Елениной душой…

Вот и заметался митрополит, почуяв свое скорое предопределенное низложение, а то и, неровен час, насильственное преставление… Даниил уже был наслышан о мстительной навязчивой идее всесильного Немого взять с него «добровольную» расписку, будто бы он по доброй воле решил отказаться от первосвятительства в православной церкви, чтобы молиться в тишине уединения о государе Иване и Третьем Риме, который ему полагается воздвигнуть в скором будущем…

«Знаю я вас, хитрецов, сначала с митрополичьей кафедры низведете с собственноручной добровольной запиской об отречении от сана, а потом и придушите по приказу жестокого Немого… Немой-то страшен и жесток в своих деяниях, везде и всюду ему мерещатся изменники… Наверняка, удавку на моей шее затянет, как некогда приказал затянуть смоленским боярам «за литовское прельщение» на стенах крепости перед гетманом Острожским… А вот брат его Иван не столь жесток и прямолинеен… Глядишь такой мог бы и жизнь подарить мне после моего добровольного оставления митрополичьего престола… Хоть властолюбив Иван Шуйский, да суетлив и разбросан, не в брата жестокого и сурового… Такого партия Бельских быстро обротает, если интрига с походом крымчаков и турок на Москву вынудит отдать власть ссыльному на Белоозеро Ивану Федоровичу… Но это все уже без меня… Вынуждает молиться в тишине уединения о юном государе Немой… Пусть будет по ему… Мы и по его преставлению, болезного Немого помолимся, коли на то дело пошло…» – Так думал Даниил идя по приказу Шуйских к государю Ивану рассказать ему о своей готовности добровольно отказаться от святительства и молиться за него…

Иван уже ждал митрополита и тонким звонким голосом попросил своих ближних оставить их с Даниилом наедине. Иван с удивлением во время благословения Даниила заметил, что чуть ли не впервые за все время, как он помнил его, от митрополита не пахнет серой, он был розовощек и немного задумчив.

Покачивая головой, Даниил рассказал, что привело его к юному государю:

– Кроме воли государевой есть еще воля боярская… С ней тоже считаться надобно, когда государю в малолетстве на них опираться еще долгое время придется… Вот так-то… Хотя вижу, взрослеешь, не по дням, а по часам… Надеюсь, что со смирением будешь нести крест свой государев, как отец твой, государь Василий нес… Я только по мере сил помогал ему эту тяжесть осилить… – Даниил усмехнулся в бороду, вспомнив про устройство развода с бесплодной Соломонией, потом свое участие в браке Василия Еленой. – А теперь о своей душе думаю и о твоей безопасности… С этим и пришел…

Митрополит продолжал неторопливо говорить, а Иван решил ничему не перечить и ничего не отвечать по существу – какой из него защитник. Только с раздражением подумал про себя: «Не поздно ли о своей душе думать решил?..» Наверное, Даниил почуял злую искорку в глазах отрока и ласково обратился к нему:

– А помнишь, Иван, как мы втроем с твоей покойной матушкой Еленой в вечерней беседе пытались примирить существование зла в мире с благостью, премудростью, всемогуществом и правосудием Господа Бога?..

– Помню, владыка… – кротко отозвался Иван.

– Зло и Божью благость смиряет чудотворное знамение…

– Как это?.. – простодушно спросил Иван.

– Отвечу примером из жизни архиепископа Новгородского Иоанна… Когда-то небезызвестный Вассиан Патрикеев на подобные чудеса ополчился… Так и сказал со злой иронией, мол, про то чудо, истинное оно или нет – знает только Господь Бог, да ты, Даниил, со своими чудотворцами… Это когда опальный Вассиан иронизировал по поводу почитающего архиепископа Иоанна Новгородского, митрополита Ионы, рязанца по происхождению… Ну, да Бог с ним, с Вассианом Косым-Патрикеевым, все они Гедиминовичи шабутные, князья Бельские не исключение… Небось, знаешь, государь Иван, что есть такой большой праздник иконы Божьей Матери «Знамение»?

– Конечно, знаю, владыка…

– А знаешь, как эта чудотворная икона прославилась на Руси и почему связана с именем Иоанна Новгородского?..

– Нет, владыка… Расскажи…

– Ну, так слушай… Икона прославилась во время осады Новгорода войском великого князя Андрея Боголюбского, что земли Суздаля и Владимира больше всего ценил и ставил выше всех иных на Руси…

– Как Василий и Иван Шуйские?..

– Правильно рассуждаешь, государь… – похвалил Ивана Даниил, порадовавшись, что умный отрок вполне может соотнести исторический чудотворный факт с современным актуальным для Третьего Рима боярским противостоянием Шуйских и Бельских, в ходе которого решаются легко судьбы нынешних митрополитов и государей. А может, и жизни – ни за понюх табака.

Замешкавшегося митрополита Иван поторопил:

– Ну, и…

Тот живо встрепенулся, протер кулаком пелену, неожиданно навернувшуюся на глазах, и продолжил:

– Так вот, осадил князь Андрей Боголюбский Новгород с огромным войском… Силы осадивших и оборонявшихся были явно неравны…

– Ты имеешь в виду, что после ссылки Ивана Бельского на Белоозеро партия Шуйских взяла верх над партией Бельских… Те скоро сдадутся и запросят перемирия, отдав все ради… Или сойдут на нет?…

Даниил лукаво улыбнулся и, покачав головой, продолжил рассказ, оставив без комментария наивное замечание Ивана:

– Вернемся к тем печальным временам осады Новгорода… Видя, что силы неравны, народ новгородский во главе со своим архиепископом Иоанном молился усердно, просто неистово… Все осажденные боялись голода и страшных болезней… Видя, что народ слабеет духом, архиепископ Иоанн взял икону Богоматери из Спасо-Преображенской церкви и вынес ее на городскую крепостную стену… Все замерли… Воины суздальские и владимирские удивились, но не сняли осаду… Наоборот, решительно пошли на штурм крепости… – Даниил сделал глубокомысленную паузу. – Понимаешь, государь, кто на кого?..

– Понимаю… – выдохнул Иван. – И что же произошло?..

– А то произошло, что во время штурма стен одна из стрел, пущенная воинами Суздаля и Владимира, попала в чудотворный образ… И тогда из дерева закапала кровь, а из чудных глаз Пресвятой Богоматери закапали кровавые слезы… Враги суздальские и владимирские бежали в ужасе от стен Новгорода…

– Вот это да… – ахнул непосредственный Иван и подумал, что неспроста этот рассказ владыки и оказался прав в сравнении Василия Немого с Андреем Боголюбским. Эх, неспроста.

– Войско Боголюбского рассеялось… Через три года князя-властителя, перенесшего столицу Руси из Киева во Владимир, убили свои же бояре… Вот так, государь, такой вышел оборот после знамения новгородского…

– Запомню твой рассказ владыка… – Глухо промолвил Иван. – Как добро победило зло и наказало его…

– Бог ты мой… Вспомни наш разговор с твоей матушкой… – с усмешкой сказал Даниил. – Кто знает, что есть добро и что есть зло… Зло-то есть несомненная принадлежность мира… И оно так или иначе коренится в причине, произведшей мир, то есть порождено Господом… Бог, как он не благ, все равно не слишком препятствует появлению зла… Кто-то скажет, что Он не всемогущ… А я скажу так: со злом можно смириться, и даже использовать его на благо государю, государству… Помнишь, государь, я ведь говорил… Не пойми, что оправдываюсь перед тобой или твоими батюшкой с матушкой… Может, и вижусь с тобой в последний раз… Скоро, глядишь, и ты не захочешь видеть меня, попавшего в опалу твоим или прочим именем… Так вот, запомни… Господь Бог допускает зло как средство наказания живых, свободных существ, злоупотребивших своею свободою… И цепочка грешащих во зле и наказывающих за зло длинна и никогда не оборвется…

– Цел и невредим твоими молитвами, владыка… И за тебя рад, что свежо и бодро выглядишь…

Такими словами встретил Даниила в его тайных покоях Чудова монастыря Семен Бельский, впервые увидевший Даниила без толстого слоя серы на щеках. Показалось беглецу, что лицом и духом светел Даниил, и совсем не боится своей скорой опалы от всесильных Шуйских.

– Что тебе надобно, чадо Божие? – спросил со строгим лицом Даниил, благословив беглого боярина.

– Что надобно?.. – Бельский усмехнулся в бороду. – Много чего, владыка, надобно в этой жизни… – Выдержав легкую паузу и смотря немигающими глазами прямо в глаза митрополита, добавил. – Помощь твоя нужна, владыка в устранении правителя Василия Немого… Готов в мольбе на коленях просить о помощи… Помоги, владыка, устранить злодея…

Бельский попытался встать на колени, но Даниил протестующим жестом пресек эту жалкую попытку просить о невыполнимом на коленях, с молитвенными словами. Владыка недовольно покачал головой и промолвил:

– Этак ты и меня в злодеи записал, подталкивая к новому злодейству… Или в мелкого злыдню в крупной боярской схватке за власть… Ты хоть, знаешь, чадо, кто такие злыдни?..

Боярин холодно отозвался:

– Вроде как на южных литовских границах тамошние жители обзывают некое демоническое существо, враждебное человеку… Одним словом порождение чертовщины…

– Твое бегство в Литву не прошло даром… – сухо похвалил боярина Даниил. – Действительно, в южных литовских землях, когда-то древнерусских, так в народе зовут враждебное Богу существо… А еще его в народе недолей, бидой кличут…

– И причем здесь, владыка эти злыдни, недоли, биды, пропади они пропадом, когда речь идет об устранении Василия Шуйского-Немого?.. Его участь решена, причем не одной только партией Бельских, а теми силами, что стоят за моей спиной… Надеюсь, понимаешь, владыка, о чем речь идет?..

– Чего же не понять… – с горькой усмешкой ответил Даниил. – Тебя, Семен, латиняне и иудеи во главе войска крымчаков и турок поставят, чтобы столкнуть лбами православных христиан с неверными… А Василий Шуйский-Немой в походе крымчаков и турок на Москву – главная помеха… Всем сильный воевода помеха, и Бельским, и хану, и туркам с латинянами… Вдруг отчебучит, да разобьет неверных, которых ты поведешь на Москву… После такой победы можно не только править государством от имени юного государя, но и на престол самому взгромоздиться, свою династию учредить… Вот и решил ты, Семен, его отравить… С моей помощью или получив благословение на злодейство… Божью волю своей собственной заменить хочешь…

– Да куда уж мне, владыка, грешному и несуразному… – Начал было боярин с лукавством в голосе, но Даниил его прервал.

– …Одного вовремя отзывает Господь к себе, другого не вовремя, как многим кажется… Только все мы жалкие гости в сем мире подлунном… Что цари, что простолюдины… И вот ты просишь помощи владыки, отводя ему роль злыдни, в отравлении Василия Шуйского-Немого, который с братом Иваном поперек горла партии Бельских, охочих до власти…

– А кто ее не хочет, власти-то? – огрызнулся Бельский и тут же смерил тон, пустившись в тонкие намеки. – Сам знаешь владыка, кто тебя на престол возвел… На Бельских ты сам оперся, когда приспичило… Конечно, конюший – фаворит правительницы – был не сахар… Да и сама правительница… Но ведь ты тогда, в устранении Елены был с нами, с Бельскими… Почему же теперь не хочешь помочь в устранении Немого?.. Неужто боишься, что его брат Иван с престола сгонит?..

Даниил недовольно покачал головой, поморщился, но не стал давать волю накопившемуся гневу в связи с предложением помочь заговорщикам отравить их главного противника, правителя Шуйского-Немого. Владыка назидательно промолвил, смежив веки:

– Не дело это митрополичье – усердствовать во благо партии, к которой пристал путями неисповедимыми… Да и злу потворствовать – душа не лежит, особенно, тогда, когда тебе роль дают мелкой злыдни, приносящей одни несчастья вокруг престола… Ты ведь знаешь, Семен, что в некоторых южных литовских местностях народ представляет себе злыдней в образе невидимых стариков-нищих… – Даниил открыл глаза и посмотрел прямо на боярина так устрашающе и гневно, что тот не выдержал взгляда черных от гнева и горя глаз митрополита, и отвел стыдливо глаза в сторону. – …Где эти нищие поселятся, там вечно будет жить одно лиха, тоска и бедность беспросветные… Сдается мне, что Шуйские и без твоих усилий скоро сгонят меня с митрополичьего престола… Сошлют в какой-нибудь дальний монастырь… Сгноят, как жалкую злыдню…

– Если устраним Немого, не сгонит никто… Бельские будут властвовать… Точно говорю… И поход мой с турками и крымчаками только усилит власть Бельских…

– Как бы не так… Твой старший брат Дмитрий, насколько мне известно, хитро самоустранился от борьбы, с Немым дружбу водит… Средний брат Иван только в силу входит… Как бы его самого не прогнали…

– Не прогонят, когда тот спасителем Москвы от крымчаков и турок окажется… Сам кого угодно прогонит, владыка, наш Иван… На него моя главная надежда…

– Вот и надейся, Семен, только не торопи события…

– А как же мне их не тропить, когда в Крыму все готово… Все ханство с турками и их лучшими пушками на Москву двинется… Не правитель Немой должен стоять во главе московского войска, а мой брат Иван…

– А что я могу сделать, посуди сам… Дело владыки – Бога молить, а не боярские дрязги вмешиваться…

– Но ведь в устранение правительницы вмешался… Помог мне, владыка, век не забуду… Никто из Бельских не забудет…

– То, Семен, другое дело было… Тогда жизнь будущего царя решалась… Я на защиту царской жизни встал… Грех на душу принял, что в сговор с тобой вступил, чтобы низвести конюшего, отстранить правительницу Елену…

– …Устранить Елену… – с недоброй усмешкой поправил митрополита боярин. – Устранить, а не отстранить…

Даниил напустил на себя неприступный вид, да такой, как будто о него слова обвинения боярина, как семечки отлетали. Сказал суровым голосом с явной неприязнью к беглому боярину:

– Еще раз повторяю, мое дело – Бога молить, а не в лихие дела государей и бояр вмешиваться… Будя, вмешивался уже… Пошто мне душу снова лукавому закладывать?.. Будя… Не заступник я тебе и не помощник из злыдней… – С холодной строгостью выговорил Даниил. – Абы нужда у тебя, Семен, была большая, абы, обижен был бы ты по недоразумению, тогда помог бы тебе… Но травить, как ты выражаешься, устранять Василия Васильевича Шуйского – здесь я тебе не помощник… Не советчик тебе даже в этом лихом деле… – Даниил огладил бороду и загадочно усмехнулся. – …Правда, слыхивал от людей своих, что вроде как занедужил, заболел жених знатный… На его дворе, а он переехал на двор Старицких, поговаривают злые языки, что переусердствовал он…

– …С молодой женой… – подхватил шутку Бельский. – …Уж больно хотелось настругать старику детишек… Это дело нехитрое, но для стариков дюже зловредное… Последние силы отымает, вгоняет в болезни… Благодарствую, владыка, на хорошей новости, может, и не нужно будет ускорять его последние мучения быстрым латинским ядом…

Даниил даже ухом не повел, напустив на себя снова неприступный вид, когда лихие слова и помыслы, словно семечки от стены отскакивают. Владыка свысока взглянул на потное, возбужденное лицо боярина и обратился к нему с нравоучением высокого порядка.

– Ты не крушись и не держи зла на меня, Семен… Пойми, что не только тебя жизнь в дальние земли загнала, когда ты против конюшего Овчины выступил на стороне Глинского… Меня жизнь тоже в угол загоняла не раз, сейчас вот тоже загоняет… Говорю я тебе горькие слова не в осуждение, а в назидание… Ведь кроме Господней воли есть суетная человеческая доля… Вот и ты, и я, все мы суетимся, а надобно бы гнать мысли и помыслы суетные… Доля суетная, которой мы удостаиваемся в жизни, проникнута ощущением связанности, гнета… Соответственно чему народная фантазия создала образы преимущественно отрицательные: Беды, Горя – литовской Журбы, русской Кручина – Обиды, Нужи… А там уже недалеко и до сути суетной судьбины-судины, то есть жалкой непотребной и злой судьбины, недоли-злыдни… Чуешь, суета опять на тропку злыдней ведет… А ведь под влиянием христианства в народные представления о доброй Господней доле проникает идея о промысле, о высшем устроении не одного, а всех к общему благу. С другой стороны, будоражит душу и идея о заслуженности: доля Господня и недоля-злыдня… Причем они не только даются свыше, но и заслуживаются; как говорится, своя волюшка доводит до горькой долюшки… А с горькой долюшкой недалеко уже и до лиха внутри человека и вокруг его, вследствие его неправедных деяний… В конце концов, все это упирается в горе-злосчастье личной жизни, жизней близких…

– Горе-злосчастье… – повторил недоверчиво Семен Бельский… – Вон, как ты повернул, владыка… Да какое горе-злосчастье будет на Руси, в Москве – Третьем Риме, если Шуйского-Немого, да и вообще всех Шуйских заменят Бельские?.. Ведь уговор-то промеж всех боярских партий, с твоей легкой руки, владыка, действует – юного государя не трогать… Чтоб с его головы ни один волос не упал по злой или какой воле боярских партий… Не будь такого уговора боярского и княжеского, Рюриковичей-Шуйских и Гедиминовичей-Бельских, да разве я ввязался бы в латинскую, иудейскую авантюру возглавить поход крымчаков с турками на Москву… А я решился, потому что это в конечном итоге окажется на руку Москве и надолго отвратит турок от мысли воевать русские земли… Пусть латиняне свои планы вынашивают столкнуть лбами Русь православную и османскую империю или устроить новый крестовый поход против неверных турок, усыпав дорогу к победе трупами православных… Пусть… Какое же это горе-злосчастье для Руси, в полном смысле этого слова?.. Просто я хочу подыграть своей партии Бельских-Гедиминовичей, чтобы устроить небольшое горе-злосчастье партии Шуйских-Рюриковичей… Ведь все это делается на счастье царя нового Третьего Рима… Государь Иван приблизит к себе Бельских, поставит правителем брата Ивана – победителя турок и крымчаков… И это будет по заслугам… Меня простят, и я вернусь в Москву, буду помогать новому правителю Ивану Бельскому вместе со старшим братом Дмитрием… Или я чего-то не понимаю, владыка… Ты, же, владыка, был всегда с Бельскими… Будет правителем Иван Бельский, да кто же посмеет тебя сгонять с митрополии при нем?..

Даниил тяжко вздохнул и сказал бесстрастным голосом:

– Чует мое сердце, придется мне оставить престол митрополичий… Низведут меня Шуйские за то, что слишком рьяно взял вашу сторону Бельских… – Даниил покачал головой и попытался улыбнуться. – Силы, которые стоят у тебя, Семен, за спиной, меня ведь тоже заставляют служить твоей партии… Только боюсь, что горем-злосчастьем обернутся и мои слабые попытки удержаться на престоле, в случае смерти Василия Немого, естественной или насильственной…

– Ну, хоть здесь мы едины во мнении… – ухмыльнулся боярин. – Смерти Немого, естественной или насильственной быть… И на том спасибо от партии Бельских… Если естественная смерть Немого задержится, я ее ускорю своими средствами…

Даниил даже не поморщился. Слова боярина как бы не услышал и снова оседлал своего любимого конька, видя воочию, как его тайным собеседником лихо правит «дух зла и ожесточает его и без того жестокое сердце.

– А знаешь, Семен, что горе-злосчастье представляет собой причудливый фантастический образ, в котором народные представления о прирожденной или навязанной недоле смешались с образом библейского демона-искусителя, нападающего на человека, когда, преступив заповедь, он сам отдается власти греха…

Бельский недоуменно вытаращил на митрополита глаза и, заикаясь от напряжения, вымолвил:

– Ты-ы, вла-ла-ды-дыко, имеешь в виду, что иудеи и латиняне искушают… Мол, главный демон искуситель обличье умного старика-иудея Моисея, тайного ханского советника, принял… Ты же ему, как и я, многим, если не всем, обязан…

– Никому и ничем я не обязан… – отрезал Даниил. – Воспользовались темные силы моей бесхребетностью, суетным тщеславием, вот и пожинаю плоды своей слабости… Долю мою и твою наши с тобой тайные покровители вдохнули особым демоническим существом… Злыдней или суетой, не разберешь, пока не помрешь и не предстанешь перед Господом на Страшном суде… И осудит Господь нас за все искаженные главные идеи нашей доли: за идею прирожденности, идею предопределения и, прежде всего, за идею суетного случая…

– Какая разница… – бросил зло Бельский, подумав неприязненно: «Вот и владыку муки совести заели за свои мелкие грешки и крупные грех, что при старом государе, что при нынешнем… Ему можно философствовать на мелком месте, да бездействовать при этом… А мне нечего ждать естественной смерти Немого, надо яд опробовать на нем, если болезнь старика не возьмет раньше времени… Все равно спешить надо… Нет у меня времени… Даже на философские беседы с греховным владыкой времени нет… Так чего же я с ним вожусь… Не он, так Троицкий игумен Иоасаф на престоле духовном… Какая разница… Все они повязаны правилом игры – беречь живым государя на троне, не щадя прочих боярских жизней и судеб… Хоть так-то…»

Даниил с удивлением глядел на Семена ясным, глубоким и спокойным взглядом, почему-то тихой лаской веяло от его величественного, румяного лица, не тронутого серной маской. На прощанье митрополит развел руками и сказал странные, полные тумана слова:

– Никто ничего не знает о нашем конце, кроме Господа… А жалкий человече верит во влияние звезд на свою судьбу человека, лопочет о собственной счастливой или несчастной «планиде»… Чего это меня потянуло с тобой на образ злыдней? Не знаю… Может вспомнил, что злыдни прямо или косвенно связаны с так называемыми злыми днями византийских гадальных книг… Видишь, Семен, какую глупость сморозил первосвятитель: «Злыдни – это злые дни». У меня они, мои злыдни скоро начнутся, и не скоро кончатся… Все же митрополит Даниил не простачок какой, чтобы безропотно сдаваться злыдням… А у тебя тоже ведь на горизонте появятся свои злыдни… После твоего успешного похода на Москву… Успешного для твоей партии, царя будущего, позорного для хана, турок, латинян… Неужто в выигрыше останутся одни иудеи – без своих злыдней…

Семен Бельский уже плохо слушал владыку, решительные злые мысли вихрем теснились в его шалой голове: «Не слукавил ведь Даниил, говоря о скорой возможной смерти Немого, от сугубо естественных причин… Или лучше опереться на испытанный, старый, как мир, насильственный способ прерывания жизни Рюриковича, потомка Кирдяпина, быстрым ядом… Ведь безболезненно почти… И мучений гораздо больше при жалком естественном угасании, чем при скором конце от латинского яда… Вот она воля Божья, а судьба и судьбина-злыдня уже не в одних Господних руках, но и в моих… Умрет естественным образом от болезни какой, и яда не потребуется… Задержится, пойдет на поправку, тут я злыдней нагряну, его злые дни придвину к концу, укорочу их счет… Только прав владыка в другом: он не только злые дни, злыдни Шуйского-Немого, но и свои чует, хитрец и грешник старый…»

Действительно, для многих в Москве, что для знати, что для простолюдинов, оказалась неожиданной смерти правителя, главного и, по сути, единственного с братом Иваном, опекуна юного государя, Василия Васильевича Шуйского-Немого… Пошли и темные слухи о насильственном его конце, от яда заморского… Правда, большинство бояр и дьяков московских говорили о его жестокой болезни и скоропалительной смерти, вроде как достаточно естественной… Кто-то соглашался, а ведь кто-то и кукиш держал при таком умозаключении: «Держи карман шире – так естественно не умирают, скорее погибают в схватке не на жизнь, а на смерть боярских партий, потомков Рюриковичей и Гедиминовичей…»

Единственным человеком, кто вслух открыто говорил о причастности к смерти старшего брата Василия Немого самого митрополита Даниила, был Иван Шуйский. Ясное дело, что Немой, воцарившийся самовластно после заключения в темницу конюшего Овчины, оказался жертвой жесточайшей подковерной схватки партий Бельских и Шуйских. Только не предъявишь обвинения в смерти Немого сосланному в Белоозеро Ивану Бельскому или его осторожному старшему брату Дмитрию, так ловко устроившего брак Немого и введшего его в великокняжеское семейство. А как предъявлять обвинения и претензии к их младшему брату Семену, которого в Москве бояре не видели около пяти лет? Но ведь всем было ясно, что такая странная, до предела подозрительная смерть Немого была нужнее всего партии Бельских, на стороне которой всегда стоял митрополит Даниил…

Вот Иван Шуйский, явив недюжинную суетность властолюбия, поспешил в Москву с полками владимирских и суздальских дворян, чтобы довершить месть над врагами своей партии. Старший брат начал большое дело, только не успел все закончить вовремя – жизнью поплатился в поисках измены, не дерзнул ее выкорчевать с корнем, в чем когда-то преуспел в Смоленске во время русско-литовской войны… Кому же мстить, как не брату кровному Ивану?.. Не дерзнул Немой вывести на чистую воду главного изменника митрополита Даниила, не ударил, не свел его с митрополии, ничего Иван Шуйский предъявит Москве силу владимирцев и суздальцев и покончит с изменой…

Догадывался Иван Шуйский в своем мстительном рвении, что могут московские вельможи не испугаться его силовых козырей и не захотят свергать опытного, хитроумного митрополита, поставленного на престол еще старым государем Василием. Как никак, ходил Даниил в любимцах у старого государя, столько сделал для спокойствия его правления…

Прежде чем подписать указ боярской Думы о сведения с митрополичья владыки Даниила, Иван Шуйский прилюдно, в присутствии многих бояр и дьяков спросил с подначкой того:

– Поцелуешь крест, дашь клятвенное слово, что не виноват в смерти брата?.. Или как?..

– А чего ж не дать слово… И крест поцелую… – спокойно ответил Даниил и широко улыбнулся, обескураживая бояр.

Бояре с удивлением глядели на румяного митрополита, отказавшегося от серных масок. Во всем его облике сказывалась какая-то мощь и спокойствие духа. И это в последние мгновения перед неминучей опалой. Не питал никаких иллюзий насчет своей неприкосновенности владыка. И это выбивало из колеи Ивана Шуйского.

– А чего по брату-правителю не скорбишь?.. – зло, с перекошенным лицом спросил Шуйский. – Вон, улыбаешься… Словно доволен его смерти… Как будто знаешь, что она не естественная…

– Это только Господь знает – какую он смерть дал Василию Васильевичу… – строго ответил владыка и смерил боярина презрительным взглядом.

Тому, как вожжа под хвост, попала. Со всклоченной бородой, брызжа слюной, вошел Шуйский в крик:

– Извели брата то ли волшбой, то ли потравой… А ты улыбаешься, говоря о крестоцеловании, как о пустой затее…

– Молился я, Иван-боярин, и за юного государя, и за брата твоего, Василия Шуйского… Не тебе меня судить и дарить свое милосердие…

Теряя крохи выдержки, Шуйский выкрикнул:

– Сегодня же Совет боярский подпишет мой указ о твоем сведении с митрополии, Даниил…

– …Вот, когда такой указ боярская Дума подпишет, тогда и будешь меня пугать… Только не на пугливого ты, Иван-боярин, нарвался… Трусость бездну тьмы разверзает перед очами, только смелость духа не дает отречься от света…

– То-то ты, Даниил, такой нынче смелый да румяный излишне…

– Пощусь, Иван, потому и румян стал… Как узнал о смерти твоего брата, сразу же наложил на себя сорокадневный пост… Только чует мое сердце…

– …Будет, будет у тебя, святой отец, возможность попоститься… – насмешливо перебил митрополита Шуйский. – На отдыхе от дел митрополичьих…

– На святость сана указом боярского Совета замахиваешься… Не страшно, Иван Шуйский?..

– Страшно, не страшно, только смерть брата требует не бездействия…

– Мести требует… – подсказал Даниил. – Даром что ли Кирдяпин потомок с владимирскими полками в столицу пожаловал… Бояр напугал, может, кто из пугливых и подпишет указ срамной…

Зашушукались бояре и дьяки, заслышав резкие слова пока еще не сверженного владыки Даниила. Побледнел Шуйский, видя как прячут от него глаза вельможи с тайными мыслишками в головах: «Вдруг удержится владыка на митрополичье? И что тогда? С нас спросит – чего же пугал ваш думский глава свержением с митрополии? А вдруг все перевернется не в пользу Шуйского? В конце концов, неужто все можно решить в столице силой – введением владимирских полков?»

Только продавил все же мстительный Иван Шуйский указ о низведении с митрополии ставленника партии Бельских, владыки Даниила. Ни святость митрополичьего сана, ни хитрость и живость ума, ни спокойный и смелый дух, который явил перед своим свержением Даниил, не спасли его от опалы закусившего узду Шуйского.

Опального Даниила сослали в Волоколамский монастырь 2 февраля 1539 года, туда, где он когда-то служил игуменом сразу же после смерти своего учителя Иосифа Волоцкого. В одном единственном мог быть уверен Даниил. Что волоцкие монахи не заморят его голодом и не удавят, не надругаются, как надругались некогда над монахом-князем Вассианом Косым-Патрикеевым. Прожил он в опале недолго, умер в 1547 году…

На место опального Даниила бояре неожиданно для всех возвели на митрополичий престол далеко не иосифлянина, а представителя противоположной партии Вассиана Косого и Максима Грека, игумена Троицкого монастыря Иоасафа Скрыпицина. Он был торжественно посвящен епископами в первосвятители уже 9 февраля – «судьбами Божественными и боярским изволением».

Строгий охранитель нравственных принципов Иоасаф согласился занять престол только тогда, когда, опасаясь упреков в свершенном беззаконии, думские бояре во главе с Иваном Шуйским, взяли с опального Даниила запись, коей сверженный архипастырь засвидетельствовал, что будто бы тот добровольно отказался от первосвятительства, «чтобы молиться в тишине уединения о государе и государстве».

Государя Ивана новый самовластный правитель Шуйский не спрашивал, когда мстительно свергал с митрополичья Даниила и ставил на духовный престол преподобного Иоасафа.

24. «Кормление» временщиков

Власть захватил младший брат сгинувшего деспота Немого, еще больший деспот Иван Васильевич Шуйский, произведший с самого начала своего правления – именем малолетнего государя – неслыханные государственные правонарушения и потрясения. Среди новых убийственных беспокойств, волнений и потрясений, производимых деяниями и властолюбием Ивана Шуйского с его ближними холуями-боярами подтачивалась твердость и сила Русского государства, так необходимые для уверенного внутреннего благоустройства и внешней безопасности.

Никогда так нагло и открыто не воровали на Руси бояре, грабя земли и области, отданные им в «кормление», под велеречивые рассуждения и яростные споры в Думе о «достоинстве Отечества», о высокой боярской чести, о «местах» на иерархической родословной «лествице» – лестнице, позволяющих грабить согласно занимаемому «месту»…

Конечно, главным государственным вором становился тот, кто мог занять более высокое «место». Причем бояре, недовольные своим «низким местом», злословили о гнусном корыстолюбии вельмож «высоких мест», прямо с Ивана Шуйского, чуть ли не полностью расхитившего московскую казну и наковавшего себе из московского злата и серебра несчетное множество сосудов и чаш, вырезав имена своих Кирдяпиных предков. Не уступали своему главарю-властителю и его ближние угодники-подельники, которые грабили с немыслимым размахом на зажиточных «местах кормлений».

Многострадальное Отечество, раздираемое дикими страстями корыстного «кормления» и боярскими поползновениями родовитых кланов вернуть свои утраченные княжеские уделы…

Боярин, назначавшийся наместником юного государя Ивана по распоряжению правителя Ивана Шуйского, обязан был «кормиться» за счет управляемой им области, как при отце и деде Ивана, старых государях Василии Ивановиче и Иване Великом. Только при старых государях невозможно был так нагло и гнусно грабить земли и города, «кормясь» от них. При малолетнем же государе Иване можно было все, ибо пример «кормления» от государственной казны главного расхитителя-властителя Ивана Шуйского был у всех перед глазами. По прибытии на «место кормления» наместник поначалу получал от тамошних жителей первый куш по принципу – «кто сколько может дать». Не дать, сколько можно, было нельзя! За первым кушем шли вторые и третьи, «кормление» уже осуществлялось по принципу – «не сколько можно, а сколько должно дать».

Как липку обдирали свои области кормящиеся наместники, отстегивая наверх и себя не обижая. Татары во время своего ига требовали с русских земель всего-то «десятину» достатка, «кормление» корыстных наместников и властителя Шуйского оборачивалось для народа многими татарскими «десятинами». Выходит, куда хуже татарского ига были кормления корыстолюбцев и лихоимцев… А как не пограбить, обирать до нитки «кормящее» население зарвавшимся боярам-наместникам, если их первый боярин Шуйский никого не наказывает за подобные душераздирающие «кормления», а сам ободряет примером, открыто грабя неприкосновенный царский запас Третьего Рима, «кормясь» от государственной казны, собранной трудами многих государей московских. Вышедший на свободу опальный князь Андрей Михайлович Шуйский, троюродный брат правителя Ивана Васильевича, только что проделав путь из темницы во дворец и боярскую Думу, был отправлен наместником во Псков. Там он, «кормясь, как лев кровожадный», настолько быстро ободрал, как липку, богатейший город Руси, что в одночасье уровнял всех его кормящих жителей, не стало там ни богатых, ни зажиточных, ни бедных… Все псковитяне превратились в нищих!..

Самое удивительное, в летописях не было ни одной жалобы псковитян в столицу правителю Ивану Шуйскому на своих наместников Андрея Шуйского и Василия Репнина-Оболенского, «свирепствовавших, аки львы кровожадные»… Чего жаловаться их патрону, с еще большей алчностью пустившему по ветру царскую казну!.. А псковские наместники, назначенные на «кормление» указом алчного властителя Ивана Шуйского и рады стараться, проявлять инициативы лихие. Кормящиеся наместники не только страшно тиранили псковских землевладельцев, граждан беззаконными неподъемными налогами, так еще вымышляли окраинные преступления против государства, ободряли лжесвидетелей и доносчиков, возобновляли старые обвинения и дела судебные в интересах «кормления», требуя безропотных даров от богатеев и безденежной трудовой повинности от бедняков. Наместники не оставляли в относительном покое даже псковские монастыри, ища в них добычу с забытою свирепостью татарских хищников. Вскоре Псков превратился в вертеп нищих и кормящихся разбойников, куда боялись ездить жители пригородов и других русских земель… О, лихое время дорвавшихся до власти и «кормления» временщиков…

Торжество боярской партии Шуйских с главным временщиком, первым боярином Руси Иваном Васильевичем заключалось в том, что все члены фамилии и партии хотели поделить выгоды «кормления» с первым боярином. Раз глава фамилии и партии встал во главе государства, правя вроде как от лица малолетнего государя Ивана, с которым можно и не считаться его единственному опекуну, то именно его ближние и дальние родственники и клевреты получали богатые наместничества в «кормление». А те рады стараться милостью главного временщика, спеша наживаться и лихоимствовать за счет кормящих граждан, зная, что властитель и их покровитель Иван Шуйский не посмеет укрощать их пыл корыстолюбия. Потому что у самого властителя, первого боярина и лидера партии рыльце казенным золотом замазано, потому что, возбуждая негодование своих ставленников за одергивание, он тем самым ослаблял свою правящую боярскую партию. Таков был порочный замкнутый круг временщиков: чем наглее грабил казну сам Шуйский, тем побуждал еще сильнее и наглее грабить наместнические области родственников и клевретов своей правящей партии, доставшиеся им согласно иерархическим «местам» в «кормление»…

А что же юный государь Иван?.. Он уже догадывался, что свора бояр отравила его любимую матушку, похоронила «в один день смерти» без митрополичьего отпевания и пышности дворовой; отняла у него мамку-кормилицу Аграфену, постригла насильственно в монахини и сослали в дальний монастырь, только потому, что она была родной сестрой бывшего правителя, фаворита Елены Глинской, несчастного конюшего Овчины. Да и самого князя Овчину, любившего сына своей любовницы, боярская свора оковала железами и уморила голодом в той же темнице, где был уморен дядюшка матушкин, Михаил Глинский… Вокруг одна кровь, одна корыстная жестокость и жажда мести, жажда власти…

Ивана стали выводить к иноземным послам сразу же после смерти отца Василия и его духовного завещания в пользу старшего сына… И сам Иван, с легкой руки своей матушки, правительницы Елены, представлял себя всего лишь играющей в детские и взрослые игры маленькой, смазливой куклой в пышных царских одеяниях. Так были смешны и странны поклоны этой кукле смиренные поклоны знатных иноземцев, своих доморощенных вельмож…

После смерти матери изменилось только одно. Куклу по-прежнему выводил к послам в дорогих царских нарядах, только потом по воле опекунов с удовольствием сдирают царские драгоценные одежды, чтобы облечь худое тело, то ли Иваново, то ли куклы для взрослых игр, в тряпье жалкое, мстительно засовывая ненужную куклу в хлад и темноту дальних нетопленных дворцовых покоев. Ведь при грабящем казну правителе Иване Шуйском и его корыстных ставленниках правящей партии на местах – «кормлениях» – главный опекун и первый боярин Москвы Третьего Рима скопидомничал на дровах и свечах для дворца юного опекаемого государя.

Кто знает, может, противодействие и корыстолюбие бояр, ненавидящих друг друга гораздо больше, чем жалкого малолетнего государя Ивана, не позволяла созреть мысли, что и куклу царя можно уничтожить, раздавить тяжелыми сапогами, бросить в печь – пусть горит и мучится… Кто знает, может, тонкая интрига по сохранению жизни сына, затеянная с боярскими партиями Бельских и Шуйских волевой Еленой Глинской, пошедшей на собственное уничтожение ради сохранения жизни будущего царя Третьего Рима спасла Ивана Грозного?..

А пока при матером казнокраде Иване Шуйском и его «кормящейся на местах» правящей партийной своре, в полном небрежении и запустении дальних палат дворцовых подрастает десятилетний юный отрок, предоставленный самому себе в своем жалком ничтожном сиротстве. Он потом живо опишет свое жалкое сиротское положение государя, именем которого правят лихие корыстные временщики во главе с жестоким и скупым казнокрадом Иваном Шуйским.

И будет в слезном описании отрока и немыслимая убийственная тоска круглого сироты, странными нитями вроде бы привязанного к глухонемому блаженному меньшому брату, которого он будет почитать за святого. И будут зарубки в памяти, как воровали казнокрады Иван и Андрей Шуйские великокняжеские золотые сосуды и перебивали, перечеканивали имена старых московских князей на имена своих Кирдяпиных предков и на свои имена. И сохранится в памяти Ивана его ветхая «государева» шубенка, в которой будущий царь впервые увидит выпущенного из тюрьмы опального Андрея Шуйского; зато как с этой шубенкой с чужого плеча будет контрастировать роскошнейшая шуба «откормившегося» в Пскове князя Андрея – из кладовых великих князей московских украденная. И навек отложится в памяти отрока, как унижая сироту-государя, клал властитель-опекун Иван Шуйский ноги на кресло, где сиживал его отец Василий, как садился и клал ноги на кровать, на которой скончался старый государь-батюшка… Надолго запомнит унижения сиротского детства будущий царь Третьего Рима, которому временщики не кланялись, но которого сознательно горько унижали…

Но дадим слово самому Ивану, ничего хорошего не видящего в своем сиротстве кроме книг и поставившего цель согласно завету отравленной матушки – выучить наизусть Библию… И ведь выучит наизусть при изумительно цепкой памяти и станет без всякого домашнего образования чуть ли не самым образованным и просвещенным царем своего жестокого времени… И всех временщиков посрамит и заткнет за пояс, а кого и башки глупой лишит…

«…Нас же с единородным братом, свято-почившим Георгием, питати начаша яко иностранных, или яко убожайшую чадь. Яковож пострадах во одеяниях и алкании! Во всем бо сем воли несть; но вся не по своей воле и не по времени юности. Едино воспамяну: нам бо в юности детства играюще, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись отца нашего о постелю, ногу положив. К нам же не приклонялся, не токмо яко родительски, но еже властелински, яко рабское ж, ниже начало обретеся: и таковую гордыню кто может понести!

Какож исчести таковые бедные страдания многая, я же в юности пострадах! Многажды поздо ядох не по своей воле. Что же убо о казне родительского ми достояния? Вся восхитиша лукавым умышлением, будто детям боярским жалованье, а все себе у них поймаша во мздоимание; а их не по делу жалуючи, верстая не по достоинству. А казну деда и отца нашего бесчисленную себе поимаша, и тако в той нашей казне исковавши себе сосуды злати и серебряни и имена на них родителей своих подписаша, будто их родительское стяжание. А всем людям ведомо: при матери нашей и у князя Ивана Шуйского шуба была мухояр зелен в куницах, да теветхи; и коли бы то их была старина, и чем было сосуды ковати, ино лучше бы шубы переменити, да во излишнем сосуды ковати. Чтож о казни дядь наших и глаголити? Все себе восхитиша! По сем на грады и села наскочиша, и тако горчайшим мучением, многоразличные беды, имения ту живущих без милости пограбиша. Соседствующим же от них напасти, кто может исчести? Подвластных же всех аки рабы себе сотвориша, свояжь рабы аки вельможа устроиша; правити же мнящесь и строити, и вместо сего, неправды и нестроения многая устроиша, мзду же безмерную от всяких избирающее, и вся по мзде творяще и глаголющие…»

Как ненавидел юный государь всех этих временщиков во главе с Иваном Шуйским, все по мзде и корысти творящих и глаголющих!..

25. Слабость временщиков и сила татарская

Юный Иван при всех своих унижениях догадывался, что жестокий корыстолюбивый временщик Иван Шуйский, самовольно воцарившийся по разумению государя в Москве, не сможет долго удерживать бразды правления, поскольку расписался в полной беспомощности самодержца во внешних делах, не сказывая в делах обеспечения безопасности Руси ни ума государственного, ни твердой воли. Сильный насчет казнокрадства и «кормлений» своих присных властитель-временщик оказался слабаком перед растущей внешней угрозой, перед грозной силой татарской Казани и Крыма… К бедствию корыстных мздолюбцев-временщиков, их неправосудию и внутреннему насилию и непокою присоединились участившиеся в правление временщиков опустошительные набеги казанских и крымских разбойников, не боящихся никакой жалкой острастки.

Как писали современники, во времена правления слабого и жестокого временщика Ивана Шуйского весь русский народ стал жертвой и посмешищем обнаглевших неверных Казани и Крыма: «Хан крымский давал Руси свои законы, хан казанский обманывал и грабил русских».

Крымский хан Саип-Гирей, задержав московского великокняжеского чиновника, посланного по делам к господарю молдавскому, писал юному государю Ивану:

«…Я сделал то, что вы несколько раз делали. Отец и мать твоя, не разумея государственных уставов, ловили, злодейски убивали моих послов на пути в Казань; я также имею право мешать твоему сообщению с моим недругом молдавским. Ты хочешь от меня приязни – для чего же изъясняешься грубо? Знаешь ли, что у меня более ста тысяч воинов? Если каждый из них пленит хотя одного русского, сколько тебе убытка, а мне прибыли? Не таюсь, ибо чувствую силу свою; все объявляю наперед, ибо сделаю, что говорю. Где желаешь видеться со мною? В Москве или на берегах Оки? Знай, что буду к тебе не один, но с великим султаном, который покорил вселенную от Востока до Запада. Укажу ему путь к твоей столице. Злобствуй, как хочешь, а в моей земле ты не будешь…»

Юному государю принес это письмо жалкий с трясущимися руками правитель Иван Шуйский и с порога жалостливо простонал:

– Хан крымский походом грозит… Мол, дорогу на Москву знает и приведет сюда непобедимого турецкого султана с войском сто или двести-триста тысяч…

Пока Иван спокойно вчитывался в письмо, Шуйский с всклоченной бородой, бегал по палате, заламывая руки и голося:

– Это же конец… Что я могу противопоставить такой силе…

Наконец, Иван не вытерпел и спросил осторожно опекуна:

– Саип-Гирей пишет, что у него больше ста тысяч воинов, но ни словом не обмолвился о трехстах тысяч…

Шуйский сквозь зубы цыкнул:

– Достаточно того, что хан написал – будет здесь не один, но с великим султаном, который покорил всю вселенную от Востока до Запада… Это может обернуться и в триста тысяч и больше…

– Так и впрямь война? – спросил Иван.

– Ох, и впрямь… – охнул Шуйский. – Рука не подымается… Да и что писать хану?.. Молить о пощаде?..

Иван, несмотря на неопытность во многих делах государственных, еще от покойной матушки знал, что не только дед Иван Великий, отец Василий, но и сама правительница Елена, удовлетворяя подачками и знатными дарами корыстолюбие ханов, изъявляли более чем благородную гордость государей в переписке с ханами и не малодушничали униженно – молить о пощаде.

– Зачем молить-то о пощаде? – хмуро спросил Иван.

– Ну, не молить, а просить договор соблюсти… Откуда средства собирать для хана-то?.. Казна и так пуста?..

«Твоими усилиями, казнокрад, – мстительно подумал Иван, – твоими происками и партии Шуйских», но сказал, как можно спокойней:

– Раз хан написал письмо мне, я хочу прочитать ответное послание, прежде чем оно будет отправлено в Крым…

– Ишь ты… – буркнул Шуйский. – Может, я и отвечать не надумаю…

Он сидел, развалившись на лавке, опершись на отцовскую постель, и зло щерился на юного государя.

– Надо ответить…

– Без тебя, Иван, знаю, что надо… Только вот как? – досадливо сплюнул себе под ноги правитель, недовольный тем, что сдуру и перепугу забежал на миг к царю-малолетке.

Шуйский морщился от каких-то своих мрачных мыслей, но ничего не говорил вслух. Топор немоты повис над потолком палаты…

– Стервец хан крымский… – разрядил молчание Шуйский. – Да и казанский хан не промах… Чует давление на нас своего соплеменника… Так что он придумал?.. Уверяя нас в своем безгрешном миролюбии, хочет, чтобы мы ежегодно присылали ему богатые дары в знак его уважения… Для московского спокойствия… – Заключил первый боярин, шумно встал со скамьи, плюнул под ноги и хлопнул в бешенстве дверью.

Иван с ненавистью ко всем боярским временщикам подумал, что бездарное владычество партии Шуйских, что при властителе Немом, что при казнокраде Иване Василевиче, ознаменовалось слабостью и позорным малодушием внешней московской политике. Юный Иван словно предугадывал, что слабый в политике и военном деле временщик, но сильный казнокрад Иван Шуйский не посмеет от имени государя ответствовать хану Саип-Гирею на его наглые угрозы, пойдет на попятную, выслав в Тавриду своего посла. Покупать в который раз союз вероломного крымского хана… На месяц-другой, даже не на год-второй…

Действительно, после тяжких раздумий, Иван Шуйский спешно отправил в Тавриду знатного московского посла с большими дарами хану, покупая на какое-то время союз с вероломным Саип-Гиреем обязательством не воевать Москвы вместе с казанцами…

«Долго такие унижения терпеть было невозможно… Мздоимцы Шуйские доведут Отечество до ручки…» – думал юный государь, слушая рассказы очевидцев набегов Казанцев на русские земли. Временщик Шуйский не хлопотал о защите от казанцев, и в то же время не высылал своих уполномоченных с дарами казанскому хану. Вот и пошли казанцы злодействовать в землях Нижнего Новгорода, Балахны, Мещеры, Горохоаца, Костромы, Кинешмы, Галича, Вологды, Вятки…

Являлись озлобленные мстительные казанские татары во многие русские земли воинственными толпами и безнаказанно жгли, убивали, пленяли местных жителей сотнями и тысячами… А слабые до острастки и отпора временщики-казнокрады «кормлением» больше занимались, чем защитой народов своего Отечества…

Рассказывали юному государю очевицы-погорельцы не по слуху, а по виденному и пережитому о том, что войдет в русские летописи тех смутных лет о бедствиях земли Русской, сравнимых с Батыевым нашествием:

«Батый протек молниею Русскую землю: казанцы же не выходили из ее пределов и лили кровь христиан, как воду. Беззащитные укрывались в лесах и пещерах; места бывших селений заросли диким кустарником. Обратив монастыри в пепел, неверные жили и спали в церквах, пили из святых сосудов, обдирали иконы для украшений жен своих усерязями и монистами, сыпали горящие уголья в сапоги иноками заставляли их плясать; оскверняли юных монахинь… Кого не брали в плен, тем выкалывали глаза, обрезывали уши, нос; отсекали руки, ноги и – что всего ужаснее – при водили многих в веру свою, а сии несчастные сами гнали христиан, как лютые враги…»

Иван видел, что, преуспев в делах казнокрадства и «кормления» своих присных из правящей партии, временщик Иван Шуйский не обладает ни авторитетом, ни военным опытом своего старшего брата, Василия Немого. Ждал только, когда это увидит Дума и будет готова пойти на столкновение с последним опекуном своим. «Вряд ли в столкновении между последним из опекунов Ивана, правящим государством именем государя, и боярской Думой, Ивану Шуйскому удастся взять верх… – думал Иван. – В конце концов, не всех же бояр и воевод Москвы могут ввести в трепет владимирские полки временщика…»

Иван вспомнил о противостоянии партий Шуйских и Бельских. В числе первых жертв властолюбия Шуйских знаменитее в воинском деле, талантливее, умнее всех был Иван Бельский, попросивший с братом у него, еще малютки, в обход Шуйских повышение по службе двоим своим друзьям, одному боярство, а другому окольничество. И тут же произошел решительный разрыв между партиями Шуйских и Бельских, на стороне которых был сам митрополит Даниил. Шуйские не посмели тогда свирепствовать против знаменитого своего союзника, боярина Ивана Бельского, заключив его в темницу, не тронули митрополита, но отыгрались на его советнике, дьяке Мишурине – обезглавив того. После подозрительной смерти Василия Шуйского-Немого, скорее насильственной, чем естественной, временщик Иван Шуйский решил действовать внутри более радикально, несмотря на провалы во внешней политике: свергнул митрополита Даниила, на место которого срочно был возведен Иоасаф Скрипицын.

Ивану не было жалко почему-то хитрого, велеречивого Даниила, но жалко было его родственника Ивана Бельского, опытного воеводы и политика, способного по уму и сноровке быть не только организатором отпора татарской угрозе, но и просто выдающимся правителем государства при подрастающем государе. Иван не верил в то, что за Ивана Бельского будет готов хлопотать и печалиться перед временщиком Шуйским и всей боярской Думой новый митрополит Иоасаф. Но Иван, несмотря на свое малолетство, на примерах святых отцов Макария Новгородского, тех же Иоасафа, да и Даниила, видел, что русское духовенство было все же выше боярских дрязг и прочих частных или партийных устремлений. Потому и не было духовенства, абсолютно привязанного, как козлик к колу, к партии Бельских, Шуйских или Глинских; настоящие епископы и митрополиты были выше партий, и это могло переломить любую ситуацию.

Вот почему, к радости юного Ивана, новый митрополит Иоасаф, обязанный своим высоким саном временщику Ивану Шуйскому, неожиданно для всех вздумал печалиться перед Думой за опального Ивана Бельского. Прослышав про это, Иван даже захлопал в ладоши, подумав, что тактичный Иоасаф просто не захотел подставлять перед главным опекуном Шуйским юного государя, решившись печалиться не ему а Думе. «Снятие опалы с Ивана Бельского, воеводское торжество последнего в острастке Казанцев и тех же крымчаков Саип-Гирея обещает перемены к лучшему» – подумал тогда радостный Иван-государь.

Боярская Дума, поддерживаемая новым митрополитом Иоасафом, преемником Даниила перешла в наступление, решительно потребовав освобождения Ивана Бельского. Временщик Иван Шуйский, выступив инициатором возведения Троицкого игумена на митрополичий престол, полагал, что в его лице встретят благодарную услужливость или хотя бы молчаливую покорность и поддержку своей партии. Временщик ошибся в своем выборе, вслед за ходатайством перед Думой, заручившись ее поддержкой, в том же 1540 году тактичный Иоасаф ходатайствовал уже перед государем Иваном об освобождении князя Ивана Бельского из белоозерской темницы. Иван Бельский был освобожден. В июле 1540 года, вернувшись в Москву, с ведома Думы и митрополита, в обход временщика Шуйского, деятельный Иван Федорович Бельский взял правление государством в свои руки.

Почему уступил Иван Шуйский?.. Ведь запахло новым татарским Батыевым нашествием, которое он остановить был не в состоянии – все силы положил только на казнокрадство и «кормление» бояр из своей партии. Потому Иван Шуйский, изумленный дерзостью своего вроде бы «карманного» митрополита, не сумев предупредить удара своих противников, отказался участвовать в работе Думы, тогда Дума послала его воеводой во Владимир, где он выжидал удобного случая усилить свои позиции и низложить Ивана Бельского и Иоасафа…

Старого временщика Ивана Шуйского думские бояре оставили в покое, как, впрочем, и всех его сторонников. Даже худого, корыстного псковского наместника Андрея Шуйского, троюродного брата временщика, Дума отозвала в Москву, при этом псковитянам благоразумно было возвращено судное право – для народного блага и устранения перегибов «кормления». Целовальники-присяжные, вместе со старостами, избираемыми местными гражданами, стали судить независимо от наместников. К великой досаде последних, лишенных «законных» способов «кормиться» и наживаться…

Иоасаф же, будучи поставленным Иваном Шуйским, публично объявил себя сторонником государя и Ивана Бельского, действительно став помощником в деле управления государством нового временщика, оценив в нем более достойного и деятельного главы правительства, пекущегося о своих православных подданных с большей ревностью.

С тех пор митрополит Иоасаф и новый временщик, правитель Иван Бельский стали ненадолго «первосоветниками» государя Ивана. Надо ли говорить о недовольстве партии Шуйских… Но к их изумлению вернувшийся из Белоозера Иван Бельский не стал сводить со своими обидчиками счеты, легко перейдя через свои обиды и неприятности. Правление Бельского, начавшееся с умеренности и благоразумия, без опал и гонений, настроил народ на хвалу новой добродетельной власти и милостивого юного государя…

Как не радоваться было смышленому юному государю: возвращение к власти Ивана Бельского оказалось абсолютно бескровным переворотом, единственным случаем, во время правления временщиком, не ознаменовавшимися страшными казнями и новыми заслуженными и незаслуженными опалами. Дума во главе с Иваном Бельским решительно исключила правительственную практику прежнего временщика Ивана Шуйского жестокого преследования своих политических противников, чем заслужила привлечение на свою сторону многих граждан, как знати, так и простолюдинов.

Всему этому, как мог, содействовал добродетельный, энергичный митрополит Иоасаф, оказавшийся на горе иосифлянам-стяжателям ярым поклонникам опального философа Максима Грека. Правда, в ответ на послание Максима из тверского Отрочь монастыря, в котором тот опровергал тяготеющее над ним обвинение в жидовской ереси, тактичный митрополит писал не столь обнадеживающе, сколь достойно и уважительно: «Целуем узы твои, как единого из святых, но ничего не можем сделать в твое облегчение…». Тем не менее, ничего не обещая, митрополит Иоасаф сделал все возможное, чтобы облегчить положение опального Максима Грека: философу разрешили посещать литургию и причащаться. Против решения Собора 1531 года в отношении Максима митрополит Иоасаф, окруженный епископами-иосифлянами, освободить философа не решился…

Оказалось так, что именно Ивану Бельскому с братом Дмитрием и поддерживающему их митрополиту Иоасафу дано будет противодействовать злой татарской силе… Что раньше делал временщик-правитель Иван Шуйский со своими близкими боярами в свете набегов казанцев и угрозы нашествия крымчаков и турок? Хвалились друг перед другом своим терпением перед ханом Саип-Гиреем, мол, казанцы терзают русскую землю, а мы «не двигаем ни волоса» для защиты своей земли. Временщик и его бояре только мечтали о мире и покое государства, но не имели ни первого, ни второго, ибо, заключив мирный договор с Саип-Гиреем, видели его бесполезность и ущербность. Это был паралич власти временщика Ивана Шуйского: принимал извинения от крымского хана, что грабивший русские земли ханский сын Иминь не слушается отца и поступает самостоятельно. Новый временщик Иван Бельский решительно заявил, что извинения хана по поводу его сына – ослушника и грабителя – Москву и ее государя Ивана, именем которого он правит, он не примет… «Будем жестоко бить грабителей земли Русской» – пригрозил Иван Бельский, и его там услышали…

26. Ходатайства об опальных

Новые порядки пошли не только в боярской Думе, но и на митрополичьем дворе. Новый владыка Иоасаф, в отличие от старого Даниила, был не столько телом, сколько духом мощен, ведя жизнь строгую да подвижническую. Если старый митрополит гнал со двора разных челобитчиков, внимая лишь просьбам государя Василия, то новый владыка ни чем не отказывал челобитчикам и просителям, принимал их всегда сам и в каждое дело входил досконально, обо всем дознавался и докапывался.

Пришли к нему печалиться за опального князя Дмитрия, сына Андрея Углицкого, внука Василия Темного… Позабыли все о нем, и все сорок девять ужасных лет просидел в тесной темнице с 1491 года доныне, от ранней юности до глубокой старости, никому не нужный, один наедине с совестью чистой и Господом Богом. Все уже в Отечестве позабыли о несчастном узнике, сыне строптивого брата Ивана Великого. Не было до него дела старым государям и митрополитам, а Иоасафу до него нашлось дело. Решил Иоасаф печалиться за несчастного Дмитрия перед Иваном Бельским, а потом и перед юным государем, как ему самому челобитчики печалились… Многие печали доходили до сердца владыки…

Глава думы, статный, высокий, широкий в плечах боярин Иван Бельский выслушал владыку с почтением, склонив русую голову, умное его лицо осветилось грустью и печалью. Как никак, он один из немногих в правительстве понимал такт и понимание ситуации владыки. Ведь он мог бы пойти сразу к юному государю… Попробуй – откажи владыке в милости к глубокому старику, который не оскорбил ни его деда, ни его отца, старых государей, ни мать-правительницу.

– Имел-то всего несчастие родиться племянником самодержца Ивана Великого… А тому после стояния на Угре и окончания ханского ига надо было государство сильное возводить и истреблять силой вредную для Москвы систему княжеских уделов… – сказал Бельский. – Конечно, надобно освобождать несчастного старика…

Иоасаф усмехнулся и, нахмурив седые брови, сказал:

– Да куда он пойдет из темницы, которая для него домом стала. Пропадет в миру.

– Чего-то я не понимая, владыка Иоасаф… – недоуменно пожал плечами боярин. – Ты что же предлагаешь его оставить в темнице?.. А челобитчики за Дмитрия просят, небось, его освобождения…

– В том-то и вся суть… – задумчиво сказал Иоасаф. – Надо освобождать старика, а у него нет свободы выбора… Не приживется он в миру… Подумай пока об этом, Иван…

– Хорошо… – кивнул головой Бельский. – Только чувствую, есть что-то более важное, нежели судьба несчастного князя Дмитрия Углицкого… Неужели до нового митрополита не дошли челобитчики от княгини Ефросиньи и ее сына Владимира Старицкого?.. Если еще нет, тогда я сам готов печалиться за них перед митрополитом и юным государем…

Владыка помрачнел лицом и печально промолвил:

– Конечно, главные челобитчики были от Ефросиньи…

– Не больно-то их жаловал старый митрополит Даниил… Шуйские, вообще, их с порога гнали… – живо откликнулся боярин и пошутил. – Может, настало время их освободить, им-то есть что делать в миру… Не то что старику Дмитрию, света белого полста лет не видевшего…

– Вот я и мучаюсь над вопросом, может, опытный и хитрый владыка Даниил не зря гнал взашей просителей за Ефросинью с сыном? Может, и Василий Немой имел основания держать в заточении князя Владимира с беспокойной матушкой?.. Большие смятения могут произойти на престоле… Государь юн и неопытен… Главный претендент Владимир Старицкий еще моложе… Жаль мне их с матушкой, только еще более буде мне жаль земли Русской, коли смуты престольные и дрязги боярские пойдут после их освобождения… Вот я и пришел с тобой, князь Иван посоветоваться, как никак Ефросинья Хованская из старинного рода Гедиминовичей твоя родственница… Также и младенец несчастный Владимир… Чего будем делать-то…

После долгого молчания Иван Бельский сказал тихим голосом:

– Мой брат Семен требовал от меня освобождения Ефросиньи с сыном из ссылки…

– Семен?.. – ужаснулся Иоасаф. – Так ведь он, говорят в Москве, давно грозился навести на Русь крымчаков с турками…

– Мало ли что говорят… – усмехнулся боярин. – Не просто грозился, но и действительно наведет… И скоро, владыка, причём в интересах престола московского…

– Что-то не пойму я тебя, князь… Ты хочешь печалиться перед государем за виновного во многих грехах измены своего брата Семена, и за Владимира Старицкого одновременно?..

– Я хочу привлечь на свою сторону мудрого владыку, прежде чем печалиться за Семена и Ефросинью с Владимиром перед государем…

Иоасаф надолго углубился в свои думы, то мрачнея, то светлея ликом, затем, пожевав губами, приготовился к речи несуетной.

– Вот что, князь Иван, я думаю по этому поводу… Я исконный русский, люблю свое Отечество всем сердцем и государя юного люблю, надеюсь, как и ты, боярин. Желаю Отечеству и государю его долгоденствия, процветания и богатства. Ты видишь, я не отличаю государства от государя Иван, потому и хочу отвратить от него беду неминучую. А то беда над головами русскими висит. Раз ты сказал, что твой брат Семен не просто грозит встать во главе полков татарских и турецких и повести их на Москву – встанет и поведет… Не пойму я тебя, князь, как же можно печалиться перед митрополитом православным и государем Русским о прощении твоего брата Семена? Ведь он отступник и изменник. Ведь он грубство великое хочет сотворить с Русью, наведя туда неверных, с государем, посягнувши на престол…

– Да никто не посягает на престол Иванов… Так надо для обмана латинян, мечтающих столкнуть лбами турков русских, втянуть православных в крестовый поход против неверных…

– …Подожди, князь, я тебя не перебивал… Я с братьев Шуйских слово клятвенное взял не покушаться на престол, на жизнь юного государя Ивана… – видя, что Бельский уже открыл рот, чтобы что-то сказать, владыка грозным голосом напомнил. – Не надо перебивать, дай доскажу… – И, тяжко вздохнув, перевел дыхание.

Иван Бельский подумал: «Так и не узнает никогда, что это брат Семен с правительницей Еленой Глинской подтолкнули его с Василия и Ивана Шуйских слово клятвенное взять не покушаться на престол, на жизнь малолетнего Ивана… Вот братья и рады стараться – от казны злато с серебром отрывать, сосуды своим именем и именами предков своих подписывать… А ведь кто-то мудро в Крыму или Литве рассчитал… Вряд ли одни латиняне? Им только на турок православных натравить… Иудеи-мудрецы?.. Семен брату Дмитрию рассказывал о тайном советнике-старце, всех желающим заткнуть за пояс, и латинян и православных – ради благоденствия иудеев в той же Литве, Польше, Тавриде… Уж больно тонко мыслит для русских… Но партии Бельских, укреплению престола юного государя поход Семена с турками и крымчаками поможет… Только стоит ли доверяться и владыке, и Ивану-государю?.. Наломает дров владыка, коли всю правду с «походом неверных» узнает… Терпение и еще раз терпение… Ведь можно одним махом обыграть и латинян с турками, с татарами в придачу – и надолго отвратить тех же турок от земли русской… Только вот странная просьба Семена от лица иудея-советника хлопотать за Ефросинью и сына Владимира по их освобождению скорому… Шуйские и Даниил – ни в какую до переворота… Не пойму я хитрости иудейской – неужто так глубоко вдаль смотрят, чтобы раскачать престол… А мы все, Семен, я только жалкие пешки в их тонкой политической игре… Нет, уж пусть владыка Иоасаф сам решает, как быть с мятежной Ефросиньей и сынком престольным претендентом…»

– Знаю, почему мой предшественник Даниил отказывал челобитчикам Ефросиньи. Да и Шуйский-Немой гнал их взашей – тоже знаю. Смуты престольной боялись шибко. Тем самым прежнюю линию держали правительницы и конюшего, пославших Ефросинью с Владимиром в ссылку… Я так понимаю, что должен бы защитить опальных и гонимых, да с оговоркой одной. Да, хочу чтобы ласку государя и правительства Ефросинья с малолетним Владимиром Старицким увидели. Но я и хочу, чтобы православный государь соблюл свое достоинство царское не только своей милостью к опальным. Но и чтобы покой и порядок в земле Русской соблюл… Иван Великий и Василий Иванович, прежние государи московские только начали дело по закладке Третьего Рима, а их внуку и сыну Ивану надо дальше блюсти достоинство царское будущего царя Третьего Рима и землю Русскую блюсти… Так меня епископ Новгородский Макарий наставлял перед восшествием на духовный престол… И я ему благодарен за это… Пора при новом царе Иване под единым православным отцом-самодержцем собраться, в старых границах расцвести и новыми землями разжиться, тем более эти земли древнерусские… Единого крепкого властителя государству Русскому надо над собой чуять и почитать, чтобы под его рукой державной усиливалась и укреплялась Русь православная… Нельзя, чтобы разброд пошел в нашей земле, нельзя, чтобы на престоле был разброд… А тут надо определяться нам с тобой, князь Иван – печалиться или не печалиться нам за Ефросинью с сыном… Вот незадача: знамо дело, надо освобождать старика-узника Дмитрия Углицкого… Только куда ему идти-то в мир, отмаявшись в темнице полвека… Ему темница домом родным или кельей монашеской стала… А Ефросинья с Владимиром в миру приживутся… Токмо их повязать надо не слово клятвенным, а любовью милостивого государя… Всепрощающего… Только поймут ли до конца милость его – вот в чем вопрос?..

Иван Бельский усмехнулся в усы и бороду, выслушав сомнения владыки по поводу освобождения Ефросиньи с сыном и желание оставить решение за юным государем. Сказал мрачно:

– Не слишком ли взрослое испытание для не умудренного опытом десятилетнего Ивана?.. Вроде как мы идем печалиться с тобой, владыка, за всех опальных, а решение по освобожденью Ефросиньи с Владимиром надо принимать отроку?..

– Это и есть воспитание царя Третьего Рима… Как меня наставлял Макарий Новгородский… Он же в Новгороде на своей епископской кафедре преуспел дюже славно. Ужели при нем и теперь Великий Новгород станет строптивым сыном своему будущему царю, а пока отроку-государю Ивану? Большая беда тогда случится для государя и веры православной… А за веру православную все лучшие люди русские готовы от мала до велика свой живот положить с врагами веры… А ведь сколько врагов внешних – крымчаки, казанцы, Литва, а тут еще турки на нашу шею могут объявиться… А внутренние дрязги от удельных претензий и кормлений наместников…

– А тут еще челобитчики внутренние болячки ковыряют с просьбами насчет Ефросиньи и Андрея Старицкого… – вставил лыко в строку боярин.

– Так пойдем или нет – к государю за всех печалиться, за Дмитрия Андреевича, Ефросинью, Владимира? – строго и серьезно спросил Бельского владыка.

– Ты, владыка, забыл про моего брата Семена… – так же строго и серьезно, в тон Иоасафу напомнил Иван Бельский.

– Да помню я, помню… Только чего-то я недопонимаю… Как-то душа не лежит – ходатайствовать и недопонимать…

– Ты мне веришь, владыка?

– Верю, князь Иван…

– Так поверь в то, что прощение Семена, заступничество за него государя нужно больше всего государю, будущему царю Третьего Рима…

– Эка ты, князь, как завернул… Ну, что ж, пойдем к царю-государю, пофилософствуем о свободе выбора и воле Господней… Попечалимся за опальных…

Перед юным государем и владыкой Иоасафом, в присутствие ближних думских бояр Иван Бельский подробно рассказывал о начавшейся реформе местного управления. До этого были сомнения у главы Думы – «стоит ли нагружать отрока такими сложными государственными делами и вопросами» – но по мере того, как с живыми умными глазами реагировал отрок на его слова, понял, что смышленому государю давно надоела роль наряженной куклы во взрослых играх Шуйских, в основном, перед иноземными послами. Вот и рвался скорее в дело юный государь, то сосредоточенно, то с мальчишеской непосредственностью, слушая и артистически жестикулируя при том или ином повороте речей правителя и боярских реплик. Только митрополит сидел неподвижно и важно, предвкушая время своих ходатайств государю, когда можно будет слезно вместе Иваном Бельским печалиться за опальных князей…

Иван Бельский высказывал свои весомые аргументы, почему наместники и волостели лишались права суда по важнейшим текущим уголовным преступлениям и почему это право необходимо передавать губным старостам из числа выборных дворян. В помощь губным старостам дополнительно избирались другие старосты, сотские и «лучшие люди» из крестьян и посадских граждан. Глава Думы разъяснял, что для надзора за окружными судьями в государстве учреждался Разбойный приказ, поскольку главной обязанностью губных старост было преследовать разбойников – «лихих людей».

– …Разумеется, назначаемые из Москвы кормленщики – наместники и волостели, лишились части своих полномочий, переданных выбранным людям на местах… – закончил Бельский и улыбнулся государю. – Может, так и лучше… Без казнокрадов и корыстных кормленщиков вздохнет спокойно земля Русская…

– Пусть вздохнет… – улыбнулся в ответ Иван-государь.

– И вздохнет, наконец-то, полной грудью… – кивнул головой согласный с реформами Думы митрополит. – …Самое время, государь, печалиться… Опальные взывают… Опалы далеко несправедливые и давние нельзя сносить достойным людям…

Иоасаф перевел взгляд на Ивана Бельского, тот перехватил его, и выразительно подмигнул своим ближним боярам, мол, братцы, выручайте, оставьте нас вдвоем наедине с государем для серьезного разговора с глазу на глаз, не для многих ушей. Бояре смекнули в чем дело, и откланялись государю…

– Неплохо бы освободить из темницы твоего двоюродного братца Владимира Старицкого с матерью Ефросиньей, дозволить бы жить им на дворе отца его Андрея Ивановича… Милость твоя, государь, к подданным и близким твоим даст плоды и отвратит от неправосудия… – владыка тяжко вздохнул и продолжил постным голоском. – Надо вспомнить и о тяжкой участи старого несчастного Дмитрия, сына опального Андрея Васильевича Углицкого, брата деда твоего, Ивана Великого… Полвека узник Дмитрий в темнице провел… Неужели не заслужил милость прощения? Только куда ему идти в мир прощенным – вот в чем вопрос?.. О своем опальном брате Семене пусть сам боярин Иван Бельский скажет… – Владыка пожевал губами и добавил. – Я бы поддержал его просьбу о помиловании брата…

Иван-государь хлопал глазами. Когда-то он пошел навстречу просьбам Ивана Бельского – «И что из этого вышло? Новые опалы…». Молчание затянулось, но тут слово взял боярин:

– Государь, конечно же, вряд ли будет что иметь против освобождения несчастного Дмитрия… Просто о нем все забыли… Участь Дмитрия давно уже никого не занимала… Свобода выбора у него, даже после помилования, правда, весьма странная, владыка здесь прав, как всегда… Но я перед тем, как просить за брата Семена, я бы хотел замолвить словечко в защиту сына и матери Старицких… Тебе может поначалу показаться опасным освобождение твоего брата Владимира и особенно его матери Ефросиньи, нашей с тобой родственницы… Многие могут нашептать государю, что Ефросинья Хованская питает злой удельный дух, который не даст покою на престоле, а то и доведет до гибели все ее семейство… Не знаю, не знаю… Но уверен в одном твердо, у князя Старицкого и его мятежной матушки множество доброхотов, и я один из них…

– Ты, князь, доброхот Старицких? – удивленно спросил Иван. – Шуйские меня Христом Богом заклинали даже перестать думать об их освобождении…

– И мы не подталкиваем к такому решению, – сказал тихо Иоасаф, – сам решай, государь, чай, не маленький… Свобода государевой воли превыше всего… Наше дело печалиться, а тебе отвечать и решать, что делать…

– То же самое я хочу сказать о своем брате Семене… Спасибо владыке, что взялся быть ходатаем, моим союзником… Извинить отступника Семена не решились до конца ни твоя матушка, ни другие правители – и все это по молодости леи его… Впрочем самовластие конюшего Овчины тоже было главной причиной его непрощения… А он просит прощения и готов послужить земле Русской, благо для нее сделать, какое до него никто не делал и не додумался, даже будучи опальным беглецом-боярином…

– Странно, какое благо может сотворить беглец… – задумчиво произнес Иван и перевел взгляд с боярина на владыку.

Но лицо Иоасафа было серьезно и непроницаемо, он словно решил, мол, пусть сам государь определится миловать или не миловать и Семена, и мать с сыном Старицких. Иван на секунду закрыл глаза, подумав: «Вот оно какое бремя власти… Вот оно счастье и проклятие свободы выбора…». Отрок знал, что скажет, открыв глаза: «Миловать надо, пока душа не ожесточилась!»

27. О свободе воли и причудах милосердия

– А знаешь, государь, что причина и олицетворение свободы воли, свободы выбора, наконец, просто свободы – это сама живая жизнь?.. – сказал удовлетворенный Иван Бельский решимостью отрока-государя всех опальных, о которых печалился митрополит с главой Думы, помиловать. – В древней римской мифологии Свобода первоначально в аллегорической форме олицетворяло жизнь, приятную и не зависимую от всяких дел забот, подобно Юпитеру Либеру и Liber Pater. Впоследствии Libertas было названием божества полноправных римских граждан. Божеству свободы был воздвигнут храм на Авентине властителем Гракхом. Другой властитель Клодий соорудил святилище свободы на том месте, где находился дом изгнанного философа-златоуста Цицерона. После падения Сеяна была воздвигнута статуя свободы на форуме.

– И какого же было изображение свободы? – спросил Иван.

– В Литве среди княжеского рода Гидеминовичей считалось, что изображение свободы известно главным образом по старым монетам времен империи Первого Рима. Она представлялась или в виде женщины, держащей в левой руке копье или рог изобилия. А в правой шапку, олицетворявшую отпущение на волю, или в виде бюста, с характерной прической на голове…

– При чем здесь свобода княжьей воли, свободы выбора? – буркнул под нос юный государь.

– Как при чем? – отозвался Иоасаф. – Свобода воли и выбора заключена в степени и способе зависимости частичного бытия от всецелого…

– Не мудрено? – спросил владыку Бельский.

– Если мудрено, то поясню… Античные философы слишком были заняты внутренним «качеством» мотивов. Подчинение низшим, чувственным побуждениям они считали рабством, недостойным человека, а его сознательное подчинение тому, что внушал разум, было для них настоящей свободой… Хотя из этого подчинения достойные и добрые действия вытекали с такой же необходимостью, с какой из подчинения бессмысленным страстям вытекали дурные и безумные поступки. Переход от низшей необходимости к высшей, т. е. к разумной свободе, обуславливается истинным знанием. Все с одинаковой необходимостью ищут себе добра, но не все одинаково знают, в чем оно…

– Действительно знающий об истинном добре по необходимости его хочет и исполняет, а не знающий, принимая мнимые блага за настоящее, устремляется к ним и, по необходимости ошибаясь, производит дурные дела… сказал Бельский. – А по своей воле или охотно никто не бывает дурным. Зло сводилось к неразумию…

– Свобода воли возникает прежде или после рождения человека?.. Свободно можно выбрать и правду, и неправду… Выходит, свобода воли не всесильна? – спросил Иван и поверг в длительное молчание задумавшихся боярина и митрополита.

– Из области свободных действий исключается не только то, что делается по принуждению, но и то, что делается по неведению… – туманно ответил владыка. Ни то, что по разуму невозможно, ни то, что по разуму необходимо, не составляет суть свободы воли. Если бы человек был только существом разумным или чистым умом, он неизбежно хотел бы во всем только величайшего блага, и все его действия были бы предопределены знанием наилучшего. Но, имея, кроме ума, страстную душу, человек может для удовлетворения страсти предпочесть меньшее или низшее благо большему или высшему, в чем и состоит его свобода и ответственность. Таким образом, свобода воли, как обусловленная низшей стороной нашего существа, есть не преимущество человека, а лишь несовершенство его природы…

– Выходит, приняв свободное решение о помиловании опальных граждан, я был несовершенен? – Спросил Иван.

– Все мы не совершенны… – снова напустил туману владыка. – Но ты, православный государь, милуя, оказался прав…

– По мне ближе свобода воли человека, что государя, что простолюдина, понимаемая, как независимость духа от страстей и от внешних случайностей… – негромко, но ясно произнес Бельский. – …Страсти тщеславия и случайности в судьбе того же брата Семена отсеются, как шелуха, и проявится суть главная – помощь православному Отечеству и его государю… Спасибо, государь за проявленное милосердие к брату Семену… Когда-нибудь ты оценишь, что он сделал для тебя и Отечества…

Иоасаф ласково поглядел на отрока-государя и произнес голосом, не терпящем возражения:

– Новая почва для вопроса о свободе воли открылась в христианской идее Богочеловека, где человек находит свое полное и окончательное определение в своем личном единстве с Божеством… Исходя из христианской истины, что в судьбе человека участвует он сам своей волей, и подчиняется или не подчиняется воле Божества, – в этом признак свободы и рабства с грехом пополам… Добро возможно для человека лишь действием божественного начала, проявляющегося в человеке и через него, но не от него. Такое действие называется Благодатью. Уже для того, чтобы человек стал хотеть помощи благодати, нужно, чтобы сама благодать действовала в нем; собственными силами он не может не только делать и исполнять добро, но и желать или искать его…. К сожалению, в основном, человеческая воля всегда сопротивляется благодати и должна быть ею преодолеваема… Потому спасение человека зависит всецело и исключительно от благодати Божией, которая сообщается и действует не по собственным заслугам человека, а даром, по свободному избранию и предопределению со стороны Божества…

– Но где же в таком случае место для той настоящей свободы самоопределения греховного человека к добру и злу, которая одинаково требуется и нашим внутренним сознанием, и нравственной сущностью христианства? – спросил Бельский и по глазам отрока-государя понял, что тот тоже готов был задать аналогичный вопрос.

– Когда защищаешь свободу воли, то иногда даже святым отцам церкви кажется, что отрицаешь благодать Божию, а когда утверждаешь благодать, то кажется, что упраздняешь свободу… – сказал, тяжело вздохнув владыка. – Человек, имея волю, волен в себе, т. е. свободен; имея разум, он сам себе судья; свобода выбора делает нас «волящими». Милость Божия делает нас благоволящими. Отними у человека свободу воли, и не будет спасаемого… Отними у человека Божью благодать, и не будет спасающего…. Значит, окончательная цель всех человеческих хотений и действий одна и та же – благо; но и она, как всякая цель, может достигаться неопределенным множеством разных способов и средств, и только в выборе между ними свободой человеческой воли… Вот так-то, государь православный…

Бельский поглядев на задумчиво размышляющего над словами владыки Ивана-государя, мягко ему улыбнулся и тихим, но твердым голосом произнес:

– А я слышал от литовских латинян, что их противник Лютер сказал, что свобода воли есть вымысел и Бог ничего не предузнает случайным образом, но все неизменной, вечной и безошибочной волей предусматривает, предустановляет и исполняет. Этой молнией повергается и совершенно стирается свобода воли. Отсюда непреложно следует: все, что мы делаем, все, что происходит, хотя и кажется нам случайным и отменимым, воистину, однако, совершается необходимо и неизменно, если смотреть на волю Божью…

– Можно бы и не тратить сил на опровержение богослова, недруга латинян, да и православных тоже… – Сказал владыка. – …Только остроумным замечанием Лютера не упраздняется воля, потому что необходимость не есть то же, что внешнее принуждение. Мы сами, непринужденно, хотим и действуем, но по определению высшей необходимости. Мы бежим сами, но лишь туда, куда правит наш всадник – или Бог, или Дьявол…

– Не может быть всадником души человеческой Дьявол!.. – пылко произнес Иван и с надеждой посмотрел на владыку.

– Конечно, не может для людей, верящих в Господа, ниспосланную им Божью благодать для верующих, и обладающих свободной, не рабской волей… – глухо произнес владыка. Поскольку свобода воли и всемогущество Божьей благодати имеют самостоятельные основания. Настолько твердые, что если бы даже нам и не удалось понять возможность их соединения, то это не давало бы нам права жертвовать одной из них: мы должны крепко держать оба конца связывающей их цепи, хотя бы середина ее ускользала из наших рук или от нашего взгляда…

– Не ускользнет и середина этой цепи из наших рук или от нашего взгляда… – твердо промолвил Иван. – Будет милость всем опальным, о которых печалились владыка и первый боярин.

В итоге государь Иван простил Семена Бельского и тому было дозволено беспрепятственно и с честью явиться в Москву… В Тавриду был послан гонец к послу московскому Александру Кашину с соответствующим уведомлением от имени юного государя – благочестивым чрезвычайно к беглецу-боярину… Были помилованы мать Ефросинья Хованская и сын Владимир Старицкий и, конечно же, Дмитрий Андреевич Углицкий…

Только, как и предполагал мудрый митрополит Иоасаф, уже невозможно было возвратить проявленным милосердием Дмитрия из могилы его темницы-кельи чуждому и ненужному ему миру. У него была своя свободная воля прощенного, собственная свобода выбора. Не вышел в мир из своей каменной могилы Дмитрий Углицкий. Потому как Иван Бельский только распорядился именем государя освободить опального князя от тяжелых железных цепей, да впустить к нему в темницу больше света и воздуха.

Говорят, свободный в выборе своей судьбы, идти в мир или остаться в темнице-могиле Дмитрий Углицкий смягчился душой, тихо прослезился, благодарствуя юного государя Ивана. Так и дожидался в свободном выборе судьбы своего естественного конца в вологодской темнице…

Со счастливой блаженной улыбкой дождался своего печального конца. Узнав, что другой брат его, князь Иван Андреевич, умер тихим иноком в вологодском монастыре незадолго до его «освобождения» милосердным государем, Дмитрий Андреевич завещал похоронить себя вместе с братом. Оба несчастных князя, реализовав по своему свою свободу выбора, лежат с тех пор вместе под одной плитой в вологодской церкви Спаса на Прилуке.

Именем государя Иван Бельский выпустил из другой темницы двоюродного его брата Андрея Старицкого, мать его Ефросинью и многих других пострадавших от Глинской с Овчиной, братьев Шуйских. Тем самым правительство Бельского заслужило хвалу народную за милосердие к опальным. Старицкие по указу Думы переехали в свой дом и жили некоторое время тихой и уединенной жизнью. Им тем же указом Думы были возвращены богатые поместья дяди государя Андрея Ивановича, дозволили иметь богатый двор, бояр и слуг княжеских.

В день Рождества Христова 1541 года по настоянию Ивана Бельского мать и сын Старицкие были представлены государю Ивану.

Ефросинье не было и тридцати, но была она дородна и невысока станом, лицом бела да румяна, черные очи смотрели ясно и пристально. Видно было, что хрупкий невзрачный и болезненный сынок Владимир во всем слушал матушку и ни в чем ей не перечил.

Когда к ним вышли государь с Бельским, Ефросинья прослезилась и, низко кланяясь, им сказала:

– Благодарствую за милосердие… Не пеняйте на меня, государь и первый боярин, вдову старую, что я вам беспокойство когда-то учинила… Вот мой Володимир – он-то в чем виноват?.. Со мной он пропасть не может, без меня пропадет… Но, пусть источили морщины лицо мое, даже седина пробилась на голове моей, от слез напрасных прослезились мои очи… Да нет моих укоров и претензий… Муки старые окончены… Будем думать, муки новые впереди не будут такими страшными… Потому и я, и сын мой будем за государя, нас простившего… С государем своим будем всегда…

– Знай одно, княгиня Ефросинья, никто не держит в Москве на тебя зла, и верим – ты не будешь зря гневаться и зла держать…

– Какой там держать! – сокрушенно воскликнула вдова. – Не было раньше нашей вины и не будет новой вины никакой… Поверьте, государь и первый боярин… Знай, государь, что молодшим против старших нельзя идти…

– Пусть будет так, княгиня… – ласково ответил Иван и улыбнулся двоюродному брату. – Будем дружить?..

– Будем, государь… – вяло промямлил тщедушный Владимир. – Ангелы мне шепчут во сне о любви к государю.

– Сынку все сны про ангелов снятся… – устало пояснила вдовая княгиня. – Сгиб батюшка его в темнице тесной… Царствие ему небесное…А сынок Андрея Старицкого ни в чем не виноват… Авось, Господь защитит сына, если отца Андрея не сумел защитить от наветов неправедных…

Бельский строго посмотрел на Ефросинью, недовольно передернул плечами и горько промолвил:

– Снова об обидах и наветах… Не надо, княгиня… Пусть Господь охранит твое семейство от зла и конца злого…

– Я на государей меча не точу… – усмехнулась княгиня. – И сыну не позволю… Нет на мне крови убиенных и могил погубленных, безвинная я и сынок мой безгрешен… Отец ведь Володимира, несчастный муж мой, тоже ведь ни в чем не виноват… Ну, ладно к святости и безгрешности пятна не пристанет – вот что хочу сказать… Одна у меня теперь забота – сынка вырастить… И нет у меня отныне никаких мыслей лукавых…

– Вот это славно, княгиня… – похвалил Ефросинью Бельский. – Я митрополита на твою встречу с государем приглашал… Да приболел владыка Иоасаф… Вот, а то бы попросил тебя, как многих просит, опальных, в своей опале сомневающихся: «Сотвори крестное знамение, отгоги духа лукавого, чтобы не навевал никаких мыслей лукавых на будущее».

– Как-нибудь потом… Сейчас чего-то от напряжения рука не подымается… – глухо вымолвила Ефросинья и почему-то погладила золотушного сынка по головке. – …Мы с ним теперь навсегда с нашим государем, как он, так и мы…

– Вот, это дело говоришь… – вторично похвалил вдову боярин. – Токмо, когда-нибудь придется сотворить крестное знамение…

– Государь один… А митрополиты еще поменяются… – еле слышно бросила Ефросинья. – Вот тогда и приму крестное знамение, если в цари возведут брата сынка моего…

– Царем Третьего Рима?.. – спросил Иван.

– Третьего, Третьего… – усмехнулась вдова. – Какого же еще?.. Ведь четвертому не бывать… Так пусть мой сынок в мыслях ангельских хоть или во сне побудет царем этого Четвертого Рима… Все равно ведь ему не бывать… Как учат святые отцы наши…

Не понравилась Ивану Бельскому прощальная усмешка черной строптивой вдовы Ефросиньи, а Иван-государь ничего не заметил. Искренне, великодушно расцеловался с братом – троекратно, по-русски…

28. Перед нашествием

Гонец московский не нашел Семена Бельского в Тавриде… Да и не мог найти его там… Сразу же после устранения Василия Шуйского-Немого он отбыл в Литву и Польшу, чтобы сказать дряхлому королю Сигизмунду, своему дальнему родственнику по роду Гедиминовичей – все готово для нашествия татар и турок на Москву.

Старец Сигизмунд в тепле и покое доживал свой век. Не хотел он перед смертью ввязываться в какие-то сомнительные военные авантюры, где его, короля Польского и Литовского, овеянного славой принятия ленной присяги прусского герцога Альбрехта Гогенцоллера и присоединения Мазовии к Польше, неведомые политические силы могли использовать, как жалкую пешку. Король-старец, мечтающий о крахе Московского государства с младенцем на троне, кожей чувствовал, что, ввяжись он сейчас в военные действия, не добьется ни славы, ни возвращения себе утерянных литовских земель, а будет всего трескучей игрушкой – шутом гороховым – в руках латинских и иудейских сил, подготовивших неизвестно для чего грандиозную провокацию.

Даже желание получить в Москве якобы пролитовское правительство во главе с партией братьев Бельских, Ивана, Семена и Дмитрия, не могло подвигнуть уставшего от войн короля на ощутимую военную помощь и финансовую поддержку беглого авантюриста-боярина. Впрочем, догадывался опытный король, что Иван Бельский добился встречи с ним только для отвода глаз. Здесь в Польше и Литве у него более важные и ответственные встречи с латинскими иерархами, такого уровня, что «не чета королю», как шутил усталый, доживающий век свой Сигизмунд.

Ведал король о тайных намерениях папы римского с его иезуитскими орденами, Венеции и Священной Римской империи втянуть Москву в длительную войну с турками, повести православных воинов на Константинополь в крестовом походе против неверных, тем более, что и его неоднократно пытались втянуть в эту военную авантюру. И эта бы страшная авантюра по бзику папы и иезуитов с богатеями венецианцами могла бы обойтись что Литве с Польшей, что Руси православной неисчислимыми жертвами: папа бы усеял трупами русских и поляков с литовцами весь путь до Константинополь, только посадил бы на трон Константина великого ни русского государя или польского короля, а какого-нибудь из своих кардиналов-иезуитов или латинских властителей-приспешников…

Знал король Сигизмунд и о намеченной тайной встрече Ивана Бельского с посланником папы в одном иезуитском монастыре на его земле. Ради этого он собственно и приехал из Москвы после скоропостижной смерти правителя Шуйского-Немого, являясь выразителем воли крымского хана Саип-Гирея и турецкого султана. Не нужен был пока дряхлый король Сигизмунд в намечающейся авантюре Бельского с показухой татаро-турецкого нашествия на Русь – в дальних планах Рима столкнуть лбами в «священной войне» против неверных православных русских и мусульман-турок… Впрочем, добившись долголетнего перемирия Литвы и Москвы еще во времена правительницы Елены Глинской и ее фаворита-конюшего, король не хотел перед скорой смертью новых потрясений на литовско-русских границах… Пусть турки с крымскими татарами проливают русскую кровь, а его увольте – и так скорое свидание с Господом измученного Глинскими, Шуйскими, татарами с казаками короля, скорее сибарита, чем воеводы…

Семен Бельский по молодости лет и врожденным свойствам характера и темперамента отпетого и опасного для многих авантюриста, не мог внушать доверия у короля и его сановников. Но королю было также бессмысленно мешать какой-то таинственной авантюре, боком касающегося его королевства, основной разворот которой должен был произойти на русской земле и укрепить, в первую очередь, близ престола московского партию Бельских. Король слабо разбирался в боярских войнах партий старых и новых временщиков, Шуйских-Рюриковичей и Бельских-Гедиминовичей, однако, положа руку на сердце, готов был бы видеть перевес и, тем более, абсолютное первенство на престоле московском своих соплеменников по крови Гедиминовичей…

Потому и дал старый Сигизмунд приют в королевстве неугомонному Семену Бельскому, бежавшему в Литву с соратниками после провалившегося своего заговора с Михаилом Глинским против фаворита правительницы Елены, всесильного тогда конюшего Овчины. А дальше – больше… Кто-то из латинских иерархов или иезуитов, наобещав ему кучу блестящих перспектив-приманок, нажучил беглеца-боярина подымать на Русь султана да хана крымского, вот и заметался тщеславный Семен между Турцией и Крымом…

«А литовские и крымские иудеи тоже, небось, не дремали, – размышлял Сигизмунд, – у них свои иудейские интересы укрепиться в Польше, Литве через потрясения христианского мира, что в Западной Европе, что в православной Руси, вызвав столкновение турок и татар с христианами… Вот и королю досталось какое-то таинственное место в иудейских планах, поверх генеральной стратегии папы Римского идти крестовым походом на турок, используя русское пушечное мясо, в первую очередь, а потом и польско-литовское, во вторую… А свою священную голубую кровь Рим, стало быть, проливать собирается в самую последнюю очередь, полагая, что до этого дело не дойдет при истощении Москвы, Вильны, Кракова…»

Действительно, с Запада на славянские народы незримо надвигалась страшная, черная туча – в Риме давно хотели испробовать самые действенные средства, чтобы укрепить власть папы в Польше, православной Литве и далее в русских землях, вплоть до Москвы. Зачем собирать легионы Рима, Венеции и Вены для похода на неверных турок, если можно использовать русских, литовцев и поляков в качестве главной ударной силы против Порты, спровоцировав поход неверных на ту же Москву, а в случае военного успеха и завоевания русской столицы – и дальше, на Вильну и Краков. Вот и готов конфликт всех христиан с турками-мусульманами. Вот и настанет время объединенного крестового похода под крестом-крыжом папы огромным христианским войском, невидимые стрелы которого будут пропитаны смертоносным латинским ядом для жестокого покорения Востока неверных…

Но король и его советники благоразумно заметили, что тщеславный амбициозный Семен Бельский с удовольствием берется за множество политических дел, не подъемных для одного человека, пусть безмерно энергичного, задиристого и беспокойного, наделенного талантом творить смуту. Потому и не слишком вовлекались в его грандиозные планы, словно зная, что черт ногу сломит в этих латино-иудейских хитросплетения, наложенных на внутренние силки и скрепы престольных устремлений партии временщиков Бельских-Гедиминовичей… Но и не мешали, скорее потворствовали Ивану Бельскому в тайных для Москвы его связях с иезуитами…

Снаружи иезуитского монастыря были видны только высокие с великолепной крепкой кладкой стены, без каких-либо признаков окон и ворот. Для непосвященных, для случайного взгляда казалось, что проникнуть в монастырь можно только через ворота выходившего на площадь костела с величественной римской архитектурой. А между тем для удобства тайных сообщений и контактов иезуиты соединили разветвленными подземными ходами собственно охраняемый вход в монастырь и глухие, тщательно скрываемы входы лабиринт – в различных близлежащих и далеких от монастыря домах, принадлежащих иезуитам. Вот в один из таких домов ввели Ивана Бельского, чтобы запустить в подземный лабиринт и, в конечном итоге, проведя через него, впустить внутрь монастыря для тайной встречи с самим посланником римского папы.

Князь Семен бесстрашно вошел в одну из лабиринтных ветвей подземелья, имевшей вид узкого коридора с множеством побочных ответвлений.

– А ведь и заплутать здесь легко… Будешь плутать, блукать – и с концами… Никто не схватится… – попытался пошутить Семен Бельский с двумя своими молчаливыми проводниками.

– Что правда – то правда… – откликнулся один из них. – Этот ход для посвященных в тайны лабиринта… Для непосвященных и чересчур любопытных – это опасный путь в никуда…

– В пасть дьяволу… – уточнил другой проводник в черном иезуитском одеянии и нахлобученном на глаза капюшоне.

По временам на протяжении далекого пути – при свете двух факелов в руках проводников – попадались железом окованные дверки, ведущие в каменные коморки-кельи. Семен полюбопытствовал:

– Здесь, что – монахи или сподвижники вашего ордена обретают?.. Мрачно и душно больно… Дышать нечем…

– Воздух-то подается… – один проводник поднял вверх факел и показал тонкие трубки, пропускающие воздух с поверхности земли.

– Только зачем много воздуха врагам ордена иезуитов?.. – тихо и равнодушно произнес другой проводник.

– Выходит, это темницы… – непроизвольно вырвалось у боярина, в голове которого промелькнула шальная мысль: «Если даже от хана с султаном сбегу после похода на Москву, то иезуиты достанут хоть из-под земли – и в свое подземелье запсотят… Недолго коротать век придется в такой тесной и душной темнице…»

Одна из дверок была полуоткрыта и Семен, не требуя на то разрешения, на правах знатного гостя, которому все дозволено чуть ли не самим магистром ордена или даже папой, сделал решительный шаг и просунул любопытную голову в пространство кельи. Глаза боярина, привычные к темноте, разглядели висячие тяжелые цепи с толстыми железными кольцами, какие-то пыточные инструменты на полу и скамье. «Для жертв несчастных иезуитской инквизиции, что ли» – поморщился Семен Бельский и тут же со смешком бросил своим спутникам:

– А чего такая тишина сегодня… Не слышно стонов и криков пытаемых в темницах… Как-то даже скучно… Или мне ничего слышать не велено?..

– Кто знает, что велено и не велено… – мрачно недовольным голосом отозвался передний проводник и ускорил шаг. – Ждут нас в монастыре…

– Это хорошо, что в монастыре ждут, а не рядом с темницей поджидают… – весело и звонко сказал Семен и подумал: «Копни на вершок вглубь – и узришь груды человеческих костей, черепа тех, кого пытали и кого обрекли на смерть в темнице без света и воздуха… Неужто и моя такая участь… Сам ведь когда-то у кардиналов в Константинополь напросился – турок мутить и с крымчаками на Москву натравливать… И все это ради крестового похода войска христианского папы против неверных… А там уже трагическая цепочка случайностей и закономерностей: хан, интриги, контр-интриги, пленение ногайским князем, суета с выкупом, козни боярские и правительницы… В конце концов латинские силки переплелись и затянулись вместе с иудейскими… И волна таинственных отравлений в Москве, Крыму, Литве, и счета им не видно… И все это в преддверии нашествия татар и турок, где мне будет дозволено вести полки неверных на Москву… Всеми дозволено – кардиналами папы, иезуитами и венецианцами, султаном, ханом Саип-Гиреем, его советником Моисеем… Мудрый стервец старый Моисей, сказал, мол, я бы никогда не поверил в твою прыть ради латинян и папских идей стравить православных с турками, но простенькая идея – получить прощение у государя московского и поставить во главе Руси партию Бельских мне понятна и дорога… Потому все выиграют от нашествия – не только папа, хан и султан, но и иудейская партия, разумеется, на равных с партией Бельских… И никто на свете кроме брата Ивана не знает, что это нашествие неверных накроется медным тазом и надолго отвратит турок от Москвы… Только что будет с Иваном, что будет со мной?..»

– Называйте меня просто отцом Антонием… – сказал князю поджарый человек неопределенного возраста с глубоко запавшими глазницами и хищным крючковатым носом, когда он жестом удалил приведших в палату проводников-монахов. Он назвал пароль, благодаря которому Семен Бельский понял, что иезуит входит в число посвященных кардиналов и магистров, с которыми он накоротке с глазу на глаз беседовал раньше, еще до отъезда к султану.

– Ну, лады… Пароль верный… – спокойно сказал князь и, набивая себе цену нахально бросил отцу Антонио. – Я, грешным делом, надеялся, что самого папу увижу… А ведь в прошлый раз мне обещал кардинал… – Он оборвался, вспомнив данную ему ранее инструкцию никогда и ни перед кем не называть имен «посвященных», даже лицам, называвших нужный пароль.

– Пора действовать, князь… – жестко бросил Антонио. – А потом уже награды собирать, в том числе, и от папы… – И еще суровей и назидательней. – Сначала надо обеспечить поход турок с пушками на Москву, пристреляться хорошенько к Кремлю… Мир заключить, выгодный для Порты и папы, а потом уже надеяться на аудиенцию у папы римского… Какая разница папе Семен или Иван Бельский главы правительства, первые лица государства…

– Новым временщиком меня хочет видеть папа?..

– В Западной Европе временщиком называют случайных людей, как бы нечаянно достигших высших почестей и знатности… На Руси не так жестоко оценивают временщиков…

Семен горько вздохнул:

– Как сказать… На Руси тоже временщиков не жалуют. Говорят без жалости – народ вздохнет и временщик падет… И еще: не царь народ гнетет, а временщик житья не дает; сильны временщики, да не вечны.

– Худо, когда много временщиков… Вот мы, иезуиты, надеемся что два брата Бельских будут, как один, едины, силы их сложатся и все равно князь Семен Бельский окажется на вершине православной государственной иерархии… – Антонио сделал многозначительную паузу и произнес с ударением. – …Семен Бельский может стать и на пике европейской иерархии, когда папа решит идти крестовым походом на неверных турок…

Бельский сделал вид, что пропустил мимо ушей вторую част фразы и живо отреагировал только на первую:

– Про множество временщиков в стране, когда они меняются, как перчатки… На Руси такое странное есть поверье: много временщиков, как девять лет, а больше нет… Счастья нет… А теперь по сути дела… Я прибыл сюда, чтобы подтвердить, что все уже давным-давно на юге готово… – Нашествие, одним словом, турок и крымчаков готово… Даже Казанцев мы с ханом можем привлечь… Но…

– Что но?.. – встрепенулся иезуит.

– …Только я обещал хану крымскому много денег перед походом… Саип-Гирей не из тех, кого обманывают… И партии Бельских было твёрдо обещано… Или уже нет обещания?

– Что-то хан получит… С казанцами сами договаривайтесь…И ваша партия Бельских, возможно, получит тоже… Только это надо будет оговорить особым соглашением… – буркнул иезуит. – Только и мы заждались с выступлением турок в составе татарского войска на Москву. Промедление чревато…

– Все в этой жизни чревато… Только, Антонио, ничего не подпишу, никаких моих подписей на договорах… Хочу оставить честное имя для потомков…

– Вот даже как… – передернул плечами иезуит. – Только нам кажется, что борьбе с партией Шуйских князь уделял гораздо больше времени, чем организации похода против своих соплеменников…

– Без решения наших внутренних дел, тем более отстранения от правления Шуйских, вторжение было бессмысленно и начинать… Сколько раз татары под Кремлем стояли, сам Кремль грабили… И что, святой отец?.. Где она, Золотая Орда?.. Сгинула, растворилась…

– Сейчас-то удастся наш план, князь?.. Иван Бельский – глава правительства, благодаря благородным усилиям князя… Только вот слишком много бессмысленных смертей – бояр, князей… И все из самых знаменитых родов… Даже правительница Елена…

Бельский пожал плечами и, поджав губы, промолвил:

– В Москве считают, что ее отравили Шуйские…

– Бельские тоже так считают? – высокомерно произнес Антонио.

– Бельские считают, что великая княгиня добровольно и благородно ушла из жизни, спасая жизнь своего сына-государя… Ни Шуйские, ни Бельские, ни какие другие партии после ее святой смерти не посмеют поднять руку на ее сына…

– В обозримых пределах временных… – выдохнул иезуит. – Все может случиться. Папа тоже может предложить ему польскую корону и Литву в придачу, коли бездарные польские короли не решатся пойти на османов… Христианство надо защищать, а не свою собственную дряхлую шкуру, в чем преуспел жалкий король Сигизмунд… Ладно перейдем к деталям плана нашествия… У русских есть славная поговорка: из-за дерева леса не видно… Мне бы хотелось, чтобы посвященный князь видел весь лес… Впрочем, не забывая об отдельных латинских деревьях – узловых в плане…

Они говорили дотемна, и никто не посмел даже заглянуть – случайно или не вовремя – в их палату, только время от времени по сигналу Антонио им приносили кушанья и напитки. Под конец разговора иезуит спросил:

– Тяжело было вооружить и втянуть турок в их поход на Москву?..

– Без моего дипломатического таланта и ваших больших денег все было бы невозможно… Турки рвутся бить своих ближних врагов, а это, в основном, латиняне… Казаки православные сами за себя постоять смогут… А господарь молдавский, наверное, исключение из правил…

Иезуит неожиданно перебил князя:

– Я хочу быть уверен в тебе и твоих помыслах… Насколько они чисты?.. Чувствуешь ли ты влечение к жизни в свете, мирским богатствам, земному блеску, драгоценностям?..

– Пока иноком быть не собираюсь… – отрезал Бельский. – Рано еще искать тишины и успокоения, когда кровь бурлит и талант воеводы и дипломата тянет на авантюры военные…

– Честно сказал – и про авантюры, и что скромника постного не корчишь… – холодно похвалил иезуит. – О переходе в латинскую веру не задумывался, князь? Может, стоит?.. Заслуги у тебя перед латинянами и папой будут превеликие, если поход турок на Москву удастся…

– … и втравить русских в крестовый поход на Восток… Это ты хочешь сказать, Антонио? Только честно отвечу так: князь Михаил Глинский – тоже из Гедиминовичей, правда с татарской кровью – метался из одной веры в другую, дергался, выбегал, прибегал… Одним словом, добегался… Успокоился православным, без крошки хлеба во рту в холодной тесной темнице… Впрочем у вас я тоже видел подобные во время блуждания в потемках по вашему подземелью…

– Не понравились наши кельи для гостей?

– Да, уж благодарствуем за приют гостей непосвященных…

– Но ведь ты же из посвященных, князь… Тебе-то нечего бояться… Даже в случае неудачи похода, разгрома турок с татарами или в случае чего… Мы тебя всегда примем, спрячем, защитим от мести татарской, турецкой, русской…

– А от иудейской?..

Иезуит немного пожевал губами и с непроницаемым лицом произнес:

– От мести иудейской сам защищайся… Мы, латиняне, издавна их сжигаем и за «верных» не считаем… Вот сам и защищайся от неверных…

– Это почему же?

– А не было такого уговора иудейскую партию и ханских советников-иудеев в наш иезуитский план втягивать…

– А я и не втягивал… – жалко пролепетал Семен Бельский и нутром почуял, что если он солжет хоть толику, иезуит все почувствует и уже никогда не будет у него доверия к боярину, а у самого боярина куража на сердце, когда творится авантюра не абы как, а ради добра и правды, а не лжи… Пусть лжи и обмана намешано в авантюре тьма – но это всего лишь деревья… А лес един и священен – правдив, истинен, как христианская вера в традиции православных предков.

– Не втягивал?.. – спросил с подначкой иезуит.

– Они сами втянулись… – ответил бесстрашно князь.

– Ну, если сами, то Господь с ними… Точнее, Антихрист с ними…

Иезуит был удовлетворен правдивым ответом князя, ибо он знал о ханском советнике то, чего не знал о нем ни Бельский, ни кто иной на белом свете, кроме «посвященных». Многолетний тайный советник ханов Моисей был одним из лидеров иудейской литовской партии, и он же, такой же древний служитель каббалы, был тайным, глубоко законспирированным информатором латинян – из «посвященных», среди которых первым был папа…

Чертыхался в душе Семен Бельский, возвращаясь в Тавриду – никаких средств не предоставил «забывчивый» иезуит, покормив обильно обещаниями и светлыми перспективами. Знал князь, что спросит его о деньгах корыстный хан Саип-Гирей, как знал и то, что происхождение денег и драгоценностей не интересовало хана – заинтересовывало только их количество.

С каменным лицом, вскинув удивленно насурмленные брови и высунув из дорогого полосатого халата руки с крашеными ладонями, Саип-Гирей щелкнул пальцами и презрительно бросил Бельскому:

– Не уважаю нищих князей… У кого просил денег, у Сигизмунда или латинян, знать не хочу… Тем более их нет… А без денег моим-то татарам на конях гулять по Дикой степи невесело…

– В Москве разгуляются… – выдавил из себя взбешенный, бледный от еле сдерживаемой ярости князь. – …Да и по дороге войско голодно не будет… Воевать ни с кем до самой Москвы не будем, нас там не ждут… А дорога сытная будет… Я знаю, о чем говорю…

– Грустно идти безденежным с голодной вооруженной оравой… Перед султаном и его военачальниками неудобно, ибо наобещал им много… Как говорят русские, выше крыши… – хан снова в сердцах щелкнул пальцами и закатил глаза. – Ай-ай-ай, князь, как ты меня подвел, если бы ты знал… И султана подвел, подговорив на такое дело… Всех подвел, всех… Ай-ай-ай, нехороший, нечестный ты князь… А мы с султаном тебя на русский престол пожелали возвести, видя твое рвение… И вот на тебе, в решающий миг ты нас подвел… Ай-ай-ай… Бесчестие и лживость князя не красит… Честный князь тот, кто свои обещания перед ханом и султаном обещает…

Перекосился ликом Семен Бельский… Никто его еще не оскорблял так, обвиняя в бесчестии и лживости… Захотелось плюнуть на все и выскочить отсюда, как можно быстрей… Выскочить и повеситься на первом попавшемся суку… Но вдруг в момент наивысшего отчаяния у него в мозгу блеснула спасительная мыслишка…Семен, со лба которого катил градом липкий холодный пот, зацепился за эту мыслишку, как утопающий цепляется за соломинку…

– Твой советник старец Моисей не помер во время моего долгого отсутствия?.. – спросил заплетающимся языком Бельский.

– А чего ты его вспомнил?.. Чего ему помирать… – улыбнулся ядовитой улыбкой хан. – Он еще нас с тобой переживет, хотя в деды и прадеды годится… – И уже деловой скороговоркой пояснил. – Он сейчас выполняет мое поручение – …Казанцев подбивает на поход московский… Упирается Сафа-Гирей, мол, неудобно выступать ему на Москву весной, как мы с султаном договорились, поскольку нет у него сильной судовой рати… Трусоват хан казанский на поверку оказался: боится во время нашего похода – весной и летом – оставить за спиной Волгу… Вдруг побежит от московских воевод, как не раз бегал – что тогда… Вот никак и не может уговорить неуступчивого Сафа-Гирея Моисей… Всех и всегда уговаривал, а строптивого трусливого Сафа-Гирея не может… Впрочем и Сафа-Гирей требовал для московского похода денег через Моисея… Откуда ему знать, что всех обещаниями будут только кормить?.. – Грозно заключил Саип-Гирей и снова щелкнул пальцами. – Ай-ай-ай, как поддел нас князь Семен…

Чтобы не слушать вновь разрушающие его душу упреки хана в бесчестии и лживости, Семен, перебил князя чуть ли не сдавленным воплем:

– Так где же старый Моисей – в Казани, что ли?

Хан недовольно погладил свою крашеную бороду, сердито окинул взглядом, ничего хорошего не предвещающего человеку, способного перебивать самого хана, и процедил сквозь зубы:

– Ай-ай-ай, как нехорошо перебивать старших и сильнейших… – снова в сердцах щелкнул пальцами и промолвил ледяным голосом. – Из него уже песок сыпется, чтобы в Казань или еще куда ездить… Здесь он… Сидит там же, где уже сто лет сидит с тех времен, как великий хан Менгли-Гирей взял его на службу тайным советником… От ханов Тавриды для него никогда не было секретов, он заслужил это своим умом, хитростью, талантом интриговать и выкручиваться из всех критических ситуаций… – Ай-ай-ай… Он-то уверял меня, что от короля Сигизмунда ты, князь, наберешь денег на наш поход с султаном на Сигизмундова врага – Москву… А тут такой конфуз, такие обещания – и пшик на постном масле…

– Попроси сюда Моисея, хан… – еле слышно промолвил твердым голосом Бельский. – При нем объяснимся… И ты поймешь, что мои обещания выполнимы, Более того, есть гарантии…

– Будь по-твоему, князь… – сказал Саип-Гирей и распорядился найти и срочно привести сюда советника Моисея, если он не в ханском дворце.

Скоро Бельскому почудился скрип открываемой дальней потаенной двери. И сразу же послышалось старческое шарканье Моисея.

– …А чего меня искать и звать, если Моисей всегда рядом, под рукой великого и мудрого хана… – сказал иудей, явившись как приведение и покорно опустив своюголову в седых пейсах перед ханом.

– Вот князь жаждал тебя видеть… Просто изнемогал от желания – объясниться и оправдаться за свои странные обещания в твоем присутствии… – с усмешкой в голосе пробасил хан.

– Дряхлый Сигизмунд не дал денег, как я не просил… – сказал Бельский, опустив голову. – Сказал, что нечего гусей дразнить на старости лет… Хочет умереть в покое, сытости и тепле, воспользовавшись плодами перемирия с Москвой… Если в Москве будут считать, что поход турок и татар организован королем и на его деньги, то… В общем, покоя хочет король… Денег не дал и не обещал даже… Шутить изволил Сигизмунд… Сказал, что и так столько ежегодных подношений на хана угробил, чтобы поднимать его против государя Василия – и все без толку, никакого проку…

– Ай-ай-ай… – щелкнул пальцами Саип-Гирей. – Как нехорошо сказал король… Ай-ай-ай, как нехорошо…

– Ну, и что дальше?.. Про короля мы и без тебя все знаем… Тебе, кто-то обещал деньги… – Лукавым, ласковым голоском проговорил Моисей. – …Но в последний момент не выполнил обещания – так?..

– Именно так… – тряхнул буйной головой князь. – И вот потому перед самым походом великий хан обозвал меня лживым и бесчестным князем… – Семен захотел сказать, что после такого оскорбления у него есть только одно желание повеситься на первом суку, но сдержался, обливаясь в сердце слезами.

– Скажи, кто тебе обещал и не выполнил своего обещания? – глухо спросил тайный советник.

– Я не имею права произносить его имя вслух – по уговору… – жалким, потерянным голосом промямлил князь.

– …Совсем заврался князь… Ай-ай-ай… – простонал хаг в мучительном наслаждении палача над пытаемой жертвой. – Совсем потерял стыд и совесть…

– Подожди, великий из великих… – голосом не терпящим никаких возражений сказал Моисей. – …Если по уговору нельзя вслух произносить некие имена… – Иудей сделал многозначительную паузу. – …И тем более, священные пароли… – Моисей пожевал губы и посмотрел прямо в глаза Бельскому. Тот принял вызов и не отвел глаз. Не мигая, парализуя волю князя, обратился к нему. – Но можно назвать это имя таинственного богатейшего человека и пароль ордена мне на ухо, неслышно для остального мира. – …Или это тоже возбраняется данным уговором?..

И Бельский, с бледным ликом и горящими глазами, рискуя головой вместе с честью княжеской, решил обратиться – будь, что будет! – к хану.

– Разрешит мне хан в его присутствии наушничать его советнику?

– Ай-ай-ай… – сокрушенно покачал головой Саип-Гирей. – Какие могут быть секреты от хана… Ай-ай-ай… – Но тут же взял себя в руки и сурово произнес. – Если это способствует моему общему делу с султаном, успешному походу на Москву, наушничай, князь, в моем присутствии…

Бельский, не торопясь, с чувством собственного достоинства, подошел к старцу-советнику, сложил трубочкой ладони над заросшим мхом ухом иудея. И прошептал пароль и имя таинственного, но «забывчивого» человека, магистра иезуитского ордена Антонио, не просто не отказывающего, а наоборот, обещавшего деньги на поход турок и крымчаков, в преддверии скорого крестового похода христиан на неверных…

Моисей отозвался очень быстро для его возраста:

– Названный человек сдержит свои обещания… Поверь на слово, великий хан, этот человек не швыряет слов на ветер… Уж одно то, что его боится сам король Сигизмунд и трепещет при его имени, говорит за себя… Даже для короля Сигизмунда, гетманов и вельмож была тайной встреча князя Бельского с великим магистром…

Иудей так ловко и элегантно то ли проглотил имя Антонио, то ли неслышно прошамкал его имя беззубым ртом, только у хана должно было сложиться и наверняка сложилось одно главное впечатление, что этот таинственный человек, которого почитают и боятся короли, не бросает слов на ветер и обещания свои выполнит… Во что бы то ни стало выполнит.

Хан смежил глаза и несколько раз щелкнул пальцами… В непростых тяжелых раздумьях произнес равнодушным голосом:

– Пусть будет по вашему… Раз деньги обещаны этим человеком, которого боятся короли… – Саип-Гирей перевел злой взгляд с князя на советника. – …Пойдем с турками на Москву под его данные обещания… Всю степь подымем… Азовцев, белгородцев, астраханцев, ногаев, азтороканцев возьмем… Князь ведь кроме одного обещания другое обещает – не ждут нас в Москве, ни сном, ни духом не ведают… А тут мы, всею степной силою… Как там с казанцами, Моисей…

– Потом о казанцах, великий хан… – твердо и спокойно сказал Моисей. – Для настоящего русского князя честь дороже жизни… Если хочешь, чтобы князь Семен был твои верным союзником – а ведь его ты хотел поставить во главе своего войска огромного, ему быть путеводителем на Москву – надо…

– Что надо? – рявкнул хан в бешенстве, уже не щелкая, а чуть ли не ломая пальцы.

– …Надо взять назад свои слова о моем бесчестии и лживости… – твердо промолвил Семен Бельский…

– Ну, что у тебя, Моисей, с казанцами получилось? Это сейчас гораздо важней… – Взъерепенился хан, но тут же покорно пошел на попятную. – Беру, беру назад, пусть будет князю мужественному услада на сердце… – Саип-Гирей подмигнул Бельскому одним глазом. – Путеводителем, говоришь, будешь… Пусть ведет будущий хозяин русского престола – для добычи татарской и турецкой великой и пленения неверных бессчетного, богатства обещанного… Ладно, говори, Моисей, про казанские дела… Как там казанцы – пойдут или будут мутить воду в своей округе только?..

Бельский был уже наслышан о происках и опасениях казанцев строптивого вероломного хана Сафа-Гирея… Ободряемый долговременным бездействием и нерешительностью временщиков московских, выдаваемых за осмотрительность и терпение, Сафа-Гирей в декабре 1540 года, обойдя Нижний Новгород, успел беспрепятственно достигнуть Мурома и даже попытаться осадить его. Только муромские воины под своими стенами не позволили хану сделать ни шагу вперед. Именно там по раннему предварительному сговору двух братьев Семена и Дмитрия, старший Бельский решительно остановил Казанцев и ударил по ним неожиданным выпадом из Владимира. «Казанцев надо отшить, как можно быстрее, от объединенного похода турок и крымчаков, для бить нещадно и в плен не брать!» – таков был уговор. И Дмитрий Бельский со своими полками вместе с верными касимовскими татарами царевича Шиг-Али нещадно истребляли той суровой зимой рассеянные толпы казанцев по мещерской и Муромской земле. Сафа-Гирей в одном из муромских сел чуть не попал в плен Дмитрию Бельскому, но счастье оказалось на стороне татарина…

– …Неудачная вылазка казанцев на Муром, когда хана Сафа-Гирея разбили в пух и прах, а самого чуть не полонили в снегах московские воеводы, увеличило число недовольных в самой Казани… – рассказывал Моисей.

– Еще бы, чему радоваться… – согласился хан. – …Когда чужие бьют, свои начинают бузить…

– До бузы еще не дошло, великий хан… – глухим голосом продолжил советник. – Только тамошние вельможи и знатнейший из них князь Булат, по нашим сведениям, уже снесся с Москвой, требуя, чтобы русские послали на Казань войско… – Иудей поморщился и усмехнулся. – А мятежные князья в это время убьют Сафа-Гирея или отдадут его в руки московских воевод… А тут еще князь Булат на каждом углу в Казани кричит, что Сафа-Гирей отнимает деньги и богатства у знатных казанцев и последнее и простолюдинов, и все это вместе с казной обещал вывезти в Тавриду… Это только возбудило ненависть народа к Сафа-Гирею… Поэтому я, ссылаясь с казанским властителем, и не торопился с требованием твоим именем, великий хан, выводить его войска на соединение с нашими… Тем более, предчувствуя, что Москва готова послать свои войска, вместе с владимирскими полками Ивана Шуйского на Казань… Есть несколько интересных задумок, как твоему войску прийти почти в пустую Москву, отославшую своих воевод на осаду Казани… Или же, наоборот, призвать князя Булата с отборным войском под наши знамена, а Сафа-Гирея с небольшим отрядом оставить в крепости… Осада Казани будет идти не один месяц, а тут твое войско, хан, появится у стен Кремля, когда его там никто не ждет – все силы брошены на Казань…

– В любом случае надо, чтобы лучшие отборные полки Казанцев участвовали в нашем походе с турками на Москву… – глубокомысленно заключил хан. – А попутно надо так устроить, чтобы, если уж не все русское войско, то его значительная часть отвлеклась на казанский поход… Вот, князь Семен, и поезжай в Казань и бери оттуда лучшие казанские полки и возвращайся с ними… – Хан подошел к Семену Бельскому и ласково положил ему руку на плечо. – …Ты же наш путеводитель… Мы тебя не временщиком, русским государем сделаем… Как звучит – царь-государь Семен Федорович Бельский?.. Неплохо, Моисей?

Иудей пожал плечами и холодно ответил:

– Возможно…

Возможно, у лидера иудейской партии и магистра иезуитского ордена были более обширные, далеко идущие виды на князя… Недаром один заикнулся о его всеевропейском месте в скором крестовом походе христиан на неверных турок, а другой хотел использовать втемную амбициозного талантливого князя из рода Гедиминовичей в интересах иудейской партии для покорения Востока для становления новой Иудеи.

Стоит ли говорить, что у князя Семена были собственные интересы партии Бельских…

Посланный Саип-Гиреем в Казань князь, действительно вел переговоры с враждующими друг с другом противниками Сафа-Гиреем и Булатом от лица крымского хана и турецкого султана. Только так замутил дело, что никто из казанских переговорщиков не знал толком, что делать им весной, когда двинутся на Москву крымчаки с турками. Но они твердо запомнили отговорку, предложенную Бельским, которой они всегда могут оправдаться перед ожидавшим их с войском ханом Саип-Гиреем: «Ждали под стенами Казани войска московского воеводы Дмитрия Бельского и полков владимирских князя Ивана Шуйского… Должны были по надежным сведением нагрянуть вот-вот».

Стоит ли говорить, что в интересах правящей партии Бельских по давнишнему уговору братьев Семена и Ивана с Дмитрием, посылать русские войска на Казань даже не замышлялось, хотя князю Булату было сообщено, что полки семнадцати городов русских идут на соединение во Владимир – под начало Ивана Васильевича Шуйского… Ведь не такой же простак глава правительства Иван Бельский, чтобы отдавать все сильнейшие полки своему главному противнику, который уже раз ссылал его в темницу на Белоозеро, только и радость от того, что не уморил там голодом, да и второй раз не прочь сослать – и с концами…

29. Нашествие

Тревожное выдалось ожидание перемен и потрясений зимой и ранней весной 1541 года на русской земле, от столицы до самых дальних ее окраин…

Бояре Ивана Бельского, обещая милость и поддержку ненавистнику Гиреев князю Булату с забвением черных дел минувшего, писали ему, что ждут дальнейших вестей из Казани о планах и действиях его и Сафа-Гирея. Такие же письма с требованием разъяснения ситуации получал и посол Кашин в Тавриде. Посол, наконец, сообщил, что никак не может найти князя Семена Бельского, чтобы сообщить ему о его прощении и о том, что он может явиться в Москву во дворец и Думу с прежними почестями простившего его государя для знаменитых верных слуг своего Отечества. Между строк Иван Бельский прочел – брат уже в поле!

Вот тогда-то Иван Бельский с двумя самыми ближними и доверенными, братом-боярином Дмитрием и дьяком Иваном Курицыным предложил государю Ивану съездить на место скорого сбора русских войск под Коломной. Предложение было высказано равнодушным будничным голосом, но сердце Ивана затрепетало – глава Думы общался не как с куклой на троне, а по-взрослому, как с настоящим государем, от которого если не все, то хоть что-то зависит в Русском государстве.

Они поехали в Коломну с небольшой свитой. Какое-то новое для Ивана, чрезвычайно сильное и трепетное чувство вдруг охватило его юную душу – то ли от начала скорой весны на излете исчезающего зимнего снежного торжества, то ли от начала новой поры отрочества с первыми взрослыми делами и неотложными вопросами. Где-то из-под растаявших на неярком солнце снегов и льдов уже выбивались островки травы и сырой земли, где-то прорывались блестящие на солнце слабые, чахлые ручейки, еще не набравшие полностью скорость и голосистость. Главное, что пахучий сырой воздух пьянил и будоражил кровь отрока, несмотря на холод и забвение сдающей свои позиции зимы под напором прорывающихся изнутри новых весенних сил.

«Как я остро ощущаю эту весну, как я не понимал этой прелести скорых перемен раньше, как дурен и нескладен был раньше, словно спал и спал, как медведь в своей берлоге… – мысленно улыбался своим весенним открытиям Иван. – …Нет, конечно же, как медвежонок, спал и готовился проспать всю жизнь под присмотром мамки и нянек, под боярским надсмотром и тяжелыми или лукавыми взглядами временщиков… Всю жизнь бездарно бы и проспал – до взрослых лет и до старости, если позволят надзиратели-временщики… А здесь весна! Нашествие весны начинается перед нашествием татар! Надо скорее расти, скорее меняться, чтобы прямо с этих мгновений весны делаться другим человеком – чище, звонче, яростней… Надо скорее расти и меняться, отбрасывая сон и пугливость, немоту зимнюю… Зима, сон, как смерть, позади, впереди новые перемены, испытания, но это чудо – жизнь, весна, свежее дыхание на сыром весеннем воздухе!.. Боже мой, я чуть не проспал начало весны, начало весеннего нашествия… Как стыдно было бы проспать нашествие, не почувствовав душою, кожей этого таинственного сырого вкуса воздуха, исходящего от приближения весны, утренней земли, небес, где весеннее солнце готовит зимнюю погибель… Как стыдно спать и чувствовать себя мертвой ничтожной куклой-младенцем, а не живым юным государем, не желающим проспать самое главное, может быть, в жизни… Потом ничего этого не будет, потом все будет другое – без чувства весны и обновления, словно маленькую куклу, становящуюся большой с глазами-стекляшками, по мере роста ее тряпичных ног и рук, будут одевать временщики в более просторные и блестящие одежды… И вдруг весна, как сегодня! И нет куклы, нет глаз-стекляшек и тряпичного сердце – есть жажда жить, любовь к нашествию весны, жизни… От такого нашествия не погибают… А я чуть не проспал его…»

Уже на месте предполагаемого сбора объединенных русских войск под Коломной, прислоняясь к дереву и задрав голову в мартовское небо, по которому летели низкие облака, Иван вспомнил тот нежный голос матушки, который когда-то окликнул в самом раннем детстве. И вот сейчас окликает, только не уши его слышат, а душа и сердце внимают ему. «Вставай, мой ангел… Хватит, хватит спать… Не цепляйся за сон, даже самый светлый… Всю жизнь проспишь… И ничего в этой странной жизни не успеешь… Яви радуйся, раз ты рожден чудесным образом, молитвами святыми, ради Царства Добра, что дано не каждому выстроить… Чтобы зло искоренить и злу противостоять… Но все можно проспать – и добро пустить по ветру прахом пепельным, и со злом смириться, и самому злу потворствовать, и зло творить… И ничего не успеть, по своей жизненной сути, и в судьбе не проявиться, не сделать то, ради чего рожден, в предопределении Господнем… В предназначении своем быть Царем Грозным Руси Святой… Вставай, мой ангел… Хватит, хватит спать… Всю жизнь проспишь и ее чудес явленных не познаешь в нашествии весны…»

Душа отрока, исполненная душевной бодрости и волнения, всего-то добавила к матушкиным словам от чудного знамения про нынешнее нашествие весны – и только!.. Но сколько светлого, нежного и щемящего отозвалось внутри юного государя! Все это, как сырой мартовский воздух тугие легкие, наполнило его душу, человеческое нутро свежестью, чистой силой, счастьем, красотой, любовью к земле русской…

В туманных, еще заснеженных полях тявкали собаки, доносились утренние звуки просыпавшихся от сна сел, где-то фыркали кони и чирикали воробышки, копошившиеся в развалах льдистых на крохотных островках пробивающейся жухлой травки. И пьянил, пьянил Ивана сырой весенний воздух, навевая что-то радостно-новое, прекрасное и щемяще ускользающее…

«И на этом месте близ берега окского соберется русское войско и встанет на пути уже другого нашествия – татарского, как в былые времена, когда только Русь собиралась под скрепом Москвы, готовясь к своему прорыву на востоке и западе…» – подумал Иван и оглядел сосредоточенные лица братьев Бельских и дьяка Курицына.

– Мой прапрадед дед Дмитрий Донской тоже устроил сбор объединенных русских войск именно под Коломной… – сказал оживленно Иван. – Что, снова пойдем на Куликово поле бить татар?.. Двинем навстречу татарскому нашествию?.. Самое время об этом подумать во время чудного начала весеннего нашествия…

– Они сами к нам придут, всем нашествием… Нечего Оку переходить, как князь Дмитрий Донской упредил хана Мамая… На этом береги Оки татар и турок надо встретить большим числом, силу, выдержку и уверенность громадную продемонстрировать… – Сказал Иван Бельский и многозначительно переглянулся с братом и дьяком.

– А турки тут причем? – встрепенулся юный государь, у которого от неожиданности сообщения екнуло сердце.

– При том, государь, что крымский хан подбил султана на всеобщее нашествие… – пояснил боярин Дмитрий Бельский.

– А может, султан подбил хана выступить походом на Москву, обещая пособить своим хвалеными пушками… – сказал спокойным голосом Иван Федорович Курицын. – Только нельзя им слабость показать ни в коем случае…

– Но ведь султан имел самые мирные намерения… Даже договора послы его пытались заключать с моим батюшкой-государем…

– Дальше слов дело не шло… – хмыкнул Дмитрий Бельский и переглянулся с братом. – Невыгодна нам война с турками…

– Это уж точно… – кивнул головой Иван Бельский. – Но острастку султану дать надобно… Эдак повадится в русские земли со своим крымским ханом-вассалом – потом ничем уже не отвадишь…

– Пролитая турецкая кровь – здесь на берегах Оки – только разъярит султана… – тихо промолвил Иван. – Дальше – пуще… Кровь за кровь… Турки и их султаны мстительны – почище ханов татарских…

– Все может быть… И кровь турецкая тоже… – согласился князь Иван Бельский. – Только, если их с крымчаками здесь не остановить, то другой разворот события нашествия примут… Крымчаки с турками могут уже в русской кровушке купаться у стен кремлевских…

– И до этого может дойти? – испуганно прошептал Иван. – Значит, возможен такой разворот, что отсюда наши войска вынуждены будут отойти и откатиться аж до кремлевских стен?..

– Всяко может случиться, государь. – Сухо сказал Иван Бельский. – Надейся на лучшее, а готовься к худшему… Тебе самому, государь, решать… Мы еще полностью не представляем размеры татарского нашествия…

– Когда-то, уже победив Мамая на Куликовом поле, даже сам великий князь Дмитрий Донской, вовремя оценив силу татарскую, которая солому ломит, единожды удалялся со всем своим семейством из Москвы, во время нашествия Тохтамыша через два года после Куликовской победы… – промолвил дьяк Иван Курицын.

– Да и его сын, великий князь Василий Дмитриевич тоже ведь удалялся из Москвы от Едигея… Тогда хоть Кремль удалось отстоять… – добавил боярин Дмитрий Бельский.

– Это к тому, что мне тоже придется бежать с братом Юрием из Кремля?.. – Тихо спросил Иван.

Ему никто не ответил… Пахучая свежесть весеннего воздуха, солнышко мартовское над головой, небо с мчащими длинными полупрозрачными тучами, ручьи и проталинки уже не радовали юного государя. Он представил выстроившиеся на этом берегу Оки русские полки в ожидании татарской и турецкой силы, скорой крови и множества смертей – ведь нашествия без них не обходятся… Устоят или отойдут, а то и побегут под силой татарской и турецкой воеводы и воины?.. И до Кремля может докатиться нашествие, осадой обложит – и жизнь государя не будет стоить ржавой копейки его матушки…

«Словно участь мою новые временщики решили. Если сам не надумает побежать государь, мы его заставим побежать страхами о татарском нашествии, о знаменитых турецких пушках, бьющих без промаха, о скорой войне, не щадящей ни старого, ни малого… Неужели побежишь, Иван, от нашествия неверных, снова в сон, беспробудный и смертельный впадешь после ударившего в сердце чистого и свежего начала весеннего нашествия?» – спросил самого себя юный государь под пристальными взглядами братьев Бельских и дьяка Курицына и не решился на мгновенный ответ – да или нет…

Остаток дня Иван с боярами провел в советах и размышлениях, как и где лучше выбрать позиции для русского войска. «Советуются, как с равным себе, – подумал Иван, – наверное, так и надо, во все вникать государю… Хватит быть тряпичной куклой, которую за ниточки дергают, – когда улыбаться послам, когда кланяться или хмуриться, а когда бежать из Кремля на хилых тряпичных ножках… Ничего я не буду никому говорить, пусть думают бояре в Думе, что хотят – только никуда я не побегу от татарского нашествия… Никуда и никогда!»

Вскоре Иван уже осматривал стан русского войска, собранного под Коломной деятельным главой Думы Иваном Бельским. Уже в разгар весны до Москвы дошли первые вести, передаваемые через наших пленников, ушедших из Тавриды – случайно или нарочно отпущенных, это уже другой вопрос – об огромном татарско-турецком войске, движущимся на столицу. Передавали, что хан Саип-Гирей повел за собой все имеющиеся в его распоряжении вооруженные силы Тавриды: пошел, по слухам, «со всею Ордою», не оставив дома никого, кроме жен, младенцев да глубоких старцев.

Многих напугало, что под началом мстительного крымского хана оказалась внушительная дружина султана с тяжелыми турецкими пушками и страшными огнестрельными снарядами. Слухи катящимся по весне мутным снежным комом обрастали новыми будоражащими воображение обывателей подробностями: к ханскому и султанскому войску присоединились толпы неверных со всех краев Дикой степи, из ногайских улусов, Астрахани, Азова, Белгорода и прочих.

А тут еще наместник путивльский Федор Плещеев страху на столицу нагнал. Ему глава думы поручил разобраться и удостовериться в истине накатывающегося на Москву вала нашествия неверных: посланные им в Дикую степь разведчики доложили, что видели в степи следы громадного войска – численностью не в одну, а несколько сотен тысяч воинов…

А тут еще более зловещие слухи, собранные невесть где и откуда, с земель, по которым прошло громадное войско – путеводителем и чуть ли не главным воеводой идет на своих же братьев не кто иной, как беглый князь-боярин Семен Бельский, грозящий посчитаться со своими обидчиками и даже сесть на московский престол по праву сильнейшего…

Государь Иван обратил внимание на нервозность главы правительства Ивана Бельского и заметную несогласованность в поведении русских воевод. «Ведь всем боярам и воеводам было велено прийти на общий сбор под Коломной, только выведший объединенную русскую рать на берега Оки главный воевода Дмитрий Бельский не досчитался значительных сил. Из Владимира не тронулись сильные полки боярина Ивана Шуйского, там же осталась большая часть войска Шиг-Али вместе с самим царевичем… Неспроста этот раскол…» – тревожно подумал юный Иван и решил прояснить свои сомнения у Ивана Бельского.

Тот немного замялся и, отведя глаза в сторону, как бы нехотя выдавил из себя странное признание:

– В Думе посчитали, что полкам Шуйского не стоит покидать Владимира… Возможно, князь Иван Васильевич с царевичем подойдут на Оку, если там ситуация обострится во время многодневных сражений…

Бельский не стал разъяснять государю, что значительное войско Шуйского и Шиг-Али, готовое «вот-вот» двинуться на Казань, сдержало казанцев от участия в походе крымчаков Саип-Гирея. К тому же сам казанский хан Сафа-Гирей побоялся не сколько войск Шуйского, а того, что в его отсутствие власть в городе может захватить князь Булат – потому и не принял участия в нашествии.

– А хватит ли сил на Оке сдержать татар и турок, князь?

Бельский грустно усмехнулся и честно признался:

– Не знаю, государь… Дума по моему представлению распорядилась выставить многочисленные дружины в Серпухове, Калугу, Тулу и Рязань… Но главная наша рать, которой командует в сане главного московского воеводы, мой брат Дмитрий, вышла в поле под Коломной у Оки-реки…

– Действительно ли на нас идет вся Орда, все улусы татарские и ногайские на Москву поднялись?..

Иван Бельский решил не щадить государя и сказал:

– Тяжелое время предстоит, государь, страшное… Я посылал наших смелых пластунов на Дон: они осмотрели войско Саип-Гирея с одной возвышенности – конца и краю этому войску не было в открытой степи… Лавина накатывает… Ты, о чем-то хочешь меня еще спросить, государь?… Не стесняйся, спрашивай…

Иван собрался духом и спросил главного временщика:

– Многие думские бояре советуют нам с братом покинуть Москву, уехать – куда побезопаснее… Ссылаются на твое мнение…

Бельский пожал плечами и сказал:

– Честно сказать, я не решился бы тебе советовать, государь… Хотя, как ты видишь, о том, что будет дальше, ни я, ни бояре, никто на свете не знает… Знал бы где падать – соломки подложил… Так вот, не знаю, скажу, как на духу, где, государь, тебе соломки подкладывать… И в Москве небезопасно, да и в других местах, куда…

«…куда бежать придется…» – продолжил мысленно в мозгу мысль первого боярина Иван и подумал, что тот и не подталкивает его к бегству из Москвы, но и не склоняет к мысли оставаться в ней. Иван вспомнил, как настойчиво обрабатывали его многие думские бояре и государевы дьяки во главе с Иваном Курицыным покинуть Москву якобы в целях высших государственных целей и приоритетов, к тому же такого мнения придерживается и глава Думы Иван Бельский.

Государев дьяк Иван Курицын, которому Дума поручила стать правой рукой главного воеводы войска под Коломной Дмитрия Бельского и привести к нему для поддержки новые русские полки из Можайска, Вязьмы и Смоленска, перед своим отъездом на Оку передал Ивану последние тревожнее новости:

– Гонцы из Зарайска прискакали вчера и сообщили, что Саип-Гирей, перейдя Дон приступил к Зарайской крепости… Хотел с ходу взять… Только зарайский воевода Назар Глебов оказался не лыком шит… Он и раньше отличался редким мужеством и хладнокровием… Видит, что знаменитые турецкие пушки задержались в пути, не подоспели вовремя для осады, так он решился на дерзкую вылазку и отогнал татар… В страх их вогнал, показал, что без пушек им под стенами сильной крепости делать нечего…

– А когда пушки подоспеют турецкие – что тогда? – спросил Иван.

– Тогда тяжело придется, государь, очень тяжело… Трудно представить, если турки свои пушки до Кремля докатят, государь… Трудно представить… Тогда уже не прорвешься, не выбежишь под обстрелом…

– Ты считаешь, что нам с братом надо отъезжать?… – Иван с тревогой и трепетом посмотрел в глаза своему любимому дьяку.

– Я не хочу, чтобы ты воспользовался моим советом, который не спасет моего государя… – тихо промолвил смелый дьяк и не отвел в сторону своих глаз, когда в них заглянул любопытный отрок. – Есть совет боярский – отъезжать, взять пример с великих предков своих, князей московских, Дмитрия Ивановича, Василия Дмитриевича… Есть заклинание владыки Иоасафа не покидать государю Москвы… Откуда мне знать, какой совет правильный, а какой ложный… Возможно, и владыка сам сомневается в правильности своего совета…

– Пока владыка мне еще никакого совета не давал… – мягко возразил дьяку отрок и покраснел – невесть отчего.

– Еще даст… – уверенно сказал дьяк. – Ну, мне пора… Тебе самому решать, государь… Мой батюшка Федор рассказывал, что твой дед Иван Великий все его и прочие советы внимательно выслушивал, только решение сам всегда принимал…

– Вот это самый верный совет насчет моего деда… – улыбнулся мягко Иван-государь. – Ну, с Богом, в путь добрый…

– И ты с Богом будь, государь…

Вспомнил государь про чудотворное знамение иконы Владимирской Богоматери, спасшей Русь и от нашествия Тамерлана и от ига татарского, во время решительного великого «стояния на Угре». Он с того чудного мартовского коломенского дня во время начала «нашествия весны» уже решил, что никуда не побежит из Москвы. Но что такое решение отрока, которое кто-то может воспринять, как мальчишеское упрямство, безрассудство?.. Иван решил придти вместе с митрополитом Иоасафом в думу к боярам во главе с Иваном Бельским и спросить у них прямо: «Враг уже рядом с Москвой. Решайте, здесь ли мне быть или удалиться?» Только перед приходом в Думу решил Иван помолиться перед чудотворной иконой Владимирской Богоматери. Так и сказал митрополиту Иоасафу:

– Знаю, владыка, твой совет благочестивый…

– Откуда же знать тебе мой совет, государь, коли я его тебе никогда не сказывал… Неужто сердце, твое, вещуном, подсказало?

– Знаю, владыка… И верю в решение свое, которое давным-давно в сердце вызрело…

– Хорошо, что вызрело, государь…

– Только хочу, чтобы Богородица укрепила мою веру в правильность и необратимость моего решения…

– А зачем же тогда в Думу идти – и у бояр совета спрашивать, государь?..

– Так надо, владыка… Ум, два ума хорошо, а много умов много лучше… Я ведь вижу, какие страсти боярские бурлят… Их надо успокоить, в любом случае… Ведь мы же русские, православные – поймем друг друга, простим… Перед врагом страшным мы должны быть все как один…

– Будь с Богом и Богородицей, государь…

– Я всегда с Богом, владыка…

– Одно дело, когда лад и мир вокруг, тогда любому государю может показаться, что и без Господа Бога можно обойтись в спокойной мирной жизни… – Иоасаф стряхнул слезинку с ресниц. – …А другое дело когда нашествие неверных может устои государства и веры христианской разрушить… Нельзя царю-государю русскому тогда без помощи Господа и слез за Русь святую Пречистой Богородицы…

Иван побледнел и подумал с ужасом: «Какой я царь-государь?..» и уже спокойней: «Пусть мальчишка, пусть кто угодно – только не кукла в руках временщиков, какими бы они ни были, злыми или добрыми, жестокими или милосердными… Не кукла, но и не…»

Прослышала православная Москва, что скоро дано ей слезно умилиться зрелищем великим и трогательным – как будет молиться Всевышнему юный государь Иван, в свои неполные одиннадцать лет, перед иконой Богоматери и гробом с мощами святого Петра-митрополита в Успенском кремлевском соборе, чтобы спасти Русь от нашествия неверных во главе с их путеводителем-изменником.

…Пошел поутру юный государь в Успенский собор молиться, когда хан с основным войском – за сотню тысяч сабель при турецких пушках – уже подходил к берегам Оки со стороны степи.

Хан Саип-Гирей, глядя с высоты холма на движение своего грозного войска, поманил пальцем князя Семена Курбского.

– А ведь только наполовину удалась тебе, князь, хитроумная идея расколоть русское войско. – Хан поцокал языком. – Нам известно, что войска Шуйского и царевича Алея, готовясь к походу на Казань, застыли во Владимире… Только… Ай-ай-ай… Казанцы не подойдут, кажется…

– А, может, и без них управимся… – хмуро сказал князь. – И так слишком все здорово складывается… Русское войско расколото, ослаблено… А тут такая татарская и турецкая сила… Против такого кулака не удержаться… Ноги, руки задрожат… Душонки в пятки уйдут… Вот увидишь, хан, только увидят на их передовые отряды, – сразу дрогнут, разбегутся во все стороны… А останется горстка смельчаков, то через несколько мгновений стычки пойдут клочки воеводские по закоулочкам… Час суда Божьего наступает, хан… Не любит Господь трусов… Пусть к смельчакам благоволит – токмо уж больно просто у смельчаков жизни отнимает…

– Думаешь, князь, смельчаков у русских немного наберется? – спросил, ухмыляясь хан. – Право, большая сил на смельчаков идет… Даже жалко их, смельчаков – такие не сдаются, кровью напрасную землю заливают…

– Почему напрасную?.. – пожал плечами Семен. – Они свое Отечество, своего государя защищают… Разве тебе, хан, было бы приятно, если бы твои нукеры разбежались и только горстка смельчаков выступила бы на твою защиту и до конца бы стояла… Разве ты, хан, не оценил бы, пролитой за тебя крови?..

– Для меня гораздо сейчас важнее, чтобы число ваших русских смельчаков оказалось бы не столь значительным… – высокомерно произнес Саип-Гирей. – Мы, Гиреи, предпочитаем победы малой татарской кровью… Это наше главное отличие от русских князей и государей…

– Все любят победы малой кровью, хан… – зло процедил сквозь зубы боярин. – Только не всегда удаются такие победы…

– На то и мудрость с силой ханов существует… – назидательно заметил хан. – Впрочем, мудрым и хитрым ханам иногда требуется хитрость и сноровка путеводителей большого ханского войска…

– Жалкая же роль путеводителей?..

– Ну, не такая уж и жалкая, князь… У тебя брат во временщиках жизни радуется, а тебе судьба раскрыла свой шатер, чтобы государем страной править…

– Судьба… Рок… Фатум… Кисмет… Только, хан, я детинка, да без судьбинки, раз меня повернуло быть путеводителем твоего войска на Русь святую… Даже не судьба и судьбинка, выпал жребий такой… Но кто его знает, чем все это обернется…

– Известно чем обернется, князь… Все на моей стороне… Немного смельчаков на Руси святой осталось с ничтожным государем-младенцем…

– Быстро растут государи Руси святой, хан… Рюриковичи… Я – Гедиминович по крови… Не знаю, для временщиков и Гедиминовичи могут сгодиться… А для царей-государей – кто его знает…

– Раз Гиреям и султану турецкому это выгодно, будут царями-государями и Гедиминовичи…

– Зачем, хан?..

– А это уже не ума Гедиминовичей дело… Такая судьба Семену Бельскому выпала… Меня мало интересует борьба ваших боярских партий… То Шуйские бьют Бельских, то Бельские Шуйских…

– Разве у татар не так?.. Везде одинаково, по моему… Власть – суета сует… Суета впереди нас поспевает, не она за нами, а мы за ней… Не так ли, хан?.. Суеумие властолюбивых, сильных мира сего – сродни безумию… Суеумные от беззаконных глаголы…

30. Моление царя юного

– …О Пречистая! Покажи Милость Божью… Помиловала ты ест прадеда нашего от безбожного Темир-Аксака, и ныне пошли милость, да не рекут поганые – где есть Бог их? Не имеем ни отца своего, ни матери, ни крепости в деснице, ни силы в разуме по своей молодости; ниоткуда себе на земле утехи не имеем… И ныне приде на нас великая натуга… И государство требует спасения… Не оставь, Боже, скорби нашей…

Такую государеву молитву Иванову перед светлым чудотворным образом слышал московский народ в Успенском соборе… Горячо молился государь юный с отрешенным спокойным лицом и перед гробом святого Петра-митрополита:

– Божьей милостью и Пречистыя Богородицы и великих чудотворцев русских молитвами – святителя Петра благословением дал Бог – жив… Помоги святой Петр одолеть ворога, как помогал ты моим дедам и прадедам, своими молитвами за Русь святую……

Тихо перешептывались:

– …Совесть юного государя чиста перед Богом и молитва отрока будет услышана на небесах Им…

– …Государь юн и чист, ничего плохого своему народу не сделал, потому и дойдет его молитва…

– …Никогда не видели его таким отрешенным, будто это не отрок за Отечество молится, а муж зрелый…

– …Вот и государя в святом деле моления за Русь увидели…

– …Наконец-то…

Иван, воистину спокоен духом и отрешен от всего мирского и суетного, на коленях уже шептал слова молитв, не замечая ничего и никого вокруг у Владимирской чудотворной иконы, когда владыка Иоасаф нежно наложил на его голову руки. До слуха отрока откуда-то сверху донесся проникновенный голос митрополита:

– Да будет, государь, сын мой, над тобою истинное благословение Отца Небесного, да сохранит он в тебе навсегда веру, смирение и терпение… Да услышит Отец Небесный твои молитвы, государь, за Русь святую, да исполнит…

В почти опустевшем соборе Иван неожиданно обратился к Иоасафу:

– Владыка, можно мне остаться на какое-то время наедине с иконой Владимирской Богоматери? – тихо, но твердо спросил Иван.

Митрополит ничего не ответил, только легонько кивнул головой и жестом попросил удалиться оставшихся архиереев и служек… Иван почувствовал, как был удивлен его просьбой владыка, но виду не подал. У Ивана почему-то подступили к горлу слезы счастья, когда он осознал, что и владыка серьезно воспринимает его молитвы и самого государя – совсем не отрока, но мужа, которому срок пришел молить Господа за свое многострадальное Отечество…

Иван подошел снова к Владимирской иконе Богоматери и почувствовал, что какая-то непонятная, таинственная, непреодолимая сила притягивает его глаза к глазам Богородицы и младенца Христа. Будто они знают все, что случится скоро, и хотели поддержать Ивана-государя.

Русская земля с незапамятных времен избрала своей Небесной Покровительницей Матерь Божью, и та уже в столько веков покровительствует многострадальной Земле, не оставляет Русь в печалях… Он вспомнил свою несчастную отравленную матушку, выдохнувшую ему незадолго до смерти: «Запомни, сынок, Русь – это страна Богородицы!»

Именно от образованной и начитанной матушки Иван узнал о священной целительной силе христианских икон: «Откуда это пошло? – от самого Христа!» Матушка поведала сыну, что первая христианская икона – а слово «икона» в переводе с греческого означает «образ, изображение» – была создана Сыном Господа, Иисусом Христом. Когда-то едесский царь Авгарь тяжело заболел и, услышав о чудесах исцеления Христа, послал к нему своего слугу с просьбой приехать к нему и исцелить от болезни. Но Иисус Христос не мог приехать к царю. Тогда он приложил рукотворный плат к своему лицу, и на нем запечатлелся образ Спасителя. Иван вспомнил, как наполнились слезами глаза матушки, когда она произнесла: «Плат с нерукотворным образом Иисус Христос отдал с пожеланием здоровья и счастья его господину посланцу Авгаря, и через этот образ царь исцелился… Мне бы кто передал такой плат нерукотворный… Не передают… А я молю Господа и Богородицу только об одном – чтобы их образы защитили моего юного сына-государя в безжалостном мире врагов и недругов…»

Именно от матушки потрясенный Иван узнал, что самым старинным на Руси, досточтимым и достопамятным считается образ «Милостивой» Богоматери Владимирской, держащей младенца Христа на правой руке, со склоненной вправо головой, в позе «умиления». По преданию, эту икону «Милостивую» написал первый христианский иконописец, апостол и евангелист Лука, на доске от стола, за которым принимал трапезу Иисус Христос со своей матерью Марией и Иосифом…

Маленький Иван тогда спросил матушку: «Почему икона Богородицы в Успенском соборе называется Милостивой и Владимирской?» Матушка ответила: «По преданию апостол Лука написал всего три чудотворных иконы Божьей матери. Одну «Одигитрию» или «Путеводительницу», то есть направляющих верующих к Царству Небесному, и две иконы, названные «Милостивая», или умоляющая Господа о помиловании и исцелении грешных и нездоровых духом и телом людей… А страна, как люди, ее населяющие, может ослабнуть духом ее государей и правителей, заболеть немощью воевод и слабостью воинов, как неизлечимой болезнью… А икона Владимирской Богоматери чудотворно исцеляет и спасает от вражьей напасти…»

Рассказала матушка и о происхождение «Владимирском» чудотворной иконы Богородицы: она была привезена в стольный Киев из Константинополя в начале двенадцатого века и помещена в женском монастыре Богородицы в Вышгороде. Только став великим князем, Андрей Боголюбский перенес икону из Вышгорода во Владимир, украсил ее драгоценным окладом и поместил во владимирский Успенский собор. «С тех пор эта чудотворная икона и стала называться Владимирской» – пояснила Ивану матушка.

«А когда же Владимирская икона Русь спасла?» – спросил Иван матушку. И она рассказала сыну-государю, как дважды спасала Русь икона Владимирской Богоматери.

Во время начала нашествия на Русь деспота Тимура, поссорившегося с ханом Золотой Орды Тохтамышем и разбившего перед этим многочисленные войска татар, при й страшной угрозе Москве, великий князь Василий Дмитриевич приказал перенести икону из Владимира в Москву. Был отслужен большой торжественный молебен «во имя спасения Отечества», с обращением иконы в сторону врага. Восточный деспот Тимур с огромным войском тогда только что вошел в пределы русских земель, с намерением идти войной на Москву, но дошел только до Ельца. Там, словно наткнувшись на невидимое препятствие, рассказывала матушка, некоторое время застыл в неподвижности. Затем вдруг развернулся и поспешно ушел «воевать татар» в степи Причерноморья, в Тавриду, затем в Сарай и далее на восток. Все это было расценено всеми русскими как Небесная Защита Руси Богородицей. А беспощадный враг, деспот Тимур, что был для Руси страшнее Батыя, расколол своим нашествием Золотую Орду на несколько обособленных ханств – Казанское, Крымское, Астраханское, Сибирское, приблизив конец ордынского ига. «Вот так, сынок, Золотая Орда испытала на себе сокрушительный удар восточного деспота, нацеленный на Русь и отведенный молитвами Божией Матери, ее Владимирскому чудотворному образу…»

«А что было после, матушка? Как еще спасала Москву икона Владимирской Богоматери?» И матушка рассказала Ивану, что после чудесного спасения Руси от полчищ Тимура икона Владимирской Богоматери была помещена в кремлевском Успенском соборе, справа от царских врат. После этого она несколько раз увозилась во Владимир. Возвращение иконы в 1480 году в Москву было отмечено особо торжественно, как второе знаменательное перенесение. В том году после богослужения перед иконой и «стояния на Угре» русских войск, под началом Иванова деда, Ивана Великого и его первого сына Ивана Молодого, против татарских войск Ахмат-хана, Русь навеки скинула с себя ненавистное иго Орды…

И вот сейчас во время не менее страшного нашествия крымских татар, турок с полчищами примкнувших к ним племен Иван молит снова икону Владимирской Богородицы о спасении Отечества. И вспоминает потрясшие его слова матушки: «Через образ Владимирской Богородицы, Русь вобрала в себя чудо Рождества и Воскресения сына Богоматери, Христа, оставившего по себе беспредельную по любви и мудрости заповедь, больше всего чтимую на святой Руси – «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу ради Меня, тот обретет ее. Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода».

…И смотря в глаза Владимирской Богоматери, Иван в святом образе почему-то узнавал черты своей матушки и слышал ее голос устами Богородицы… Подумал с душевным трепетом Иван: «Божья Матерь Мария своего сына Христа благословила на святые деяния ради людей, а меня и Богоматерь Владимирская и собственная покойная матушка наставляют и благословляют меня государев труд – помочь Русь отстоять от нашествия неверных… Слаб и неопытен пока государь русский… Но только не трус и не кукла тряпичная в руках жестоких врагов Руси…»

Многое открылось Ивану в чудных видениях у святого образа об интригах и кознях противодействующих партий временщиков, о планах авантюриста Семена Бельского, невесть с кем заигрывающим. Услышал предупреждение матушкиным голосом: какую бы линию не гнули временщики Шуйские и Бельские в интересах своих партий, а то и враждебных престолу сил, именно ему, государю Ивану надо показать пример твердости и готовности отразить нападение неверных, остановить нашествие. Пусть многие бояре напоминают, мол, во время прежней великой татарской опасности старые московские великие князья в Москве не сиживали, а отъезжали на север со всем своим семейством. Некуда бежать государю-сироте круглому, все его семейство – несчастный блаженный брат Юрий. Куда им с Юрием бежать-то?.. Престол оставишь, и возведут на него кого угодно – хоть «путеводителя татар и турок» Семена Бельского…

И молился Владимирской Богоматери государь – отвести напасть от Руси Московской, дать силы ее государю быть стойким и мужественным в решающем противостоянии, невзирая на малолетство и неопытность. «Только в таких испытаниях во время вражеского нашествия и проявляется характер государев, только тогда, собственно и становятся отроки юные настоящими государями!» – услышал Иван родной и знакомый голос матушки Елены из уст Владимирской Богоматери.

– …Матушка родная! – зашептал он напоследок. – Обещаю тебе не впадать в соблазн трусости и слабости духа. Буду стойким и мужественным государем, раз такой сейчас нужен Руси боголюбивой. Не дам поселиться в своем сердце тоске и отчаянию. А постараюсь быть достойным духа Руси государем неколебимым и терпеливым в часы тяжких испытаний Русского государства… Может, и правда, пора показать Руси, что растет достойный Отчизны государь русский – назло врагам моей любимой Отчизны?.. Пора, пора показать Руси, что не интригами временщиков Русь жива и славна!.. Помоги мне в государевых трудах и заботах, матушка родная, Пречистая Богородица!..

Иван-государь после моления вместе с митрополитом пришел в Думу к думским боярам. Удивились бояре, видя перед собой спокойного и сильного духом отрока, обратившегося к ним с вопросом, в котором уже было решение:

– Враг идет на нас… Многие из вас советовали мне удалиться из Москвы, но я решил остаться после молитвы у святого чудотворного образа… Решайте бояре, стоит ли бежать вашему государю, если за побежавшим государем могут побежать бояре и воеводы?..

Несколько бояр по-прежнему стояло на том, что московские великие князья никогда до этого не заключались в Москве, а отъезжали из нее «собирать русские полки в помощь столице». Единое же мнение большинства бояр было таково: «Когда хан Едигей шел с великой силой к столице, великий князь Василий Дмитриевич удалился со своим семейством из нее, чтобы собирать сильное русское войско, но в Москве оставил князя Владимира Андреевича Серпуховского и брата Андрея Дмитриевича Можайского. Ныне государь у нас отрок юный, – так куда им с малолетним братом скакать из места в место и составлять полки?.. Не скорее ли, отъехав из столицы, попадут они в руки неверных, чем будучи в Москве?.. Без сомнения неверные рассеются по многим русским землям, готовясь к осаде Москвы – так зачем же отъезжать, если столицу можно спасти?».

Мудрый владыка Иоасаф обратился к боярскому меньшинству, настаивающему на удалении государя:

– Вот вы, бояре, привели пример из жизни великого князя Дмитрия Донского, победителя татар. А давайте вспомним, что с Москвой стало через два года после победы нашей на Куликовом поле?.. Тогда князь Дмитрий со всем своим семейством из Москвы съехал, а брата своего двоюродного Владимира Андреевича и крепких воевод не оставил в столице – и что с Москвой стало? Пожег ее хан Тохтамыш… Ничего не смог сделать против татар воевода Остей, из литовских князей, несмотря на мужество… Или не ясно, что юный государь наш уже назвал единственное верное решение – не удаляться из Москвы?..

Видя, что не все еще бояре готовы согласиться с решением юного государя, митрополит Иоасаф продолжил:

– А теперь подумайте, бояре, где искать безопасности государю Ивану?.. Новгород и Псков слишком близко от Литвы и от немцев, чтобы считать себя там государю в безопасности. Ярославль, Галич и Нижний Новгород подвержены набегам неугомонных казанцев – какая там безопасность?.. А на кого оставлять Москву, где в Кремле лежат Святые Угодники, которые в гробах ворочаются от советов государю юному покинуть столицу…. Покуда государь в Москве, дотоле с ним его святые русские защитники, митрополиты Петр, Алексий… Великий князь Дмитрий Донской – пример нам, как бить татар на поле Куликовом, а не отъездом из Москвы без сильных воевод-защитников… Пусть сохранит нас Господь и Пречистая Богородица от нового подобного бедствия… Наконец, главное… Нет нужды государю собирать войска в русских землях…. Одно сильнейшее войско Дмитрия Бельского стоит на берегах Оки и ждет татар с турками, другое во Владимире под началом боярина Ивана Шуйского и царевича Шиг-Али заслон Москве с другой стороны выставило… Нечего решению самого государя-отрока перечить, бояре… Имеем силу, имеем Бога и Святых Угодников русских, коим отец Иванов Василий Иванович поручил сына любимого своего… Нечего унывать, бояре, юный государь вам дает хороший пример – не унывать после моления у чудотворного образа!..

И единым духом сказали после таких речей владыки Иоасафа:

– Государь, останься в Москве!

– Конечно, останусь… – улыбнулся Иван. – …Некуда бежать вашему государю… Да и незачем!.. Пусть татары с турками бегают!..

31. Противостояние и отпор

Решимость юного государя и вдохновленных его примером властей предержащих, передалась жителям московским и простым воинам со знатными воеводами, которые в едином порыве энергично стали готовиться к отпору вражеского нашествия. Само известие о том, что сам государь Иван остается в Москве и никуда не бежит из нее, вдохновили необычайно народ и войско русское и способствовали как дружной работе москвичей по укреплению оборонных сооружений, так и решимости воинства дать отпор врагу на подступах к столице – на окских рубежах.

Подробные распоряжения правительства Ивана Бельского, отдаваемые именем государя по подготовке к осаде, также играли важную роль в укреплении несломленного народного духа. Чуть ли не всех жителей столицы расписали на боевые дружины для защиты городских стен, ворот и башен, в самых удобных местах заранее расставили пушки, сильно укрепили посады московские надолбами.

Слух народный о том, что дух государя укрепила чудотворная икона Владимирской Богоматери, и этот дух передался боярской Думе и воеводам – сам творил чудеса решимости и готовности к отпору! Оживилась душа народная: все дружно клялись умереть за своего государя, а не побежать от неверных, не отдать им столицу святых гробов Русских Угодников, православных церквей и домов своих. Словно сверхъестественная волна от чудотворного Владимирского образа, у которого молился за Русь святую юный государь, прошла по Москве и ее пригородам: вдохновленные мужеством и стойкостью государя, все русские люди, простые и знатные, являли такой же пример неуныния, стойкости, терпения, мужества…

Как в сравнении со страшным для сожженной Москвы 1382 годом все чудесным образом изменилось жарким летом 1541 года во взаимоотношении верхушки власти и простолюдинов. Власть предержащие не спасовали перед лицом надвигающейся военной опасности, перед страшным ликом нашествия неверных, не побежали с нажитым добром и семействами, куда глаза глядят! Да и простой люд не мечется, не паникует, не бунтует, не думает об измене, а с воодушевление необычайным готовится встретить беспощадного врага – грудь в грудь!

В войске тоже чудесным образом вдруг произошло зримое поднятие болевого духа. Чуть ли не всегда слабым местом московского войска было то, что какие-то воеводы не могли терпеть над собой старшинства и начальства других – сколько бедствий принесло это непокорство, отказ от единоначалия армии…

Знаменитые и неизвестные полководцы и военачальники словно соревновались в старейшинстве и знатности своих княжеских и боярских родов между собою и не желали зависеть ни от младших, ни от равных с ними. И все это вопреки разумным государевым назначения и распоряжениям…

Если государи старые Василий Иванович и, тем более Иван Великий еще умели обуздывать воевод за их «местничество», то юному государю Ивану вряд ли удалось одному справиться с этой старой неискоренимой болезнью – первенства родов и мест во главе русского войска. Сие зло могло испортить любой благой порыв воинства, вселяя дерзость и неподчинение младших военачальников старшим, прения и вражду в русском стане.

Государь воспользовался разумным советом своего ближнего дьяка Ивана Курицына, сына главы «еретической партии» и любимца Ивана Великого послать строгую «государеву грамоту» в войска Дмитрия Бельского на окских рубежах, чтобы прекратить все недостойные несогласия и свары перед решающей битвой с татарами и турками. Письмо Курицына было написано именем государя и было более чем примечательным.

В ней государь писал: «Ока да будет неодолимою преградою для хана… А если не удержите врага, то заградите ему путь к Москве своею грудью. Сразитесь крепко во имя Бога всемогущего! Обещаю любовь и милость не только вам, но и детям вашим. Кто падет в битве, того имя велю вписать в Книги животные, того жена и дети будут моими ближними…».

«Животными книгами» дьяк и государь называли поминальные книги (синодики) для заупокойной молитвы… Много жизней собиралась отдать Русь за отпор беспощадному нашествию неверных – «от мала до велика» Тавриды, ногайских и прочих улусов…

Отсылая дьяка Ивана Курицына правой рукой главного воеводы Дмитрия Бедьского на Оку, юный государь сказал.

– Когда-то матушка мне прочитало одно странное произведение, которое чем-то подействовало, запало в душу, несмотря на скрытые плевела ереси…. Слушай… Душа самовластна, заграда ей вера. Вера – наказание, ставится пророком. Пророк – старейшина, исправляется чудотворение. Чудотворения дар мудростью усилит. Мудрость – сила. Фарисейство – жительство. Пророк ему наука. Наука преблажная. Сею приходит в страх Божий. Страх Божий – начало добродетели. Сим вооружается душа… Ты знаешь, откуда этот отрывок?..

Дьяк ответил не сразу, внимательно разглядывая государя. Тяжело вздохнул и тихо ответил:

– Это из «Лаодикийского послания» моего отца дьяка Федора Курицына, служившего верой и правдой до конца жизни своей, до смерти знаменательной твоему деду Ивану Великому, государь.

– Матушка рассказывала, что мой отец, государь Василий подозрительно к нему относился, потому что он поддерживал еретиков жидовствующих, стоящих за соперника отца Дмитрия-внука и великую княгиню Елену Волошанку… А дед мой Иван считал твоего отца первым любимцем, был без него во внешних делах, да и во внутренних, как без рук… Главой еретической партии был твой отец, Иван, тайно и явно поддерживал еретиков жидовствующих…

– Это что-то меняет в твоих нынешних взглядах в отношении меня, государь? – спокойно спросил Иван Курицын. – Может, на Оку к главному воеводе другого помощника пошлешь?…

– Совсем ничего не меняет, Иван… Кому же, как ни тебе, спешить на Оку с нашей грамотой, чтобы воеводы не передрались между собой… – Иван тяжело вздохнул и сказал. – Когда молился перед Владимирской иконой Пречистой Богоматери, разные видения в глахах моих проплывали… Многие ушли без следа – и о превратностях судьбы князей Бельских, Шуйских, прочих, а вот мотив противостояния остался… Причем не только русско-татарского, но и династического, политического разных партий, религиозного – иосифлян-стяжателей, нестяжателей и жидовствующих, и все это при постоянной латинской угрозе с запада, с натравливанием, как сейчас, на нас турок… – Государь спокойным и чистым взглядом посмотрел дьяку в глаза и попросил. – Будь со мной откровенен… Я ведь только моления у чудотворного Владимирского образа ощутил себя настоящим государем… Забудь, что мне одиннадцать лет… Отвечай и помогай мне, как твой отец, дьяк Федор отвечал и помогал моему великому деду… Так уж на Руси святой все в тугой узелок затянулось, что в решающие моменты противостояния с татарами – тогда на Угре с Ахмат-ханом, и сейчас на Оке с Саип-Гиреем – помощь государям московским оказывают еретические и иудейские партии, и везде во главе дьяки Курицыны… Это что не случайно?.. Словно на давление страшной силы латинян во главе с папой, стремящихся столкнуть в кровавой бойне русских и турок неверных с крымчаками какая-то таинственная рука помощи протягивается… Не лукавая ли рука, не лукавая ли помощь?..

– Как сказать, государь… Когда переплетаются интересы многих партий, в том числе латинской, иудейской и местных боярских, поддержка иудейская может решить все, в интересах наших… – Иван Курицын наморщил лоб. – Латинской партии папы выгодна война турок и русских ради идеи фикс – устроить крестовый поход христиан на неверных османов и устлать кровавый путь на Константинополь трупами православных… Но война с турками-османами не выгодна русским и иудеям, потому иудейская партия и стала естественным союзником Руси в отражении бескровном турок и крымчаков… Как раньше иудейская партия помогла твоему деду, государь, Ивану Великому устроить военный союз Москвы с Тавридой против Литвы и Волжской Орды… Потому и отец мой Федор был проводником политики Ивана Великого с иудейской и крымской поддержкой… Трудно сказать, что Иван Великий не осознавал лукавства помощи иудеев и крымчаков в противостоянии с Литвой, латинской Европой… Но и твоего деда, государь, латиняне все время натравливали на османов, прельщали завоеванием Константинополя, как наследства царского, полагающемуся ему после династического брака с твоей бабкой Софьей Палеолог… Со стороны латинян было не меньшее лукавство и коварство, нежели со стороны иудеев и крымского хана Менгли-Гирея, только без татарской помощи с Тавриды не устоять бы Москве против прельщения и давления Литвы и латинян… Вот и рассуждай, государь, определяйся с лукавством, раз в 11 лет почувствовал в себе силу государя русского, вошел в государев разум.

– Выходит, без иудейской партии никак не справиться – что деду Ивану Великому, что мне – с внешней угрозой неверных ли, латинян ли?..

– У них, иудеев, свои интересы, свои счеты с латинянами, сжигающими их за ересь на кострах инквизиции… У Москвы свои интересы, но только в каких-то критических точках для Руси, перед ее разломами, катастрофами они пересекаются, хотя, разумеется наши русские интересы превыше всего… Руси покровительствует Богоматерь, которую иудеи не признают, у них все по-другому во взаимоотношениях см Господом по подсказкам своих пророков ветхозаветных…

– По твоему выходит, что и сейчас иудейская партия поддержит меня, поможет государю православной Руси в схватке с неверными?..

Курицын загадочно улыбнулся и промолвил:

– Когда-то иудейская еретическая партия поддерживала царевича Дмитрия-внука в значительной степени только потому, что мать его была тайной иудейкой по вере крови и вере покровительницей еретиков… Отец Федор мне много перед смертью рассказал на этот счет – и о тайнах брака своего с твоей бабкой на радость с интриганами-латинянами, что сами себе на уме… А есть еще таинственные смерти Марии Тверской, Ивана Младого, Дмитрия-внука, прочих менее знатных воевод и князей… Вот разделаемся с неверными, тогда, если у тебя, государь, возобладает историческое любопытство – проговорим… Только не думай, что с победой партии Бельских над Шуйскими все успокоится… Иудейская еретическая партия сейчас на стороне Бельских… Недаром иосифляне согнаны даже с духовного престола… Противостояние русских с неверными на Оке происходит вместе с противостоянием иосифлян-стяжателей и нестяжателей с еретиками по земельному вопросу…

– Значит, еретики жидовствующие с нестяжателями никуда не исчезли после Соборных решений о сожжении и наказании носителей ереси?.. – вздрогнул всем телом Иван-государь.

– Да куда ж им исчезать-то?.. Тебе, государь, с ними жить и государить… Свою линию гнуть и от латинян с неверными отбиваться…

– А меня лично за что может поддержать иудейская партия в противостоянии с латинянами и неверными?

– У великой княгини Елены Глинской, твоей матушки, государь, между прочим, есть тоже иудейские корни, и ее брак с государем Василием тоже не случаен…

– Я уже слышал об этом от матушки… – тихо произнес Иван. – Знаю, что даже рождение мое не случайно… Правда, матушка больше мне рассказывала о молитвах Макария Новгородского ради моего рождения, чем о иудейской поддержке ее брака с батюшкой… Когда-нибудь разберусь сам… – Иван посмотрел испытующе на дьяка. – Может, с твоей помощью, Иван Курицын, если не рассоримся с тобой раньше времени… Острый ум и память любимцев государей – где лекарство, где отрава…

Дьяк сделал вид, что не расслышал скрытую угрозу 11-летнего отрока, входящего в государев разум, потому с добродушной улыбкой спросил:

– Интересно, что рассказывала тебе, государь, матушка о «Лаодикийском послании» отца?

– Рассказала мне, что в словах твоего отца мудрость в том, что страх Божий есть жизненное начало добродетели. Сим вооружается душа живая и вечная, которую надобно сохранить от замутнения… Зло может обуздать только сильная вера – вера в существование Господа Бога… И еще, что устами пророков-вольнодумцев, к которым матушка относила твоего отца, знай об этом, дьяк Иван Курицын, вещает Дух Святой… А общение с пророками для православных христиан считается радостью, счастьем души, священнодействием…

– Приятно это слышать, государь, об отце Федоре, помогшем Ивану Великому победить бескровно татар Ахмат-хана на Угре, содействовавшему по мере сил своих скромных прорыву Руси на востоке и западе… Вот и нам, государь, придется следовать пути деда твоего и отца моего…

– Надеюсь, его сын поможет такому же прорыву на Оке, бескровному отражению крымчаков с турками…

Федор Курицын отбыл с государевой грамотой в русские войска главного воеводы Дмитрия Бельского – на окские броды – а юный Иван-государь, входящий в государев разум, еще долго после ухода дьяка размышлял о сложных хитросплетениях и таинственных взаимосвязях династического, политического, идейно-религиозного противостояний в жизни православного государства и православных государей…

«Неужели когда-нибудь во всеобщем противостоянии мне, будущему православному государю Ивану объединятся все. И династические противники во главе с тщедушным Владимиром Старицким, и верхушки враждующих боярских партий с идейными знаменами стяжателей и нестяжателей. Все только для того, чтобы к престолу придвинуться поближе, и разгромленные, но недобитые еретики жидовствующие, блокирующиеся с нестяжателями – и все это при внешних вражеских угрозах неверных и латинян, мечтающих о крестовом походе против турок?..» – тревожно размышлял Иван, прежде чем думы его постепенно вернулись на окские броды.

Воеводы на Оке с неподдельным восторгом и умилением слушали государеву грамоту из уст боевого дьяка Ивана Федоровича Курицына, правой руки главного воеводы Дмитрия Бельского. По нраву воеводам пришлась эта государева грамота. Живо откликнулись военачальники на призыв государя обуздать «местничество» – соперничество родов – перед ликом страшной военной угрозы со стороны неверных. Промеж собой так говорили некогда сварливые, недоверчивые друг к другу русские воеводы:

«Забудем вражду и себя, враждовавших прежде… Вспомним великую милость к нам великого князя Василия… Так послужим малому сыну его Ивану, коего слабая рука не владеет еще оружием… Послужим малому, да от великого честь примем!.. Если исполнится наше ревностное желание, если победим, то не в одной Русской, но и в чужих, отдаленных землях прославимся. Мы не бессмертны – только счастье умереть за свое Отечество и православного государя! Господь Бог и православный государь не забудут нас!..»

И вот эти дотоле упрямые, сварливые воеводы вдруг, как от искры бодрящей – после государевой грамоты – встрепенулись: плакали, клялись в верности к юному государю и все отдать для победы над неверными, называли себя братьями, обнимали друг друга в восторженном порыве единодушия и примирения.

Воеводы выходили из своих шатров к войску и читали грамоту государеву простым воинам, говорили от себя, от всего сердца – с неподдельным глубоким и добродетельным чувством о важности победы Руси святой, избавления ее от нового нашествия ледяной татарской лавины степняков.

Действо в русском стане на окских берегах было неописуемое. Воины в порыве радости сердца от русского православного единения кричали:

– …Постоим за Русь святую!..

– …Победим или оставим свои кости на Окских бродах!..

– …Хотим, хотим пить чашу смертную с татарами за государя юного!..

– …Когда, вы отцы наши, воеводы русские, согласны между собою, идем с великой радостью на врагов…

– …Когда все русские едины, не страшны неверные – побьем супостатов!..

Такое единодушное противостояние не тяготило уже русской души воинства: все многочисленные могучие полки придвинулись к окским бродам – стройно и бодро, в их рядах уже не могло быть смятения, раздрая и недоверия к отцам-воеводам…

И хан Саип-Гирей к тому времени пришел к Оке и стал 30 июля на высотах противоположного окского берега. Не было на реке ледяной толстой корки, как поздней осенью 1480 года на Угре-реке – но и по окским бродам переправляться на берег, занятый русским воинством, хан-крымчак не торопился. Что-то его насторожило, выбило из привычной колеи.

Хан Саип-Гирей при виде передовой московской рати под началом князей Ивана Турунтая-Пронского и Василия Охляблина-Ярославского дивился, что перед его огромным войском на одной стороне Оки на другом берегу у окских бродах стоят хорошо вооруженные передовые московские полки с развернутыми знаменами, готовые к бою. Все же численность передовых московских полков в сравнении с татарской и турецкой силой была невелика, потому кто-то из татарских мурз даже впопыхах приказал спустить плоты на реку и переправляться на другую сторону Оки, чтобы опрокинуть не столь многочисленных русских.

Турки поддержали своих татарских соплеменников: стреляли из пушек и пищалей, чтобы прогнать русских с другого берега и без помех дать высадиться туда первым татарским отрядам на плотах. Только и под пушечным огнем передовые полки русских не дрогнули и не смешались – поражали стрелами приближающихся на плотах врагов…

Саип-Гирей не решился усилить переправу, тут же пойти на прорыв под прикрытием турецких пушек и пищалей… Он не мог ни с кем поделиться – даже со стоявшим рядом Семеном Бельским – ошеломившими его открытиями порядка и организованности, когда увидел новые приспевшие вовремя полки русских под началом князей Серебряного-Оболенского и Пункова-Микулинского…

А московских полков прибывало и прибывало на русский берег… Вот и последние плоты с татарами развернулись и поплыли назад – к хану в объятья… Самп-Гирей был взбешен не неудачной попыткой переправиться на другой берег Оки, он был потрясен не столько численностью, сколько четким порядком, экипировкой чрезвычайной организацией, энергией и хладнокровием великолепно отмобилизованного русского войска… Русские встали на окских бродах твердо и непоколебимо…

А на помощь передовым полкам спокойно, без излишней скеты подходили все новые и новые густые полки и дружины князей Михаила Кубенского, Ивана Михайловича Шуйского со своими знаменами… А скоро уже сам главный воевода Дмитрий Бельский водрузил на своем берегу знамя русской армии…

Такого порядка и хладнокровия, готовности сражаться до конца и умереть, коли придется, не видели даже опытные татарские полководцы и воины, хорошо знавшие вооружение, тактику и приемы дальнего и ближнего боя русского войска. Татары и турки озирались на своего хана Саип-Гирея, как бы вопрошая немыми взглядами-укорами: «Что будем делать хан? Неужели бросишь нас в прорыв на этих русских, готовых драться до конца? Неужели зальешь кровью татарской и турецкой окские берега и броды?..»

Хан ежился под этими взглядами. Турецкие пушкари давно уже перестали стрелять по русским – всех все равно не перестреляешь… На плоты уже никто не садился, да и новых плотов уже не делали… Застыла татарская ледяная лавина в жаркий день конца июля, лета 1541-го от Рождества Христова… Размышлял хан, озирая своих татарских и крымских вельмож, готовый обрушиться на них потоками гнева страшного: «Зачем я здесь?.. Ведь обманули меня все скопом уверением о слабости Москвы, не способной бороться одновременно с Казанью и Крымом и противиться давлению Литвы с Польшей на западе… А выходит – все может… Такого отмобилизованного, хорошо подготовленного и вооруженного войска русских не видел я даже в страшном сне… От такого сна жуткого уже не просыпаются ханами – беглецами преследуемыми становятся, вечными беглецами от чужих и своих… Жертвами бессмысленными… Во имя чего призваны турецкие пушкари с пищалями?.. Во имя чего всей татарской Тавридой пошел на Москву, призвав под свою властную руку всех своих соплеменников – от мала до велика… Чтобы всех их положить на окских бродах?.. А потом что?.. Свои же раздосадованные нукеры добьют как злобного неудачника, залившего татарской кровью русские поля… А ведь победят русские – и это непременно… Что же их вывело сюда, что так объединило, когда все вокруг твердили об их беспомощности и разобщенности, о неготовности сопротивляться… А вдруг это тайный сговор между братьями Бельскими – один у меня путеводительствует, другой у русских командует – вдруг они оба за моей спиной моего поражения и смерти моей жаждут?.. Но ведь, выходит, они всех вокруг пальца провели – и татар, и турок?.. И султана обманули – надолго отвратили у него охоту вторгаться в московские земли… Семен Бельский – вот кто главный виновник ханского позора, вынуждающий… нет, уже вынудивший меня бежать восвояси… Вот и конец страшный и позорный нашествия…»

С обоих сторон Оки еще будут летать ядра, пули и стрелы, но хребет нашествию неверных был переломан еще в тот момент, когда пораженный и потрясенный хан в один миг от увиденного порядка и энергии русского войска на противоположном берегу тут же хотел бежать – мурзы с трудом остановили его…

Татары и турки рассыпались по высотам к вечеру без всякого приказа Саип-Гирея. Хан слышал воинственные крики воодушевленных мужеством русских – «Идите сюда, к нам, мы вас ждем!» – и проклинал себя одного, – зачем он привел сюда столько татар и турок?..

«Пир вольного духа» русского воинства, спокойно готовившегося вечером и ночью к завтрашней утренней битве доканывал слабодушного обманутого хана. Он ни на миг не отпускал от себя князя Семена Бельского, впрочем, тот и не собирался никуда бежать, тем более переходить на сторону своего брата-воеводы.

При свете костра у ханского шатра Саип-Гирей решился на ночной разговор со своим «путеводителем. Долго молчал хан, не начинал гнетущего душу разговора… Из-за реки доносились звуки недремлющего войска – топот копыт подходивших новых дружин с тяжелым пушками и огнестрельными снарядами; лязг и стук оружия многочисленных полков; монотонный шум ратников, не хотевших отдыха перед боем, не ведавших страха и ничуть не сомневавшихся в своей победе…

Хан невольно залюбовался молодым статным князем Семеном Бельским, спокойно закинувшим кудлатую голову вверх, разглядывая залитую зыбким светом гущину звезд над собой. «Странно… Очень странно… – подумал хан. – …Неужели князь так себя вольно и бесстрашно ведет только потому, что ему некого и нечего опасаться?.. К своим не побежит – это точно… Не любят русские изменников… Даже брат-воевода на том берегу не поможет… На первом же суку вздернут: скажут, как заклеймят – ты навел врага, вот и отвечай… Только почему он меня и турок не боится?.. Те давно на путеводителя косятся, руки чешутся у турок – шли султана прославить, спешили за богатой московской добычей… И вот на тебе – все прахом… С таким сильным русским воевать – все равно, что против ветра плеваться… Самому себе навредишь…»

– Что поговорим, князь Семен… – сказал хан голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Ну, что ж, поговорим, хан, коли не шутишь… – грустно отозвался Бельский, и в сполохах огня Саип-Гирей обратил внимание, какие тоскливые глаза у князя – как у жалкой собаки, сильно побитой палкой хозяина.

– Кто ты, князь?.. С кем ты?.. С султаном и ханом или сам по себе?.. – хан уставился на Бельского немигающим взглядом. – Вот я думал, выдавать тебя или не выдавать твоему старшему брату на другом берегу?.. Знаешь, что я решил, дух нечистый?..

– Откуда же мне знать?.. Ты и так можешь приказать – посадить меня на кол в твоем стане… – все так же грустно сказал князь. – Чего меня на смерть посылать на другой берег?..

Хан опустил медленно с воспаленного лба руку и стал вглядываться в Бельского еще более испытующим и пристальным взглядом. Что-то не понравилось, даже напугало Саип-Гирея в спокойствии Бельского и готовности принять смерть – что здесь, на этом берегу, что на другом, один шайтан.

– Тебе что, жизнь безразлична, князь?..

– Почему же?.. Пожить хочется… – признался Бельский. – Только многое изменилось за время моего отсутствия на Руси… Не так я хотел возвратиться в Москву… По другому…

– У тебя же один брат Иван – первый боярин, властитель, правящий страной юного государя… А старший брат Дмитрий, сказывают, главным воеводой сильнейшего войска на том берегу поджидает…

– Правильно сказываешь, хан, мои старшие братья сейчас возглавляют первую боярскую партию в Москве, страной управляют… – Семен поперхнулся и выдохнул с напряжением. – Вон, глава Думы брат Иван для меня даже прощение у государя выхлопотал… Простили меня все на Руси, а я повел на Отечество турок и татар, благодаря уговору с султаном и магистром…

– Каким магистром?.. – удивился хан.

– Разве тебе твой тайный советник не докладывал?.. – улыбнулся смело князь. – Возвратишься назад, расспроси… Чего мне телегой перед жеребцом-иудеем бежать?.. Наказ султанов я выполнил… Захотелось ему московских воевод пощупать – пожалуйста… Пушкари турецкие расскажут… Только, боюсь, не охота им будет назад пушки тащить по жаре… Хорошо их тащить, предвкушая добычу, а так без всякой корысти – вряд ли турки согласятся…

«А ведь прав сын шайтана… – зло подумал хан. – Устроят русские вылазку, и никто из турок или крымчаков не будет защищать пушки – сдалась всем такая тяжесть… Это только, по слухам, московские государи своих воевод наказывают, если те, как под Казанью, побросали при панике свои орудия и снаряды… Только куда клонит этот князь-путеводитель?»

– Слушай, князь, зачем ты вызвался стать во главе моего войска?..

– Разве ты не понял, хан?..

– Понял, да не все… – поморщившись, растирая воспаленный лоб. – Я догадывался, что ты в сговоре с братьями, первым боярином и первым воеводой… Только сговор сговору – рознь…

– Вот здесь ты хан в самую точку попал… Не ошибся ты, хан, был сговор… И даже прощение мое не случайное… Юный государь милостиво простил меня с подачи брата Ивана, который правит именем государевым… Мог бы вернуться в Москву с честью прощенным – да завели меня не туда кривые дорожки… Все складывалось в мою пользу, на счастье партии Бельских… Только удивление мое, хан, на окских бродах было не меньшим твоего… Сам не ожидал русского чуда в яви – когда такое войско бесстрашное и отмобилизованное, стройное, организованное, шибко вооруженное, нам навстречу выкатило…

– Ай-ай-ай… Правильно говоришь, князь… Сам чуть не плачу… Сердцем чую, не по зубам нам с турками такая рать железная… У каждого воеводы, да что там говорить, у каждого простого воина глаза горят сразиться с врагом… Смерть примут с улыбкой на устах, плечом к плечу с братом по крови и духу… Такое войско непобедимо… Сражаться с ним – все равно, что себя обречь на самоубийство… Даже воины султана сникли… Видят турки, что никто не боится их пушек и снарядов на другом берегу, свои русские пушки на них разворачивают спокойно, без всякой паники… Турки все по кустам больше лупят, а те будут бить-то прямо в цель… Смелых снаряды и пули не берут… Вои и сникли турки… Правильно ты заметил, в случае чего, бросят к шайтану свои пушки… Ноги в руки – и айда, аж до Порты…

– Откровенность за откровенность, хан… – Бельский легонько прокашлял горло, проглотил ком в горле и сказал. – Конечно, не дурак я какой, чтобы верить, что турки и крымчаки могли меня посадить на престол московский… На Руси цари-государи, севшие на престол с помощью вражеских сабель, долго там не усидят…

– А на что же ты надеялся?.. – удивленно вскинул брови хан. – На прощение малолетнего государя?.. Так, когда ты врагов Руси на русскую землю навел, тогда прощения уже не жди… Порвано к шайтану твое старое прощение…

– Да не в этом дело, хан… Грамота государева с прощением опальному боярину Семену Бельскому потеряет силу только тогда, когда к власти придет враждебная Бельским боярская партия, к примеру, Шуйских… Шуйский-то Иван недаром застыл с царевичем касимовским Алеем во Владимире… Уж я-то знаю, что борьба боярских партий на этом эпизоде на окских бродах не окончится… Только думалось мне, что никогда не смогут собрать такое сильнейшее войско мои братья… Думалось, во время отступления своего, вплоть до кремлевской осады, вступим в переговоры… Начнутся игры политические, уступки, компромиссы… Тогда и я могу всплыть, прощенным милостью государя и боярской Думы…

– А разве вот такого нынешнего разворота событий ты не ожидал? – грозно спросил хан.

Бельский, закрыв глаза, раздумывал недолго. Неожиданно для хана перекрестился и поцеловал вынутый из-за ворота рубахи нательный крест, сказал глухим, но твердым голосом:

– Как на духу скажу… Такой разворот тоже предвидел, но как один из тысячи возможных… При таком развороте никто ведь меня никогда добрым словом не помянет… Все объяснят Волей Провидения, Русским Чудом… – горько усмехнулся князь Семен. …Небесной Защитой покровительницы Руси Пречистой Богородицы… Какой уж там беглый боярин, который специально различными ухищрениями, с ведома латинских иерархов, иезуитских магистров, выманил султанское и ханское войско турок и крымчаков, довел его до русских полков, – да завел полководцев султана в тупик смерти… Показал этот беглый боярин, что бессмысленно воевать неверным против Руси православной, крепкой духом мужества и единства… Самому мне такое раньше невероятным… Потому и спокойно клевал на посулы латинян, на папское прельщение столкнуть лбами турок и русских ради скорого крестового похода латинского запада на Константинополь…

– Вот как?.. Провел ты меня, князь… Обманул, обвел вокруг пальца… Уверял, не в состоянии Москва драться с Казанью и Тавридой… А тут такое могучее войско московское, турецких пушек не боится, крымских татар, тем более… Ни я, ни мои опытные мурзы ничего не видели подобного… Смерти моей, позора перед султаном хочешь?..

Костер у ханского шатра уже догорал, не давая прежнего тепла и света. Семен Бельский равнодушно бросил в темноту, даже не глядя в сторону взбешенного хана:

– Можешь делать со мной все, что хочешь, хан… Устал я сердцем и душой опальной… Сам на себя опалу наложил, сам в авантюру ввязался… Для роли русского героя… – Горько усмехнулся князь. – …Рожей не вышел… Уродился вот таким… О том, что урок султану, латинянам, да и хану тоже, преподал, никто никогда не вспомнит… Поскольку все случилось, наверняка, так русские посчитают, благодаря молитвам государя юного, бояр с воеводами, Господу и Пречистой Богородице… Себя не жалею – планида такая…

– Какой урок-то хоть преподал ты султану и латинянам… – поморщился недоверчиво хан Саип-Гирей. – Про свой урок пока помолчу, глядишь, перед опальным князем за умного сойду… Так о каком уроке султану идет речь?

Спокойно с чистой совестью выдохнул беглый князь-боярин:

– Долго, ой как долго не сунется на Москву султан коварный…

– А для латинян – папы, магистров-иезуитов разных?.. Кокой урок преподал князь Семен Бельский?

– А такой, хан, что не удастся им устроить свой крестовый поход всех христиан на Константинополь устроить… Для этого надобно уж больно сильно русских с турками рассорить… Лбами правоверных с неверными столкнуть… Слаба еще Русь, чтобы такие войны вести… Пупок надорвать можно, ведя такие войны, в крестовые походы втягиваясь, как в мясорубку… Что про ханский урок не спрашиваешь?..

– Не твоего ума дело… – огрызнулся хан.

«Нет, сразу на кол не посадит… После – возможно… На кой хрен я ему нужен в Тавриде… Вышлет к султану?.. Вряд ли, слишком мелкая сошка, князь беглый, чтобы свою промашку с войском в двести-триста тысяч сабель прикрывать коварством путеводителя… Столкнет лбами с иудеем Моисеем и отдаст в руки иудеев… А те, из любопытства, с латинянами сошлются… Боюсь, предстанешь ты, друг ситный Семен Бельский, снова перед грозными очами магистра-иезуита Антонио… И уже от его власти зависит, будешь ли ты игрушкой в новых интригах латинян против Москвы и подрастающего государя Ивана… Или… Что или, Семен?.. – Подумал без всякого страха и излишнего беспокойства князь. – …Или после отказа стать игрушкой в холодных руках иезуита запсотят тебя, Семен, в железах тяжелых в одну из подземных темниц латинских, и косточек никто твоих не сыщет… Видел ты уже, открывал железную дверцу в такую темницу душную с пыточными орудиями, присматривался, под себя прикидывал… Или…»

32. Победа на окских бродах

А под утро случилось то, что и предполагал Семен Бельский… Не сомкнул князь глаз в эту ночь в своих тяжких думах, все прикидывал, что да как… Догадывался, что и хану не дают спокойно уснуть радостные клики в русском стане: войско на том берегу всю ночь готовилось. Чуть забрезжил свет, Бельский обнаружил, что с того берега на них направлены жерла десятков пушек, расставленных ночью на окских холмах и возвышенностях. «Вот и приехали в лес за орехами, – подумал почему-то без всякого страха насчет собственной судьбы князь, – сейчас ядрами накормят и скорлупки ханские разлетятся во все стороны…»

– Ты еще здесь, князь? – спросил равнодушным голосом хан. – …Я-то думал, что ты уже к своим перебрался…

– Господь знает, кто для меня свои, кто чужие… – в тон ему бесстрашно ответил Бельский. – …Наказывая, казни, коли мою вину в чем усмотрел…

– Не до тебя, князь… Делай, что хочешь… Мы отходим… – хан отвел глаза в сторону и выдохнул. – …Бежим…

– А пушки турецкие, хан?..

– Дарю их тебе, князь… Стреляй из них или распорядись, как знаешь… – Саип-Гирей улыбнулся краешками губ. – Тяжело с ними бежать-то…

– Мне еще дальше бежать, хан… Такая тяжесть большая помеха в бегстве… – и с благодарностью в голосе за то, что не наказал, не казнил. – …Не поминай лихом, хан, коли сможешь… В разные стороны побежим с тобой, ты к себе в Тавриду, а я на запад, окольными путями в Литву, Польшу – некуда мне, Гедиминовичу, больше бежать… Русь святая непредсказуема и грандиозна не только для ханов, но и для ее собственных сынов-отступников, с ее врагами спутавшимися…

Саип-Гирей поморщился, досадливо и торопливо махнул рукой, давая понять, что последние слова Бельского уже вне ханского слуха и бросил, словно кость собаке, последние слова:

– …Как знаешь, князь, насильно не удерживаю… Делай, что хочешь… Проваливай…

Уже с расстояния нескольких шагов от порывисто уходящего хана до слуха Бельского донеслось:

– Только больше мне на глаза не попадайся, князь-шайтан, чтоб глаза мои тебя не видели…

«Вот и побежал всесильный хан… Не беспокойся, не увидят меня твои зоркие ханские глаза… Беги быстро и по закону… Хан имеет право на бегство первым… – подумал радостно князь. – …У татар все по закону по древнему правилу: только вместе со своим ханом и своими мурзами может бежать простой татарский воин… Иначе не положено, иначе смерть десятков и даже сотен из отряда, откуда бежавший воин… Громадное войско в сотни тысяч устремится сейчас за ханом-неудачником… Не любят вассалов-неудачников султаны, убьют и Саип-Гирея, как убили Ислама и других, и дадут воцариться какому-нибудь Девлет-Гирею… Беги, беги хан навстречу своей погибели, как я к ней бегу…»

И ведь – правда, не дожидаясь рассвета, побежал хан со всем своим войском, терзаемый страхом, замешанном на злобе и стыде. Не все пушки турецкие побросали, но самые тяжелые, неудобные для быстрого отступления. Какие-то обозы хан распорядился истребить, да только кто в точности при массовом татарском драпании выполняет ханские приказы… Оставили беглецы множество турецких пушек и не истребленных обозов в качестве трофеев в руки русских воинов…

Еще солнце не поднялось из-за макушек деревьев, как собрались воеводы в круг у Дмитрия Бельского. Решили, чтобы не было никакого подвоха со стороны татар с турками, послать разведчиков на плотах на другой берег. Когда те вернулись с радостной вестью, что хан ушел, побросав обозы и турецкие пушки, первой реакцией многих воевод, включая главного воеводу Бельского, была – погнаться в ту же минуту за беглецами всем войском, настигнуть и…

Только хладнокровный дьяк Иван Курицын предложил спокойно обдумать положение на совете, а за татарами послать только небольшую часть войска – дружины князей Микулинского и Серебряного-Оболенского. Так и сделали…

А когда посланные вдогонку татарам русские дружины пленили первых отставших и выбившихся из сил татар и узнали от них, что отступающий хан Саип-Гирей повернул в Рязанскую землю и идет к Пронску, это известие было передано Дмитрию Бельскому и Ивану Курицыну.

– Хочет свою горькую пилюлю поражения и позора подсластить хан взятием хоть какой-то маловажной русской крепости… – обратился Курицын к Бельскому. – Для этой цели и пронская крепость сгодится…

– Сгодится, сгодится… – недовольно буркнул Дмитрий Бельский и злым голосом стал выговаривать своему помощнику. – Вчера еще мечтал хан встать на Воробьевых горах и диктовать свои условия сдачи Кремлю, а самому разорять и грабить предместья московские… А тут в позорном бегстве и Пронск как-никак может погреть самолюбие ханское, стыд уменьшить, позор сгладить… Только и Пронск хорошо бы защитить – надо отрядить в помощь этой крепости князей Серебряного и Микулинского… Победа без защитившегося Пронска будет неполной… Как думаешь, Иван?

Тот с глубокомысленным выражением лица потер пальцами виски и тихо промолвил:

– А ведь как все сходится с молитвами русских государей Владимирской иконе Пречистой Богородицы, обращения ее чудотворного лика в сторону врагов Руси… Когда-то Тимур вошел в русские земли и застыл, словно перед невидимой преградой… Ничего не завоевал и не разорил, кроме Ельца… А сейчас тоже самое с ханом Саип-Гиреем – только и Пронска жалко ему отдавать…

– Клонишь к тому, что новые полки вослед дружинам двух князей выслать надобно?..

– Такой нам фарт с тобой выпал в лихое времечко, воевода, что грех даже пронской крепостью жертвовать… – твердо промолвил дьяк. – Братец твой младший сделал свое дело – лучше не придумаешь… Расслабил хана домыслами о шатаниях в русском войске и о его слабости – а тут мы всей силой небывалой…

– Вот ты о чем, дьяк… – понимающе хмыкнул главный воевода. – От милости государевой отказался младший брат, от прощения государя и правительства, что выхлопотал Семену глава Думы в Москве… Но сделал свое дело лихо… Это ты прав, дьяк, при таком фарте, нам нельзя даже малую крепостишку татарам и туркам подарить – на радость партии Шуйских… Сидит князь Иван Васильевич в своем Владимире и зубами скрежещет от того, что не присоединился к победному моему войску на окских бродах… Много бы он отдал, чтобы примазаться к нашей победе… Победе партии Бельских…

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, князь Дмитрий… – наставительно промолвил Курицын. – …Лучше отряжай новые полки в помощь дружинам Микулинского и Серебряного… Да и посылай гонца в Москву порадовать юного государя… – дьяк усмехнулся. – …И Шуйских в придачу… О победе на окских бродах… То-то же партия Шуйских зубками поскрежещет в бессилии…

– …Не гонца пошлю… А со счастливой вестью снаряжу брата посла Таврического, князя Ивана Кашина… Пусть государя, да и всех москвичей порадует… Велю ему… – Дмитрий Бельский хохотнул. – …Так сделать, чтобы известие о нашей победе на окских бродах быстрее дошла до Владимира… Чтобы настроение и аппетит ревнивцу и завистнику Бельских бывшему правителю Ивану Шуйскому попортило…

– Лихо ты придумал, главный воевода… – одобрительно хмыкнул Курицын. – Пусть ревнивец своему преемнику Ивану Бельскому позавидует черной испепеляющей завистью, от которой одни только недомогания и болезни противные…

– Пусть, пусть… – снисходительно бросил Дмитрий Бельский.

– А как с младшим братом Семеном-то теперь, князь?

– У него своя голова на плечах… – неопределенно буркнул главный воевода. – Вряд ли он нам теперь помощник из Тавриды… Сделал дело – и гуляй смело… На все четыре стороны… Впрочем, он, если уцелеет, с литовской стороны даст о себе знать… Некуда ему теперь деваться… Не беспокойся, за нашего младшего брата Семена, дьяк, не из таких передряг выходил он… Он еще у латинян воду помутит – смутьян он, что надо…

– Не жалко брата-то? Вроде и прощение государево для него князь Иван Бельский выхлопотал…

Главный воевода спокойно посмотрел в глаза дьяку и холодно ответил:

– Не забывайся, дьяк… Вспомни, кому ты обязан – мне и брату Ивану Дмитриевичу, когда мы с ним, ради того, чтобы утереть нос Шуйским, к юному государю, сына главы еретической партии Федора Курицына, нестяжателя Ивана Курицына придвинули, в ближние дьяки определили… Не забывай…

– А я и не забываю… – встрепенулся дьяк. – Пойду распоряжусь насчет посла в Москву с известием и новых полков в помощь осажденной пронской крепости воеводы Василия Жулебина…

В начале августа хан Саип Гирей осадил городишко Пронск, где начальствовал сильный и опытный воевода Василий Жулебин. У того было не много воинов, но смелости и сноровки было не занимать. Ободренный уже одним фактом, что ханское войско не пошло с берегов Оки на Москву, а повернуло на его незначительный город, воевода готов был отличиться перед государем и Отечеством. Отступление хана говорило о многом опытному воину, и он был дерзок в переговорах мурзами, после того как своими пушками, кольями и камнями отбил первый наскок неприятеля.

Видя, что татары побросали множество своих пушек при отступлении, Жулебин, появившись на стене крепости, воспрянул духом и не пытался лебезить перед ханскими мурзами. Те попытались давить на смелого воеводу, прельщать обещанием ханского милосердия:

– Сдавайся, воевода, пока не поздно… Хан обещает тебе милость… Или до твоего смертного конца будет стоять здесь, пока у вас не останется ни воды, ни нищи… И тогда хан все равно без боя возьмет твою город…

Воевода с достоинством и спокойной дерзостью ответствовал с крепостной стены неверным:

– Божьей волей ставился наш град, и никто не возьмет его без воли Божьей… Пусть хан стоит у наших стен, своего лиха дожидается… Только скоро увидит хан здесь у стен Пронска воевод московских…

Татары к своему ужасу увидели, что смелый воевода вооружил не только всех мужчин города, но даже женщин. Видели мурзы, что несдобровать им от множества камней и кольев на стенах, от кипящей воды в котлах, заряженных пушек, направленных на неверных… Только Саип-Гирей распорядился готовить туры для приступа, как в осажденном городе и татарском стане узнали одновременно, что на помощь крепости идет могучее войско князей Микулинского и Серебряного – близко оно… Взбешенный хан сжег туры и 6 августа удалился от Пронска смелого воеводы Жулебина. Войско отступавшего хана русские воеводы гнали ах до самого Дона… Отколовшуюся часть татарского войска под началом царевича Иминя, который решил пограбить Одоевские земли, настиг князь Воротынский. Царевич Иминь был разбит и чудом избежал плена.

Вся Русь торжествовала столь чудотворное изгнание татар и турок из своих земель. В хане Саип-Гирее видели нового деспота Тимура и ужасного Батыя, потому и говорили на Руси о неслыханной удаче, поддержке Русской земли и ее государя Небесными силами Господа и Пречистой Богородицы. Слух о молении юного государя Владимирскому чудотворному образу только утверждал народ в своей правоте: победа над неверными достигнута не только ратными земными трудами, но и Защитой Небесной.

– Государь! Мы победили твоим Ангельскими молитвами Пречистой Богородице и твоим чудотворным счастьем… – слезно говорили бывалые русские воеводы.

Главный воевода Дмитрий Бельский и его первый помощник дьяк Иван Курицын не смели перечить своим соратникам, но многозначительно переглядывались и перемигивались, когда славословия воеводские перехлестывали через край.

– Святые отцы так тоже считают, что победа на окских бродах достигнута благодаря вмешательству Пречистой Богородицы… – шумели одни воеводы.

– Молением государя у Владимирского светлого образа и молитвами владыки и епископов… – вторили другие воеводы.

Дмитрий Бельский улыбнулся и тихо сказал – только для слуха дьяка Ивана:

– Потом окажется, что иосифляне меньше молились за победу на окских бродах, чем нестяжатели… Ведь владыка Иоасаф – далеко не иосифлянин…

Дьяк Курицын наклонился к главному воеводе и и произнес:

– Как бы не оказалось потом, что за эту победу больше всего просили у Господа еретики-нестяжатели, из не разгромленных остатков жидовствующей ереси и прочие, преследуемые церковью, свободные еще и несвободные…

Действительно, скоро на победу русских войск на окских берегах радостно откликнулся из своего тверского заточения опальный Максим Грек, исповедующий благие идеи несстяжательства написав послание своему единомышленнику-нестяжателю, владыке Иоасафу…

33. Заговор Ивана Шуйского

Бескровная победа над татарами и турками окрыляла!.. Вспомнили: такое уже было во время мистического «стояния на Угре», после которого иго Золотой Орды сгинуло, после которого Русь Московская прорвалась, наконец, из бытия…

Ликовал духом народ, славя своего государя юного, ликовал и сам государь Иван. Как тут не радоваться и не торжествовать неслыханную русскую победу, добытую земным трудами, но еще более – Небесным заступничеством!..

Еще несколько дней тому назад все в столице считали себя на краю погибели… И вдруг эта погибель миновала Отечество, даже не опалив его в ходе страшного нашествия неверных… Как некогда рассыпалась Орда Ахиат-хана, так сейчас сгинуло, растворилось в Дикой степи нашествие хана Саип-Гирея и султана… Даже хваленые пушки неверные побросали на окском береге – как тут не торжествовать, не верить в чудесное спасение Руси и победу благодаря молению юного государя у чудотворного Владимирского образа в Успенском соборе.

Заговорили в народе:

– …А ведь такой государь, получивший знак покровительства от Небесной Заступницы Руси, Пречистой Богородицы, теперь всегда способен молениями своими Русь святую защитить!

– …Вошел в силу и разум государь: не только молением у святого образа имя свое прославил – нашел подход к сердцам воеводам сварливым и ревнивым, достучался нужным словом для сердец воеводских…

– …Да что там – достучался до десятков и сотен сердец завистливых воевод, погрязших в «местничестве» – до сердца каждого воина достучался…

– …Отец его Василий и дед Иван Великий не могли часто найти подхода к своим воеводам и воинам – а юный сын и внук их, разумом великий, помыслами чистый, нашел…

– …То не князь малолетний народу явился в трудную минуту для Отечества, а настоящий муж великий, одним словом, истинный царь-государь…

– …А чем не царь… Вон Иван Великий сына Ивана Младого, победителя татар на Угре, Дмитрия-внука, в такие же лета нашего государя шапкой Мономаха венчал не царство…

– …Во-во… Чем наш Иван-государь хуже царевича Дмитрия-внука?.. Дмитрий-внук только воспользовался плодами победы отца и деда над Ахмат-ханом, а его одногодка Иван-государь сам лично бескровно изгнал крымчаков и турок!..

– …Доколе же нашему царю-государю Ивану, без капли русской крови обратившего страшное нашествие неверных в позорное бегство, не быть венчанным на царство той же шапкой Мономаха; заслужил ее – носи на здоровье и царствуй над нами!..

– …Только раньше-то Дмитрия-внука в свои соправители Иван Великий назначал, и венчал на царство… Кому ж теперь венчать – Бельским, что ли, на ревность и зависть Шуйских?..

– …Какая разница – кому венчать, лишь бы царем Ивана-государя поставили на царство Русское!.. Самое времечко – после такой славной победы…

– …Сцепятся боярские партии… Честь венчать государя шапкой Мономаха не отдадут Шуйские Бельским… Чья партия повенчает царя, та вовек, на все оставшееся царство станет первой боярской партией…

Вряд ли догадывался о таких умонастроениях в народе, о таких редких славословиях в его честь и о тайном, не исчезнувшим после окской победы, противостоянии боярских партий юный летами Иван… Летал он вместе со всеми во дворе, в столице на воздусях победы, радуясь таинственно-чудесному избавлению Отечества от страшного нашествия неверных…

О том, что носившаяся в воздухе идея венчать его на царство шапкой Мономаха после такой знаменательной русской победы, такого счастливого исхода для Отечества, близка к осуществлению, Иван услышал впервые от своего любимого дьяка Ивана Федоровича Курицына.

– А ведь лучшего времени не сыскать, государь… – убежденно и страстно говорил дьяк, теребя бороденку растрепанную. – …Такой порыв был в воинстве русском, такое представить невозможно… Если бы ты сам был там, я много бы отдал за это… Сам своими глазами видел слезы бывалых воевод и юных воинов, когда читал им твою государеву грамоту на нашем береге Оки, когда на другом берегу стояли стеной сплошной и черной неисчислимые полчища татар и турок… Словно вся Русь, забыв свои обиды и претензии друг к другу, упрямство и непокорность военачальников, борьбу и ревность их родов, объединилась, сплотилась вокруг своего государя… Если бы ты это видел, государь – такое незабываемо… Твои слова высекали слезы из глаз воинов, наполняли сердца мужеством и стойкостью… Я себя на место хана поставил: такое сплоченное, сильное духом увидеть с другого окского берег и пойти с ним драться мог бы только самоубийца или сумасшедший… Хан не оказался ни тем, ни другим… Дошли твои моления до Пречистой Богородицы и слова государевой грамоты дошли до каждого русского сердца на окских бродах…

– Да, ведь не я писал… Нет ни одного моего слова в той блестящей грамоте… – попытался неловко возразить Иван дьяку, но как-то скомкано, невнятно все у него получилось.

Усмехнулся в бороденку умный дьяк и сказал тоном опытного, бывалого, потрепанного жизнью человеку:

– На то государям дьяки писучие даны близкие, чтобы работа дьяков самим государям была по сердцу… Ты что, государь, думаешь, что твой знаменитый дед Иван Великий сам что ли письма и грамоты сочинял, устраивая победу над Ахмат-Ханом на Угре, обеспечивая вечный союз с главным своим соратником Менгли-Гиреем в борьбе с королем Казимиром и тем же Ахмат-ханом… На то и был всегда под рукой мой батюшка Федор, в иноземных делах дока, и ему подобные… Государь не тот, кто чернилами себе руки марает, а кто одни своим присутствием скрепляет невидимым скрепом все в его православном государстве… Когда все, в том числе и слова грамот государевых, писанные дьяками, работают на русского государя и Русское государство, врученное ему славными предками и Господом…

– Ну, уж ты сказал, дьяк… – насупившись, пробубнил Иван. – Когда-нибудь и я научусь так словом владеть и пером так мысли могучие передавать, что сам слезы в сердцах своих подданных высекать буду…

– Конечно, государь, конечно… – быстро согласился дьяк. – Тогда у нас работа будет попроще – будем переписывать набело то, что твоей рукой писано… Это не хитрое дело… Не в этом суть… Главное, что нынче народным порывом, объединением воевод и всего воинства грех не воспользоваться… Никогда до этого, не в укор твоему отцу, да и деду великому Русь не была так едина и сплочена вокруг своего государя… Обрати внимание, я говорю – сплочена не вокруг главного воеводы Дмитрия Бельского или главы Думы Ивана Бельского, а именно вокруг своего государя православного… Это и сам владыка Иоасаф подтвердит: то победа не братьев – воеводы главного с первым боярином – а именно государя, достойного быть увенчанным шапкой Мономаха и стать Царем Русским… Правильно в народе говорят: что наш Иван-государь хуже, что ли, царевича Дмитрия-внука?.. Между прочим, почти в твоем возрасте на царство венчан Дмитрий-внук…

– Он был постарше… – тихо возразил Иван и неожиданно покраснел стыдливым мальчишеским румянцем. – …Ненамного, но все же…

– Какая разница – моложе, старше… У царевича Дмитрия не было в то время никаких государственных достоинств, не говоря уже о такой славной победе русского оружия, которую ты подарил своему Отечеству, государь…

– Не знаю… – замешкался Иван. – …Царевича Дмитрия венчал шапкой Мономаха мой дед Иван, соправителем своим назначил… Меня бы тоже отец Василий мог соправителем назначить, если бы… – С каким-то надрывом вырвалось у Ивана, вспомнившего и про свое сиротство, и про матушкины рассказы про жестокое династическое противостояние двух матерей престолонаследников Дмитрия-внука и Василия, Елены Волошанки и Софьи Палеолог, двух боярских партий, стоявших за ними, нестяжателей и стяжателей-иосифлян.

– А тебя, государь, на царский трон возведут твой духовный наставник владыка Иоасаф и первый боярин, глава Думы Иван Дмитриевич Бельский… Надо ли говорить что вклад в нашу победу последнего не менее велик, чем его брата, главного воеводы… К тому же князь Иван Бельский твой ближайший родственник, душа правительства и воинства – чем он при своих великих качествах опытного победного военачальника, справедливого и человеколюбивого правителя тебе не наставник, государь в мирских государственных делах?.. Два твоих наставника, духовный – владыка Иосаф – и мирской – князь Иван Бельский – вполне имеют право возвести юного государя на царский трон и увенчать шапкой Мономаха!.. Причем момент для этого самый подходящий – победа безоговорочная над неверными, народ ликует… Все твои подданные только ждут этого, довольны будут… Еще бы такая бескровная великая победа, которой заждалась Русь православная!.. Как тут не возрадоваться вместе с такой победой своему новому царю-батюшке!..

– Какой я народу батюшка?.. – проворчал Иван.

– Ничего не поделаешь… Так в народе говорят… Вот станешь, государь Иван, царем-батюшкой в свои неполные двенадцать лет…

– Может, немного подождать… – поежился Иван. – …Дождаться хотя бы своих полных двенадцати лет…

– Одиннадцать – святое число Аллаха для мусульман, а двенадцать – для христиан, особенно для русских… Есть такая идея среди первых бояр московских возвести тебя на трон царский в твои нынешние лета, между одиннадцатью и двенадцатью… – Сказал скороговоркой, как о деле решенном с венчанием на царство Ивана, дьяк Курицын. – В конце концов, народ будет только доволен видеть на царском троне своего царя-победителя татар и турок даже в таком юном возрасте… Все бояре тоже будут только рады…

– И даже Шуйские?..

– Шуйские не возникнут… – пообещал дьяк.

– …Тем не менее… – Иван с опаской покачал головой. – Даже матушка мне неоднократно напоминала, что батюшка во главе опекунского совета поставил двух братьев, Василия и Ивана Шуйских…

Курицын нетерпеливо оборвал Ивана:

– С Василия Немого уже чего спрашивать, тем более по опекунским делам… Он уже перед Господом Богом ответ свой держит… А князю Ивану Шуйскому чего возражать?.. Он сам добровольно от заседаний в боярской Думе устранился… Какие у него могут быть претензии ко главе Думы?.. Что тот милостиво дал ему воеводство во Владимире, оказав тому искреннее уважение к его ратным способностям?.. Что не стал мстить и ссылать Ивана Шуйского, как тот когда-то Ивана Бельского сослал на Белоозеро?.. Какие претензии, если Ивану Шуйскому явлены главой Дум истинное великодушие и всепрощение христианское…

Иван знал, что его мучило: каким-то таинственным образом опытный воевода Иван Шуйский был отсечен от всеобщей победы Бельских над неверными, «застряв» во Владимире, то ли готовясь к походу на Казань, то ли ожидая приближения неугомонных казанцев – в помощь хану Саип-Гирею. Он только начал расспрашивать дьяка Курицына о «Владимирской заминке» Шуйского, как наткнулся на воздвигнутую стену отчуждения.

– …Князь Иван Шуйский мне часто напоминал, что его род, как и мой, идет от Александра Невского, славного своими победами на западе над немцами и литовцами… – сказал с легким беспокойством Иван. – Но на востоке с татарами великий князь Александр Невский не воевал из принципа – ради сохранения русского народа и будущих воинов, которые когда-нибудь свернут шею ханам, только в свое время… Вот Иван Шуйский как-то мне с издевкой поведал, что Иван Бельский «игры в мир Александровы» учинял во время своих казанских походов»… Мол, были все предпосылки разгромить казанских татар, взять запросто город, только Бельский по каким-то таинственным, «высшим», как шутил Шуйский, соображениям не бил татар, шел на переговоры мирные, даже гнев моего батюшки Василия вызывал – с обвинениями в корысти, мздоимстве…

– А вот на этот счет, государь, спрашивай, уже не у дьяка Ивана Курицына, а у самого главы Думы… И о мздоимстве с казанцев в ранних походах на Казань, и о тайных связях, если они были… Только вряд ли…

– Но ведь, действительно, странно, что казанцы не пошли с крымчаками и турками против войска братьев Бельских… Во Владимире казанцев зря воевода Иван Шуйский прождал… – Иван уже сошел с привычного тона и говорил возбужденно и громко. – Шуйский может подумать, что его обвели вокруг пальца, лишили славы воеводской, заставив в тылу отсиживаться – против врага ополчаться, который почему-то даже не обозначился…

– Вот и рассеивай свои сомнения, государь у самого Ивана Бельского… – еще раз сухо напомнил дьяк. – Заодно и проведай о порядке торжества с коронацией твоей… Наверняка, он уже обсуждал это с митрополитом Иоасафом… Время, как нельзя, лучше для такого торжества…

Трудно сказать, что треснула душа юного государя великим сомнением и насчет срочной необходимости в своем скором коронования, и относительно странностей отстранения от плодов победы тщеславного воеводы Ивана Шуйского, только возжелал Иван пообщаться и с князем Иваном Бельским, и с владыкой Иоасафом, задать им свои недетские вопросы…

Несколько раз со времени разговора с дьяком видел первого боярина Иван-государь, да язык не поворачивался спросить того про казанцев. Говорили ни о чем – ничего конкретного, первый боярин откровенно не высказывался на тему царского венчания, только туманно намекал на согласованность своих действий с митрополитом Иоасафом, мол, все идет своим чередом…

«А ведь Иван Бельский со своим братом Дмитрием сейчас главные временщики… – размышлял юный Иван – Конечно, с ними мне гораздо лучше, спокойней, чем с жестокими и жадными опекунами-братьями Шуйскими. Бельские-то хоть казну не разворовывают, на золоте великокняжеском имена своих предков не перебивают. Ведут, как рачительные хозяева страны, пекущиеся о благе своего народа и «своего» государя. Ни слова о выхлопотанном позорном «государевом прощении» канувшего в безвестность опального беглеца – путеводителя татар и турок на Оку – Семена Бельского… Как будто его и не было, и след простыл. Но какой-то разлад между старшими братьями Семена наметился, словно черная кошка на Оке им дорогу к общей власти перебежала. Смотрят друг на друга отстраненно и холодно, как-то не по-братски… Только как-то быстро после окского победного похода замкнулся в своих хлопотах старший брат Дмитрий Федорович, все дальше отдаляясь от Ивана Федоровича… Словно и победа уже не радует – не до нее вовсе в текущей суете повседневных внутренних дел…»

Только откуда было знать государю юному, что слухи о желании возвести его на царский престол усилиями митрополита и правителя, торжественно короновать престолонаследника и использовать победу на окских бродах для многолетнего первенства партии Бельских раньше осуществления Иванова желания – расспрашивать – дошли до жестокого и ревнивого к чужим успехам и возвышениям Ивана Шуйского…

Слишком тщеславен, излишне честолюбив был потомок Кирдяпин – старый князь Иван Васильевич, чтобы простить возвышение партии Бельских, украсивших свою фамилию памятью об окской победе, а его, старого воеводу, мечтающего о лаврах Александра Невского, хитроумно задвинули во Владимир – «в ожидании казанцев». Сразу же после триумфа Бельских на Оке, после скоропалительного бегства в Дикую степь хана, побросавшего даже хваленые турецкие пушки, почувствовал потом Кирдяпы и Невского себя обманутым, ловко проведенным невесть какими лукавцами, с той и с этой стороны – и захотелось посчитаться с этими лукавцами. Разумеется, не было никакого желания у Шуйского выяснять отношения с ханом, гнаться за ним, аж до Тавриды, чтобы разбираться – был или не был сговор с ним Бельских…

Только выбила из колеи лукавая победа Бельских над неверными, да еще и в обход его, главы партии Шуйских… Не задумывался последний из опекунов юного государя Иван Шуйский, потихоньку, не коря себя за лихоимство, «законно, на правах старшинства» разворовывающий казну великих московских князей, что есть не менее опасная для рода человеческого пагуба – жажда власти, излишние тщеславие и честолюбие. Страдал Кирдяпин потомок от своей второстепенности в Московском государстве, задвинутый на владимирское воеводство удачливым соперником Иваном Бельским. А тому еще победа на окских бродах обломилась. А когда Бельские возведут на царский трон Ивана в неполных 12 лет – то прощайте все надежды Шуйских на первенство среди боярских партий.

Именно излишнее тщеславие и честолюбие заставляло его печалиться о том, что не Шуйским, а Бельским досталось неслыханное признание народное за то, Москву отстояли, татар погнали, пушки турецкие захватили. А ведь после такой победы род бояр-победителей утверждается чуть ли навечно рядом с престолом и в памяти народной, такой род и в Думе главенствует, и свои законы творит, и к великокняжеским богатствам припадает – по заслугам…

Иван Шуйский кожей чуял, что слукавили братья Бельские, одержав такую блестящую победу, тем более, бескровную над полчищами татар и турок; о возможном сговоре и явленном лукавстве говорило наличие Бельских на разных сторонах противостояния. Татар вел «путеводитель» Семен, до этого милостиво прощеный государем с подачи брата, главы Думы Ивана, а от Семена оборонялось окское войско под началом главного воеводы Дмитрия – вот Бельским с какими-то тайными иноземными покровителями и удалась лукавая победа… Но ведь как войско русское организовали глава Думы и главный воевода… Иван Шуйский ставил себя на место Бельских и недоверчиво качал головой – не смог бы организовать, вооружить и вдохнуть такую уверенность в свои силы русскому войску… А Бельским удалось, с лукавством тайным, но удалось – растаяло нашествие татарское…

И во всех своих муках уязвленного тщеславия и честолюбия пекущийся о славе своего древнего княжеского рода Шуйских-Рюриковичей князь Иван винил не только Ивана Бельского, которого он не смог раньше изничтожить в темнице на Белом Озере, но и владыку Иоасафа, которого он своими собственными руками возвел на митрополичье. А тот возьми переметнись к старым врагам Шуйских – Бельским, оказавшись к тому же скрытым нестяжателем, сторонником «жидовствующего» Максима Грека… Ой, как хотелось посчитаться Ивану Шуйскому со строптивым владыкой, вошедшего в союз с Бельскими, да вынашивающего планы венчать на царство малолетнего Ивана, похерив «опекунство и старых опекунов», воспользовавшись стечением обстоятельств – задвижкой его во Владимир, да бескровной победой над неверными.

«Ведь если удастся Иоасафу с Иваном Бельским короновать малолетнего Ивана, то, почитай со всеми Шуйскими, со всеми многочисленными сторонниками его боярской партии покончено будет… Выдавят нас со всех значимых мест, отодвинут, задвинут к черту на куличики и будут править по своим правилам и законам нестяжателей, а нас в пыль потихонечку сотрут – и крякнуть не успеешь… Пора управу найти на Бельских, в первую очередь, уничтожить князя Ивана, брата Дмитрия изолировать от него, и еще – разделаться с митрополитом двуличным, сладкоголосым на обещания быть с Шуйскими, да переметчиком, на самом деле…» – думал уязвленный князь Иван Васильевич и терзался, терзался.

Хотелось ему, ой, как хотелось сбить спесь с Ивана Бельского, его главного обидчика, и с «карманного» митрополита, вздумавших короновать малолетнего Ивана, которого не им, а Шуйским в первую очередь сына покойный государь Василий поручил. Царя с престола уже не сведешь, тем более такого, который опирается не на твою боярскую партию и не на твоего митрополита…

Казалось не было никакого благовидного предлога, чтобы устраивать Ивану Шуйскому заговор против главы Думы Ивана Бельского и владыки Иоасафа. Нельзя было им поставить в укор возникшую дружбу, всегда ведь сподвижники Шуйского могли задаться вопросами: «Ну, и что? Иван Шуйский поставил Иоасафа на митрополичье – не век же Иоасафу Шуйскому за это кланяться? Владыка и так благое дело для государства сделал вместе с Бельскими. Помог дух русского войска поднять, молясь с государем Иваном перед иконой Владимирской Богоматери и содействуя посылке «государевой грамоты» задиристым воеводам, чтобы под началом братьев Бельских, главного воеводы и правителя, пошли с Богом на татар и турков – за государя и Отечество православное… Неужто можно идти войной на митрополита и главу Думы, опалу на них возводить только за их дружбу и усердную любовь к Отечеству?..»

А Иван Шуйский тщился доказать сподвижникам по заговору, что глава Думы и митрополит и раньше были повязаны одной веревочкой нестяжательской идеи. А через лукавую победу Бельских на окских бродах над татарами митрополит готов показать свое истинное лицо – венчать на царство шапкой Мономаха юнца Ивана и утвердить первенство правителя и его партии, а всех других знаменитых бояр и князей, даже участвующих в победе на Оке потихоньку задвинуть. С глаз долой, из сердца вон и Бельского и царя-государя, обязанного всем только правителю и митрополиту. Раздувал такими подозрениями и обвинениями недовольство многих знаменитых русских бояр и князей, склоняя на свою сторону «обиженного опекуна», единственного из оставшихся в живых, поставленных на это дело еще государем Василием Ивановичем.

Поздней осенью того же 1541 года Иван Шуйский стал собирать у себя во Владимире главных заговорщиков, чтобы определиться, наконец, в последовательности действий и сроках выступления против Ивана Бельского и владыки. Много приезжало в ту пору к Шуйскому, любуясь владимирскими полями со щетиной сжатой ржи, лугами с сильно поднявшейся отавой в обрамлении лесов с темными пятнами хвои остатками вялой желто-красной листвы, непобитой еще дождями.

Вряд ли заговорщики могли сказать о радушии и теплом приеме во владимирском воеводском доме хозяина, главного заговорщика. Скуповат, прижимист был жилистый, крепко сбитый, широкоплечий старик Иван Шуйский. Медами стоялыми и прочим горячительным не поил, шутил: «Развести может, а еще хуже языки развязать перед посторонними». Когда кто-то из заговорщиков намекал, что закусить бы не прочь получше, мол, пустому желудку с дороги кое-что съестное требуется, князь Иван удивленно пожимал плечами и говорил: «А чего сильно закусывать, коли не выпили как следует… Вот правителя загоним «за кудыкины горки», откуда не возвращаются, тогда и выпьем и закусим во дворце по человечески…»

Чаще всего к Шуйскому приезжали, вошедшие в ядро заговора знатные бояре и князья Михаил и Иван Кубенские, Дмитрий Палецкий, казначей Третьяков. Именно они склонили к участию в заговоре многих дворян и детей боярских во многих русских землях, от Москвы до Новгорода. Беседуя подолгу с заговорщиками, снова и снова удивлялся человеческой природе Иван Шуйский. Его тщеславие и честолюбие было тщеславием и честолюбием воеводы, воина, которого лишили заслуженной победы в схватке с врагами. А у своих сподвижников по заговору Шуйский с внутренним презрением наблюдал только мелкие тщеславные и честолюбивые чувства, заставляющие ради «теплого места под солнцем» выделиться из среды подобных – внешним отличием, чином, положением, который способен дать успех заговора.

Когда Иван Шуйский стал туманно рассуждать о высших интересах Отечества, которые несовместимы с политикой Бельских, надумавших с митрополитом венчать на царство юнца несмышленого, чтобы править его именем и довести страну до ручки, князь Палецкий брякнул ему прямо в глаза:

– Все, князь Иван, пекутся об Отечестве на словах, только через близость к престолу стремятся побольше благ и богатств поиметь… Бельских послушаешь, так он только и делает каждый день – свое сердце кладет на алтарь Отечества… Скажи честно, князь Иван – заело, что не ты с Иоасафом, а Иван Бельский с владыкой хочет возвести на царство государя раньше времени положенного…

– Правильно говоришь, князь Дмитрий заело… Но заело больше всего, что, как ты заметил, раньше времени, за четыре с лишним года до совершеннолетия Ивана короновать собираются… А это уже Иван Бельский заспешил, засуетился, под себя грести стал…

– А может, и не собираются Бельские Ивана-государя короновать? – спросил простодушный Михайло Кубенский.

Шуйский ощерился:

– А если не будут Бельские короновать Ивана еще год-другой, ты что, князь Михайло, из заговорщиков выходишь?

Тот смутился, густо-густо покраснел и, озираясь то на брата Ивана, то на Шуйского, пробормотал:

– Честно говоря, я считал, что именно в этом заключается главное преступление Ивана Бельского – задолго до совершеннолетия государя возвести его на престол… Так?

– Так, так… – возвысил голос Иван Шуйский. – Только это причина, хоть и основная, но не единственная… С митрополитом бесхребетным Бельский Иван все старое боярство и дворянство к ногтю своему придвинет и прижмет – мало не покажется… Нестяжатели философствовать горазды, а земельку-то боярам и дворянам не отдают, хот монастыри податями обижают…

– Ну, а чем, ты, князь Иван Васильевич, дворян из своей партии заговорщиков порадуешь в случае твоего успеха… – обратился к Шуйскому Иван Кубенский. – Вот, считай, заточил ты Бельского Ивана, митрополита свел с престола – что дальше?..

– Эка, как ты закрутил лихо… – задумчиво огладил бороду Иван Шуйский. – Вынь да положь заговорщикам-дворянам и боярским детям землю…

– А ты как думал, князь Иван Васильевич… – не слишком деликатно заметил казначей Третьяков. – …Надо помнить и награждать тех, кому ты обязан победой…

– Вот как… – нахмурился Шуйский.

– А ты как думал, князь… – продолжил казначей. – Если бы Иван Бельский после своей победы на Оке роздал бы всю землю своим воеводам и дворянам, которые в его войске стояли напротив татар и турок на том берегу, тогда бы и нашего заговора бы не было в помине… С раздачей земли у Бельского вышла небольшая заминка – вот в чем его скорая погибель… Разве я не прав, князь Иван Васильевич?..

– Земли много раздам своим сподвижникам… – басом пророкотал Шуйский. – Только монастыри не обижу… А насчет победы Ивана и Дмитрия Бельского так скажу – все это Семен Бельский подстроил… – Зло хохотнул. – …Татарский и турецкий путеводитель… В сговор с братьями вступил… Слукавил… Победу на блюдечке лукаво Бельским преподнес – нате, Русью володейте…

– Дмитрия Бельского, главного воеводу, тоже вместе с братом Иваном заключим? – деловито спросил Палецкий.

– Дмитрия Бельского трогать не будем… – коротко сказал Шуйский. – Он моему покойному брату Василию поклялся, когда его брак устраивал, что отдаст своего сына Ивана за дочку моего брата и супруги его Марии… Ясно?..

Палецкий кивнул головой.

Михайло Кубенский спросил Шуйского:

– Неужели ничего хорошего нет в том, что наше русское войско отбило бескровно нашествие татар и турок, только потому, что на их стороне был предводителем и путеводителем беглый боярин Семен Бельский?

– Хм-Хм… Почему же? – хмыкнул в броду Шуйский. – Беглецу Бельскому Семену Русь теперь целый век, а то и полтора будет обязана, что султан на русские земли своих османов не пошлет…

– А крымский хан? – спросил казначей.

– Этого хана Саип-Гирея либо детки, вроде вероломного Иминя, сожрут за позор, либо султан нового Гирея-вассала подыщет… – буркнул Шуйский. – С Крымом еще наши дети и внуки, и правнуки навоюются… Здесь не за что Семена Бельского благодарить… Вот, что я скажу… Надо подумать, как быть с Иоасафом… Красиво бы его свести с митрополии надобно…

– Это как? – откликнулось сразу несколько голосов.

– А так, чтобы с треском… С позором… Главное, чтобы все поняли – по заслугам строптивому, вероломному митрополиту, легко предающему своего покровителя… Ведь он меня, который его возвел на престол, подвел, отрекся от меня, моей поддержки… Чего-нибудь такое-эдакое надо придумать, чтобы в народе пошло: так ему и надо за строптивость, вероломство…

– А за недоверчивость излишнюю можно наказать? – спросил Кубенский.

– Можно и за недоверчивость свести с престола владыку… – поощрил того Шуйский. – Только что ты имеешь ввиду?

Князь Михайло Кубенский прокашлял горло и, обведя всех пристальным взором, начал свой рассказ:

– Всем известно, что победа войска Бельского и Курицына на окских бродах в народе объясняется Небесным Заступничеством Пречистой Богородицы, поскольку юный государь и Иоасаф молились чудотворному образу Владимирскому в Успенском соборе… А Иоасаф раз обидел одного святого угодника… Вот это ему и аукнется при его низведении с митрополичья за недоверчивость к чуду… К чудотворным нетленным мощам одного благоверного смоленского князя, святого, одним словом…

– Не крути кобыле хвост… – поморщился недовольно Шуйский. – …Говори яснее и толком, с расстановкой.

– И расскажу… – обидчиво шмыгнул носом князь Михайло. – Об этом я услыхал от ростовского князя Николая… Год назад преподобный старец, игумен Даниил Переяславльский, основатель Свято-Троицкой обители в Переяславле, будучи в Москве, обратился с просьбой к митрополиту Иоасафу о выделении средств на ремонт обветшавших церквей города, Никольской и Иоанна Предтечи. Преподобный рассказал митрополиту о том, что у ворот Никольской церкви находится захоронение князя Андрея, пришедшего некогда из Смоленск и просил дозволения освидетельствовать мощи князя. Митрополит дал «добро», из казны были выделены средства на оправку обветшавших храмов. Кроме этого митрополит разрешили преподобному Даниилу раскопать могилу князя Андрея Смоленского и освидетельствовать мощи.

– Ну, и что дальше?.. – равнодушным голосом спросил Шуйский. – Какое отношение это имеет к низведению Иоасафа.

– Не торопись, князь Иван Васильевич… – ответил с лукавой улыбочкой Михайло Кубенский. – Сейчас услышишь… После молебна Даниила был разобран надгробный памятник, была раскопана могила… Когда открыли гроб князя Андрея, обнаружили, что тело того, обернутое берестой, оказалось целым и невредимым. Более того, мощи оказались нетленными и излучали тонкое удивительное благоухание, волосы князя были русые и долгие… Дальше начинается самое интересное… Увидев такие мощи князя Андрея, преподобный Даниил послал донесение митрополиту. Ошибки быть не могло: князь Андрей был святым по факту обретения его нетленных мощей. Но никто ничего или почти ничего не знал о жизни и судьбе князя Андрея… Знали только, что добрый он был пономарь некогда в Никольской церкви был, а его нагие кости исцеление больным дают… Даниил умолял митрополита признать князя Андрея святым… Только слишком недоверчивым оказался митрополит Иоасаф…

– Вот это уже горячо… – встрепенулся Шуйский. – Ну, ну, что дальше, князь Михайло? Неужто не сведем недоверчивого митрополита-изменника? Мой брат Василий изменников на Смоленской крепости вешал десятками… А здесь снова Смоленский святой и изменник-митрополит… Как такого не свести… Брат Василий повесил бы такого за измену, подвернись он под руку, этот Иоасаф-митрополит… Продолжай, Михайло… Я уже кое-чего придумал… Вижу, куда ты клонишь…

– А я пока не вижу…

– И я тоже…

– И я…

Князь Михаил вытер пот со лба после обильного чаепития и продолжил свое повествование:

– Иоасаф велел ехать в Переславль архимандрита Чудова монастыря Иону и протопопа Успенского собора Гурия. Недоверчивый, сомневавшийся митрополит переложил дело по освидетельствованию мощей на усмотрение двух этих церковных иерархов рангом ниже, умыв руки. А Гурий и Иона рады стараться, чтобы выслужиться перед недоверчивым митрополитом, заранее зная его мнение, они посчитали недостаточно ясными предоставленные свидетельства о святости мощей и самого князя Андрея и отказались прославлять угодника Божия Андрея церковным празднованием.

– А что Даниил?

– А преподобный Даниил, не будь дураком, возьми да прокляни всех троих, и Иону, и Гурия, и Иоасафа, в сердцах, пообещал каждому из них, что за неверие в истинную святость угодника Божия Андрея постигнут их великие земные скорби и ненастья. И что бы вы думаете?.. Через удивительно короткий срок Иону настигают разные стремительные болезни и несчастья… Он и сейчас при смерти, то же происходит с Гурием, к тому же у того скоропалительно умирает любимый сын…

– Вот и настало время исполнения проклятия для изменника-владыки Иоасафа… – мстительно прорычал Иван Шуйский?..

Заговорщики с тихим ужасом глядели на владимирского воеводу и прикидывали всяк по своему жалкую участь владыки, зная, что страшный в злобе и мести князь Иван Шуйский шутить не намерен. Но любопытство пересиливало страх. У всех заговорщиков висел на кончике языка вопрос – за что же невзлюбил владыку Иван Васильевич?.. Да уж больно жутковато спрашивать гневливого и мстительного князя. Но после затянувшегося молчания князь Дмитрий Палецкий все ж не выдержал и робко, заикаясь, подал вопрошающий глас:

– Чем же досадил тебе, князь Иван, владыка?..

– Да, князь, чем досадил, что ты на него взъелся? – чирикнул испуганным нахохлившимся воробышком казначей Третьяков.

Шуйский поморщился, как от зубной боли, но ловчить и изворачиваться не стал. Сказал с какой-то накипевшей давно внутренней злостью:

– Скажу вам… Как братьям скажу… Только, чур, языки не развязывать, где ненадобно…

– Могила… – раздалось одновременно несколько голосов заговорщиков.

– Когда-то… Уже после смерти государя Василия, но еще при жизни правительницы Елены повязал нас с братом Василием Иоасаф одним клятвенным словом… Иоасаф тогда еще Троицким игуменом был… Говорил, что выполняет поручение митрополита Даниила и чуть ли не всех епископов… Догадывались святые отцы, что скоро любовнику Елены Глинской, конюшему Овчине – крышка, только не знали когда?.. А Елена вроде как надавила на митрополита Даниила с Иоасафом, чтобы те взяли клятвенное слово с вождей боярских партий не покушаться на жизнь ее сына-государя… – Шуйский рубанул рукой воздух. – А кому была нужна жизнь его, малолетки беспомощного?.. Власть нужна была нам с братом Василием при малютке… Одним словом, дали клятвенное слово Иоасафу беречь жизнь малютки-престолонаследника – пуще некуда… И тут же правительница умирает… – Шуйский перекрестился и сказал. – Иногда мне мерещится, что неспроста Иоасаф с нас с братом взял клятвенное слово, душу повязал крестоцелованием… Знаете почему?.. Сразу же Елена умерла, подозрительно быстро… Ее даже митрополит Даниил отпевать отказался, какого-то служку третьестепенного для отпевания тела прислали… Сдается, что не естественная смерть Еленина была, а насильственная… А последнее насилие над собой сама покойница, царствие ей Небесной, несчастной печальнице… Не любили мы ее с братом при ее жизни, а по смерти воздали должное ее материнской любви к малютке-государю… Иоасаф, втянув нас с братом в такое темное дело, должен был бы мне в рот глядеть, ноги целовать, раз я его на место лукавца великого Даниила поставил… А он, словно позабыл, как умолял нас с братом крест целовать ради блага Отечества по тайной просьбе Елениной… Позабыл и милость мою, как я его, безвестного игумена на митрополичье возвел… Так он с Бельскими снюхался, победу лукавую на окских бродах выпестовал – наверняка, участвовал в сговоре братьев Бельских, Семена на ханской стороне, а Дмитрия и Ивана – на нашем береге… С его, Иоасафа, подачи меня первого боярина и князя Руси задвинули в захудалый Владимир – то ли готовиться к походу на Казань, то ли ждать набега вероломных казанцев… Вот и дождался, старый воевода: надули и славу победы отняли… Себе присвоили победу только для того, чтобы на победной высокой волне возвести Ивана на престол на четыре года раньше срока, как его батюшка Василий завещал… И Иоасаф-изменник тут как тут… Дальше вы сами знаете, что будет после того, как венчает на царство Ивана шапкой Мономаха Иоасаф вероломный… Шуйских со сторонниками новый временщик Иван Бельский – благодаря тому же Иоасафу – на мелкие куски порвут, а другие партии боярские и рвать не будут, дунут, плюнут – и клочки разметаются по всей Руси… Ну, ясно все теперь с Иоасафом – чего он, изменник, заслуживает?.. Не нужна мне его жизнь… Сведу с митрополии – и баста… Был бы жив брат Василий, так на крепостной стене вздернул бы за измену – как смоленских бояр, вероломных да переметчивых… Или не все ясно с Иоасафом?..

– …Куда уж ясней…

– …Да, уж…

– …Ясно, ясно…

Шуйский поскреб затылок и сказал с бесноватым огоньком в глазах:

– Вот вам все ясно с Иоасафом, а мне не все… Надо, чтобы он сам понял, что сводят с престола за дело, за нарушение Божьих законов… Нельзя быть слишком недоверчивым и упрямым в отрицании Благодати Божьей: святые мощи исцеляют людей, а владыка уперся – и ни в какую… За отрицание Благости Божьей надо гнать в шею с престола владыку, а не за то, что в грызню боярских партий вмешался… Как хитро я придумал?.. Будете в морду бить митрополита и по двору гонять с криком: «Святых Угодников не чтишь, а в митрополиты поперся – тщеславья ради!» Вот тут и пригодится этот случай с мощами святого угодника, князя Смоленского… Между прочим, откуда узнали, что почивший безвестный звонарь Никольской церкви княжеского происхождения, к тому же из Смоленска?..

– Дело известное и весьма любопытное… – откликнулся князь Кубенский. – Никто не знает точно ни года рождения, ни года смерти святого угодника, благоверного князя Андрея. Пришел он невесть когда в церковь святого Николая, что находится у самого входа в Переславль… Известно по темным преданиям, что смерть святого Андрея случились примерно после победы на Куликовом поле князя Дмитрия Донского… Зато число кончины святого Андрея Смоленского известно точно – 27-е октября.

– Хоронили простого пономаря… – еле слышно буркнул Иван Шуйский, а обернулось дело святостью… Исцелением больных и страждущих – откуда это?..

Только Михайло Кубенский повернул голову на бурчанье вечно чем-то недовольного владимирского воеводы и прибавил металла в голосе:

– …А вот откуда… Одна чудесная находка обнаружилось в Переславле сразу же после кончины Андрея: оказалось, что у простого безвестного пономаря были наследственный драгоценный княжеский перстень и тяжелая золотая цепь с запиской, где были слова: «Аз есьм Андрей, един от смоленских князей… Зависти ради и крамолы от братьев моих, оставив княжение мое и дом…»

– Вот теперь мне все ясно… – так же буркнул себе под нос Иван Шуйский.

– Что ясно-то?.. – посыпались вопросы.

– Что истинный это Святой Угодник – благоверный князь Андрей… – Сказал, как отрезал Шуйский.

Не стал глава заговора распространяться, что узнал в князе Андрее племянника такого же святого князя Смоленского и Ярославского Федора, недавно канонизированного русской православной церковью, во времена присоединения Ярославского удельного княжества к Москве Ивана Великого. Только подумал: «Бучу тогда на смоленском столе затеяли одни племянники князя Федора, согнали дядю со стола, и только один племянник его любимый, Андрей Вяземский поддержал дядю несчастного, после смерти дяди побил двоюродных братьев в битве кровавой… И чтобы никому не досаждать, не маячить перед глазами страшным укором удалился этот князь Андрей в Переславль Залесский – выходит, так… Стал простым служкой князь… Да смерть его святым сделала – кости нагие души и тела верующих исцелять стали… Разве это не счастье истинной святой и праведной жизни?… А что от тебя, князь Иван Шуйский останется?.. Одно, глядишь, благое дело, что не тронул малолетнего государя Ивана, да лукавцев Бельских с Иоасафом наказал, да достойного из достойнейших святых отцов на митрополичье возвел в помощь государю Иванку… Макария Новгородского… Впрочем, сам Макарий еще не знает об этом своем истинном предназначении – стать одним из самых великих русских митрополитов в истории святой Руст… Эх-ма, жизнь-копейка, а судьба индейка… Макария-митрополита прославят, а тебя, Иван Шуйский забудут – и правильно сделают… Всего-то на всего – лукавцев на чистую воду вывел и двух лукавых митрополитов свел, а третьего – ради царя-государя – поставил…»

34. Перед мятежом

Ласками и обильными обещаниями – раздать много земель поместным дворянам – сильно умножил число своих единомышленников Иван Шуйский. За землю многие были готовы идти вслед за владимирским воеводой – хоть на главу Думы, хот на кого угодно; только хитроумный князь Шуйский брал со всех тайную присягу. Особо бурную деятельность развернул Иван Шуйский в Новгороде. Уж где-где, а в Новгороде набирать своих верных клевретов, чтобы повести их на ненавистную Москву, где верховодили Бельские, не составляло труда. Огромным авторитетом в граде Святой Софии пользовались бывшие новгородские воеводы: отец и брат нынешнего главного заговорщика – Василий Гребенка-Шуйский, долго и успешно бодавшийся с московскими воеводами, и Василий Немой.

Новгородцы чуть ли не поголовно встали за Ивана Шуйского и потому, что ничуть не угасла старая ненависть к великокняжеской Москве, и потому, что во время недавнего мятежа дяди государя Андрея Старицкого новгородские помещики и дети боярские открыто поддержали его, за что и поплатились своими жизнями – свыше 30 мятежных новгородцев были повешены конюшим Овчиной вдоль дороги из Новгорода в Москву…

А тут в Новгород являются агенты Ивана Шуйского, уничтожившего до того в темнице обидчика новгородцев Овчину, и тайно объявляют мобилизацию в мятежную боярскую партию, чтобы посчитаться с Москвой и свернуть шею главному ее правителю Ивану Бельскому… К тому же в случае успеха мятежа против нестяжательской партии Бельских, поддерживаемой митрополитом-нестяжателем Иоасафом главный заговорщик обещал расплатиться землями – как тут не поддержать заговор и скорый мятеж?..

Епископ Новгородский, пользующийся огромной популярностью у служилых людей града Святой Софии, не мог не знать о готовящемся мятеже, подготавливаемым Иваном Шуйским в его неспокойной епархии. От его позиции зависело многое, потому и решил владимирский воевода встретиться с новгородским владыкой с глазу на глаз. Конечно, Шуйский знал, что многие в иосифлянском епископате недовольны деятельностью митрополита Иоасафа, оказавшегося на поверку проповедником идеи нестяжательства, соратником опального философа-нестяжателя Максима Грека, едва избежавшего на последнем Соборе обвинения в жидовской ереси.

Обдумывал владимирский воевода, в каком объеме и в какой форме заранее сообщать новгородскому владыке о двух целях своего заговора и мятежа: о свержении правителя Ивана Бельского, возвращении партии Шуйских, а также о низложении Иоасафа и возведении Макария на митрополичий престол. «Вот, прощупаю владыку Макария, а там и определюсь – быстро, медленно возводить его в сан митрополита – а то и вовсе возвести какого-нибудь другого епископа?..»

Шуйский был наслышан, что во время текущего филипповского поста, великому книжнику Макарию, все свое свободное время от службы и молитв отдававшего многолетнему составлению грандиозного по объему труда – «Великие Минеи-Четьи» – нездоровилось. Но владыка все же согласился принять князя. Когда Шуйского тайно – ближе к вечеру – провели в его владычьи покои, князь обратил внимание, что Макарий не торопится, как другие святые отцы, быстро и привычно благословлять его при приветствии.

Шуйский уж было раскрыл рот спросить, почему владыка не благословляет его, как сам Макарий, вежливо, но холодновато поздоровавшись с ним, пригласив к дубовому столу, крытому черным сукном, и скоро обратился к нему с вопросом:

– Я догадываюсь, князь Иван, что привело тебя ко мне… – Владыка сделал глубокую, многозначительную паузу – …Только все же хочу это услышать от тебя лично и собственными ушами, а не от твоих доверенных людей, организовавших эту встречу… И все же – в чем дело, князь?

– Разговор будет долгий непростой… – В тон Макарию, растягивая слова, произнес Шуйский. – Наберись терпения, владыка…

– В чем, в чем, а в отсутствии терпения меня не упрекнешь… – с холодным достоинством произнес Макарий.

– Наслышан о твоих, владыка, многотомных «Четьях», предназначенных для ежемесячного чтения – ради спасения душ верующих… Только и у меня не меньшая забота – лукавцев отодвинуть от престола государева…

– Так на место одних лукавцев другие прихлынут к престолу… – без улыбки промолвил Макарий. – Так уж издревле повелось: свято место пусто не бывает… Льнут к нему, к святому престольному месту, и достойные и недостойные…

«Странно, пришел к нему первый князь и боярин государства, от слова которого зависит, идти или не идти ему на митрополичье, а он, словно ни сном, ни духом не ведает… Какой там намекнуть или просит вождя сильнейшей партии, вознамерившегося низложить изменника-лукавца Иоасафа… – зло подумал Шуйский. – Да, такие гордецы-книжники ни о чем не просят для себя… Вот для государя, своей епархии – другое дело… А ведь этот близкий родственник Иосифа Волоцкого не является убежденным приверженцем иосифлян, считавших самодержавие царя необходимым оплотом православия…»

Шуйский, зная о мягком характере преподобного Макария, по-своему рассчитывая на душевные качества его, которые, наверняка, помешают владыке втянуться в водоворот интриг и играть видную политическую роль, резко сменил тему разговора и спросил в лоб:

– Владыка, наверное догадывается, что дни правления Ивана Бельского подходят к концу?.. Какой совет может дать новому правителю владыка, что потребовать? – Шуйский старался улыбнуться, как можно мягче, добрее, но все же предчувствовал, что не будет же требовать или даже просить себе владыка митрополии от будущего правителя.

Но ответ Макария немного обескуражил опытного в словесных баталиях князя, когда тот спокойно парировал:

– Если бы я и оказался в роли советника будущего правителя, то сделал бы все возможное, чтобы не давать ненужных советов… И еще… – Владыка малость стушевался и произнес с легким душевным волнением. – Окажись я в нелегкой роли советника будущего властителя, коль Господь сподобил бы и обязал бы, я бы не хотел, чтобы мои советы когда-нибудь превращались в жесткие требования… Неужто вина князя Ивана Бельского в склонности к нестяжательству перевешивает его вклад в военную победу воинства русского над неверными на окских бродах?..

– Мы еще вернемся и к князю Ивану, и к митрополиту Иоасафу… – поосторожничал Шуйский, не желая раскрывать все карты. – Я наслышан, что ты, владыка, не претендуя на первенство в партии иосифлян-любостяжателей, по идейной сути, в бытность свою новгородским архиепископом, как последователь Иосифа Волоцкого, ввел в монастырях своей епархии общежитие…

– Верными слухами, князь, земля русская полнится…

– Наслышан я и о том, что заботишься ты, владыка о водворении и распространении христианства между северно-русскими инородцами, неверными и язычниками… – И тут же Шуйский стрельнул глазами в спокойное лицо владыки. – Неужто так молитвы святых отцов сильны… Вон, как вышло: помолился митрополит Иоасаф у святого Владимирского образа – и неверных хана Саип-Гирея аж сдуло с земли Русской, аж след простыл… Все обозы с турецкими пушками побросали… Я, грешный, сговор братьев Бельских увидел, татарского путеводителя на одной стороне Оки, и правителе с главным воеводой на нашем береге… А мне все твердят о чудесной победе… А я вижу, владыка, только одно – владимирского воеводу от этой победы Бельских отодвинули к черту на куличики, заставили к ненужному походу на Казань готовиться, а то отражать набег не оказавшихся в наличности казанцев вероломных… Как тебе такой расклад и разворот событий, владыка?

– Молитва святая у светлых чудотворных образов даруют Руси чудные победы, не поддающиеся разумению обычного сознания и рядового рассудка… – тихо ответил Макарий. – В любом случае, странно слышать от тебя, князь, о причастности митрополита Иоасафа в сговоре с беглым боярином Семеном Бельским…

– А кто прощение путеводителю хана и султана вымолил у государя малолетнего – как не митрополит Иоасаф вкупе с правителем? Или ты здесь тоже злого умысла не видишь, владыка?..

Макарий пожал плечами, глубоко задумался, пожевал губами, да ничего не ответил…

– Но и это не все… – напористо пошел в наступление Шуйский. – Знает ли владыка, что после такой чудесной победы с Небесной Помощью ее плодами также захотели, как можно быстрее воспользоваться Иоасаф и Иван Бельский?

– О каких плодах победы ты, князь, говоришь?

– А о таких странных плодах победы, когда престолонаследника государя Василия в неполных двенадцать лет Иоасаф и Бельский решил короновать… Торжественно венчать на Русское царство шапкой Мономаха… Не терпится лукавцам, «победителям татар» – по сговору с изменником-путеводителем партию Бельских, к которой митрополит присосался, придвинуть к престолу, отдать ей на веки вечные первенство среди всех прочих старинных боярских партий… Каково, владыка?.. Ведь по завещанию государя Василия опекуны, а среди них мы с братом Василием были первыми, обязывались возвести престолонаследника Ивана к его совершеннолетия… Похерили завещание государя митрополит и правитель… Разве такое можно оставить?..

Макарий хотел что-то ответить, но Шуйский не дал ему такой возможности. Всплеснул руками и пророкотал гневно:

– А как насчет еретиков жидовствующих, владыка?.. Эта ересь-то пришла при Иване Великом из Новгорода в столицу Руси?.. Не мне тебе рассказывать, сколько сил было потрачено твоим дядей Иосифом Волоцким, вождем русской православной партии, чтобы искоренить ее… Думаешь, эту ересь искоренили?.. – Шуйский посмотрел Макарию прямо в глаза и сказал со скрытой угрозой. – Мне рассказывали, что на последнем церковном соборе ты, владыка Макарий, чуть ли не в единственном лице, попытался дать отпор любимцу государя Василия, Михаилу Юрьевичу Захарьину, когда тот обвинил Максима Грека в жидовской ереси. Рассказал собору, что будто бы в Италии Максим и двести учеников выучились у своего учителя, тайного иудея, «жидовской ереси», вступили в конфликт с латинянам настолько острый, что сам римский папа велел их сжечь. Правда, Максим Грек, избежав костра инквизиции, сбежал сначала на Афон, а потом и в Москву. Чего же ты, племянник Иосифа Волоцкого, защитил Максима от обвинения в ереси, практически от костра спас?..

– Да, я настоял, что ввиду недоказанности вины философа-богослова Максима, предвзятости обвинений «в жидовстве», митрополит Даниил не включил «еретический пункт» в свое обвинение Максима… – владыка не отвел своих глаз от выпученных глаз князя.

– Митрополита Даниила я свел за не меньшее лукавство – ты, владыка, знаешь о каких грехах и лукавстве я говорю… – Победно ухмыльнулся Шуйский. – А вот и настало тебе время еще раз удивиться и порадоваться за сотворившего чудотворную победу митрополита Иоасафа… Знаешь, что отделавшийся от сурового приговора легкой ссылкой Максим Грек первым поздравил лукавого митрополита с чудесной победой русского воинства на окских бродах?..

– Не знал… – немного отстраненно произнес Макарий. – Теперь знаю. Ну и, что, князь?.. Теперь я бы хотел задать тебе несколько вопросов и получить искренние, прямые ответы – если не возражаешь, князь…

– Подожди, владыка, еще успеешь… – Шуйский недовольно покачал головой. – А знаешь, что сразу с возведением мной Иоасафа на престол, Максим Грек потребовал у него освобождения из тверского Отроч монастыря?.. У Иоасафа хватило ума не снять пока с нестяжателя тяготеющее над ним обвинение – по решению Собора, милостиво разрешил митрополит своему единомышленнику причащаться и посещать литургию… Но скоро, как только Иоасаф по внушению Ивана Бельского венчает на царство двенадцатилетнего Ивана, на следующий день митрополит освободит именем царя-государя еретика жидовствующего Максима…

– В ереси его никто не обвинял, нечего напраслину возводить, князь… – мягко, но четко поправил Шуйского Макарий. – …А теперь я тебя, Иван Васильевич, хочу спросить… Ты слово клятвенное, данное митрополиту Иоасафу, сдержишь?

– Сдержу, владыка… Как на духу, скажу тебе… Жизнь Ивана, наследника Василиева, мне дорога, как собственная… – Шуйский, почувствовав, что владыка может уловить фальшь в его словах, тут же поправился. – …Нет, пожалуй, даже дороже собственной жизни…

– Своей и чужой жизнью надобно тоже дорожить, не менее государевой… – спокойно наставил князя на путь истины Макарий. – …Пусть уж твои заговоры и мятежи, князь, будут такими же бескровными, как русская победа на окских бродах?..

– Знаешь, владыка?..

– Как владыка Иоасаф молился о победе над неверными у святого образа, так и я буду молиться, чтобы не пролилась понапрасну кровь русская… За государя и за Отечества буду молиться…

«Бессмысленно ему сейчас говорить о сведении Иоасафа с престола, и о его возведения… Какой-то блаженный владыка… А может, такими и должны быть настоящие святые отцы православной церкви? – с уважением к собеседнику подумал Шуйский. – В любом случае, не удивится Макарий, если не из всех епископов ему одному выскажу предпочтение… Как-никак второй раз в жизни свожу и возвожу… Уже надоело… Главное, владыка предупрежден… Артачиться на возведение не будет – о сведении Иоасафа и об уничтожении Бельского Ивана я выразился четко…»

Прощаясь с Макарием Новгородским, Шуйский буркнул:

– Может, благословишь, владыка?..

– Благословлю, князь, если пообещаешь не пролить русской княжеской крови…

– А еще говорил, владыка, что не любишь требовать, жесткие требования превращаешь в мягкие просьбы…

– Разве это не просьба – не проливать понапрасну русской кровушки?..

«Вот и уйду без благословления… – горько подумал Иван Шуйский. – Умный, добрый муж, этот владыка Макарий… По сердцу он мне пришелся… Быть ему митрополитом Русским и наставником царя-государя… Только чего так сердце щемит от тоски?.. Кровь прольется и много бед сотворится с низложение властителя и митрополита?.. Кто его знает – авось!..»

Как-то кособоко встал под благословение владычье князь Иван, успел даже подумать, что – неровен час – пострадает он когда-нибудь за свою просьбу, исполненное требование…

Возвращаясь из Новгорода думал князь Шуйский о смысле благословения, сакральной сути славословия, которые человек возносит к Создателю, воздавая ему хвалы за Его неизреченную благость: «Благословен Бог Наш всегда ныне и присно…» Вот умный и бесстрашный владыка Макарий благословил его, грешного князя, временщика Ивана Шуйского, пожелал ему успеха, счастья, долголетия, в полной уверенности, что тот не прольет в мятеже в разгар заговора русской крови…

Подумал тревожно Шуйский: «Откуда идет этот странный обычай благословлять людей священниками?… Наверное, он ведет начало из глубокой древности и, вероятно, основывается на том благословении, которое Бог дал нашим прародителям, как о том написано в Книге Бытия… А еще патриархи и цари перед смертью торжественно благословляли своих детей и потомков… А святой Макарий – молодец… Когда надо еретиков жидовствующих бьет, крепко стоит за веру православную, а когда надо, их милует… Вон даже философа Максима Грека в обиду не дал на Соборе, огородил от обвинения тяжкого вождя боярской партии Захарьиных… Почитай, что Максима спас от костра, из огня вызволил… Быть такому владыке митрополитом… Мягкий и твердый он, этот преподобный Макарий, гибкий и жесткий одновременно, а главное, владыка Русь, русских любит со всеми ее иосифлянами и нестяжателями, любит без различия на партии и кланы всех, славный племянник Иосифа Волоцкого… Быть ему одним из лучших, если не лучшим митрополитом Русским… А мне уже это не увидать: сведет он меня в могилу, как я, временщик, сведу с престола его предшественника Иоасафа…»

35. Мятеж

Случилось то, что должно было случиться, к чему давно готовились заговорщики. Иван Шуйский дал сигнал действовать своим московским клевретам третьего января 1542 года, и послал им в помощь из Владимира сильный конный отряд в триста всадников под началом своего сына Петра. Хитро все устроил коварный владимирский воевода: если бы мятеж не удался, все свалил бы на пылкость своего младшего сына, действовавшего с тайными единомышленниками в Москве на свой страх и риск без согласия с отцом… Он и выехал-то в Москву попозже сына, чтобы не засветиться раньше времени…А когда все удается, тогда уже мятеж не мятежом называется – про это Иван Шуйский хорошо знал с братом Василием Немым…

На худой случай, был готов Иван Шуйский в случае неудачного мятежа нести личную ответственность за посягательство на жизнь властителя-временщика Ивана Бельского. Только и оправдания его, в конце концов, могли показаться более чем весомыми: не собирался же он посягать на безопасность и неприкосновенность престолонаследника Ивана или на изменение в Русском государстве образа правления или порядка наследия престола…

Что-то неладное подозревал правитель Иван Бельский: уж больно много появилось вооруженных людей из Новгорода, Твери… Знал бы точно про отряд в триста сабель из Владимира по его душу, кордоны бы выставил – ни один всадник не проскочил…

«Все под Богом ходим… Хватит, что у нас есть уже один брат-беглец, два брата-беглеца – это уже перебор в боярском семействе…» – такие слова приписывают князю Ивану Бельскому в момент тревоги в Москве, не ожидавшего появления мятежников и не желавшего куда бы то ни было бежать и скрываться… Только, как всегда, все решила скрытость вражеского маневра и полная неожиданность для правителя и его самых близких друзей…

Все оказалось учтено и расписано у заговорщиков до мелочей: к домам правителя и его близких, верных друзей скрытно подходили отряды заговорщиков и врывались, а эти дома, причем даже в набатный колокол на Спасской башне Кремля никто из друзей и союзников Бельских не ударил…

Только когда уже заговорщики, выполняя приказ Ивана Шуйского перво-наперво порешить с правителем, схватили полураздетого, ничего не понимающего князя Ивана Бельского и бросили его в темницу, в Кремле сделалась ужасная тревога. Сразу же схватили и главных соратников главы боярской Думы: сановников Юрия Голицына-Булгака и Ивана Хабарова. Оба – так или иначе – были связаны близкими родственными отношениями со старомосковским родом опального боярина-Гедиминовича, многолетнего главы Думы Ивана Юрьевича Патрикеева, поддерживавшего нестяжательскую еретическую партию и Дмитрия-внука…

Заметался, пытаясь найти спасения в пустой государевой комнате дворца, под боком у отходящего ко сну Ивана, князь Петр Щенятев, еще один представитель рода Патрикеевых и близкий родственник правителя Ивана Бельского. Князя Щенятева заговорщики извлекли через задние двери из комнаты государя, унизили рукоприкладством и отвели ободранного в темницу.

Главного воеводу русского войска на Оке Дмитрия Бельского и его помощника Ивана Курицына никто не тронул, хотя и говорили горячие головы промеж заговорщиков, что близки они к правителю и его арестованным соратникам… Не пришел старший брат Дмитрий на помощь Ивану Бельскому, сказал, горько вздохнув своим домашним:

– Не осуждайте меня… Все мы под Богом ходим… Все наши победы и поражения от Божьего расположения и Божьего наказания… Обидно, когда Господь наказывает даже самых достойный, таких, как брат мой… Значит что-то приметил Господь, когда наказывает, с вершины властной лестницы сбрасывая… Брат Иван все поймет и простит своего брата старшего за все…

Эти слова передадут потом жене Ивана Бельского, из рода Щенятевых-Патрикеевых. Та перекрестится и в слезах выдохнет:

– Господь ему судья…

Только так легко удавшийся арест правителя с его верными друзьями раззадорил мятежников. Повинуясь тайному приказу Ивана Шуйского схватить Иоасафа, боярские дети и дворяне новгородские из рядов мятежников, окружили митрополичьи палаты в Чудовом монастыре Кремля и стали бросать камни в окна спальных келий. Чуть не убили на месте митрополита, который убежал от озлобленных боярских детей и новгородцев – те за беглецом-митрополитом…

Догнали митрополита новгородцы, растерзать могли бы дикой обезумевшей толпой, а владыка попытался в плачевном положении все же наставить на путь истины христиан неразумных наставлениями святых русских – Петра, Алексия, Сергия… Да только еще сильней раззадорил его преследователей…

Пока новгородцы препирались с игуменом, говоря, что в Новгороде до последних годов независимости не было чествования преподобного Сергия, мол, покровитель Московского государства им, мятежникам, ненавистникам лукавцев Ивана Бельского и митрополита Иоасафа – не указ, сбежал от немного остывших преследователей во дворец владыка…

Искал спасения ободранный, побитый камнями митрополит Иоасаф во дворцовых покоях, забежал даже впопыхах в спальню уснувшего было, да разбуженного шумом юного государя Ивана…

Когда зашумели слишком громко где-то совсем рядом, Иван, под одеялом, неясно как бы во сне проговорил сквозь стиснутые зубы:

– Не хочу видеть смерти, чьей бы то ни было…

Иван почуял приближение смерти и, проснувшись, весь в мурашках озноба, со вставшими дыбом волосами, в потустороннем состоянии свесил с постели голые худые мальчишеские ноги – в царапинах и ушибах. Теперь ему уже совсем не чудилось, он прекрасно слышал где-то за дверью спальни громкие возбужденные голоса, внимал тяжелым торопливым шагам жертвы и ее преследователей… Может, ему поначалу показалось – про жертву и преследователей?.. А может, это убийцы спешат за его юной жизнью?

У Ивана от страха не попадал зуб на зуб… Он прикусил язык до крови, а зубы лязгали все громче и громче от ужаса… В глазах стояли бессильные злые слезы.

– Я не хочу умирать… Я ведь еще такой маленький… – он пытался кричать и звать на помощь, но это ему не удавалось.

«Вот так просто и нелепо обрывается человеческая жизнь… – забилась шальным скворчонком в голове мыслишка скверная. – Вот и конец приближается… А я только ощутил себя настоящем государем у Чудотворной Владимирской иконы Пречистой Богородицы, молясь всем своим сердцем за русскую победу над врагами Руси святой… Победу на окских бродах… И победа эта смертью обернется… Почему я подумал о жертве и преследователях?.. Я сам жертва… И никогда уже не буду царем Русским, потому что я уготован в жертву боярским партиям…»

Какие страшные видения дарило юное воображение… Какой жуткой была тьма с доносящимися голосами, криками, топотом сапог… Потом уже страх потерять свою жизнь уступил место страху чего-то другого, не менее нелепого и противоестественного: каким жутким и искаженным было это пространство отроческого страха и неизвестности пугающей, хранящих столько таинственных изломов настоящего, вряд ли касающихся будущего, но обрывающихся тут же перед трепещущей, как осиновый листок дверью в спальню…

По мере того, как с неведомого и жуткого потрясения юной души срывают покровы таинственного и потустороннего, так и по мере приближения голосов и шагов к двери государя воображение Ивана исчезало и приобретало черты реалий – кто-то кричит, кто-то стонет и ругается, кто-то топает ногами… И страх призраков, рожденных воображением, с исчезновением тайны неведомого приближения фантома, перерастает в обычное переживание по поводу криков, стонов и топота осязаемых существ человеческого рода… Фантазия отрока, рождающего в воображении фантомы, оскудевала, уже ничего не было в восприятии жуткого настоящего фантастического, суеверно-магнетического: страхи ожидания чего-то сверхъестественного иссыхали, как лужица от грибного дождя на палящем солнце реальности…

Иван узнал истошный голос владыки во тьме перед самой дверью в его спальню и осознал, понял, что за ним гонятся, что святому отцу, жутко, страшно не менее, чем ему, Ивану, по эту сторону двери… Он понял причину страха митрополита, что за ним гонятся, хотят убить, понял и свою причину страха – он напуган был голосами и топотом ног жертвы и погони… Ведь, по сути, безотчетно боишься только того, чего не понимаешь, а раз понимаешь – уже не так страшно… Вместе со сверхъестественным исчезает леденящий душу страх – душа оттаивает, ибо хоть что-то понимает и может внутри себя объяснить…

Осознав, что несчастная жертва погони не он, Иван, а митрополит, он затрепетал еще сильней, потому что ожидание скорой собственной смерти сменилось не менее жуткой картиной в его воображении смерти на его глазах владыки…

Жалко, невероятно жалко было его, владыку Иоасафа, и так же непоправимо стыдно, что за старым безгрешным митрополитом могут гнаться и убить даже могут христиане греховные…

Действительно, через какое-то мгновение все подтвердилось: жертвой преследовавшей его толпы являлся ни кто иной, как сам митрополит Иоасаф, показавшийся с перекошенным от ужаса лицом на пороге спальни Ивана…

Вид владыки был ужасен – оборванный, окровавленный… Но он все равно, спасаясь от своих жестоких преследователей, искал своего последнего прибежища именно в комнате государя, наивно надеясь, что там-то его не тронут, оставят, наконец, в покое… В легком мгновенном помешательстве рассудка свою панацею от бояр-ворогов видел чуть ли не в государевой постели, чуть ли не под Ивановым скромным одеяльцем…

Боярские дети и новгородцы с криками и топотом ворвались за бежавшим Иоасафом в спальню Ивана… Дотянулись до него множеством рук и стали тащить того – сопротивляющегося и брыкающегося – назад к двери… Кто-то из них бил низвергаемого владыку по голове, и старался поудобней примериться кулаком к искаженному гримасой отчаяния лицу, чтобы пустить из носа кровянку… В дверях за новгородцами и боярскими детьми юный Иван с ужасом увидел бояр Шуйских, Петра, Андрея и Ивана Михайловичей, с довольным видом наблюдавших вопиющее избиение и великое унижение владыки.

Иван содрогнулся от вида избиваемого, отчаявшегося спастись даже в комнате юного государя, митрополита… Содрогнулся от страданий старца, как будто не владыку, а самого его, юнца безвинного, терзала многорукая толпа преследователей Иоасафа… Иван кожей своей ощущал гнусность творимого здесь преступления – на его глазах бьют, измываются над святым отцом, тянут, оттаскивают к двери, чтобы там за дверью бить и измываться еще страшней и гнусней… «А ведь убьют митрополита нехристи окаянные…» – мелькнула мысль, пронзив все его существо…

От ужаса и противоестественности происходящего у Ивана в горле все пересохло и сжалось, губы предательски дрожали, рот его не исторгал ни стона, ни крика – сама гнусность преступления, попрания святости владыки сковывала юного государя, пронзала смертельным холодом, связывала ему руки и ноги. Иван в одной ночной рубашке стоял, как соляной столб с дрожащими губами в нелепом оцепенении, уничтоженный, потрясенный надругательством над старостью, святостью, неприкосновенностью пастыря… Иван от ужаса увиденного противоестественного преступления христиан, от омерзительного унижения владыки мог каждую секунду потерять сознание или забиться в падучий, выпуская изо рта шипящий кровавый фонтан бешеной пены… Все могло быть – и подохнуть, околеть от мерзости противоестественно природе человеческой мог юный государь…

Но глаз Ивана, как он не стремился к этому, стараясь чаще моргать, никак не закрывались и продолжали в слезной пелене лицезреть омерзительную профанацию осквернения святости митрополичьего чина – которого не дано защитить даже государю…

В конце концов, боярские дети и новгородцы, натешившись, схватили за руки и за шиворот побитого сломленного владыку, и стали вытаскивать его из спальни государя в дверь, чтобы в темном коридоре добить его или отвести Иоасафа в темницу… В действиях бунтовщиков не было никаких позывов соблюсти пристойность ни в отношении низложенного, сверженного, опущенного старого митрополита, ни к превратившемуся в соляной столб, истукану безмолвному государю.

«Убьют, убьют митрополита звери и гады в человеческом образе… не доведут до темницы – кончат владыку…» – от этой мучительной острой мысли что-то внутри Ивана стряслось, в душе перевернулось и он завопил изо всех сил звонким мальчишеским голосом:

– Прочь отсель нелюди!.. Изыдите, демоны!.. Прочь от отца святого!..

Этот вопль государя, как ни странно подействовал… Шуйские приказали новгородцам и детям боярским отвязаться от владыки, оставить его в покое… Мятежники талой грязной водой схлынул в дверь… Растерзанный владыка вслед за ними, даже не оглядываясь на Ивана, – ноги в руки и бежать, куда глаза глядят… «Наверняка побежит от Шуйских в свою лавру Троицкую, где когда-то был настоятелем, игумен… – равнодушно подумал Иван. – …Может, спасется… Какой из него теперь владыка?»

У Ивана раскалывалась голова и щемило сердце – ведь его разбудили и напугали на всю оставшуюся жизнь «не по времени» – за несколько часов до свете, за три или больше… Иван знал, что в эту ночь ему не уснуть… Откуда было ему знать, что сильное душевное потрясение в ночь на третье января не позволит ему уснуть еще несколько ночей подряд и будет являться приступами бессонницы в течение всей жизни… Но и унижения, избиения митрополита Иоасафа буйным мятежникам показалось мало: велели придворным священникам за три часа до рассвета петь заутреню, победно кричали, что они освободили православную церковь от лукавца и предателя веры христианской, очистили престол от скверны… Кричали мятежники возбужденные, что завоеванный духовный престол будет отдан более чистому, более достойном пастырю…В жуткую ночь 3 января 1542 года никто в Москве вместе со своим юным потрясенным государем Иваном не сомкнул глаз… Иван потерянно сидел полуголый на кровати, покачиваясь, как сомнамбула… К нему никто не подходил, он, государь, был никому не нужен…

Уже на рассвете прискакал в мятежную столицу из Владимира сам Иван Шуйский и объявил себя снова правителем государства.

– …Не нужен нам на митрополичьем престоле прислужник Бельских… – под радостные крики победивших мятежников заключил свою речь Шуйский.

Узнав, что митрополита Иоасафа уже на Троицком подворье сумели у толпы отбить игумен лавры и смиловавшийся над владыкой один из главарей-заговорщиков Дмитрий Палецкий – да и то именем святителя Сергия, московского покровителя – Шуйский распорядился: «Низложить, но жизнь сохранить!»

Униженного митрополита Иоасафа низложили и сослали сначала на Белоозеро в Кириллов монастырь; а позже перевели в ту же Троицко-Сергиеву лавру, где он когда-то был архимандритом. Там он вскоре и скончался…

Щенятева заточили в ярославскую темницу, Хабарова – в тверскую. Многих, более мелких приспешников Ивана Бельского рассовали по московским тюрьмам, чтобы не тратиться на дорогу. Самого бывшего правителя Ивана Бельского недолго держали в темнице на Белоозере. Иван Шуйский по согласию с боярами, в тайне от государя и владыки Макария решился умертвить князя Ивана Бельского. По приказу нового правителя три злодея, посланных на Белоозеро удавили мужественного «победителя татар на окских бродах».

36. Новый митрополит

Около двух с половиной месяцем после низвержения Иоасафа духовный престол русской православной церкви пустовал. Не то, что Иван Шуйский со своей партией настойчиво искал достойную кандидатуру – сам-то он дано определился, сразу после решающей беседы с Макарием в Новгороде. Дал возможность своим единомышленникам проявить инициативу, выявить их пристрастия и оценки духовной русской жизни. Немного помедлив и потянув время, Иван Шуйский – якобы с общего согласия – все же решил возвести Макария Новгородского.

Макарий был посвящен в митрополиты московские 19 марта 1542 года. На его посвящении присутствовали епископы: Ферафонт Суздальский, Гурий Смоленский, Иона Рязанский, Акакий Тверской, Вассиан Коломенский, Досифей Сарский, Алексий Вологодский…

Вряд ли Иван Шуйский выламывал руки епископам, настаивая на кандидатуре Макария. Цвет русской церкви не нуждался в наставлениях временщика. Нужен был временщику Шуйскому митрополит-иосифлянин, только смекнул князь Иван, что владыка Макарий, пусть и племянник Иосифа Волоцкого, пусть трижды нестяжатель, при царе-государе Иване использует в своей духовной практике все лучшее от стяжателей и нестяжателей…

А пока торжествовали иосифляне-нестяжатели, взявшие сокрушительный реванш у партии Бельских… Боярская Дума при новом правителе осталась не тронутой, брат старого правителя Дмитрий Федорович Бельский, хоть и оплакивал несчастного брата, но по-прежнему сидел на одном из главных думских мест, не оспаривая и не противясь реваншу партии Шуйских. Если правление Ивана Бельского – с его приверженностью идеям нестяжательства – характеризовалось заметной сдержанностью в предоставлении податных привилегий монастырям, то новое правление Ивана Шуйского все тут же перевернуло вверх дном. На радость стяжательской иосифлянской партии Шуйские превратили монастырские дворы в необрочные, резко контрастирующие с посадским оброчным тяглом…

Сразу же обрисовалась новая политика клана Шуйских, направленная на тесное сближение с влиятельными монастырями и их игуменами путем предоставления им широких податных привилегий… Великие времена наступили для иосифлян-стяжателей: при новом правителе Иване Шуйском начинается полное освобождение монастырей от податей…

Как и полагалось ранее, за победу – уже не мятежников, а защитников новой государственности – надо было платить… Правитель пошел на это с чистой совестью: при нем дворянам было роздано невиданное доселе количество лакомых поместий… Поддержавшие Ивана Шуйские тверские дворяне-помещики за год-другой при новом правителе получили больше земли в свое владение, чем за предыдущие полвека… Не остались в накладе и поддержавшие Шуйского новгородские дворяне…

Только бояре и воеводы еще сильней обложили налогами и мздой народ бесправный… Слезы и рыдания стояли по всей Русской земле… А тут еще повсеместные разбои участились, татьба великая пошла – и со всем этим во многих местах недоимки крестьянские, голод…

Приходить стали к новому митрополиту Макарию крестьяне – на жизнь свою пропащую печалиться. Чтобы самому во всем убедиться лично, поехал митрополит в один из ближних приходов, откуда несколько дней приходили крестьяне, прося о помощи. Заехал в деревню из двадцати дворов. И что же видит митрополит? На двадцать дворов здесь всего-то семь лошадей и четыре коровы; овец – всего-то ничего, с гулькин нос. Все дома крестьянские настолько стары и плохи, что еле-еле стоят на куриных ножках – вот-вот рухнут в одночасье… И все это при жирующих монастырях вокруг и помещиках-дворянах…

Все как один бедны крестьяне: жалуются на правителя, помещиков, умоляют помочь митрополита. Бабы запричитали, заголосили о своих голодных детках:

– Нам помирать от голода не впервой… От татар, от своих натерпелись… А каково голод знать детишкам малым?.. Хоть бы мало-мальски сытые ребятишки засыпали… А то просят ситного – на ночь глядя – в слезах души ангельские… А дать-то нечего… Так и засыпают, не обедаючи и не ужинаючи… Встают – да и утором без завтрака… Разве это жизнь, владыка?..

Посуровел взглядом митрополит, а душа слезами обливается, видя разор крестьянский. Властители дерутся, сыр-бор из-за земли монастыри и помещики ведут, а эта земля свою главную опору – русского мужика-крестьянина – не кормит. Подошел вот такой мужик-крестьянин в драном кафтане к митрополиту – и снова печалиться:

– Хоть бы двоих-троих своих детишек с хлеба спихнуть, владыка… Все лучше бы жизнь для других стала бы…

– А всего-то сколько у тебя детишек?.. – спросил Макарий.

– Шестеро, владыка… Свез вот недавно шубенку в город, привез пару пудиков хлебца… Только надолго ли его хватит – на восьмерых?.. Не до жиру – быть бы жиру…

Раздавал, что мог, митрополит беднякам и думал про себя: «А ведь это не нищие, это крестьяне – соль земли Русской… Не милостыня им нужна, а то, чем земля русская на труд их с утра до ночи отвечает… Голод и нищета – верные признаки отвращения к сельской работе, когда знают, что и так все отымут… А это уже признаки упавшего русского духа… Подавляет же дух народа полное стеснение его свободы и унижение его личности… Причины того ужасного положения, в котором находятся крестьяне, когда разбой и татьба вокруг, одна: потеряли бодрость духа крестьяне, уверенность в своих силах, надежду на улучшение своего положения – пали духом… А как сделать, чтобы устранить все, что дух подавляет? Как сделать, чтобы поднять, укрепить дух народный? Полное стеснение свободы народной, безжалостное ограничение, а еще страшнее, абсолютное уничтожение свободы воли, свободы выбора, оказывается убийственно для духа русского… Падают духом русские при том!.. Вот и юный государь все со мной пытается говорить о свободе… Свободе выбора, свободе воли…»

Разговорились, наконец, новый митрополит и государь юный… Иван с трепетом душевным внимал словам владыки-наставника:

– …Признаков упадка духа очень много, государь… Один, возможно самый главный, когда несправедливо все права и отымается свобода выбора, когда голод сжимает соей костлявой рукой крестьянское горло, – это полное равнодушие ко всем духовным интересам, попрание всего духовного и воцарение всего низкого, недостойного… Попирается дух со стеснением свободы и унижения человека, когда родители готовы отделаться от лишних ртов в семье, ради спасения младших детишек, когда изо дня в день укладывают голодными детей, – тогда и смерть духа, и самого крестьянства близки…

– Что же определяется волей Божьей, а что свободой воли каждого отдельного человека? – спросил Иван и, немного покраснев и замешкавшись перед владыкой Макарием, не стал объясняться, что на эту тему вел не так давно разговоры с несчастным опальным Иоасафом.

– Все окончательно определяется волей Божией в силу особой нравственной необходимости, т. е. добровольного избрания каждым человеком на основе собственного выбора наилучшего, доброго и справедливого… – наставлял ровным спокойным голосом владыка, изредка поглядывая на своего воспитанника… Ибо изо всех возможных миров, заключенных в уме всеведущем, воля, руководимая идеей добра, избирает наилучший… Своего рода внутренняя, душевная необходимость, отличная от необходимости умствования… Свобода выбора души богаче и естественней выбора ума перебором всех вариантов – без нравственной опоры… Нутряная душевная свобода выбора неизбежно определяется высшим совершенством божественного действия… Несмотря на нравственную необходимость данного свободного выбора, как наилучшего, остается отвлеченная возможность другого, как не заключающая в себе никакого логического противоречия, и что, следовательно, наш мир, абсолютно говоря, должен быть признан случайным, ничуть не предопределенным заранее…

– Почему случайным, владыка?.. – спросил, ужаснувшись, Иван. – Разве не все предопределено Господом?..

Митрополит посмотрел на отрока добрыми глазами и сказал:

– Я имел в виду, что в случае возможны и недоимки и голод даже, а в предопределенности могут оказаться не только одно добро и благодать… Это все издержки человеческого восприятия жизни с неизбежными требованиями высшего совершенства божественного действия…

– Владыка, ты упомянул, что голод нарушает веру в Божью благодать – потому и упадок духа человеческого…

– Кто-то воспринимает голод как Божье наказание, а кто-то как злодейство, когда все, и бедные и богатые под Богом ходят… Да только богатые устраиваются и не голодают, а бедных скручивает голод и на смерть обрекает… – поморщился митрополит, вспомнив вид голодных деревень, доведенных до ручки самодурством помещиков, властителя нового, расплодившимися разбойниками и татями. – …Мужики разорены, и хлеба у них нет… Голодной смертью помирают… А богатеи отказывают нуждающимся мужикам…

– Надо распорядиться, владыка, в раздаче мужикам хлеба… Голод – не тетка… – пылко сказал Иван, по-мальчишески радуясь, что ему выпал предлог и повод заботы о своем народе.

– Всем хлеб не раздашь, ни ты, государь, ни монастыри не осилят такое… Надо так все в Отечестве устроить, чтобы мужик себя сам кормил, а не отымать у него последнее за душой… – вздохнул владыка.

– Я распоряжусь весь хлеб мужикам раздать… – твердо повторил Иван. – Бояре мне не воспротивятся… Раздам им все, что им нужно… Что наше, мое, то будет ихнее… Я ничего не пожалею… Лишь бы дух народа поднять и помочь бедственному положению крестьян…

– Государь, не должно быть у крестьянина отвращения к своей крестьянской работе… Нельзя, чтобы сильные мира сего отнимали у мужика человеческое достоинство, вгоняли его в нужду, признавали мужика не человеком – свободным существом, Божьим рабом, да не рабом помещиков и властителей… Нельзя, чтобы сильные мира сего признавали его, мужика, грубым неразумным существом, у которого властителями и помещиками под видом заботы о нем стеснялась его внутренняя свобода воли и свобода выбора жить и быть счастливым… – Макарий пристально смотрел на Ивана, ничуть не сомневаясь в искренности его слов сделать все возможное для голодающих мужиков, чтобы спасти их от напастей новой власти.

– Как сделать так, чтобы голод и нужда не повторялись?.. – задумчиво произнес Иван.

– А надо перестать презирать и оскорблять свой народ… Нужно подчинять его не законам произвола помещиков на местах, а всеобщим законам добра для живых существ, самостоятельно и осознанно… По праву внутреннего свободного выбора, участвующих в жизни целого государства Русского, а не подчиненных только этому целому, как внешней необходимости… – Владыка Макарий возвысил свой голос, видя с каким внимание и упоением слушает его государь. – …Вследствие деятельного стремления каждого живого свободного существа к счастью и добру каждое такое существо, государь, уже перестает быть страдательным орудием, или проводником несчастья….

– Об этом может мечтать любой государь в своем государстве… – с восхищением выдохнул Иван. – …Когда свобода воли и выбора каждого человека определяет счастливую жизнедеятельность всего православного Отечества…

– Все в Отечестве православном должно быть определено идеей наибольшего блага и наилучшего согласования всех прошедших, настоящих и будущих деяний государей и их подданных… – Макарий ободряюще глянул на Ивана и сказал. – …Только и подданным государя, да и самому государю надо непреложно соблюсти правила Господни…

– Какие правила Господни надо соблюдать государям, тем более, непреложно владыка?..

– Тот государь свободен, что принимает и понимает свободу своих подданных… Тот воистину свободен – что простолюдин, что господин, что государь! – кто не подчиняется страстям, прихотям своим с пороками тайными… Освободись человек, от страстей, прихоти, пороков – и станешь свободником!.. Призванный о Господе раб свободник Господень есть!..

– Хочу быть государем-свободником Господним, владыка… – выдохнул Иван, обожающе глядя на Макария. – …Мне матушка говорила, как ты молился за мое появление на свет Божий перед Господом Всемогущим…

Ничего не ответил преподобный Макарий, посчитал, наверное, не время говорить о тайне души святого отца… Долго молчал… Потом сказал Ивану ободряюще и с великим чувством, словно призывая к осознанию чуда жизни, свободы любить и надеяться на лучшее:

– Верь в свободу выбора и свободу воли, государь… Причинность в жизни есть одна из тех необходимых и всеобщих форм представления, по которым наша душа, наш разум строит мир явленный… В народе говорят: что на Яву деется, то во сне грезится, что на Яву делают, того не боятся, а что во сне видят, того боятся… Не спи, государь, действуй!..

– Мне так часто матушка говорила… – ответил Иван. – И на Яву, и во сне… Он словно предупреждала – не проспи свое предназначение, предопределение свое, что свободу выбора, свободу воли не устраняет, не затмевает…

– Верно тебя матушка наставляла и наставляла, государь… Верь в явь, и явь твори светлую… Явь состояние трезвое, сознательное, не сонное – и без бреду и забытья, в полном здравии – по законам Господним причинности… По закону причинности, всякое явление может возникнуть только в виде следствия другого явления, как его причины, и весь мир явлений представляется совокупностью рядов причин и следствий…

– Закон причинности верен для всех – и для царей-государей, и для простолюдинов?.. – спросил Иван и испугался, что за свой наивный вопрос умный владыка может его высмеять.

Но владыка не хотел обидеть пылкого отрока и показать ему слабость юного, незрелого ума, сказал спокойно:

– Господу все чудеса доступны… А грешный и наивный человек думает о Господних законах: все это чудеса в решете – дыр много, а выскочить некуда… Так вот, государь, для чудес в решете, ускользающем чуде жизни человеческой закон судьбинной причинности дает новое понимание свободы воли и свободы выбора человека…

– А может, Господь хотел сказать наивному человече: «Тут на земле чудесить нечего, надо делать так, как люди верующие добрые и разумные делают…»

– И верующие на зло способны, государь… Они законы причинности Господней не соблюдают, потому и Зло творят, лукавые и жестокие правители… – Макарий сказал с таким чувством, что Иван вздрогнул и подумал, что владыка имеет в виду и низложенного главы Думы Ивана Бельского, и нынешнего властителя Ивана Шуйского.

– …Законы причинности могут иметь силу лишь в области законного нравственного применения… То есть в мире явлений, за пределами которого, в сфере бытия умопостигаемого, остается возможность свободы выбора и свободы воли… Об этом запредельном мире нам ничего не известно, но практически божественная душа и разум открывают нам его требования, главным из коих есть свобода воли и свобода выбора раба Божьего – человече, что простолюдина, что государя…

– И государя, владыка?..

Иван вспомнил про Дмитрия-царевича, уже венчанного шапкой Мономаха, как он по слабости душевной и отроческой наивности уже было согласился дьяку Курицыну, да и Ивану Бельскому, великим лукавцам, короноваться в свои неполные двенадцать лет. «Вовремя явиться и явить милость свою… Как молитвами владыки родился, так и явлюсь вовремя чудотворно царем, слава Богу, что раньше времени не появился… Законы лукавство противны законам причинности, о которых поведал владыка…»

Макарий ласково улыбнулся мыслям юного государя, словно прикоснулся к ним сухой владычьей ладонью, и сказал с доброй улыбкой:

– Поверь в себя, государь, когда ты начнешь действовать не по необходимости тяжкого опыта жизни, перевешивающего побуждения, а в силу чисто нравственного повеления… Возделывай почву, государь для принятия душой своей свободы воли, как производящей причины своих человеческих поступков – чтобы не стыдно, не совестно было после их совершения… Вот те мысли и чувства, которые вызвало во мне новое сближение с народной нуждой, и которые я хотел донести до их государя, чтобы он все силы свои употребил ради Руси святой и вольнолюбивой…

37. Град Священный

Косой теплый дождь, гонимый сильным июльским ветром, лил как из ведра. Ослепительные извилистые змейки молний время от времени заполняли все небесное пространство слепящим светом, предвосхищая оглушительный треск грома, когда, казалось, весь Божественный небосвод вот-вот обрушится на грешную землю…

Узнав, что владыка Макарий по своим церковным делам собирается в Можайск, Иван договорился с митрополитом о своей встрече в Чудовом монастыре перед его завтрашней поездкой. Да сильная гроза над Москвой задержала Ивана-государя, чтобы явиться во владычьи покои в назначенный час.

Громовые раскаты становились все глуше и глуше, пронзительные змейки молний, готовые испепелить и обратить в прах все сущее на свете, становились все бледней и не опасней. Дождь постепенно превращался в грибной дождик – все мельче и мельче – ибо сквозь быстро истончившиеся отрепья черной тучи в серовато-белые дырки уже пробивались лучи солнца. Текли мутные ручьи, на солнце блестели лужи, и обмытая дождем зелень листвы и травы поражала взор чистотой и свежестью… Душистый, пронизанный солнцем воздух послегрозья наполнял душу Ивана свежестью и восторгом, какие бывают только в ранней юности. В душе отроческой текли – невесть зачем и невесть куда – токи любви, надежды и веселого чуда, и оттого было радостно и прекрасно… «Какой всегда освеженный, душистый воздух после грозы, в светлые миги послегрозья, когда душа поет и ликует… Как чудны и благолепны запахи березы, липы и цветов… Как упоительны и мгновенны запахи земли, разбуженные грозой…» – восторженно думал Иван, спеша на встречу ко владыке, зная, что вмешавшаяся в их свидание гроза, придаст этому свиданию какое-то новое и трепетное значение.

– Государь!.. Государь!.. – разнеслось на подворье митрополичьем.

И вот уже Иван видит на крыльце владыку Макария и спешит к нему, и сердце государя колотится бешено от счастья.

Благословив отрока крестным знамением, владыка с восторгом выдыхает:

– Свежо-то как… Лепота… Благодать Господня после грозы вселенской…

Проходят в палаты… Живые, умные очи владыки Макария горят ярким огнем. Откинул владыка черные густые власы свои, подернутые благородной проседью, подошел к святым образам, у которых теплились свечи толстые, неугасимые. Сотворил он перед ликами святыми Пречистой Богородицы и Николы Угодника земной поклон низкий и пригласил к образам государя-отрока – тоже поклониться…

– Как матушке своей с батюшкой своим поклонись, государь… От них жизнь и свет, и чудо бытия Отечества твоего, государь… Наслышан я, как ты истово чудотворному Владимирскому образу Пречистой Богородицы молился, чтобы ворога отвратить от столицы, нашествие неверных рассеять… Настало времечко и к Николе-Чудотворцу нам с тобой, государь, за Небесной поддержкой обратиться…

«Недаром меня владыка к образам Пречистой и Николы-Чудотворца подвел… – пронеслись мысли в голове отрока. – Ой, недаром… Как к матушке родной… Как к батюшке родному…»

Так и есть… В середине степенной беседы на духовные темы разговорились об образе святителя Николая Чудотворца.

– Образ святителя Николая Мирликийского торжественен и чудотворен по-особому… – сказал владыка. – Трехперстием правой руки Святой Николай благословляет верующих, обратившихся к нему за помощью, а в левой руке держит Евангелие, кладезнь мудрости Христианской веры… Можешь спросить юный государь – каким образом достигается обожение слабого и греховного человека, которому святитель предлагает душой принять евангельские заповеди?.. Для этого существует триединый путь: избавление от грехов, взращивание в душе добродетелей и стяжание Духа Святого… – Макарий улыбнулся и ободрил взглядом Ивана. – …Скажи, государь, вот сегодня, после грозы душа свежести и чистоте мира преображенного возрадовалась?

– Возрадовалась, владыка… – встрепенулся отрок. – Еще как возрадовалась душа, давно такого с ней не было… Душистое послегрозье и ожидание встречи с тобой, владыка, переполнили душу счастьем земного существования…

– Вот, видишь, государь как очищает гроза и какое блаженство душе дает послегрозье… Как свежий дух в природе расцветает после молний, громов, потоков ливня, так и Дух Святой в душе человеческой стяжается… Когда душа причастна к избавлению грехов, как страстей грозовых – с молниями и громами и прочими потрясениями – к взращиванию добродетелей… И, наконец, после выполнения двух необходимых условий в триедином пути христианина, как апофеоз его земного пути, душе чудо дается – стяжание Духа Святого…

– А всем, владыка, дано стяжание Духа Святого? – спросил, немного смутившись и покраснев Иван.

Макарий положил на плечо отроку свою сухую владычью руку и наставительно произнес:

– Истинная цель жизни христианской состоит в постоянном стяжании Духа Святого Божьего в душе человеческой… Строгий пост же, и бдение упорное, и молитва чистая, и милостыня бескорыстная, и всякое Христа ради делаемое доброе дело суть средства для стяжания Святого Духа Божьего…То душевный капитал, благодатный и вечный, и суть его обретения сродни торговому делу в земной жизни… Земным товаром являются добродетели, делаемые ради Христа, а платой за них является благодать Святого Духа Божьего…

– Если б не гроза, да после нее чудо послегрозья и свежести в природе и душе моей, до конца бы не постиг суть твоей проповеди, владыка… А сейчас после твоих слов разъяснительных могу сказать, что цель жизни христианина заключается в том, чтобы в течение земной краткой жизни накопить столько капитала Духа Святого, чтобы хватило человеку на целую вечность, когда телесная оболочка его износится и истлеет, как тучи грозовые… Дождь и гроза кончились – солнца и свежести миг, как вечность…

Макарий снова улыбнулся и погладил смышленого Ивана по голове… Немного помолчал и добрым голосом промолвил:

– Евангелие, которое держит святитель Николай Чудотворец, благословляя людей веры, предупреждает людей сомневающихся или неверующих, или оступающихся в своей нетвердой вере: «Да не думает такой человек получить что-нибудь от Господа. Человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях». Знай, православный государь, благодаря чудесной силе веры происходит раскрытие чудное души человека, когда через веру мы получаем доступ к Божьей благодати… Помни, государь, всегда одну из основных молитв христианина: «Верую, Господи! Помоги моему неверию!», и в твоей душе расцветет призыв Иисуса Христа: «Будь совершенен, как совершенен Отец твой Небесный».

– Владыка, матушка мне столько рассказывала о чудотворном образе святителя Николая в ипостаси Николы Можайском… Она считала, что корни этого деревянного образа из древнего града Гелона, сожженного персами царя Дария… – начал осторожно Иван. – …Вот завтра ты, владыка, едешь в Николин град Можайск, в котором когда-то был настоятелем в Лужецком монастыре, основанным святым благоверным Ферапонтом…

– Ты даже про мое настоятельство там знаешь, государь… – ободряюще кивнул головой владыка. – Было, было такое… О корнях образа Николы Можайского когда-нибудь с тобой, государь, отдельно поговорим, как и о Гелоне сожженном, когда о Священном Николином граде православных русских задумаемся…

– О Священном Николине граде русских… – повторил восторженно Иван. – Обязательно, владыка… А как возникает Священный град?

– А тогда возникает Священный град на земле русской, когда главная его святыня – деревянный Никола Можайский чудеса христианской веры и благодати Божьей царям-государям православным и его подданным являет…

– Царям?.. – недоверчиво спросил Иван. – Царям-государям?..

– В свой срок, государь, ты обязательно будешь венчан на царство шапкой Мономаха как первый православный русский царь… – твердо сказал Макарий. – С этим я и еду в Николин град Можайск, чтобы умолить Николу Можайского о такой Божьей Благодати для тебя, юный государь Иван… Чтоб на земле Русской появился Милостью Божьей царь православной Отчизны Обязательно сбудутся мои молитвы Николе Чудотворцу в его граде – значит, и быть тогда Священному граду русских на Руси святой и великой…

Иван, выслушав митрополита Макария, с благоговейным трепетом и душевным восторгом – как во время свежего душистого послегрозья после страшной грозы – произнес:

– Пусть сбудутся твои молитвы, владыка, насчет царя-государя православного и Священного града русских!..

– Помнишь, государь, как сотворен деревянный образ святого Николы Можайского Чудотворца?

– Помню, владыка – как не помнить… Никола Можайский сотворен держащим в правой руке обнаженный меч, а в левой руке град Священный с зубцами…

– Когда-то Никола Можайский и Москву защищал свои чудотворным небесным мечом… – сказал Макарий и сделал многозначительную паузу. – Резная икона Николы Можайского длительное время при Иване Великом даже находилась на Никольских воротах Московского Кремля… Видать, твой великий дед, государь понимал особое огромное значение образа для государевой резиденции и всего Русского государства…

– Я тоже понимаю, владыка… – выдохнул Иван и выжидающе посмотрел на митрополита.

– А что, по-твоему, государь, означает град Священный в руках деревянного Николы Чудотворца?

– Можно сказать, град – это Отечество православное… – тихо ответил Иван. – Или, наоборот, Отечество православное – это Священный град русских…

– Я тоже так считаю… – сказал торжественно митрополит Макарий. – Небесным чудотворным мечом защищается Град как символ Отечества, веры христианской, его царя-государя православного… Досталось от времени и ворогов лютых Русскому Отечеству – у града в руках Николы Можайского несколько зубьев сломано, в пожарах войн и смут град побывал, дерево как почернело обуглилось… Только все равно чудесным образом – небесным мечом своим – защищает и защитит град-Отечесто и своего православного государя Никола, какие бы грозные бури на земле ни бушевали, какие бы ветра перемен не дули…

– И царя-государя православного святой Никола Можайский Меченосец защитит, владыка?

– И царя тоже… – твердо ответил Макарий. – И быть нам, с тобой, государь Иван Васильевич создателями Священного Николина города русских – Можайска… Если, конечно, Господь даст…

– И быть мне царем-государем? – пылко спросил Иван. – И быть вместе с тобой, владыка, творцом Священного града?..

– Да, быть тебе царем-государем… – Сказал Макарий. – …Я выполню завет твоего отца в срок твоего совершеннолетия… Именно ты, великий князь Иван Васильевич, будешь первым Русским Царем, Царем-государем Москвы – Третьего Рима… И я буду венчать тебя, государь Иван, на царство шапкой Мономаха – дай только срок, уже немного осталось… – твердо пообещал Ивану владыка Макарий. – …И завтра о том буду молить Николу Можайского Чудотворца – чтобы быть первому русскому царю Ивану Васильевичу! Чтобы быть Священному Николину граду – когда заступничество Николы за Царя исполнится, сразу после венчания на царство государя Ивана…

– А временщики?

– Сдует всех временщиков ветрами времени… – успокоил своим уверенным обещанием Ивана владыка Макарий.

– А если кого не сдует?.. Или кого долго не сдует ветер грозовой? – спросил Иван на всяк случай, почему-то подумав о новых временщиках Шуйских.

– Сдует, сдует, государь… – окончательно развеял сомнения Ивана спокойный и рассудительный владыка Макарий. – А кого и Никола Можайский своими молитвами под чудотворный меч небесный придвинет – по своей свободной воле на ветрах вольных русских…

Content

Александр Бубенников
Мать и сын, и временщики

1. Прощание с государем Василием

2. Первые интриги и заключения

3. Любовь Елены Глинской

4. Испытания

5. Дела внешней политики

6. Круги измены и коварства

7. Жизнь – копейка

8. Терпение, любовь и грех

9. Любовь лечит

10. О зле, благе и оправдании Господа

11. Юродивый Николушка

12. О юродивых и святом Николае

13. Матушкины вечера

14. Дыхание тайны: Священный город

15. В Можайск к святыне

16. Литургия у Николы Можайского

17. Отравители

18. Выбор Елены Глинской

19. Любовь жертвенная

20. Время потерь: Сороковины

21. Воцарение и женитьба Шуйского-Немого

22. Интриги временщиков и смута боярская

23. Низложение Даниила и конец Немого

24. «Кормление» временщиков

25. Слабость временщиков и сила татарская

26. Ходатайства об опальных

27. О свободе воли и причудах милосердия

28. Перед нашествием

29. Нашествие

30. Моление царя юного

31. Противостояние и отпор

32. Победа на окских бродах

33. Заговор Ивана Шуйского

34. Перед мятежом

35. Мятеж

36. Новый митрополит

37. Град Священный