Мари Бреннан

Естественная история драконов (сборник)

Marie Brennan (author), Todd Lockwood (illustrator)

A NATURAL HISTORY OF DRAGONS

THE TROPIC OF SERPENTS

VOYAGE OF THE BASILISK

IN THE LABYRINTH OF DRAKES

WITHIN THE SANCTUARY OF WINGS

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов, JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Художественное оформление Тодда Локвуда

Печатается с разрешения автора при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Перевод с английского Дмитрия Старкова

Дизайн переплета Галины Смирновой

Copyright © 2013, 2014, 2015, 2016, 2017 by Bryn Neuenschwander

All rights reserved.

Сover and interior art © Todd Lockwood

Д.А. Старков, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Естественная история драконов

Предисловие

Не проходит и дня без того, чтобы почта не доставила мне по крайней мере одно письмо от юного (а порой и не столь уж юного) энтузиаста, желающего последовать по моим стопам и стать натуралистом-драконоведом. Конечно, в наши дни это вполне респектабельное научное поприще с университетскими курсами и научными обществами, выпускающими толстые тома, озаглавленные «Труды Общества содействия развитию того-то или сего-то». Однако те, кого интересует респектабельная сторона дела, посещают мои лекции. Те же, кто пишет мне, неизменно хотят подробнее узнать о моих приключениях – о побеге из плена в Мулинских болотах, о моей роли в великой Кеонгийской битве, или же (чаще всего) о полете к негостеприимным высотам Мритьяхаймских гор, единственному месту на земле, где могли быть раскрыты тайны драконьего рода.

Но даже самые упорные из моих корреспондентов не могут надеяться получить персональные ответы на все эти вопросы. Посему я приняла предложение господ Кэрригдона и Руджа опубликовать ряд мемуаров, отражающих самые интересные периоды моей жизни. В общем и целом они будут посвящены экспедициям, которые привели к открытиям, сделавшим меня столь знаменитой, однако не обойдется и без уклонений в иные материи – более занимательные, личные, или даже (да-да) скабрезные. Одна из выгод положения дамы пожилой и, сверх того, именуемой «национальным достоянием»: мне мало кто может указывать, о чем писать можно, а о чем – нет.

Предупреждаю: на страницах моих мемуаров вас ждут обледенелые горы, зловонные трясины, враждебные чужеземцы, враждебные соотечественники, а порой – и враждебные члены семьи, губительные решения, роковые ошибки в выборе пути, болезни самого неромантического свойства и великое множество грязи. Вы продолжаете читать на свой страх и риск. Все это – не для слабых духом, как и само изучение драконов. Однако подобные научные изыскания вознаграждаются сторицей: оказаться рядом с драконом – пусть на кратчайший миг, пусть даже рискуя жизнью – этого наслаждения, раз испытав, невозможно забыть никогда. Если мои скромные слова смогут передать хоть малую частицу этого чудесного ощущения, я буду вполне удовлетворена.

Начать, конечно же, следует с начала всех начал – со времен, предшествовавших череде открытий и изобретений, что сделала мир таким, каким знаешь его ты, мой дорогой читатель. Этой-то древней, почти забытой ныне эпохе и принадлежат мое детство и скромное начало моей весьма нескромной карьеры – первая зарубежная экспедиция в горы Выштраны. Да, основные сведения об этой экспедиции давно общеизвестны, но я могу поведать о ней много больше, чем ты знал до сих пор, читатель.

Изабелла, леди Трент

Касселтуэйт, Линшир,

11 флориса, 5658 г.

Часть первая,

в которой у мемуаристки формируется детское увлечение драконами, и она изыскивает возможность последовать этому увлечению

Искровичок (в натуральную величину)

Глава первая.

Изумрудик – Неприятный инцидент с голубем – Увлечение крыльями – Моя семья – Влияние сэра Ричарда Эджуорта

Когда мне было семь, я нашла на скамейке у опушки леса, начинавшегося на задах нашего сада, дохлого искровичка, которого не успел убрать садовник. В великом восторге я помчалась показывать находку матери, но к тому моменту, как я добралась до нее, искровичок рассыпался в прах у меня в ладонях. Мама́ вскрикнула от отвращения и отправила меня мыть руки.

Секрет сохранения искровичков после их смерти раскрыла мне наша кухарка, высокая и тощая женщина, готовившая, однако ж, изумительные супы и суфле (доказывая тем самым ложность расхожего мнения, будто тощему повару не следует доверять). Один такой стоял у нее на туалетном столике, и она принесла его показать мне, когда я явилась на кухню в нешуточном унынии после утраты искровичка и материнской кары.

– Как же тебе удалось сохранить его? – спросила я, утирая слезы. – Мой весь рассыпался на кусочки.

– Уксус, – ответила она.

Так одно-единственное слово указало мне путь, который и привел к моему нынешнему положению.

Найденный вскоре после гибели, искровичок (как, без сомнения, известно многим читателям этой книги) может быть сохранен путем бальзамирования в уксусе. Запихав в карман банку с уксусом, отчего юбка ужасно перекосилась, я устремилась в сад, на поиски. Первый же найденный искровичок в процессе бальзамирования лишился правого крыла, однако еще до конца недели я стала обладательницей совершенно целого экземпляра – искровичка полутора дюймов в длину, покрытого чешуей глубокого изумрудного оттенка. С безграничной детской находчивостью я назвала его Изумрудиком, и он, расправив крохотные крылья, сидит на одной из полок в моем кабинете по сей день.

В те дни я собирала не только искровичков. Я постоянно приносила в дом других насекомых (ведь в те времена искровичков классифицировали как вид насекомых, лишь внешне напоминающих драконов – что, как известно нам ныне, неверно) и множество разных разностей: необычные камни, оброненные птицами перья, фрагменты яичной скорлупы, всевозможные кости… Мама́ неизменно закатывала истерики по этому поводу, пока я не заключила со своей горничной договор: она никому ни слова не говорит о моих сокровищах, а я каждую неделю позволяю ей лишний час посидеть и дать отдых натруженным ногам. С тех пор мои коллекции, разложенные по сигарным ящичкам и тому подобным вместилищам, надежно хранились в моих шкафах, куда мать сроду не заглядывала.

Несомненно, некоторые склонности я приобрела, будучи единственной девочкой из шестерых детей. В окружении мальчишек, в уединенной усадьбе среди лесов и полей Тамшира, я искренне полагала, что разные любопытные вещи собирают все дети, вне зависимости от пола. Боюсь, все попытки матери переубедить меня не возымели почти никакого эффекта. Некоторые интересы я переняла от отца: как всякий джентльмен тех дней, он полагал своим долгом более-менее держаться в курсе последних достижений во всех областях знания: юриспруденции, богословия, экономики, естественной истории и так далее.

В остальном, как я полагаю, всему виной врожденное любопытство. Я могла подолгу просиживать на кухне (это не поощрялось, однако было дозволено – большей частью потому, что в это время я не шастала снаружи, пачкаясь и приводя в полную негодность платья) и задавать вопросы кухарке, разделывавшей цыплячьи тушки для супа.

– Зачем цыплятам эта кость-вилочка? – однажды спросила я.

Одна из судомоек отвечала тем самым дурацким тоном взрослого, обращающегося к ребенку:

– Чтобы загадывать желания! – живо сказала она, подавая мне уже высушенную вилочку. – Берешься за один конец и…

– Я знаю, что делаем с вилочками мы, – с нетерпением сказала я, весьма бестактно перебивая ее, – но цыплятам они нужны не для того, иначе цыпленок, конечно же, пожелал бы не попадать к нам в суп.

– Господи, дитя мое, я и не знаю, для чего она у них растет, – сказала кухарка. – Но кость эта есть у всякой птицы – у цыпленка, у индейки, у гуся, у фазана и у всех прочих.

Мысль о том, что эта черта присуща всем птицам, меня заинтриговала: раньше я никогда не задумывалась о подобных вещах. Вскоре любопытство привело меня к поступку, который по сей день вгоняет меня в краску. Нет, не сам поступок (с тех пор я делала то же самое множество раз – разве что в более скрупулезной, научной манере), но тот факт, что совершен он был тайком, да еще оказался крайне наивным.

Однажды, блуждая по саду, я нашла под живой изгородью дохлого голубя. Мне тут же вспомнились слова кухарки о том, что вилочка есть у любой птицы. Правда, голубей в ее перечне не значилось, но голубь ведь птица, не так ли? Возможно, сейчас мне удастся понять, для чего птицам эта кость, раз уж не удалось понять этого, наблюдая, как лакей разделывает жареного гуся за обедом?

Подобрав мертвого голубя, я спрятала его в стогу сена у амбара, прокралась в дом и без ведома Эндрю – брата, следующего за мной по старшинству, – стянула его перочинный нож. Вновь выбравшись наружу, я принялась за изучение голубя.

К делу я подошла если и не слишком разумно, то вполне организованно. Я видела, как судомойки по распоряжению кухарки ощипывают птицу, и поняла, что на первой стадии необходимо удалить перья. Задача оказалась намного труднее, грязнее и неприятнее, чем ожидалось, однако предоставила мне возможность рассмотреть, как очин пера входит в кожную сумку (этих слов я в то время не знала), а заодно увидеть разницу между перьями разных типов.

Когда птица была более или менее ощипана, я провела некоторое время, двигая ее крылья и лапы взад-вперед, наблюдая, как они действуют, и, честно говоря, собираясь с духом перед тем, что задумала сделать дальше. Наконец любопытство одержало верх над брезгливостью, я раскрыла перочинный нож брата, приставила его к птичьему брюху и сделала разрез.

Вонь оказалась невероятной (вспоминая об этом ныне, я не сомневаюсь, что проткнула кишечник), но увлеченность не прошла. Я осмотрела вывалившиеся наружу комки плоти, по большей части не понимая, что все это такое – ведь почки и печень я видела лишь на тарелке за едой. Однако мне удалось узнать кишечник и верно угадать сердце и легкие. Одолев брезгливость, я продолжила работу, снимая кожу, раздвигая мускулы и глядя, как все они соединены. Одну за другой я обнажила кости, дивясь изяществу скелета крыла и ширине грудной кости.

Едва обнаружив вилочку, я услышала крик за спиной и, обернувшись, увидела помощника конюха, в ужасе уставившегося на меня.

Он бросился бежать, а я принялась лихорадочно заметать следы, забрасывая расчлененную тушку голубя сеном, но была так расстроена, что в результате лишь перепачкалась пуще прежнего. К появлению мама́ я вся была в крови, в ошметках голубиного мяса, в перьях и сене, не говоря уж об изрядном количестве слез.

Не стану утомлять читателей подробным описанием последовавшего за этим наказания: самые предприимчивые из вас, несомненно, подвергались подобным экзекуциям после собственных эскапад. В конце концов я оказалась в отцовском кабинете, посреди ахиатского ковра, начисто вымытая и сгоравшая от стыда.

– Изабелла, – грозно сказал он, – что побудило тебя совершить такое?

С языка тут же хлынул поток слов. Я рассказала о найденном голубе, вновь и вновь заверяя отца, что нашла птицу уже мертвой, а вовсе не убивала ее, и о собственном любопытстве относительно вилочки – и говорила, и говорила, пока папа́ не встал из-за стола и не подошел ко мне. Опустившись передо мной на корточки, он положил мне руку на плечо и остановил мой рассказ.

– Ты хотела узнать, как устроена птица? – спросил он.

Я кивнула, не решаясь вновь заговорить, чтобы поток слов не продолжился с того же места, на котором был прерван.

Отец вздохнул.

– Юной леди не пристало вести себя подобным образом. Ты понимаешь это?

Я кивнула.

– Тогда убедимся, что ты будешь помнить это.

Развернув меня спиной к себе, он отвесил мне три крепких шлепка по заднему месту, что вызвало новый поток слез. Вновь взяв себя в руки, я обнаружила, что отец оставил меня успокаиваться и отошел к стене кабинета. Там, вдоль полок, тянулись плотные ряды книг – некоторые тома, пожалуй, весили не меньше, чем я. (Это, конечно же, было чистой игрой воображения: самая увесистая книга в моей библиотеке, моя собственная «De draconum varietatibus»[1], весит всего-навсего десять фунтов.)

Том, снятый отцом с полки, оказался много легче – разве что несколько толще книг, которые обыкновенно дают читать семилетним. Вложив книгу в мои руки, отец сказал:

– Полагаю, твоя госпожа мать не обрадуется, увидев тебя с этой книгой, но я считаю, что тебе лучше получать ответы на вопросы из книг, чем экспериментальным путем. Беги, да не показывай эту книгу матери.

Я сделала реверанс и помчалась к себе.

Подобно Изумрудику, подаренная отцом книга и сейчас стоит у меня на полке. Она оказалась «Анатомией пернатых» Готерхэма, и, хотя наши познания в этой области со времен Готерхэма значительно умножились, в то время послужила мне хорошим введением в тему. Из текста я поняла не более половины, но с жадностью проглотила то, что сумела понять, а над остальным крепко задумалась. Больше всего мне понравились схемы – тонкие детальные изображения скелетов и мускулатуры пернатых. Из этой книги я узнала, что функция вилочки (или, вернее, вилочковой кости) заключается в укреплении грудной части птичьего скелета, а кроме того на ней расположены точки крепления мускулов крыльев.

Все выглядело так просто, так очевидно: вилочка есть у всех птиц, потому что все птицы летают (в то время ни я, ни Готерхэм еще не знали о существовании страусов). Вряд ли это было выдающимся открытием в области натуральной истории, но для меня действительно оказалось гениальным озарением, открывшим передо мной мир, о котором я никогда прежде не задумывалась – мир, где, наблюдая общие принципы и то, чем они обусловлены, можно прийти к новому знанию, неочевидному для невооруженного глаза.

Итак, первым моим увлечением стали крылья. В те дни я еще не делала различий между их обладателями. Крылья могли принадлежать хоть голубю, хоть искровичку, хоть бабочке – главное, все эти существа умели летать и тем приводили меня в восхищение. Однако должна заметить: хотя предметом исследования мистера Готерхэма являлись птицы, время от времени он делал весьма интересные замечания, находя в птичьей анатомии или повадках сходства с драконьим родом. Поскольку (как я уже говорила) искровичков в то время классифицировали как вид насекомых, эту книгу можно считать моим первым знакомством с чудесным миром драконов.

* * *

Здесь следует хотя бы мимоходом описать мою семью: без них я никогда не стала бы той, кем являюсь сейчас.

Думаю, некоторое впечатление о моей матери у вас уже сложилось. Она была честной и праведной представительницей своего сословия и приложила все старания к тому, чтоб научить меня быть настоящей леди, но невозможного не достичь никому. Изъяны в моем характере – вовсе не ее вина. Что до отца, деловые интересы часто заставляли его надолго отлучаться из дома; для меня он был человеком не столь близким и потому, пожалуй, более терпимым: он мог позволить себе роскошь смотреть на мои проступки как на очаровательные девичьи причуды, тогда как иметь дело с беспорядком и одеждой, уничтоженной в результате этих «причуд», приходилось матери. Я взирала на него, как дикарь на мелкого языческого божка – искренне стремясь заслужить его благоволение, но не вполне понимая, чем его умилостивить.

Что касается прочих родных – я была четвертой из шести детей в семье и притом, как уже говорила, единственной дочерью. Большинство братьев, как много бы они для меня ни значили, не представлены на страницах моего повествования: их жизни почти никак не связаны с моей карьерой.

Единственное исключение – уже упомянутый мною Эндрю; тот самый, у кого я стянула перочинный нож. Именно он чаще всех остальных с великой охотой участвовал во всех моих предприятиях, приводивших в отчаяние мать. Услышав о моих кровавых экспериментах за стогом сена, он был впечатлен, как может быть впечатлен лишь восьмилетний мальчишка, и настоял, чтобы я оставила нож себе – как трофей в память о своих свершениях. Нож тот у меня не сохранился. Да, он заслужил почетное место рядом с Изумрудиком и Готерхэмом, но был потерян в Мулинских болотах. Однако перед этим он спас мою жизнь, освободив меня от гибких стеблей, которыми связали меня похитители-лабанцы, и я навеки благодарна Эндрю за этот подарок.

Благодарна я ему и за то, что брат помогал мне в детские годы, используя мальчишеские привилегии в моих интересах. Когда отца не было в городе, Эндрю таскал для меня книги из его кабинета. Таким образом, труды, которые мне самой ни за что не позволили бы читать, находили путь в мою комнату. Я прятала их под матрасом или за гардеробом. Новую горничную приводила в ужас даже мысль о том, что ее могут застать отдыхающей, и на прежнюю сделку она не соглашалась, зато была падка на сладости. Заключив с ней новое соглашение, я нередко читала до поздней ночи.

Конечно, почти все книги, что приносил мне Эндрю, относились к естественной истории. Мои познания, начавшиеся с крылатых, охватили все виды животных – млекопитающих, рыб, насекомых и пресмыкающихся, а также всевозможные растения. В те дни наши знания еще имели столь общий характер, что один человек вполне мог ознакомиться с целой научной областью.

В некоторых из этих книг упоминались и драконы – правда, только в отступлениях, в кратких абзацах, не утолявших, но лишь усиливавших тягу к познанию. Но в нескольких местах мне встретились ссылки на обстоятельный научный труд – «Естественную историю драконов» сэра Ричарда Эджуорта. А Кэрригдон и Рудж, как выяснилось из их осеннего каталога, вскоре должны были выпустить его переиздание. Пойдя на отчаянный риск, я прокралась в отцовский кабинет с тем, чтобы оставить на его столе брошюрку каталога, открытую на странице, где объявлялось о переиздании. «Естественная история драконов» описывалась там как «незаменимейшее из собраний сведений о драконах, доступных на нашем языке»; конечно же, это не могло не привлечь внимания отца.

Моя уловка принесла плоды: со следующей же партией книг была получена и эта. Но заполучить ее немедленно было нельзя – Эндрю не осмелился бы стащить книгу, которую отец еще не прочел – и я едва не повредилась умом от нетерпения. И вот в начале зимы Эндрю перехватил меня в коридоре, сунул мне книгу и сказал:

– Он закончил ее вчера. Смотри, чтоб тебя никто не поймал с ней!

Я направлялась в малую гостиную на еженедельный урок игры на фортепьяно и, вернувшись к себе, опоздала бы к началу. Вместо этого я поспешила в гостиную и успела спрятать книгу под диванными подушками за миг до появления учителя. Я приветствовала его лучшим из своих реверансов и весь урок изо всех сил старалась не оглядываться на диван: казалось, непрочитанная книга под подушками так и дразнит, так и влечет к себе… (Я бы сказала, что игра моя сильно пострадала из-за этого, но нечто столь ужасающее трудно чем-либо испортить. Конечно, я люблю музыку, но и по сей день ни за что не смогу повторить самый несложный мотив.)

Домучив урок, я тут же уселась за книгу и читала, отрываясь лишь затем, чтобы прятать ее при необходимости. Понимаю, в наши дни она уже не пользуется такой широкой известностью, уступив место другим, более подробным и детальным трудам, и читателю нелегко представить себе, сколь чудесной казалась она мне в те дни. Эджуортовы критерии идентификации «драконов настоящих» многим из нас послужили прекрасной отправной точкой, а его перечень соответствующих этим критериям видов впечатляет еще и потому, что сведения о них получены не из собственных наблюдений, а из переписки с миссионерами и купцами. Обращался он и к теме «малых драконов», а именно – таких животных, как, например, виверны, не соответствующих тому или иному критерию, но являющихся (согласно теориям того времени) ветвями того же родового древа.

Влияние, оказанное на меня этой книгой, легко описать, всего лишь упомянув, что я перечла ее четыре раза кряду – одного раза, конечно же, было мало. Как другие девочки моего возраста сходили с ума по лошадям и скачкам, так я сходила с ума по драконам. Эта фраза прекрасно описывает положение дел, так как все это привело не только к выбору главного дела моей взрослой жизни (не раз и не два толкавшего меня на поступки, которые вполне можно счесть безумными), но и к поступку, совершенному мной вскоре после четырнадцатого дня рождения.

Глава вторая.

Шантаж – Глупая неосторожность – Еще более неприятный инцидент с волкодраком – Возможная утрата открытых платьев

В те дни мы знали о драконах возмутительно мало: в Ширландии «драконы настоящие» не водились, и наши ученые только начинали устремлять свои взоры за границу. Однако я владела всеми доступными сведениями о тех меньших братьях драконов, что все еще встречались в наших землях, и ни родительская власть, ни все богатства мира не заставили бы меня отказаться от возможности лично узнать о них нечто новое.

Можете себе представить, какой интерес пробудили во мне вести, что в наших владениях – причем не единожды и разными очевидцами – замечен успевший уже задрать несколько овец волкодрак! Название это, конечно, крайне далеко от жизни: волкодраки ничем не похожи на волков, кроме склонности видеть в домашнем скоте свою законную добычу. Ныне их почти не осталось в Ширландии, да и в те времена встречались они редко – в наших краях не видели ни единого уже целое поколение.

Как же я могла упустить такой шанс?

Но для начала следовало изобрести способ самой увидеть этого зверя. Папа́, едва услышав о волкодраке, немедленно взялся за организацию охоты, как поступил бы в случае появления поблизости вредоносного волка. Однако, прямо испросив разрешения отправиться на охоту с ним (как без малейшего успеха сделал Эндрю), я наверняка получила бы отказ. Здравый смысл подсказывал, что искать волкодрака в одиночку – занятие либо бесплодное, либо крайне опасное. Таким образом, чтобы добиться желаемого, следовало приложить более серьезные усилия.

Заслуга – или вина – в том, что произошло дальше, по крайней мере, частично принадлежит Аманде Льюис. Ее семья была нашими ближайшими соседями в годы моей юности. Мой отец с мистером Льюисом были добрыми друзьями, однако не могу сказать того же о матери и миссис Льюис. Это создавало некоторую напряженность, когда светские мероприятия сводили нас всех вместе – особенно если учесть отрицательное отношение мама́ к их дочери.

На год старше меня, Аманда была единственной девочкой моего возраста и положения на всю долину Там-ривер. К бесконечному сожалению моей матери, она к тому же была из тех, кого современная молодежь называет «бабочками» – то есть слепо следовала моде, забывая о всяких приличиях. (Сама я к «бабочкам» никогда не относилась – все мои неприличные поступки решительно никак не были связаны с модой.) Но, поскольку общаться мне больше было не с кем, мама́ не могла запретить мне навещать Льюисов, и Аманда была моей ближайшей подругой, пока обе мы не вышли замуж.

В тот день, когда мы узнали о появлении волкодрака, я прошла пешком две мили до усадьбы Льюисов, чтобы поделиться новостью с Амандой, и моя ситуация тут же воспламенила ее богатое воображение. Прижав к груди книгу, Аманда восхищенно вздохнула, проказливо сверкнула глазами и сказала:

– Дело проще простого! Ты должна переодеться мальчиком и ехать с ними!

Дабы вы не подумали, что я порочу имя подруги детства, объявляя ее виновной в последующем инциденте, смею заверить: именно я, а вовсе не она, нашла способ претворить ее идею в жизнь. Хвататься за идеи, которые другой счел бы безумными и не принял всерьез, и воплощать их на практике – зачастую весьма организованным и разумным образом – это вполне в моем духе. (Нет, я этим не горжусь. Признаюсь честно: эта дурацкая манера не однажды едва не привела меня к гибели. Если вам не понять того, что муж называл «моей ненормальной практичностью», почти вся моя жизнь покажется вам напрочь лишенной здравого смысла.)

Итак, идея Аманды послужила искрой, а трут и растопка, чтобы разжечь из искры пламя, были от начала до конца делом моих рук. Вот как все это случилось.

Возле усадьбы крутилось несколько парней, от случая к случаю выполнявших разные работы – в основном, на дворе. Близких отношений у меня с ними не было, но один из них, по имени Джим, был у меня на крючке. Однажды я случайно наткнулась на него в весьма компрометирующих обстоятельствах – в обществе одной из служанок с нижнего этажа. Сама я шла прятать любопытный маленький череп, который не сумела опознать, но череп был надежно укрыт в складках юбок, и о моих собственных компрометирующих обстоятельствах Джим ничего не узнал. Таким образом, он задолжал мне услугу, и я решила, что пришло время взыскать этот долг.

Притащить меня с собой на охоту, конечно же, было преступлением, за которое его тут же выставили бы вон без рекомендаций. Однако я могла бы добиться того же результата, рассказав о его интрижке со служанкой, и, хоть никогда не сделала бы этого, сумела убедить его, что сделаю. Вы подумаете, что это просто ужасно, и сейчас я краснею, вспоминая об этом шантаже, но не стану притворяться, будто в то время испытывала хоть какие-то угрызения совести. Джим, настаивала я, должен взять меня с собой на охоту.

Вот тут-то мне и сослужила добрую службу прохлада в отношениях между матерью и миссис Льюис. Аманда сообщила мама́, что приглашает меня погостить у нее с тем, чтоб вернуться на следующее утро, и мама́, не горя желанием общаться с соседкой, дала позволение без лишних вопросов. Далее, утром, на которое было назначено начало охоты, Аманда подъехала к нашей усадьбе в сопровождении лакея, чтобы все выглядело так, будто я действительно собираюсь погостить пару дней в ее доме.

Немного отъехав по дороге, мы осадили лошадей и я, под озадаченным взглядом лакея, склонила к подруге голову:

– Спасибо, Аманда.

В глазах ее плясали чертики.

– Ты обязательно должна после рассказать мне обо всем!

– Конечно, – ответила я, зная, что моя история надоест ей еще до того, как я дойду до середины, если только во время охоты я не ухитрюсь пережить волнующего романтического приключения. Любимым чтением Аманды были захватывающие романы, а вовсе не книги по естественной истории.

Я оставила ее разбираться с лакеем любыми методами, которые она сочтет подходящими, и окольными путями добралась до поля, где собирались охотники. Джим, как и было уговорено, ждал меня у родничка, укрытого зарослями от посторонних глаз.

– Я сказал, что вы мой двоюродный брат, гостящий у нас, – сообщил он, подавая мне стопку одежды. – Там у них просто сумасшедший дом – люди съезжаются отовсюду. Если и вы присоединитесь, это никого не удивит.

– Момент, сейчас буду готова, – ответила я, отойдя туда, где он не мог меня видеть.

Постоянно оглядываясь на случай, если ему вздумается пойти за мной, я переоделась из собственного платья для верховой езды в куда более простую и грубую мальчишескую одежду, принесенную Джимом. (Должна сказать, словами не выразить, как это было дико и непривычно – впервые в жизни надеть штаны. Я чувствовала себя наполовину голой. С тех пор мне много раз доводилось носить их – штаны куда практичнее для погонь за драконами, чем юбки, – но, чтобы привыкнуть к ним, потребовалось много лет.)

Нужно отдать Джиму должное: он покраснел, увидев меня одетой столь скандальным образом. Он был хорошим добропорядочным парнем. Но он помог мне убрать волосы под шляпу, и я решила, что в таком виде вполне сойду за мальчишку. В те дни я еще росла – длинные руки, голенастые ноги и ни намека на бедра и грудь.

(И отчего, спрошу я вас, моему редактору жаловаться на такие слова, когда я написала не одну и не две книги, описывающие анатомию и размножение драконов в куда более прямых выражениях? Предвижу: он захочет убрать из текста эти слова, но я не позволю. Все же у моего возраста и положения есть свои преимущества.)

Но самым неожиданным в то утро оказалось ружье, поданное мне Джимом.

– Вы не умеете стрелять, верно? – спросил он, увидев выражение моего лица.

– А разве должна?

Ответ мой прозвучал, пожалуй, резче, чем Джим того заслуживал. В конце концов, я сама настояла на том, чтобы переодеться в мальчишеское платье. После этого строить из себя оскорбленную леди было просто нечестно.

Он принял это как должное.

– Ладно, здесь все просто: прижимаете приклад к плечу, нацеливаете дуло туда, куда…

Голос его смолк. Подозреваю, он, как и я, представил себе возможные последствия моего выстрела посреди хаоса охоты.

– Давай просто не будем его заряжать, хорошо? – предложила я.

– Да, лучше не стоит, – согласился он.

Вот так я и поехала охотиться на волкодрака – переодетая мальчишкой, со спрятанными под шляпу волосами, с незаряженным ружьем в руке, верхом на моей кобыле Босси, которую с ног до головы натерли пылью, чтобы замаскировать ее лоснящуюся шкуру. Несмотря на все усилия папа́, Джим был абсолютно прав, помянув сумасшедший дом: людей собралось так много, что навести порядок не представлялось возможным. Что делать – никому не хотелось упускать шанс поохотиться на волкодрака.

День выдался превосходным, и по пути я едва сдерживала волнение. Места, где видели волкодрака, находились не так уж далеко от нашей усадьбы, поэтому-то папа́ и поспешил устроить охоту, но и это невеликое расстояние еще следовало преодолеть.

Большая часть наших владений представляла собой каменистые неровные земли, лучше всего подходящие для разведения овец. В долине Там-ривер у нас имелось несколько фермеров-арендаторов, а усадьба находилась прямо на северном краю долины. Если скакать на восток или на запад, дорога была бы ровнее, но наш путь вел на север, где склон шел вверх и очень скоро становился настолько крут, что его не стоило и расчищать. Здесь правили бал сосны, в тени которых, как говорили, и прятался волкодрак.

Я неотвязно, точно репей, следовала за Джимом и изображала застенчивость, чтобы избежать лишних вопросов. Я опасалась, что меня выдаст голос – даже в образе безбородого мальчишки. Тут меня выручал Джим, тараторивший так, что никто и слова вставить не успевал. Хотя, возможно, причиной всему было волнение: причин для тревоги у него имелось предостаточно.

Вскоре после полудня мы достигли северного леса, и здесь предводители начали организовывать охоту.

– Скорее, едем к Симпкину, – сказала я, подталкивая Джима прочь от отца и других мужчин, которые могли бы узнать меня.

Из обрывков подслушанных разговоров выяснилось, что приготовления к охоте были начаты вовсе не сегодня. Мы собрались с подветренной стороны от рощи, откуда явственно несло падалью. Видимо, егеря папа́ стаскивали туда трупы животных не один день, чтобы заманить волкодрака в заранее намеченное место. Несколько храбрецов еще с утра выехали вперед, осмотрели рощу и по ряду примет обнаружили, что зверь там.

То, что последовало далее, показалось мне, не имеющей никакого понятия об охоте, сплошной сумятицей. Охотники держали на поводках волкодавов и мастифов; намордники не позволяли псам залаять и выдать наше появление. Казалось, им очень неспокойно: приученные без страха охотиться на волков, собаки артачились, упирались, не желая связываться с драконом. Однако пинки и понукания сделали свое дело, и собак вывели на позиции – на них, как я поняла, было задумано гнать волкодрака. Вдали от рощи выстроились полукругом местные крестьяне с незажженными факелами наготове. Когда придет время, они должны были зажечь огни и двинуться к укрытию зверя, побуждая того бежать.

По крайней мере, таков был план. Волкодрак – зверь хитрый, и уверенности в том, что он окажет нам любезность побежать прямо в западню, быть не могло. Поэтому в других местах вокруг рощи были расставлены отряды верховых, включая и нас с Джимом: нам предстояла погоня за зверем, если он вырвется из окружения.

Да-да, мой дальновидный читатель, ты абсолютно прав: не стоило бы и упоминать, что это было последней стадией охоты, прошедшей согласно плану.

Впервые увидев волкодрака, я даже не смогла разглядеть его: зверь вырвался из-за деревьев яростным вихрем. Не знаю, что в тот момент собирались сделать собаки, но, что бы то ни было, им попросту не представилось такой возможности: дракон налетел на них слишком быстро.

Зверь этот уже в те времена встречался так редко, что охотники недооценили рассказы о его проворстве. Волкодрак прыгнул на одного из мастифов, в воздух взметнулся фонтан крови. Прочие псы замешкались, прежде чем кинуться в бой, и их промедление свело на нет все наши хитроумные планы. Волкодрак вырвался из кольца охотников, и мы устремились в погоню.

Я с детства была хорошей наездницей: в те дни среди провинциальных джентри[2] было принято учить дочерей ездить верхом – и в дамском седле, и по-мужски. Однако прогулки верхом на Босси вокруг фамильных владений не шли ни в какое сравнение с этой погоней!

Джим пустил свою лошадь вскачь, и моя инстинктивно устремилась следом, не желая (подобно всем лошадям) оставаться в одиночестве. Мы понеслись галопом по каменистому склону со скоростью, намного превышавшей ту, которую мама́ полагала безопасной. Волкодрак намного опережал нас и успел уйти довольно далеко, и только благодаря смекалке местных крестьян не сумел сбежать окончательно. Запалив факелы, они преградили ему путь и заставили отклониться к югу, а мы кинулись ему наперерез.

Собаки неслись вперед так, точно жаждали отомстить за смерть собрата; волкодавы вырвались далеко вперед. Псы кидались на волкодрака то слева, то справа, вокруг трубили охотничьи рога, созывая отряды всадников к добыче. Но в самом скором времени мы достигли еще одного участка леса, и я поняла, отчего приманка была заложена в одиноко стоявшей рощице: в большом лесу отыскать и изловить дракона было бы много труднее.

Несмотря на все старания охотников и собак, зверю удалось укрыться в лесу. Один из егерей папа́, парень с таким же каменным, как окружавшие нас холмы, лицом, сплюнул на землю, и мне пришлось напоминать себе о том, что он не знает о присутствии дамы.

– Теперь уж так шустро не побегает, – сказал он, вглядываясь в сумрак, в котором скрылся зверь. – Вот только потратим чертову прорву времени, чтобы выкурить его оттуда.

Впервые после начала погони у нас появилась возможность перевести дух. Некоторые из мужчин начали перебрасываться короткими, малопонятными фразами. Из их разговоров мне удалось извлечь лишь одно: теперь мы собираемся прибегнуть к другим охотничьим приемам, используемым в охоте на кабана. Об этом я знала не больше, чем об охоте на волков, и все это мне ни о чем не говорило, но тут волкодавов отозвали назад и привели мастифов. Теперь ситуация требовала не столько быстроты, сколько силы.

Сосны в этом месте были стары и так высоки, что под их ветвями зачастую можно было проехать верхом, не нагибаясь. Укрытая толстым ковром пожелтевшей хвои, земля под копытами лошадей казалась поразительно голой – другие растения могли расти только там, где упавшие сосны оставляли в лесном пологе бреши. Вскоре я потеряла из виду большую часть охотников, но Джим оставался со мной, а по обе стороны от нас ехали остальные всадники из нашего отряда. Судя по крикам и звукам рогов, доносившимся из-за деревьев, волкодрака еще не нашли.

Вдруг – яростный лай… И тишина.

Мы остановились – хотя бы затем, чтобы понять, куда двигаться, так как путь нам преградили густые кусты впереди. Я взглянула на Джима, и он повернулся ко мне.

– Я должен доставить вас домой, мисс, – прошептал он, будто опасаясь, что кто-нибудь может услышать, хотя поблизости не было никого. – Здесь становится опасно.

В первый раз я почувствовала, что готова с этим согласиться. Ведь главной целью было собственными глазами увидеть дракона, и лучше живого, а не мертвый охотничий трофей, но теперь я поняла, как мало на это шансов. Вполне могло оказаться, что яростный вихрь, растерзавший одного из псов – лучшее, что мне удастся увидеть за весь день.

Задумавшись над этим, я замешкалась, и вдруг Джим закричал и направил свою лошадь прямо на меня.

Босси вскинулась на дыбы, пронзительно заржала от ужаса, покачнулась, сбросила меня с седла и рухнула рядом, чудом не придавив мою ногу. Удар о землю вышиб из меня дух. Я завозилась в опавшей хвое, пытаясь сесть, и тут Джим издал странный жалобный стон, какого я никогда прежде не слышала.

Однако внимание мое привлек другой звук – протяжный, низкий рык.

В тех краях, где волкодраки до сих пор водятся в изобилии, всем известно, что этот зверь предпочитает добычу женского пола. К несчастью, у нас об этой детали успели забыть, а сэр Ричард Эджуорт не упомянул о ней в своем замечательном во всех иных отношениях труде.

Подняв взгляд, я увидела волкодрака. Он сидел на высоком камне, подобравшись перед прыжком. Тускло-коричневый цвет его чешуйчатой шкуры прекрасно совпадал с оттенками окружающей местности, глаза горели жутким кровавым багрянцем. Короткие мощные лапы, острые, точно косы, когти, длинное тело… Гибкий хвост зверя гипнотически покачивался из стороны в сторону, точно хвост кошки, приготовившейся к прыжку. Крохотные рудиментарные крылышки за плечами волкодрака приподнялись и опустились вновь.

Волкодрак

Я не могла отвести от него взгляда. Правая рука слепо зашарила в сосновых иглах в поисках оброненного ружья, но ружья рядом не оказалось. От страха перехватило горло. Сжавшиеся когти волкодрака заскрежетали о камень. Я вытянула левую руку – еще, еще… Вот оно! Пальцы сомкнулись на ружейном прикладе. Я подтащила ружье к себе и подняла его, как делали мужчины-охотники. Волкодрак напружинился, и стоило мне направить ствол на него, прыгнул ко мне. Только нажав на спуск, я вспомнила, что мое ружье не заряжено…

В ушах зазвенело от оглушительного грохота. Волкодрак приземлился сбоку от меня, когти его прошли сквозь ткань рубашки и мое плечо легко, будто нож сквозь масло.

Я завизжала и откатилась в сторону, вновь выронив ружье – должно быть, ружье Джима, так как оно, без сомнения, было заряжено. Что же случилось с Джимом?

Волкодрак, куда более ловкий, чем могло показаться с виду, уже разворачивался ко мне. Шкура зверя окрасилась кровью – мой выстрел задел его вскользь, – но он был еще далеко не побежден.

Здесь следовало бы написать что-нибудь героическое, но, если быть честной, подумалось мне вот что: «За этим ты явилась сюда, и это – последнее, что ты увидишь в жизни».

Тут прогремели новые выстрелы – на сей раз не над самым ухом, но все же достаточно громкие, чтобы я снова взвизгнула и съежилась в комок, в ужасе от того, что пуля может угодить в меня, или волкодрак прыгнет снова, и я, так или иначе, умру.

Но вместо этого я услышала яростный рык, отчаянное лошадиное ржание, крики охотников, звуки рогов, а несколько мгновений спустя – тот самый благословенный сигнал. Я тут же узнала его: так трубили в рог, возвращаясь домой с удачной охоты: «добыча наша».

Меня окружили, и я выпрямилась, только теперь осознав, что в пылу борьбы потеряла шляпу, и волосы выбились из-под ленты, стягивавшей их на макушке. Темно-русые пряди торчали во все стороны, развеваясь, как знамена, словно объявляя во всеуслышание: «Эй! Смотрите! Девчонка!».

Примерно это я и услышала от обступивших меня мужчин (если опустить множество ругани).

Новые крики – и вскоре появился отец. Остановившись передо мной, он в ужасе воззрился на меня – мелкий языческий божок, потрясенный поступком подопечной. Я молча смотрела на него. Думаю, именно в этот момент все вокруг начало расплываться перед глазами – сказывалось перенесенное потрясение. Папа́ поднял меня, и я спросила, что с Джимом, но мне никто не ответил. Вскоре мы оба оказались на коне папа́. Держа меня на руках, отец выехал из леса и направил коня по каменистому склону, в сторону пастушьей хижины.

Охотников сопровождал врач, чьей обязанностью было оказывать помощь раненым людям и собакам; он прибыл в пастушью хижину следом за нами. Однако я оказалась не первой его пациенткой. С противоположной стороны комнаты слышались стоны Джима, но из-за людей, сгрудившихся вокруг, его было не разглядеть.

– Не трогайте его, – сказала я неизвестно кому, хотя умом и понимала, что врач пытается помочь ему. – Он не виноват. Это я его заставила. Он защищал меня; он заслонил меня от волкодрака…

О последнем обстоятельстве я догадалась задним числом.

Раны, полученные Джимом из-за его героического поступка, послужили одной из двух причин, уберегших его от позорного изгнания. Второй – хоть мне тут мало чем можно гордиться – оказалась моя неустанная защита. Я вновь и вновь настаивала на том, что он ни в чем не виноват. Боюсь, охваченная запоздалым чувством вины, я продолжала назойливо твердить об этом даже после того, как отец согласился не прогонять его.

Но все это произошло позже. Покончив с Джимом, врач взялся за меня и выставил из хижины всех, кроме отца и спящего Джима: у меня было повреждено плечо, и оголять его в присутствии посторонних было неприлично. (Я сочла это глупостью: даже в те времена юные леди носили платья, открывавшие плечи как раз настолько, сколько требовалось для оказания помощи.)

Мне дали выпить бренди, которого я никогда прежде не пробовала, и от жгучего напитка у меня глаза едва не вылезли из орбит. Однако меня заставили выпить еще, а решив, что выпитого достаточно, вылили немного на раны – для дезинфекции. От боли я вскрикнула и заплакала, но, благодаря бренди, не устыдилась собственных слез. К тому времени, как врач начал накладывать швы, я вообще не замечала почти ничего вокруг. Слышала только, как врач негромко сказал папа́:

– Когти были остры, поэтому мышцы повреждены не слишком опасно. А она молода и сильна. Если не случится заражения, рана прекрасно заживет.

Отяжелевшими, непослушными губами я промямлила что-то о том, как хочу носить платья с открытыми плечами, но, кажется, слов моих никто не разобрал. Вскоре меня одолел сон.

* * *

Конечно, мама́ была очень расстроена моей выходкой, но расспрашивать меня сразу по возвращении никто не стал, рассудив, что после всех пережитых мытарств мне необходим покой. Это вряд ли можно было счесть милосердным: таким образом, мне предоставили долгие часы для раздумий о том, что я услышу, когда настанет время. Возможно, у меня не столь богатое воображение, как у Аманды, но и его было вполне достаточно.

Когда мне, наконец (через два дня после того, как я сочла себя готовой к этому), разрешили встать с постели, надеть халат и выйти в мою гостиную, я обнаружила, что там меня ожидает папа́.

К этому я была готова: лишние два дня на раздумья имели не только недостатки, но и некоторые преимущества.

– Как себя чувствует Джим? – спросила я, прежде чем папа́ успел раскрыть рот: о Джиме мне до сих пор никто не сказал ни слова.

Морщины в густой бороде, возле уголков отцовского рта, сделались глубже.

– Поправляется. Хотя ранен он был очень серьезно.

– Мне очень жаль, – совершенно искренне сказала я. – Если бы не он, я могла бы погибнуть. Он не виноват в том, что я оказалась там, ты ведь знаешь.

Папа́ вздохнул и знаком велел мне сесть. Решив, что тет-а-тет на указанном им диванчике я буду выглядеть так, будто вот-вот лишусь чувств, я предпочла устроиться в кресле.

– Я знаю, – откликнулся отец с бесконечной усталостью в голосе. – Начать хотя бы с того, что эта безумная идея никак не могла принадлежать ему. Конечно, ему следовало отказаться и доложить обо всем мне…

– Я бы не позволила, – перебила я, горя желанием пострадать за правду. – Он ни в чем…

– Не виноват, я знаю. Ты уже много раз говорила об этом.

Мне хватило ума закрыть рот и прекратить спорить.

Папа́ снова вздохнул, задумчиво глядя на меня. Было позднее утро, лучи солнца, падая в окно, озаряли все розочки на обоях и обивке мебели, и строгий серый костюм отца выглядел среди них ужасно неуместно. Я и припомнить не могла, когда он заходил в мою гостиную в последний раз – если вообще когда-либо заходил.

– Что же мне делать с тобой, Изабелла? – спросил он.

Я склонила голову и постаралась принять как можно более кроткий вид.

– Могу вообразить, что за историю ты рассказала бы мне, будь у тебя возможность. Тебе хотелось увидеть волкодрака, так? И лучше живого, чем мертвого и безобидного. Полагаю, в этом я должен винить сэра Ричарда Эджуорта.

Голова моя вскинулась сама собой. Что же это – все мои прегрешения у меня на лбу написаны?

Отец кивнул.

– О, я слежу за своей библиотекой внимательнее, чем ты думаешь. Вначале каталог, заботливо раскрытый на нужной странице, затем одна из книг собирает куда меньше пыли, чем остальные. Твою мать это навело бы на мысль, что горничную нужно немедленно выгнать взашей, но я не возражаю против пыли. Особенно если эта пыль предупреждает меня о тайных деяниях дочери.

При этих словах глаза мои отчего-то наполнились слезами, как будто шарить тайком в отцовской библиотеке было еще худшим прегрешением, чем эскапада с волкодраком. К огорчениям мама́ мне было не привыкать, но разочарование отца оказалось невыносимым.

– Простите, папа́.

Пауза затянулась. Я просто сгорала от стыда, представляя себе, сколько служанок и горничных подслушивают сейчас под дверью.

Наконец папа́ выпрямился и взглянул мне в глаза.

– Я должен думать о твоем будущем, Изабелла, – сказал он. – И ты сама – тоже. Ты не навсегда останешься девочкой. Через несколько лет мы должны будем подыскать тебе мужа, а это будет очень нелегко, если ты продолжишь навлекать на себя всевозможные беды. Понимаешь?

Ни одному джентльмену не нужна жена, сплошь покрытая шрамами, полученными в столкновениях с опасными зверями. Ни один джентльмен не возьмет в жены женщину, которая станет позором для него. Ни один джентльмен не женится на мне, если я буду продолжать в том же духе…

В порыве отчаянной непокорности мне захотелось сказать отцу, что лучше я проживу всю жизнь в старых девах, и будь оно все проклято. (Да, именно в таких выражениях и подумала – по-вашему, четырнадцатилетние девочки никогда в жизни не слышали, как ругаются мужчины?) Мне велели отказаться от того, что я любила всей душой. Почему я должна отказываться от всего этого ради какого-то мужчины, который взвалит на меня ведение хозяйства и прочие материи, скучные и пресные, как овсянка?

Но я была не настолько лишена здравого смысла, чтобы не понять: моя непокорность не принесет радости ни мне, ни кому-либо еще. Просто потому, что так уж устроен мир.

По крайней мере, так казалось мне в почтенном мудром возрасте четырнадцати лет.

Поэтому я сжала губы, собралась с силами… Раненое плечо под бинтами отозвалось внезапной болью.

– Да, папа́, – ответила я. – Я понимаю.

Глава третья.

Серые годы – Лошади и рисование – Мой Сезон и шесть имен – Королевский зверинец – Неловкая беседа в оном – Перспективы дружбы – Сезон продолжается – Еще одна неловкая беседа с хорошими результатами

Избавлю вас от длинного описания двух следующих лет. Довольно будет сказать, что с тех пор я называла их не иначе, как «серые годы»: старания, вопреки всем моим истинным склонностям, стать приличной молодой женщиной вытянули из моей жизни почти все краски.

Мои коллекции разных разностей из мира природы канули в прошлое, вываленные наземь посреди небольшого леса за нашей усадьбой. Каллиграфически написанные карточки, которыми я снабжала свои находки, были с великой помпой преданы огню. Больше я не приносила в дом ничего грязнее случайно сорванного в саду цветка.

Остался только Изумрудик, спрятанный так, что мама́ ни за что не смогла бы найти его. Заставить себя отречься от этого сокровища было выше моих сил.

Но я солгу, если буду делать вид, будто полностью оставила все свои увлечения. Приемлемым увлечением, в отличие от драконов, считались лошади, и я, за компанию с Амандой Льюис, переключила внимание на них. У них не было крыльев (этого недостатка я не смогла простить им до сих пор), но за эти два года я узнала о них очень многое: различные породы и их признаки; масти и схемы окраса; различные аллюры – естественные и вырабатываемые дрессировкой… При помощи шифра, который не могла прочесть мама́, я вела пространные дневники, отмечая в них тысячи деталей лошадиной природы – от внешнего вида до походки, повадок и так далее.

Косвенным образом лошади привели меня к новому и неожиданному источнику удовольствия. Пока заживало мое плечо – и еще долгое время после – я считалась слишком слабой для верховой езды, но не могла дни напролет проводить в доме. Поэтому в погожие дни я приказывала слугам установить кресло у лошадиного загона и садилась рисовать.

Я часто слышу любезные и совершенно необоснованные похвалы моему «таланту художника». На самом деле у меня нет и никогда не было никакого таланта. Если бы хоть некоторые из моих юношеских рисунков сохранились, я предъявила бы их в доказательство – они были так же неуклюжи, как работы любого начинающего рисовальщика. Но рисование было одним из немногих достойных юной леди занятий, доставлявших мне удовольствие, а я в высшей степени упряма. Благодаря упрямству и множеству практики, я постигла законы перспективы и светотени и научилась передавать то, что вижу, углем или карандашом. Эндрю, соскучившись от такого поворота событий, на время забросил меня, но я смогла уговорить его сообщать мне, когда ветеринар прибудет лечить травмы или принимать роды у лошадей, и таким образом изучала анатомию. Мама́, успокоившись на том, что я нашла себе хоть какое-то занятие, приличествующее юной леди, закрывала глаза на эти экскурсии.

В то время все это казалось жалкой заменой моим великим приключениям, закончившимся, как я полагала, навсегда. Теперь, с высоты прожитых лет, я благодарна тем серым годам за принесенные ими плоды. Они отточили мой глаз и приучили меня описывать то, что вижу, а эти две вещи лежат в основе всего, чего я достигла с тех пор.

Однако, при всем при том, то были два крайне скучных, томительных года.

Конец им настал в день моего шестнадцатилетия, официального превращения из «девочки» в «юную женщину». Вслед за этим мама́ начала хлопотать о моем будущем – точнее сказать, привела в действие планы, составлявшиеся с момента моего рождения. Ее амбиции насчет моего замужества были грандиозны: единственной дочери сэра Дэниэла Эндмора не пристало становиться женой провинциального джентльмена из Тамшира, но следовало отправиться в Фальчестер и выйти в свет, что позволило бы привлечь внимание жениха из высшего общества.

Вытерпеть эти муки мирно было бы уже свыше моих сил, если бы не неожиданный разговор с отцом, состоявшийся незадолго до того, как меня утащили в Фальчестер.

Разговор произошел в его кабинете, и я с трудом отводила взгляд от полок с моими старыми запретными друзьями. Откинувшись на спинку кресла, отец сцепил пальцы перед собой.

– Изабелла, – начал он, – я вовсе не намерен препятствовать твоему счастью.

– Я знаю, папа́, – ответила я, изображая воплощение дочерней покорности.

Возможно, уголки его рта и впрямь дрогнули в улыбке за густой бородой, а, может, мне это просто почудилось.

– Ты справилась превосходно, Изабелла, – продолжал он, постукивая указательными пальцами один о другой. – В самом деле, твое поведение достойно всяческих похвал. Однако я вполне понимаю, как нелегко дались тебе эти годы.

На это я промолчала, не имея ответа, приличествующего леди. Отцовское одобрение было мне слишком дорого, чтобы отметать его единым махом.

После некоторой паузы он сказал:

– В наши дни свахи вышли из моды. Похоже, теперь мы считаем, что справимся лучше без помощи профессионалок. Но я взял на себя смелость заплатить одной из них за составление небольшого списка, который ты найдешь на ближнем к тебе краю стола.

Заинтригованная, я отыскала лист бумаги и, развернув его, обнаружила список из шести фамилий.

– Мужа, готового оплатить библиотеку для жены-книгочейки, не так-то легко найти: большинство сочтет это бессмысленной тратой денег. Однако ты вполне можешь найти жениха, готового разделить с тобой собственную библиотеку. Все джентльмены, перечисленные в этом списке – ученые-любители, владельцы богатых собраний книг, – глаза папа́ блеснули из-под бровей, морщинки вокруг них дрогнули. – Из достоверных источников известно: те, чьи фамилии я подчеркнул, владеют и экземплярами «Естественной истории драконов».

Два года я запрещала себе вспоминать это название, и, думаю, оно поразило меня примерно с той же силой, что и встреча с предметом первой девичьей любви после многих лет разлуки. Пожалуй, в тот миг я поняла Аманду и ее страсть к захватывающим романам.

Прежде чем мне удалось найти нужные слова, папа́ продолжил:

– Помочь завоевать кого-либо из них я не могу – это дело твое и твоей матери, которая отнюдь не скажет мне «спасибо» за вмешательство. Но кандидаты эти во всех отношениях достойные, и, если тебе удастся завлечь в свои силки любого из них, заранее обещаю свое согласие.

Он поднялся с кресла как раз вовремя, чтобы подхватить меня: рассмеявшись от счастья, я обогнула стол и бросилась ему на шею. После беседы в моей гостиной я разжаловала отца из мелких языческих божков в благожелательные огры, но, судя по всему, усилия двух последних лет не пропали даром.

Шесть имен и шесть фамилий… Безусловно, одна из них принесет мне счастье!

* * *

Сезоны… Этот вид человеческой деятельности вполне сравним с соколиной охотой или охотой на лис; отличие лишь в экипировке и действующих лицах. Точно так же, как ворчливым седым старикам знакомы все повадки зайца и перепела, сплетникам высшего общества известны все пикантные подробности о женихах и невестах текущего Сезона. В обоих случаях используются лошади: в одном – как транспортное средство, в другом же – как способ показать себя. Вместо полей и лесов охотничьими угодьями служат гостиные, бальные залы и любые другие места, где собирается общество и где можно привлечь к себе взор потенциального супруга.

Итак, сливки общества кинулись в Фальчестер, и звуки рогов возвестили начало охоты.

Слухи о подобных материях и ныне живут недолго: пересуды о том, кто, что, кому и где сказал, быстро забываются, сменяясь более свежим мясцом. А уж мелкие подробности моей невероятно давней юности вряд ли вызовут у современного читателя больший интерес, чем гостерширские налоговые ведомости или ипохондрические жалобы двоюродной бабки. Опишу лишь то, что имело долгосрочные последствия, а именно – день, когда я отправилась в королевский зверинец.

Мне вовсе не следовало отправляться туда. Согласно скрупулезно составленным планам мама́, в тот день меня должны были видеть прогуливающейся в парке верхом – она намеревалась извлечь пользу из моего сельского воспитания, продемонстрировав, сколь изящно и уверенно я держусь в седле. Однако она – бедная женщина! – слегла с расстройством желудка (подозреваю, виной тому была несвежая рыба, съеденная накануне за ужином у Ренвика) и не могла сопровождать меня.

К счастью, Эндрю, оказавшийся в то время в городе, заглянул к нам выполнить сыновний долг и выразить матери соболезнования. Он не участвовал в охоте на невест: в те дни он еще бил баклуши в университете, каждую неделю меняя суждение о том, стоит ли ему поступить на военную службу и отправиться в дальние страны стрелять по людям. Однако он все еще оставался моим лучшим союзником среди всех братьев, и, когда мама́ посетовала на нарушение своих планов, вызвался сопровождать меня вместо нее на протяжении дня.

Мать не сочла эту замену идеальной – те, кто не знал Эндрю, могли принять его за моего жениха, – но выбирать было не из чего (Аманда, год назад покинувшая отцовский дом и быстро выскочившая замуж, была привязана к дому в ожидании первенца и сопровождать меня не могла). Принять предложение Эндрю было лучше, чем позволять мне впустую тратить время, сидя дома, и мать, пусть с неохотой, но согласилась.

Как только мы отошли от ее двери, Эндрю схватил меня за плечо.

– Не надевай костюм для верховой езды, – сказал он sotto voce[3]. – Мы отправляемся в зверинец.

Я моргнула от неожиданности, удивленная, но не склонная отказываться. Я очень любила ездить верхом, но дома, за городом; а кататься неспешной рысцой в парке по кругу – много ли в том удовольствия?

– Но нас же не пустят.

– Пустят! – Эндрю заговорщически сверкнул глазами. – Графиня Грэнби устраивает экскурсию, и я приглашен на правах гостя.

О королевском зверинце я не знала почти ничего, кроме того, что покойный отец нынешнего короля отвел под него обширные земли вниз по реке от Фальчестера, а его сын, не считаясь с расходами, пополняет коллекцию всеми экзотическими животными, каких только можно склонить к жизни в неволе. В основном, зверинец служил для развлечения членов королевской фамилии. Время от времени в нем объявлялись и дни для широкой публики, но я, росшая в провинциальном Тамшире, не имела шанса воспользоваться этим. Как Эндрю, несомненно, догадывался, подобная экскурсия была для меня редчайшим из удовольствий.

Нашим гидом был сам мистер Суорджин, королевский натуралист. По его указаниям животные в зверинце были размещены согласно видам: в одном месте – птицы, в другом – млекопитающие, в третьем – пресмыкающиеся и так далее. Чучела экземпляров тех животных, что умерли в неволе, стояли на постаментах рядом с клетками тех, что продолжали жить. В коллекции короля имелись попугаи, утконосы и пираньи, кукушки, верблюды и хамелеоны… Я изо всех сил сдерживала энтузиазм: тяга к знаниям достойна восхищения как в мужчинах, так и в женщинах, но только тогда, когда она соответствует приличиям. (Это, конечно же, мнение общества, а не мое. Рада отметить, что с тех времен оно несколько изменилось.) Мне, как юной леди, приличествовало выказывать интерес лишь к певчим птичкам и прочим нежным созданиям, иначе общество тут же заклеймило бы меня «чернильным носом».

Организация экскурсии оставляла желать лучшего: экскурсанты бродили по всевозможным садикам и залам со стеклянными стенами, и только единицы обращали хоть какое-то внимание на речи мистера Суорджина. Мне очень хотелось послушать его, но я не осмеливалась выделяться, оказавшись единственной его слушательницей, и потому улавливала только короткие обрывки. Но вот мы остановились у огромных двустворчатых дверей.

– Внутри, – натуралист возвысил голос, и это привлекло к нему больше взглядов, чем прежде, – находятся ценнейшие из экспонатов коллекции Его Величества, последние его приобретения. Умоляю дам соблюдать осторожность, ибо многие найдут содержащихся здесь животных пугающими.

Можете вообразить, насколько решительно я отвергла старые интересы: я не имела ни малейшего представления, что же такого приобрел в последнее время король и что находится за этими дверями.

Мистер Суорджин отворил двери, и мы прошли в большой павильон, накрытый куполом из стеклянных панелей, пропускавших внутрь дневной свет. Остановившись на мостках, огибавших павильон по периметру, мы оказались над глубокой ямой с посыпанным песком дном, разделенной массивными решетками на три просторных вольера, словно разрезанный на куски пирог.

В каждом из этих вольеров оказалось по дракону!

Забыв обо всем на свете, я бросилась к ограждению. Животное, покрытое блекло-золотистой, точно топаз, чешуей, подняло длинную морду и взглянуло на меня снизу. За левым плечом раздался сдавленный вскрик, и кто-то из дам лишился чувств. Самые храбрые из джентльменов тоже подошли к ограждению и о чем-то зашептались меж собой, но мне было не до них. Все мое внимание было приковано к драконам в яме.

Дракон отвернулся от меня, и что-то глухо лязгнуло. Только сейчас я заметила на его шее тяжелый ошейник, соединенный толстой цепью с кольцом в стене. Решетки, разделявшие вольеры, были двойными – между каждой парой решеток имелось пустое пространство, не позволявшее драконам достать друг друга когтями сквозь прутья.

Медленно, точно завороженная, я обошла яму кругом. В вольере справа лежала грязно-зеленая груда, также прикованная цепью к стене и даже не взглянувшая на меня. Третий дракон был совсем тощ и тщедушен, в белой чешуе, с розовыми глазами… Альбинос?

Мистер Суорджин ждал у ограждения возле выхода. Взглянув на него, я увидела, что он внимательно следит за экскурсантами, огибавшими яму вслед за мной. В начале экскурсии он просил всех ничего не бросать животным и не шуметь возле них; подозреваю, в тот момент это особенно тревожило его.

Ахиатский пустынный дракон

Золотистый дракон отошел в дальний угол вольера и принялся грызть большую, почти полностью обглоданную кость. Я внимательно пригляделась к нему, примечая характерные анатомические признаки и сравнивая его размеры с размерами кости – похоже, бедренной кости коровы.

– Мистер Суорджин, – заговорила я, не отводя взгляда от дракона, – это ведь не молодые особи, не так ли? Это карлики?

– Прошу прощения? – откликнулся натуралист, повернувшись ко мне.

– Я могу ошибаться – честно говоря, все мои познания почерпнуты только из труда Эджуорта, к сожалению, очень скудно иллюстрированного – но, насколько я понимаю, гребень на затылочной части головы у драконов настоящих полностью развивается только в зрелом возрасте. Мне плохо виден зеленый в следующем вольере – видимо, это мулинский болотный змей? – но эти особи не могут быть вполне развившимися взрослыми представителями своих видов. Учитывая сложности содержания драконов в зверинце, мне кажется, что коллекционировать карликовые экземпляры проще, чем сталкиваться с новыми и новыми проблемами по мере развития молодых особей. Конечно, их развитие длится долго, поэтому можно…

Тут я осознала, что делаю, и поспешила захлопнуть рот. Но, боюсь, слишком поздно – меня успели услышать. Сзади раздался незнакомый голос:

– Альбинос, несомненно, карлик, но я не могу опознать вид.

Если будет на то воля моего любезного читателя, он может дополнить эту картину драматическим аккомпанементом оркестра – я предложила бы нечто в зловещем минорном ключе. Именно такой мотив прозвучал в моей голове, как только я поняла, что окончательно и бесповоротно выставила себя «чернильным носом». Отяжелев от ужаса, я оторвалась от золотистого дракона и подняла взгляд на джентльмена, вступившего в разговор.

Первым, что я увидела, была пара изящных ступней в блестящих кожаных туфлях. Далее – стройные длинные ноги, узкие бедра и талия, еще не огрузневшая с возрастом. Длинные пальцы, лежавшие на фигурной бронзе ограждения. Плечи – довольно широкие, но не настолько, чтобы фигура принимала треугольную форму, которую я нахожу неприглядной, хоть некоторых леди она и привлекает. Длинный овал лица, твердые губы, прямой нос, жесткие скулы, ясные карие глаза за стеклами очков и, наконец, шапка аккуратно подстриженных и причесанных темно-русых волос.

Другая леди, возможно, смогла бы поведать вам, во что он одет. Я же, со своей стороны, рассматривала его глазами натуралиста, оценивая размеры, экстерьер и окрас. А также особые приметы – герб, вышитый на носовом платке в нагрудном кармане: в серебряном поле чернью три скрещенные стрелы в руке.

Герб Кэмхерста, принадлежащий богатому баронету. Судя по возрасту и очкам, передо мной стоял второй сын баронета, некто Джейкоб Кэмхерст. Двадцать три года, окончил Эннсбери, хорошо обеспечен благодаря капиталовложениям. Свахой, сообщившей его имя моему отцу, он был помечен, как «в лучшем случае – весьма маловероятно»: в будущем Джейкоб обещал стать если не блистательной, то достойной добычей, но пока что не изъявлял намерения жениться.

Только это и спасло меня от полного позора. Это значило, что я не поставила под угрозу свои перспективы – если только не дала мистеру Кэмхерсту повода посплетничать обо мне с кем-либо еще.

– Прошу прощения, – сказал этот джентльмен, остановив взгляд на мне. – Я вовсе не хотел перебивать вас.

Да он и не перебивал – я умолкла сама, прежде чем он успел это сделать. Однако внезапная остановка лишила меня дара речи. От этого плачевного состояния меня спасло только явление беспутного братца.

– Конечно, нет! Это – прерогатива брата! – сказал Эндрю, подавая мистеру Кэмхерсту руку. – Эндрю Эндмор. Мой отец – сэр Дэниэл Норрингейлский, из Тамшира. А это моя сестра Изабелла.

В те дни мое умение держаться в обществе оставляло желать лучшего – как впрочем, и сейчас; с тех пор оно дополнилось лишь величием прожитых лет, – но два года практики уберегли меня от окончательного провала. Несмотря на смутившие мою душу страх и влечение (страх перед незнакомым мужчиной и влечение к драконам – большинство юных леди чувствовали бы ровно обратное), я ухитрилась исполнить приемлемый реверанс.

– Очень рада, – сказала я.

Мистер Кэмхерст склонился к моей руке и поцеловал воздух над моими пальцами. Представившись в ответ, он тут же отвлекся от меня и обратился к мистеру Суорджину:

– Так кто же этот альбинос, сэр?

– Выштранский горный змей, – ответил натуралист. – Конечно, их естественный окрас – серый. Данная особь – действительно альбинос, как вы можете видеть по цвету глаз.

Эндрю за спиной мистера Кэмхерста строил мне комичные рожи. Я понимала, чего он хочет: его весьма позабавило бы, продолжи я болтовню о драконах. Однако с мама́ случилась бы истерика уже оттого, что я была в зверинце. Мое поведение (в случае каких бы то ни было доносов) должно было оказаться выше всяких упреков. Будь я мудра, я бы оставила мистера Кэмхерста с мистером Суорджином, пока соблазн не сделался слишком силен.

Но, конечно, житейской мудростью я не блистала. Как и у Аманды Льюис, мои представления о мире были сформированы чтением. Круг чтения Аманды был таков, что она ожидала от жизни сплошной череды балов, дуэлей и весьма своевременных гроз; я же, благодаря книгам, ждала от жизни интеллектуального общения равных с равными. Поймите, я прочла великое множество работ, написанных мужчинами, для которых интеллектуальное общение было образом жизни, и даже не сознавала, сколь маловероятен такой образ жизни для меня. В свои наивные шестнадцать я полагала, что Джейкоб Кэмхерст может стать моим другом.

Дело решил мистер Суорджин, упомянув меня в данном мистеру Кэмхерсту ответе:

– Мисс Эндмор права: все три особи – карлики. Зеленый – это мулинский болотный змей, золотистый – пустынный дракон из южной Ахии. Его Величество очень хотел бы иметь взрослых особей, развитых в полной мере, но содержать их в зверинце невозможно. Вы, несомненно, заметили решетки, отделяющие их друг от друга, а болотного змея, сверх того, приходится постоянно держать в наморднике. Этот экземпляр упорно испускает дуновения на всех вокруг, и, хотя две прочие особи переносят это легче, чем мы, люди, особой радости это не доставляет никому.

– Экстраординарное дуновение, – пробормотал мистер Кэмхерст, взглянув в сторону неподвижной зеленой туши.

Конечно же, я узнала слова из «Естественной истории драконов»! То был термин, введенный Эджуортом в обиход для описания шестого, окончательного видового признака «дракона настоящего». Все особи этого вида способны выдыхать с воздухом нечто еще, будь то легендарный огонь или что-либо другое.

Общая теория юных леди, бытовавшая в те времена, гласила, что любопытство привлекает молодых людей лучше, чем знания. Вооруженная этим сомнительным фактом, я рискнула задать вопрос, ответ на который и без того знала:

– Чем же он дышит?

К моему разочарованию, вместо мистера Кэмхерста ответил мистер Суорджин:

– Ядовитыми парами, мисс, – сказал он. – Весьма неприятными и вредными для легких. Перед кормежкой приходится опускать в те промежутки меж решеток дощатые щиты, чтобы хоть как-то уберечь двух прочих особей, когда с мулинца снимают намордник.

– Как мне представляется, альбиносу приходится особенно нелегко, – заметил мистер Кэмхерст.

– Удивительно, но нет, сэр. Пусть внешность не обманывает вас. Для карлика и альбиноса эта особь весьма вынослива. Хуже всего приходится ахиатке. Хотя она – существо несколько пугливое и нервное…

«Она…» Мистер Суорджин впервые упомянул о половой принадлежности драконов. Оказывается, золотистый ахиатский дракон, вышагивавший по вольеру под моими ногами, – самка! Я поспешила отвести взгляд. К счастью мулинец лежал, свернувшись в клубок, и я не оконфузилась, устремив взгляд куда не следует.

Но тут я отметила некоторую странность. Ахиатка была самкой, мулинец – самцом, но о выштранском драконе мистер Суорджин не сказал ничего определенного. Эту-то мысль я и высказала вслух, лишь после этого сообразив, что мой вопрос могут счесть непристойным:

– А какого пола тот альбинос?

– Никакого, мисс, – ответил мистер Суорджин. Мистер Кэмхерст вновь взглянул на меня. Оставалось только надеяться, что он не скандализирован моим вопросом. – Горные змеи не имеют… – взгляд его скользнул в сторону. – У них не развивается подобных признаков, – продолжал он, внеся поправки во фразу, которую намеревался использовать изначально, – до полного созревания. Наш выштранец остается недоразвитым и, таким образом, бесполым.

Это было изумительно. Мне захотелось задать еще множество вопросов, но тут мистер Суорджин заметил экскурсанта, перегнувшегося через ограждение над вольером болотного змея.

– Прошу прощения, – коротко бросил он и устремился к неосторожному джентльмену.

Это оставило меня в смешанных чувствах. С одной стороны, я счастливо лишилась возможности продолжать задавать непристойные вопросы… но, с другой стороны, осталась с мистером Кэмхерстом наедине.

Если, конечно, не считать брата. Он великолепно заменил собой юную леди – по крайней мере, в вопросе соперничества любопытства со знаниями. Эндрю знал о драконах не больше, чем средний молодой человек – то есть, что они огромны, покрыты чешуей и имеют крылья – и, к счастью, оставался в глубине души все тем же восьмилетним мальчишкой. Он начал расспрашивать мистера Кэмхерста сам, что обеспечило нам достаточный повод оставаться в его обществе, пока не пришло время покинуть зверинец (и, стоит добавить, оказаться с наветренной стороны от него). К тому времени я успела вставить в их разговор несколько замечаний и произвести на мистера Кэмхерста впечатление настолько благоприятное, что он угостил меня лимонадом, прежде чем водоворот светской жизни унес его прочь.

(Впрочем, возможно, его очаровала вовсе не беседа со мной, хотя я уверена: он был рад познакомиться с кем-либо, интересующимся им не из-за его состояния. Я почти не помню, во что была одета в тот день, но знаю, что уже не была той тощей, костлявой девчонкой, что гонялась за волкодраком, и платья, пошитые к моему Сезону, придавали моей груди весьма интригующий вид.)

Узнав о походе в зверинец, мама́ была недовольна, но должным образом отредактированный доклад о знакомстве с мистером Кэмхерстом заставил ее несколько смягчиться. И состояние, и воспитание его были вполне приемлемы, но к моему энтузиазму мать отнеслась пренебрежительно.

– Не трать время впустую, Изабелла. Я знаю об этом человеке от миссис Растин. Он не намерен жениться.

Мне достало здравого смысла промолчать о том, что и я не намерена выходить замуж – в данном конкретном случае. Честно говоря, в глубине души я слегка сожалела о том, что мистер Кэмхерст не котируется на рынке женихов. Нет, я не питала к нему «безумной страсти», подобной той, о которой мечтала Аманда Льюис, но он был довольно симпатичен, довольно обаятелен и довольно богат. Мама́ вполне могла мечтать о том, что мне удастся залучить в мужья какого-нибудь холостого виконта, но вовсе не стала бы заставлять меня отказывать мистеру Кэмхерсту, сделай он предложение. Я же надеялась, что муж, которого мне, в конце концов, удастся найти, не запретит мне дружбы с ним – новый знакомый казался очень приятным человеком.

* * *

Конечно, поиски мужа на этом не кончились. Были и танцы, и игры в карты, и утренний шерри, и пятичасовой чай – весь тот вихрь событий, что сопутствует фальчестерским Сезонам. Были и сплетничающие мама́, и тайные изучения семейных финансов, и скандальные известия о наследственном слабоумии – все те подковерные махинации, что сопутствуют охоте на женихов и невест. Скажу откровенно: я предпочла бы худшие из испытаний, что мне пришлось пережить на стезе науки. Но, несмотря на все свои наивные помыслы, я все чаще и чаще оказывалась в приятном обществе мистера Кэмхерста. И вот однажды вечером вся эта история достигла кульминации: за ужином у Ренвика он попросил разрешения навестить нас на следующий день в доме, что мы снимали на Уэстбери-сквер.

Смысл его просьбы не мог ускользнуть даже от такой тупицы, как я. Едва я успела вымолвить позволение, как мама́ утащила меня домой и отправила в кровать, строго-настрого приказав не вставать до десяти, чтобы на следующий день не выглядеть утомленной. (Задача оказалась не из легких: проснувшись в восемь, я была вынуждена лежать в постели еще два часа, и это неприятно напоминало о раненом плече и последовавшем лечении.)

Однако, как только часы пробили десять, все пришло в движение. Я была необычайно тщательно вымыта и одета, а прическа моя – доведена до полного совершенства. Поздний завтрак прошел крайне напряженно, и я едва не рявкнула на мама́, чтобы она обуздала нервы. Не могу сказать, что сама была образцом спокойствия, но от ее нервозности становилось еще хуже.

По окончании завтрака меня отправили наверх, сменить утреннее платье на более респектабельное дневное. Мама́ отправилась со мной и успела выбрать и забраковать четыре из возможных нарядов, прежде чем раздался звонок в дверь. В отчаянии, она вернулась ко второму варианту из четырех, приказала горничной как можно скорее одеть меня и поспешила вниз.

Визитером, как и ожидалось, оказался мистер Кэмхерст, и, как только на меня был наведен весь возможный блеск, я спустилась в гостиную.

Стоило мне ступить на порог, мама́, занимавшая гостя светской беседой, немедленно поднялась.

– Я оставлю вас вдвоем, – сказала она и, уходя, затворила за собой двери.

Меня оставили наедине с неженатым мужчиной. Потребуйся мне дальнейшие подтверждения того, что должно было произойти, этого хватило бы с избытком.

– Мисс Эндмор, – заговорил мистер Кэмхерст, подойдя к моей руке. – Надеюсь, вы в добром здравии?

– Да, вполне, – отвечала я, дивясь про себя, сколь пустыми кажутся светские условности в подобной ситуации.

Будто подслушав мои мысли, мистер Кэмхерст помедлил и улыбнулся, вслед за мною усаживаясь в кресло. Понимание в его взгляде помнится мне до сих пор.

– Боюсь, я не знаю всех тонкостей этой процедуры – честно говоря, до недавнего времени я и не задумывался об этом, – однако ж не думаю, что дальнейшее промедление принесет кому-либо из нас хоть какой-то прок. Как вы, без сомнений, уже догадались, я пришел к вам сегодня, чтобы просить вас стать моей женой.

Возможно, сказав все это без лишних драм, он совершил самый милосердный поступок в своей жизни, но все же у меня захватило дух. К несчастью, вновь обретя дар речи, я сказала совсем не то, что следовало.

– Почему? То есть… это… – отчаянно краснея, я заставила себя сформулировать внятную фразу. – Прошу простить меня, мистер Кэмхерст…

– Прошу вас, называйте меня Джейкобом.

– Я не хотела быть грубой, но вышло просто ужасно. Дело в том, что… – сама не знаю, как сумела взглянуть в его карие глаза. – Все эти поиски мужа были так непривычны, и теперь, когда этот момент настал, я невольно задаюсь мыслью: почему? Почему вы хотите взять в жены меня? Почему именно меня, а не другую? Нет, я вовсе не хочу сказать, что вам следует поискать кого-либо другого… – слегка успокоившись, я покачала головой и смущенно сказала: – Лучше я замолчу, пока не поставила себя в еще более неловкое положение.

Запоздалая мысль о том, что у замочной скважины нас вместе с горничными может подслушивать и мама́, повергла меня в ужас.

Мистер Кэмхерст, что вполне понятно, был смущен.

– Мисс Эндмор…

– Прошу, называйте меня Изабеллой.

– Я не знаю, как ответить вам, не будучи несколько прямолинейным. Однако, учитывая обстоятельства нашей первой встречи, это единственный уместный путь.

Он сделал паузу, и я напрягла все силы, чтобы не съежиться.

– Вы ведь читали «Естественную историю драконов» сэра Ричарда Эджуорта, не так ли?

– Боже меня сохрани, – невольно вырвалось у меня, – с мама́ случится истерика, если я честно отвечу на этот вопрос.

Этим мне удалось вызвать его мимолетный смех, хоть цель была и не в том.

– Мисс Эндмор… Изабелла, вы – далеко не первая юная леди, имевшая на меня виды. Но я уверен: вы – первая, кого привлекло во мне не богатство, но мое хобби. Возможно, я жестоко ошибаюсь, но, по-моему, вы приехали в Фальчестер не в поисках мужа, а в поисках того, кто интересуется естественной историей, и именно это ваше качество послужило мне наилучшей рекомендацией.

Если мама́ действительно подслушивала, то ни за что не позволила бы мне закончить этот разговор… но в этот миг я и помыслить не могла о том, чтобы солгать человеку, который мог стать моим мужем, пусть даже рискуя отпугнуть его своей прямотой.

Набрав полную грудь воздуха, я с трудом расцепила сведенные судорогой пальцы.

– Мистер Кэмхерст… Джейкоб… – имя, слетевшее с языка, оставило за собою незнакомый привкус чего-то глубоко личного. Чувствовал ли то же самое и он? – Естественная история – моя страсть с тех пор, как я была маленькой девочкой. Боюсь, эта страсть – не для леди, и лишь немногие мужья во всем мире потерпели бы ее в своих женах. Не знаю, станете ли вы одним из этих немногих. Но, по крайней мере, мне известно, что вы собрали обширную библиотеку на эту тему. Я надеялась, что вы позволите мне тоже пользоваться ей.

Он наградил меня ошеломленным взглядом.

– Так я нужен вам ради моей библиотеки?

Высказанная столь прямо, эта мысль прозвучала дико.

– О господи… Я вовсе не хотела оскорбить вас…

На этот раз он рассмеялся от души.

– Страннейшее из оскорблений, которым я когда-либо подвергался – если только его можно назвать оскорблением! Итак, Эджуорта вы…

– Впервые я прочла его в одиннадцать, – призналась я. – И с тех пор перечитывала не одну дюжину раз.

– Я вижу, – сказал он. – Я не вполне расслышал, что вы говорили Суорджину, но думал, что в имени не ошибся. К тому же, вы действительно опознали болотного змея – уж в этом я был уверен.

– Эти драконы… – убито сказала я. – Я не сомневалась, что испортила свое будущее, вот так проболтавшись на людях.

Он улыбнулся. Смешно, но при виде его улыбки сердце мое слегка затрепетало.

– Вовсе нет – по крайней мере, в тот раз. Но было и еще кое-что…

Только что трепетавшее сердце замерло.

– Еще кое-что?

Я принялась лихорадочно ворошить память в поисках прочих удобных случаев опозориться. Их было так много!

– Да, и совсем недавно. Когда я просил вас стать моей женой, – он улыбнулся еще шире. – Вы так и не дали мне ответа.

Действительно, так оно и было. Оправившись от испуга и покончив с самобичеванием, я сглотнула и улыбнулась ему в ответ. Чудо из чудес, но голос мой не сорвался и зазвучал с первой же попытки.

– Да, – сказала я. – Если вы до сих пор не сбежали, вы, вероятнее всего, единственный человек в Ширландии, кто возьмет меня в жены. Как же я могу отказать?

«Добыча наша!» – протрубили охотничьи рога в голове. И на сей раз победителем, несомненно, была я.

Глава четвёртая.

Свадьба и свадебный подарок – Семейная жизнь – Великое Исследование Искровичков – Мисс Натали Оскотт и ее дед – Планы экспедиции в Выштрану

Папа́ дал согласие на брак без лишних разговоров. Вернувшись домой по окончании Сезона, я увидела в его глазах искреннюю радость. От этого я неожиданно расплакалась и не смогла найти слов благодарности за то, что он указал мне путь к счастью. Но, полагаю, он понял меня и без этого.

Свадьба состоялась той же осенью, вскоре после моего семнадцатого дня рождения. Празднество было пышным: имея лишь одну дочь, родители могли позволить себе дать за мною неплохое приданое и устроить торжества на широкую ногу. Благодаря связям Кэмхерстов, простиравшимся куда дальше наших, нас удостоили вниманием даже несколько августейших персон.

Конечно, ярчайшие из свадебных воспоминаний должны быть связаны с мужем. Во многом, так оно и есть, но воспоминание, которым я хочу поделиться с вами, касается не мужа, а отца. В день свадьбы невеста не знает ни минуты покоя и уединения, но к вечеру папа́ отозвал меня в сторону и вручил мне небольшой сверток.

– Для вас с мужем мы приготовили другие подарки, – сказал он, – но это, дорогая моя Изабелла, подарок лично тебе.

Я заподозрила, что находится внутри, еще не развернув свертка: пальцы могли бы узнать содержимое на ощупь. Однако я сдерживала слезы, пока действительно не увидела знакомый переплет «Естественной истории драконов» сэра Ричарда Эджуорта.

– Я приобрел эту книгу для тебя, – сказал папа́, – хоть и понимал, что это может кончиться бедой. Поскольку она привела тебя к счастью, думаю, она должна принадлежать тебе.

Совершенно забыв об уроне, наносимом слезами косметике, и об угрозе испачкать отцовский костюм, я обняла папа́ изо всех сил.

Как бы абсурдно это ни прозвучало, только в тот момент я осознала, что оставляю родительский дом навсегда. Возможно, джентльмены, читающие мои мемуары, меня не поймут, но дамам это чувство знакомо слишком хорошо. Замужние леди сами прошли через это, а незамужние, несомненно, над этим хотя бы задумывались. Выйти замуж означает сменить один дом на другой, а зачастую – не только дом, но и местность. Конечно, моим переживаниям не сравниться с замешательством невест королевских кровей, выходящих замуж за границу, но мне предстояло покинуть фамильную усадьбу в Тамшире, где я провела практически всю жизнь, оставить позади все, что я знала, и переселиться в дом Джейкоба в пригороде Фальчестера.

Джейкоб… В этих мемуарах я намеренно называла его мистером Кэмхерстом вплоть до сего момента. Именно так я мысленно называла его в те дни и некоторое время после. Прошли недели, а то и месяцы, прежде чем для меня стало естественным называть его по имени. В период ухаживания и после обручения мы провели вместе довольно много времени, но все же переезд в его дом в качестве супруги казался мне чем-то мучительно интимным, и, сколько бы я ни убеждала себя, что эта интимность теперь в порядке вещей, все было без толку. Помочь могло одно лишь время – только со временем он перестанет быть мне наполовину чужим и сделается для меня не только мужем, но и другом, как я когда-то надеялась.

Думаю, и Джейкобу, со своей стороны, пришлось привыкать ко мне. Нет, до свадьбы он не вел беспутную холостяцкую жизнь, однако в самом деле был холостяком и не привык к тому, что его жизнь принадлежит не только ему, но и какой-то женщине. К тому же, думается мне, он не вполне понимал, что со мной делать. В тот день, на Уэстбери-сквер, он сделал мне предложение оттого, что ему понравилась мысль о жене, с которой можно обсудить нечто большее, чем список приглашенных на званый обед. Но что делать с женой, когда она поселится в его доме?

В конце концов, он большей частью предоставил меня самой себе. Я имела свободный доступ к его библиотеке и могла просить его пополнить собрание, если мне хотелось прочесть нечто, не вызывавшее у него интереса. Эджуорта и еще несколько томиков я хранила для себя, в своей гостиной. Признаюсь: заполучив такое множество материалов для чтения, я время от времени пренебрегала обязанностями супруги, забывая устраивать званые обеды и прочие мероприятия, приличествующие людям нашего положения. Джейкоб побеседовал со мной об этом, и я обещала исправиться. К несчастью, вскоре нас постигла беда.

Почти через год после свадьбы я обнаружила, что жду ребенка, но вскоре после этого случился выкидыш, едва ли не на полгода ввергнувший меня в глубокую депрессию. Я прекратила переписку почти со всеми родными и друзьями, не в силах заставить себя написать даже Аманде Льюис, успевшей родить вполне здорового сына и ожидавшей второго ребенка. Несмотря на все заверения в обратном, я не могла избавиться от чувства вины: казалось, я не сумела исполнить главного долга жены. Джейкоб успокаивал меня, как только мог, но в конце концов на время с головой погрузился в дела: склонная к внезапным приступам слез, я была не слишком-то приятной компанией. Ища утешения, в один из дождливых дней, когда внимание мое были не в силах привлечь даже книги, я извлекла на свет одно из немногих напоминаний о детстве, привезенных с собою из дому – бережно хранимого Изумрудика.

Так и застал меня Джейкоб – сидящей на софе с пропитанным уксусом искровичком в руках.

– Могу я взглянуть? – мягко спросил он.

Я не услышала, как он вошел в мою гостиную, и вздрогнула. От этого Изумрудик выскользнул из рук. Я вскрикнула, но Джейкоб успел подхватить его на лету, да так осторожно, что искровичок ничуть не пострадал.

Джейкоб рассмотрел Изумрудика поближе.

– Уксус. Кто научил тебя этому?

– Кухарка, – ответила я. – В детстве я собирала всякую всячину. Все, что угодно – камни, перья и тому подобное – но главным образом искровичков. Этот единственный сохранился после того, как…

Я умолкла на полуслове, но Джейкоб вопросительно взглянул на меня.

– После чего?

И тогда я рассказала ему о волкодраке. Конечно, он видел шрамы на моем плече, но прежде я рассказывала об их происхождении крайне туманно: «несчастный случай в юности», и не более того. Да, муж относился к моим интересам терпимо, но мне вовсе не хотелось расписывать ему свою детскую глупость во всех деталях. Слушая мой рассказ, он сел на софу рядом со мной и положил Изумрудика мне на колени. Взяв искровичка в руки, я описала и последовавшие за инцидентом «серые годы», и как я лишилась своих коллекций, сохранив только эту реликвию.

Когда я закончила рассказ, Джейкоб потянулся ко мне и отер слезы, выступившие на моих глазах во время долгой речи.

– Значит, искровички, – сказал он. – Что касается волкодраков, тут я полностью на стороне твоего отца – я вовсе не хотел бы видеть тебя раненой, – но ведь искровички совершенно безвредны. Если ты вновь захочешь коллекционировать их, я возражать не стану.

Только в глупых романах солнце действительно выглядывает из-за туч, стоит лишь прозвучать подобным словам, но на сей раз мне показалось, что так оно и есть.

Погода еще несколько дней была омерзительной, но за это время нам успели доставить ящик уксуса. Кухарка проводила меня странным взглядом, когда я уносила его с кухни, но мне было плевать: сколь бы ни мала была цель, появившаяся в моей жизни, это помогло справиться с так долго обременявшим меня недугом.

Дальнейшее Джейкоб ласково окрестил Великим Исследованием Искровичков. Леса, окружавшие Пастеруэй, пригород Фальчестера, где жили мы, были весьма благоприятны для размножения искровичков; летом и ранней осенью, выйдя на вечернюю прогулку, на них просто нельзя было не наткнуться. Я начала с коллекционирования недавно умерших, сохраняя их при помощи уксуса, но вскоре перешла на сачки для ловли бабочек и клетки для сверчков, чтобы иметь возможность наблюдать и зарисовывать живых особей. В мое распоряжение был отдан сарайчик садовника (сад у нас был невелик, и много инструментов для содержания его в порядке не требовалось), и вскоре я заполнила его весь, вплоть до кровельных балок.

Многим мое увлечение могло показаться смешным – и многие действительно смеялись над ним, ведь полностью скрыть от общества такое эксцентричное чудачество невозможно, – но я очень скоро открыла в искровичках много больше, чем мог подметить мой детский взор. Самцы и самки различались размерами, окрасом, конституцией, да к тому же не все искровички принадлежали к одной породе – близ Пастеруэя я обнаружила целых три, хоть впоследствии и пересмотрела свои умозаключения. Я изучала их поведение и привычки, и приложила множество тщетных усилий, склоняя их к размножению в неволе.

Открытия были не из тех, что потрясают мир, но сам факт, что они сделаны мной, поднял меня из глубин депрессии и вернул назад, в общество. Я вновь начала выезжать и приглашать гостей, и Джейкоб стал проводить дома больше времени. Изящные хвостики и сверкающие крылышки искровичков исцелили глубокую рану в моем сердце.

Таким образом, искровички, в некотором смысле, привели меня к делу всей моей жизни не один раз, а дважды: вначале они посеяли в моей детской душе интерес к естественной истории, а затем помогли мне вновь стать самой собой после выкидыша. Ведь, не оправься я в то время, я никогда не встретилась бы с Максвеллом Оскоттом, эрлом Хилфордским, и не узнала о его выштранской экспедиции.

* * *

Еще до выкидыша я стала бывать у Ренвика реже, чем раньше: это не лучшее место для отдыха и развлечений, если не ищешь супруга или не пасешь родственника, находящегося в процессе. Однако младший брат Джейкоба решил заявить о себе как о холостяке, который не прочь жениться, и Джейкоб пообещал помочь ему присмотреть достойную невесту.

Не лучший повод для первого выхода в свет после выкидыша. Казалось, людей так много, что голова вот-вот пойдет кругом, и у меня возник повод порадоваться, что доступ в верхние залы так строго ограничен. Боюсь, настоящие толпы прикончили бы меня на месте.

Я, так сказать, заново знакомилась с высшим обществом. Замечания дам в мой адрес варьировались между заботой о моем самочувствии и колкостями в адрес моего нового хобби. На последние я отвечала вежливым молчанием – главным образом, ради Джейкоба: будь я одна, я с радостью вогнала в краску кое-кого из собеседниц несколькими тщательно подобранными деталями своей программы разведения искровичков.

Передохнуть удалось лишь в компании мисс Натали Оскотт, веселой молодой дамы, с которой я познакомилась в начале вечера. Я сразу же нашла в ней родственную душу. Едва ли не первым, что я услышала от нее, оказалось замечание по поводу исторических изысканий мадам Пресийон, а, как только водоворот светской жизни на время оставил нас наедине, убедилась, что на ее носу чернил не меньше, чем на моем. Когда она предложила познакомить меня со своим дедом, я с радостью согласилась.

– Он редко бывает здесь, – пояснила мисс Оскотт, ведя меня сквозь толпу, – но моя кузина Джорджия вознамерилась выйти замуж, и гранпапа́ настоял на знакомстве с ее ухажером… О, вот ты где! Ты уже нагнал страху божьего на этого юношу?

– Страха передо мной вполне довольно, – ответил лорд Хилфорд, целуя внучку в щеку.

Он был невысок, лыс и коренаст, однако не отрастил огромного брюха, какие часто наблюдаются у пожилых пэров. Да, он вполне мог бы нагнать страху на потенциального кавалера, хотя меня приветствовал довольно любезно. Выяснилось, что он знаком с отцом Джейкоба, сэром Джозефом; лорд Хилфорд поздравил меня с бракосочетанием.

– Должно быть, эти новости до меня не дошли, – виновато сказал он. – В последние несколько лет я редко бываю в Ширландии, и, боюсь, совсем отстал от жизни.

– Значит, вы были за границей? – спросила я.

– Гранпапа́ почти не бывает дома, – рассмеялась мисс Оскотт. – Он слишком занят путешествиями по экзотическим странам.

Приняв вид оскорбленного достоинства, лорд Хилфорд поднялся и сверху вниз воззрился на внучку. Точнее, попытался сделать это – она была ниже его максимум на дюйм.

– Да будет тебе известно, дитя мое: последние шесть месяцев я провел исключительно в заботах о здоровье! Мой врач рекомендовал морские купания на побережье Прании.

– И морские змеи, встречающиеся только у побережья Прании, конечно же, не имеют к этому никакого отношения.

Ее слова подстегнули мою память.

– Не вы ли делали доклад об этих животных в Коллоквиуме Натурфилософов?

В ответ лорд Хилфорд махнул рукой.

– Ничего ужасно важного. Я провел шесть месяцев, плавая в море и принимая какие-то мерзкие тонизирующие снадобья, в которых ни капли не нуждался. Лекция была лишь попыткой извлечь из всего этого хоть что-то ценное. Однако я действительно путешествую с исследовательскими целями, как недвусмысленно указала моя внучка.

– Должно быть, это такое удовольствие, – вздохнула я. – Мы с Джейкобом надеялись отправиться в турне после свадьбы, но обстоятельства не позволили. Где же вы путешествовали?

Судя по очевидной любви мисс Оскотт к деду, лорда Хилфорда вовсе не требовалось упрашивать рассказать о своих изысканиях. Слегка напыжившись, он сунул большие пальцы в карманы жилета.

– Побывал кое-где… Неудивительно – за столько-то лет. В молодости, во время ахиатских войн, был в армии, но пустыни не приняли меня – их солнце слишком жестоко, – рука его поднялась с подлокотника и коснулась лысой макушки. – Как видите, сверху я ничем не защищен, а облысел еще в юности.

– Моряк из меня тоже неважный, – продолжал он. – Боюсь, мне остаются только континенты. По чести сказать, я думаю, что пранийский климат принес моим суставам больше вреда, чем пользы. Ревматизм, знаете ли. Теперь я намерен попробовать горы – научную экспедицию в Выштрану.

В Выштране водится множество достойных изучения животных, но мне на ум тут же пришло то существо, что я видела в королевском зверинце несколько лет назад.

– Драконы?

Лорд Хилфорд приподнял седую бровь.

– Именно так, миссис Кэмхерст.

– Но ведь вы изучаете морских животных?

– Я занимался ими немного в последнее время, но только для проверки одной из своих побочных теорий касательно классификации. Если я плохой моряк, какой же из меня тогда морской натуралист? – лорд Хилфорд покачал головой. – Нет, миссис Кэмхерст, мой главный интерес – драконы. Сравнительно с прочими живыми тварями, мы знаем о них крайне мало – досаднейший пробел в науке.

Это напомнило мне об одном человеке, с которым мы с Джейкобом однажды обедали.

– Не знакомы ли вы, случайно, с лордом Шални?

Смех лорда Хилфорда оказался басовой версией смеха мисс Оскотт.

– С Вернером? Конечно! Я так понимаю, вам довелось слышать его диатрибы насчет скудости наших познаний о драконах.

– Да, вскоре после свадьбы, – призналась я. – Так, вы говорите, Выштрана?

– Там обитает разновидность драконов – мы называем их горными змеями, а местные зовут их «балаур». Слово не туземное – должно быть, заимствовано из бульского или змайского. Относительно дружелюбны – по драконьим меркам, и отыскать их можно, не слишком страдая от ужасной погоды – по крайней мере, в соответствующее время года. Я много думал: какие особенности заставляют драконов предпочитать экстремальные климатические условия? Или дело не в них, а в нас, расселившихся по земле и вытеснивших их? Возможно, некогда существовали простые полевые и луговые драконы, которым нравилось жить с большим комфортом? Не могу судить. Однако Выштрана кажется вполне подходящим местом для наблюдений за разновидностями, сохранившимися до наших времен.

К тому времени я научилась скрывать энтузиазм гораздо лучше, чем раньше. Хотелось бы верить, что в глазах лорда Хилфорда на моем лице отражался лишь вежливый интерес, а не восторженный трепет, распиравший меня изнутри.

– Уверена, муж с удовольствием прочтет о ваших находках.

Хотя с этим Джейкобу пришлось бы подождать – сначала завершения экспедиции лорда Хилфорда, затем издания отчета о ней, и, наконец, пока я, обнаружив книгу в почте, не проглочу ее от первого до последнего слова. Не стоит заблуждаться: Джейкоб находил драконов интересными, но его интерес сильно уступал моей страсти. Он вполне мог прочесть эту книгу после меня.

– Однажды гранпапа́ привез из Выштраны дракона, – вмешалась в разговор мисс Оскотт, – и преподнес его в подарок королю.

– Того самого альбиноса? – спросила я, глядя на лорда Хилфорда.

Просияв при воспоминании о своем свершении – учитывая сопутствовавшие трудности, ему действительно было чем гордиться, – лорд Хилфорд кивнул.

– Как я понимаю, вы и малыша моего видели?

– В королевском зверинце, – я слегка покраснела, жалея, что не умею делать это так же мило, как некоторые другие леди. – Признаться, там мы и познакомились с Джейкобом. И даже не просто в зверинце, а именно в павильоне с драконами. Я так огорчилась, узнав, что выштранец умер…

Эрл принял философский вид.

– Да… Что ж, не стоит винить Суорджина – он сделал все, что было в его силах. Драконы редко выживают вдали от родины. Чаще всего гибнут уже на стадии перевозки, а уцелевшие чувствуют себя в неволе крайне скверно. Драконовед йеланского императора объявил, будто им удалось вывести в неволе новое поколение их местного вида, но я в этом сильно сомневаюсь. Однако моему белому малышу удалось пережить эту ахиатку!

Я вспомнила, как мистер Суорджин упоминал о хрупком сложении пустынной драконессы. Я так надеялась, что ей удастся выжить, но она умерла от легочного заболевания еще до моей свадьбы.

– Ее тоже доставили в зверинец вы, милорд?

– Лишь отчасти. Я помог изловить ее – и тут же поклялся никогда больше не возвращаться в пустыню. Но королю ее презентовал герцог Конкеттский.

Значит, им пойман даже не один дракон, а два! Мое мнение о лорде Хилфорде, и без того высокое, взлетело до небес.

– А мулинский болотный змей?

Лорд Хилфорд расхохотался.

– Ничто не заставит меня связать с этой тварью свое имя! Они и вообще-то – звери злонравные и упрямые, а нам, вдобавок, достался один из самых отвратительных образчиков этой породы! Мулинских драконов и без того трудно назвать привлекательными, а дыхание этого, к тому же, причинило немало вреда здоровью ахиатки – хотя, конечно же, тут виноват и наш климат, что правда, то правда. Кроме того, он не раз кусал моего белого малыша, вырвавшись от смотрителей. Нет, миссис Кэмхерст, мулинская тварь – не моя заслуга.

– Надеюсь, я не обидела вас, – сказала я, хоть и сомневалась, что в словах моих есть повод для обид.

– Ни в малейшей степени! Ваши расспросы о драконах льстят старческому самолюбию.

Улыбнувшись ему в ответ, я решила непременно найти способ отблагодарить мисс Оскотт, познакомившую меня с дедом.

– Что ж, желаю удачи в вашей выштранской экспедиции. Когда назначено отбытие?

Лорд Хилфорд снова махнул рукой – по-видимому, это был один из его привычных жестов.

– Не ранее будущего года. Заниматься организационными делами из Прании трудновато – особенно когда утомлен морским плаванием и этими отвратительными снадобьями. К тому же, некоторые родственники утверждают, будто любят меня и хотели бы в кои-то веки повидаться, – он бросил на внучку шутливо-подозрительный взгляд. – Может, оно и так. А, может, просто заманивают домой, чтобы треснуть по затылку и, наконец, заполучить наследство!

Мисс Оскотт скорчила гримасу фальшивой невинности, и все мы рассмеялись. Не желая долее злоупотреблять временем эрла, я пожелала им доброго вечера и вновь двинулась сквозь толпу гостей заведения Ренвика.

Поиски Джейкоба потребовали времени. Наконец преуспев в этом, я обнаружила его в дурном расположении духа, вызванном неустановленными выходками брата. Это несколько поумерило бурливший во мне энтузиазм: заговаривать о лорде Хилфорде и его экспедиции явно было не время. Покинув заведение Ренвика, мы отправились к себе – в фальчестерский дом Джейкоба. Чувствуя усталость, я приготовилась ко сну, но почти час пролежала в темноте, устремив взгляд в потолок и думая о Выштране.

Глава пятая.

Перспективная переписка – Неразумная просьба – Говорю начистоту – Бесплодное утро – Риск сойти с ума – Что скажут люди?

Судя по множеству писем, полученных нами на протяжении двух следующих месяцев, лорд Хилфорд был просто счастлив переписываться с моим мужем, рассказывая и о своей лекции, и обо всем на свете. Кое-что Джейкоб зачитывал мне вслух – чаще всего анекдоты из области естественной истории, но порой и едкие замечания о тяготах жизни в семейном кругу. Это вело к заключению, что эрл только рад поводу запереться от родственников на час-другой и занять мысли вопросами коллеги.

Я поощряла их знакомство всеми возможными способами, так как на следующее же утро после визита к Ренвику проснулась в плену одной-единственной мысли: Джейкоб должен присоединиться к экспедиции, и тогда я тоже смогу испытать все то же, что и они, хотя бы косвенно, при его посредстве.

По крайней мере, так я думала в то время.

Однажды вечером, за тихим семейным ужином, я обнаружила, что достигла цели.

– Изабелла, – заговорил Джейкоб во время основного блюда, – не будешь ли ты возражать, если я отправлюсь за границу?

Забыв о вилке в руке, я не уронила ее только чудом.

– За границу?

– Лорд Хилфорд планирует экспедицию… – остановившись на полуслове, Джейкоб пристально взглянул на меня поверх супницы с тушеной морковью. – Но ведь тебе ни к чему напоминать об этом, не так ли? Должен сказать, ты прекрасно все подстроила.

– Подстроила? – я совершила достойную попытку принять невинный вид. – Лорд Хилфорд планировал эту экспедицию задолго до нашего знакомства.

– Да, но не мое в ней участие. Признайся, Изабелла, ты подталкивала меня к нему и его выштранской эскападе с… С каких же времен? Определенно, с начала лета. Возможно, со времени визита к Ренвику?

– Ну, не со столь давних, – сказала я, чудом избежав обмана. Час бессонных раздумий после посещения Ренвика временем визита к Ренвику считаться уже не мог.

– Значит, вскоре после. Не могу сказать, что возражаю – Хилфорд быстро стал мне добрым другом. Однако ты могла бы быть откровеннее.

Глядя на мужа, сидевшего на противоположном конце стола, я ответила откровеннее, чем намеревалась:

– Разве ты стал бы слушать, выскажись я прямо? Скажи я с самого начала, что у меня на уме – тебе следует умышленно познакомиться и подружиться с пэром Ширландии с целью проникнуть в его зарубежную экспедицию?

Джейкоб нахмурился.

– Да, в таком виде все это выглядит крайне навязчиво.

– Именно. Это и было бы навязчивостью, имей ты подобные намерения – и потому ты ни за что не поступил бы так. Поэтому я подошла к делу тоньше.

Бровь мужа изогнулась, показывая, что моя логика его не убедила.

– Но это значит, что ты намеренно действовала в моих интересах.

Я невинно улыбнулась в ответ.

– Но разве не в этом обязанность жены?

Муж отложил вилку, откинулся на спинку стула и изумленно уставился на меня.

– Изабелла, твои поступки возмутительны.

– Возмутительны? Разве ты видел меня в опере в платьях со скандально низкими декольте, как у маркизы Присцинской? Разве ты видел, как я издаю сборники стихов, делая вид, что они не мои, как леди Ханна Спринг? Разве…

– Хватит! – со смехом оборвал меня Джейкоб. – Страшно представить, каких еще слухов ты могла набраться в обществе! Что ж, поскольку ты созналась, что это – дело твоих рук, думаю, ты не будешь возражать против моей поездки за границу с Хилфордом, – удрученно опустив голову, он вновь взялся за вилку. – Не удивился бы, если бы ты выставила меня за порог пинком.

– Рискуя повредить туфельку? – ответила я, подражая тону самой пустоголовой из светских красавиц.

Джейкоб улыбнулся. Некоторое время мы ели молча. Вошедший лакей убрал тарелки, а затем подал пудинг.

В кои-то веки пудинга мне не хотелось, и вязкое тесто, начиненное изюминами, улеглось в желудке тяжелым комком. Я нехотя ковыряла пудинг, а Джейкоб на том конце стола с наслаждением поглощал свою порцию.

Стоило мне понять, что вдруг испортило мне настроение, слова слетели с языка прежде, чем я смогла удержаться:

– Я хочу поехать с тобой.

Джейкоб, только что отправивший в рот вилку с кусочком пудинга, замер, глядя на меня. Медленно вынув вилку изо рта, он отложил ее на тарелку, прожевал и проглотил пудинг.

– В Выштрану?

– Да.

Я пожалела о своей несдержанности. Если хоть какой-то шанс на успех и был, то заводить разговор следовало не так. Не стоило высказывать своих желаний столь прямолинейно.

Судя по выражению лица Джейкоба, я не ошиблась.

– Изабелла… Совершенно исключено, и ты прекрасно понимаешь это.

Да, я понимала. И все же…

– Прошу тебя, – сказала я. Слова эти прозвучали тихо, но я вложила в них всю душу. – Я бредила драконами с детства. Ты знаешь об этом, Джейкоб. И сидеть дома, сложа руки, когда другие отправляются к ним и увидят их собственными глазами…

– Изабелла…

– Я хочу сказать, настоящих – не карликов, а взрослых. Настоящих драконов, живущих на воле, а не сидящих на цепи в зверинце на потеху королевским фаворитам. Кому, как не тебе, знать, сколько я прочла о них, но слова – это ничто. Гравюры могут создать иллюзию реальности, но многие ли из граверов сами видели изображаемый ими предмет? Возможно, это мой единственный шанс, Джейкоб.

Я остановилась и сглотнула. Казалось, стоит ослабить бдительность, и съеденный пудинг тут же вернется наружу.

– Изабелла… – голос Джейкоба звучал тихо, но настойчиво. Не в силах поднять на него взгляд, я уставилась в тарелку. – Я понимаю твой интерес и всячески его поддерживаю – поверь, это так! Но не могу же я взять в подобную заграничную поездку жену. Конечно, наш маршрут будет пролегать по цивилизованным местам, но в выштранских горах цивилизации нет. Я знаю, ты читала об этом. Представь себе, что прочитанное вдруг стало реальным. Выштранские крестьяне тяжко трудятся и едва могут прокормиться. Думаешь, у них найдется для нас комфортабельный отель? Или прислуга хоть сколько-нибудь лучше местных девушек, которых мы наймем в услужение, действительно знающая, как заботиться о людях, а не об овцах? Такая жизнь – отнюдь не удовольствие, Изабелла.

– Думаешь, меня это заботит? – я грохнула вилкой об стол, даже не задумываясь, как выглядит эта сцена со стороны. – Мне не нужна роскошь, Джейкоб, меня не нужно холить и лелеять. Я не боюсь ни грязи, ни сквозняков, ни даже необходимости самой стирать свою одежду. И твою, если нужно. Я могу быть полезной – разве в экспедиции не пригодится умение делать точные зарисовки? Подумай, я могу быть секретарем. Вести записи, держать в порядке твои бумаги, следить, чтобы вы с лордом Хилфордом ни в чем не нуждались, отправляясь на полевые наблюдения.

Джейкоб покачал головой.

– А ты в это время будешь сидеть в арендованном коттедже и удовольствуешься этим?

– Я вовсе не говорила, что удовольствуюсь.

– Так и случится. Не пройдет и двух недель, как я обнаружу тебя рядом, в мальчишеском платье, переодетой пастухом.

Щеки мои обожгло жаром. Возможно от гнева, возможно, от смущения, а, может, из-за того и другого разом.

– Это нечестно.

– Я просто мыслю практически, Изабелла. Однажды ты уже приняла самовольное решение – и пострадала. Не проси меня остаться безучастным зрителем и допустить, чтоб ты пострадала снова.

Я сделала медленный глубокий вдох, надеясь, что это поможет успокоиться. Но воздух словно застрял в горле. Глаза защипало. Нет, я не заплачу. Отчего мне плакать?

– Прошу тебя, – повторила я, понимая, что уже говорила это, но не в силах избежать повторений. – Прошу тебя… Возьми меня с собой.

За этими словами последовало молчание. Взгляд мой сам собой вновь уткнулся в тарелку, и я не сумела заставить себя поднять глаза, когда заговорила снова:

– Не оставляй меня здесь одну. Тебя не будет многие месяцы, а может, и целый год – и что же мне делать?

– У тебя есть подруги, – мягко ответил он. – Пригласи одну из них погостить у тебя. Или поезжай навестить семью – уверен, они будут рады, – негромкий звук; должно быть, смех. – Продолжай работу над искровичками, если это доставит тебе радость.

– Не доставит! Этого мало. Джейкоб, прошу тебя. Я не винила тебя за частое отсутствие, когда была в депрессии, но если ты уедешь так надолго, я буду чувствовать, что…

Слова застряли у меня в горле. Я не могла произнести этого, рассказать ему обо всей глубине страха и неуверенности, созданных перспективой его отсутствия в моем сердце.

Молчание затянулось, но я никак не могла сделать вдох. Наконец Джейкоб заговорил – ровным, едва ли не безжалостным тоном:

– Изабелла, я не возражал против твоих попыток залучить меня в мужья в Фальчестере. Я не возражал, когда ты свела нас с лордом Хилфордом. Но в данном случае я не позволю тебе манипулировать мной – тем более такими методами.

Все желание расплакаться разом исчезло, сметенное волной добела раскаленной ярости. Взгляд мой взметнулся вверх. Глядя в его глаза, я вскочила; опрокинутый стул покатился по ковру. Упершись ладонями в стол, я широко расставила ноги и заговорила, не заботясь о том, как громко звучит мой голос:

– Не смей! – выпалила я. – И думать не смей обвинять меня в том, будто я пользуюсь такими вещами, чтобы манипулировать тобой! Я высказала, что у меня на сердце, и более ничего. Ты хоть представляешь себе, каково это – вынести пережитую мной утрату? Возможно, ты не винишь меня в ней, но другие винят – ты можешь думать как угодно, но они судачат о том, что я оказалась тебе плохой женой. А что они скажут, когда ты уедешь? Что будем чувствовать мы сами, когда ты вернешься? Можешь ты обещать, что разлука не отдалит нас друг от друга? А пока тебя не будет, я буду сидеть здесь, пытаясь занять себя пустопорожним светским притворством, бесконечными танцами, партиями в карты и прочими ни черта не значащими для меня вещами и зная, что единственная возможность увидеть настоящих драконов пришла и ушла, исчезла навсегда!

Слова иссякли. Тяжело дыша, я продолжала смотреть в побледневшее лицо Джейкоба. В глазах тревожно помутилось, но после этой тирады я не могла сказать ничего – ничего, что помогло бы хоть немного загладить выплеснутую на мужа злость. Леди просто-напросто не подобает говорить с мужем так.

Сказать мне было нечего, но и оставаться с ним в молчании я тоже не могла.

Резко развернувшись, едва не споткнувшись о перевернутый стул, я выбежала из комнаты прочь.

* * *

Джейкоб не стал догонять меня и не пришел ко мне в спальню тем вечером. (После выкидыша мы спали порознь, чтобы мой беспокойный сон не тревожил Джейкоба.) На следующее утро я поднялась в обычный час, но одевалась медленно: очень уж не хотелось спускаться вниз и попадаться на глаза мужу после вчерашней вспышки. Хуже того, я и сама не знала, что думаю о ней, и никак не могла понять, сожалею о своем поступке или нет.

Наконец сила воли победила трусость, и я спустилась вниз, но обнаружила, что Джейкоб велел оседлать коня и уехал. Когда он вернется, слуги сказать не могли, и это тоже вовсе не улучшало настроения.

Я села отвечать на письма, но мой почерк оказался просто отвратительным, что вполне отражало мои чувства, и вскоре я с отвращением бросила это занятие. Погода была прекрасной, и я отправилась в сад, но он, как я уже говорила, был совсем крохотным – не из тех, что могли бы занять меня надолго. Наконец я пошла в сарайчик, где держала искровичков и свои записи, хоть и была не слишком расположена работать.

Войдя, я опустилась на табурет и устремила невидящий взгляд к стройным рядам пропитанных уксусом искровичков. Каждый стоял на карточке, заполненной аккуратнейшим почерком, с указанием даты и места поимки, длины, размаха крыльев и веса. Они были расставлены по категориям, основанным на моих исследованиях, и сгруппированы согласно подвидам, которые я начала распознавать. Один из них плавал в стоявшей на рабочем столе банке с уксусом, ожидая препарирования. Я взяла хирургический скальпель, которым пользовалась для этого, но тут же положила его на место.

Такое времяпровождение вряд ли приличествовало даме… Однако это было ближе всего к тому, чем я на самом деле хотела бы заниматься. Детское увлечение, на долгие годы похороненное после происшествия с волкодраком, дало всходы во время экскурсии в зверинце, а теперь на этих всходах распустились цветы. Мне хотелось не только увидеть, но и исследовать драконов. Хотелось расправить крылья разума и посмотреть, как далеко я смогу улететь.

Хотелось, говоря коротко, вести интеллектуальную жизнь джентльмена – или хотя бы приблизиться к этому, насколько возможно.

Осторожно, несмотря на полный упадок духа, я взяла искровичка и принялась разглядывать совершенство узора крохотных чешуек, изящные крылья и голову с шипастыми гребнями – миниатюрными, но оттого не менее хищно выглядящими. Внешне искровички несколько отличались от драконов, но умели выпускать облачка бесконечно маленьких искр – первопричины их названия и, как я полагала, средства привлечения брачных партнеров, подобного мерцанию светлячка.

От этой мысли мне сделалось еще хуже. Поставив искровичка на место, я повернулась к книге, оставленной мной на столе. Книга была раскрыта на диаграмме, изображавшей анатомическое строение виверны, которая, по моим соображениям, вполне могла состоять с искровичками в родстве. Если это действительно так, то искровички – отнюдь не насекомые…

На страницу, затмив рисунок, упала тень.

Это мог быть и слуга, но я поняла, что это не так, еще до того, как молчание затянулось настолько, что слуга давно объявил бы, с каким делом явился. Я узнала шаги мужа.

– Я подумал, что застану тебя здесь, – сказал Джейкоб, немного помолчав.

– Еще немного – и не застал бы, – ответила я, с удовольствием отметив, что голос звучит ровно, несмотря на смятение в душе. – Я собиралась вернуться в дом и еще раз попробовать ответить на письма.

Услышав, как Джейкоб прошелся по сарайчику, я решила, что он изучает мои полки.

– Я и не думал, что ты собрала их так много.

Ответа, не прозвучавшего бы враждебно, мне в голову не пришло, и я промолчала. Наверное, Джейкоб надеялся, что я поддержу нейтральную беседу и тем помогу ему плавно перейти к разговору, которого было не избежать. Но я молчала, и он тяжело вздохнул.

– Прости меня за сказанное вчера вечером, – печально сказал он. – За подозрения, будто ты… пользуешься нашей утратой, чтобы добиться желаемого. Я не должен был так говорить.

– Верно, не должен, – слова прозвучали жестче, чем мне хотелось. Я, в свою очередь, тяжело вздохнула. – Но я прощаю тебя. Ведь я действительно манипулировала тобой прежде.

Муж шагнул ко мне и осторожно, чтобы ничего не потревожить, оперся на край стола. Он молча смотрел на меня, но, встретившись с ним взглядом, я не смогла понять, что таится в его глазах.

– Скажи честно, – начал он. – Если я отправлюсь в Выштрану без тебя – а это, вместе с дорогой, займет более полугода… Что ты будешь делать все это время?

Сойду с ума и встречу тебя в смирительной рубашке… Но этого я не сказала бы ни за что. Этот ответ, пусть и правдивый, был не из тех, каких он заслуживал.

– Вероятнее всего, – поразмыслив, заговорила я, – навещу родных – по крайней мере, для начала. Лучше пожить в провинции, чем среди бесконечных пустых дрязг общества. Здесь мне придется выносить слишком много сплетен и фальшивого сочувствия – боюсь, я не выдержу, ударю кого-нибудь и действительно выставлю себя на посмешище.

Уголок рта Джейкоба дрогнул.

– А потом?

– Честно? Не знаю. Возможно, поеду на побережье, или посмотрю, сумею ли убедить тебя оплатить мне турне куда-нибудь за границу. Если я поеду на воды для укрепления здоровья, это не вызовет удивления. Однако мне все равно будет нечем занять себя – я просто увезу свою скуку подальше от глаз общества.

– Тебе действительно так скучно?

Я взглянула ему в глаза.

– Ты и не представляешь, насколько. Когда мужчин навещают друзья, им, по крайней мере, позволительно обсуждать нечто большее, чем моды да очередные глупые романы. Беседовать с дамами о последних лекциях в Коллоквиуме Натурфилософов я не могу, а мужчины не примут меня в свой разговор. Ты позволяешь мне читать, что пожелаю, и это не дает мне повредиться в уме. Но провести целый год в окружении одних лишь книг я не смогу.

Обдумав все это, Джейкоб кивнул.

– Что ж, хорошо. Я выслушал твою точку зрения. Выслушаешь ли ты мою?

– Конечно. Это ведь только справедливо.

Оглядывая полки со стройными рядами искровичков, Джейкоб заговорил:

– Если ты отправишься в Выштрану с нашей экспедицией, тебя сочтут чудачкой, а меня – сущим монстром. Мне нет дела до тех, кто скажет, что я не должен потакать жене – я не привык держать тебя на привязи. Но скажут и другое. Возникнет вопрос: что я за джентльмен, если подвергаю жену таким невзгодам и лишениям?

– Даже если жена вызвалась сама?

– В это вникать никто не будет. Мой долг – беречь и защищать тебя. А предприятия такого сорта вовсе не безопасны.

Отметив, что я опять грызу ногти, я сложила руки на коленях. От этой привычки я безуспешно пытаюсь избавиться всю жизнь.

– Тогда, полагаю, вопрос в том, насколько тебя тревожит подобная критика.

– Нет.

Я вновь подняла взгляд. Едва заметная усмешка на лице Джейкоба сменилась печальной улыбкой.

– Вопрос, – сказал он, – в том, настолько ли важна эта тревога, чтобы из-за нее гарантированно сделать собственную жену несчастной.

Едва осмеливаясь дышать, я ждала продолжения. Что бы ни последовало дальше, я точно знала одно: я сама не понимала, как повезло мне в тот день, когда Эндрю пригласил меня с собой в королевский зверинец. Многим ли из джентльменов хоть раз приходило в голову высказать такое?

Не сводя с меня карих глаз, Джейкоб покачал головой. Сердце мое замерло, но я пыталась не показывать этого.

– Я величайший безумец во всей Ширландии, – сказал он, – но я не в силах отказать тебе. Особенно когда ты так смотришь.

Я была настолько уверена, что мое дело проиграно, что не сразу поняла смысл его слов.

– То есть…

Джейкоб предостерегающе поднял ладонь.

– То есть, я напишу о тебе Хилфорду. Организатор экспедиции – он; я не могу включать в нее кого-либо по собственному капризу. Однако, Изабелла, – да, я хотел сказать, что как минимум не буду тебе препятствовать. При одном условии…

Ему пришлось умолкнуть на полуслове: вскочив на ноги, я обняла его изо всех сил.

– При условии, – продолжал Джейкоб, когда мои объятия разжались настолько, что он смог вдохнуть, – что ты обещаешь воздержаться от безумных выходок. Никаких столкновений с голодными волкодраками. Ничего такого, что заставило бы меня пожалеть о сказанном сегодня.

– Обещаю стараться не подвергать себя опасности.

– Это знаешь ли, не вполне то же самое… – начал он.

Мой поцелуй преградил путь любым другим возможным возражениям.

Глава шестая.

Визит лорда Хилфорда – Обет отречения от куриных мозгов – Подготовка к отбытию

Верный своему слову, Джейкоб написал лорду Хилфорду в тот же день. Так началась неделя тревожного ожидания. Я без конца вспоминала каждый миг общения с эрлом. Пожалуй, он не возражал против общения с внучкой, Натали, обладавшей некоторой сумасшедшинкой, и даже ценил его; быть может, это сулило неплохой шанс и мне? Но я не принадлежала к его семье… Так мысли мои и текли по кругу, раз за разом вытаскивая на поверхность каждый фактор, каждую унцию информации, способной повлиять на его решение.

Наконец ответ был получен. Эрл извещал, что нанесет нам визит через неделю, по пути в Фальчестер. Я не знала, что и думать. Джейкоб дал мне прочесть письмо, и я тщательно взвесила каждое слово, но о необычной просьбе Джейкоба в письме не было сказано ничего. Настроен ли он благосклонно? Или наоборот? Может, он вовсе не получал нашего письма? Последнее соображение приводило меня в ужас – ведь выйдет так неловко, если мы заведем этот разговор без предуведомления!

Так или иначе, он вскоре должен был посетить нас, и к этому следовало приготовиться. Я убедилась, что дом готов к приему гостя, и посвятила домашним делам куда больше времени и сил, чем обычно. (Боюсь, мое вмешательство довело прислугу до помрачения рассудка.) Я тщательно выбрала платье, которое надену, когда придет время, и постоянно напоминала себе, что должна вести себя наилучшим образом.

Я изо всех сил старалась не строить планов на случай, если он скажет «нет». Этот путь вел к замыслам такого сорта, что муж поседел бы от ужаса.

Лорд Хилфорд прибыл в комфортабельной карете, запряженной роскошной парой серых рысаков. Едва он вошел в дом, я похвалила лошадей, использовав их как удобный повод для светской беседы, пока мы были на людях. Это помогло скрыть нервозность.

– Думаю, вы хотите видеть моего мужа? – спросила я, когда лорд отдал лакею перчатки и шляпу.

– Хм-м-м, – протянул эрл. – Пожалуй, лучше поговорить с вами обоими.

При этих словах сердце мое дрогнуло и пропустило удар.

– Прошу вас, пройдите в гостиную, присядьте, – сказала я, указывая путь, точно гость каким-то непостижимым образом мог бы заблудиться в нашей крохотной передней. – Джейкоб сейчас спустится. Не хотите ли чаю?

К счастью, муж не заставил себя ждать, иначе я умерла бы от страха и волнения. Он приветствовал лорда Хилфорда, и, как только все мы сели за чай с печеньем, эрл перешел прямо к делу.

– Я получил ваше письмо, Кэмхерст, – сказал он Джейкобу, – и перечел его дважды, а то и трижды. Вы должны понимать, как я был удивлен. Наконец я решил, что единственный разумный способ уладить недоразумение, это навестить вас и побеседовать лично – и с вами, и с вашей супругой. Вы не возражаете?

Джейкоб ответил, что ни в коей мере не возражает, и я поняла: лорд Хилфорд просит позволения расспросить меня прямо. Он устремил на меня пронзительный взгляд, и я невольно выпрямилась и расправила плечи.

– Миссис Кэмхерст, – начал он. Казалось, его глубокому низкому голосу тесно в нашей маленькой гостиной. – Позвольте убедиться, что я понимаю все верно. Вы желаете сопровождать нас в Выштрану с тем, чтобы держать в порядке записи мужа – а, может, и мои; здесь в письме некоторая неясность – обеспечить нам точные зарисовки и оказывать прочую посильную помощь в исследованиях и в повседневной жизни?

Я ожидала этого вопроса и потому не дрогнула даже под его сверлящим взглядом.

– Да, милорд.

– Ваш супруг – парень достаточно разумный. Вообразить не могу, будто он не озаботился описать вам все тяготы и лишения, которые нам предстоит пережить.

– Они прекрасно известны мне, милорд. Как из рассказов мужа, так и по книгам.

Он глотнул чаю, на миг – возможно, намеренно – спрятав от меня часть лица, и я не сумела понять, что думает он о моем утверждении.

– Как я понимаю, вы – дама весьма начитанная.

– Насколько возможно.

– Хм-м-м. Позже мне еще хотелось бы испытать ваш мозг на сей предмет. Вернемся к главному. Предстоящие трудности, очевидно, известны вам во всех деталях, но, несмотря на это, вы хотите принять участие в экспедиции?

Здесь не было места для разглагольствований, для светских любезностей, которые могли бы сгладить остроту моего желания.

– Да, – вот и все, что я смогла ответить.

Несколько мгновений эрл испытующе взирал на меня. Я подавила желание потянуться к чашке и спрятаться за ней от его взгляда.

– Что ж, – резко сказал лорд Хилфорд, обращаясь к Джейкобу, – думаю, все вполне ясно. Либо у нее куриные мозги и вы не сумели как следует объяснить ей ситуацию – и в этом случае она целиком и полностью станет вашей проблемой, а я умываю руки, – либо она точно знает, во что ввязывается. В самом крайнем случае она сможет послужить фактором культурного влияния. А может, даже сумеет оказаться полезной – и в этом случае я ничуть не пожалею, что взял ее с собой, и воспользуюсь предложением содержать в порядке мои записи. Обычно я просто запихиваю их в ящик и после трачу чертову уйму времени, когда требуется что-то найти.

Я не сходя с места поклялась не давать ни малейшего повода заподозрить во мне куриные мозги – отныне и до конца времен.

– Вы… Вы уверены? – запинаясь, проговорил Джейкоб, глядя то на меня, то на лорда Хилфорда.

– Не нужно сомневаться во мне, Кэмхерст, если не хотите, чтобы я пересмотрел свое решение. Убедитесь, что она знает все, что нужно, до того, как мы окажемся в Выштране – много будет проку от ее ведения записей, если она не сможет отличить только что вылупившегося детеныша от ящерицы, – лорд Хилфорд подмигнул мне – так быстро, что это могло мне показаться. – Но я не думаю, что с этим возникнут затруднения.

Мы кинулись благодарить его, но он лишь отмахнулся.

– Мои планы все равно перевернуты с ног на голову – что мне еще одно изменение?

– О чем вы? – спросил Джейкоб.

Доброе расположение духа эрла несколько омрачилось.

– Политика, – раздраженно буркнул он. – Царь Бульскево снова решил, что не любит ширландцев. И это нешуточная проблема, поскольку мы зависим от их поставок железа… но речь не об этом. Дело в том, что боярин Живьяка – той местности, где я поймал карлика-альбиноса – придворный подхалим и лизоблюд и не сделает ничего такого, что может навлечь на него хмурый взгляд царя. Поэтому мне отказано в позволении вернуться в Живьяк на будущий год.

– О, нет! – удрученно воскликнула я. – Значит, экспедицию придется отложить?

– И ждать, пока царь не полюбит нас вновь? Он передумает, не успеем мы сделать и полпути до Выштраны! Чертовски темпераментен – прошу прощения, миссис Кэмхерст… – лорд Хилфорд махнул рукой, показывая, что с царем покончено. – Нет, я подыскал новое место. Можно сказать, повезло. Мой чиаворский коллега помог мне списаться с одним выштранцем по имени Индрик Грителькин, закончившим университет в Тринк-Лиранце. Грителькин приглашает нас в свою деревню.

– А местный боярин не станет возражать? – спросил Джейкоб.

Лорд Хилфорд покачал головой.

– Не все они отрекаются от связей с иностранцами всякий раз, как царь встанет не с той ноги. К тому же, Грителькин – «ражеш», нечто вроде боярского наместника. Он все уладит. Но об этом у нас еще будет время поговорить. Дело к вечеру; надо бы мне подыскать отель…

Мы принялись упрашивать эрла остановиться у нас, и он поддался на уговоры. Я вызвала слуг, чтобы помочь ему устроиться в комнате для гостей, и приказала кухарке готовить ужин на троих.

С тех пор, на протяжении месяцев, ушедших на подготовку к выштранской экспедиции, Максвелл Оскотт отужинал у нас еще раз десять. Ужинал ли он в нашем доме, или мы у него – за столом говорили только об экспедиции, и эрл наилучшим образом сдержал обещание (или же исполнил угрозу) испытать мой мозг на предмет начитанности. Поначалу я старалась не вдаваться в подробности и приглушить свой энтузиазм до приемлемого уровня, но лорд обладал настоящим даром вызывать людей на разговор, и, честно говоря – как уже могли заметить самые проницательные из читателей, – я никогда не могла упустить возможность обсудить свою страсть. О несчастном случае с волкодраком мне успешно удалось умолчать, но еще до конца того, первого вечера лорд Хилфорд узнал и о моем детском интересе к труду сэра Ричарда Эджуорта, и о последних достижениях в Великом Исследовании Искровичков. Он одобрительно высказался о моих анатомических зарисовках и очень увлекся моей идеей о том, что искровички – не насекомые, а дальние родственники виверн. Об этом мы с великим энтузиазмом спорили все следующие месяцы.

Однако с Томасом Уикером, ассистентом и протеже лорда Хилфорда, мы не поладили. Сказать правду, мы, скорее, прониклись друг к другу презрением. Мистер Уикер изо всех сил, но с невеликим успехом, старался избавиться от ниддийского акцента: он был сыном каменотеса, снабжавшего лорда Хилфорда окаменелыми останками неизвестных животных, и я сочла его снобом, стремящимся примазаться к человеку, способному помочь ему проникнуть в высшее общество. Он, со своей стороны, был невысокого мнения о моих скудных познаниях и, очевидно, воздерживался от жалоб только из уважения к решению своего покровителя.

К счастью, с ним мы встречались редко, так как наши сферы предэкспедиционной деятельности были совершенно разными. Мистер Уикер и лорд Хилфорд взяли на себя планирование экспедиции, организацию путешествия, найм жилья, закупку научного оборудования и получение разрешений от различных иностранных чиновников. На меня была возложена обязанность сдать в аренду наш пастеруэйский дом, определить на постой лошадей и снабдить рекомендациями ту часть прислуги, которой предстоял расчет. Джейкобу выпала задача весьма отрезвляющего свойства: он приводил в порядок дела, что подразумевало и встречу со стряпчим, дабы составить завещание. К несчастью, опасности, с которыми нам позже довелось столкнуться в экспедиции, оказались вполне реальными.

Но пока что, до отбытия из Ширландии, самым неприятным были светские сплетни.

Прежде, чем о нашем отъезде узнали все, у нас с Джейкобом состоялся серьезный разговор о том, какой реакции на нашу эскападу стоит ждать от знакомых и незнакомцев.

– Меня не слишком заботит, что скажут люди, – призналась я однажды, под конец фруктиса, гуляя с мужем в саду. – У меня появился шанс отправиться за границу и увидеть драконов. Не думаю, что на свете есть слова, способные лишить меня радости от этого.

Джейкоб вздохнул.

– Изабелла, дорогая… Не сомневаюсь: сейчас, в предвкушении встречи с драконами, ты так и думаешь. Но не забывай: по завершении экспедиции мы вернемся в Ширландию. Допустим, сейчас ты отмахнешься от дам из общества, но позже тебе придется столкнуться с ними снова.

– Возможно, мне удастся на страх всем сплетницам привезти домой дракона. Нет, совсем маленького, ничего экстравагантного – ведь лорду Хилфорду уже доводилось ловить их.

– Изабелла…

Я рассмеялась и закружилась посреди дорожки, раскинув руки навстречу солнцу.

– Конечно же, я шучу, дорогой. Где нам держать дракона? В моем сарайчике с искровичками? Он же там все переломает и уничтожит все плоды моих трудов.

Джейкоб невольно расхохотался.

– Ты – все равно, что маленькая девочка, услышавшая, что ей купят пони.

– Пони! – я презрительно фыркнула. – Разве пони умеют летать и дышать мелкими льдинками на тех, кто досаждает им? Вряд ли. Подумаешь, пони!

– Наверное, стоит сказать светским сплетницам, что ты повредилась умом, и я ради твоей же безопасности отправил тебя в санаторий, – задумчиво проговорил Джейкоб. – Они наверняка поверят.

– Скажи им, что я повредилась умом, умерла, сбежала в Чиавору, чтоб стать танцовщицей – мне все равно.

Джейкоб остановился, чтобы поправить позднюю розу, согнутую мной в восторженном танце.

– Мы не так уж давно женаты. Быть может, можно сослаться на то, что я до сих пор слишком привязан к тебе и не смогу вынести разлуки, – он поразмыслил над этим, вертя в пальцах отвалившийся от стебля цветок. – Это будет не так уж далеко от истины.

Я вернулась к нему и поцеловала его в щеку.

– Нет, есть идея получше. Я скажу, что не отпущу тебя одного, сомневаясь в твоей супружеской верности вдали от дома.

– Но кем я там мог бы увлечься? В Выштране острая нехватка чиаворских танцовщиц.

– Тогда скажем, что я буду оказывать на вас культурное влияние. О рисунках и прочем можно не упоминать. Скажем так: выштранские крестьянки не только щербаты, рябы и немыты, но и понятия не имеют, как обеспечить джентльмену привычный ему комфорт. Я еду с вами присматривать, чтобы они чистили вам туфли и не заваривали вместо чая табак.

– Как жаль, что прежде ты не выказывала интереса к филантропии. Можно было бы сказать, что ты едешь учить их грамоте или проводить кампанию за улучшение условий труда.

– Максимум тридцать овец на пастушку; а больше – просто бесчеловечно!

Прошу простить мою минутную сентиментальность, но смех мужа всегда приводил меня в восхищение. Светлый, мелодичный, он становился еще восхитительнее, если был вызван мной, и это некоторым образом объясняет, отчего я так часто старалась рассмешить Джейкоба. Конечно, причиной этому и мой характер, но кто обвинит меня в том, что я даю ему волю ради такого удовольствия?

Джейкоб обхватил меня за талию и закружил над дорожкой так, что мои юбки причинили розам еще больший урон.

– Значит, культурное влияние. Но, дорогая, постарайся не проболтаться о драконах. Если без этого нельзя, беседуй о них с мисс Оскотт, но для общества делаем вид, будто мы с тобой более благовоспитанны.

С особым старанием я сохраняла благовоспитанный вид в глазах своих родных – даже перед Эндрю, который, спросив, заметит ли лорд Хилфорд, если он проломит мистеру Уикеру башку и займет его место, шутил лишь наполовину. Папа́, как я узнала позже, догадался обо всем, но ради мама́ не заговаривал об этом – она и без того достаточно волновалась за меня.

Путешествовать мне прежде почти не приходилось, и я воображала, будто багаж для этой поездки будет примерно таким же, как в тот раз, когда мы с мама́ отправились в Фальчестер к началу моего первого Сезона – разве что меньше вечерних платьев и больше простой, практичной одежды. Но, на случай, если кто-то этого не знает, путешествие за границу куда больше напоминает переезд. Вдобавок к одежде, научному оборудованию и рисовальным принадлежностям мы, в надежде обеспечить себе максимум комфорта, везли с собой всевозможные предметы личного обихода: седла, лампы, письменные столы и даже удобное кресло, которое лорд Хилфорд, очевидно, возил с собой повсюду. Я слышала, как он советовал Джейкобу как следует запастись кофе:

– В Выштране его не достать ни за какие деньги, а их местным пойлом лучше чистить от ржавчины подковные гвозди.

Наконец все мы – я, Джейкоб, лорд Хилфорд, мистер Уикер и множество наших друзей и родственников, включая Эндрю, отправились к морю, в Сенсмут. Я никогда прежде не бывала в портовых городах и немало забавляла спутников восклицаниями при виде новых и новых необычных зрелищ, грандиознейшим из которых оказался, конечно же, наш пароход, «Магнолия».

Роскошь, в которой нам предстояло путешествовать, может дать представление о богатстве лорда Хилфорда. Когда я родилась, все полагали, что в будущем паровые машины будут распространены повсеместно, но лишь до того, как обнаружилось, что залежи железа в Ширландии практически исчерпаны. Уголь имелся в изобилии до сих пор, но железо для постройки самих машин приходилось покупать за немалые деньги в других странах, а нередко и пытаться превратить их в колонии, что повлекло за собой череду неудач в Эриге и прочих местах. Плавание на пароходе в те времена еще было делом редким и необычным.

Редким и необычным – и новым настолько, что немногие плавания обходились без бед. На случай, если машины подведут, на «Магнолии» имелись паруса.

– Совсем как весла, зачастую имевшиеся на кораблях древности, – заметил мистер Уикер, имевший досадную, на мой взгляд, привычку выказывать свою ученость при всяком удобном случае. – На случай, если подведет ветер.

– Будем надеяться, что ветер и машины не подведут одновременно, – сказал Джейкоб, – так как весел нигде не видно.

Наш курс пролегал вокруг мыса Де Врест, через Альшукирское море, и завершался в чиаворском порту Тринк-Лиранц, откуда нам предстояло отправиться на север, в горы Выштраны. Эндрю поднялся на борт, чтобы помочь нам с Джейкобом устроиться в каюте, находившейся в носовой части корабля по правому борту.

– Надеюсь, ты не склонна к морской болезни? – спросил он, выглядывая в иллюминатор, служивший единственным источником естественного света.

– Откуда же мне знать, – ответила я, вешая несколько платьев в крохотный гардероб. – Ведь я никогда прежде не была в море.

Год назад Эндрю, наконец-то закончивший университет, получил в награду путешествие в Тьессин.

– Советую от нее воздержаться, если только сумеешь. Ощущение не из приятных.

Он продолжал копошиться в тесной каюте, заглядывая в затейливые шкафчики, созданные конструкторами, а я опустилась на одну из двух узких кроватей. Наконец-то обратив на меня внимание и увидев выражение моего лица, Эндрю пришел в замешательство.

– Держись бодрее, старушка, морская болезнь не настолько страшна!

Я глубоко вдохнула, сама не понимая, что пытаюсь сдержать – слезы или истерический смех.

– О, нет, дело не в этом. Всего лишь нервы… И мысль о том, что теперь я долго не увижу ничего привычного и знакомого – ни дома, ни родных, ни самой Ширландии.

Брат потрепал меня по плечу.

– Но Кэмхерст ведь с тобой, не так ли? Уверен, это чего-то да стоит. Он наверняка позаботится о тебе.

Как я могла объяснить? Я боялась совсем не того, что обо мне никто не позаботится. Пугало другое: что, если я не смогу обойтись без заботы? Что, если моя неопытность, мое провинциальное воспитание превратит меня в маленькую девочку, упросившую родителей взять ее с собой на бал, который не доставит ей ни малейшей радости? О, нет, я не сомневалась, что буду рада увидеть драконов, но путь к этим огромным существам преграждало великое множество неизвестного – и потому пугающего.

Возможно, тем, кто знаком с историей моей дальнейшей жизни, эти тревоги покажутся смехотворными, но в тот миг, на борту парохода, в нежном девятнадцатилетнем возрасте эта мысль действительно приводила меня в ужас.

Вопреки этому ужасу, я сжала руку Эндрю и заставила себя улыбнуться.

– Не сомневаюсь. Ты только подумай, сколько я смогу рассказать, когда вернусь!

На закате мы любовались великолепным зрелищем. Дымя трубами, пароход медленно, осторожно отошел от причала. Эндрю и прочие провожающие стояли на молу, выдававшемся далеко в море, и махали нам на прощание. Я махала им в ответ, пока пароход не подошел к выходу из гавани. Провожатые отправились в Сенсмут и исчезли среди домов. Я осталась стоять на палубе, наблюдая, как Ширландия неуклонно исчезает за кормой. Вокруг суетились занятые своими делами матросы, и я старалась не путаться у них под ногами. С наступлением сумерек Джейкоб увел меня вниз.

Часть вторая,

в которой экспедиция прибывает в Выштрану, но сталкивается с неожиданными трудностями, еще не начав работу

Глава седьмая.

Путешествие в Выштрану – Мой первый дикий дракон – Прибытие в Друштанев – Шанс вернуться

Хоть в наши дни ее и трудно отыскать, рекомендую молодежи – под коей я имею в виду всех, кому меньше сорока – прочесть мою первую публикацию, «Путешествие в горы Выштраны». Нет, не из-за художественных достоинств; это всего лишь скучный и пресный пустячок, написанный только потому, что в те времена путевые заметки считались жанром, достойным пера юных леди. Но книга эта, содержащая намного более полный отчет о путешествии от Ширландии до Выштраны, откроет перед вами окно во времена, давно забытые ныне, в эпоху железных дорог, быстроходных судов и целигеров[4].

Если вы молоды, вам просто не понять, сколь долги и трудны были тогда путешествия. Пожалуй, вам это и ни к чему – современные скорости открыли множество новых возможностей в торговле, дипломатии, науке и прочих областях жизни. Но в глубине души я иногда скучаю по старине. Если хотите, называйте это старческой ностальгией, однако продолжительное путешествие в Выштрану послужило мне очень полезным переходным периодом, словно отделив меня от той, кем я была в Ширландии, и подготовив к роли, которую мне предстояло играть в экспедиции. Будь у меня возможность быстро попасть в Выштрану, думаю, я просто не успела бы подготовиться к этому должным образом.

В то время я, конечно, не сомневалась в своей готовности, но теперь, с высоты прожитых лет, вижу, насколько была наивна и неопытна. Впрочем, все мы так начинали. Опыт приходит только со временем.

Сойдя с корабля в Тринк-Лиранце, мы отправились вверх по реке, в Санверио, и здесь, невдалеке от границы, присоединились к троице возчиков, возивших в Выштрану товары. За некоторую плату они доверху набили свои фургоны нашими пожитками, и подъем в горы начался.

Вот тут я впервые попробовала, каковы на вкус трудности и лишения, хотя мои страдания были совершенно безобидны и вряд ли заслуживали столь громких слов. Деревня, в которую мы направлялись, была весьма обособлена даже по меркам Выштраны, и возчики ездили туда только потому, что местному боярину было удобнее получать товары из Санверио, чем откуда-либо еще. Раз или два нам удалось заночевать в крестьянском доме, но чаще всего мы спали в палатках, на складных койках – конечно, это не голая земля, но более ничего хорошего сказать о них не могу.

Я была так исполнена решимости не жаловаться, что не позволяла себе и мысли о том, когда же закончится этот этап экспедиции. Таким образом, однажды утром лорд Хилфорд крайне удивил меня, сказав:

– Если погода не испортится, сегодня прибудем.

– Куда? – спросила я, щурясь от утреннего солнца.

– В деревню Друштанев, – улыбнулся он. – В пункт назначения, миссис Кэмхерст.

Проведя столько времени в море, в пути, я с трудом могла представить себе, что это когда-нибудь кончится. Мы торопливо погрузились в фургоны и устремились вперед с куда большей энергией, чем обычно.

Я разглядывала окрестности с новым любопытством. Местность была неровной, долины, заросшие елями и пихтами, сменялись пологими травянистыми склонами и известняковыми скальными гребнями, покрытыми лишайником. Несмотря на безоблачное небо, воздух был не более чем приятно теплым. «Интересно, как высоко поднялись мы над побережьем?» – думала я. В высоте лениво парила в воздушных потоках птица. Сравнивать было не с чем, и я не могла сказать, насколько она велика, но решила, что это – какая-то разновидность орла. Конечно же, это был не дракон, хотя я не находила себе места, вглядываясь в небо в ожидании первой встречи.

Утро выдалось погожим, но после полудня тучи, сгустившиеся над вершинами гор, двинулись на нас. Один из возчиков спугнул выстрелом волка, подобравшегося к нам слишком близко. После недолгой беседы на непостижимом родном диалекте, совершенно не похожем на известный нам рафинированный чиаворский, возчики рассудили, что для лагеря место неподходящее, и решили продолжать путь, даже если это означало вымокнуть прежде, чем мы прибудем в Друштанев.

Ветер крепчал, и я крепче затянула завязки капора под подбородком. Тучи висели очень низко. При мне была книга, которую я пыталась читать, прижимая предплечьями края страниц, чтобы их не трепало ветром. Однако сидевший рядом Джейкоб тронул меня за локоть и сказал:

– Пожалуй, книгу пора убирать. Боюсь, скоро начнется дождь.

Я вздохнула в ответ, однако он был прав. Закрыв книгу, я повернулась, чтобы спрятать ее в чемодан, коему вскоре предстояло испытание, которое должно было показать, в самом ли деле он настолько непромокаем, как утверждалось в рекламе.

Но, стоило мне обернуться, порыв потрясающе холодного ветра проник в рукава, а мелкие льдинки обожгли щеки. Подумав, не грозит ли нам вьюга, я подняла взгляд.

Следующие несколько секунд почти не запечатлелись в моей памяти. Миг оцепенения – и тут же, без всякого перехода, мой собственный визг:

– Ложись!!!

Обхватив мужа, я изо всех сил толкнула его вперед.

Мой визг был заглушен двумя другими. Один – пронзительный, повергающий в ужас – издал возница, подхваченный острыми когтями и поднятый в воздух. Другой, не столь высокий, но еще более ужасный, раздался сверху. Дракон, вырвавшийся из туч, пронесся прямо над нами.

Запутавшись в вожжах и сбруе, мы с Джейкобом вылетели на дорогу. Перепуганные лошади завизжали. Упав на обочину и спеша высвободиться, я завизжала: фургон рванулся вперед, едва не смяв мужа. Он упал наземь мигом позже меня – прямо перед фургоном, и колеса прошли так близко, что оставили след на его пальто.

Под крики со всех сторон я подползла к нему. Лихорадочно поглядывая в небо, я не увидела ничего: дракон снова исчез. Однако со склона впереди доносились стоны нашего кучера. Стоило мне добраться до Джейкоба – и воздух расколол грохот выстрела: один из уцелевших возчиков выпалил из ружья, имевшегося при нем для защиты от разбойников и диких животных.

Диких животных… До сего момента я не относила драконов к таковым. Драконов я считала чем-то особым.

– Лежи, Изабелла, – велел Джейкоб, закрывая меня собственным телом.

Съежившись в его тени, я – совершенно не к месту – подумала о том, что с меня сорвало капор. Холодный ветер нещадно трепал волосы.

Оглушительное хлопанье крыльев – будто парус полощется на ветру. Дракон был еще здесь, хоть мы его и не видели. Выглянув из-под локтя Джейкоба, я увидела, как лорд Хилфорд поднял руку, останавливая своего кучера, приготовившегося выстрелить на звук. Не видя цели, тратить патроны было ни к чему.

Вдруг цель показалась на глаза. Загремели выстрелы, и я сдержала рвавшийся наружу протестующий возглас. Перед нами был отнюдь не беззащитный карлик из зверинца. Дракон был огромен и сер, как скала; размах его крыльев, с каждым взмахом поднимавших с земли тучу пыли, намного превышал длину фургона. Ружья выстрелили еще раз, дракон устрашающе зарычал, прекратил снижение и быстро взмыл в небо. Тучи вновь скрыли его, и мы замерли в ожидании.

Мы ждали, и ждали, и наконец лорд Хилфорд вздохнул:

– Думаю, он ушел.

Джейкоб помог мне подняться. Капор застрял в ветках приземистых колючих кустов. Я подобрала его и расправила дрожащими руками. Тем временем мистер Уикер с еще одним из мужчин отправились за возчиком, схваченным драконом. Когти зверя оставили глубокие раны на его спине и груди, но сильнее всего пострадали ноги, сломанные при падении. Осколки костей пронзили кожу изнутри, из ран обильно текла кровь. Не доведись мне однажды увидеть пострадавшую схожим образом лошадь, я, пожалуй, лишилась бы чувств.

– Освободите для него место в одном из фургонов, – сказал по-чиаворски лорд Хилфорд. – Миссис Кэмхерст, будьте любезны, – обратился он ко мне, – вон там, в моем зеленом сундуке, должна быть настойка опия. Черная бутылка, в верхнем ряду.

Я натянула капор и выполнила его просьбу. При падении из фургона на ладони налипли песчинки и мелкие камешки, юбка порвалась, но при виде нашего кучера я осознала, насколько повезло нам с Джейкобом. Если бы я не заметила приближение дракона…

Начался дождь. Мистер Уикер, как сумел, перевязал раны нашего кучера. Раненого, конечно же, нужно было укрыть от непогоды, но прежде следовало разобраться с его фургоном. При появлении дракона перепуганные лошади вполне ожидаемо понесли. Обе они охромели, а фургон перевернулся, наши сундуки и чемоданы разлетелись по обочинам – один из них распахнулся от удара о землю. Взявшись за дело вместе, мужчины собрали багаж, а я устроила импровизированный навес, чтобы укрыть раненого от дождя. К счастью, настойка опия погрузила его в неглубокий сон, и он всего лишь жалобно стонал при каждом толчке, когда мы двинулись вперед по тряской ухабистой дороге.

В таком-то виде – грязные, израненные – мы и прибыли в деревню Друштанев.

Поначалу я почти не разглядела здания, которое должно было стать нашим домом на следующие несколько месяцев. Местные жители понесли раненого внутрь, а я пошла с ними, пытаясь объяснить на прескверном выштранском, что произошло. Я ожидала, что из-за ограниченного словарного запаса, ужасающего акцента и отвратительной грамматики меня попросту не поймут, но одно могла сказать точно: полученные возчиком раны крестьян ничуть не удивили. Любой из них мог бы опознать эти раны как нанесенные драконом, даже если бы я не твердила вновь и вновь одно и то же: «балаур, балаур», – и тем не менее удивления никто не выказывал.

«Относительно дружелюбны…» Так сказал лорд Хилфорд о выштранских драконах в тот вечер, у Ренвика, когда я впервые услышала о его экспедиции. Я бы выразилась иначе.

Возникшая рядом со мной словно из ниоткуда молодая женщина оттащила меня в сторону от мужчин, заполнивших весь нижний этаж дома. При помощи целой лавины непонятных выштранских фраз она, похоже, хотела убедить меня присесть в тихом уголке и поведать о своих злоключениях. Боюсь, я жестоко разочаровала ее, устремившись наружу, под проливной дождь, в сбившемся набок капоре, проследить, чтобы в дом доставили и наши вещи. Да, в сравнении с воплями, доносившимися из задней комнаты, где раненому возчику пытались совместить и зафиксировать сломанные кости, это казалось мелочью, но здесь от меня не было никакого проку, а сидеть на месте, сложа руки и ничего не делая, я не могла.

Мое вмешательство остановило рост кучи багажа, угрожавшей перегородить переднюю до абсолютной непроходимости. Вновь и вновь повторяя несколько подходящих к ситуации выштранских слов из моего скудного словаря и сопровождая их множеством жестов, я сумела заставить прислугу из местных втащить наши вещи наверх, в наши будущие спальни. Посреди этого процесса появился Джейкоб и настоял на том, чтобы осмотреть меня на предмет возможных ранений. При виде ссадин на ладонях он вскрикнул и велел мистеру Уикеру перевязать их, хотя к тому времени они почти перестали кровоточить. Я, со своей стороны, также подвергла его осмотру и с облегчением обнаружила, что пальто его страшно разорвано вдоль спины, но кожа лишь слегка оцарапана. Каким-то дюймом ниже – и вместо нашего кучера в когтях дракона оказался бы Джейкоб.

Наконец стоны и крики в задней комнате стихли, и к нам вышел усталый, перепачканный кровью лорд Хилфорд.

– Снова заснул, – сказал эрл. – Выживет ли… Что ж, поглядим. Идемте.

Джейкоб, мистер Уикер и я послушно, точно растерянные, перепуганные утята, последовали за ним в комнату, смежную с передней.

Похоже, кто-то постарался превратить эту комнату с темными стенами и низким потолком в подобие гостиной, но, кто бы это ни был, все знания о ширландских обычаях он, очевидно, черпал из третьих рук. По крайней мере, здесь имелось нечто вроде диванов – обычные деревянные скамьи с подушками, разложенными вдоль сидений и спинок, но мы с радостью опустились на них. Лорд Хилфорд извлек откуда-то бутылку. На столе рядом обнаружились глиняные кружки. Плеснув в четыре из них понемногу бренди, эрл раздал кружки нам – даже мне. С тех пор, как врач накладывал мне швы после столкновения с волкодраком, бренди мне пробовать не приходилось. Заставив себя сделать глоток, я тут же живо вспомнила ту охоту.

Тепло разлилось по всему телу, прогоняя холод и сырость прочь.

– Прошу простить меня, миссис Кэмхерст, – медленно проговорил лорд Хилфорд. – Мне очень, очень жаль.

Я вскинула на него удивленный взгляд.

– Жаль? Но почему меня – больше остальных?

– Знаю, я предупреждал вас об опасностях этой экспедиции, но ничего подобного не ожидал даже я сам.

– Что за дьявол вселился в эту тварь? – воскликнул мистер Уикер.

Его грубость вызвала неодобрительный взгляд Джейкоба.

– Мне бы хотелось задать тот же вопрос, – сказала я, – хоть и в менее экспрессивных выражениях. У меня сложилось впечатление, что горные змеи не склонны нападать на людей.

Лорд Хилфорд нахмурился и залпом прикончил оставшийся в его кружке бренди.

– Так оно и есть.

– Значит, мне не в чем винить вас. Как вы могли предупредить меня об опасности, которой не ожидали? – сказала я, сомкнув пальцы на глиняной кружке. – В любом случае, оставим сожаления для несчастного кучера и помолимся о его здравии. Лорд Хилфорд, ведь пострадала не я, вам не в чем извиняться передо мной.

Прозвучало это неплохо, и говорила я вполне искренне. Ни при каких обстоятельствах мне не хотелось бы создать у кого-либо впечатление, будто я готова упасть духом при первом же намеке на опасность. Поддаться слабости можно было и после, когда этого никто не увидит.

Наградой мне послужила печальная улыбка эрла.

– Подобная храбрость с вашей стороны, миссис Кэмхерст, чего доброго, запятнает мою репутацию джентльмена.

– Нам все еще предстоит найти ответ на вопрос мистера Уикера, – сказала я. Думать о нападении дракона, как о задаче, которую необходимо решить, было легче: это позволило отвлечься от страхов. – Что могло спровоцировать такое поведение? Дракон ведь не мог оказаться бешеным.

Джейкоб положил руку мне на предплечье.

– Изабелла, этот вопрос можно отложить до утра. Сейчас не время.

– Да, если «не время» означает, что ответов у нас нет, – сказал лорд Хилфорд, стукнув опустевшей кружкой об исцарапанную столешницу. – По крайней мере, у меня нет. Возможно, от радости у меня мозги съехали набекрень, но ничего подобного за горными змеями прежде не замечалось – а ведь я много раз оказывался совсем рядом с ними. Все это нужно как следует обдумать. Во всяком случае, вот дом, в котором мы остановимся; где-то здесь должен быть наш багаж…

Он оглядел тускло освещенную комнату, словно ожидая увидеть наши вещи где-нибудь в темном углу.

– Багаж наверху, – сказала я, поднявшись на ноги и с удовлетворением обнаружив, что колени ничуть не дрожат – вопреки опасениям, что от недолгого сидения и относительного покоя они могут отказать. – Хотя куда именно его отнесли, нам еще предстоит выяснить.

Точно стадо промокших овец, сталкиваясь плечами и локтями на узкой, темной лестнице, мы поднялись наверх. Дощатые ступени угрожающе заскрипели даже под моей тяжестью, не говоря уж о лорде Хилфорде, но выдержали. Оказавшись в коридоре второго этажа, мы обнаружили, что наш багаж совершенно перемешан, несмотря на ярлыки с именами. Впрочем, в столь поздний час это нас уже не заботило. Едва отыскав саквояжи с дорожными принадлежностями и предназначенные для нас комнаты, мы переоделись в сухое и улеглись спать.

Всю ночь напролет мне снился дракон, и я вновь и вновь падала на твердую выштранскую почву, чудом избежав его когтей.

* * *

Проснувшись наутро, я увидела, что Джейкоб уже встал и ушел. В лучах утреннего солнца комната предстала передо мной во всех подробностях, скрывавшихся накануне в ночной темноте, и оказалась безрадостной и мрачной. Все в ней – и стены, и пол, и потолок – было сооружено из одного и того же темного дерева. Протянув руку, я пощупала стену. Доски были покрыты какой-то смолой – вероятно, для долговечности. Толстые балки низкого потолка вызывали клаустрофобию. Вся мебель состояла из кровати без столбиков и полога, гардероба и туалетного столика с зеркалом.

Выбравшись из-под одеяла и встав с кровати, я обнаружила, что воздух в комнате очень и очень холоден. Дрожа, я поспешила отыскать халат и тапочки. Это помогло согреться настолько, чтобы приняться за поиски сундука с более приличной одеждой. Вчерашняя грудой лежала на полу, перепачканная и изорванная так, что починить ее было совершенно невозможно.

Вскоре мне посчастливилось отыскать одно из простых и крепких платьев, приобретенных перед отъездом из Ширландии – на пуговицах, до которых я могла дотянуться сама. Стоило мне покончить с последней из них, как скрипнула дверь, и в комнату с опаской заглянула та самая девушка, которую я видела накануне вечером.

Друштанев

Она была высока ростом и обладала тем сложением, которое мы так вежливо называем «дюжим» и восторгаемся, обнаруживая его у крестьян; с резкими, выразительными чертами лица и роскошными темными волосами. В тот миг лицо ее выражало тревогу, очевидно, вызванную тем, что я одеваюсь сама.

Из слов, лавиной обрушившихся с ее языка, мне удалось понять, что ей предстоит стать моей горничной. Этого я и опасалась. Ее требовалось обучить исполнению своих обязанностей, начав с покупки колокольчика, при помощи коего я могла бы вызывать ее, когда проснусь. Однако с этим я решила повременить и подняла руку, призывая ее замолчать.

Когда она послушалась, я спросила:

– Ча продвир э штрайц? Как тебя зовут? – по крайней мере, я надеялась, что сказала именно это.

– Дагмира, – отвечала она.

– Дагмира, – повторила я. – Изабелла Кэмхерст эйи. Же «миссис Кэмхерст» чи век алыч.

Эту фразу я повторяла множество раз, пока не уверилась, что произношу ее хотя бы не хуже, чем наши чиаворские возчики. «Я – Изабелла Кэмхерст. Ты должна обращаться ко мне “миссис Кэмхерст”». Если уж придется учить эту девушку обязанностям горничной, начать следовало с установления границ. Ведь я была ее нанимательницей, а не ребенком, которого всюду нужно водить за ручку. Должное уважение – прежде всего.

Вспоминать о том, что любой выштранский ребенок знает об этой местности и местных обычаях куда больше, чем я, не говоря уж о знании языка, совершенно не хотелось.

Для дальнейшей демонстрации своих лингвистических достижений я спросила Дагмиру, куда исчез мой муж, и получила в ответ новую лавину слов – слишком быстрых, чтобы хоть что-нибудь разобрать. Еще одна попытка, предваренная словами «сеткасти, сеткасти» («медленней, медленней»), вознаградила меня более приемлемым темпом, однако в ответе оказалось слишком много непонятных мне слов. Джейкоб ушел – больше мне не удалось разобрать ничего.

Раздосадованная этим, я кое-как объяснила Дагмире, что в эту комнату надлежит внести весь багаж с моим именем или именем Джейкоба на ярлыках и вынести все с именами лорда Хилфорда и мистера Уикера, после чего отправилась вниз. Единственным запахом в пустой и холодной кухне оказался застарелый запах крови, так и не выветрившийся после лечения нашего кучера. Это прогнало прочь все мысли о завтраке.

В сравнении с темным и мрачным интерьером дома, улица (если только протоптанную снаружи дорожку можно назвать столь громким именем) была залита мучительно ярким солнцем. Сощурившись, я прикрыла глаза ладонью, чтобы привыкнуть к яркому свету. В отдалении слышались голоса. Говорили по-выштрански, и ни один из этих голосов не был мне знаком.

Снаружи дом выглядел не более многообещающе, чем изнутри. От снега, дождей и ветров темная смола выцвела и приобрела золотистый оттенок, но здание было лишено каких-либо украшений – лишь голые дощатые стены с прорезанными в них узкими оконцами, увенчанные пологой двускатной соломенной крышей. Однако потолок в спальне не был наклонным – значит, над нами имелся еще и чердак. Оглядевшись, я обнаружила, что домов поблизости немного, да и те стоят ниже по склону; все – одноэтажные, если не считать чердаков. Очевидно, наше пристанище было лучшим из тех, что мог бы предложить Друштанев.

Дорожка вела вниз, к остальной части деревни. Спускаясь по ней, я увидела, что большинство домов, в отличие от нашего, обнесены невысокими заборами, огораживавшими дворики с множеством гусей и уток внутри. Женщины, стоя у калиток, сматывали пряжу, болтали друг с дружкой и, не скрываясь, таращились на меня. Проходя мимо, я любезно улыбалась им, но все мое внимание было приковано к знакомым фургонам, стоявшим у деревенского колодца. Один из чиаворских возчиков запрягал лошадь.

– Неужели вы уже уезжаете? – с некоторым удивлением спросила я.

Он оглянулся на один из окрестных домов.

– Да, как только принесут Минджело. Нам нужно ехать к боярину.

Я знала, что им предстоит еще доставить на место собственный груз, но Минджело был тем самым раненым.

– О, но ведь было бы намного милосерднее оставить его здесь до излечения, чем подвергать дорожным трудностям.

Нимало не заботясь о приличиях, возчик сплюнул под ноги.

– Говорят, в доме боярина гостит доктор. Из самой Чиаворы. Он-то уж точно разберется лучше всякой выштранской деревенщины.

Даже со скидкой на его национальную гордость я не могла не признать справедливость его суждения: конечно же, человек боярина образован куда лучше, чем деревенский костоправ. Но Минджело было жаль – каково-то придется ему в дороге?

Вскоре после этого меня отыскал Джейкоб. Очевидно, он тоже рылся в сундуках в страшной спешке: его костюм был намного наряднее, чем требовала ситуация.

– Изабелла, вот ты где, – сказал он, словно это я исчезла из дому с раннего утра. – Возчики должны продолжать путь в резиденцию боярина, но после этого отправятся обратно в Чиавору. Ты вполне…

Я остановила мужа, взяв его за запястье, несмотря на устремленные на нас взгляды выштранцев.

– Пожалуйста, не надо, – шепнула я так тихо, что никто, даже понимая по-ширландски, не смог бы подслушать нас. – Не проси меня об этом. Ты же понимаешь, что я никуда не поеду, а мне не хотелось бы устраивать спор на виду у посторонних.

Он испытующе взглянул мне в глаза. Горный ветер растрепал его волосы, что придало ему несколько неряшливый вид. В других обстоятельствах я сочла бы это очаровательным, но теперь я вспомнила о том, что и сама вышла из дому не только не заколов волос, но даже не причесавшись. Спор или не спор – определенно выглядела я не лучшим образом.

Вероятно, Джейкоб счел мое расстройство очаровательным. Он с некоторым облегчением вздохнул, хоть взгляд его и был полон тревоги.

– Могу я хотя бы просить тебя не отходить далеко от дома? Хилфорд расспрашивает местного старосту о том, что стряслось с драконами и куда пропал Грителькин. Пока мы не выясним этого, прошу тебя, веди себя пристойно.

Намек на то, что я уже веду себя непристойно, возмутил меня, но возмущение тут же улеглось, сменившись другими заботами. До этого я полагала, что Индрик Грителькин, местный знакомый лорда Хилфорда, был среди тех, кто суетился в доме накануне вечером.

– Разве его нет?

– Нет. Так ты вернешься в дом?

В дом, где мне предстояло столкнуться с этой маловразумительной Дагмирой…

– Да, дорогой. Пожалуйста, как только сможешь, дай мне знать, что происходит. И каким образом нам предстоит питаться.

– У нас будет кухарка – думаю, лорд Хилфорд договорится и об этом. – Джейкоб пригладил волосы, но ветер тут же растрепал их вновь. – А пока я что-нибудь придумаю.

Я взобралась по каменистой тропке к нашему временному пристанищу, решительно не оглядываясь на чиаворские фургоны – последний шанс вернуться в лоно цивилизации.

Глава восьмая.

Знакомство с Друштаневом – Исчезновение мистера Грителькина – Пытаемся приступить

В «Путешествии в горы Выштраны» я уже писала о Друштаневе. Однако, если у вас случайно найдется экземпляр этой книги, или вы намерены приобрести его, как я советовала выше, прошу, не обращайте внимания на то, что там написано об этой деревне, да и о выштранском народе в целом.

Сейчас мне всей душой стыдно за те давние слова. Я, против собственной воли, старалась держаться в рамках путевых заметок, принятых для юных леди тех времен. В результате вышла полная ахинея, куда хуже «Странствий по Центральной Антиопе» мистера Кондейла, вдохновленная скорее яркими сценическими образами полумистических выштранских персонажей, чем теми, с кем познакомилась я в Друштаневе. Если верить этой книге, Выштрана – край жалобно стонущих скрипок, девушек с пламенным взором и крепких сладких вин.

Иными словами – край самых банальных клише. В Выштране я выпила куда больше чаю, чем вин, скрипок почти не слышала, и ни разу не заметила в глазах Дагмиры чего-либо, хоть отдаленно напоминающего пламенный взор. Куда больше пользы принесет вам чтение исторического труда, подробно объясняющего все разнообразие нитей, вплетенных в ткань этого народа. Расположение их гор, тянущихся почти через всю Антиопу, привело к тому, что в свое время эти горы пытались покорить едва ли не все нации континента – чиаворцы, айверши, ахиаты, бульские – последние превратили Выштрану в зависимое государство за шестьдесят лет до нашего прибытия. Но их влияние распространялось главным образом на равнины и лишь отчасти сказывалось на пастухах и охотниках в горах, где исконно выштранский дух держался крепче всего.

Кроме этого, от юных леди ожидают дифирамбов очарованию тех мест, где они побывали. Мужчинам, пишущим о своих путешествиях, позволительно жаловаться на множество недостатков, подчеркивая этим естественное превосходство своей родины. Хоть пол и уберег меня от публикации прегрешений этого последнего вида, должна, пользуясь случаем, сказать о том, в чем не смогла признаться в то время.

Друштанев я сразу же невзлюбила.

Нет, не людей. Я редко понимала их и часто возмущалась их поведением, но в конечном счете благодарна им за оказанную помощь и проявленное к нам терпение. Нередко трогали мое сердце и красоты гор. Но условия, в которых приходилось жить, я чаще всего просто ненавидела и никогда не испытывала ни малейшего желания вернуться туда вновь.

Не в последнюю очередь виной тому был климат. Самые проницательные из читателей, возможно, отметили, что почти все мои экспедиции проходили в самых теплых регионах мира: Ахия, Разбитое море и так далее. (Единственным достойным упоминания исключением из этого правила, кроме Выштраны, был полет в Мритьяхаймские горы – увы, неизбежный.) Туземные спутники, сопровождавшие меня в тех краях, часто выражали удивление тому, сколь охотно я соглашаюсь терпеть жару. По их впечатлениям, мы, ширландцы, привычны к холоду настолько, что зачахнем и умрем без регулярного живительного воздействия промозглого тумана. Но я всегда предпочитала холоду тепло, каким бы избыточным оно ни было, и потому выштранские горы в весенний период вряд ли могли бы прийтись мне по вкусу. Чудесные перспективы встречи с драконами убедили меня пренебречь сим неминуемым недостатком, но, столкнувшись с ним лицом к лицу, я сделалась крайне раздражительной.

К примеру, для выштранца «весенний период» означает совсем не то, что для нас, ширландцев. (И, кстати, почти для всех возможных читателей этой книги, будь они хоть эриганами – если только я не обзавелась поклонниками в самой Выштране, что вполне вероятно.) Весна для обитателей Друштанева означала время, когда их родственники с равнин гонят отары овец наверх, к так называемым средним пастбищам, начинающимся невдалеке от деревни. Обычно это происходит в самом начале флориса – так было и незадолго до нашего приезда. Можете сами сделать выводы о средней температуре этих мест, основываясь хотя бы на том факте, что местные крестьяне стригут овец только к концу весеннего сезона.

В это время года на склонах долин еще держится снег – особенно там, где ели и пихты растут так густо, что лучам солнца нелегко проникнуть сквозь их ветви. Снегопады можно наблюдать и в конце флориса, и даже в начале граминиса; нашей экспедиции приходилось видеть снег почти до самого мессиса. Некоторые джентльмены (в широком понимании этого термина) высмеивали мои жалобы на то, что я мерзла все время своего пребывания в Выштране. Таким могу сказать одно: на будущее лето езжайте со мной в пустыни Ахии, там и посмотрим, кто из нас выносливее. Возможно, я стара, определенно ненавижу холод, но все это вовсе не делает меня хрупкой и нежной.

Друштанев был выстроен совершенно беспорядочно. Домишки ютились везде, где хватало ровного места, и между ними не было ничего такого, что можно назвать улицами. Многие из зданий казались абсурдно маленькими в сравнении с островерхими соломенными крышами, очень высокими из-за необходимости выдерживать обильные снега. В теплые месяцы жители деревни пасли овец, зимой промышляли охотой. Они продавали жителям равнин овечью шерсть, теплые тканые одеяла и шкуры.

Люди жили здесь много веков, мало-помалу видоизменяя склоны гор вокруг своих деревень. Кое-где в склонах были вырублены небольшие террасы, достаточные для местных сельскохозяйственных культур, но главные видоизменения заключались в том, что примерно раз в десять лет крестьяне шли выжигать лес. Мне не посчастливилось наблюдать этого события – думаю, я была бы рада уже одной возможности погреться, – но мне объяснили, что зола обогащает почву, и пожарища на некоторое время превращаются в хорошие пастбища, а после зарастают молодым лесом, привлекая оленей. Овцы питаются травой, волки – оленями, а драконы – всеми, кто не успеет убежать.

Я ненавидела холод, и изоляцию, и местную пищу, от которой неизменно несло чесноком, но главной причиной моих страданий было то, что я – в чужой стране, вдали от всего, что знаю, и к этому мне никак не удавалось привыкнуть. Вы можете счесть, что сбежать туда, подобно Тому из несносного трехтомного романа миссис Уотри, было бы весьма романтично, и очень может быть, что кто-нибудь из вас действительно нашел бы здесь романтику. Кто-нибудь, но не я. За минувшие годы ненависть ослабла, сменившись легкой неприязнью – или, скорее, наивной недооценкой – и потому я не стану слишком уж часто повторять, какие страдания испытывала, садясь за очередную миску кислого супа, или выглядывая в окно (незастекленное!) и видя, что с неба (опять!) падает снег. Но, чтобы лучше понять некоторые из моих последующих поступков, имейте в виду, что жизнь в Друштаневе едва не свела меня с ума, а отвлечь от этого способны были одни лишь драконы.

* * *

Дом, где мы остановились, принадлежал Индрику Грителькину, представителю сословия, называемого в Выштране «ражешами» – нечто вроде боярских наместников, как говорил лорд Хилфорд. Но это было всего лишь формальным определением данного термина, а истинное его значение – в частности, в местных условиях – мы постигли значительно позже. Будь Грителькин с нами, многое сделалось бы ясным, но его не было, и его исчезновение стало главной нашей заботой на весь первый день в Друштаневе.

К тому времени, как в дом прибыл лорд Хилфорд с Джейкобом, тащившим корзину с провизией для ланча, я отчаялась объясниться с Дагмирой по-выштрански и раз за разом повторяла свою мысль по-ширландски – с каждым разом все громче, будто громкость могла принести успех там, где не помог словарь. Наши сундуки и чемоданы были рассортированы, но не было мебели для хранения их содержимого, и этого Дагмира, похоже, никак не могла понять. Мало этого, любимое кресло лорда Хилфорда, которое он таскал с собой всюду, где бы ни путешествовал, сломалось при падении из перевернувшегося фургона, и от досады я готова была отправить эту штуку на дрова.

Однако главной причиной моего раздражения был голод, и я испытала немалое облегчение, увидев, как эрл выкладывает из корзины на кухонный стол кольца колбасы и булочки.

– Миссис Кэмхерст, – сказал он, – если вам удастся раздобыть стулья, мы сможем сесть и поговорить.

По другим комнатам удалось наскрести три стула и табурет, мы сели к столу и набросились на еду, как оголодавшие волки. Табурет мистер Уикер благородно взял себе.

– Грителькина, – заговорил лорд Хилфорд, едва с первыми порциями еды было покончено, – в деревне нет. Оказывается, он отправил мне письмо с предупреждением, что сейчас неподходящее время для научных изысканий. Но, зная, как порой работает международная почта, он решил подстраховаться и выехал в Санверио в надежде перехватить нас там. Похоже, и письмо, и сам Грителькин потерялись где-то в пути.

В свете того, что стряслось с нашим кучером, мое воображение тут же составило целый ряд крайне печальных сценариев, объясняющих пропажу Грителькина.

– Как вы полагаете, с ним все в порядке? – спросила я.

– Скорее всего, – ответил эрл. – Во всяком случае, местные крестьяне не видят причин для беспокойства. Вероятно, мы разминулись с ним по дороге в горы, это довольно легко.

Оптимизм в его голосе звучал лишь чуточку неестественно, но что бы он сказал, если б здесь не было дамы?

– А что же насчет дракона? – спросил мистер Уикер. – Ведь дело ясное – это не первый подобный случай, но говорить со мной об этом никто не захотел.

Лорд Хилфорд покачал головой и потянулся за новой булочкой.

– Со мной тоже, однако вы правы: имели место и другие нападения. Уж это-то я сумел выжать из местного старосты, Юряша Мажустина. Не так много, чтобы опасаться за свою жизнь всякий раз, как выйдешь за порог, но достаточно для нежелания рассказывать о них иностранцам.

После этих слов за столом стало тихо. Мне очень хотелось знать, интересовался ли кто-нибудь, сможем ли мы вообще заняться тем, зачем прибыли, но спрашивать об этом вслух я не стала.

Тишину нарушил Джейкоб:

– Есть ли у нас какие-нибудь соображения, что может быть причиной нападений? Может, драконы поражены болезнью наподобие бешенства? Или они, как волки, в тяжелые времена приходят на охоту в людские поселения?

Глаза лорда Хилфорда заблестели.

– Это, Кэмхерст, превосходный набор вопросов, требующих ответа. У меня пока нет даже смутных подозрений, но мы должны заняться этими проблемами безотлагательно.

На протяжении ланча я молчала, внимая каждому слову, но стараясь не привлекать к себе внимания. Я твердо помнила: мое дело – оказывать помощь в исследованиях здесь, в друштаневской штаб-квартире экспедиции. Поскольку пока никто не пытался запретить нам работать, джентльмены решили раздобыть карты и провести разведку окрестностей. Обеспечить нас («Их», – напомнила я себе) предварительной информацией должен был Грителькин, но он исчез, и джентльмены готовились справиться с этим самостоятельно.

Если вы сомневаетесь в скромности моих намерений, прошу не забывать: мне было всего девятнадцать, я еще не стала леди Трент со всеми ассоциациями, что вызывает этот титул, и даже не знала, что драконы станут делом всей моей жизни. Я думала, что выштранская экспедиция будет для меня первой и последней, и твердо решила сыграть отведенную мне роль спутницы и помощницы наилучшим образом.

Иными, не столь возвышенными словами, я провела всю следующую неделю в непрестанных столкновениях лбами с Дагмирой. Благодаря практике и насущной необходимости, мой выштранский быстро улучшался – я не могла бы заявить, будто хорошо освоила грамматику, но, по крайней мере, начала быстрее подыскивать нужные слова. Мешало только обыкновение Дагмиры хватать меня за руки и целовать их всякий раз, как мне удавалось щегольнуть новым словом. В Выштране так принято выражать почтение к лицам вышестоящим, но сардоническая манера, в какой это проделывала Дагмира, напоминала, скорее, чиаворку, вскидывающую руки вверх, благодаря господа за явленное чудо.

Некоторых нужных мне слов, судя по всему, не знала и сама Дагмира. Вскоре стало очевидно: то, что я считала минимумом меблировки, едва достаточным для наших нужд, по сельским друштаневским меркам было экстравагантной роскошью, а некоторых нужных мне предметов мебели (например, гардероба, в который можно повесить платья) не имелось ни у кого во всей деревне – а, возможно, и в системе понятий Дагмиры. Приобрести их можно было только в Санверио, и дело не стоило ни времени, ни расходов. «Придется нам приспосабливаться», – решила я с мученическим долготерпением благородной дамы в суровых обстоятельствах.

Равным образом, не хватало нам и прислуги, но этого я, по крайней мере, ожидала. Джентльменам (вернее, Джейкобу и мистеру Уикеру, взявшему на себя роль слуги лорда Хилфорда) прислуживал потрясающе бледный паренек по имени Ильиш, а на второй день после приезда мы обзавелись и кухаркой, чью безмятежность, казалось, не способно поколебать ничто, но мне по большей части приходилось иметь дело с Дагмирой, и я начала подозревать, что даже самое совершенное владение ее языком не поможет пробиться сквозь преграду ее нрава. Она не отличалась невозмутимостью – скорее, наоборот, с ее-то целованием ручек и частыми многословными речами, слишком быстрыми, чтобы я смогла их понять, – но, будь она спокойна или возмущена, ничто из сказанного мной не действовало на нее ни в малейшей степени. К счастью, я не питала ни ожиданий, ни надежд на дружеское общение со своей выштранской горничной, иначе была бы жестоко разочарована.

Ни Джейкобу, ни остальным я не говорила, сколько домашних дел мне пришлось взять на себя лично. Конечно, самую утомительную и скучную работу, наподобие наведения чистоты, я оставила Дагмире, но все, что хоть как-то касалось драконов, ревниво берегла для себя. За неимением стеллажей и книжных полок, я раздобыла множество ящиков, вполне подходящих для этой цели, и расставила в них привезенные нами книги с такой аккуратностью, точно организовывала грандиозную библиотеку. Мистер Уикер принес большую карту Выштраны и еще одну, поменьше, изображавшую окрестные горы; я развесила их по стенам, и в темном, мрачном доме появилось хоть что-то относительно светлое.

Гостиная превратилась в наш общий рабочий кабинет – другой подходящей комнаты в доме не было. Сознаюсь, я ничуть не возражала – ведь это значило, что любые общие беседы будут вестись там, и я проведу больше времени в единственном месте, хотя бы немного напоминающем дом.

Шли дни, от пропавшего мистера Грителькина не было ни слуху ни духу, и Джейкоб с мистером Уикером начали картографирование окрестностей Друштанева. Картографического снаряжения мы с собой не захватили, и карта их не отличалась точностью, но мистер Уикер провел детство в Нидди, собирая окаменелости, и более чем привык к длительным походам (хоть и по ровной местности) и составлению карты в уме. Так на стене появился третий лист, и в конце каждого дня я отмечала на нем все, что им удалось обнаружить, призвав на помощь все свое мастерство рисовальщицы. В течение дня лорд Хилфорд, расхаживая перед этой картой, что-то бормотал себе под нос.

Причина этого бормотания заключалась в том, что без указаний Грителькина ни один из них даже не представлял себе, где искать драконов. О, их часто можно было наблюдать в воздухе; гуляя по утрам вокруг деревни – для моциона, а больше для того, чтобы хоть на время сбежать из темного мрачного дома, – я то и дело видела их, парящих над далекими пиками гор, и легко отличала их крылатые силуэты от силуэтов хищных птиц. Но вот взглянуть на них поближе было куда труднее.

Как известно, выштранские горные змеи предпочитают устраивать логова в пещерах. (Именно за это, вкупе с серым, точно скала, окрасом шкуры, они и получили свое название.) Как только логово найдено, натуралист может проследить за перемещениями обитателя и определить, где он добывает пищу, куда летает на водопой, а куда привлекать внимание других драконов. Будучи достаточно смел, ученый может проникнуть в логово дракона в его отсутствие и осмотреть его погадки и экскременты. Логово дракона – жизненно важная отправная точка в нашей работе.

Но для начала это логово нужно отыскать. А одна из причин любви выштранских горных змеев к пещерам – в том, что их в этом регионе, по большей части карстовом, великое множество. Главной целью вылазок моего мужа и мистера Уикера было нанесение на карту пещер. Каждый день они находили не менее полудюжины, причем некоторые – на обратном пути, в местах, которые они полагали полностью исследованными, но многие из найденных пещер были слишком малы для драконов. Однажды Джейкоб обнаружил пещеру весьма неудачным методом: сорвавшись с крутой осыпи, он ухватился за каменный выступ под ветвями колючих кустов, свисавшими вниз и укрывавшими вход в пещеру от взглядов разведчиков. Бесстрашный человек, он велел мистеру Уикеру спустить ему уцелевший фонарь и обследовал пещеру, прежде чем искать путь наверх. Характерные глубокие следы когтей на каменном полу свидетельствовали, что в пещере действительно некогда обитал горный змей, но толстый слой сухих листьев, укрывавший эти следы, означал, что было это давным-давно.

В ночной темноте, лежа в комковатой, неудобной постели и пытаясь заснуть, я развлекалась, изобретая самые дикие способы помочь джентльменам в разгадке этой головоломки. Начиналось это с мыслей отчасти разумных: я могла бы устроиться с планшетом для зарисовок в подходящей для наблюдения точке и зарисовывать перемещения драконов, чтобы найти в них закономерности. (И молиться о том, чтобы какой-нибудь дракон не заметил меня и не спикировал вниз в поисках легкой добычи – вот почему эта мысль была разумной лишь отчасти.) Я могла бы сама отправиться на разведку в горы – по тем местам, где не успели побывать Джейкоб и мистер Уикер. (И молиться о том, чтобы не упасть, как муж, не сломать ногу и не остаться беспомощно лежать, пока не явится дракон в поисках легкой добычи.) Я могла бы с пустыми руками отправиться в выштранскую глушь, веруя, что детские мечты о драконах будут направлять мой путь, как господь направлял путь Панахая в пустыне, пока судьба не приведет меня к превосходному во всех отношениях драконьему логову. (Где я тут же сделаюсь легкой добычей.) Так мое безумие изобретало новые и новые идеи, но моя практичность тут же подсказывала, к чему они приведут.

Однако, пожалуй, мне не стоит спешить хвастаться собственной практичностью. Да, в конце концов, я нашла решение наших проблем, но метод поиска этого решения был почти так же безрассуден, как самые дикие из моих идей.

Глава девятая.

Силуэты в ночи – Безрассудная реакция – Штаулерцы в горах – Возможная помощь

В сельской жизни есть любопытная особенность, с которой мои читатели – в большинстве своем, полагаю, наслаждающиеся электрическим освещением, распространенным в наши дни повсюду – возможно, незнакомы.

В отсутствие искусственного освещения сон человека делится на два обособленных периода, разделенных периодом бодрствования в темные ночные часы. Впервые столкнувшись с этим явлением в Друштаневе, я поначалу отнесла его на счет комковатого матраса, холода в спальне, общей чуждости окружения и так далее, но через некоторое время обнаружила, что для жителей деревни это в порядке вещей. (Привычки Джейкоба оставались неизменными дольше моих – думаю, оттого, что лазанье по горам отнимало у него довольно много сил.)

К той ночи, о которой я собираюсь поведать вам сейчас, я еще не выяснила причин внезапных ночных пробуждений. Я понимала только, что проснулась среди ночи, как просыпалась на протяжении нескольких предыдущих ночей кряду, и не могу немедленно уснуть вновь. Чтобы не потревожить Джейкоба, ворочаясь и кутаясь в одеяло, я предпочла встать с постели, завернулась в теплый халат и крадучись вышла из спальни, дабы занять себя чем-нибудь, пока сон не вернется.

Странное это время – такой период полночного бдения, если к нему не привыкнуть. Весь мир вокруг кажется сном в этот час, разум погружается в состояние сродни медитации; собственные мысли казались отстраненными, далекими, как экземпляры искровичков на столе – там, дома, в моем сарайчике. Я думала почитать, как в две предыдущих ночи, но устыдилась чрезмерного расхода свечей, а кроме того заподозрила, что свет лишь сильнее отсрочит возвращение ко сну.

Я спустилась в наш рабочий кабинет, где вряд ли могла бы кого-нибудь потревожить, но вместо чтения отперла и распахнула ставни. Холодный ветер ударил в лицо, окончательно разбудив меня, но в то же время усилив впечатление, будто все это происходит во сне. Эта отстраненность от самой себя оказалась очень приятной, и, усевшись в темноте, я предалась раздумьям о безоблачном ночном небе.

Прошу простить меня за временное отклонение от истинной цели моего повествования, но о небе стоит поговорить особо. В те времена в Фальчестере и во многих других местах свет от человеческого жилья затмевал часть звезд. «И что из этого? – спросите вы, не понимая, какое это имеет значение. – В небе все равно остается множество звезд!» Однако я помню свое детство, проведенное в Тамшире, достаточно далеко от ближайшего города, чтобы оценить разницу, и помню небо над горами Выштраны. Тебе, друг мой читатель, может казаться, что ты видишь множество звезд, но ты ошибаешься. Ночь много чернее и в то же время много блистательнее, чем ты мог бы вообразить, и великолепие неба способно посрамить самые роскошные из драгоценностей гостей Ренвика. А высоко в горах, где воздух много чище, чем влажная атмосфера Ширландии, я узрела красоту, какой не видела никогда прежде.

Я редко проявляю сентиментальность. Было тому причиной великолепие над головой или странное состояние ума – или и то и другое, – но я была потрясена до глубины души. Зрелище завораживало, но вскоре, почувствовав, что это слишком, я заставила себя обратить взгляд к куда более обыденной картине – к виду спящего Друштанева.

Обыденной – за исключением света, блеснувшего в некотором отдалении.

Это была не бриллиантовая точка звезды, а теплое, рассеянное мерцание огня. В одном из домов отворилась дверь, и в проеме показались два силуэта. Один – небольшой, округлый – был силуэтом женщины в шали, наброшенной на плечи. Второй, заметно выше, принадлежал мужчине, одетому в незнакомой мне манере, и в льющемся из дома свете я заметила еще кое-что совершенно неуместное – светлые волосы, совсем не по-выштрански собранные в косу на затылке.

Очарование звездного неба разом исчезло. Я подалась к окну, приглядываясь к парочке на пороге сквозь ночную тьму. Поначалу мне в голову пришла совершенно абсурдная мысль – что мистер Уикер завел любовницу из местных. Эти двое определенно были любовниками, судя по тому, как обнялись в дверях: мужчине явно не хотелось уходить, а женщине – отпускать его. Но волосы мистера Уикера были не настолько светлы и недостаточно длинны, чтоб заплести косу. Этого человека я в деревне прежде не видела, а в Друштаневе было не так много жителей, чтобы я смогла не заметить среди них этого блондина.

Оконная рама больно врезалась в живот. Только тут я осознала, что наполовину высунулась из окна, словно, сократив дистанцию на два фута, сумею разглядеть больше. Мой интерес никак не был связан с похотью; правду сказать, я с нетерпением ждала, когда же они прекратят целоваться, отстранятся друг от друга, и лицо мужчины окажется на виду. Но что мне в его лице? Его черты вовсе не объяснят, кто он такой! Отойдя от окна, я сунула ноги в грязные туфли, оставленные у дверей, и без единого звука выскользнула за порог.

Хотелось бы мне сказать, что причиной этому было подобное сну состояние, порожденное пробуждением среди ночи. Прекрасное оправдание. Возможно, в нем даже есть доля правды, но основную вину, конечно же, следует возлагать на мое нетерпение, распаленное задержкой наших исследований, и на безудержное любопытство, перешедшее в ту ночь все возможные границы.

К тому времени, как я вышла наружу, дверь закрылась. Я замерла, подбирая халат, чтобы он не тащился за мной по полузамерзшей грязи, и вскоре заметила движение: незнакомец шел вверх по склону, прочь из деревни. Определенно не местный. Мое любопытство усилилось. Я устремилась за ним, перебегая от дома к дому и прячась в тени на случай, если ему вздумается оглянуться.

Как далеко я намеревалась следовать за ним? Сама не знаю. В конце концов мне пришлось бы задаться этим вопросом, но прежде, чем передо мной встала необходимость выбора дальнейших действий, я оказалась полностью лишена возможности принимать решения.

Деревню окружала каменистая вырубка, вниз тянулись поля, а невдалеке, выше по склону, начинался лес. Углубившись в заросли, я обнаружила, что халат и ночная рубашка из рук вон плохо подходят для слежки за человеком, прекрасно знающим эту местность. К тому же на мне не было чулок, и холод ощутимо покусывал лодыжки. Густые заросли заслонили и Друштанев, и большую часть звездного света, и я ни о чем не подозревала, пока кто-то не схватил меня, крепко зажав ладонью рот.

Я тут же вскрикнула во весь голос, но крик прозвучал глухо, почти неслышно. Нет, он еще не был зовом на помощь: от неожиданности все мысли вылетели из головы, уступив место простейшим животным рефлексам. Рывком притянув меня к себе, незнакомец прошипел мне на ухо нечто неразборчивое. Я не могла сказать, говорил ли он по-выштрански или на каком-либо другом языке – в тот миг мой помутившийся разум не различил бы и ширландского. Рванувшись, я вновь попыталась крикнуть – и на сей раз это был крик о помощи, – но без особого успеха. Незнакомец коротко рыкнул на меня – без слов, но явно угрожающе, и я умолкла.

Однако вдвоем мы произвели достаточно шума, чтобы преследуемый услышал и оглянулся. На миг мне подумалось, что он может оказаться моим спасителем. К несчастью, надежды рухнули, стоило ему подойти к нам. Он заговорил – не со мной, но с моим пленителем – и тот ответил не по-выштрански и не по-ширландски. Они явно были знакомы – возможно, встреча их вовсе не радовала, но это не означало, что кто-либо из них примет мою сторону.

Ощущение, будто все вокруг – сон, исчезло, как не бывало. Я замерла в руках своего пленителя; мысли без толку метались в голове кругами, точно накрытая корзиной мышь. Что они сделают со мной? Похитят, убьют, покусятся на мою честь – возможным казалось все это и даже много худшее. Я пережила встречу с волкодраком и нападение дракона, но никогда в жизни не сталкивалась с людьми, желающими мне зла, и частичка разума, остававшаяся достаточно отстраненной, чтобы оценить картину в целом, с отвращением отметила, как скверно я справляюсь со сложившейся ситуацией.

Я очень благодарна этой частичке разума: стыд побудил меня собраться с силами. Взвесив свои возможности, я нашла их прискорбно скудными. При мне не было ничего ценного, чем можно было бы соблазнить похитителей и убедить их отпустить меня. До деревни было так далеко, что мой крик вряд ли услышали бы, даже если бы тот, кто держал меня, освободил мой рот. Хватка его была сильна, как хватка дракона, и, даже если бы мне удалось вырваться, по темному лесу в халате и ночной рубашке далеко не уйти. Абсурд, но в ту минуту я пожалела, что не прочла побольше захватывающих романов, так любимых Амандой Льюис, словно они могли бы послужить руководством к выходу из сложившегося положения.

Пожалуй, взвешивать возможности не стоило. Эти размышления привели меня в замешательство, и я опомниться не успела, как чужая рука, зажимавшая рот, исчезла, и тот, за кем я следила, начал совать мне меж зубов какую-то тряпку. Я заорала во весь не слишком-то громкий голос, рванулась раз, другой, но вскоре меня связали, заткнули мне рот кляпом и завязали глаза. Прежде чем поверх глаз лег сложенный носовой платок, я успела мельком взглянуть на того, кто схватил меня – это был еще один светловолосый человек, выше ростом и шире в плечах, чем первый. Как только я оказалась должным образом связана, он закинул меня на плечо, и мы тронулись в путь.

Значит, похищение – по крайней мере, для начала… Кровь холодела в жилах при мысли о возможном продолжении.

Вскоре мы (вернее, они, так как мне волей-неволей приходилось висеть на плече похитителя) удалились от деревни настолько, что эти люди сочли безопасным начать продолжительный разговор. Судя по интонациям, тот, кто схватил и теперь нес меня, был не на шутку рассержен на второго, ходившего в деревню к любовнице, и пространно отчитывал его. И вдруг, к немалому своему удивлению, я осознала, что понимаю это не только по интонациям – я понимала их язык!

Не слишком хорошо, стоит заметить. Если мои читатели-ширландцы когда-либо сталкивались с фермерами из отдаленных сельских мест, они могут составить впечатление о том, что я услышала в эту ночь: знакомые слова, перевернутые с ног на голову и с непривычно искаженными гласными. Конечно, эти двое говорили не по-ширландски, но понять их язык, едва я узнала его, оказалось легче, чем выштранский. То был какой-то невразумительный диалект айвершского, который я изучала в детстве.

Конечно, разница между тем, чтобы спеть песенку или прочесть стихи на айвершском или любом другом языке, и тем, чтобы понять гневную перебранку двух чужеземцев, один из которых тащит тебя на плече по ночному лесу горной Выштраны, бесконечно велика. Однако, узнав язык, я начала улавливать общее направление спора, каковой и осмелюсь воссоздать далее.

– Ты идиот, – раздраженно сказал тот, кто нес меня. Правда, использованного им слова я не знала, но подозреваю, что оно было куда более оскорбительным. – Я же запретил возвращаться туда.

– Я думал, вреда от этого не будет, – возразил юный повеса. (Я разглядела его лицо, пока меня вязали, и выглядел он всего на год-другой старше меня.)

Мой похититель фыркнул и резко дернул плечом, вскинув меня повыше.

– То есть, ты думал, что я не замечу. Тебе повезло, что заметил, иначе эта девчонка проследовала бы за тобой до самого лагеря.

– И что с того? – угрюмо спросил юноша. – Ты же сам тащишь ее туда.

Так оно и было, и мне даже думать не хотелось, зачем. Но знание было единственным моим оружием, и я продолжала слушать.

– Я не собираюсь позволять ей удрать обратно и поднять шум, – сказал тот, кто нес меня. – Может, местные и не обратят внимания на твои шашни со сдобной вдовушкой, но эта – нездешняя. Нужно узнать, кто она и что здесь делает. А после мы решим, что делать с ней.

Несмотря на это «мы», он говорил, будто главный – как минимум, из них двоих, а может, и не только. И в окрестностях они появились недавно, иначе успели бы узнать, что в Друштанев прибыли гости из Ширландии.

Я кашлянула. Все встало на свои места. Светлые волосы, диалект, в котором, хоть и с трудом, можно было узнать айвершский; выходит, эти двое – штаулерцы. В тот миг я не могла припомнить их историю во всех подробностях, но войска Айверхайма прошли через эти горы лет двести тому назад, и по окончании войны часть солдат, не получивших жалованья и отрезанных от родины, осели в этих местах. Их потомки, известные как штаулерцы, по большей части живут к северу от выштранских гор, но их молодежь частенько странствует через горы на юг, в Чиавору, с одной-единственной тайной (и весьма прибыльной) целью.

Контрабанда.

Вернее, не с одной, а с двумя целями, считая полночные шашни со сдобными вдовушками. Но главная из них – безусловно, контрабанда. Интересно, бренди или опиум? Впрочем, это было неважно – разве что могло подсказать, будут ли мои похитители пьяны или одурманены, решая мою судьбу. Употребляют ли контрабандисты свой собственный товар? Об этом я не имела ни малейшего представления. Как и о том, что делать с полученной информацией. Оставалось лишь держать ухо востро и ждать хоть какого-то шанса.

Вися вниз головой с завязанными глазами, я не могла понять, как долго меня волокли через лес. Кровь прилила к голове, плечо похитителя больно вдавливалось в нижнюю часть живота, и с каждым шагом путешествие становилось все более мучительным. К тому же моя одежда совсем не подходила для ночных холодов: зимние дни в Ширландии порой бывали теплее, чем эта выштранская ночь в середине флориса. Как следствие, когда похититель остановился и бесцеремонно сбросил меня наземь, для меня это оказалось полной неожиданностью.

Первой моей реакцией было чувство облегчения – я наконец-то смогла расслабить исстрадавшиеся мышцы живота и вздохнуть свободно. Со всех сторон слышалась малопонятная айвершская речь; мне не хватило познаний, чтобы уловить ее суть. Чья-то рука сорвала носовой платок с моего лица, и я вновь обрела способность видеть.

Даже крохотный костерок, горевший неподалеку, показался мне слишком ярким. Я заморгала и поджала под себя ноги – не столько чтоб спрятать обнаженные лодыжки, сколько чтобы согреться. Вокруг столпилось полдюжины человек, все – штаулерцы, и каждый следующий – куда более разбойничьего вида, чем предыдущий, хотя бы из-за того, что все они давненько не умывались. Мой похититель присел передо мной с платком в руке и обратился ко мне по-выштрански:

– Кто ты?

Вспомнив о перекрикиваниях с Дагмирой и о своей скверной грамматике, я почла за лучшее прибегнуть к стандартному айвершскому и заговорила на этом языке:

– Прошу прощения, я плохо говорю по-выштрански. Вы меня понимаете?

Брови его взлетели вверх, а остальные изумленно зароптали.

– Так ты из Айверхайма? – спросил мой похититель.

Судя по тому, что остальные держались поодаль, предоставив ему вести допрос, он и в самом деле был среди них главным. Поспешно освежив в памяти формальные местоимения (в переговорах с собственным похитителем вежливость – лучшая политика), я ответила:

– Нет, я из Ширландии. А вы и ваши товарищи – штаулерцы, не так ли? Я решила, что нам будет проще вести беседу на вашем языке.

Судя по смеху и негромким шуткам остальных, мое формально-вежливое обращение к их вожаку показалось им невероятно комичным. Ухмыльнулся и сам вожак.

– Из Ширландии, а? А что ты делаешь здесь, в Выштране?

Пока его люди шутили и смеялись, я быстро оценила все, чем располагала. Не слишком теплый халат – один, не слишком уместная ночная рубашка – одна, и пара туфель… В Друштаневе у меня было и другое имущество, но мы привезли с собой больше снаряжения, чем денег, а эти люди не захотят показываться в деревне, чтобы договориться о выкупе. Что же еще? Сосновые иглы, мелкие камешки, земля под ногами… И я сама.

Как было сказано выше, я уже стара и не опасаюсь шокировать или оскорбить кого-либо. Скажу откровенно, вспомнив друштаневскую вдовушку, я подумала о себе: не слишком «сдобна», но молода и здорова (что в глазах тех, кто ведет уединенную жизнь в горах, уже немало), к тому же не вполне одета… Удастся ли выменять свободу на собственные прелести?

Возможно, вы не поверили мне, когда я писала о своей ненормальной практичности? Возможно, то, что последует далее, вас убедит. Да, о таких вещах говорить не принято, но в ту холодную ночь мой ум был занят еще более холодными вычислениями: лучше уступить, не дожидаясь принуждений, и уступчивость может сохранить мне жизнь. Если, конечно, удастся себя заставить, в чем я была далеко не уверена.

Как бы то ни было, я не спешила прибегать к этой тактике и ответила на вопрос главаря контрабандистов совершенно честно:

– Я здесь для изучения драконов.

Судя по растерянности на его лице, он поначалу решил, что неверно понял меня из-за различий в произношении. Некоторое время он шевелил губами, будто пробуя мои слова на вкус в поисках согласных, в произношении которых я могла ошибиться – примерно как хингезцы, порой говорящие «суп», имея в виду «зуб».

– Балаур, – услужливо пояснила я в уверенности, что он опознает выштранское слово.

Главарь контрабандистов вытаращил глаза.

– Дра… Ты хочешь сказать, ты охотишься на них?

В те времена некоторые охотники на крупную дичь порой охотились на драконов из спортивного интереса, несмотря на невозможность сохранить трофеи, кроме разрозненных зубов и когтей.

Я покачала головой.

– Нет, изучаю. Для науки.

– Ты? – недоверчиво сказал он, широким жестом указав на меня, встрепанную юную женщину. (Формальным местоимением он, кстати, ни разу не воспользовался.)

– Не одна, – пояснила я, почувствовав себя виноватой в преувеличении собственной роли. – Я здесь со спутниками. С ширландским эрлом, его ассистентом и моим… моим мужем.

На последних словах я запнулась, вспомнив о недавних мрачных расчетах.

Главарь контрабандистов поскреб подбородок.

– С мужем, а?

Я лихорадочно думала, как быть – прибегнуть к обычным мелодраматическим угрозам вроде: «Если вы тронете меня хоть пальцем, он будет гнаться за вами до самого края земли!» – или попробовать получить свободу ценою флирта? Или заявить, что в данный момент нечиста? По моим представлениям, штаулерцы были последователями Храма, хотя большинство их айверхаймских братьев давным-давно перешли в магистрианскую веру. В конечном счете все эти противоречивые импульсы произвели на свет улыбку.

Даже не знаю, как ее описать. Представления не имею, как она выглядела со стороны, мне же самой она казалась противоречивой смесью надежды и отчаяния. Как бы там ни было, эта улыбка вызвала у главаря контрабандистов безудержный смех.

– Боже правый, женщина! – воскликнул он. Его божба свидетельствовала о том, что если он и из приверженцев Храма, то не из самых ревностных. – Ты хлопаешь передо мной ресницами и ждешь, что я поверю, будто ты здесь для науки?

– Да! – твердо ответила я. Недавнее замешательство тут же переросло в возмущение. – Для изучения выштранских горных змеев. Я – художница, моя обязанность – делать зарисовки. По крайней мере, я делала бы зарисовки, если бы мы знали, где найти драконье логово, и сумели подобраться поближе. Но до сих пор… – последовала комичная пауза: меня внезапно накрыло волной вдохновения. – Да ведь вы же должны знать! Обычно горные змеи не нападают на людей, как утверждает лорд Хилфорд, несмотря на то, что случилось с нами по пути сюда, но они – животные территориальные и не любят появления людей возле своего логова. Вы ведь контрабандисты, не так ли? Значит, вы прекрасно знаете эти горы! И уж точно знаете, где искать драконов. О, если вы поможете нам их найти, уверена, лорд Хилфорд щедро заплатит за это. Мы уже столько времени потратили впустую…

К тому времени, как мои запасы воздуха и слов иссякли, все, не отрываясь, смотрели на меня. От возбуждения я поднялась на колени, жестикулируя связанными руками, как чиаворская уличная торговка. Теперь мой похититель никак не мог бы усомниться во мне: изобразить такой сумасшедший энтузиазм было бы под силу разве что театральной актрисе. Многие ли из женщин, будучи похищены контрабандистами среди ночи, запрыгали бы от радости при мысли о том, что смогут расспросить их о драконах?

Главарь контрабандистов больше не сомневался во мне, но и не до конца поверил моим словам – просто потому, что не видел в них логики.

– А что вам за дело до драконов?

Боюсь, я почти захлебнулась во множестве ответов, готовых одновременно сорваться с языка. Из их свалки вышла победительницей безыскусная правда, хранившаяся в моем сердце с того момента, как я впервые взяла в руки крохотного пропитанного уксусом Изумрудика.

– Они просто прекрасны. И… и – ради науки, ведь мы до сих пор знаем о них так мало. Не знаю, отчего лорд Хилфорд предпочел Выштрану – возможно, оттого, что терпеть не может пустынь, а Выштрана не так уж далеко от Ширландии. Но… – я с запозданием собралась с мыслями. – Уверяю вас, мы здесь с научными целями. А у моего отца есть запас минсурградского бренди, который вполне мог добраться до нас через эти горы – так сказать, неофициальным путем, – и отец вовсе не был бы мне благодарен, помешай я вашим трудам.

При столь неразумном упоминании о его трудах лицо главаря контрабандистов затвердело, но это не привело ни к чему страшному, хотя вполне могло бы. Главарь контрабандистов уселся на пятки и продернул платок меж пальцами, словно пытаясь разгладить его.

– Ты сказала, с тобой еще трое.

Я кивнула.

– И все изучают драконов?

Я снова кивнула, и он бросил взгляд на одного из своих товарищей – не на юного повесу, а на другого, постарше. Тот присел и прошептал что-то ему на ухо – из-за тихого шепота и акцента я не разобрала ни слова. Главарь нахмурился, и я напряглась, но, судя по всему, сердился он не на меня.

– Твои друзья, – заговорил он, обращаясь ко мне. – Они могут сделать так, чтобы драконы прекратили нападать на людей?

Я обвела взглядом его товарищей. Только сейчас, приглядевшись, я отметила, что один из них опирается на свежевыструганный самодельный костыль, а платье другого жутко испачкано кровью – скорее всего, чужой. Ну, конечно! Им грозит та же опасность, что и друштаневцам, если не бо́льшая!

Сможем ли мы прекратить нападения драконов? Мы часто обсуждали их вероятные причины, но без наблюдений все это были лишь чистые спекуляции. Не зная причин, я могла лишь гадать, сможем ли мы как-нибудь повлиять на них.

Непрошеные советы – одна из прерогатив старух, посему, друг мой читатель, позволь уж посоветовать тебе следующее: если ты заблудился в лесу, и возвращение домой зависит от того, сможешь ли ты помочь штаулерскому контрабандисту, не время оценивать свои шансы с научной точки зрения. Самое время улыбнуться и ответить:

– Да, безусловно.

Главарь контрабандистов поразмыслил, молча поднялся и отошел в сторону, собрав вокруг себя остальных. Присматривать за мной никто и не подумал – в этом не было надобности. Что я могла бы предпринять, пустившись бежать в темноту? Я даже не представляла себе, в какой стороне Друштанев, и знала только, что где-то внизу. К тому же в горах водились волки и медведи, не говоря уж о злобных драконах.

Обращаясь ко мне, мой собеседник старался говорить как можно разборчивее, но его разговор со своими казался мне невнятной мешаниной звуков. Кроме этого, я опасалась создать впечатление, будто подслушиваю. Натянув на ноги ночную рубашку и халат, я съежилась под ними и устроилась так, чтобы сберечь как можно больше тепла.

К моему удивлению, через минуту после этого на плечи мне накинули грубое, резко пахнущее одеяло. Подняв взгляд, я успела увидеть все того же юного повесу, возвращающегося к остальным. Даже столь незначительный жест милосердия заставил меня воспрянуть духом и взглянуть на этих людей под новым углом. Они не были ни романтическими фигурами, какие можно представить себе, услышав слова «штаулерец» или «контрабандист», ни безжалостными головорезами, готовыми убивать по любому поводу. Это были простые люди – по большей части молодые, – зарабатывавшие на жизнь, возя через горы ящики с нелегальным товаром. Это ремесло процветает в данном регионе с древнейших времен – со временем меняются лишь границы, товары да возчики. Сей род занятий здесь уважают не меньше, чем овцеводство, и даже местные бояре почти не предпринимают попыток покончить с ним.

Даже «главарь» их, совещающийся с товарищами прежде, чем принять решение, казался человеком вполне демократического сорта. Совещание не затянулось надолго. Вскоре все разошлись, и главарь вновь присел передо мной.

– С рассветом, – сказал он, – мы отведем тебя обратно в деревню. Скажешь своим, что мы хотим встретиться с ними у родника под высокой скалой. Найдут они это место?

Родник под высокой скалой я наносила на карту собственной рукой.

– Да.

– Нам нужны деньги, – продолжал он. – И помощь. Вначале деньги, потом мы скажем, где драконы. А потом они утихомирят этих тварей. Пока они занимаются этим и не мешаются в наши дела, мы вас не тронем.

Суммы он не назвал, но торговаться о цене моей безопасности я с радостью предоставила джентльменам.

– Понимаю.

Контрабандист развязал мне руки, а затем и ноги.

– Поспи до утра.

Он поднялся и уже собрался удалиться, но мое глубоко укоренившееся ширландское стремление к хорошим манерам, совершенно неуместное в данных обстоятельствах, взяло свое. Слова сами сорвались с языка:

– Я – Изабелла Кэмхерст.

Он оглянулся через плечо и поднял брови. Уголок его рта дрогнул в намеке на улыбку.

– Хацкель, – ответил он.

Только имя… Ну что ж, не стоит упрекать преступника в нежелании рассказывать о себе более, чем необходимо.

– Благодарю вас, – сказала я ему вслед.

К тому времени приступ полночной бессонницы должен был давным-давно пройти, но кровь так стучала в висках, а земля подо мной была такой холодной и жесткой, что в ту ночь я так и не сумела уснуть во второй раз.

Глава десятая.

Триумфальное возвращение – Продуктивное совещание – Долгожданный прогресс в изысканиях

Восход солнца высоко в горах – воистину великолепное зрелище.

Туман, скопившийся в долине, внизу, засверкал в луче света, пронзившем заросли, точно лезвие ножа. От этого холодного блеска заболели глаза, но я все равно радовалась восходу солнца – он означал, что скоро я отправлюсь…

Нет, не домой. Откровенно говоря, этот рассвет после бессонной ночи в горах принес с собой самый сильный приступ тоски по родине, какой мне когда-либо доводилось испытать. В путешествиях я часто скучаю по Ширландии – как только можно скучать по единственному месту на свете, где не нужно постоянно думать над тем, что сказать и как поступить, достаточно просто вести себя согласно давним привычкам, – но никогда это чувство не было таким сильным, как в то утро, в обществе контрабандистов. Однако к темному дому Грителькина я успела привыкнуть настолько, что он казался самым безопасным местом во всей Выштране, и мне очень хотелось вернуться туда.

Но ноги, окоченевшие от холода, думали иначе. Попытка встать не привела ни к чему, и я, развернувшись к мужчинам спиной, принялась растирать бедра и икры, чтобы вернуть им хоть какое-то подобие жизни. Согреть ноги не удалось, но я не смогла заставить себя попросить у контрабандистов чулки. Завтрака мне тоже не предоставили: судя по отощавшему и голодному виду контрабандистов, им и самим не хватало провизии.

Большая часть контрабандистов осталась в лагере; эскорт мой составил главарь с двумя товарищами. Каждый нес с собой ружье и пистолет; оставалось только надеяться, что исключительно на случай столкновений с дикими животными. Улыбнувшись юному повесе и поблагодарив его по-айвершски, я вернула ему одеяло, но он сунул мне его обратно – чему я, сказать откровенно, была только рада, и мы отправились в путь.

Поначалу я радовалась не только теплому одеялу, но и возможности идти на собственных ногах, а не висеть на чужом плече, будто мешок с мукой. Но три падения спустя радость моя значительно поутихла. Окоченевшие ноги не слушались, и одеяние, как я уже говорила, было совсем неподходящим; вдобавок, кутаясь в одеяло, я не могла балансировать руками, пока не повязала его на груди, точно большую, тяжелую шаль. Я попыталась заговорить со спутниками и расспросить их о жизни в горах, но мне велели молчать. Так молча мы и шли вниз, к Друштаневу, большую часть пути.

Еще не видя деревни, мы услышали шум – крики и лай собак, гулким эхом отдававшийся от склонов узкой долины. Один из провожатых тут же схватил меня за плечо; главарь контрабандистов вскинул руку, жестом приказывая молчать. Медлительный, измученный бессонницей разум не сразу сумел осознать, что значит весь этот гам, и я едва сумела сдержать стон.

Джейкоб поднял тревогу и повел друштаневцев на поиски.

С запоздалым чувством вины я представила себе, что могло произойти утром. Проснувшись вскоре после рассвета, Джейкоб не обнаружил меня в постели. Тогда он спустился вниз, думая найти меня там, но меня и след простыл. Вскоре явились кухарка с Дагмирой, но и они не знали, где я. Быстрый осмотр дома показал, что я ушла, не одевшись. Мои следы вели прочь из деревни, а затем…

Я видела, с каким тщанием контрабандисты путали и заметали следы по пути вниз. Должно быть, во время моего похищения они сделали то же самое, чтобы возможные поиски не привели к их лагерю. И для моего мужа все выглядело так, будто я по непонятной причине покинула деревню – и исчезла.

И самым очевидным объяснением этому было бы нападение дракона.

Сердце заболело при мысли о том, как он, наверное, испугался за меня. Заболело – и тут же сжалось от страха перед тем, что может последовать дальше.

– Позвольте мне пойти дальше одной, – поспешно зашептала я. – Вы ведь не хотите, чтобы вас видели, верно? Отсюда я и сама дойду. И сообщу своим спутникам о назначенной встрече.

При свете дня лицо главаря можно было разглядеть яснее: обветренная кожа, синие штаулерские глаза… Даже двухнедельная щетина не могла скрыть, как стиснуты его челюсти. Он молча смотрел на меня и о чем-то размышлял.

– Даю вам слово чести, – сказала я со всем возможным в моем положении достоинством.

Возможно, слово благородной ширландки что-то да значило для него; возможно, он просто решил, что возиться со мной дальше не стоит – этого я сказать не могу. Так или иначе, он резко махнул мне рукой.

– Завтра, – сказал он мне вслед. – У родника под высокой скалой.

Я твердо решила, что эта встреча состоится, даже если мне придется отправиться туда самой.

Лай становился все громче и громче. Я спускалась к тем, кто вышел искать меня, стараясь уйти как можно дальше от своих недавних спутников прежде, чем привлечь к себе внимание. Наконец, рассудив, что ушла достаточно далеко, я начала кричать, и вскоре меня нашли.

Не стану утомлять вас скучными подробностями дальнейших событий. (Все равно из-за недостаточного знания выштранского, большая их часть от меня ускользнула.) Однако реакцию двух индивидов, вызванную моим возвращением, стоит сохранить для истории.

Первый из них – это, конечно же, Джейкоб, возглавлявший поиски. Первое, что он сделал, увидев меня – едва не раздавил в крепчайших за всю совместную жизнь объятиях, и я ни словом не обмолвилась о том, что одеяло на моем плече слегка увлажнилось к тому моменту, как он выпустил меня.

– Хвала господу, ты не пострадала! – сказал он. И тут же добавил: – Где, черт возьми, ты была?

Этот вопрос он задавал еще не раз, прежде чем я сумела ответить. Нет, я пыталась, но, стоило мне открыть рот, как он перебивал меня новым изъявлением облегчения, вызванного моим счастливым возвращением, а вскоре наш разговор был прерван необходимостью отдать распоряжения к окончанию поисков. Только на полпути к Друштаневу (пришлось убеждать Джейкоба, что я вполне способна идти самостоятельно, иначе он понес бы меня на руках) мне удалось сказать:

– Это – очень запутанная история, и я обязательно расскажу обо всем, но, пожалуй, стоит подождать до возвращения, чтобы меня выслушали и лорд Хилфорд с мистером Уикером. Но… О, Джейкоб, ведь я решила нашу проблему! Я знаю, где логова драконов.

– Драконов?! – воскликнул он, остановившись как вкопанный посреди росистой поляны. – Изабелла, что это значит? Ты подверглась нападению?

– Нет, нет, – ответила я, уклоняясь от новых попыток подвергнуть меня осмотру. Он уже составил подробный каталог всех царапин, полученных мной при падениях, и поднял из-за них такой шум, будто это была коллекция сломанных ног. – Вернее, это знаю не я, а некто другой…

Тут я вспомнила об окружавших нас друштаневцах и умолкла на полуслове. Конечно, мы говорили на ширландском, вряд ли понятном кому-либо из местных жителей, но лишний раз испытывать судьбу не стоило. В конце концов Джейкоб согласился подождать полного рассказа – думаю, только из-за того, что счел меня слишком взволнованной пережитым.

Вторая из достойных упоминания реакций последовала позже – после того, как меня накормили, промыли царапины, погребли под грудой нагретых у огня одеял и наконец-то позволили мне одеться. Одевать меня взялась Дагмира, тут же принявшаяся бранить мою глупость на все корки.

– Там шнырял какой-то мужчина, – раздраженно сказала я, чтобы остановить ее тираду.

Неосмотрительность – упоминать об этом человеке не стоило, да и пользы никакой это не принесло.

– Мужчина? Мужчина! Ну, конечно, там был мужчина! – яростно ответила она. – Все знают, что к Ревеке хаживает любовник – с тех самых пор, как умер ее муж. Один из этих штаулерских контрабандистов. Это вам любой мог бы сказать. Незачем было для этого бегать по горам!

Вот тебе и раз – стоило упрекать себя в неосмотрительности! Похоже, об этих контрабандистах прекрасно знал весь Друштанев. Кроме, конечно же, ширландских чужаков.

– А ты рассказала бы мне о нем, если бы я спросила? Или кто-то другой бы мне рассказал?

– Конечно, нет! – огрызнулась Дагмира. – Не ваша это забота!

Указывать на то, что надобность бегать по горам, следовательно, все же была, я не стала. Ломаные разговоры с Дагмирой – совсем не такие гладкие, какими представлены здесь, но ради блага читателей не стану терзать их реконструкциями своей отвратительной грамматики и парафраз – дали мне понять, что друштаневские крестьяне почти не понимали причин нашего присутствия и не питали к нам ни малейшей симпатии. Я заподозрила, что Грителькин сообщил им лишь одно: мы собираемся бродить по горам в поисках драконов. В результате оказалось, что мы здесь чужаки, лишняя обуза, и чем скорее уберемся восвояси, тем лучше. Как сказала Дагмира, их дела – не наша забота.

Позволив ей одеть меня, я наконец-то вышла к трем джентльменам, чьи дела определенно были моей заботой, как и мои – их.

Слушали меня молча, не перебивая, только шикая порой на тревожные либо недоверчивые восклицания Джейкоба. Свой комментарий он приберег напоследок. Едва мой рассказ завершился, он спрятал лицо в ладони.

– Мне не следовало позволять тебе ехать сюда, – глухо проговорил он сквозь пальцы.

– Я ничуть не пострадала, – вызывающе ответила я. – Подумаешь, колено расцарапала! Зато сколько я сберегла нам времени! Мы могли просидеть здесь впустую все лето в ожидании возвращения мистера Грителькина, но теперь у нас есть возможность продолжать исследования.

– Если только этот контрабандист сможет помочь, – заметил мистер Уикер, не утруждаясь скрывать сомнения. – Возможно, благодаря своему ремеслу, он многое знает о горах – но о драконах…

– Одно подразумевает и другое, если не хочешь быть съеденным, – ответила я.

Лорд Хилфорд задумчиво запыхтел, отчего усы его затрепетали.

– Еще раз повторю: обычно драконы не нападают на людей. Однако, пойдя по этому следу, мы ничего не теряем. Миссис Кэмхерст поручилась своим словом, что этим людям заплатят за ее возвращение, и мы обязаны не уронить ее достоинства. Более того – вполне возможно, контрабандисты смогут подробнее рассказать нам о внезапной агрессивности драконов, что окажется ценным само по себе, даже без указаний на их логова. Да, так и сделаем, – решительно сказал он. – Завтра идем на встречу с ними.

В пути мне приходилось видеть, как мистер Уикер спорит с посторонними, а зачастую и со мной – но не с эрлом.

– Но это же смешно! – воскликнул он. – Доверять этим типам…

– Кто здесь сказал хоть слово о доверии? – удивленно спросил лорд Хилфорд. – Я намерен взять с собой вас обоих – вас и Кэмхерста, а вы уж сами решайте, кто из вас засядет в кустах с винтовкой. Но не вас, миссис Кэмхерст, иначе вашего мужа удар хватит.

Я полагала, что это выражение ничуть не подходит для описания чувств Джейкоба, однако ему действительно нужно было успокоить нервы после утреннего испуга. В глубине души мне очень хотелось возразить, сказать, что я могла бы отмечать драконьи логова на карте, но это мог сделать любой из них, пусть и не столь изящно. Однако при виде глаз Джейкоба крамольные мысли прижали уши и поджали хвосты. Я не из тех дам, чье сердце трепещет от готовности мужчин защищать их, но сила чувств мужа, проявившаяся после сегодняшнего происшествия, оказалась для меня совершенно неожиданной. Я считала, что мы – друзья, и так оно и было, но этого слова не хватало, чтобы описать все.

(В самом деле, ближайшей же ночью мы открыли для себя главное назначение периода бодрствования, разделяющего два периода сна – то самое, за коим проводили время Ревека и ее юный любовник. Помилуйте, я ведь уже рассказывала о своих страхах при встрече с контрабандистами – отчего бы мне не обратиться и к другой стороне той же монеты? Сомневаюсь, что люди, читающие эту книгу, совершенно не знакомы с этим видом деятельности. А если незнакомы, от всего сердца советую имеющимся среди таковых взрослым сей же час отложить книгу в сторону и открыть для себя одну из простейших радостей жизни. Как натуралист, могу заверить: это присуще всем живым существам, и стесняться тут абсолютно нечего.)

Итак, ради спокойствия мужа, я согласилась остаться дома.

* * *

На рассвете следующего дня я и сама обрадовалась, что не пойду к роднику. Возвращаясь из лагеря контрабандистов в деревню без чулок, я в кровь стерла ноги и теперь шлепала по нашему временному пристанищу в толстых шерстяных носках – компромиссное решение, позволившее, щадя мозоли, уберечь ноги от холода. Однако вскоре передо мной открылась оборотная сторона моего великодушия: щадя нервы мужа, я совершенно расстроила собственные.

– Что ты знаешь об этих контрабандистах? – спросила я у Дагмиры, выбивавшей половик на склоне за нашим домом.

Со временем я начала разбираться в различных выражениях ее лица и немедленно опознала раздражение, вызванное глупостью моего вопроса.

– Опасны ли они? – уточнила я.

Дагмира не знала, что наши джентльмены отправились на встречу с контрабандистами – вернее, я полагала, что ей это неизвестно; деревенские сплетники способны узнавать самые неожиданные вещи. Во всяком случае, она отнесла этот вопрос на счет моих вчерашних переживаний.

– Вам же они не повредили, верно? Обычно они сторонятся людей – если не гоняться за ними.

Но эта шпилька пропала даром. Мое внимание привлекли ее первые слова, так сильно напоминавшие высказывание лорда Хилфорда о горных змеях.

– А раньше драконы нападали на людей? То есть, в прошлые годы?

Дагмира явно не поняла, отчего я вдруг сменила тему.

– Всякое рассказывают, – ответила она, пожав плечами. – Будто двоюродный брат одного пастуха из соседней долины…

– Может, это происходит регулярно? Например, со сменой поколений…

Я оборвала фразу, вновь увидев гримасу раздражения на лице Дагмиры. «Поучи дракона яйца класть», – как говорят в наши дни. Повторяйся эта проблема хоть сколь-нибудь регулярно, люди, населяющие эти горы многие сотни лет, не могли бы этого не заметить.

– Но в Друштаневе такого раньше не бывало – по крайней мере, не бывало давно. Когда это началось?

С особой яростью встряхнув половик, Дагмира окуталась облаком пыли.

– Прошлой осенью. В небулисе.

Быть может, брачный сезон? О брачном поведении драконов мы знали очень мало. (Мы вообще очень мало знали о драконах, отсюда и наша экспедиция.) Но Грителькину потребовалось время, чтобы убедиться в реальности проблемы, а затем горы сделались непроходимыми. Поэтому он подождал до весны – в наступление которой я, видя снег менее чем в сотне футов от себя, никак не могла до конца поверить – и затем написал нам. В том, что из-за дорожных и почтовых превратностей мы так и не получили его предупреждение, он был ничуть не виноват.

– А были ли раненые? – спросила я, вынимая из кармана юбки блокнот. – Или убитые?

Резкие хлопки выбивалки для половиков, которой орудовала Дагмира, подчеркивали ее скупые слова:

– Двое убитых. Сколько раненых, не знаю. Может, полдюжины.

Плюс Минджело, возчик из Чиаворы. В среднем за полгода выходило не так уж много, но ведь я еще не знала, скольким удалось спастись, едва не пострадав. Однако Дагмира удвоила усилия, и поднятый ею шум удержал меня от дальнейших расспросов. Воздержалась я и от подсчета вероятности нападения в любой данный день, и от вопроса, погибали ли когда-нибудь двоюродные братья одного пастуха из соседней долины от рук контрабандистов, и отправилась дальше шлепать по дому в носках.

Наконец джентльмены вернулись. Я едва не расплакалась от облегчения. Первым делом я пригляделась к Джейкобу – он казался задумчивым. Мистер Уикер был несколько мрачен, а лорд Хилфорд, к моему тайному удовольствию, просто ликовал.

– Прекрасно сработано, миссис Кэмхерст, – заговорил он, как только мы собрались в рабочем кабинете. – Том, разложи карту на столе, чтобы и ей было видно. Они действительно знают, где у драконов логова, и не только это.

Пометки, нанесенные на карту свинцовым карандашом, были сделаны рукою Джейкоба, и это значило, что с винтовкой в кустах прятался мистер Уикер.

– Их еще предстоит поправлять по результатам наблюдений, – сказал муж, услышав, как я укоризненно щелкаю языком при виде их грубых отметок на моей замечательной карте. – Контрабандисты знают очень много, но, по их словам, драконы постоянно мигрируют, и потому на эти пометки нельзя полностью полагаться.

– Кое на что положиться все же можно, – сказал лорд Хилфорд, усаживаясь на стул. – Драконы обитают в пещерах. Контрабандисты – тоже. Вернее, там они прячут свои товары. А выштранские горные змеи, похоже, крайне ревностно охраняют свою территорию.

– Настолько ревностно, что начали нападать на людей? – спросила я, окинув взглядом карту.

Джейкоб покачал головой.

– Будь это так, подобные инциденты происходили бы намного чаще, и контрабандисты знали бы, в чем причина.

– Но, – лорд поднял палец вверх, – реакция на нарушение границ территории не всегда одинакова. Чаще всего горные змеи, желая прогнать чужака, выдыхают струю мелких частиц льда. Порой, однако ж, они пускают в ход зубы и когти. Среди контрабандистов принято считать, что так происходит, если дракон болен.

Я тут же увидела в этом новые возможности.

– Возможно, болезнь как-то препятствует их экстраординарному дуновению. Может ли оказаться, что все эти драконы были больны? И ведь они не защищали свою территорию – если только один из них не устроил логово возле дороги, по которой мы ехали.

– Зависит от размеров территории, – заметил Джейкоб. – Но, по словам контрабандистов, дальность подобных атак довольно невелика.

Я села, дав облегчение ноющим ногам, уперлась локтями в колени и задумалась.

– А много ли драконов нападает на людей? Если только один или два, это может оказаться чем-нибудь исключительным – например, каким-нибудь последствием вырождения, сводящим их с ума. А вот если явление распространено широко…

– То, возможно, заболеванию подвержена вся местная популяция, – сказал лорд Хилфорд.

Столь мрачное предположение на некоторое время повергло всех в молчание. Опыт собственных столкновений с драконами не давал мне причин относиться к ним доброжелательно, но мысль о том, что так много драконов пали жертвой инфекции, вовсе не вызвала радости.

Конечно, у нас не было доказательств этой гипотезы – только предположения контрабандистов. Однако полученные данные позволяли двигаться дальше.

– Теперь у нас есть карта. Что дальше? – спросила я.

Лорд Хилфорд поднялся со стула и подошел к карте.

– Проверим эту информацию – заметьте, тщательно и с осторожностью, – а потом займемся тем, чем занимались бы уже две недели, если бы Грителькин не умчался неизвестно куда. Думаю, в сложившихся обстоятельствах в первую очередь нужно заняться анатомическими исследованиями.

Мистер Уикер сдвинул брови.

– На материале наблюдений? Или вы предполагаете добыть экземпляр?

Эрл постучал пальцем по карте и наморщил лоб, оценивая отмеченные места одно за другим.

– Думаю, да. Добыть. Так мы можем поймать двух волков в один силок. С нами художница – что ж, ей нужен представитель вида для зарисовок, и желательно поближе, чем в небесах. А если драконы действительно поражены какой-то болезнью, мы можем обнаружить ее признаки.

Соображала я прискорбно медленно и не сразу поняла суть замечания о художнице.

– Вы хотите сказать, мне предстоит помогать?

Лорд Хилфорд ответил мне заговорщической улыбкой.

– Мы же для этого и взяли вас с собой, не так ли? И еще чтобы вести записи – но дневников у нас пока нет, так что вот вам и работенка.

Удивительно ли, что позже я обрела столь безрассудные привычки? Ночная погоня за контрабандистами привела к добыче информации и шансу приблизиться к своим мечтам! Естественно, будучи так вознаграждена, я пришла к выводу, что подобные поступки просто великолепны.

Забыв о царапинах и волдырях, не в силах сдержать улыбку, я поднялась на ноги.

– Пойду, уложу материалы.

Глава одиннадцатая.

Драконья охота – Применение моим талантам – Разговор с мертвой головой – Неожиданная утрата – Падальщики

Да, мы застрелили дракона.

Не устаю удивляться, сколь многие придают этому такое исключительное значение. Нет, не просто в свете сформированного позже подхода; порицания начались намного раньше, сразу после выхода в свет подробного описания нашей выштранской экспедиции. Нас во весь голос объявляли «чудовищами», уничтожившими дракона всего лишь затем, чтобы понять, как он устроен.

Странно, но тех же самых людей нимало не заботит, что в разгаре Великого Исследования Искровичков в моем сарайчике скопилось ни более, ни менее, как шестьсот четырнадцать представителей данного вида, и лишь единицы из них умерли от естественных причин. Энтомологи помещают пойманных насекомых в морилки, после чего прикалывают их трупы к карточкам, и никто даже не пискнет в знак протеста. И, кстати сказать, если джентльмен убьет тигра ради его шкуры, все будут аплодировать его храбрости. Но застрелить дракона ради науки? Это по каким-то причинам считается жестокостью.

Заметьте, все эти порицания исходили исключительно от жителей Ширландии и ей подобных стран, подавляющее большинство которых, полагаю, объявляют драконов неприкосновенной святыней, сидя в уютных домах, вдали от настоящих, живых крылатых хищников. Фактически, немногим из авторов этих писем хоть раз в жизни приходилось видеть дракона. Ни дня не прожили они среди выштранских пастухов, считающих драконов не святыней, и даже не просто милыми животными, а докучливыми хищниками, слишком часто уносящими в зубах единственный источник дохода местных жителей. Могу заверить вас: друштаневские мужчины стреляли в драконов без колебаний. Мы могли бы просто подождать, пока дракона не убьет кто-нибудь из них – возможно, тогда авторы гневных писем были бы удовлетворены нашей добродетелью. Но выштранские пастухи уж очень стараются не сталкиваться с драконами, если только это возможно, а нам не терпелось продолжить работу. Поэтому наши джентльмены изучили карту, вскинули ружья на плечи и отправились на поиски добычи.

Отправилась с ними и я. Это было совсем не похоже на мою первую вылазку за пределы Друштанева: я была полностью одета и надлежащим образом обута, и ослепительное горное солнце озаряло нам путь. Вторая вылазка значительно улучшила мое отношение к этому региону: по моим меркам, для весеннего времени воздух был слишком холоден, но великолепия и разнообразия местной природы невозможно было отрицать. Мы видели орлов и дроздов, кроликов и оленей, и даже медведя, ковылявшего вниз по противоположному склону долины. Отойдя от мужчин по некоей биологической надобности, я вспугнула рысь; бросив на меня недружелюбный взгляд, она исчезла за деревьями.

Для охоты, надеясь потревожить не более одного зверя, мы выбрали ближайшее и самое изолированное драконье логово из указанных контрабандистами. (Конечно, мы могли бы собрать множество данных, набросься на нас одновременно три или четыре змея, но, боюсь, все эти данные были бы потеряны для науки уже десять минут спустя.) В качестве носильщиков с нами отправились наш слуга Ильиш и еще один парень по имени Релеску – они несли провизию и палатки, так как в поле нам предстояло провести несколько дней. Джентльмены несли оружие и прочее снаряжение, а я – рисовальные принадлежности (я настояла на том, что понесу их сама).

Перед выходом я долго изучала карту и сформулировала собственную гипотезу о местонахождении лагеря контрабандистов, основанную на воспоминаниях о спуске в деревню. Наш путь вел к западу от тех мест, через острый скальный гребень, в соседнюю долину, рассеченную надвое ручьем талой воды. Остановившись на гребне передохнуть, я увидела внизу, в отдалении, нечто странное. Странный силуэт находился слишком далеко, за густыми зарослями леса его трудно было разглядеть, однако он имел прямоугольную форму, слишком правильную для обычной горы. Я сощурилась, но это ни к чему не привело. Подзорная труба была у лорда Хилфорда, а джентльмены между тем успели уйти вперед, и спросить, что это, было не у кого. К тому времени, как я догнала своих, я была слишком смущена своей медлительностью, чтобы задавать вопросы, но ответы неожиданно явились сами несколько дней спустя, и посему в свое время я еще вернусь к этому таинственному силуэту.

От деревни мы ушли не слишком далеко – миль на семь, или около того. Во второй половине дня лорд Хилфорд объявил привал в крутом овражке, настолько узком и так заросшем деревьями, что ни один горный змей не смог бы броситься на нас сверху.

– Миссис Кэмхерст, вы с Ильишем и палатками останетесь здесь, – сказал он. – Надеюсь, мы можем вверить устройство лагеря вашим умелым рукам? Благодарю вас. А мы до сумерек осмотрим окрестности, подберем место для засидки и, если повезет, добудем зверя завтра же утром.

Не будучи охотницей, я с радостью подчинилась его решению. Мужчины удалились, Ильиш принялся ставить палатки, а я начала обустраивать лагерь – возможно, не самым уютным, но самым удобным для работы образом.

Незадолго до заката лорд Хилфорд, Джейкоб и Релеску вернулись с новостями о том, что им удалось отыскать и логово, и несомненные признаки обитания в оном дракона. Мистер Уикер остался у логова ждать возвращения его обитателя, чтобы наутро охотники не караулили понапрасну пустую пещеру.

Еда – нашпигованная чесноком колбаса, хлеб, и острая бобовая паста, к которой я успела несколько привыкнуть – почти не требовала приготовлений, и я дернула Джейкоба за рукав. Он склонил ухо ко мне.

– Отсюда мы дракона не увидим?

– Разве что в небе – но пещер вокруг множество, и у нас нет времени проверять их все, – нахмурившись, ответил он. – Потому и было необходимо оставить Уикера в карауле.

– Нет, Джейкоб, – с нетерпением отмахнулась я, – я имею в виду, что хочу сама увидеть этого дракона. Прежде, чем вы застрелите его и разложите передо мной для зарисовок. Видишь вон тот валун? – я указала на большой камень, примеченный мной сразу же по прибытии на место. – Если мы укроемся ветками и будем сидеть неподвижно…

Я ожидала возражений, но Джейкоб бросил на меня удивленный взгляд и поцеловал меня в макушку.

– Едва увидев этот камень, я понял, что ты не успокоишься, пока не заберешься на него, чтобы следить за появлением дракона. Что ж, при должных предосторожностях нам вряд ли что-нибудь угрожает. Говорят, драконы замечают движение гораздо лучше, чем фигуры, а сосновые лапы помогут скрыть наш запах.

Итак, с закатом я устроилась на вершине огромного валуна. Резкий запах сосновой смолы щекотал ноздри, руки мужа лежали на моих плечах. Лучи заходящего солнца огнем полыхали над горными гребнями, долины укрылись в тени – контраст был столь резок, что просто захватывало дух.

И тут появился дракон.

Он летел с запада, и поначалу я увидела лишь темный силуэт в огненно-красном небе. Затем, поймав восходящий поток воздуха, дракон понесся вверх вдоль склона горы, едва не цепляя верхушки деревьев, и я смогла разглядеть его получше: чешуйчатую шкуру, поджатые к брюху лапы, прямой, будто стрела, хвост, туловище, казавшееся совсем крохотным в сравнении с размахом огромных крыльев…

Я не осознавала, что затаила дыхание, пока дракон не замедлил полет и не приземлился на поляну, скрытую от наших глаз. Джейкоб склонился ко мне и снова поцеловал меня в макушку. Судорожно выдохнув, я сделала вдох и поцеловала мужа в ответ.

– Спасибо тебе, – сказала я.

– Этот тебе спасибо, – шепотом ответил он. – Если бы не твои ухищрения, я, скорее всего, никогда не оказался бы здесь.

На этом валуне? Или в Выштране вообще? Уточнять я не стала – в конце концов, это было неважно. Он был здесь – вернее, не он один, а мы оба – и я с радостью и ужасом подумала о том, что вполне могла никогда не увидеть всего этого. Не познакомься мы с лордом Хилфордом, откажи мне Джейкоб в разрешении присоединиться к экспедиции, и…

И я навсегда упустила бы шанс жить той жизнью, для которой была создана.

Должно быть, я произнесла это вслух: руки Джейкоба замерли на моих плечах, и он сказал:

– Я вижу, ты это серьезно.

Я безмолвно открыла рот, будто надеясь, что нужные слова сами слетят с языка и помогут выразить всю силу неописуемых чувств, бурливших в моей душе. Конечно, настолько мне не посчастливилось, но все-таки я попробовала:

– Еще маленькой девочкой… я хотела понять суть вещей, а о драконах нам известно так мало. Мы не умеем разводить их, почти не можем содержать в неволе… – я запнулась: язык вел меня по пути разума, но мне же требовалось объяснить свои чувства! – Наверное, это прозвучит очень глупо…

Джейкоб стиснул мои плечи, будто поддерживая меня.

– Обещаю, что не буду смеяться.

– Такое чувство… Такое чувство, будто во мне самой живет дракон. Драконесса. Не знаю, большая ли – возможно, она еще только растет. Но у нее есть и крылья, и силы, и я не могу держать ее в клетке. От этого она умрет. Я умру. Понимаю, так говорить нескромно, но я уверена, что способна на большее, чем позволяет ширландская жизнь. В Ширландии женщине позволительно изучать богословие или литературу, но вовсе не такие «приземленные» науки, как естественная история. Однако я хочу заниматься именно ею. Пусть это трудно, пусть даже опасно – плевать. Я должна увидеть, далеко ли смогут унести меня мои крылья.

У меня были причины радоваться тому, что я сижу, прислонившись спиной к Джейкобу – таким образом, изрекая, на собственный мой прозаический взгляд, совершеннейшие глупости, можно было не смотреть в его лицо.

Но благодаря этому я также почувствовала, как напряглись его мускулы в ответ на мое заявление о том, что мне плевать на опасности. Ведь наше общество диктовало правила поведения не только мне – оно определяло и его права и обязанности. Позволить мне рисковать собой подобным образом для мужа, главы семьи, было бы делом совершенно неподобающим.

Он задержал дыхание и мгновением позже испустил глубокий вздох.

– Ох, Изабелла, – прошептал он, – порой, планируя наше путешествие, я думал, что веду себя как отец, потакающий дочери, не в силах видеть свое дитя огорченным. И это сослужило плохую службу нам обоим. Ты – не ребенок. Ты… – муж дрогнул, и я с удивлением опознала в этой дрожи сдерживаемый смех. – Это прозвучит просто ужасно.

– Скажи же.

– Ты ведь помнишь выштранского карлика в зверинце?

– Альбиноса? Конечно!

Трофей лорда Хилфорда, во многих смыслах – причина тому, что мы с Джейкобом оказались здесь…

– Ты очень напоминаешь мне этого дракона.

Взвившись, будто ужаленная, задохнувшись от возмущения и бурного веселья, я развернулась в нему.

– Значит, я – бледная бесполая карлица?!

Он заслонился от меня локтем, не в силах больше сдерживать смех.

– Вовсе нет. Но мистер Суорджин постоянно твердил, что этот экземпляр поразительно жизнестоек. Думаю, не излови его лорд Хилфорд, это животное прожило бы прекрасную жизнь где-нибудь в этих горах, – разом посерьезнев, Джейкоб взял меня за руки. – Изабелла, мне совсем не хотелось бы, чтоб ты зачахла. Как муж, я должен заботиться о тебе, и так я и сделаю. Я обеспечу тебе ту жизнь, к какой ты стремишься.

В новом приливе чувств не было ничего драконьего. Однако я не могла позволить себе выразить их – все это было слишком личным, а наши спутники были неподалеку. Проглотив целых три возможных ответа, я, наконец, сумела выговорить:

– Спасибо. Мне очень не хотелось бы жить по соседству с мулинским болотным змеем.

Миг мы смотрели друг на друга – и хором расхохотались. Должно быть, взрыв смеха распугал все живое, кроме людей, на полмили вокруг.

Овладев собой, мы спустились вниз, съели очередную порцию чесночной колбасы и радостно встретили мистера Уикера, вернувшегося с сообщением, что дракон действительно обитает там, где ожидалось. Мужчины тут же отправились спать – назавтра им предстоял очень ранний подъем, и, если бы не усталость после странствий по горам с грузом рисовальных принадлежностей, в ту ночь я ни на миг не сомкнула бы глаз.

Без всяких усилий я поднялась наутро одновременно с мужчинами и после их ухода сгрызла все ногти до основания. Как правило, выштранские горные змеи охотятся в сумерках, утром и вечером, а в светлое время суток погружаются в чуткий сон. Подобраться к одному из них во сне крайне трудно – намного легче улучить момент и встретить его на выходе из логова, прежде чем он сможет взлететь.

Чуть более часа спустя резкий щелчок выстрела заставил меня вздрогнуть и обернуться туда, куда направились охотники. Но, не успела я совершить и половины оборота, за первым выстрелом последовал второй, третий, а после и четвертый. Я затаила дух и после продолжительной паузы услышала пятый выстрел – вероятно, избавивший умиравшего зверя от лишних мук.

– Дракон убит, – прошептала я, неотрывно глядя в сторону верхнего конца овражка, точно мой взгляд мог проникнуть сквозь деревья и камни и увидеть охотников. (На самом деле я смотрела не туда: пещера находилась градусах в сорока западнее направления, в котором тянулся овраг.)

Знай я, что сумею отыскать это место без посторонней помощи, я бросилась бы туда в тот же миг – без перьев, без бумаги, вообще без чего-либо полезного. Но, поскольку мне пришлось ждать, я собрала все необходимое и поднялась на край оврага. Едва увидев Джейкоба, я поспешила поздравить его и наконец-то встретиться с моим драконом лично.

Тело дракона распростерлось на голой каменной площадке, поверхность которой несла на себе следы множества взлетов и приземлений. Серая чешуйчатая шкура зверя превосходно сливалась с песчаником, и я невольно вздрогнула, представив себе, на скольких из пройденных нами накануне скальных выступов вполне могли дремать драконы. Голова животного была вытянута примерно в нашу сторону; мощная челюсть отвисла, мертвые глаза остекленели.

Нападение, которому мы подверглись по пути в Друштанев, было еще свежо в памяти. Даже зная о том, что дракон мертв, я опасалась приблизиться к нему. Он казался одновременно и больше, и меньше, чем я ожидала: больше – оттого, что находился так близко, меньше – из-за того, что лежал совершенно неподвижно. Затаив дыхание, я сделала шаг, другой и, наконец, подошла так близко, что смогла положить руку на серый бок, быстро остывавший в холодном горном воздухе.

Дракон… Не просто дурно нарисованная картинка в книге, не просто внезапная угроза с небес. Настоящий, прямо передо мной – и мы вот-вот раскроем его секреты!

Лорд Хилфорд с мистером Уикером уже занялись измерениями: размах крыльев, обхват туловища, длина от кончика носа до кончика хвоста. (Наш экземпляр оказался просто отменным – почти пяти метров в длину и прекрасно сложенным.) Затем настал черед более мелких деталей: голова, шея, длина когтей и так далее. Увы, возможности взвесить животное мы были лишены, а формула мистера Чиггинса впоследствии оказалась прискорбно неподходящей для расчета веса дракона, но мы сделали все, что могли.

Моей задачей, конечно же, были зарисовки. Я много думала над тем, как подойти к этой задаче, и потому сразу же начала отдавать распоряжения:

– Джейкоб, дорогой, не мог бы ты расправить одно из крыльев? Правое прекрасно подойдет – да, вот так, поперек площадки. Релеску может начинать снимать шкуру со второго для зарисовок мускулатуры и скелета – думаю, это займет некоторое время. Вначале покончим с более мелкими деталями, затем перейдем к общему виду.

Открытая каменная площадка как нельзя лучше подходила для наших целей: солнце освещало ее почти весь день. Велев Ильишу следить за возможными появлениями драконов, мы приступили к работе.

Я разложила под рукой уголь, тушь и перья, установила планшет и приколола к нему лист бумаги. Я опасалась, что руки будут дрожать: ведь до дракона, пусть и мертвого, было не больше фута, а для меня настал час оправдать свое присутствие в экспедиции – конечно же, всего этого было довольно, чтобы заставить юную женщину нервничать. Так оно и вышло, но руки знали свое дело и делали его, ничуть не заботясь о смятении ума.

Первой задачей, конечно, стал быстрый набросок тела с наметками окружающей местности и Джейкоба, присевшего у головы снять слепок с драконьих зубов – для масштаба. Хотя наибольшую научную ценность представляли собой зарисовки мелких деталей, изобразить общий вид тоже было жизненно важно: в те времена большинство изображений драконов изобиловали весьма прискорбными неточностями: человеческие плечевые суставы, слишком массивные туловища, слишком маленькие крылья… Мой первый рисунок должен был послужить обрамлением, в которое позже будут вставлены более мелкие детали, но долго работать над ним я не могла и, едва наметив основные линии, взялась переносить на бумагу изображение крыла.

Строение драконьего крыла весьма примечательно. Несведущие часто говорят, что крыло дракона – «как у летучей мыши», что является чрезмерным упрощением. Да, внешний вид крыла дракона (здесь я имею в виду все самые распространенные разновидности) подобен скорее не птичьему крылу, а крылу летучей мыши: это перепонка, растянутая меж удлиненных пальцев. Но для полной точности лучше сказать, что в царстве животных различаются крылья четырех основных типов: крыло птицы, крыло летучей мыши, крыло насекомого и крыло дракона. Расположением суставов пальцев четвертый тип полностью отличается от всех прочих.

Наш дракон

Но все эти мысли пришли ко мне позднее, с развитием научного мышления. В тот день меня отвлекали от дела лишь две вещи. Первой, конечно, были регулярные всплески головокружительной радости: я рисую драконье крыло! Какой роскошный результат принесли мои детские увлечения!

Вторая была куда менее приятна. Релеску послушно принялся снимать шкуру со второго крыла. К крови, пролитой охотниками, добавилась новая, и вскоре запах ее из «заметного» превратился в «отвратительный». Мне невольно подумалось, что главная опасность может угрожать нам вовсе не с неба: запах свежего мяса мог привлечь сюда множество земных хищников, обитающих в этих горах. Конечно, большая часть этих хищников относится к людям с опаской, и пока что нам никто не пытался угрожать. Однако вонь здорово отвлекала даже такого небрезгливого человека, как я.

Но этого было не избежать. Убитого тигра можно сохранить в виде чучела, или очистить его скелет от сухожилий и мускулов и изучать в свое удовольствие. С драконом все не так просто. Драконы не рассыпаются в прах, подобно искровичкам, но уже в то время было хорошо известно, что после смерти дракона его кости быстро теряют прочность, и сохранить их в целости невозможно никакими, даже самыми тщательными мерами предосторожности. Уже через сутки после гибели дракона его кость можно сломать, попросту взяв ее в руки, и со временем ее хрупкость только усиливается. Это одна из главных причин того, что в нашем распоряжении было так мало точных изображений – зарисовки необходимо выполнять в поле, и как можно быстрее, пока разложение не зашло слишком далеко.

К тому времени, как я закончила рисовать свое крыло, Релеску еще трудился над свежеванием второго. Воспользовавшись передышкой, я приподняла крыло и принялась изучать его изнанку. Вопреки здравому смыслу, я ожидала, что оно окажется тяжелым: размах крыльев горного змея зачастую сравним с длиной его тела, и разум мой ожидал, что нечто настолько большое должно иметь соответственно большой вес. Но, конечно же, тяжелые крылья не позволили бы драконам летать. Плечевые, лучевые и локтевые кости дракона – полые, а фаланги пальцев представляют собой прочные и легкие хрящи. Перепонка крыла была потрясающе тонка, и я не на шутку опасалась порвать ее, но перепонка лишь растянулась под нажимом пальцев. Поверхность ее оказалась гладкой, точно отшлифованной.

По крайней мере, она показалась гладкой, когда я провела рукой от кости к кромке крыла. Но, стоило провести рукой в обратном направлении, чтобы поднять крыло повыше, – и перепонка под пальцами сделалась шершавой, будто кошачий язык.

– Лорд Хилфорд, – обратилась я к эрлу, снимавшему слепок с одной из лап, – вы замечали такое прежде?

Он шагнул ко мне и провел рукой по внутренней поверхности крыла. Шероховатость ощущалась только здесь, внешняя поверхность на ощупь была совершенно гладкой – разве что слегка пористой.

– Хм-м-м! – воскликнул он, поднимая крыло, чтобы разглядеть его получше. – Прежде я не замечал ничего подобного. Но, должен заметить, на расстояние вытянутой руки я приближался только к моему малышу, и никогда – к взрослому горному змею. Интересно, что это – кожное заболевание или общий признак, коего мой карлик был лишен?

Подобрав клок шкуры, снятой Релеску с другого крыла, эрл ощупал и его.

– И здесь то же самое. Том, подай мне увеличительное стекло, – он изучил шкуру под лупой. – Хм-м-м. Определенно некая текстура имеется, но при таком увеличении ее не разглядеть. Дома попробуем под микроскопом. Проклятье – прошу прощения, миссис Кэмхерст – я же знал, что нужно взять с собой бренди! Шкура и плоть не так подвержены дегенерации, как кости, однако тоже разлагаются. Что ж, возьмем образец побольше и будем надеяться, что холод в кои-то веки принесет нам пользу.

Упоминание о разложении напомнило о спешности моей работы. Я зарисовала тело, неуклюже распростертое на камне, и, невзирая на запах и прочие неаппетитные детали, перешла к подготовленному для меня второму крылу. Надо заметить, запах драконьей крови исключительно едок; рекомендую по возможности избегать его. В конце концов, поступившись достоинством в пользу комфорта, я отрезала от носового платка два клочка ткани, скомкала их и сунула в ноздри.

Защитив таким образом обоняние, я зарисовала мускулатуру и скелетную структуру крыла. Далее последовала настоящая бойня. Мистер Уикер, чьи познания в ветеринарии намного превосходили мои, исполнился решимости докопаться до органа, сообщающего горным змеям способность к экстраординарному дуновению. Для этого тушу потребовалось перевернуть на спину и бережно вскрыть. (Углядев вилочку, я даже не попыталась сдержать улыбку.) Подробно зарисовать лапы я еще не успела, но, поскольку у нас уже имелись их слепки, было решено, что прежде мне следует посвятить себя рисованию головы. Мистер Уикер, в странно несвоевременной попытке пощадить мою чувствительность, велел Релеску отрубить нужную часть и оттащить ее на некоторое расстояние от туши.

Несомненно, в жизни бывают ситуации и более странные, чем сидеть, скрестив ноги, на каменном выступе перед отрубленной головой дракона, взирающей на тебя, точно мертвая голова самого Гортоса. Впоследствии я не раз имела возможность убедиться в этом – но, должна признаться, подобное случалось не так уж часто.

Особенно если затеять с этой головой разговор.

– Как унизительно для тебя все это, – сказала я, глядя в неподвижные зеленые глаза, постепенно затягивавшиеся серой пленкой. – Прости. Ты отправлялся на поиски завтрака, но наткнулся на нас. Наверное, тебя не слишком утешит, что эта встреча принесет нам множество новых знаний? Думаю, нет.

Недвижные челюсти дракона хранили молчание. (Это и к лучшему, иначе от потрясения я рухнула бы со скалы и разбилась насмерть.)

– Отчего же вы нападаете на людей? – негромко продолжала я, поворачивая голову так, чтобы зарисовать ее в профиль. Релеску услужливо разрубил шею в нескольких позвонках от черепа, оставив неповрежденным гребень, развернутый, точно роскошный веер из каменных пластин. – Конечно, может статься, что лично ты не причинил вреда никому. Но как насчет твоих сородичей? Впрочем, ты не сказал бы, если бы и знал. Да и общаетесь ли вы друг с другом о чем-либо, кроме спаривания и дележа территории? Может ли горный змей сообщить другим, что там, в долине по соседству, пасется без охраны отара тучных овец?

– Что с тобой?! – удивленно спросил подошедший сзади Джейкоб.

Грифель карандаша скользнул по листу, я взвизгнула и едва не опрокинулась вверх ногами.

– Прости, – с искренним раскаянием сказал он, но тут же вернулся к теме: – Ты вправду разговаривала с мертвой головой?

– Нет. Возможно, – ответила я. Ответ был не из тех, что помогли бы скрыть истину, и Джейкоб покачал головой, но воздержался от дальнейших комментариев. – Тебе что-то нужно?

– Только спросить, скоро ли ты покончишь с головой. Лорд Хилфорд хочет очистить череп от плоти, пока кости не сделались слишком хрупкими.

Обычно кости очищают методом выварки, или помещают их в закрытый сосуд с множеством голодных насекомых, но для драконьих костей эти способы не годились, и нам пришлось полагаться только на скальпели.

– Сейчас закончу, – ответила я и снова взялась за работу (на сей раз – без разговоров).

Работали мы до сумерек, оставив себе лишь немного времени, чтобы вернуться в лагерь до наступления темноты. Уходить никому из нас, за исключением выштранских парней, не хотелось: мы прекрасно понимали, что ночью к туше явятся падальщики, а кости все это время будут неотвратимо терять прочность. Но ночевать у туши, на открытом месте, было бы небезопасно.

С рассветом мы поспешили обратно – но лишь затем, чтобы обнаружить, что туша исчезла.

Стоя неровной шеренгой, мы с комичным изумлением взирали на опустевшую каменную площадку. На камне оставались пятна крови да клочья внутренностей, облепленные муравьями, но от тела не осталось ничего.

– Медведи? – негромко предположила я.

– Или волки, – добавил Джейкоб, как будто волки могли бы утащить даже что-либо вдесятеро меньшее. Такое и для медведей было бы слишком.

Лорд Хилфорд встрепенулся и принялся осматривать каменную поверхность. Я знала, что в молодости он был великим охотником – и вот впервые увидела его в деле.

– Не думаю, – сказал он. – Вот, видите? Царапины на камне, поверх пятен крови. Оставлены прошедшей ночью.

Мистер Уикер встал рядом с эрлом и сдвинул брови при виде открывшейся картины.

– Похоже, тушу разорвали на части прежде, чем унести. По-моему, здесь была драка.

Драконы…

– Разве они едят падаль? – с легким заиканием спросила я. – Своих же мертвых сородичей?

– Первое – думаю, да, – ответил лорд Хилфорд. – Можно сколько угодно идеализировать хищников, воображая их благородными охотниками, но правда в том, что немногие из них пройдут, задрав нос, мимо добычи, которая не может убежать. Что до второго… Среди животных такое не редкость. Мне известно, что так поступают, например, львы.

Возможно, читатели помнят, что я – женщина, в нежном семилетнем возрасте расчленившая голубя перочинным ножом брата. Я вовсе не брезглива. Но, должна признаться, при мысли о драконах, совершивших акт каннибализма – разорвавших тело павшего собрата и унесших добычу прочь, чтобы съесть, – мне стало настолько худо, что я развернулась и быстро пошла вниз по склону, споткнувшись и едва не упав по пути.

В конечном счете, меня все же не вырвало прямо в кусты, но я была рада убраться подальше от источника ужасного запаха – иначе моя стойкость, чего доброго, могла бы меня подвести.

Подошедший Джейкоб остановился рядом. Выражение его лица оказалось таким же, как в тот день, когда наши чиаворские возчики продолжили путь к резиденции боярина: он сожалел о том, что взял меня с собой. Единственно с тем, чтобы прогнать с его лица это выражение, я нашла в себе силы изобразить лучшую из своих улыбок и сказала:

– Что ж, думаю, дальнейшее изучение трупа вряд ли много бы нам дало, а теперь мы знаем нечто новое.

Он явно забраковал три или четыре пришедших ему на ум ответа и, наконец, ответил мне с той же научной беспристрастностью. Он не забыл сказанного вечером накануне охоты.

– Возможно, это как-то связано с нападениями на людей. Многие легенды рассказывают о людях, повредившихся умом от поедания человечьего мяса; возможно, это справедливо и для драконов.

Если и так, этот ответ порождал следующий вопрос – что побудило драконов поедать своих сородичей? Ведь если сказанное Дагмирой – правда, прежде им это было несвойственно.

Но в тот день мы не могли ответить на этот вопрос. Согласившись с предложением Джейкоба, я спустилась в лагерь и начала паковать вещи: рисовать больше было нечего. Тем временем джентльмены обследовали опустевшее логово, собрав драконий помет, погадки и прочие материалы для дальнейшего изучения. С тем мы, весьма пристыженные, и вернулись в Друштанев.

Глава двенадцатая.

День Восприятия – Новые выштранские слова – Драконианские письмена и архитектура – Нечто неожиданное в траве – Нечто еще более неожиданное под землей

Деревня, конечно же, не прекратила обычной деятельности из-за одного лишь присутствия ширландских гостей. Календарь следовал своим чередом, и вскоре после охоты на дракона настал праздник – День Восприятия.

Пока что я не вдавалась в религиозные материи. (По крайней мере, в этой книге; что же до более ранних публикаций – полагаться на них в этом отношении не стоит. Прошу оказать мне любезность не обращать внимания на любые отсылки к религиозным вопросам в этих работах.) Выштрана, конечно же, была и является краем преданных поклонников Храма. Мы же, ширландцы, были правоверными магистрианами, и, таким образом, для Друштанева – людьми крайне необычными. Но за два дня до празднества мы, посоветовавшись, решили: несмотря на нежелание прерывать работу, совсем недавно приведшую к открытию существенных различий в анатомии самцов и самок горного змея, нам, гармонии ради, следует проявить уважение к местным обычаям.

Мы не ходили в молельню и не участвовали в церемонии. Но мы провели ночь без сна – нужно заметить, суровейшее из испытаний в календаре храмовников, согласно коему этот праздник отмечают на добрых две недели раньше, чем у нас, во второй половине флориса вместо первой половины граминиса – за чтением священного писания, а наутро вышли из дома и присоединились к общему празднику.

Приятных прогулок по окрестностям и сбора цветов праздник не сулил: ночью выпал снег, к счастью, не слишком обильный. Однако деревенские жители установили в том месте, которое могло сойти за центр Друштанева, столы на козлах, оделись в лучшее платье и начали петь и плясать. В то утро Выштрана куда больше, чем обычно, была похожа на свой сказочный образ: полосы цветастой вышивки на белоснежных рубахах, скрипачи, выводящие веселые, зажигательные мотивы, и так далее.

Согласно щедрости этого времени года, мы, ширландцы, раздали местным небольшие подарки – привезенные с собою мелочи, без которых могли обойтись – и получили взамен курительные трубки, бусы и превосходную шерстяную шаль. Эту последнюю я накинула на плечи, пытаясь освоить местные танцы, казалось, дававшиеся окружающим без малейших усилий – даже тем, кто был пьян настолько, что едва держался на ногах. Похоже, некая толика контрабандного бренди завершила свой путь в Друштаневе – вернее, в желудках его обитателей.

Один из молодых парней спросил на комично упрощенном выштранском, удалось ли мне осмотреть окрестности. Услышав, что почти нет, он просиял ярче утреннего солнца.

– Нет? Вы должны пойти в…

Последнее из сказанных слов было мне незнакомо. Я только покачала головой.

– Дом! Падать! – пояснил он, жестом изобразив падение чего-то высокого. – Очень старый. Очень старый.

– Руины! – воскликнула я по-ширландски, тут же вспомнив прямоугольный силуэт, замеченный во время охотничьей вылазки.

Драконианские руины в Ширландии встречаются редко, да и те, что уцелели, совсем не впечатляют. Я видела такие в детстве, незадолго до начала серых лет, но понять, что это, мог бы только ученый, и в этих руинах не было ни единого образчика искусства, благодаря которому эта древняя цивилизация получила свое современное название. Впрочем, я не жалела: книжные иллюстрации наглядно демонстрировали, что древние боги с драконьими головами вовсе не так интересны, как настоящие драконы. Но, недавно изведав вкус свободы, я жаждала повторения: взглянуть на драконианские руины было куда интереснее, чем сидеть взаперти в темном и мрачном доме Грителькина в безуспешных попытках объясниться с этой непостижимой Дагмирой.

Возможно, слепой и не заметил бы внезапно вспыхнувший во мне интерес, но от собеседника он не укрылся.

– Я – показать! Я – отвести!

На этом он оставил попытки щадить мои бедные уши и строить фразы как можно проще и разразился целым водопадом слов, из коего мне удалось понять, что он с великой радостью проводит меня туда и обратно, как только я того пожелаю – хоть завтра.

Я разузнала, как его зовут – Астимир – и где находится его дом, ветхое строение, где юноша жил вместе с престарелой матерью. О плате он пока не сказал ни слова, но я подозревала, что именно в ней и состоит его главная цель. Что ж, так тому и быть: по друштаневским меркам мы были невероятно богаты и вполне могли позволить себе уделить толику наших богатств этому предприимчивому юноше.

– Но не завтра, – со смехом ответила я на его призыв поспешить. – Несколько дней. Скоро.

Заинтересует ли прогулка к руинам остальных, я сказать не могла. Драконианские руины не имеют почти никакого отношения к настоящим драконам – причине нашего пребывания в Друштаневе, но, кроме бумажной работы, заняться мне было нечем, и я решила взглянуть на них, даже если придется идти одной.

* * *

Какое-то время казалось, что к руинам действительно придется идти одной.

– Не стоит затраченного времени, – сказал мистер Уикер. – Мы ведь не археологи, и я сомневаюсь, что хоть что-либо в этих руинах прольет свет на причины нападений драконов на людей – а это, на случай, если вы запамятовали, вопрос первоочередной важности. И времени любоваться окрестными красотами он нам не оставляет.

– У меня есть целая уйма времени, которое мне не позволено занять почти ничем, кроме окрестных красот, – любезно ответила я. – Возможно, если бы вы сумели сделать побольше полезных наблюдений, у меня было бы больше работы.

Прозвучало это крайне язвительно. В наших исследованиях только что наметился хоть какой-то прогресс – не в последнюю очередь, благодаря усилиям мистера Уикера. На самом деле это и было одним из обстоятельств, не на шутку раздражавших меня – я с радостью взяла бы на себя часть его работы, если бы только он это допустил. Но он крайне ревниво относился ко всему, что могло хоть как-то умалить его полезность в глазах лорда Хилфорда. Я едва не высказала вслух и это, поставив в неловкое положение все заинтересованные стороны, не исключая и саму себя, но тут вмешался Джейкоб.

– Изабелла, мы с Уикером не можем одновременно идти к руинам и заниматься полезной работой. А ведь нам нужно собирать данные, без этого можно даже не надеяться положить конец нападениям драконов. Слишком многие логова, исследованные нами до сих пор, оказались заброшенными; нужно найти обитаемые – только они дадут нам представление об их рационе питания. Конечно, если они поедают своих сородичей, костей мы не обнаружим, но отсутствие костей других животных тоже может сказать кое о чем.

Поскольку пощупать пульс и осмотреть языки местных змеев мы не могли, я была вынуждена признать его правоту.

– Но отчего я не могу пожертвовать парой дней? Вряд ли мир рухнет оттого, что ваши заметки на два дня останутся без внимания.

Мужу хватило такта принять неловкий вид.

– Возможно, это лишь глупые напрасные тревоги, но мне не нравится, что ты пойдешь одна. То есть с этим парнем. Как это будет выглядеть?

Я изумленно подняла брови. Меня среди ночи похитили контрабандисты, а он волнуется, что станет с моей репутацией, если я отправлюсь взглянуть на руины в компании Астимира?

Но тут взял слово лорд Хилфорд.

– Э-э, это решается проще простого. Суставы не позволяют мне трудных подъемов, это дело для тех, кто помоложе. Я отправлюсь с вашей супругой и позабочусь о ее безопасности. Если, конечно, вы доверяете моим намерениям.

Он изобразил хищный взгляд, я рассмеялась, и дело было улажено.

Сами можете судить, насколько шире сделались наши взгляды за время экспедиции: никто из нас не усомнился в пристойности этого решения. Лорда Хилфорда, пусть неженатого и не являющегося моим мужем, сочли вполне приемлемым провожатым – по крайней мере, в сравнении с выштранским крестьянином. Впоследствии я не раз сталкивалась с тем, что материи, казавшиеся ужасно важными в первые дни путешествия (что скажут люди?), с течением времени превращались в сущие пустяки. Как следствие, возникал вопрос, насколько все эти материи действительно важны – этим и объясняется мое поведение, со временем становившееся все более экстравагантным.

Мы тронулись в путь с первыми лучами солнца. Снаряжения для устройства лагеря на сей раз не взяли: до руин было около половины дня ходу, однако, по словам Астимира, неподалеку имелась хижина, где останавливались боярские охотники, и мы могли провести в ней ночь перед возвращением в Друштанев.

Вдохновленные восхитительными перспективами, шли мы быстро. Через несколько часов на противоположном склоне показались заросшие лесом прямоугольные силуэты, но Астимир не повел нас к ним напрямик. Лорд Хилфорд учинил ему по этому поводу допрос, но ответы юноши были крайне туманны.

– Я уже готов бросить его здесь, – проворчал эрл. – Отсюда мы и сами найдем дорогу.

Я убедила его не делать этого – случись беда, мне ни за что было бы не донести лорда Хилфорда обратно самой – и вскоре получила возможность порадоваться собственной предусмотрительности. Причиной же выбора окольного пути, очевидно, было стремление Астимира к театральности: следуя за ним, мы спустились в долину, поднялись наверх по другой тропе и подошли к руинам со стороны огромных ворот.

Ворота окружали сосны, почти столь же высокие, как и древние камни, но в проемах деревьям негде было укорениться. Центральная фигура дерзко возвышалась над основанием, вытесанным из огромного цельного камня, ее человечьи ноги твердо стояли на земле, а драконья голова взирала сквозь чистый горный воздух в сторону Чиаворы. Выштранские зимы обошлись с огромной статуей жестоко: черты ее были изъедены эрозией едва не до полной неразличимости, а надвратный камень правого проема обрушился, лишив неизвестного бога одного крыла. Но от всех этих повреждений фигура только казалась еще более внушительной: в наши дни мы умеем вырезать статуи не меньше драконианских – Архангел в Фальчестере даже больше, – но никаким искусственным «старением» не изобразить, не подделать неимоверного груза времен.

Драконианские руины

Охваченная благоговением, я замерла, точно пригвожденная к земле когтями горного змея, рухнувшего на меня с небес. Оцепенение прекратилось только после того, как лорд Хилфорд хмыкнул.

– Вы – что же, никогда не бывали в руинах под Недельтором?

Мой взгляд все еще был прикован к статуе, но ее очарование ослабло настолько, что я сумела ответить:

– Только в милбриджских, а они не слишком впечатляют.

– Это верно, – согласился эрл. – Недельторские тоже – особенно в сравнении с теми, что можно увидеть в пустынях Ахии – слишком уж много из них растащили камней для нового строительства. Но ворота в неплохом состоянии, если не считать утраченной головы.

Он продолжал – думаю, говорил о двойных воротах, столь характерных для драконианской архитектуры, и о гипотезах, касавшихся их возможного назначения. (Моя любимая выдвинута мистером Чарвингом, великим преобразователем городов: дракониане якобы регулировали дорожное движение в своих поселениях, направляя прибывающих всадников и экипажи в левый проем, а покидавших город – в правый. Это, конечно же, чистая фантазия, так как никто доселе не обнаружил в драконианских руинах доказательств существования интенсивного дорожного движения, требующего таких мер, но мистер Чарвинг так искусно превратил свою догадку в крайне удачную схему регулирования дорожного движения в Фальчестере, где она оказалась весьма кстати, что я могу только поаплодировать его красноречию.)

Однако я почти не слышала лекции лорда Хилфорда: рука сама собой полезла в сумку за блокнотом. Блокнот и карандаш я отыскала на ощупь, а взгляд мой тем временем оценивал пропорции и отмечал самые выразительные детали. Времени на то, чтобы зарисовать руины должным образом, не было – по крайней мере, на этот раз, хотя в подсознании уже начал складываться план возвращения сюда, – но я собиралась сделать хотя бы быстрый набросок.

Астимир воспринял этот план с нетерпеливым недоумением. Он не мог понять, отчего мне захотелось задержаться здесь, даже не войдя в руины.

– Минуточку, – рассеянно ответила я, обозначая на листе бумаги контур надвратного камня, рухнувшего и расколовшегося надвое.

Как же давно он упал? После падения он откатился вперед, его лицевая сторона ушла в землю, и часть крыла статуи на ней могла сохраниться намного лучше, чем уцелевшее левое крыло. Но, чтобы поднять эту штуку, потребовался бы строительный кран, и ее тайны – увы! – остались неразгаданными.

Наконец перспектива новых чудес оторвала меня от работы. Не спеша прятать блокнот, я перевернула страницу, и мы прошли под уцелевшей аркой и углубились в руины. Один лишь этот выштранский день приучил меня к быстрой работе лучше, чем все, что случилось с тех пор. Торопливыми штрихами набрасывала я основные контуры, намечала перспективу и степень разрушения встречавшихся нам строений, а после не один день по памяти дополняла свои наброски более мелкими деталями. (С результатом вы и сейчас можете ознакомиться в «Видах горной Выштраны», опубликованных, когда я начала приобретать такую известность, что все, вышедшее из-под моего пера, обещало принести изрядный доход. Для научных целей не рекомендую – слишком многое из добавленного «по памяти» шаблонно или откровенно фантастично – однако почувствовать дух этого места вы вполне сможете.)

Друштаневские руины были невелики. За воротами простирался просторный открытый двор, в то время густо заросший деревьями и кустарником. Ковырнув каблуком землю на открытом месте, лорд Хилфорд обнаружил отколотый уголок камня из мостовой, поднявшийся кверху под острым углом под напором корней снизу. Но здесь мы надолго не задержались: Астимир поторапливал нас, призывая двигаться дальше, к главному храму впереди.

Я называю это здание храмом, хотя, конечно же, о назначении этих строений спорят еще со времен древних никейцев. Все драконианские постройки столь грандиозны, что внушают благоговение, и мы, как следствие, естественным образом ассоциируем их с религией. Меньшие здания не выдержали груза тысячелетий, прошедших со времен падения этой древней цивилизации, и нам остались только грандиознейшие из образчиков ее архитектуры – но ради какой цели могли быть воздвигнуты такие здания, как не во славу древних драконоглавых богов?

Чуть дальше внутри находились пилоны фасада храма, такие огромные, что и само время не смогло свалить их. Перемычки между ними обрушились, как и надвратный камень правой стороны ворот, и скопление обломков и грунта поднималось почти на треть высоты фасада. Астимир помог лорду Хилфорду вскарабкаться на эту груду, затем нагнулся и подал руку мне. Юбки зацепились за куст, и какая-то противная колючка оставила длинную прореху в ткани, но меня это не беспокоило. Сверху я смогла заглянуть в гипостильный зал[5], открытый ныне всем стихиям – тонкие каменные плиты кровли давным-давно переместились вниз, где и лежали, погребенные под землей так же, как и мостовая на дворе.

Некоторые из колонн накренились и опирались друг на друга, словно пьяные джентльмены, утомленные ночной пирушкой, другие массивными цилиндрами раскатились по полу. Солнце поднялось так высоко, что согрело храм изнутри, превратив его в тихое, укромное убежище от непогоды и холода. Стены зала украшали величавые фигуры драконианских богов – странно плоские для глаза, привыкшего к современным нормам перспективы, но намекавшие на тайны забытых, ушедших эпох. Как я жалела, что не училась живописи и не могу передать игру света на этих источенных временем фигурах! Что ж, будучи лишь обычной женщиной с карандашом, я двинула в бой свой блокнот и сделала все, что могла.

На этот рисунок попал и лорд Хилфорд, склонившийся, чтобы раздвинуть высокую траву и рассмотреть одну из повалившихся колонн снизу. Вскоре он окликнул меня:

– Миссис Кэмхерст! Вы должны это видеть. Нет ли у вас с собой материалов, подходящих для снятия оттиска?

Я послушно извлекла из сумки палочку древесного угля и большой лист бумаги и пробралась к эрлу.

– Что здесь?

– Проведите ладонью, – пояснил он.

Я ощупала колонну снизу, как ощупывала драконье крыло, но мои пальцы встретили не микроскопическую шероховатость шкуры горного змея: там, снизу, оказались глубокие канавки, несколько сглаженные временем, но все еще явственно ощутимые.

Я изогнулась, как могла, стараясь рассмотреть их, но разглядеть что-то в тени после ярких солнечных лучей мне не удалось. При помощи лорда Хилфорда и Астимира, вставших по обе стороны от колонны и прижавших к ней снизу бумажный лист, я принялась натирать бумагу углем повсюду, куда могла дотянуться.

Наконец мы извлекли бумагу. В центре листа остался значительный пробел, но по обе стороны от него на натертом углем листе отчетливо проступала вязь линий – такую же я не раз видела прежде в книгах.

– Письмена! – воскликнула я.

Драконианские письмена еще вернее, чем изображения, внушали восторг, порождали в душе предвкушение тайн и чудес. Это, бесспорно, была письменность, хоть некогда люди и полагали эту вязь всего лишь следами драконьих когтей. (В основном, благодаря скверной сохранности драконианских руин в Антиопе. Стоило нашим ученым узнать о существовании на свете надписей, сохранившихся лучше, мнение изменилось – конечно, не без сопротивления со стороны закоснелых ретроградов.) Однако смысл этих надписей оставался загадкой. Драконианские письмена упорно противостояли всем попыткам расшифровки.

Получив в руки такой прекрасный образец, я взглянула вокруг новым взглядом и увидела в следах эрозии на других колоннах то, чем были они на самом деле – едва различимые, почти стершиеся остатки других надписей. Когда-то письмена покрывали все колонны гипостиля сверху донизу, но на открытом воздухе поверхности колонн сильно пострадали.

Лорд Хилфорд провел ладонью по накренившейся колонне и отряхнул с рук пыль и грязь.

– Песчаник недолговечен. А вот стены – из мрамора и сохранились куда лучше. Интересно, откуда они его приволокли? И как?

Кончиком пальца я провела по ломаной линии на натертом углем листе бумаги.

– Отчего же никто не может прочесть, что здесь написано? Разве у нас недостаточно образцов?

Если так, наша находка представляла собой определенную ценность.

Но эрл покачал головой.

– Да, так принято считать, но десять или даже пятнадцать лет назад коллега по имени ибн Хаттуси, ценой значительных усилий, собрал все известные образцы драконианской письменности и призвал всех документировать новые. Все собранное он опубликовал в толстенной книге, и несколько лет спустя правительство Ахии учредило премию для джентльмена, который сможет расшифровать эти надписи, но пока на нее никто не претендовал.

– Ведь мы даже не знаем, что это был за язык, не так ли? – спросила я. – То есть, это, очевидно, драконианский – вернее, так называем его мы. Но нам неизвестно, какие из современных языков могли произойти от него.

Болезненно кряхтя, лорд Хилфорд присел на корточки рядом со мной, чтобы разглядеть оттиск.

– Именно. Поэтому нам неизвестно, какие звуки могут означать эти символы. Да и звуки ли? Это письмо может быть и идеографическим, подобно староиквундскому. Можно разгадать шифр, но шифры составляются на известных языках, и это значит, что половина уравнения у нас в руках. А вот драконианский – полная загадка, – эрл с улыбкой покосился на меня. – Не желаете ли сами попробовать, миссис Кэмхерст? Ахиатское заявление гласило, что премия предназначена джентльмену, который сможет в этом разобраться, но, полагаю, вы сумеете уговорить их выплатить вознаграждение даме.

Откровенно говоря, ничего подобного мне даже в голову не приходило.

– О, нет, милорд, нет, – рассмеялась я. – Я даже не представляю себе, как за это взяться. Вы же слышали, как жестоко я обхожусь с выштранским, – я кивнула в сторону Астимира. Тот, доведя нас до гипостильного зала, видимо, счел свое дело сделанным, либо просто махнул рукой на нудных ширландских ученых, то и дело останавливающихся рассматривать всякий вздор вместо того, чтобы двигаться дальше, к новым красотам. – Я же не специалист. Лингвист из меня никудышный.

Тем не менее я бережно свернула оттиск – на случай, если ибн Хаттуси захочет иметь его в своей коллекции, и некоторое время мы обшаривали рухнувшие камни в надежде найти и запечатлеть новые фрагменты надписей, не слишком пострадавшие от времени. Откапывая один из обломков, почти полностью ушедший под землю, я сломала несколько ногтей, но, откопав его, была вознаграждена фрагментом исключительной сохранности.

К несчастью, центральное помещение храма оказалось разрушенным настолько, что войти в него мы не смогли. Вместо этого мы осмотрели остальную часть руин, включая и кусок стены, замеченный мною издали во время охоты. Взобравшись на него – возможно, выше разумных пределов, – я некоторое время глядела вдаль, пытаясь узнать среди множества каменных выступов вдалеке тот самый, залитый кровью убитого нами дракона.

По пути вниз, подобрав юбки в поисках места, куда поставить ногу, я вдруг увидела в траве какой-то яркий отблеск.

Опущенная нога едва не наступила на непонятный предмет. Отдернув ногу, я споткнулась, но сумела удержаться от падения. Восстановив равновесие, я тут же склонилась к земле.

Густая трава скрывала странный предмет так, что его было не разглядеть. Но наконец мои пальцы, шаря среди стеблей, коснулись чего-то твердого, и я подняла находку.

И тут же уронила ее вновь.

На этот раз я отыскала это быстрее, так как знала, что ищу. Это был огневик размером с ноготь моего большого пальца, ярко блестевший в лучах солнца. Бережно взяв его в горсть, я замерла от восхищения. Камень никак не мог выпасть из оправы украшения какого-нибудь прежнего визитера: мало того, что человек столь богатый вряд ли отправился бы сюда при всех парадных драгоценностях – вдобавок камень был необработанным, его не касались орудия огранщика.

Да как же он мог попасть в эти уединенные выштранские руины?

Упав на колени, я принялась шарить в траве, натыкаясь пальцами на сухие колючие ветки и осматривая каждый подвернувшийся под руку камешек. Обыскав участок радиусом не менее пяти футов, я пришла к выводу, что других находок не предвидится. Моя была единственной, но невероятно ценной. В дни, проведенные в выездах в свет, будучи девушкой на выданье, я видела лишь несколько огневиков, и все они украшали пальцы, шеи или уши тех, чье положение намного превосходило мое. Найденный камень, будучи вставлен в брошь или перстень, стал бы лучшей из фамильных драгоценностей Кэмхерстов.

Поймите, я не скупа. По крайней мере, в том, что касается материальных ценностей. Если речь идет о знании, моя алчность может сравниться лишь с алчностью сказочных драконов, сидящих на грудах сокровищ. (Правда, я, в отличие от этих мифических существ, не просто охотно, а с великой радостью делюсь ими.) Но огневик завораживал: он был первым из тех, что мне довелось когда-либо держать в руках. Опустившись на колени, я подняла камень и любовалась игрой солнечного света внутри него, пока не осознала, что совершенно не чувствую ног. С трудом поднявшись, я обнаружила, что за то время, пока я лазала на стену, мои спутники куда-то исчезли.

Но я не спешила тревожиться понапрасну. Астимир, скорее всего, нашел место поудобнее и устроился отдохнуть в ожидании нас. Что до лорда Хилфорда – он, вероятнее всего, вернулся в гипостильный зал или к огромным двойным воротам. Благодаря сделанным зарисовкам, я знала, что самый прямой путь обратно – налево, по извилистой тропке среди руин.

На середине этой тропки под ногой что-то хрустнуло, и я рухнула вниз, в темноту.

Невысоко – но, чтобы подвернуть лодыжку, большой высоты и не требуется, особенно если упасть совершенно неожиданно. Приземлившись, я неуклюже упала вбок, шлепнулась задним местом о землю и ободрала ладонь. В воздухе еще дрожало эхо моего изумленного крика.

Прежде чем с губ успел сорваться новый крик, я зажала себе рот, так как в голову мне, одна за другой, тут же пришли две мысли. Первой было: «Пещера!», – а второй: «Дракон!».

Пещера, несомненно, была естественной. Свет, проникавший сверху, позволял различить неровные стены и уходящий вглубь пол, которых явно не касалась рука человека. Конечно, в дыру, сквозь которую я провалилась, не смог бы протиснуться никакой дракон, но вход мог оказаться и в другом месте: пещера уходила в темноту, и что там, в ее глубине, мне было не разглядеть. Я принюхалась, подумав, что хотя бы запах сможет подтвердить наличие смертельной опасности поблизости, но вокруг пахло лишь сосной.

Сосной – так как проем наверху был завален лапником, засыпан хвоей и ничем не отличался от окрестной лесной почвы. Маскировка убедительная, но недостаточная, чтобы выдержать мой вес – потому-то я и провалилась вниз.

Но маскировка не могла возникнуть сама по себе. Кто-то взял на себя труд укрыть проем, причем совершенно не позаботился о безопасности окружающих.

Я замерла. Одни лишь уши зашевелились, двигаясь к затылку, как будто это могло значительно улучшить мой слух.

Наконец отвечающие за это мускулы устали от напряжения, и я помассировала голову кончиками пальцев. Из темноты не доносилось ни звука – лишь сверху слышался свист ветра да орлиный клекот. Разумнее всего было бы позвать на помощь: похоже, в пещере в данный момент не было никого, а если в ее глубине находилось драконье логово, следовало освободить помещение до возвращения хозяина.

Но я не всегда поступаю разумно.

Глаза приспособились к темноте, насколько возможно. Вглядевшись во мрак, я увидела, что совсем рядом с местом моего падения пещера кончается, а справа пол идет под уклон, в непроглядную тьму. Но мне показалось, что там, на краю темной бездны, виднеется нечто непонятное. Отряхнув ободранную ладонь от мусора, я встала на четвереньки и осторожно поползла туда.

(Замечу для джентльменов, никогда не имевших оказии убедиться в этом лично: ползти на четвереньках в платье – занятие крайне огорчительное, гарантированно вызывающее у ползущего чувство убийственного раздражения. Но встать во весь рост не позволяла высота свода, а испытывать поврежденную лодыжку, передвигаясь на корточках, мне пока что не хотелось.)

Подобравшись поближе, я обнаружила на полу пару ящиков. Проведя рукой по крышке одного из них, я со смесью ужаса и скептического веселья осознала, что нашла.

Штаулерские контрабандисты, как я уже говорила, часто используют пещеры в своем ремесле.

Впрочем, ящики оказались пустыми, и уверенности в этом заключении у меня не было. Хотя оно казалось вполне вероятным: ящики были придвинуты к стене, совсем недалеко от входа, словно их оставили здесь ненадолго. Схрон же, если он действительно был здесь, несомненно, должен был находиться глубже, в темноте.

Но я не собиралась искать его. Мне и так вряд ли удалось бы замести следы своего падения. Конечно, маскировку мог бы нарушить олень или медведь, но тогда где же зверь? Вдобавок, чтобы выбраться из пещеры без воплей о помощи, мне пришлось подтащить к проему один из ящиков и забраться на него – чего медведь, конечно, не сделал бы. Чтобы не оставлять следов, пришлось бы звать лорда Хилфорда, а у него неизбежно возникло бы много вопросов. Он мог даже счесть своим долгом послать весточку местному боярину, и тогда началась бы страшная кутерьма, чего мне совершенно не хотелось.

Неожиданный инцидент вскружил мне голову, а в замешательстве некоторые поступки кажутся более разумными, чем должны бы. В твердом убеждении, что поступаю вполне разумно, я подтащила один из пустых ящиков к дыре и подобрала оброненный при падении блокнот. Внезапная мысль заставила сунуть руку в карман; к счастью, огневик оказался на месте.

Затем я взяла карандаш и быстро написала по-айвершски: «Прошу простить мое вторжение. Все вышло случайно, и я никому ничего не скажу».

Подписываться я не стала, рассудив, что женского почерка будет довольно, чтобы узнать автора – а если нет, какой смысл помогать Хацкелю и его людям прийти к верному заключению? Прижав записку крышкой ящика так, что большая ее часть осталась на виду, я взяла блокнот в зубы и, охваченная недобрым предчувствием, встала на ноги.

Лодыжка была не рада такому решению, но, несмотря на жалобы, выдержала. Хуже всего пришлось, когда я, вставая на ящик, опиралась всем весом на поврежденную ногу дольше, чем хотелось бы. Но вот мои голова и плечи вновь оказались на вольном воздухе, а уж там я сумела выбраться наверх.

(Автор низкопробных романов, замысливший описать мои похождения, заставил бы меня сплести из травинок прочную веревку или подпрыгнуть на десять футов, ухватиться за край дыры и подтянуться на одной руке. Насколько легче стала бы жизнь, будь такое и вправду возможно!)

Оказавшись снаружи, я позволила себе три глубоких вздоха облегчения. Затем я поднялась, отыскала сук, способный выдержать мой вес, и похромала на поиски лорда Хилфорда, обдумывая по пути, что ему лучше соврать.

Часть третья,

в которой научный прогресс торжествует вопреки преграде в виде демона из далекого прошлого

Глава тринадцатая.

Неожиданно торжественная встреча по возвращении – Проблема долгого отсутствия Индрика Грителькина – Возможная помощь

Из-за подвернутой лодыжки поход пришлось прекратить, хоть я и настаивала, что вполне могу устроиться где-нибудь, положив ногу на возвышение и рисуя, пока лорд Хилфорд не завершит осмотр руин. Но лорд заявил, что он уже закончил, и мы должны отправиться в охотничью хижину тотчас же. Я едва сумела убедить его не отправлять несчастного Астимира в Друштанев ночью с тем, чтоб на рассвете тот привел за нами спасательный отряд.

– Хватит с меня спасательных отрядов на рассвете, – с показным недовольством сказала я. – Давайте, по крайней мере, посмотрим, что станет с моей ногой к утру, прежде чем звать на помощь всю королевскую конницу.

Мы совершили ошибку, сняв с меня ботинок, как только дошли до хижины: лодыжка и без того распухла; не удерживаемая же ботинком, опухоль увеличилась еще сильнее. Но я подержала ногу в ручье, в кои-то веки радуясь охлаждающим свойствам горной воды, велела Астимиру отыскать в поленнице полено потолще, чтобы подложить его под поврежденную ногу на ночь, и к утру лодыжка оказалась близка к своей обычной толщине настолько, что я смогла втиснуть ее в ботинок. Затянув шнурки как можно туже, я сказала лорду Хилфорду, что все в порядке, и мы тронулись в путь.

Вскоре я пожалела о своем решении, но спутникам об этом говорить не стала. Неприятное это дело – идти с подвернутой, пусть даже слегка, лодыжкой. Шагать стараешься осторожно, чтобы не тревожить поврежденную ногу, но такая манера двигаться настолько непривычна, что тело постоянно пытается перейти на более естественный шаг, что, конечно же, вызывает дискомфорт. Через некоторое время неуклюжие медленные шаги тоже приводят к дискомфорту: начинают ныть колени, бедра и спина. Печально для моего самочувствия, но я была молода и, следовательно, слишком упряма, чтобы признаться в этом, поэтому мы двигались вперед.

К тому времени, как мы достигли Друштанева, мне хотелось только одного – упасть на постель, и чтобы Джейкоб принес чего-либо болеутоляющего. Но, едва увидев людей, собравшихся в центре деревни, я поняла: удача не на моей стороне.

По именам я знала немногих: все мы, в достойной сожаления манере ширландских путешественников за границей, держались в деревне почти полностью обособленно. Однако в толпе была и Дагмира, а рядом с ней – крайне встревоженный человек, в котором я узнала Менкема Гоэна, деревенского священника.

Даже не видь я его во время праздника, тут же узнала бы по одежде: он был в полном ритуальном облачении – шаль, перевязь, вышитый головной убор и прочее – и даже стоял на каменистой земле босиком, словно в молельне. Мало этого – как только мы увидели его, он воздел руки ввысь и, повернувшись нам навстречу, принялся во весь голос читать священное писание.

Но и всей громкости его голоса было мало – его слова тут же утонули в страшном шуме. Собравшиеся крестьяне бросились к нам, размахивая трещотками. Мы с лордом Хилфордом остановились, как вкопанные, изумленно разинув рты.

– Какого дьявола?.. – вырвалось у меня, но, думаю, лорд Хилфорд этого не расслышал.

Прежде я встречала подобные деревянные трещотки только во время чтения Свитка на празднике Метания Жребиев, где их треском заглушали имя нечестивого Хумбана. В тот день я обнаружила, что в суевериях выштранских селян они имеют и другое назначение – отпугивать злых духов.

Но это выяснилось не сразу. Дагмира испепеляла меня яростным взглядом, Менкем продолжал чтение молитв, а прочие обступили нас так, что мы не могли сделать и шагу вперед. Очевидно, нам воспрещалось входить в Друштанев, пока с молитвами не будет покончено. Я не могла разобрать слов Менкема и уловить их смысл: в те времена, как и ныне, все религиозные обряды в Выштране совершались на лашонском, а не на родном языке, но и у храмовников, и у магистриан молитва заканчивается одним и тем же традиционным жестом благословения – раскрытой ладонью с расставленными пальцами. С последними словами – «мир вам» – Менкем поднял священный рог, дунул в него, и грохот стих.

Последовала напряженная тишина.

– Что все это значит? – воспользовавшись этим, спросила я.

Дагмира ринулась вперед.

– Вы не сказали мне, куда идете! Пришлось выспрашивать у матери вот этого!

С этими словами она ткнула пальцем в Астимира. Тот шарахнулся назад, будто это был не палец, а шпага.

– И что из этого? – в недоумении спросила я.

Правду сказать, не зная, как будет по-выштрански «руины», и не желая выслушивать нудные разглагольствования, без которых этого было не выяснить, я просто сказала ей, что мы отправляемся на прогулку.

Моя так называемая горничная плюнула на землю и сверх того растерла плевок ногой. Священник, более спокойным шагом подошедший к нам следом за ней, успокаивающе опустил руку на ее плечо.

– В этих ишдевит обитает горошт, – сказал он.

Из этого можно было понять, как будет по-выштрански «руины», но что такое «горошт» – оставалось только гадать.

Лорд Хилфорд, владевший выштранским лучше меня, нахмурился.

– Какой еще горошт? – скептически спросил он.

Тут священник употребил еще два новых для меня слова, и оба они звучали весьма зловеще.

– Там мильгри, где древние совершили много овьет, и они действуют и поныне. Ходить туда – к несчастью, милорд. Не стоило вам делать этого.

Мой словарный запас был досадно беден, но я начала понимать общий смысл. Призраки, демоны или еще что-то подобное – и горе тем, кто встретится с ними. Об этом рассказывалось во множестве общеизвестных легенд, связанных с руинами Ахии; не стоило удивляться, столкнувшись со схожими легендами и здесь.

– Мы ничего подобного не видели, – резко возразила я.

– Возможно, вы и не видели, – зловеще сказал Менкем, – но они там есть.

К этому времени здоровая нога разболелась не меньше подвернутой: ей приходилось принимать на себя большую часть моей тяжести при каждой остановке. Боль пробудила во мне раздражение.

– Вздор! А если там и были какие-то духи, – я воспользовалась ширландским словом, так как мне не хватило терпения запомнить слова, произнесенные священником, – уверена, ваши превосходные молитвы прогнали их прочь. Благодарим вас, но нам пора идти.

Лорд Хилфорд, в свою очередь, успокаивающе положил мне руку на плечо.

– Ваше преподобие, я уверен: все будет хорошо. Но миссис Кэмхерст повредила лодыжку, и ей нужно прилечь. Если позволите, мы…

Но позволять нам удалиться с миром явно не собирались. Слова лорда вызвали великий переполох: все принялись утверждать, что моя травма – несомненно, дело злых духов. Лорд Хилфорд заверил их, что я подвернула ногу не в руинах – что, строго говоря, было неправдой: я сказала ему, что оступилась на склоне позади руин, а он не стал вдаваться в подробности даже настолько – однако это никого не убедило. Я не сказала, что их «злые духи» были всего-навсего контрабандистами, только потому, что все сказанное мной перемежалось бы щедрой порцией ширландской ругани.

Наконец мой бледный изнуренный вид убедил Дагмиру нам помочь. Невзирая на мои протесты, она закинула мою руку себе на плечи, и вместе мы похромали к дому.

Возможно, ее сочувствие было просто уловкой, позволившей ей отчитать меня без помех.

– Тупица! – яростно крикнула она, опустив меня в кресло, чтобы разуть. – Драконы, контрабандисты, руины – есть ли на свете опасность, которой вы не броситесь навстречу?

С этими словами она стащила ботинок с моей пострадавшей ноги, и я грязно выругалась. От долгой ходьбы лодыжка распухла сильнее прежнего, и дернуть ей пришлось сильно.

– Ты же не предупреждаешь об этих опасностях, пока не становится поздно! – огрызнулась я, переведя дух.

– Я думала, в голове роскошной леди из дальних стран найдется хоть искра разума, которой ангел наделяет всякого младенца!

Второй ботинок соскользнул с ноги легче, и это было сущим благословением.

– Ну и дура, – буркнула я по-ширландски, вспомнив некоторых безмозглых юных личностей (не говоря уж о личностях средних лет), с которыми познакомилась во время моего фальчестерского Сезона. – Это, знаешь ли, предложил Астимир, – добавила я, пока взгляд Дагмиры не прожег во мне дыру. – Или у друштаневских мужчин тоже нет даже той искорки разума, какой ангел наделяет младенца?

Ответом мне были несколько незнакомых слов – подозреваю, ругательств. Затем, к моему удивлению, Дагмира мрачно добавила:

– Один из контрабандистов погиб. Задран драконом.

Я тут же забыла о боли в лодыжке. Свежий инцидент, конечно, не объяснял тревоги крестьян и не мог бы послужить причиной того, что Менкем Гоэн и остальные сосредоточили все внимание на нашей вылазке к руинам, если они боялись именно драконов. Однако на его счет можно было отнести чрезмерную горячность их реакции.

– Где? – спросила я, облизнув губы.

– Внизу.

С точки зрения друштаневцев это означало крутой спуск к границе с Чиаворой. Должно быть, контрабандисты везли товар на равнины.

– Далеко? – спросила я.

Но Дагмира лишь покачала головой. Этого она не знала.

Конечно, это не могло случиться слишком далеко. Драконы никогда не покидают пределы своих гор. Или покидают? Их нападения на людей сами по себе были необычны, и теперь любые факты следовало подвергать сомнению.

Пристыженная, я постаралась помочь Дагмире отвести меня наверх и уложить в постель. Там я и лежала в тревожных раздумьях до появления Джейкоба.

Перепугав мужа своим исчезновением с контрабандистами, я не на шутку опасалась его возможного расположения духа, но он вошел в комнату с широкой улыбкой на лице.

– Я слышал, ты здорово перепугала туземцев, – сказал он, присев на край кровати и взяв меня за руку.

– Лорд Хилфорд тоже внес свою лепту, – ответила я, сморщившись, когда он принялся ощупывать распухшую лодыжку. – А вот это, надо признать, целиком моя заслуга. Так глупо оступилась…

В этом не было ни слова неправды.

Муж покачал головой.

– Ох, Изабелла… Я знаю, как ты стремишься к свободе исследователя, но…

– Но предпочел бы, чтобы при этом обошлось без подвернутых лодыжек? – я потянула его к себе, уложила рядом и склонила голову ему на плечо. – Полностью согласна. Но, по крайней мере, меня же не съел дракон!

Джейкоб замер и высвободил плечо из-под моей головы.

– Чего я еще не знаю?

Этот вопрос меня удивил.

– Ты разве не слышал? О том контрабандисте?

Судя по сдвинувшимся бровям, об этом он ничего не слышал. Выходит, староста предпочел сообщить эту новость лорду Хилфорду, но не его людям? Или Дагмира невзначай выболтала секрет, не предназначенный для ушей посторонних? Пожертвовав минутой удовольствия ради более важных материй, я рассказала Джейкобу то немногое, что знала.

– Я сообщу остальным, – сказал он по окончании моего рассказа. – Нужно узнать, где именно это произошло.

Предостережение я услышала прежде, чем он успел его высказать.

– Лодыжка надежно удержит меня дома, за приведением в порядок бумаг, как мне и полагается, – я не смогла сдержать вздох. – Мистер Уикер будет очень рад.

Возможно, наш спутник и был бы рад, но муж вовсе не радовался. Не прекращая хмуриться, Джейкоб поцеловал меня в лоб, поднялся с комковатого тюфяка и ушел, оставив меня отдыхать.

* * *

Верная собственному предсказанию, я оставалась прикованной к дому еще несколько дней. На первое утро я, поступившись достоинством, съехала вниз по лестнице на пятой точке: ступени были узкими, темными, неровными, прогибались под ногой, и меня отнюдь не привлекала перспектива полететь вниз головой, если лодыжка вдруг подведет. Конечно же, отправиться куда-то я была не в состоянии, и занялась дополнением набросков, сделанных в руинах, но довольно скоро у меня появилось новое увлекательное дело.

Наш образец шкуры с драконьего крыла перенес возвращение в Друштанев крайне скверно. Лорд Хилфорд изучил его под микроскопом, но почти ничего не добился. И вот, к немалому моему удивлению, через три дня после нашей вылазки в руины в рабочий кабинет ворвался какой-то мальчишка и сунул мне в руки глиняный кувшин.

Заинтригованная, я развязала узел бечевки, удерживавшей на месте крышку. Едва я открыла кувшин, меня приветствовал характерный запах впечатляющей силы: сосуд был почти доверху наполнен напитком, называемым местными «цуйка» – сливовым самогоном такой крепости, что свалит с ног и мула. Внутри что-то плавало; я поднялась и осторожно проковыляла к окну – рассмотреть, что это.

В кувшине оказался клок драконьей шкуры, практически свежий.

– Где ты это взял? – спросила я мальчишку.

Он широко улыбнулся, обнажив прорехи в зубах. На вид ему было лет десять.

– На нас напал дракон, – ответил он. – Тата его застрелил.

Новое нападение! А с момента гибели контрабандиста не прошло и недели. Очевидно, нападения учащались. В тревоге я закусила губу.

Ребенок передо мной не истекал кровью, не был перевязан и даже не выглядел ужасно напуганным, но все же я должна была спросить:

– Никто не пострадал?

Мальчишка помотал головой.

– Мы выслеживали оленя. Засада, понимаете? Тата сказал, человеку лорда нужна шкура, и послал меня отнести.

Человеку лорда? Должно быть, речь шла о мистере Уикере. А я и не знала, что он обращался за помощью к местным.

– Неплохая мысль, – пробормотала я себе под нос, достав пару пинцетов и вынув клок шкуры из пахучей жидкости. Многие пастухи носили с собой кувшины цуйки, и это легло в основу моей излюбленной гипотезы насчет того, как им удается выжить в краях, где нет настоящего лета. – Будь любезен, зажги побольше свечей.

Мальчишка послушался и навис над моим плечом, с жадным любопытством глядя, как я бережно подсушиваю шкуру салфеткой и кладу под микроскоп. Мое знакомство с этим прибором было минимальным, но я не осмелилась ждать возвращения мужчин. Закусив нижнюю губу, я склонилась к окуляру.

Микроскоп – штука капризная; потребовалась бесконечная минута вращения винтов наводки, прежде чем я добилась четкого изображения. Протянув руку назад, я потребовала иглу – раз шесть, а то и семь, пока мальчишка не откликнулся:

– Простите, не понимаю.

Только тут я сообразила, что распоряжалась по-ширландски, и очнулась достаточно, чтобы указать на подушечку с иголками (перед появлением мальчишки я как раз пыталась привести в порядок платье, так сказать, превращенное руинами в руины), и он подал ее мне. Получив инструмент, я вновь приникла к окуляру и принялась ощупывать увеличенную шкуру острием иглы.

Мое открытие не удивит тех, кто знаком с анатомией драконов – впоследствии то же самое было обнаружено у многих их разновидностей. Но в те времена это было настоящим откровением. Шероховатость сообщают внутренней поверхности крыла крохотные чешуйки, отсутствующие на внешней поверхности. Эти чешуйки прикрывают крохотные сквозные отверстия в шкуре и работают на манер клапанов. При подъеме крыла клапаны открываются, уменьшая сопротивление воздуха, которое должна преодолеть мускулатура дракона. При опускании крыла клапаны закрываются, сообщая крылу максимальную парусность.

Назначение увиденного я поняла не сразу, но тут же принялась зарисовывать все это. Когда же на меня снизошло озарение, я громко вскрикнула, чем немало напугала мальчишку – пока я рисовала, он успел заскучать, отыскал винтовку Джейкоба и начал целиться из нее во все стороны.

– Осторожнее с ней, – рассеянно сказала я, записывая только что пришедшие в голову мысли на полях рисунка.

(Меня долго обвиняли в отсутствии материнского инстинкта. Насколько я могу судить, этот инстинкт заключается в постоянных попытках спеленать и связать свивальником всякого, кому менее восемнадцати, чтобы он никогда ничего не узнал об окружающем мире и его опасностях. Понять, зачем это может быть нужно, особенно с точки зрения выживания видов, мне так и не удалось, но следует признать: на сей раз в исследовательском азарте я забыла об осторожности настолько, что позволила десятилетнему мальчишке играть с заряженной винтовкой.)

К счастью для всех заинтересованных лиц, скука вскоре одолела мальчишку окончательно. Он спросил, нужен ли мне еще кувшин с цуйкой, я лишь махнула в его сторону рукой, и он, забрав кувшин, ушел восвояси. Я же достала готерхэмовскую «Анатомию пернатых» и с ее помощью продолжала размышлять о механике работы драконьих крыльев в полете. Солнце склонилось к горизонту, но я даже не заметила этого – лишь ниже склонилась над своими рисунками, чтобы разглядеть их в угасающем свете. В таком виде и застали меня вернувшиеся мужчины.

Очнувшись от раздумий, я тут же поняла, что рассказывать о своем открытии сейчас не время. Джейкоб с лордом Хилфордом вошли в рабочий кабинет в разгаре тревожного разговора.

– …Дождей не было вовсе, – говорил эрл, – и снега, чтобы оправдать это, было слишком мало, – даже здесь, а уж тем более на равнинах. Прошел почти месяц! Он давно должен был вернуться.

– Кто? – спросила я, оторвавшись от работы и протирая утомленные глаза.

– Грителькин, – хмуро ответил Джейкоб, усаживаясь на ближайший стул.

Речь шла о хозяине дома, ражеше, что должен был стать гидом нашей экспедиции. К стыду своему, я совершенно забыла о нем.

– Вернуться из Чиаворы? – уточнила я.

– Если только он добрался туда, – ответил Джейкоб мрачнее прежнего.

Я отложила перо и выпрямилась, почти не замечая, как ломит плечи после долгого сидения в неудобной позе.

– Вы полагаете, нам солгали?

– Лично я – нет, – сказал лорд Хилфорд, меряя шагами скрипучий пол. – А вот ваш муж – из более подозрительных. Нет, слишком многие в один голос твердят, что он выехал нам навстречу. Боюсь, что-то стряслось с ним в пути.

Во мраке кабинета это предположение звучало не просто зловеще, а прямо-таки пугающе. Однако я решила ни за что не вести себя как боязливая дурочка. Убедившись, что голос не дрогнет, я спросила:

– Драконы?

Лорд Хилфорд пожал плечами.

– В дороге с одиноким путником может случиться что угодно. Болезнь, разбойники… Лошадь сбросила, в конце концов!

– Но вы считаете, что дело в драконах, – сказала я.

– Ученому, миссис Кэмхерст, не пристало спешить с выводами. Его рассуждения должны основываться на собранных данных.

Данные у нас были. Мы знали, что местные горные змеи нападают на людей. Более того: хотя большая часть инцидентов произошла выше, как минимум два имели место по дороге на Чиавору. Но это совершенно не доказывало, что мистер Грителькин был съеден драконом. Вопрос был в другом: что могло бы послужить доказательством?

– Не стоит ли отправить кого-нибудь в Чиавору? – предложила я. – Пусть расспрашивают по пути – посмотрим, не вспомнит ли кто-нибудь, что видел его?

Правда, Выштранские горы так мало населены, что шансы на успех были невелики.

– Возможно, стоило бы, – согласился эрл, – но кого? Уж очень не хотелось бы бросать исследования на полпути.

Ответ казался мне очевидным:

– Я могла бы поехать.

– Ни под каким видом! – тут же вскинулся Джейкоб.

Такая горячность меня удивила.

– Не ты ли совсем недавно советовал мне вернуться в Чиавору?

– Да, когда ты могла уехать с теми чиаворцами, – ответил Джейкоб. – А кто будет сопровождать тебя сейчас? Нет, речь не о приличиях, – отмахнулся он от моего возражения прежде, чем я успела высказать его. – Скорее, о твоей безопасности. Все, что может произойти в дороге с одиноким путником, может легко постичь и одинокую путницу.

В комнате было так темно, что я сосредоточилась на его голосе, а не на выражении лица. Последнее он, скорее всего, прекрасно контролировал, а вот в первом явственно чувствовалось напряжение. И даже страх.

Сотни контраргументов рвались с языка. Я была превосходной наездницей; меня могла бы сопровождать Дагмира; уж лучше я, чем, скажем, мистер Уикер, от коего в экспедиции гораздо больше пользы… Но я не высказала вслух ни одного из них – оттого, что одна вещь была сильнее всех этих аргументов, вместе взятых, и это было нежелание огорчать мужа. После приезда в Выштрану я уже не раз сильно оплошала и сейчас не хотела бы совершить нечто подобное вновь.

Поднявшись со стула, я подошла к нему. Не говоря ни слова, я протянула руку, он, не говоря ни слова, принял ее, и, крепко стиснув пальцы в темноте, одним лишь прикосновением мы высказали друг другу все, что требовалось. Мы были в чужой стране, в окружении стольких опасностей, что страшно было подумать, и у нас не было ничего, кроме нас самих и наших товарищей. Но этого было вполне довольно.

Очарование момента нарушило появление мистера Уикера. Пока лорд Хилфорд объяснял ему сложившуюся ситуацию, я обошла комнату и зажгла свечи – что следовало сделать давным-давно. В их теплом свете наше положение уже не казалось таким мрачным, как минуту назад.

– Нельзя ли попросить съездить кого-нибудь из местных мужчин? – спросила я.

– Я уже думал об этом, – откликнулся лорд Хилфорд. – Попробовать можно, но время для таких просьб неподходящее. Вскоре пастухи погонят стада на верхние пастбища. У них просто не найдется лишних рук.

В недолгом приступе иррациональности я подумала было отыскать контрабандистов и попросить их разузнать о Грителькине. Но после опрометчиво данного мною в горах обещания положить конец нападениям драконов Хацкель, скорее всего, не стал бы меня и слушать. Тем более что к выполнению обещания я с той ночи не продвинулась ни на шаг.

И тут мне в голову пришла лучшая мысль:

– А нельзя ли обратиться за помощью к боярину?

Внезапная тишина означала, что мне удалось наткнуться на вполне реальный выход. Отвернувшись от последней зажженной свечи, я отметила, как мужчины обмениваются взглядами.

– Вы ведь не знакомы с ним, не так ли? – спросил мистер Уикер.

Лорд Хилфорд отрицательно покачал головой.

– Нас должен был познакомить Грителькин. Выштранские бояре – народ необщительный, собственно выштранцев среди них нет ни единого, и все они смотрят на крестьян свысока. Половина бояр все время проводит при дворе царя, в Купелии, оставляя управление своими землями наместникам – ражешам и прочим. Но этот, по словам Грителькина, почти все время живет здесь. Может, Купелий ему не благоволит, а может, он просто предпочитает горный воздух. Зовут его Иосиф Абрамович Кирзофф.

Конечно, доверия и расположения местных я не снискала, но сумела подслушать кое-какие замечания, коими и поспешила поделиться.

– Боюсь, в Друштаневе его не слишком-то любят. Он полагает, что слишком хорош для этих мест, хоть и небогат. Конечно, по сравнению с друштаневцами он очень богат, но, на мой взгляд, это не так уж много. В Чиаворе у него есть близкий друг – то ли врач, то ли ученый, и сейчас этот друг как раз гостит у него. Можно надеяться, это свидетельствует о дружественном расположении к иностранцам.

– От кого же поступила эта информация? – спросил мистер Уикер.

– От деревенских женщин.

Он буркнул себе под нос нечто пренебрежительное (я разобрала только слово «сплетни»), но лорд Хилфорд одобрительно кивнул.

– Я склонен этому верить. Грителькин писал, что боярин – человек амбициозный и не слишком лоялен к царю. Свидетельствует ли это о благосклонности к нам, сказать не могу.

– По крайней мере, попробовать стоит, – сказал Джейкоб. – Вот только ехать придется вам.

Титул ширландского эрла должен был произвести на боярина впечатление – хотя бы настолько, чтобы лорда Хилфорда пустили на порог. А после этого мы уже могли бы выяснить, склонен ли Иосиф Абрамович Кирзофф помочь нам.

Глава четырнадцатая.

Странные звуки за баней – Последовавшие за оными ночные страхи – Следы – Жагрит Мат

На следующее же утро лорд Хилфорд отправился в путь, взяв одного из местных жителей в провожатые. Дорога до охотничьей резиденции боярина должна была занять два или три дня, но, стоило ему уехать, откуда ни возьмись, явилась новая беда.

Все началось, когда я была в бане. Для тех, кто не знаком с предметом: бани используются в Выштране вместо приема ванн. Дабы не подвергать себя воздействию ледяной воды родных рек и не греть воду для индивидуального пользования (весьма расточительный, если вдуматься, метод), выштранцы возводят для мытья специальные постройки, где жгут дрова, чтобы накалить камни. Далее, избавив помещение от дыма, можно сидеть внутри и наслаждаться теплом. Жар раскаленных камней вызывает обильное выделение пота, и влага, соскребаемая с кожи, заодно уносит с собою грязь.

Но, как можно догадаться по упоминанию потоотделения, в бане следует находиться полностью обнаженным. По этой причине выштранцы строго разграничивают, кто в какое время может ею пользоваться. Женщины начинают топить баню с утра и затем моются, пока нет мужчин. Мужская очередь наступает ближе к вечеру.

Однако представители одного пола посещают баню совместно, и этому мое ширландское воспитание решительно воспротивилось. Я никак не могла заставить себя появиться нагишом среди деревенских женщин, тараторящих так, что не получалось разобрать ни слова, или – что более вероятно – сидящих в неловком молчании. Полагаю, они и сами предпочитали обойтись без моего общества: баня – время компанейского отдыха, а присутствие чужака этому препятствует. Поэтому мы пришли к компромиссу: в обмен на приватность я должна была смириться с нестерпимым жаром и дымной атмосферой и мыться первой, немедленно после проветривания.

Да, мне следовало бы преодолеть смущение: с друштаневцами лучше было сойтись поближе, а участие в подобных ритуалах повседневной жизни в этом отношении очень эффективно. И все же я предпочла описанную выше договоренность. Оправившись от изначального удушливого воздействия жара – какой контраст в сравнении со свежестью горного воздуха! – я устроилась поудобнее. Пот уносил с собой не только грязь – казалось, с ним из пор вытекает и постоянное утомительное напряжение. Утром лорд Хилфорд отправился с визитом к боярину, Иосиф Абрамович Кирзофф вышлет на поиски своих людей, Индрик Грителькин найдется, и все будет хорошо…

Внезапный протяжный, раскатистый рык заставил меня вскочить со скамьи.

Вначале я попросту удивилась. Что бы это могло быть? Неизвестно. Звук, судя по всему, донесся снаружи. Я прислушалась, но больше ничего не услышала и вновь села, прислонившись к стене.

Едва моя спина коснулась горячих досок, звук повторился.

На этот раз он прозвучал заметно ближе.

Все волоски на теле встали дыбом – нелегкая задача в такой удушливой жаре. Звук, чем бы он ни был, исходил не из человечьего горла. Издать его не могли ни овца, ни волк, ни любое другое из знакомых мне существ. Наиболее вероятными кандидатами, как исключительно рационально, вопреки пробежавшему по спине холодку, подсказывал мой разум, были медведь… и дракон.

Когда человек наг, его страх обретает особую силу. Неважно, поможет ли одежда в данной ситуации: лен и шерсть никак не защитили бы меня от когтей зверя, бродившего снаружи. Все дело в психологическом эффекте. Под защитой одних лишь дощатых стен бани я чувствовала себя крайне уязвимой, и все же жалела, что они не дают разглядеть источник звука.

Разглядеть – и легко убежать от него.

Тишина. Я затаила дыхание, но тут же заставила себя выдохнуть: от жары очень быстро закружилась голова. Выдох перешел в жалобный вскрик: что-то заскребло по бревенчатой стене снаружи. Но где же все местные жители? Баня стояла в стороне от друштаневских домов, но не настолько же далеко, чтобы никто не заметил медведя, дракона, или другого столь же крупного зверя, подбиравшегося ко мне! Я решила позвать на помощь, но горло перехватило от страха, к тому же я опасалась спровоцировать нападение.

Резкий скрежет… Ступая как можно тише, я прокралась к дальней стене, прижалась к ней и огляделась в поисках хоть какого-нибудь оружия. Раскаленные камни наверняка сильно обожгли бы зверя, но их нечем было поднять, кроме собственных нежных ручек. Скамья? Смогу ли я ударить ею зверя по голове? Только если ее удастся вытащить за дверь – или если зверь проломит стену. Но выбирать было не из чего, и я крепко обхватила доски, образовывавшие сиденье.

Скамья оказалась тяжелее, чем я думала, и, поднимая ее, я закряхтела от натуги. Справившись со скамьей, я принялась ждать, но вскоре руки начали дрожать, и импровизированное оружие пришлось опустить. Я замерла, склонившись над скамьей, готовая в любой момент поднять ее вновь.

Тишина…

Долгая тишина…

И вдруг – стук в дверь.

Я взвизгнула. Нервы были так напряжены, что при малейшем звуке загудели бы, как струны арфы, а стук был громким, нетерпеливым.

– Другие ждут! – крикнула Дагмира из-за двери. И тут же, в ответ на мой визг: – С вами все хорошо?

– Да, я… Все хорошо, – ответила я, переводя дух.

Какая ложь! Путаясь в собственных ногах, я прошла к внутренней двери и вышла в крохотные темные сени, удерживавшие тепло в бане, когда кто-либо входил или выходил. Я всегда раздевалась там, не вполне доверяя деревенскому этикету, предписывавшему не глазеть на раздевающихся у входа, и не желая подставлять обнаженное тело холодному горному ветру. Поспешно одевшись и обувшись, я подхватила капор и распахнула наружную дверь.

Дагмира, ждавшая снаружи, пристально оглядела меня.

– Что стряслось?

Не ответив, я метнулась налево и обогнула баню. Взгляду моему открылось нечто невероятное: ничего. Никаких следов, кроме человеческих, оставленных теми, кто оставлял одежду в корзинах у входа и огибал домик, отправляясь за дровами к ближайшей поленнице. Не будучи охотницей, я не умела узнавать зверей по следам на земле, но такое крупное, судя по звукам, существо, конечно же, должно было оставить о себе память.

Я обошла баню кругом. Дагмира ждала у входа, уперев руки в бедра.

– Что вы там ищете?

В голову уже закрадывались сомнения. Может, все это мне почудилось? Может, я задремала на скамье и увидела дурной сон? Может, то самое головокружение от жары вызвало галлюцинации? Маловероятно – но не более, чем бесследное исчезновение источника подобных звуков.

Однако хладнокровия, чтобы придумать убедительную ложь для Дагмиры, мне не хватило. (Впрочем, последующих событий это не изменило бы ничуть.)

– Ничего особенного, – ответила я. – Прошу простить меня за долгую задержку. Если меня будут искать, я – в рабочем кабинете.

Натянув капор, я побрела наверх, к пустому дому Грителькина.

* * *

В ту ночь я спала плохо, однако, проснувшись, поначалу решила, что это всего лишь обычный перерыв между первым и вторым сном, и на минуту задумалась, чем бы занять время бодрствования.

Но тут снаружи донесся шум, и я поняла, что меня разбудило.

Звук был не тем же протяжным, раскатистым рыком, что и днем. Нет, на этот раз звук оказался знакомым – и оттого еще более пугающим.

Хлопки огромных кожистых крыльев…

Если горные змеи начали нападать на людей, могло ли дело дойти до нападений на деревню?

Бесцеремонный тычок локтем под ребра разбудил Джейкоба.

– Что? – вскинувшись, пробормотал он.

– Ч-ш-ш! – прошипела я, будто не сама же спровоцировала столь шумную реакцию. – Слушай.

– Изабелла, что…

Снаружи вновь захлопали крылья, и он разом умолк.

Детский инстинкт побуждал свернуться клубком и спрятаться под одеялом, словно оно могло послужить укрытием от всех ночных чудищ. Но воспоминания о странных звуках, застигнувших меня в бане обнаженной, заставили кинуться на поиски туфель: если уж придется что-либо предпринимать, я предпочла бы оказаться обутой. Тревожным шепотом я поделилась этой мыслью с Джейкобом.

– Ружья внизу, – в том же тоне откликнулся он.

– Думаешь, нужно выйти и застрелить его? – прошептала я.

Окна спальни на ночь были закрыты ставнями, но света, проникавшего внутрь сквозь узкие отдушины сверху, хватало, чтобы различить нерешительность на лице мужа. Он явно думал о том же, что и я: отгонит ли стрельба зверя или еще сильнее разозлит его?

– Буди мистера Уикера, – наконец сказал он. – Я заряжу оружие.

За это я взялась охотно. Оказалось, что разбудить мистера Уикера нелегко, а пихать его локтем, как мужа, я не дерзнула. Не думаю, что, спустившись вниз, к Джейкобу, он успел полностью проснуться. Вполне возможно, винтовку, что я сунула ему в руки, лучше было бы доверить тому десятилетнему мальчишке. Однако, помня об инциденте с волкодраком, я и сама не торопилась браться за ружье: стрелять меня с тех пор так никто и не научил.

Однако направить ствол в небо и выстрелить, чтоб отпугнуть зверя, мне было вполне по силам, и я отправилась с мужчинами наружу с оружием в руках.

Друштаневская долина была укрыта туманом, и от его зябкого прикосновения кожа покрылась мурашками. Конечно же, ночь оказалась пасмурной; разглядеть опасность мне и на этот раз было не суждено. Кроме того, в воздухе чувствовался резкий неприятный запах. Я сморщила нос и вдруг увидела, как что-то шевельнулось за завесой тумана.

– Вон он!

Благословен будь случай, благодаря которому я указала на цель пальцем, а не стволом винтовки! Джейкоб с мистером Уикером вскинули ружья, но оба они были достаточно опытны, чтобы сгоряча не нажать на спуск, и Релеску, один из носильщиков, сопровождавших нас на охоту, остался цел.

При нем тоже было ружье.

– Вы слышали? – прошептал он, поспешив присоединиться к нам.

Похоже, слышали многие. Наружу вышли и остальные, в большинстве своем вооруженные. Но звук, как и утром, у бани, стих. Что бы ни привело дракона в Друштанев, он, судя по всему, успел соскучиться и улетел.

По крайней мере, я считала, что это был дракон – пока из-за нашего дома не донесся крик.

Все бросились туда. Кричал человек – и не от боли, а, скорее, от неожиданности и страха. Достигнув склона за домом, мы обнаружили Астимира. Тот стоял, вжавшись спиной в стену, вытаращив глаза и выронив ружье.

Трава шагах в десяти от него почернела, обуглилась, словно от огня. И не в одном месте, а в четырех, как отметила я, заставив себя подойти поближе. Неприятный запах был здесь особенно силен. Джейкоб поравнялся со мной, вышел вперед и присел над одной из черных отметин. Приглядевшись к ней, он поднял голову и с тревогой взглянул на меня.

– Это… Похоже на отпечаток лапы.

Пальцы мои еще сильнее стиснули ложе винтовки. След – если это действительно был след лапы – был почти двух футов в длину, и таких следов в траве было четыре. Значит, величина оставившего их зверя…

К Джейкобу подошел мистер Уикер.

– Почти как след дракона – но не совсем. К тому же он не вдавлен в почву, а выжжен на ней.

Говорил он негромко, но все же недостаточно тихо. Крестьяне зароптали, но их напряженный ропот заглушил отчаянный вопль Астимира:

– Жагрит Мат!

Судя по лицам ширландских джентльменов, им это ни о чем не говорило. Но выштранцы забормотали молитвы и опустили ружья, словно больше не надеялись на них.

Я понимала, что мой вопрос им не понравится, но выбора не было.

– Что это такое? Или кто такой этот Жагрит Мат?

Все тут же подняли раскрытые ладони, защищаясь от зла. Никто не ответил, но Астимир кинулся вперед и вцепился в ночную рубашку человека, державшегося в задних рядах. Только теперь я узнала в том местного священника.

– Каюсь, каюсь! – залопотал Астимир, падая на колени. – Нельзя был вести их туда! Я думал, это просто сказки, чтобы отвадить детишек от этих руин! Я же бывал там и раньше! И никогда ничего не случалось!

Руины… Я вспомнила толпу, встретившую нас по возвращении в Друштанев, трещотки и молитвы. Злые духи или еще что-то в этом роде… В то время я сочла это вздорными местными суевериями. Но теперь…

Вдруг Астимир, не поднимаясь с колен, развернулся и указал на меня.

– Это она! Должно быть, это она что-то сделала! Она уходила куда-то – не знаю куда! Должно быть, она и разбудила его!

Обвинение не заставило забыть о страхе, но вызвало и другое чувство – раздражение.

– Никого я не будила! – резко ответила я. – Что это за существо? Какой-то дракон? У вас и настоящих драконов хватает, к чему выдумывать сверхъестественных?

Однако я прекрасно понимала: горный змей не смог бы оставить в траве выжженных следов. Их экстраординарное дуновение несет в себе мелкие частицы льда, а не огонь, а уж огненных лап нет и у ахиатского пустынного дракона.

– Он не… – начал было Астимир, но пальцы священника стиснули его плечо, и он умолк на полуслове.

– Не стоит говорить об этом здесь и сейчас, – сказал священник, оглядевшись вокруг. Что он имел в виду – ночь, близость следов, вероятность того, что зверь все еще неподалеку, – осталось для меня загадкой, но все вновь подняли раскрытые ладони. – Завтра. Вы придете в молельню – там можно говорить спокойно – и я расскажу вам.

При мысли о посещении этого идолопоклоннического места я окаменела. Не забывайте, я была очень молода, а храмовники были для меня еретиками. Я еще не бывала в тех странах, где сегулизм любого толка не допускает ни малейших отклонений, и разнообразные языческие ритуалы, которым я подвергалась с тех пор, возмутили бы меня до глубины моей девятнадцатилетней души.

Но жажда знаний была сильнее религиозных чувств, каковые, в конце концов, были, скорее, порождением бездумных привычек, чем подлинных убеждений.

– Хорошо, – кивнула я. – Но искренне надеюсь, что все, что вы имеете сказать, не окажется напрасной тратой времени.

Глава пятнадцатая.

Легенда о Жагрите Мате – Предложение помочь Дагмире – Ледяное лекарство от сверхъестественных недугов

Я была молода, родилась и выросла в Ширландии, стране прагматичной, давно отказавшейся от самых путаных религиозных взглядов как от ненужных сложностей…

Боюсь, я оскорбила друштаневского священника до глубины души, войдя в молельню с парадного входа.

Те из читателей, кто исповедует культ Храма, сейчас, скорее всего, в ужасе выронили эту книгу. Увы, я была (и остаюсь) ученым-натуралистом, а не антропологом и не историком, и, хоть в наш просвещенный век мы признавали, что человек есть одно из высших животных, меня заботили лишь животные, к людям не относящиеся.

Столь вычурным манером я хочу сказать, что не обращала на местную молельню ни малейшего внимания – даже в День Восприятия. И даже не замечала, что парадным входом пользуются только мужчины, а женщины идут внутрь сквозь боковой. В конце концов, Великий Магистр Ширландский покончил с половой сегрегацией почти две сотни лет назад, хотя в Домах Собраний магистрианских общин некоторых других стран эта традиция соблюдается по сей день. Очевидно, Джейкоб задавался этим вопросом не более моего: он вошел в молельню вместе со мной, и лишь пройдя футов десять, мы начали догадываться, для чего служит невысокая деревянная стенка вдоль прохода.

Тотчас остановившись, мы обменялись одинаково испуганными взглядами. И, конечно же, именно в этот момент появился священник.

Будь я уверена, что смогу сделать это в платье, не нарушая приличий – попробовала бы перебраться через стенку (она едва доходила мне до пояса), но опасность зацепиться юбками и рухнуть вниз головой остановила меня. Не лучше ли удалиться и вернуться сквозь боковую дверь, замеченную мной только сейчас, с большим опозданием? Этот вопрос вогнал меня в ступор, завершившийся, как это часто бывает со мной, третьим и совершенно неподходящим решением: я сделала реверанс и принялась сбивчиво извиняться:

– Я не знала… Видите ли, в Ширландии все совершенно иначе…

Менкем Гоэн гневно взглянул на меня. Так же он хмурился и накануне ночью; очевидно, ко мне, навлекшей на деревню злых духов, он не питал ни малейшей приязни, и новая оплошность лишь усугубила мое положение. Неудивительно, что в этот день он снова был в полном духовном облачении; к счастью, на этот раз нас хотя бы избавили от грохота трещоток. Ни слова не говоря, он указал на дверь за моей спиной.

Что это могло значить? Следовало ли мне уйти совсем, или же выйти и вернуться надлежащим путем? Не желая поддаться стыду и обратиться в бегство, я остановилась на последнем. Если он хочет, чтоб я ушла, пусть скажет об этом прямо.

Но, когда я вернулась через женскую дверь, Менкем не стал возражать. Он просто жестом велел нам сесть – каждому по свою сторону. Оба мы выбрали передние скамьи, и начался ритуал, схожий с тем, каким он встретил меня по возвращении из руин. Теперь ритуалу подверглись мы оба – очевидно, в силу нашего брака Джейкоб тоже считался нечистым.

Чтобы занять время, я принялась изучать интерьер молельни. Когда мне было шесть, у нас некоторое время служила няня с весьма строгими взглядами на безбожных козлоубийц (ее слова), поклоняющихся Храму. Послушать ее, внутри это здание должно было оказаться мрачным, нечестивым капищем, обильно изукрашенным окровавленными внутренностями, а может, и черепом младенца, случайно закатившимся в темный угол.

Внутри было душновато, но не более, чем в любом другом доме этой холодной, почти не знающей окон страны. Ради такого случая священник зажег свечи – настоящие, а не самодельные сальные, какими пользуется большинство выштранских крестьян. В центре стоял алтарь, но его каменная поверхность была начисто выскоблена – разве что кое-где опалена, а в воздухе не пахло ничем страшнее благовоний. За алтарем ровно горела масляная лампада, зажженная от священного огня, доставленного из самого Храма; от нее зажигали огни для жертвоприношений, и ее пламя никогда не должно было угасать.

Покончив с молитвами, Менкем взглянул на нас и замер от ужаса, увидев у меня на коленях раскрытую записную книжку.

– Вы собираетесь записать все это? – спросил он, не веря своим глазам.

Придя в замешательство, я взглянула на записную книжку.

– Но почему бы нет?

Джейкоб по ту сторону разделявшей нас стены издал глухой звук – должно быть, он сдерживал смех.

В конце концов, ответила я в чисто магистрианском духе. Наша религия – религия учености и интеллектуальных дебатов – совсем не похожа на верования храмовников, ревнителей жертвоприношений и непорочности. Поэтому мой ответ подействовал на Менкема обескураживающе – впрочем, возможно, он просто не ожидал подобного ответа от женщины. Как бы то ни было, я выбила его из колеи, и он предпочел не обращать на меня внимания, дабы вновь собраться с мыслями.

– Знай я, что вы собираетесь в эти руины, я запретил бы – ради вашего же блага. Там – зло.

– Вы уже говорили об этом, когда мы вернулись.

Джейкоб из-за стенки бросил на меня предостерегающий взгляд, и я продолжала без лишней резкости:

– Откуда же взялось это зло?

Менкем оглянулся на алтарь и неугасимый огонь, точно черпая в них силы или ища защиты, сделал глубокий вдох и начал свой рассказ.

Не стану и пытаться воссоздать его дословно. Мой далекий от совершенства выштранский, поспешность, с которой я вела записи, и склонность Менкема подчеркивать каждую фразу взыванием к господу привели бы к совершенно нечитаемому результату. Уж лучше я изложу эту легенду так, как поняла ее в тот день.

«Жагрит Мат» – имя, данное жителями Друштанева человеку, якобы правившему королевством, окружавшим руины, давным-давно, в эпоху дракониан. Подобные короли неизменно любимы подданными либо являются законченными тиранами, третьего не дано. К моему удивлению, Жагрит Мат принадлежал к первым. Но одна из его амбиций – желание стать драконом – совратила его с праведного пути.

Много лет молил он богов о превращении, но безуспешно. Наконец одержимость лишила его разума: отступившись от богов, он заключил договор с демоном.

Но демон, конечно же, не выполнил свою часть договора надлежащим образом. Какая-то ошибка в формулировках со стороны короля, или просто коварство демона – и результат оказался ужасен. Король не стал драконом и не остался тем же, кем был, но навсегда превратился в чудовище – наполовину дракона, наполовину человека. Причем не такого, как древние языческие боги, с драконьей головой и более-менее человеческим телом – это Менкем подчеркнул особо. Он стал четвероногим, как горный змей, но в человечьей коже, с наполовину человеческим лицом и человеческими ладонями на сгибах уродливых крыльев.

Обезумевший от этакого превращения, король сделался сущим бичом для собственного народа. Он объявил себя божеством и наложил лапу на все богатства страны, предоставив подданным умирать от голода. Мало того, он потребовал для себя человеческих жертв, и реки крови хлынули по ступеням парадного входа в его храм. Его злодеяния множились день ото дня, но однажды ночью он взлетел в небеса навстречу грозе, и его поразила молния. Упав на крышу собственного храма, король разрушил его – на том и настал конец и ему, и его королевству.

Те, кто читал «Реликвии выштранской мудрости» Дэвида Парнелла, несомненно, узнают эту легенду. Ее рассказывают и в других частях выштранских гор с некоторыми отличиями в деталях: в некоторых версиях злого короля-дракона побеждает ангел господень или храбрый герой, другие гласят, что договор был заключен на определенный срок, по окончании коего короля забрал демон. Даже упоминание о духе короля-чудовища, обитающем в ближайших руинах, не уникально, хотя такой эпилог встречается нечасто.

Но в тот день, сидя в молельне и записывая рассказ священника, я ничего не знала о подобных легендах. И, хотя старания не потерять нить повествования позволяли несколько отстраниться от его содержания, в полумраке молельни воспоминания о чудовищных следах, выжженных в земле за нашим домом, вызывали дрожь. Поверила ли я в рассказ священника? Нет, конечно же, нет: я гордилась собственной рациональностью, и сама мысль о том, что дух уродливого гибрида дракона с человеком тысячи лет после упадка собственной цивилизации таился в своих руинах, игнорируя всех посетителей (которых просто не могло не быть), только затем, чтобы прицепиться ко мне без всякой разумной причины…

Жагрит Мат

И тут я вспомнила об огневике.

«Нонсенс!» – вновь заявила моя рациональность, оправившись от недолгого потрясения. Да, как нам известно, дракониане ценили драгоценные камни, часто встречающиеся в развалинах их построек (от этого-то многие руины и пострадали от рук грабителей так сильно). Правда, в истории Менкема о сокровищах не было сказано ни слова…

Но ту часть моего разума, что помнила звуки за баней и следы на траве, последнее ни в чем не убедило.

И вдруг…

– Лорд Хилфорд! – воскликнула я, перебив священника.

Менкем мрачно кивнул.

– Да.

Звуки еще могли бы мне почудиться, но реальность следов на траве была бесспорна. И это означало, что за домом действительно побывало некое существо, судя по имеющимся данным, питающее интерес ко мне. Если его интерес действительно был как-то связан с нашим походом к руинам, то и Астимиру, и лорду Хилфорду могла грозить опасность. Да, юноша оставался в деревне, но вот эрл…

Джейкоб поспешно поднялся.

– Пойду переговорю с Уикером.

Я видела, что рассказ священника его ни в чем не убедил. Меня, откровенно говоря, тоже – но этого и не требовалось. Уж лучше проявить осторожность, отправив мистера Уикера следом за лордом Хилфордом, и после чувствовать себя полной дурой, чем пренебречь осторожностью и чувствовать себя еще большей дурой, если случится беда.

– Если позволите, у меня есть еще несколько вопросов, – обратилась я разом к священнику и к мужу.

Джейкоб протянул было руку, чтобы ободряюще сжать мое плечо, но нас разделяла стенка, а, потянувшись поверх нее, он мог бы нарушить этикет. Сжав пальцы в кулак, он вскинул руку вверх – видимо, этот забавно мужественный жест призывал меня крепиться – и вышел.

Я взглянула в раскрытый блокнот и обнаружила, что грызу кончик карандаша. Вынув карандаш изо рта, я заговорила:

– Если это действительно некий… злой дух… – полностью скрыть прокравшиеся наружу сомнения мне не удалось, но я старалась, как могла. – Что вы рекомендуете?

– Тут нужно очистительное омовение, – решительно и бесповоротно ответил священник. – Это следовало сделать сразу же, вернувшись из руин, и я говорил об этом. Но уж теперь откладывать не будем.

Об одержимости храмовников омовениями в рассказах няни не говорилось ничего – она пребывала в твердом убеждении, будто все они грязны и телом, и душой, – но я знала об этом из иных источников. Что ж, если это положит конец страхам Менкема, цена невысока. Вложив карандаш в записную книжку, я развела руками:

– Что ж, где ваша купель?

* * *

Но купелью дело не обошлось.

Менкем отправил меня за Джейкобом, мистером Уикером и Астимиром: последний, безусловно, нуждался в очищении не менее, чем я, а джентльменам решили устроить ванну за компанию – на всякий случай. Что до лорда Хилфорда – он мог очиститься по возвращении.

К тому времени, как я собрала всех, о предстоящем каким-то образом узнала вся деревня. (Возможно, то было дело друштаневских сплетниц, но скорее Менкем что-то сказал крестьянам еще накануне.) У входа в молельню собралась внушительная толпа. Дагмира тоже была здесь.

– Говорят, это будет настоящая ванна, – сказала я ей. Пожалуй, мысль была приятной: после бани я никогда не чувствовала себя полностью чистой. – Мне – туда, в молельню?

Она возмутилась так, будто поначалу искренне надеялась, что все дело в моем ужасном выштранском и я имела в виду нечто совсем другое.

– Конечно, нет! Удивляюсь, как вас, неверных, вообще пустили туда! Нет, это должна быть живая вода.

Громко, нараспев читая священное писание, Менкем повел толпу вперед.

– Живая вода? – переспросила я, усомнившись, что верно расслышала ее.

Дагмира кивнула, не вдаваясь в дальнейшие объяснения. Я перевела ее слова на ширландский для своих компаньонов, и Джейкоб споткнулся о камень.

– Живая вода? Но не думают же они… Впрочем, да. Именно это они и задумали.

Проследив за его взглядом, я увидела впереди ледяной ручей.

Никакие возражения не склонили бы священника отступиться от своих намерений. Его простонародная теология не предусматривала подобной ситуации, но он был полон решимости сделать все, что в его силах. Джейкоб, в свое время интересовавшийся историей религий, высказал несколько весьма наукообразных аргументов, утративших половину своей весомости в переводе на ломаный выштранский, но тщетно. Помочь могло лишь одно: нас следовало окунуть в ручей в самом глубоком месте, чтобы вода омыла наши тела до последнего дюйма.

До последнего дюйма… На середине спора я поняла, что Джейкоба тревожит не столько холод, сколько собравшиеся крестьяне, под взглядами коих его жену собирались раздеть донага. И я еще воротила нос от общей бани! А Менкем, похоже, был убежден: раз все это – религиозный ритуал, неважно, кто меня увидит! Могу отнести это только на счет деревенской практичности: безусловно, никакая вера, требующая, чтобы женщины сидели в молельне отдельно от мужчин, не может одобрять наготы в присутствии противоположного пола.

Так далеко моя готовность терпеть местные суеверия не распространялась.

– Выбирайте, – твердо сказала я Менкему. – Можете прилюдно купать меня в одежде, можете купать меня без одежды вдали от посторонних глаз, а можете не купать вовсе. Вот так, у всех на глазах, я не сниму с себя ни единой нитки – тем более при этих мужчинах.

С этими словами я широким жестом указала на всех собравшихся, кроме Джейкоба и самого священника. Для Менкема исключение был сделано лишь из-за твердой уверенности, что ритуал требует его присутствия.

Священнику это пришлось не по нраву, но мы с Джейкобом, при поддержке мистера Уикера, твердо стояли на своем. Последний, думаю, тоже вовсе не горел желанием обнажаться перед туземцами. Наконец сошлись на том, что крестьян отошлют прочь – всех, кроме нескольких, которые помогут Менкему купать Астимира и моих спутников, после чего Джейкоб с Дагмирой искупают меня, заслонив одной из наших палаток.

Я охотно избавила их от своего общества. К несчастью, при этом мне пришлось ждать, сидя на бочке под испепеляющим взглядом Дагмиры.

– Одни несчастья от вас!

В голове тут же родилось полдюжины ответов, и все – оборонительные. Но рассказ Менкема заронил в мое сердце семя сомнения, и я призадумалась. Даже если не рассматривать гипотезу о злых духах, для местных жителей мы были не более чем досадной помехой.

Конечно же, мы явились сюда не без дела: несмотря на первоначальную заминку, нам удалось собрать множество ценной информации, начиная с вещей простых, наподобие достоверного описания брачно-игровых полетов, и заканчивая моим открытием крохотных клапанов в перепонке крыла.

Но что это значило для Дагмиры? В Ширландии все это обещало принести нам всеобщее одобрение – по крайней мере, джентльменам, как только они представят наши открытия на заседании Коллоквиума Натурфилософов – и я, открывшая то, чего не знал до меня ни один человек, тоже была бы довольна собой, как ученым. Однако для Друштанева во всем этом не было никакого проку.

Конечно, местные на нас заработали: организуя экспедицию, лорд Хилфорд оплатил множество разных разностей. Однако большая часть этих денег досталась пропавшему Грителькину и его боярину. Хватило ли оставшегося для компенсации беспокойств, вызванных нашим присутствием?

Раздумывая обо всем этом, я молчала так долго, что Дагмира презрительно фыркнула и отвела взгляд, но тут же вновь повернулась ко мне, стоило мне негромко сказать:

– Прости.

Не будь я в таком подавленном расположении духа, ни за что не удержалась бы от смеха при виде ее удивления.

– То, что мы делаем… Я полагаю, что мы работаем на благо всего человечества, и твердо верю, что это правда. Но нельзя не признать, что вам это принесет пользу очень нескоро. Чем мы могли бы помочь вам сейчас? Быть может, сказать лорду Хилфорду, чтобы он дал вам еще денег?

На лице Дагмиры отразилось множество противоречивых реакций – большей частью вовсе не позитивных. Наконец она без обиняков сказала:

– Избавьте нас от драконов.

– Избавить вас от драконов?!

Потрясенная, я вскочила на ноги.

Дагмира раздраженно вскинула руку к небу.

– Жрут наших овец, нападают на пастухов – что в них хорошего?

Все мое детское увлечение драконами разом подступило к горлу, лишив меня дара речи.

– Но они же… они же…

Продолжить разговор по-выштрански я не смогла: в моем словаре не хватало слова «великолепны». Возможно, и к лучшему: силясь подыскать нужные выражения, я успела собраться с мыслями. Красота и величие – это, конечно, замечательно, но они не добавят еды на стол крестьянина-горца и не согреют его дом в зимние холода.

Конечно, участвовать в уничтожении драконов я не могла. С неожиданной горячностью я заговорила:

– Овцам я ничем помочь не могу: драконам нужно питаться – так же, как и волкам, и медведям, и людям. Но мы узнаем, что побуждает их нападать на пастухов, и положим этому конец. Это наука может сделать для вас.

В ночь, проведенную среди контрабандистов, я обещала то же самое Хацкелю, и это обещание еще предстояло сдержать, но в ту ночь мной двигало желание убраться оттуда в целости. На этот раз мотив был прямо противоположным: я не желала уезжать. Для меня отъезд означал бы поражение, а для этих людей – новые нападения и новые смерти.

Поэтому мое обещание несло в себе безмолвное эхо: я никуда не уеду, пока не сдержу слово.

Даже если замерзну насмерть выштранской зимой.

Судя по поджатым губам, Дагмиру мои слова вовсе не убедили, но она приняла их с неохотным кивком.

– Это бы помогло.

Как и успокоение местных умов на предмет древнего проклятия, будь оно суеверием или нет. Тут за мной пришел Джейкоб – раздраженный, с мокрыми волосами – и вместе мы отправились к ручью. Поперек русла уже натянули нашу палатку.

Палатка была слишком мала, чтобы поместиться внутри, укрывшись от посторонних глаз и не входя в воду. Крепко сжав губы, я сняла туфли и чулки, сделала глубокий вдох и шагнула вперед.

Первого же прикосновения воды к босым ногам оказалось довольно, чтобы убедиться: баня – просто превосходное изобретение, если альтернатива ей – этот ледяной ручей. Стоило зайти глубже – и стало еще хуже: юбки прилипли к голеням, будто холодные клейкие ладони, а пальцы ног так онемели, что я не чувствовала дна. Однако я подумала и о том, в чем мне повезло: ручей был неглубок, лежа я едва скрылась бы под поверхностью воды, а если встать, вода не достигала и коленей.

Нырнув в палатку, я пригнулась, чтобы поместиться под натянутой парусиной. Дагмира последовала за мной, а Джейкоб остался снаружи, чтобы принять мою одежду. Я предпочла бы обратный вариант, но Менкем не согласился: в конце концов, мы, ширландцы – сплошь еретики, недостойные доверия в вопросах соблюдения ритуала.

Все мое стеснение исчезло, уступив место желанию покончить со всем этим поскорее. От платья, нижней юбки, корсета и сорочки я избавилась в рекордно короткий срок, пока Менкем читал молитвы снаружи. Но, едва я собралась с силами, чтобы опуститься в воду, Дагмира остановила меня.

– Волосы, – сказала она.

– Что «волосы»?! – прорычала я, лязгая зубами.

От мурашек вся кожа сделалась шершавой, как шкура дракона.

– Вода должна омыть все, – ответила она, разворачивая меня, чтобы вытащить шпильки из волос.

Волосы рассыпались по плечам, с их согревающим прикосновением до боли не хотелось расставаться. Но от промедления становилось только хуже, и потому, едва Дагмира наскоро расчесала мне волосы пальцами, я глубоко, с присвистом вдохнула, разом присела…

В тот же миг невероятный, невыносимый шок вышиб из легких все, что удалось вдохнуть. Кажется, я закричала, хотя ничего утверждать не могу. Помню, что тут же вскочила, но лишь затем, чтобы под нажимом безжалостной руки Дагмиры вновь уйти под воду. Не хватало воздуха, но мой рациональный ум успел оправиться настолько, чтобы я поняла: осталось продержаться лишь несколько мгновений.

И вдруг, без малейшего предупреждения, на ребрах, прижимая меня к твердым камням и скользкому илу на дне, утвердилась босая нога. Я вцепилась в нее ногтями; Дагмира схватила меня за руки – нет, только за правую руку – и попыталась разжать пальцы. Я закричала бы, но голова находилась под водой. Однако за миг до того, как я решила, что она пытается утопить меня, мне стало ясно, что ей нужно – мое обручальное кольцо. Вода должна была омыть все.

Этого кольца я не снимала с тех самых пор, как Джейкоб надел его мне на палец. Но теперь оно стояло между мной и возможностью поскорее вдохнуть, и муж вряд ли обиделся бы на его кратковременное отсутствие. Я позволила Дагмире снять кольцо и снова погрузила руки под воду.

Нога исчезла, и мгновение спустя, понимая, что больше не выдержу, я вынырнула. Воздух, благословенный воздух ворвался в мои легкие! Дагмира помогла мне встать. Помощь оказалась как нельзя более кстати – все тело онемело, и трясло меня так, что сама я ни за что не устояла бы на ногах.

Одежда, которую Джейкоб сунул в палатку, была не моей. Такого узкого платья, как мое, мне попросту было бы не надеть; вдобавок, оно бы тут же промокло. Халат, которым Дагмира укрыла меня с головой, тоже быстро промок, но он был сшит из толстой шерсти, согревавшей даже в мокром виде. Затем она помогла мне выйти из палатки и взойти на берег, где Менкем завершил свои молитвы ритуальным жестом.

Но в тот момент мне было совсем не до духовных благ, которые могло бы принести это испытание. Я выбралась из ледяной воды на солнце, и это было к лучшему, но ветер пронизывал до костей. Чем скорее я попаду в дом, тем лучше. Еле переставляя непослушные ноги, я двинулась вперед, но Джейкоб нашел более простой выход – он подхватил меня на руки и понес.

– Н-н-не н-н-над-д-до, – вымолвила я сквозь стучащие зубы, противореча собственному телу, с радостью свернувшемуся в клубок и прижавшемуся к его груди.

Его смешок я скорее почувствовала, чем услышала.

– Вздор. Это помогает мне согреться, а значит, оба мы только выигрываем.

Кто стал бы спорить?

Хуже всего были намокшие волосы, удерживавшие холод еще долго после того, как тело начало отходить. Мы с Джейкобом улеглись в кровать и прижались друг к другу, укрывшись одеялами. Так мы лежали, пока я не прекратила дрожать, затем он встал и ушел. Я полежала еще немного, не желая покидать теплый кокон и чувствуя себя маленькой девочкой среди зимы. Наконец я заставила себя подняться, собрала мокрые волосы в неряшливый узел, чтоб они хотя бы не касались спины, и вышла из спальни.

Как только я спустилась вниз, снаружи в дом вошел Джейкоб.

– Уикер с Менкемом уехали, взяв в провожатые Астимира, – сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. – Астимир бывал в резиденции боярина и знает дорогу. Нужно отдать этому священнику должное: стоило мне заметить, что Уикер, скорее всего, сумеет перехватить лорда Хилфорда только на обратном пути, и пройдет еще несколько дней, прежде чем они вернутся в Друштанев, он тут же заявил, что поедет с ними, – Джейкоб тихонько фыркнул от смеха. – Хотел бы я оказаться там и увидеть лицо Хилфорда, когда Уикер сообщит, что лорд должен искупаться в горном ручье.

Лорд Хилфорд был совершенно не религиозен; он даже к бдениям в ночь шаббата присоединялся только потому, что все равно проводил ночи за чтением. Но я с суеверным страхом, поселившимся во мне с прошлой ночи, надеялась, что он пойдет священнику навстречу.

– Но не грозит ли им опасность? – спросила я, растирая руки, чтобы согреть их. – Нет, я не об этой истории с Жагритом Матом… Впрочем, и о ней тоже, но в основном о драконах.

– Они вооружены, – ответил Джейкоб, – и знают, что нужно держаться начеку. Думаю, безопаснее было бы только спрятаться под крышей.

В его словах был резон. В деревне было спокойно – возможно, из-за многолюдности, ведь хищники чаще всего предпочитают одинокие жертвы, – но всякий, кто покидал ее пределы, подвергался риску. Отправляясь с Джейкобом в поле, мистер Уикер рисковал даже сильнее, чем сейчас, в компании священника и Астимира.

Из этих соображений я эгоистически радовалась тому, что муж какое-то время не будет покидать деревню. Однако как нам найти ответы на вопросы и выполнить обещания, данные Дагмире и Хацкелю, не рискуя выходить в поле? Рано или поздно, а рискнуть бы пришлось. И, как бы мне ни хотелось обратного, такая необходимость не заставила себя ждать.

Глава шестнадцатая.

Безделье – Странный круг – План исследований – Семья Дагмиры

В отсутствие других джентльменов Джейкоб остался не у дел. Он пытался расспрашивать друштаневцев, но никто и приближаться к нему не желал, пока не станет ясно, что злой дух Жагрита Мата успешно изгнан. Дома, в Пастеруэе, он занялся бы ответами на письма, но из-за сложностей с доставкой почты в Друштанев нам никто не писал. Отметив признаки вызванного бездельем раздражения, я приняла меры к его устранению.

Я, как и было объявлено с самого начала, приводила в порядок записи, сделанные джентльменами, но занятие это было более беспорядочным, чем хотелось бы, так как прежде я никогда не занималась чем-либо подобным и работала бессистемно. Вместе с Джейкобом мы листали страницы, обсуждая то, что удалось узнать, и аккуратно переписывая множество неразборчивых каракулей.

Работа была монотонна и скучна, но доставляла мне глубокое внутреннее наслаждение. Я вспоминала наивную девочку в королевском зверинце, даже не мечтавшую выйти замуж за Джейкоба Кэмхерста, но надеявшуюся, что он сможет стать ей другом. Эта наивность вполне оправдалась: мы действительно стали друзьями в странно (как мне казалось в те дни) мужском смысле этого слова. Дамы не ведут разговоров о том, как дневная апатия и зимняя спячка горных змеев позволяют этим огромным хищникам выжить, не пожирая все живое в пределах видимости, – ни друг с другом, ни с джентльменами, коим не подобает перегружать наши умы столь весомыми материями.

Аманды Льюис всего мира скажут, что это не любовь – по крайней мере, не любовь романтического свойства. Согласна, это не те отношения, какие можно встретить в пьесах или захватывающих романах, – впрочем, описанные на страницах книг отношения этого сорта неизменно навлекают беду на головы всех участвующих плюс ни в чем не повинных случайных свидетелей. (Я думала так в те дни, а теперь, понаблюдав за данным принципом в действии, просто уверена в этом.) Но должна возразить Аманде и ей подобным: столь глубокое и радостное взаимопонимание и есть настоящая любовь. Оно – связующая нить между друзьями, родными или супругами. Более того, самая пылкая страсть без этой нити – всего лишь животное влечение.

Таковы были мысли, наполнявшие глубины моего разума, пока поверхность его была занята нанесением на нашу карту новых отметок. Многие логова, указанные контрабандистами, оказались заброшенными, а Джейкоб с мистером Уикером в ходе полевых изысканий обнаружили в нескольких пещерах новых обитателей. Драконы явно меняли места жительства… но отчего?

Я сердито взглянула на карту: нанося отметки тушью поверх поспешных карандашных пометок Джейкоба, я не думала о необходимости последующих изменений. Наконец я решила зачернить крестики на опустевших логовах, превратив их в квадратики, и расставить новые крестики там, где, по словам Джейкоба, неожиданно обнаружились драконы.

– Хотелось бы знать, как давно началась миграция и куда делись остальные? – заметила я.

Джейкоб согласно кивнул.

Закончив работу, я оглядела обновленную карту. Если это действительно миграция, нет ли в ней скрытой закономерности – определенной дистанции перемещения или определенного направления, которые могли бы помочь нам понять весь процесс и отыскать остальных драконов?

Ответа на свой вопрос я не увидела, зато увидела кое-что другое.

Я обвела кончиком пальца ряд логов, вытянувшихся дугой с востока на юг. Дуга с некоторыми перерывами продолжалась через запад к северу, образуя круг диаметром в несколько миль. Не совсем правильный круг, но…

– Джейкоб, – спросила я, указав в центр круга, – а что находится здесь?

Склонившись, он взглянул, куда уперся мой палец. В этом месте карта была чиста – согласно имевшимся данным, там не было ни единого логова.

– Здесь? Посмотрим… это за тем ущельем… – он пожал плечами. – Ничего особенного на ум не приходит.

– Вы были там?

– Пока нет, – ответил он. – Дальше тех логов, которые ты только что отметила, мы с Уикером не забирались – подняться туда нелегко.

– Значит, там может оказаться нечто такое, чего вы не видели?

Опустившись на стул, Джейкоб нахмурился.

– Например? Согласен, окружность выглядит странно правильной, но наша карта не отличается совершенством: некоторые расстояния неверны, не все логова найдены… Одно из них может оказаться прямо в центре этого мнимого круга.

– Это и есть один из возможных ответов на твой вопрос, – заметила я. – Мы полагаем, что горные змеи живут обособленно, собираясь вместе только для спаривания, и никакой иерархии среди них нет. Но что, если мы ошибаемся? Возможно, там находится логово… например, драконьей матки, и остальные держатся от него в отдалении.

– А может, там просто нет подходящих пещер.

Справедливое замечание; причина скоплений драконов в определенных местах – в том, что не во всех частях выштранских гор имеются подходящие для их нужд пещеры. Поэтому им и приходится летать на охоту так далеко. Но круг выглядел таким правильным… Могло ли это оказаться случайностью?

Верный ответ, кстати заметить, – да. В данном случае это было не так, но подобные вещи происходят постоянно – особенно если данные так же скудны, как наши. Человеческий разум прекрасно умеет отыскивать закономерности там, где их на самом деле нет. Если вы читаете эту книгу, собираясь посвятить себя науке – натуральной истории или любой другой, – имейте это в виду. Это убережет вас от множества унижений, могу сказать по собственному опыту. Впрочем, эта история – для следующих книг.

Мне хватало здравого смысла, чтобы не спешить с суждениями. А разумный путь поиска ответа имелся только один.

– Нам нужно пойти и проверить.

При слове «нам» Джейкоб удивленно поднял брови.

– Здесь мне стоит напомнить, что до возвращения Уикера и Хилфорда еще минимум четыре дня, а, скорее, пять.

Я одарила его очаровательнейшей из улыбок и ответом, о неизбежности коего он прекрасно знал:

– А здесь мне стоит предложить не дожидаться их.

– Изабелла…

– Ты же взял меня с собой на охоту.

– Только потому, что тащить тушу дракона сюда для зарисовок было бы бесполезно. А нападения происходят все чаще и чаще.

– Но факт остается фактом: ты взял меня на охоту, – возразила я. – От того, что на это была причина, опасность не становится меньше. Вдобавок причина есть и на сей раз: до возвращения мистера Уикера и лорда Хилфорда еще четыре или пять дней. То есть четыре или пять дней, потраченных даром, не говоря уже о том, что за это время драконы могут стать еще агрессивнее, чем сейчас.

– Изабелла, ты не умеешь стрелять.

Об этом упущении я тоже прекрасно помнила.

– Зато могу нести вахту и наблюдать не хуже других. Джейкоб, стоит ли медлить, когда наши новые знания могут спасти чью-нибудь жизнь?

Джейкоб закусил губу. Он колебался. Я усилила натиск:

– Если ты пойдешь один, это действительно будет опасно – вспомни, как ты упал, когда вы с мистером Уикером наносили на карту пещеры. Что, если на этот раз повредишь ногу? Тебе нужен спутник, и я готова пойти с тобой.

– Тебя предположительно преследует дух древнего чудища, – сухо сказал он.

Тут я поняла, что спор выигран. Говоря со всей откровенностью, не припоминаю, чтобы он хоть раз действительно отказал мне – даже в том, в чем, по мнению других, должен был отказать наотрез.

Но мне хватило ума не высказать такого мнения самой. Вместо этого я ответила на его замечание, будто приняла его всерьез:

– Посмотрим, не потревожит ли нас что-либо ночью. Если нет, можно считать, что ритуал Менкема Гоэна принес пользу, или имела место случайность, которая не повторится.

Мы в любом случае не смогли бы отправиться в путь в тот же день: было слишком поздно. Поэтому мне ничего не стоило подождать.

Подозреваю, Джейкоб в уме произвел те же расчеты, но ничего о них не сказал.

– Посмотрим.

* * *

Должно быть, в ту ночь я просыпалась раз восемь, но не слышала ничего, и Джейкоб – тоже. А наутро в траве не обнаружилось новых следов, только вчерашние, за домом, оставались на месте.

И все же в тот день мы никуда не пошли. Думаю, Джейкоб втихомолку искал способ отговорить меня: за день мы говорили о многом – например, о погоде (холодной, неумолимо ветреной, как всегда, но в остальном хорошей) и о пригодности моей одежды для такого похода (на это я ответила, что позаимствую у него брюки).

Дело решило нетерпение самого Джейкоба. Раньше я не замечала за ним особой непоседливости, но заняться привычными хобби в Друштаневе он не мог, и теперь, проведя почти месяц в едва ли не ежедневных вылазках, изнывал от внезапного бездействия. Сидеть сложа руки, когда мы можем узнать нечто такое, что могло бы помочь местным жителям, ему нравилось не больше, чем мне.

– Если сегодня ночью будет тихо, – наконец сказал он, – завтра выходим.

Вторую половину дня я провела в приготовлениях, чтобы не тратить время зря на следующее утро. От цели похода нас отделял день нелегкого пути, еще один день мы отвели на исследования, итого выходило трое суток. Мы успевали вернуться одновременно с мистером Уикером и лордом Хилфордом, а, возможно, даже несколько раньше.

Приготовлений я не скрывала, и неудивительно, что Дагмира догадалась об их общей цели.

– Куда это вы опять собрались? – требовательно спросила она, уперев руки в бедра.

Прежде я, не желая вступать в возможный спор, отделалась бы от нее каким-нибудь туманным ответом. Но после нашего разговора мне было стыдно за невнимание, с которым мы относились к друштаневским жителям. Конечно, на то имелись свои причины: держались они, в основном, замкнуто и крайне неохотно помогали в исследованиях, видя в нас досадную помеху и даже возможную угрозу. Но если Дагмира знала что-либо об опасностях, которые могли ждать нас впереди, то вполне могла смягчиться настолько, чтобы предостеречь меня.

– Идем со мной, – сказала я, бросив укладывать вещи, и отвела ее вниз.

Наша карта все еще лежала на единственном столе в рабочем кабинете.

– Что здесь? – спросила я, указав в центр круга.

Взглянув на карту, Дагмира озадаченно наморщила лоб.

– На бумаге?

– Нет, в… – я осеклась на полуслове. – Ты умеешь читать карту?

На самом деле я сказала «рисунок земли»: я знала нужное выштранское слово, но в тот момент оно на время ускользнуло от меня. Озадаченная еще сильнее, Дагмира зашевелила губами, пытаясь вникнуть в смысл моего странного выражения. Но тут же лоб ее разгладился.

– Юлыйн! У старосты Мажустина есть одна, а у Менкема Гоэна хранится карта Ахии. Красивые – куда как красивее этой!

Судя по всему, столь небрежное поношение моих трудов означало «нет». Да и зачем ей было уметь читать карту? Друштанев был настолько обособлен, что она, возможно, никогда не бывала даже в другой деревне. Местные жители привыкли находить путь по самим ориентирам, а не по их изображению на бумаге. Я описала Дагмире нужную местность, основываясь на том, что рассказывал Джейкоб, и тут она закивала.

– В середине этой местности, – уточнила я. – Есть там что-нибудь? Я хочу сказать, что-нибудь особенное.

Девушка отрицательно покачала головой. (Написав это, я впервые за всю жизнь осознала, что Дагмира вряд ли была значительно младше меня. Она была незамужней – выштранские горцы женятся удивительно поздно – и не помышляла о поисках мужа, пока не сошьет себе приданое. Возможно, отчасти дело было в этом, но, подозреваю, основная причина была иной: я считала себя опытной светской женщиной, а ее – простой деревенской девчонкой. Как грустно осознавать подобные вещи, давным-давно утратив хотя бы возможность извиниться перед ней!)

– Слишком скалистая, – сказала она об обсуждаемой местности. – Нет смысла рубить или выжигать лес – хороших пастбищ не выйдет.

– А нет ли у вас каких-нибудь легенд о тех местах? О злых духах, которых следует опасаться?

Исправить вылазку в руины было невозможно, но стоило хотя бы попробовать избежать новых оплошностей.

Дагмира полоснула по мне взглядом, подозревая, что я смеюсь над ней, но я говорила абсолютно искренне.

– Нет, – ответила она. – Горы как горы.

Услышав, что мы с Джейкобом намерены отправиться туда и взглянуть на эти горы своими глазами, она философски пожала плечами. К тому времени она уже смирилась с тем фактом, что я веду себя не как разумная выштранская крестьянка и не как роскошная леди из дальних стран. Но мысль о том, что в предстоящем трудном походе я сама понесу свою долю припасов и снаряжения, ее откровенно рассмешила.

– И полпути не одолеете, – заявила она (и, вероятнее всего, не ошибалась). – Пошлю с вами брата.

– Какого брата?

Она взглянула на меня, как на полную дурочку, и вскоре я поняла, почему.

– Ильиша?

То был парнишка, заменявший джентльменам лакея – правда, на самом деле он был скорее разнорабочим, чем слугой. А я и не знала, что он – брат Дагмиры. Между ними и сходства особого не было…

– А ваши родители не станут возражать? – запинаясь от смущения, спросила я.

Дагмира беззаботно пожала плечами – по-моему, эта беззаботность была, скорее, струпом на старой ране, которую я разбередила по незнанию.

– Они умерли.

Щеки мои вспыхнули жарче прежнего. Эта девушка служила у меня горничной почти месяц, а я даже не удосужилась хоть в общих чертах узнать о ее семье! Я никогда не считала себя особенно высокомерной или склонной не замечать никого и ничего вокруг, однако драконы занимали мои мысли куда больше, чем люди, содержавшие в порядке наш дом.

Я ухитрилась ответить на предложение Дагмиры благодарностью, но стыд за свою слепоту не проходил. Как трудно, должно быть, пришлось ей в деревне! Осиротев, она должна была стать Ильишу и сестрой, и матерью. Неудивительно, что она согласилась пойти в прислуги к странным чужеземцам.

Вечером, за ужином, я держалась необычайно тихо, гадая, нет ли и в прошлом нашей безмятежной кухарки неведомых мне горестей. Конечно, она не носила вдовьего траура, но расспрашивать ее мне не хватило духу – ведь я почти не знала ее, и начинать знакомство таким образом не стоило.

Но раздумывать над этими материями всю жизнь я не могла. На следующее утро, с первым лучом солнца, мы с Джейкобом и Ильишем вышли в поход – в один из самых незабываемых походов в моей полной приключений жизни.

Глава семнадцатая.

Незаменимость Ильиша – Приключения на веревке – Огромная пещера – Что мы нашли внутри – Что из этого следовало

Рассказать Дагмире о нашем походе было одним из лучших решений, принятых мною в Выштране. Она оказалась абсолютно права: я не продержалась бы и двух часов, не отправь она с нами Ильиша.

Он не унаследовал от родителей дородности сестры, но был гибок, жилист и куда лучше приспособлен к ходьбе по горам, чем я, даже с тюком на спине. Ильиш скакал по камням и прорубал тропу сквозь колючие кусты куманики с неиссякаемой энергией белки. Я шла второй, а Джейкоб прикрывал тыл. В теории он должен был держать наготове ружье, готовый стрелять во всякого дракона, коему вздумается чинить нам неприятности, но на практике ему то и дело приходилось закидывать оружие за спину и балансировать руками.

Вначале мы двигались в том же направлении, куда меня уволокли контрабандисты, но вскоре свернули с этого курса в места, где могли не опасаться столкнуться с ними или вообще с кем-либо, за исключением случайного охотника. Здесь в не столь уж далеком прошлом крутые склоны гор обрушились вниз, в долину, и песчаник выступал из-под земли неровными зазубренными плитами. Молодой лес в этих местах достиг стадии появления густого подлеска – пышных зарослей цветущей куманики, затруднявших движение куда сильнее, чем почтенные вековые ельники.

Мы шли – вверх, вверх, вверх… Нам с Джейкобом, жителям равнин – я никогда прежде не бывала выше тысячи футов над уровнем моря – приходилось нелегко, хоть и не настолько, как сразу по прибытии, пока мы еще не успели привыкнуть. Во время одного из нечастых привалов Джейкоб признался, что первые несколько вылазок вымотали их с мистером Уикером до предела.

– Я считал, что в достаточно хорошей форме, – сказал он, – но воздух здесь так разрежен! Даже не представлял себе, что от этого будет настолько тяжелее.

Он говорил по-выштрански, однако на лице Ильиша отразилось недоумение. Прожив в этих местах всю жизнь, горец не находил в свойствах местного воздуха ничего необычного.

Сумев собраться с силами настолько, чтобы подумать, я решила расспросить Ильиша о его семье. Он был несколько моложе сестры, между ним и мной не возникало никаких неловкостей (хотя Дагмира могла поделиться с ним собственными впечатлениями обо мне), и мой смущенный разум рассудил, что с ним завести разговор будет легче. Но к этому времени он ушел вперед – подстрелить какую-нибудь живность, обладавшую годной для продажи шкуркой. Ружье принадлежало нам и было лучшим, чем любое из имевшихся в Друштаневе, а посему пользование им было для Ильиша такой же наградой, как и плата, предложенная Джейкобом.

Наконец Ильиш вернулся с парой кроликов на плече. Мы с Джейкобом остановились передохнуть в удобном месте, где лучи солнца, пробивавшиеся сквозь ветви, согревали воздух, а край скального выступа образовывал неплохую скамью. Собравшись с духом, я заговорила:

– Ильиш, я говорила с твоей сестрой, и она…

– Цыц! – тихо, тревожно прошипел Джейкоб.

Ни разу еще муж не говорил со мной столь категоричным образом. Я умолкла – скорее от неожиданности, чем из послушания – и сразу услышала то же, что и он.

Хлопок крыльев. А за ним, едва успев подумать, что мне просто показалось, я услышала и второй.

Мы поспешили покинуть освещенное солнцем место, столь гостеприимное минуту назад и столь опасное теперь. Высоко над головами скользнула тень. Сквозь ветви я разглядела дракона, парившего в теплом восходящем потоке и продолжавшего оглядывать окрестности. Может, зверь заметил какое-то животное? Нет, до заката было далеко, ни один из горных змеев не должен охотиться в такой час.

Я не осмелилась вынуть блокнот и быстро нацарапать в нем: «связь агрессии с нарушением режима сна?». Однако я задумалась над этим и, даже скорчившись у подножья дерева и стараясь не чувствовать себя одним из кроликов на плече Ильиша, принялась искать способ проверить эту гипотезу.

Джейкоб успел снять с плеча ружье и припал на колено, опустив ствол вниз. Встретившись с ним взглядами, я увидела, что он колеблется. Стоило ли стрелять, чтобы защитить нас, рискуя промахнуться и наверняка навлечь на нас опасность?

Я покачала головой – едва-едва, будто дракон мог услышать, как движется в воздухе моя голова. Из укрытия Джейкобу пришлось бы стрелять почти наугад, а выйти на открытое место, чтобы получше прицелиться, он опасался.

Дракон издал резкий звук, в котором мое чуткое ухо уловило нечто вроде досады. Мгновением позже мы услышали, как возобновившееся хлопанье крыльев затихает вдали, но лишь через несколько долгих минут смогли сдвинуться с места.

– Это не Жагрит Мат, – наконец проговорила я.

Джейкоб шумно выдохнул воздух.

– Да. Вероятно, обычный дракон, – он провел левой рукой по взмокшим от пота волосам. – А я знаю, отчего мы так редко спорим. Я могу заранее предсказать, что ты скажешь, с такой точностью, что начинать спор нет смысла. Мы уже так далеко, что поворачивать назад вряд ли разумно.

Утверждение было довольно спорным, но зачем оспаривать его за Джейкоба, если он сам того не желает?

– Будем продолжать путь и постараемся покинуть территорию этого дракона до заката.

Надежды не оправдались – уйти настолько далеко мы не успели, но Джейкоб, посовещавшись с Ильишем, почел за лучшее остановиться там, где подвернется удобное место для лагеря, а остаток пути проделать утром. Я заставила себя выполнить свою долю работы по обустройству лагеря, но при первой же возможности рухнула ничком и уснула так глубоко, что залетный дракон мог бы отгрызть мне ноги, а я обнаружила бы это только наутро.

На следующий день мы приступили к исследованиям.

В отличие от предыдущего дня, мы не шли вперед без оглядки – теперь мы выбирали путь с осторожностью, одним глазом поглядывая в небо, другим – на землю впереди. Идя со стороны Друштанева, мы двигались сквозь одну из прорех в круге, замеченном мною на карте. Насколько нам было известно, в непосредственной близости драконьих логов не наблюдалось, но как знать, что обнаружим мы внутри круга?

Окрестные земли отличалась дикой красотой – для тех, кому хватило бы духу оценить подлинную дикость природы, а не причесанную и приглаженную ее версию с романтических полотен. Выштрана никогда не нравилась мне так, как в этом походе, но что было тому причиной – пейзажи или мой собственный душевный подъем, расправленные крылья, любимый муж рядом – сказать не берусь. Камень в этих местах был довольно пористым – настолько, что сквозь него доносился негромкий ровный шум протекавших под землей талых вод, и то тут, то там из трещин в скалах струились вниз крохотные водопады. (Разогретая ходьбой, я в кои-то веки радовалась освежающему прикосновению ледяной воды к лицу, хотя от этого неизменно перехватывало дух.)

– Думаю, пещеры здесь есть, – сказал Джейкоб, заглянув в одну из трещин, из которых текла вода, – но они могут оказаться недостаточно просторными для дракона.

Я затянула потуже шнурки ботинок и поправила пряди волос, выбившиеся из-под выштранского платка, которым я повязала голову.

– Чем бы ни объяснялся этот круг, если объяснение действительно существует – оно находится в его центре.

Мы устремились вперед, но вскоре путь нам преградило очередное ущелье, еще более неприступное, чем то, что мы пересекли по пути. Казалось, гора рассечена топором великана: перед нами тянулась глубокая трещина, слишком широкая, чтобы пересечь ее по стволу поваленного дерева, и слишком длинная, чтобы обойти ее.

– Ты бывал здесь раньше? – спросила я Ильиша.

Он покачал головой и склонился над краем ущелья так, что мускулы мои напряглись в инстинктивном порыве оттащить его подальше от края.

– Как вы думаете, что там, на дне?

Вероятнее всего, на дне была все та же куманика, но я не стала говорить об этом вслух. В голосе юноши звенел заразительный задор: видя перед собой крутой склон, он, почти мальчишка, не мог сдержать желания преодолеть это препятствие. То же стремление овладело и мной – разве что я не проявляла такого нетерпения. Отмеченный мной на карте центр круга находился не совсем здесь, но, может, внизу и кроется разгадка? В конце концов, наша карта была неточна, да и сами драконы особой точностью не отличались.

Наш энтузиазм заразил и Джейкоба. Улыбнувшись мне, он сказал:

– Однажды я взобрался на Матерли Краг без веревок, на спор. Но здесь веревки, думаю, не помешают.

Этому я была только рада, так как никогда в жизни не лазала ни на что неприступнее дерева – и то невысоко, из-за юбок. К счастью, склон не был совершенно отвесным – по крайней мере, с нашей стороны. Вот дальний склон – другое дело: он нависал над дном ущелья так, что подножье его было скрыто в тени. Я заподозрила, что, если нам для продолжения изысканий придется карабкаться на ту сторону, на том нашим исследованиям и конец.

Мы обвязали первую веревку вокруг крепкого дерева, и Джейкоб, держась за нее, начал спуск. Как только он отыскал подходящее место, чтобы остановиться и закрепить вторую веревку, за ним последовала я. Недостаток этого метода, как выяснилось, заключался в том, что спускаться пришлось лицом к обрыву: на некоторых участках склона можно было не цепляться за веревку, но если бы я повернулась к обрыву спиной, чтобы видеть, куда ставлю ногу, то оказалась бы в неудобном положении там, где веревка потребуется вновь.

Последняя стадия спуска оказалась самой крутой. Под конец Джейкобу пришлось объяснять мне, как спускаться по веревке, в чем я не слишком преуспела. Я то и дело стукалась коленями о камень, а сдавленные веревкой ребра к тому моменту, как я достигла сравнительно ровного дна ущелья, были сплошь в синяках. Как только Джейкоб освободил меня от веревки, я, спотыкаясь, отошла на несколько шагов, прислонилась к валуну и в одиночестве занялась своими синяками, пока муж страховал Ильиша, спускавшегося последним.

Невероятный покой и тишь этого места просто потрясали. Ущелье изгибалось так, что ветер не продувал его насквозь – я даже не осознавала, сколь вездесущ его шум, пока он не стих. Кусты возвышались вокруг, точно волшебные джунгли; на миг почудилось, что из их чащи вот-вот выступит говорящий лис из сказок старой няни. Вновь карабкаться наверх совсем не хотелось, даже держась за веревки, но и трудный подъем, и синяки, и ссадины стоило стерпеть ради такого сказочного места.

И ради того, что открылось моему взгляду, как только я заглянула за поворот.

В дальнем склоне, нависшем над дном ущелья, зиял огромный – добрых пятидесяти футов в ширину – черный проем, такой глубокий, что я не смогла разглядеть, что там, внутри. Определенно, это была пещера – куда больше, чем все найденные нами драконьи логова… Тут я вспомнила свое шутливое замечание о драконьей матке, и в горле разом пересохло.

– Изабелла! – окликнул меня Джейкоб.

Я едва не выпрыгнула из собственной кожи. Поспешно обернувшись, я замахала ему, чтобы показать, где я, и вместе с тем заставить его замолчать.

При виде столь отчаянного жеста он озадаченно наморщил лоб, но возражать не стал. Ступая как можно тише, он присоединился ко мне. Успевший спуститься вниз Ильиш еще освобождался от веревки.

– Что тут… – начал было Джейкоб.

Вопрос так и остался неоконченным. Взгляд мужа устремился к темному входу в пещеру, а челюсть, подозреваю, отвисла так же, как и моя.

– Движения не видела, – прошептала я так тихо, что моего шепота не мог бы услышать никто, кроме нас двоих.

Джейкоб покачал головой.

– И не увидела бы. В конце концов, они охотятся в сумерках. В это время суток все горные змеи мирно спят на солнышке. Все здоровые, по крайней мере. Но обычно их логова гораздо меньше.

Чтобы быть точной: логова драконов лишь немного больше, чем они сами.

– Вы ведь не видели в небе настолько крупного экземпляра, верно?

Конечно, не видели – сообщать о таком открытии нам они с мистером Уикером бросились бы со всех ног.

Джейкоб наморщил лоб.

– Не понимаю, как такой крупный зверь вообще мог бы летать. Согласен, мы еще не вполне понимаем даже того, как летают те драконы, которых мы наблюдали, так как недостаточно знакомы с их анатомией. Но предел, безусловно, есть.

– Предел чему?

С затаенной радостью я отметила, что при звуке голоса Ильиша Джейкоб тоже подскочил вверх на целый фут. Мальчишка двигался гораздо тише, чем мы, но заговорил гораздо громче и несколько смутился, когда я яростно шикнула на него.

– Таких больших драконов никто никогда не видел, – уже гораздо тише сказал он, когда мы объяснили, в чем дело. – О них только в сказках рассказывают.

В сказках наподобие той, о Жагрите Мате? Я даже подсчитывать не собиралась, каким мог бы оказаться размах крыльев подобного существа. Вдобавок, он был связан с драконианскими руинами, а вовсе не с этой пещерой. Если, конечно, Дагмира была права…

Джейкоб выпрямился и оглянулся туда, где мы оставили взятые с собою припасы.

– Что ж, сейчас как раз самое безопасное время для исследований. От промедления мы ничего не выиграем.

Вспоминая тот день, подозреваю, что это, до некоторой степени, было бравадой – нежеланием выказывать страх на глазах у жены. И это возымело благотворный эффект, внушив ту же браваду и мне – возможно, помимо его воли.

– Полностью согласна. Есть у нас в том тюке что-нибудь вроде факелов?

Бравада то была или нет, но к пещере мы двинулись с опаской, держась у самого обрыва, пока не достигли входа. Здесь мы остановились и внимательно прислушались, не донесется ли изнутри какой-либо звук, но услышали только мерный стук капель воды и гулкую тишину пустого пространства.

Оба моих спутника крепко сжали в руках винтовки. Джейкоб пошел первым. За ним последовал Ильиш. Я ненадолго осталась снаружи с незажженным факелом в руке. Мужчины двигались вдоль стены, не желая, чтобы их силуэты были видны на светлом фоне проема. Земля перед ними шла вниз, и я поняла, что низкий свод, усеянный острыми сталактитами, как челюсть дракона клыками (от этого образа было никак не избавиться), был вовсе не сводом – выход наружу представлял собой верхнюю точку пещеры, а мужчины двигались вниз, в глубину.

Так они шли вниз – Джейкоб, а за ним и Ильиш – дальше и дальше, и вскоре я едва могла разглядеть их в темноте.

Джейкоб остановился, и в следующий миг Ильиш обернулся и махнул мне рукой. Джейкоб не увидел и не услышал ничего, и мы могли рискнуть зажечь свет.

Я чиркнула спичкой и запалила факел. При нас имелись и фонари, но в этой гигантской черной бездне разницы не было никакой. Даже сияние факела создавало лишь крохотный островок света, нервно дрожавший под ногами, пока я осторожно спускалась вслед за мужчинами.

– Изабелла, держись за мной, – не оборачиваясь, прошептал Джейкоб. – Не нужно, чтоб факел слепил меня.

На случай, если придется стрелять… Но пещера, по всем ощущениям, была мертва: обычно если не разум, то подсознание улавливает дыхание, едва различимые шорохи и прочие признаки жизни, но здесь мы не услышали ничего. А начав осмотр, не нашли ни помета, ни следов когтей, обычно встречающихся в драконьих логовах. Камень повсюду вокруг принимал самые причудливые формы – сталактиты, сталагмиты, каменные наплывы, которым я даже не знала названия и ни за что не поверила бы в возможность существования подобных, если бы не увидела собственными глазами.

Чего нельзя было не заметить – это запаха, едва ощутимого у входа и значительно усиливавшегося по мере продвижения вглубь.

– Фу! – прошептала я, впервые в жизни пожалев, что при мне нет одной из тех нелепых надушенных бутоньерок, которые юные леди носят при себе и затыкают ими нос в знак вежливого оскорбления. – Что это? Там, внизу, кладка протухших драконьих яиц?

– Это сера, – шепнул в ответ Джейкоб. Наши перешептывания, отраженные камнем, унеслись в глубину пещеры. – Должно быть, где-то поблизости имеются залежи.

Никто из нас не был химиком, посему позволю себе сопроводить замечание мужа одной деталью из блестящего геологического трактата мистера Пегшоу «Процессы возникновения пещер в различных условиях», уместность коих станет понятна далее. Источником запаха тухлых яиц были не залежи серы, но сероводород, сочившийся наружу откуда-то из глубины. (Нам крайне повезло, что его концентрация была невелика, и взрыв нам не угрожал, а до более концентрированных скоплений мы не дошли.) В соединении с водой этот газ превращается в серную кислоту, благодаря которой и образовалась система пещер, верхнюю часть которой мы в тот момент исследовали. Впоследствии спелеологи приложили немало усилий к составлению карты Друштаневских пещер, как называют их ныне, и, насколько мне известно, самые доступные их части в последние годы стали чем-то наподобие аттракциона для туристов, но точная протяженность этой пещерной системы до сих пор не установлена, а вход в ту невероятную бездну, куда заходили мы, строго воспрещен.

Мы тоже чувствовали себя нарушителями границ чужого владения. Но вскоре пол под ногами на время выровнялся, и Джейкоб рискнул отойти от стены. Заблудиться, пока сверху виднелся светлый овал входа, можно было не опасаться. И, не успев отойти хоть сколь-нибудь далеко, мы обнаружили нечто совершенно неожиданное.

Вначале я подумала, что это просто еще одно каменное образование. Однако оно странно поблескивало, отражая свет, и я поняла, что это не камень, а груда гниющего мяса. Любопытство тут же сменилось приливом отвращения.

В этой груде явственно различалась конечность.

Точнее говоря, задняя лапа дракона.

Не заглушай серная вонь запах падали, подозреваю, мне сделалось бы дурно. В сложившейся же ситуации мысли немедля вернулись к изначальной, почти позабытой гипотезе о том, что эта пещера – логово огромного горного змея, да к тому же – пожирающего своих сородичей. Вот от этого (а вовсе не от вида падали) желудок и впрямь едва не вывернуло наизнанку.

Охваченный болезненным изумлением, Ильиш двинулся вперед, чтобы осмотреть груду гниющего мяса. Джейкоб крайне неосторожно обернулся ко мне и к свету факела.

– Изабелла… – заговорил он.

Моя мысль следовала тем же путем. Драконья лапа была не съедена, а брошена, оставлена на полу – пусть и в изначально растерзанном виде. О степени разложения, учитывая условия в пещере, куда не залетали даже мухи, оставалось только гадать… но мне было известно лишь о двух горных змеях, убитых столь недавно. И одного из них, прежде, чем его тело исчезло, я успела рассмотреть во всех подробностях.

Я была уверена: это – задняя лапа нашего пропавшего дракона.

Мало того, далее мы обнаружили и другие части туши, которые могли принадлежать только убитому нами дракону – впрочем, в таком состоянии, что я отнюдь не жаждала составлять подробный перечень. Мы смогли разглядеть, что туша действительно была разорвана на части, как и предполагал тем скверным утром мистер Уикер, но их утащили не для того, чтобы съесть. Вместо этого драконы погребли останки сородича здесь.

Отчего?

Наши изыскания длились уже так долго, что факел начал угасать. Отравленный воздух тоже давал о себе знать. Окликнув Ильиша, мы поспешили прочь, в зеленую тишь ущелья, где рухнули на кстати подвернувшиеся удобные камни и, глядя друг на друга, начали дискуссию, в которой парнишка не понимал ни слова, так как говорили мы по-ширландски. В таком смятении ума ни я, ни Джейкоб не находили в себе сил выражать свои мысли на выштранском.

– Ты когда-нибудь слышала о кладбищах слонов? – спросил Джейкоб.

– Только в весьма сентиментальных сказках, – ответила я, утирая испарину со лба. Солнце висело прямо над головой, накаляя неподвижный воздух, но я не могла бы заявить со всей откровенностью, будто вспотела именно от жары. – Я думала, это – просто слащавые выдумки для детей.

Прополоскав рот водой, чтобы избавиться от привкуса серы, Джейкоб сплюнул в кусты.

– Возможно, они существуют, а возможно, и нет. Хилфорд мог бы сказать точно. Но драконьи кладбища… такого никто даже не предполагал.

– Еще неизвестно, кладбище ли это, – заметила я. – Одно захоронение – или погребение, или как это следует назвать – еще не закономерность. Но если здесь и были другие трупы драконов, к этому времени они полностью разложились.

Поскольку я женщина практичная, мне действительно пришла в голову мысль, что мы можем проверить гипотезу кладбища, убив еще одного дракона и проследив, не унесут ли сородичи сюда же и его. Но, хотя я ничего не имею против убийства животных ради науки, хладнокровное убийство ради ответа на один-единственный вопрос мне претило.

На самом деле, после того как мне пришло в голову, что драконам действительно может быть небезразлична судьба их собратьев, мысли об их убийстве вообще не вызывали оптимизма. Эта черта казалась странно человеческой – одной из тех, что отличают нас от животных. Если они скорбят по своим умершим…

По крайней мере, возвращения гипотетической драконьей матки можно было больше не опасаться, но мы продолжали держаться начеку – на случай, если ущелье вздумается навестить какому-нибудь дракону обычных размеров. Интересно, действительно ли убитый нами дракон был разорван на части только потому, что иначе товарищам было не унести его? Без ручного дракона и испытаний его грузоподъемности проверить это не представлялось возможным. Впрочем, если бы нам удалось понаблюдать за драконом, несущим по воздуху медведя… Однако я заставила себя вернуться к более насущному вопросу. Что же перед нами – аберрация или закономерность?

Если вспомнить о необходимости выбраться из ущелья, пока не сделалось слишком поздно, времени на дальнейшие исследования оставалось не много. Вооружившись факелами, мы вернулись в пещеру, вновь отыскали груду падали (значит, она нам не привиделась) и двинулись в разные стороны от нее.

Важнейшую из находок мы едва не проглядели. Как я уже говорила, в пещере имелось множество самых причудливых каменных образований, и еще один наплыв или нарост взгляда не привлекал. К стыду своему должна признаться, что мы так ничего и не заметили бы, если бы я буквально не споткнулась об это.

Мой факел откатился в сторону, и его поднял Ильиш. Джейкоб подошел помочь мне подняться, но внезапно остановил этот процесс на полпути. Подошвы мои скользнули по гладкому камню, и я, вскрикнув от возмущения, чувствительно шлепнулась на пятую точку.

– Если уж предлагаешь помощь, то будь любезен не…

И тут я заметила то же, что и он.

Наша находка торчала из шишковатого каменного нароста, покрытая игольчатыми кристаллами (теми, что уцелели под моей ногой), однако в ней вполне можно было узнать эпифиз длинной кости. Деформированную, наполовину скрытую от глаз, я не смогла опознать ее точно – возможно, бедро небольшого дракона, возможно, плечевая кость более крупного. Но слишком большая, чтобы принадлежать медведю – в этом можно было не сомневаться.

– Почему она не распалась? – тихо проговорил Джейкоб.

Мысли мои вновь понеслись вскачь. Чудо драконьего кладбища заставило меня напрочь забыть о простейшем факте остеологии драконов: вскоре после смерти их кости распадаются без остатка. Даже костям недавно убитого нами зверя давным-давно полагалось утратить прочность и сломаться, не выдержав собственного веса. А эта кость пролежала здесь столько, что вокруг нее успел сформироваться камень; к данному моменту она должна была превратиться в пыль.

Мы с Джейкобом обменялись изумленными взглядами. Поднявшись на ноги без посторонней помощи, я выхватила у Ильиша свой факел и бросилась через пещеру туда, где мы оставили драконью тушу.

Теперь меня не могла отпугнуть никакая падаль. Сунув руку в кучу гниющего мяса, я принялась за поиски. Конечно же, некоторые кости хрустнули под пальцами, но отнюдь не все. Я обернулась к Джейкобу, и крик мой, отраженный камнем, раскатился по пещере безумным эхом:

– Он уже должен был полностью исчезнуть, не так ли? Так говорил лорд Хилфорд!

– Да! – крикнул он в ответ. – Изабелла, поди сюда, взгляни! По-моему, все это – кости!

Кладбище

Я вновь бросилась к нему. До сих пор не пойму, как мне удалось не упасть и не сломать себе шею, бегая по скользкой неровной поверхности. Передав факел озадаченному Ильишу, Джейкоб принялся долбить шишковатый каменный нарост прикладом ружья. Вскоре ему удалось отколоть кусочек, и я поняла, что он имел в виду: то, что я приняла за каменный нарост, в действительности было тонким слоем минеральных отложений над грудой драконьих костей.

Теперь сомнений быть не могло: любая из этих костей, пролежавших здесь на протяжении времени, достаточного для образования такого слоя, должна была обратиться в прах целую вечность назад.

– Они отчего-то… окаменели, – потрясенно проговорила я.

Джейкоб снова поднял винтовку, но тут же опустил ее.

– Нет, так я переломаю все. Тут нужно…

Он беспомощно замолчал. Тут были нужны инструменты камнереза, настолько деликатные, чтобы вырезать останки драконов из каменной породы, не повредив их. Но мы не взяли с собой ничего подобного – ни в поход к пещере, ни в Выштрану вообще. Кто мог подумать, что они понадобятся?

– Здесь наверняка имеются и другие образцы, – сказала я, хоть и разделяла его сожаления. – Самое важное – принести с собой то, что можно продемонстрировать лорду Хилфорду и мистеру Уикеру. Отколи еще несколько осколков, а затем отломим вот эту, длинную. Всю ее нам не достать, но лучше хоть что-то, чем ничего.

Страдальчески сморщившись, Джейкоб ударил прикладом туда, где длинная кость уходила в груду, и разломил ее. Мы собрали все, что могли, и продолжали бы поиски, если бы Ильиш не потянул меня за рукав.

– Пожалуйста, мэм…

Взглянув туда, куда он указывал, я увидела, что свет у входа в пещеру начал меркнуть. Если мы хотим выбраться из ущелья до темноты, следовало поспешить.

С неохотой мы с Джейкобом упаковали наши находки и покинули пещеру. Подъем, даже при наличии веревок, оказался делом нелегким. Я вполне одолела бы частично проходимые участки, но перед абсолютно вертикальными двадцатью футами у самого дна оказалась бессильна. Я не имела ни навыков лазанья по веревке, ни сил, чтобы последовать данным из самых лучших побуждений советам Джейкоба. В конце концов я позволила Ильишу подняться первым, уцепилась за веревку изо всех сил, и вдвоем они втащили меня наверх при помощи грубой силы. (Пожалуй, кожи, оставленной мной на камнях во время этого подъема и предшествовавшего ему спуска, хватило бы, чтобы полностью обтянуть ею еще одного человека.)

Убедившись, что найденные фрагменты драконьих костей упакованы со всей возможной тщательностью, мы быстро поужинали и улеглись спать. По крайней мере, попытались уснуть. Джейкоб вызвался нести вахту первым, и я поняла, что ему не спится так же, как и мне.

Перевернувшись набок и взглянув на него, я спросила:

– Джейкоб, как по-твоему, не связано ли это с нападениями?

Конечно, он размышлял о том же. Муж скрестил руки на коленях.

– Вначале, когда мы обнаружили тушу, я допускал такую возможность. То, что драконы приносят своих умерших сюда и проявляют агрессию к людям, могло свидетельствовать об изменениях в их поведении. Но эти новые – вернее, старые – кости… Изабелла, они были принесены в пещеру многие годы назад. Не рискну даже предположить, как давно. Задолго до начала нападений.

– Если только все это не повторяется. Возможно, когда в пещеру были принесены эти древние кости, драконы тоже нападали на людей. Если, конечно, в этом регионе уже тогда жили люди – как ты заметил, кто знает, насколько давно это было.

– Тогда где же логика? Отчего драконы приносили своих умерших сюда, потом прекратили, а потом начали вновь? И как это может быть связано с их агрессией? Нет, разумнее предположить, что дело в некоем заболевании.

Однако предположений о том, что драконы поедают своих сородичей, больше не возникало. Подобрав веточку, я ткнула ею в землю рядом со своим одеялом.

– Возможно, это как-то связано с Жагритом Матом.

Глаза Джейкоба блеснули в последних отсветах костра. Вначале он не ответил, затем покачал головой и опустил ее так, что едва не уперся подбородком в сложенные на коленях руки.

– Следовало бы сказать, что все это – вздор и суеверия. Но я уже не уверен ни в чем.

– Жагрит Мат не тревожил деревню, пока я не отправилась в руины, – заметила я. – Нападения начались намного раньше. Но это еще не говорит об отсутствии какой-либо упущенной мной взаимосвязи.

Последнее полено с негромким глухим треском рассыпалось на угольки.

– Все эти терзания ответа не принесут, – сказал Джейкоб. – Поспи, Изабелла.

И надейся, что ответы появятся утром…

Натянув на плечи одеяло, я принялась ждать, когда, наконец, придет сон.

Глава восемнадцатая.

Лорд Хилфорд с ответом от боярина – Еще одна тревожная ночь – Последствия поутру – Возвращение в руины – Что мы с Дагмирой там увидели

Обратный путь занял меньше времени (хотя оказался более суровым для моих коленей), так как мы шли вниз и ни один дракон нас, к счастью, не потревожил. На подходах к деревне перед нами открылся роскошный вид на дом Грителькина. Явные признаки деятельности в доме красноречиво говорили о чьем-то возвращении.

Как оказалось, к нашему приходу домой вернулись и лорд Хилфорд с мистером Уикером. Судя по быстроте возвращения обоих, в пути им пришлось нелегко. Если только…

– Вам удалось увидеться с боярином? – выпалила я, едва ступив на порог рабочего кабинета, встревоженная внезапной мыслью о том, что некая причина могла вынудить лорда Хилфорда повернуть обратно с полпути.

– Да, а вот вас двоих куда черти носили? – очевидно, вопрос эрла был чисто риторическим, так как ответа он дожидаться не стал. – В самом деле, Кэмхерст, для человека, с таким трудом согласившегося позволить супруге отправиться в Выштрану, вы слишком охотно таскаете ее по всем окрестным горам.

Это обвинение заставило Джейкоба покраснеть. Я, со своей стороны, была озадачена: подобный тон был совсем не в духе лорда Хилфорда, прежде столь покладистого.

– Джейкоб никуда меня не таскал, – резко ответила я. – Мы чудесно прогулялись и открыли нечто совершенно не известное науке драконоведения, но об этом вы не услышите ни слова, пока не объясните, отчего вам взбрело в голову высказывать в адрес моего мужа подобные обвинения.

Мистер Уикер, сидевший на табурете возле окна, опустив лицо в ладони, выпрямился.

– Его преследовала эта тварь, – сказал он.

Я заморгала.

– Что?

Все мои мысли без остатка были заняты чудесными новостями, которые мы собирались сообщить спутникам по их возвращении, и я совсем забыла, отчего мистеру Уикеру пришлось ехать вслед за лордом Хилфордом.

– Мы обнаружили новые следы, выжженные в траве, – объяснил он. – По пути в резиденцию боярина.

– Вы видели этого зверя? – обратилась я к лорду Хилфорду.

Вероятно, мое нетерпение несколько выходило за рамки приличий. Возможно, вначале следовало спросить, все ли благополучно с эрлом, но это я могла видеть и сама, а вот заданный вопрос действительно требовал ответа.

– Нет, – ответил эрл, – и был вовсе не склонен позволять этому попу макать меня в ручей. Но в ту ночь… – он фыркнул в усы. – Впрочем, не могу точно сказать, что же я слышал. А Менкем заявил, что я не вернусь в Друштанев, если не позволю ему провести свой ритуал. И я счел самым разумным согласиться.

– С тех пор, как он подверг нас… э-э… «очищению», неприятностей подобного рода мы больше не наблюдали, – признал Джейкоб.

– И мы тоже, – сказал мистер Уикер.

– Значит, с этим покончено, – поспешно подытожила я. – Никаких призраков больше нет, и мы можем показать вам вот это.

Дабы не вводить читателя в заблуждение, должна признаться: не одна лишь рациональность ученого подвигла меня завершить тему духа Жагрита Мата так быстро. Мне почти удалось забыть и услышанные звуки, и следы, выжженные на склоне за нашим домом. Нет, я не отрицала очевидного, но пренебрегла им, так как события более не повторялись. Но известие о том, что тот же зверь преследовал лорда Хилфорда, не на шутку пугало, и ответной реакцией было игнорирование опасности.

Конечно, подобную ответную реакцию ужасно плодотворной не назовешь, и тебе, друг мой читатель, я ее не рекомендую. Проблемы редко исчезают сами по себе оттого, что их игнорируют, и данная проблема к исключениям из общего правила отнюдь не относилась.

Но выбор был сделан, и на стол легли образцы, найденные в пещере. Это тут же отвлекло лорда Хилфорда от всего прочего. Увидев их, он вскрикнул от изумления, и мистер Уикер не замедлил присоединиться к нему. Однако, разглядывая наши находки, ассистент эрла удержался от восклицаний.

– Чертовски жаль, что вы не смогли принести чего-либо в целости, – сказал он. Я тут же ощетинилась: казалось, его критический тон намекает на то, что виною всему – не отсутствие подходящего снаряжения, а исключительно наша лень. – Находки слишком фрагментарны и так покрыты минеральными отложениями, что я не могу с уверенностью опознать в них кости дракона. Скорее, они принадлежат другому крупному хищнику – возможно, медведю.

– Это не медведь, – резко сказала я прежде, чем Джейкоб или эрл успели ответить.

Мистер Уикер взглянул на меня с сожалением.

– На чем основано ваше заявление, миссис Кэмхерст? – под едва различимым нажимом, вложенным в это формальное обращение, моя спина выпрямилась, точно затянутая в самый тугой из корсетов. – Каковы основные признаки скелетной структуры семейства медвежьих? Если только вы не изучили великое множество книг, которых мы не привезли с собой, мои познания в этой области намного превышают ваши, и в данном случае следует доверять моему суждению.

– А мои познания о том, что обнаружено нами в пещере, намного превышают ваши, мистер Уикер, – отрезала я. – Я собственными глазами видела останки убитого нами дракона, чьи кости должны были давным-давно рассыпаться в пыль, и именно на этом основано мое суждение об этих фрагментах.

С моей стороны это было крайне нелюбезно, но я тоже подчеркнула формальное обращение к нему нажимом – и вовсе не столь незаметным. Намек был предельно ясен. Мистер Уикер не был рожден джентльменом, и в то время я еще не понимала, каких усилий стоило ему, низкорожденному, возвыситься, получить образование и войти в окружение человека, занимавшего такое высокое положение в обществе и в науке, как лорд Хилфорд. Посему не понять мне было и его обид на меня и мое присутствие в экспедиции. Однако вину следовало разделить поровну: оба мы относились друг к другу не лучшим образом, что и доказывало мое поведение в этот самый момент.

Мистер Уикер побагровел.

– Ваше суждение, миссис Кэмхерст? Я и не знал, что в нашей экспедиции вы имеете полномочия судить о чем-либо, кроме выбора карандаша для зарисовок. Но, судя по тому, как вы приноровились к брюкам мужа, возможно, я ошибался.

– Послушайте, – заговорил Джейкоб, повысив голос.

– Чего еще ждать от… – начала было и я.

– Хватит! – лорд Хилфорд хлопнул ладонью по столу, прежде чем мы успели узнать, чей ответ обещал быть более непростительным – мой или мужа. – Том, ради бога, ты прекрасно знаешь, что это не медвежьи кости. Даже с учетом минерализации, они слишком легки. Миссис Кэмхерст, возможно, происхождение Тома Уикера намного ниже, чем ваше, но он возвысился единственно благодаря собственным силам и одаренности, и уж от вас-то я в первую очередь мог бы ожидать уважения к этому.

Последовала пауза – достаточно продолжительная, чтобы меня охватил стыд. Затем лорд несколько умерил тон:

– А теперь, если кто-нибудь даст мне увеличительное стекло…

Мистер Уикер, раскрасневшийся одновременно от злости и стыда, кинулся выполнять его просьбу. Я рефлекторно опустила руки, чтобы одернуть юбки, нащупала брюки и, покраснев не меньше, чем он, подпрыгнула, как ужаленная, но подавила порыв извиниться и пойти переодеваться.

Получив лупу, лорд Хилфорд долго разглядывал наши находки и что-то возбужденно бормотал себе под нос.

– Какая жалость, что я не взял с собой хирургической пилы! – сказал он. – Если бы удалось сделать достаточно тонкий спил… – тут он вспомнил о нашем присутствии и поднял взгляд. – Трудно судить с уверенностью – эти кости просто насквозь пропитаны всевозможными минералами. Но я давно предполагал, что драконьи кости, если не полы, то пористы – намного более, чем кости других животных. Один известный мне кристаллограф полагает, что костный материал может иметь упорядоченную структуру, позволяющую обеспечить максимум прочности при минимуме веса. И мы, вполне возможно, наконец-то получили образец, который поможет ответить на этот вопрос! Где, вы говорите, все это найдено?

Я оставила объяснения Джейкобу. Конечно, лорд Хилфорд был прав, но и его проницательности не хватило, чтоб докопаться до самой истины. Я завидовала мистеру Уикеру – по той простой причине, что в нашем обществе гораздо легче преодолеть сословные, чем половые границы. Что было не только несправедливо с моей стороны, но и в некоторых отношениях неверно: порой исключения охотнее делают для женщины, чем для мужчины – при условии, что у нее все в порядке с родословной и воспитанием. Но в нежном возрасте девятнадцати лет я еще не познала мир настолько, чтобы понять это.

К счастью, мистеру Уикеру так же, как и мне, не терпелось замести сей неловкий вопрос под половик – по крайней мере, на время. Я послала Дагмиру за нашей кухаркой, а мы вчетвером провели ожидание ужина и вечернюю трапезу в оживленной беседе.

– Мне бы завтра же с утра пойти и взглянуть самому, – сказал лорд Хилфорд, – вот только эти старые ноги требуют отдыха. Пожалуй, послезавтра.

А я ведь чуть не забыла о его путешествии и цели оного!

– Что же сказал боярин? – спросил Джейкоб.

– Да, верно, Том уже слышал, а вы – еще нет, – эрл отложил салфетку и стер улыбку с лица. – Все вышло не так хорошо, как мы надеялись. Конечно, Кирзофф не сказал об этом прямо – иначе выглядел бы крайне глупо, – но, похоже, договоренности Грителькина с ним были далеко не такими содержательными, как я воображал. Я имею в виду их договоренности касательно нашего приезда. Судя по всему, боярин ожидал, что мы окажемся туристами из Ширландии.

– А не экспедицией натуралистов, – уточнила я.

Эрл кивнул.

– Теперь-то он, конечно, все знает – без сомнения, какой-то сплетник принес ему весточку. Кстати сказать, науке он вовсе не враг. Этот его гость, Гаэтано Росси, и сам – ученый. Но прием оказался холоднее, чем я мог бы надеяться.

Джейкоб, расправлявшийся с остатками ужина, отложил нож.

– Значит, он не поможет нам?

– О нет, поможет, – ответил лорд Хилфорд. – В конце концов, Грителькин – его ражеш, нельзя допускать, чтоб такая важная персона просто исчезла без следа. Кирзофф предполагает, что Грителькин пал жертвой дракона – его людям от их нападений тоже препорядочно досталось. Но он обещал организовать поиски и прислать кого-нибудь сообщить нам, если что-то удастся выяснить. И даже в том случае, если выяснить не удастся ничего.

Казалось бы, это должно меня утешить – но не утешило. Мало что с момента прибытия в Друштанев столь наглядно демонстрировало, насколько мы отрезаны от мира: Грителькин был отнюдь не простым крестьянином, однако его исчезновение все это время оставалось незамеченным.

Естественно, за этим последовала мысль, сорвавшаяся с моего языка не дожидаясь разрешения:

– Неужели никто из местных жителей не доложил боярину о пропаже?

Лорд Хилфорд нахмурился и отрицательно покачал головой.

– Кирзофф впервые услышал об этом от меня.

– Простого крестьянина к самому боярину просто не пустят. Возможно, они и докладывали, но никто не пожелал беспокоить боярина этим делом, – пояснил мистер Уикер.

Судя по всему, он и сам не был в этом убежден.

– Завтра я могу спросить старосту, – предложил было Джейкоб, но тут же опомнился. – Если, конечно, он согласится помочь. Местные жители с самого начала были от нас не в восторге, а эти странные напасти только ухудшили отношение к нам.

– Может быть, мне расспросить Дагмиру? – предложила я. – Не стану утверждать, будто она мне симпатизирует, но на вопрос, думаю, ответит.

Мистер Уикер не сделал пренебрежительного замечания из тех, что мог бы позволить себе раньше.

– А что ж, миссис Кэмхерст, попробуйте, – сказал лорд Хилфорд. – А если ничего не выйдет, обратимся к старосте.

Джентльмены договорились посвятить следующий день изучению фрагментов драконьих костей и поискам инструментов для тонкой резьбы по камню (хотя отыскать последние надежд было не много), и все мы отправились спать.

Но, как уже не раз случалось в этой экспедиции, все наши планы строились напрасно.

* * *

За всю ночь я не слышала ничего подозрительного. Однако другие слышали, и, если бы даже соседи не поверили им на слово, прочие свидетельства мог ясно видеть каждый.

Должно быть, по всей деревне было выжжено в траве не менее дюжины следов. Возможно, больше – я не считала. Могла бы и сосчитать – научный склад мышления, как и прежде, предоставил бы мне некое убежище от страхов – но этого нам не позволили.

Нам не позволили даже выйти за порог.

Нет, я не стала бы прибегать к термину «разъяренная толпа». Как не без горечи заметил мистер Уикер, всего населения Друштанева не хватило бы, чтобы собрать приличную толпу. Не было у них и горящих факелов, так как дело происходило при свете дня. Но в руках у них имелось множество всевозможных сельскохозяйственных орудий – от крючковатых пастушьих посохов до мотыг, и, конечно же, пресловутых вил; и разъяренных криков тоже хватало.

Менкем не вел крестьян за собой, но держался среди предводителей – сразу же за спиной старосты, Юряша Мажустина. Лорд Хилфорд выступил вперед, чтобы поговорить с ними, но староста предостерегающе поднял руку. Он явно сожалел о происходящем, но был напуган и полон решимости.

– Вы должны уехать, – сказал Мажустин. – Все до одного. Собирайте вещи, уезжайте, и демона забирайте с собой.

– Вот еще новости! – ответил лорд Хилфорд с плохо скрытым раздражением. – Вот этот ваш поп макал меня в ручей – разве не затем, чтобы смыть этого вашего «демона»?

Вот тут-то нам и поведали о ночных беспорядках по всему Друштаневу. Причем без всякой организованности – несмотря на то, что от имени жителей деревни, очевидно, был назначен говорить Мажустин, крестьяне обрушили на нас целую дюжину обвинений, и каждый следующий казался напуганным еще сильнее, чем предыдущий. Я стояла за спиной лорда Хилфорда, на нижней ступени крыльца, запахнувшись в халат. Заботливо положив мне руку на плечо, Джейкоб увлек меня назад и склонился к моему уху:

– Изабелла, пожалуй, тебе лучше уйти наверх.

– Разве это спасет меня, если они вздумают ворваться в дом и поколотить всех? – шепнула я в ответ.

Джейкоб стиснул зубы.

– Нет. Но я – спасу, если ты скроешься там, где до тебя будет не так просто добраться.

В сердце вновь всколыхнулось чувство вины. Да, Джейкоб был слишком тактичен, чтобы напоминать об этом, но экспедиция в руины произошла из-за меня: именно я поспешила согласиться на предложение Астимира и убедила лорда Хилфорда присоединиться ко мне. Некоторые из тех, снаружи, вполне могли вспомнить об этом. В голове мелькнула мимолетная горькая мысль: интересно, явились ли они и к Астимиру в дом с мотыгами и вилами? Но мысль эта тут же сменилась отнюдь не мимолетным опасением, что с ним, так или иначе, уже успели покончить.

В конце концов, возможно, мне действительно следовало убраться с глаз местных жителей. Я двинулась в дом под доносящийся сзади голос старосты:

– Менкему не по силам одолеть эту тварь. На всех вас лежит проклятие Жагрита Мата, и ради безопасности моих людей я не могу позволить вам остаться в моей деревне!

Нога зацепилась за край верхней ступени, и я едва не растянулась на полу во весь рост. Слова Мажустина эхом звучали в ушах: «На всех вас лежит проклятие Жагрита Мата».

Дагмира обнаружилась в нашей с Джейкобом спальне. Она швыряла мои платья в сундук, даже не пытаясь сложить их.

– Что ты делаешь? – возмущенно спросила я.

– Лучше вам уехать поскорее, – ответила она. – В деревне есть ослы, на них можно увезти вещи. Хоть некоторые, – с сомнением добавила она, словно вспомнив о любимом кресле лорда Хилфорда.

Похоже, она была готова найти для нас ослов, и это с ее стороны было куда милосерднее, чем я ожидала, учитывая настроения снаружи. Но в данный момент мне требовалась от нее другая услуга. Быстрым шагом я пересекла комнату и, шаря в груде чулок, обратилась к ней:

– Дагмира, ты знаешь дорогу в руины?

Судя по ее взгляду, она решила, что я окончательно повредилась умом.

– Зачем это вам опять туда понадобилось?

Искомый предмет выпал мне на ладонь из чулка, в котором был спрятан.

– Чтобы вернуть это.

Огневик засверкал даже в тусклом свете, проникавшем в спальню сквозь отдушину. У Дагмиры разом отвисла челюсть.

– Где вы?.. – она умолкла, прежде чем продолжение этого глупого вопроса успело сорваться с ее языка. – И он все это время был при вас?!

– В легенде о Жагрите Мате говорится что-нибудь об огневиках?

– Нет. Хотя он, говорят, был очень богат.

Этого мне было достаточно.

– Камень, да еще несколько рисунков – вот все, что я унесла из руин. И еще оттиски. Если ты не думаешь, что тут виноваты рисунки либо оттиски, все дело в камне.

Дагмира попятилась назад, отчаянно мотая головой.

– Мне туда нельзя! Только хуже выйдет!

– Тебе не нужно идти в сами руины, – с нетерпением сказала я. – Просто отведи меня туда, откуда их видно – или, если хочешь, не приближайся даже настолько. Я и сама отыщу их, если поможешь проделать большую часть пути. Но если уж идти, то поскорее.

Сбросив халат, я потянулась к первому подвернувшемуся под руку платью.

Нет, я не собиралась испытывать ее дружбу таким манером – тем более что сама не знала, можно ли назвать это «дружбой». Ее отношение ко мне вполне могло оказаться безразличием с оттенком враждебности. Однако однажды она уже оказала мне любезность, послав с нами в поход к пещере Ильиша, и теперь, после недолгих колебаний, подошла и помогла мне одеться.

– Я знаю короткий путь, – сказала она. – Но он тяжел.

После похода к пещере перспектива трудных переходов меня больше не пугала. Даже если лорду Хилфорду удастся успокоить разбушевавшуюся толпу – в чем он, судя по доносящимся снаружи звукам, успел достичь некоторого прогресса, – чем скорее дело будет улажено, тем лучше.

Все это выглядело вполне разумно… если не думать об опасности со стороны драконов.

Вырвав из блокнота лист, я написала короткую записку и кивнула Дагмире:

– Веди.

* * *

Путь Дагмиры действительно оказался много короче, чем тот, которым вел нас Астимир – и много, много труднее. Вместо того чтобы направиться в обход, на юг, по более ровному краю долины, а затем повернуть к руинам, мы пошли напрямик – путем, подходящим скорее оленю, чем женщине, да вдобавок почти вертикальным.

Ноги отчаянно ныли после недавних испытаний, но я крепко стиснула зубы, чтобы к жалобам ног не присоединился и голос. По крайней мере, шли мы налегке, так как на этот раз я не собиралась любоваться окрестными видами, и Дагмира обещала, что мы вернемся еще до темноты.

По дороге я хотела расспросить ее о Грителькине, но не хватало дыхания: осторожно спускаясь в долину, а затем карабкаясь на противоположный склон, я всю дорогу пыхтела, как кузнечные мехи. Смогла только коротко выругаться, сожалея о том, что не догадалась снова надеть брюки. В который уже раз я завидовала драконам – ведь у них есть крылья!

Правда, путь Дагмиры обладал одним несомненным достоинством – он пролегал под густыми кронами деревьев, что существенно снижало риск привлечь внимание драконов. И, если я не ошибалась в расчетах, он должен был вывести нас к задней стороне руин, что меня вполне устраивало. Пожалуй, камень следовало оставить там, где он был найден, а чем меньше времени я проведу в этом проклятом месте, тем лучше.

Как раз в тот миг, как мне подумалось, что силы мои исчерпаны, Дагмира остановилась, дожидаясь меня.

– Почти пришли, – сказала она, пока я старалась замедлить дыхание настолько, чтобы глотнуть – а не вдохнуть – воды. – Я с вами не пойду! – поспешно добавила она, как будто я могла об этом забыть.

Согласно кивнув, я утерла струйку воды, потекшую по подбородку.

– Понимаю. Просто покажи, куда идти.

– Вон оттуда их видно, – ответила она, указывая на высокий каменный выступ.

Я сдержала вздох. Проводив меня так далеко, что руины можно было разглядеть, она превзошла мои ожидания, и необходимость вскарабкаться на камень была не таким уж великим неудобством.

С опаской взглянув, не видно ли в небе драконов, Дагмира взлетела на каменный выступ, как горная коза. Я последовала за ней – с куда меньшей ловкостью. Шов юбки затрещал – громко, как падающее дерево. Я ожидала, что из-за этого шума Дагмира бросит на меня яростный взгляд, но, сумев встать понадежнее, обнаружила, что выштранка лежит, распластавшись на камне, и не мигая смотрит в сторону руин.

Может, она заметила дракона? Но, примостившись рядом, я обнаружила, что дело в другом.

С камня открывался прекрасный вид на заднюю сторону руин – на то самое место, где я провалилась в небольшую пещеру. Склон просто-таки кишел людьми. Их было не более дюжины, но суетились они, как муравьи в растоптанном чьим-то сапогом муравейнике. До них было недалеко, и я отчетливо разглядела их светлые волосы. Штаулерские контрабандисты явились навестить свой схрон.

– Проклятье, – негромко выругалась я по-ширландски.

Отчего они до сих пор не убрались? Теперь вернуть камень было не так-то просто. Хватит ли мне смелости обогнуть руины, пройти в ворота и бросить его там, где нашла? Но я не знала, нет ли в руинах караульных или других людей, скрывшихся там, где их не видно…

Я раскрыла рот, собираясь спросить Дагмиру, что она обо всем этом думает, но тут же осеклась.

Дюжина человек – и не просто рядом с руинами, а внутри: один из них сидел на вершине той самой стены, на которую взбиралась и я. Возможно, это был их главарь, Хацкель. Очевидно, они бывали в руинах и прежде. И откуда Дагмире знать короткий путь – настолько прямой, что хороший ходок может добраться до руин и вернуться в деревню в тот же день – если никто не ходит сюда, боясь Жагрита Мата?

– Ты ведь бывала здесь раньше, не так ли? – прошептала я.

Щеки Дагмиры порозовели. Она отвела взгляд.

– Дети вечно делают всякие глупости. Но нам всем хватило ума не тревожить демона!

Значит, никто из них никогда не уносил ничего из этого места? Держу пари, уж точно никто не брал огневик – для Друштанева такое богатство было бы просто невообразимым. Такая находка затмила бы славу самого легендарного Жагрита Мата. Но я все сильнее и сильнее сомневалась, что камень имеет хоть какое-то отношение к нашим напастям.

Я хотела продолжить расспросы, но тут Дагмира тихонько ахнула от удивления. Проследив за ее взглядом, я увидела нового человека, появившегося из-за деревьев – с темными волосами почти до ворота и в отделанной мехом шапке. Не штаулерец и, судя по роскошному платью, не контрабандист вообще.

– Ты его знаешь? – спросила я, стараясь говорить как можно тише. Конечно, они не могли услышать нас на таком расстоянии – по крайней мере, я не думала, что смогут, но этого требовали напряженные нервы.

– Нет, – прошептала Дагмира, не сводя с новоприбывшего глаз. – Но…

Она сделала паузу.

– Что «но»? – поторопила я.

Дагмира еще сильнее вжалась в камень, точно боясь оказаться замеченной.

– Он из боярских людей.

Упомянутый малый был вооружен винтовкой, но не нацеливал ее на контрабандистов. Шествуя среди них, он держался, точно надсмотрщик. Контрабандисты извлекали из той самой дыры в земле мешочки – маленькие, но, очевидно, тяжелые. Что же было внутри? Наверняка не бренди. Опиум? О нем я не знала почти ничего, кроме того, что это растение завезено из Йеланя, ныне в изобилии выращивается в некоторых районах Бульскево, опиоманы курят его, а врачи используют в медицинских целях. Но как он выглядит – мне было неизвестно. Вполне возможно, его возили именно в таких мешочках.

Мало-помалу в голове рождалось совершенно новое объяснение всем недавним преследованиям и наваждениям. Не имея ничего общего с древними демонами, оно было тесно связано с запиской, оставленной мною на контрабандистском ящике.

Я замолотила кулаком о камень, проклиная собственную глупость. Ведь я напрочь забыла об этой записке! Ложь звучит наиболее достоверно, если рассказчик верит в нее сам, и я так хорошо отрепетировала лживый рассказ о том, как повредила лодыжку, что он прочно укрепился в памяти, заменив собой правду. И теперь, вспомнив обо всем…

Рука Дагмиры с силой прижала мою руку к камню.

– Прекратите! – прошипела она. – Хотите, чтоб нас заметили?

Нет, этого я, определенно, не хотела: с контрабандистов сталось бы придумать что-нибудь похуже странных звуков и непонятных следов. Скрипнув зубами, я поползла назад и, едва контрабандисты скрылись из виду, развернулась и рухнула на землю. Ветер, проникавший сквозь прореху в юбке, был так холоден, что вмиг освежил мысли. Конечно, Джейкоб с лордом Хилфордом должны были узнать о моей гипотезе до того, как я начну болтать о ней по всей деревне, но для этого требовалось заручиться поддержкой Дагмиры.

– Забудем о возвращении камня, – сказала я. – Я должна рассказать об этом своим спутникам – и как можно скорее. Но также я должна просить тебя хранить молчание – хотя бы пока мне не удастся переговорить с ними.

Дагмира смерила меня испепеляющим взглядом.

– Нам хватает ума помалкивать о делах контрабандистов! И о боярских тоже.

Интересно, распространялось ли это и на Ревеку с ее любовником-контрабандистом? Но, очевидно, в Друштаневе могло происходить великое множество разнообразных событий, и никто не обмолвился бы о них и словом… Юбка раздражающе хлопала на ветру; разорвав ее по всей длине, я связала свободные концы узлом и подобрала подол, будто какая-то вульгарная девица. По крайней мере, так легче было идти, а что до моего вида – вокруг все равно не было ни души.

Спуск в долину, разверзшуюся передо мной, казался крутым, как склон ущелья драконьего кладбища. Вздохнув, я двинулась вниз. Самый крутой путь на свете – все, что угодно – только бы убраться подальше от этих людей. Вдобавок мне не терпелось рассказать об увиденном спутникам.

Глава девятнадцатая.

Моя гипотеза – Караул по ночам – Прогулка вокруг деревни – Обличающие бутыли – Нежданное столкновение – Правда о Жагрите Мате

Я ожидала, что по возвращении обнаружу Джейкоба в ярости, и вошла в рабочий кабинет одна, дабы обеспечить предстоящему разговору хоть толику приватности. Однако муж даже не встал из-за стола.

– Пожалуй, им в самом деле непросто было бы добраться до тебя, если тебя здесь нет, – устало, не поднимая покоившегося в ладонях лица, сказал он.

– Они ворвались сюда? – спросила я, оглядывая комнату.

Остальных не было, но вокруг не наблюдалось ни признаков вторжения, ни упакованных к отъезду вещей.

– Нет, – наконец-то выпрямившись, ответил Джейкоб. – Они в бане, – пояснил он, отметив мое любопытство. – Вскоре вернутся. А ты избавилась от камня?

Я опустилась на стул напротив него.

– Нет, и этому есть веская причина, но лучше подождать возвращения остальных, чтобы не повторяться. Что произошло после моего ухода?

Джейкоб вздохнул.

– Хилфорд пообещал, что в следующий же шаббат мы посетим службу в их молельне. Для него это было все равно что вырвать зуб, ведь он едва выносит нашу собственную веру, не говоря уж о чужих. Но, согласно общему мнению, корень всех этих бед в том, что мы – безбожные еретики. Мажустин настаивал на обращении нас в свою веру, но Хилфорду удалось сбить цену до простого посещения службы – серьезная, я бы сказал, уступка.

Когда мне пришло в голову, что контрабандисты и деревенские дети бывали в руинах и ни разу не привели за собой демона, религиозных аспектов я не учла. Но чары различных страхов рассеялись: вероятнее всего, причина их была не сверхъестественной, а вполне земной. Скорее бы наши спутники возвращались! От нетерпения я даже подпрыгнула на месте. Увидев это, Джейкоб удивленно поднял бровь, и губы его дрогнули в намеке на улыбку.

– Похоже, ты сгораешь от нетерпения.

– Не связано ли это с тем, что вы, по словам этой девицы, хотите нам рассказать? – спросил лорд Хилфорд, ступив на порог.

Дагмира шла между ним и мистером Уикером, точно заключенный, которого ведут на скамью подсудимых. Видимо, после утренних споров лорд Хилфорд не слишком благоволил местным жителям.

– Да, – сказала я, придя Дагмире на выручку. – Думаю, на самом деле наши проблемы могут оказаться абсолютно ординарными.

Я описала ситуацию в общих чертах – частью для экономии времени, частью оттого, что говорила по-выштрански, дабы меня могла понять и Дагмира. Она охотно подтвердила мои наблюдения и, единственная из всех, совсем не удивилась, когда я рассказала правду о том, где и как повредила лодыжку – пожалуй, эта девушка была даже чересчур смышленой.

– В тот момент я не нашла лучшего решения, – призналась я. – Ведь они поняли бы, что в их схроне кто-то был, а, узнав, что это всего-навсего сумасшедшая ширландка, вполне могли не усмотреть в том никакой опасности. При первой встрече Хацкель казался человеком довольно покладистым. Но, видимо, я ошиблась.

– Чертовски глупый поступок, – сказал мистер Уикер, не утруждаясь сдерживать ярость. – Вы поставили под угрозу всю экспедицию! И все потому, что неспособны делать, что вам говорят, и сидеть дома!

Джейкоб вскочил.

– Послушайте, Уикер, Изабелла внесла ценный вклад в нашу работу. Не вам, а мне решать, следует ли держать ее здесь, будто на привязи, а я уже говорил, что не стану этого делать.

Он был готов продолжать, и в глубине души мне, охваченной внезапным приступом детского любопытства, очень захотелось услышать продолжение – ведь я и не знала, что он заступался за меня перед мистером Уикером. Но пользы для дела в этом не было никакой, и я остановила мужа, положив руку ему на плечо.

– Вы правы, – негромко сказала я, обращаясь к мистеру Уикеру, – поступок действительно глупый, и экспедиция в опасности. Теперь они хотят отпугнуть нас или спровоцировать крестьян выставить нас вон, а если не выйдет, могут перейти и к более решительным мерам. Сделанного уже не изменить никак, но если удастся доказать, что это просто фокусы контрабандистов, все еще может разрешиться к лучшему.

Мистер Уикер готовился к спору, и моя капитуляция на миг сбила его с толку. Воцарилось крайне неловкое молчание. Сделав глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, Джейкоб решил сменить тему.

– Мог ли кто-нибудь подстроить все это? – спросил он, выскользнув из-под моей руки и зашагав по комнате. – То есть, безусловно, мог – но как?

Во внезапном озарении я прищелкнула пальцами.

– Дагмира! В тот день, когда я вышла из бани в таком встревоженном виде – еще до появления первых следов… Ты не видела, не ошивался ли кто-нибудь неподалеку?

Она отрицательно покачала головой, но это еще ничего не доказывало: трюкач наверняка позаботился о том, чтобы остаться незамеченным.

– Какое-нибудь приспособление, производящее звук, – протянул лорд Хилфорд, развалившийся в любимом кресле, сцепив руки на животе. Во время моего рассказа он не произнес ни слова и, хмурясь, смотрел в никуда, точно наблюдал какую-то сцену, видимую только ему одному. – Я бы сказал, похоже на гуделку[6]. А следы… С помощью огня добиться такой правильности, пожалуй, сложновато.

Мистер Уикер, в свою очередь щелкнул пальцами. До этого я и не знала, что у нас имеется общая привычка.

– Не огня – кислоты! Траву могли выжечь концентрированной кислотой. Разлить ее лужей нужной формы совсем не сложно. Возле следов чем-то пахло – думаю, именно кислотой.

– Значит, средства и мотивы ясны… – подытожил лорд Хилфорд, будто барристер. – А возможность?

– Контрабандисты – ублюдки пронырливые, – ответил мистер Уикер. – Прошу прощения, миссис Кэмхерст.

Похоже, поглощенный решением этой головоломки, он забыл об обидах на меня.

– Настолько пронырливые, что могут являться в деревню и уходить незамеченными? Даже при свете дня? – усомнился Джейкоб.

– Может, любовник Ревеки? – заговорила Дагмира, изумив всех нас.

В конце концов, никто не заподозрил бы дурного, увидев его крадущимся в ночи…

– Не могла бы ты спросить ее, приходил ли он в последние дни?

Ответом мне был хмурый взгляд: я вновь перешла границы и полезла в деревенские дела. Я успокаивающе подняла руки:

– Чтобы положить этому конец, одних догадок мало. Нужно что-то делать. Если Ревека поможет нам, мы можем просто поговорить с этим человеком. Иначе, наверное, придется устроить засаду.

Фраза была намеренно построена так, чтоб вызвать достаточно тревожные мысли. Дагмира, пусть с неохотой, согласно кивнула.

– Пойду, спрошу.

Дела у нее следовали за словами без всякой задержки. Как только она ушла, Джейкоб обратился ко мне:

– Ты говоришь, с контрабандистами был человек боярина?

– Он надзирал за ними, – подтвердила я. – Лорд Хилфорд, как вы считаете, мог он сговориться с контрабандистами втайне от боярина?

– Коррупция в рядах боярской стражи… – заметил Джейкоб. – Возможно, боярин будет благодарен за такие сведения.

Лорд Хилфорд задумчиво вздохнул. Усы его взлетели и опали вниз, словно маленькие крылья.

– Возможно. Но вспомните, что мы знаем о боярине: амбициозен, имеет связи в Чиаворе. Этот человек мог быть послан за тем, чтобы боярин получил свою долю сполна.

– В самом деле?!

Я была потрясена. (Не забывайте: я провела молодость за чтением научных работ, а не захватывающих романов. Вот Аманда Льюис – та могла бы рассказать мне о корыстности развращенной знати все.)

Эрл пожал плечами.

– Я бы ничуть не удивился. Изловив контрабандистов, он, как обычно, конфисковал бы весь их товар, но тогда другие сменят маршрут, и он, так сказать, убьет курицу, несущую золотые яйца. За скромную плату позволяя им спокойно заниматься своим ремеслом, он может наслаждаться постоянной прибылью без малейших усилий со своей стороны. Не говоря уж о том, что он сам может оказаться опиоманом.

– Вы с ним встречались, – проговорил мистер Уикер. – Похож ли он на опиомана?

В ответ эрл фыркнул.

– Много ли среди моих знакомых опиоманов? Откуда мне знать симптомы? Возможно, его компаньон, Гаэтано Росси… Но, по словам Астимира, оба они часто охотятся – вряд ли от опиоманов можно ожидать подобной активности.

Вскоре вернулась Дагмира. По ее хмурому виду мы поняли, что наши надежды не оправдались.

– Ревека не видела его с той ночи, как вот этой вздумалось гоняться за ним, – сообщила она, ткнув пальцем в мою сторону.

А ведь когда-то я собиралась обучить ее подобающим горничной манерам… Что ж, теперь обучать ее было поздно, да и бессмысленно.

– Это еще не значит, что его не было в деревне, – сказал мистер Уикер.

Лорд Хилфорд вновь фыркнул.

– Том, ты еще не так стар! Неужели, прокравшись в деревню пугать нежеланных гостей, ты упустил бы шанс навестить свою симпатичную молодую вдовушку?

Мистер Уикер покраснел и бросил взгляд на меня, словно прикидывая, как с помощью моего присутствия удержать эрла от подобных грубостей. Но шанса ему не представилось – в нем просто не было надобности. Лорд Хилфорд продолжал так, будто не сказал ничего скабрезного:

– Что ж, хорошо. Нужно поймать виновного на месте преступления. Так даже и лучше. Вопрос в одном: станет ли он – или они (возможности, что их больше одного, исключать не стоит) – ждать этой треклятой службы в шаббат, чтоб показать, что толку от нее никакого? Или попробуют выжить нас отсюда раньше?

В глубине души я подозревала, что злоумышленник только один. Это объяснило бы, отчего нас с Джейкобом после омовения в ручье на время оставили в покое: ему пришлось отправиться следом за лордом Хилфордом. К тому же, чем больше людей, тем труднее спрятать их от посторонних глаз. Но я согласилась с Джейкобом, сказавшим:

– Это не так уж важно. Самый очевидный выход – нести караул. Каждую ночь, пока не поймаем кого-либо. Но как это лучше устроить?

Обсуждать тонкости устройства ночных караулов я предоставила джентльменам – в планировании подобных вещей они были куда опытнее, чем я. Трудность заключалась в том, что мы не могли обратиться за помощью к жителям деревни: те были убеждены, что по ночам в деревню является Жагрит Мат, и разубедить их в этом могли бы только доказательства обмана.

Мой взгляд упал на Дагмиру. Поднявшись и подойдя к ней, я прошептала:

– А ты веришь нам? Веришь, что это не чудище?

Она пожала плечами и рассудительным тоном ответила:

– Если это чудище, вы сами в этом скоро убедитесь. А если нет… Как бы там ни было, скорей бы все это кончилось!

В кои-то веки мы с ней достигли полного согласия.

* * *

Никто из нас не был ни шпионом, ни сыщиком. Конечный план – если можно назвать его таковым без смеха, что, признаюсь, было бы затруднительно – основывался, главным образом, на множестве крепкого кофе: одному из джентльменов предстояло бодрствовать до утра, а при появлении злоумышленников поднимать остальных. Мистер Уикер вызвался нести вахту первым, а Джейкобу досталась следующая ночь. Судя по их перешептываниям, они замыслили разделить все последующие ночи между собой, избавив лорда Хилфорда от обязанностей караульного.

(От этих обязанностей, конечно, освободили и меня – вследствие пола. Однако я подозревала, что Джейкоб опасался, как бы я не бросилась в погоню за виновниками сама, не позвав никого на помощь. Шансы на то, что и мистер Уикер питает те же опасения, составляли, по моим оценкам, процентов восемьдесят.)

Но шанса выяснить, подтвердит ли время их правоту, нам так и не представилось.

Случалось ли вам просыпаться утром с вполне сформированной мыслью, казалось бы, появившейся из ниоткуда? Я слышала, так происходит оттого, что разум работает над заданной темой и во сне, а по пробуждении формулирует готовые выводы без каких-либо промежуточных стадий. Из-за этого создается впечатление, будто мысль явилась откуда-то извне – ощущение, надо сказать, поучительное, а порой и пугающее.

Что ж, либо разум способен выполнять те же функции, пока тело бодрствует, либо мой разум ужасно ленив и вовсе не торопится представлять мне сделанные за ночь выводы.

На следующее утро сонный мистер Уикер сообщил, что за ночь не слышал ничего подозрительного, но Дагмира, явившаяся минуту спустя, рассказала нам, что новые следы обнаружены повсюду, словно чудовище обошло деревню кругом. Конечно, любви местных жителей нам это отнюдь не прибавило. Я испугалась, что контрабандисты могут добиться цели и выжить нас из деревни еще до того, как мы успеем сдержать обещание посетить молельню в шаббат.

Джентльмены – даже утомленный бессонной ночью мистер Уикер – вышли из дома с ружьями в руках, дабы хоть изобразить попытку противостояния сверхъестественной угрозе. Я же собрала одежду и отправилась в баню – день как раз был банный (точнее сказать, «парной»), а Дагмира обещала постеречь, пока я буду внутри, на случай, если кому-нибудь вновь вздумается преследовать меня.

Но, открыв дверь в баню, я обнаружила, что место уже занято тремя престарелыми друштаневскими тетушками.

Случайностью это быть не могло: они знали об уговоре, что я иду в баню первой и в одиночестве – до того, как воздух очистится настолько, что им будет приятно дышать. Их взгляды приглашали дерзнуть возразить либо присоединиться к ним.

Если бы я даже привыкла пользоваться баней совместно с другими людьми, атмосфера враждебности к этому не располагала. Взыскуя прибежища в манерах благородной ширландки, я пробормотала самое вежливое из известных мне выштранских извинений и закрыла дверь, как будто все дело было в простом недопонимании. Внутренне кипя от возмущения, я оделась и вышла на свежий воздух.

По крайней мере, Дагмире ничего не пришлось объяснять. Она уже обнаружила одежду старух в корзинах у входа. Увидев, как быстро я вышла из бани, она обожгла меня взглядом и что-то пробормотала себе под нос – думаю, вовсе не вежливые извинения. Вместе мы отправились обратно к дому.

Вот тут-то, на полпути, разум и сделал свои выводы – без всякого предупреждения.

Я остановилась, как вкопанная. Мысль, пришедшая мне в голову словно бы из ниоткуда, не укладывалась в цепочку причинных связей, принятую нами на веру. Но это не означало, что она неверна. Я скрупулезно, шаг за шагом, оценила все, что мне было известно, в надежде обнаружить доказательства собственной ошибки – и в полной уверенности, что никакой ошибки нет.

– Вам худо? – прошипела Дагмира, обогнав меня и заглянув в мое отсутствующее лицо.

Я разом пришла в себя.

– Дагмира, ты ведь знаешь, кто из местных где живет, верно?

Подозрения свели ее брови воедино.

– А что?

Девушка была смышлена. Проигнорировав вопрос, я назвала ей имя, и этого было достаточно. Глаза ее сузились.

– Что вы думаете найти?

– Идем, – шепнула я, тут же перейдя от слов к делу.

Погода стояла прекрасная (во всяком случае, по выштранским меркам), и многие из местных женщин были во дворах – кормили кур и гусей, пряли шерсть или чесали языки у ворот. Из-за истории с Жагритом Матом на меня и так таращились во все глаза, и лишнего повода к этому давать не хотелось.

Дагмира последовала за мной.

– Для такого множества следов нужно немало кислоты, – тихо сказала я. Не зная нужного выштранского слова, я заменила его ширландским, но смысл был достаточно ясен. – Откуда она взялась – это вопрос, но бутыли с кислотой он должен держать наготове. Если мне удастся найти их, этого доказательства будет довольно.

– Давайте я поищу, – предложила она.

Предложение было сделано из лучших побуждений, и я оценила это, но…

– Если пойти вдвоем, одна из нас сможет покараулить, – возразила я.

По моим рассуждениям, это могло бы рассердить Дагмиру с меньшей вероятностью, чем подозрение, что она не узнает кислоту, увидев ее. В деревне подобным вещам применения не было (шкуры дубили растительными средствами), а я, хоть и не будучи химиком, знала достаточно, чтобы тревожиться о ее безопасности. Любая кислота, настолько крепкая, чтобы выжечь траву, может сильно повредить кожу.

По крайней мере, в одном счастье было на нашей стороне: мать моей жертвы была прикована к постели и, по словам Дагмиры, большую часть времени спала. Если не шуметь, мы сможем проскользнуть в дом и уйти относительно незаметно.

Мы сговорились о маскировке нашего тайного предприятия. Вернувшись в дом, я собрала рисовальные принадлежности, и мы с Дагмирой вновь пустились в путь – в совершенно противоположном направлении, будто подыскивая подходящую натуру. Я набросала вид Друштанева, что в любом случае следовало сделать давным-давно, и побрела к краю деревни, останавливаясь то у цветка, то у валуна, то у интересного дерева. Начала было набрасывать один из домов, но не успела провести и трех линий, как подбежавшая к воротам хозяйка горячо и страстно велела мне идти своей дорогой. Мало-помалу, делая вид, будто направляемся куда угодно, только не к нашей цели, мы с Дагмирой приблизились к нужному дому. Быстро заглянув внутрь, девушка встала у дверей, и за порог скользнула я.

Ради вящей таинственности здесь следовало бы описать потайную дверь, спрятанную в стене, или люк в подвал, скрытый под половиком и обнаруженный лишь после многотрудных поисков, – но правда в том, что я нашла искомый ящик под скамьей, и заняло это не более двух минут.

Бутыли серной кислоты с чиаворскими надписями на ярлыках… Несколько из них были пусты и обложены соломой, обуглившейся там, где капли кислоты стекали по стенкам вниз.

Звук был совсем негромким – всего лишь стук подошвы по полу. Но нервы мои были так напряжены, что я резко выпрямилась… и обнаружила Астимира, замершего на пороге двери в дальнюю комнату.

Трудно сказать, кто был напуган сильнее – он или я.

Но одолеть оцепенение Астимир сумел первым. Он бросился к выходу прежде, чем мне хотя бы пришло на ум закричать, промчался мимо изумленной Дагмиры, одним прыжком перепрыгнул невысокую ограду и побежал прочь, распугивая кур.

– Держи его! – закричала я.

Но было поздно. К тому времени, как я добралась до выхода, он уже несся вниз по склону под недоуменными взглядами односельчан. Однако задержать юношу никто и не пытался.

Ну да, конечно. К чему местным жителям было его задерживать? Они и не подозревали, что так называемое наваждение – дело его рук.

– Проклятье!

Я от души пнула дверной косяк, что принесло, по крайней мере, один полезный результат: боль от ушиба заставила меня образумиться. Из дома донесся сварливый голос, и Дагмира протиснулась мимо меня внутрь, чтобы успокоить мать Астимира какой-то пустопорожней выдумкой.

Значит, все это натворил Астимир… Следовало догадаться раньше. Он сопровождал мистера Уикера вдогонку за лордом Хилфордом, что предоставило ему возможность оставить там «следы Жагрита Мата». Неудивительно, что мы с Джейкобом наслаждались покоем все время, пока он отсутствовал. Если на то пошло, это он «обнаружил» первые следы за нашим домом и даже первым выкрикнул имя чудовища, направив мысли окружающих в нужную сторону.

Но ведь именно он повел нас с лордом Хилфордом в эти руины! Это полностью противоречило нашей гипотезе о контрабандистах.

Между тем люди начали поглядывать в сторону дома Астимира. Винить их было не в чем – мы и вправду подняли изрядный шум. Вернее, не мы, а я. И прятаться внутрь в надежде остаться незамеченной было поздно.

Я призвала на подмогу весь свой запас выштранских слов (все еще удручающе недостаточный) и принялась готовить речь, дабы объяснить всем суть дела. К счастью, прежде, чем я успела открыть рот, в голову пришла лучшая мысль.

– Дагмира! – сказала я, заглянув в дом. – Боюсь, они думают, что я… – и почему в разговорники для путешествующих никогда не включают полезных слов наподобие «оклеветать»? – …устроила так, чтобы все подумали, будто в этом виноват Астимир.

(Некоторые могут подумать, что недели, проведенные в Друштаневе, приучили меня к неуклюжести собственных фраз, но нет – столь неизящное выражение заставило меня зажмуриться от стыда.)

– Может быть, лучше ты все объяснишь?

После некоторой паузы – недолгой, но напряженной, во время коей позади нарастал подозрительный ропот, а кожа между лопатками зачесалась, точно в ожидании удара в спину – на пороге дальней комнаты показалась Дагмира. Брошенный на меня горький взгляд не нуждался в переводе: она понимала, что я перекладываю неприятную обязанность на ее плечи, но спорить с моей логикой не могла. Я услужливо указала на ящик с бутылями кислоты. Негромко ругаясь себе под нос, она подняла ящик и вышла наружу.

Конечно, говорила она так быстро, что сути я уловить не могла. Вместо этого я сосредоточилась на репликах в собравшейся толпе – в конце концов, они-то и были важнее всего. Похоже, собравшихся ее речь не убедила. Я подавила порыв подсказать ей нужную мысль: она и сама могла догадаться – и сказать всем, – что проверкой послужит ближайшая ночь. Если ночь пройдет спокойно, это и будет доказательством нашей правоты – по крайней мере, первым.

Однако крестьянам требовалось нечто большее. В ропоте толпы все еще слышалась угроза. Подумав о том, что скажет мистер Уикер, я закусила губу… шагнула вперед и встала рядом с Дагмирой.

В наилучших известных мне выштранских выражениях, со всем возможным тщанием подбирая слова, я заговорила:

– Если Дагмира неправа, если беда не оставит деревню, мы уедем. Даю вам слово.

Я рассудила, что это разумный риск. Я не думала, что Астимир вернется: он видел, как я нашла бутыли, и должен был понимать, что я уличу его в обмане. Не говоря уж о том, что выжигать в траве новые таинственные следы без кислоты ему будет нелегко. Однако риск все же был, и, закончив говорить, я затаила дыхание.

По крайней мере, ропот толпы сделался более обнадеживающим. Раз или два мне удалось разобрать в нем имена Мажустина и Менкема.

– Лорд Хилфорд будет рад поговорить с ними, – заверила я.

В голове начали зреть планы, как переговорить с лордом Хилфордом до этого, но я тут же отвергла их. Возможно, лучше ни о чем не предупреждать джентльменов заранее. Удивление, с коим они встретят новость об Астимире, поможет ослабить подозрения, будто ширландские чужаки сговорились оклеветать друштаневского парня.

– Идемте, – сказала Дагмира, подталкивая меня ящиком с бутылями кислоты. – Пусть теперь думают – без вас.

Оставалось только довериться ее суждению о соседях. С запозданием вспомнив об оставленных в доме рисовальных принадлежностях, я вернулась за ними, затем мы дошли до ворот (толпа расступалась перед нами, как неподатливое море, и тут же смыкалась позади) и двинулись к нашему дому.

Часть четвертая,

в которой экспедиция находит множество ответов – не всегда приятных, а порой и оплаченных прискорбно горькой ценой

Глава двадцатая.

Последствия моего обещания – Приглашение от боярина

Полагаю, в большинстве случаев выражение «рвать на себе волосы» имеет переносный смысл, но я абсолютно уверена, что видела несколько прядок, застрявших между пальцами мистера Уикера, когда он отнял ладони от висков.

– Вы с ума сошли?! – воскликнул он. Я приняла этот вопрос как риторический, но мистер Уикер ответил на него сам. – Конечно, да! Это было очевидно еще до отъезда из Ширландии. Я ведь еще тогда знал: ни одна женщина в здравом уме не станет требовать, чтоб ее взяли с собой в такую экспедицию. А уж стоило вам оказаться здесь!..

– Ничего. Одна-две ночи пройдут мирно, и люди начнут успокаиваться, – сказал Джейкоб. – Изабелла права: Астимир не вернется. Уж этой-то ночью – наверняка.

Мистер Уикер издал нечленораздельный раздраженный рык.

– Ему и ни к чему! Туземцы не хотели и не хотят нашего присутствия. И теперь им известно: чтобы избавиться от нас, нужно всего-навсего сегодня же ночью устроить переполох.

Все это время огонек довольства собственной находчивостью приятно согревал меня изнутри. Слова мистера Уикера затушили его, словно разом выплеснутое ведро холодной воды. Действительно, я подумала об Астимире, но не подумала обо всех остальных…

– Тогда нам нужно просто продолжать нести караул, – как можно увереннее сказала я.

– Нам?!

Отметив красноту глаз мистера Уикера, я вспомнила, что отдохнуть прошлой ночью ему не пришлось, что, видимо, и повлияло на его текущее настроение.

Я вскинула подбородок.

– Да, нам. Я не настолько нежная, чтобы не выдержать одной ночи без сна. Я могу нести караул одна или с кем-либо еще: мне может составить компанию Дагмира. Или Ильиш. В деревне есть те, кто нам сочувствует.

– Не так уж много, – негромко донеслось со стороны Джейкоба, но я не стала обращать на это внимания.

– Наука восторжествует, мистер Уикер. Крестьянским суевериям не изгнать меня из Друштанева.

Реплика мистера Уикера прозвучала несколько громче:

– Конечно. А вот крестьянским вилам и факелам…

Однако он явно счел спор оконченным, иначе не бросился бы вон из рабочего кабинета. Оставалось только гадать, победила я или проиграла.

Джейкоб со вздохом опустился на стул.

– Сколько, говоришь, у него оказалось бутылей? – спросил он после недолгой паузы.

– Полдюжины.

Муж покачал головой.

– И где только раздобыл…

Обсуждаемые бутыли в данный момент находились у лорда Хилфорда и старосты, но я прекрасно помнила их.

– Надписи на ярлыках были чиаворскими. Джейкоб, я начинаю думать: уж не составлен ли план изгнания чужаков еще до нашего приезда?

Незримо витавший в воздухе призрак пропавшего Грителькина приобрел еще более зловещий вид.

– Тогда зачем же было так долго ждать? – сказал Джейкоб. – Отчего не начать сразу, как только мы прибыли?

– Тогда мы еще не были в руинах. А Астимиру требовалось чем-то объяснить появление злого духа.

– Но он мог пригласить тебя раньше.

Это было верно. Я начала вспоминать нашу жизнь в Друштаневе с первого дня. Приглашение последовало после моих злоключений с контрабандистами – возможно, они все же имели к делу какое-то отношение. Они же могли и снабдить Астимира кислотой, хотя зачем сами имели ее при себе, неизвестно. Да, они не убили меня – однако убийство благородной ширландской путешественницы могло навлечь на них немало бед. Вот напугать и вынудить уехать – совсем другое дело. Но тогда отчего было попросту не пригрозить?

Слишком много вопросов… Я нащупала в кармане огневик. Кислота. Контрабандисты. Нападения горных змеев на людей. Исчезновение Грителькина. Вся эта шарада с «Жагритом Матом». Драконье кладбище. Руины… Я уже не знала, на что сетовать – на недостаток или на избыток данных. Несомненно, некоторые из этих частей загадки были связаны между собой, но я не могла понять какие, а все вместе они упорно отказывались складываться в единую четкую картину.

Тогда я велела себе решать проблемы по одной за раз. Этот совет не всегда полезен: порой на каждую проблему в отдельности нет времени, а некоторые проблемы лучше всего решаются именно вместе. Но что полезного мы могли бы предпринять в тот момент? Только удостовериться, что наутро нас не выставят из Выштраны. Это и должно было стать первоочередной задачей.

И – опять же, в рамках данной первоочередной задачи – возможно, нам следовало немного поспать до вечера, чтобы ночью чувствовать себя бодрее. (Особенно это касалось мистера Уикера.) Я набрала в грудь воздуха, чтобы сказать об этом Джейкобу, но намерения мои предвосхитил стук в дверь кабинета.

Дома, в Ширландии, любого посетителя, конечно, встретили бы слуги, расспросили о его деле и только потом самым наилюбезнейшим образом прервали наш разговор. Здесь, в Друштаневе, при нас имелись только Дагмира, Ильиш и кухарка, чьего имени я так никогда и не узнала. Первые двое пребывали где-то в деревне, судача с соседями о предательстве Астимира, а кухарка приходила всего дважды в день. Вследствие этого теперь мы с Джейкобом, удивленно хлопая глазами, смотрели на совершенно незнакомого человека и даже не представляли себе, кто он такой и почему решил войти в наш дом без приглашения.

Одет он был много лучше, чем средний выштранский крестьянин. Теплое одеяние длиною до колен было пошито из тонкой шерсти, а блеска кожаных сапог не мог скрыть даже слой дорожной пыли. Подобную манеру одеваться я уже видела. Едва я узнала ее, слова сами сорвались с языка:

– Вы – из людей боярина!

Поклон его, на мой неискушенный взгляд, выглядел необычно, а, стоило ему заговорить, даже я различила в его выштранском нездешний акцент.

– Да, я – Рувин Данилович Лединский, боярский стольник, – он взглянул мимо меня, в сторону Джейкоба. – А вы – один из ширландских спутников эрла Хилфордского?

Собравшись с мыслями, Джейкоб выступил вперед. Я не возражала, так как мне тоже не помешало бы немного времени, чтобы собраться с мыслями: первой и самой абсурдной из них было предположение, будто этот человек – «стольник», что бы это ни означало – явился изгнать нас из Друштанева, раз уж местным это не удалось.

– Да, я – Джейкоб Кэмхерст, а это моя супруга.

Нет, это был не тот человек из руин, что надзирал за работой контрабандистов. Лединский был заметно старше того малого, с серебристой сединой в волосах. Правда, тот, из руин, носил отороченную мехом шапку, которая могла скрыть седину, но я полагала, что это не он. Это исключало – или как минимум уменьшало вероятность одной из других причин, по которым он мог явиться сюда.

– Меня послал Иосиф Абрамович Кирзофф. Я прибыл с сообщением, – сказал Лединский. – Он сожалеет о холодном приеме, оказанном вашему лорду единственно вследствие того, что боярин был очень изумлен. Иосиф Абрамович не знал, что Грителькин пригласил в эту деревню столь высокопоставленных гостей, и был недоволен этакой бесцеремонностью своего ражеша. Теперь он хотел бы исправить свою оплошность. Боярин приглашает лорда со всеми его спутниками навестить свой охотничий домик и воспользоваться его гостеприимством.

Недоверчивый взгляд, которым Лединский окинул наш рабочий кабинет, выражал его мнение об условиях, в которых нам пришлось жить все это время, красноречивее всяких слов. Меня эти условия (по большей части) уже не смущали, однако перспектива провести несколько дней в резиденции боярина выглядела заманчиво. Избавиться на время от враждебности крестьян – которой, как я подозревала, не суждено было прекратиться даже после нашего разоблачения «духа Жагрита Мата» – плюс шанс сообщить самому боярину о проделках Астимира и контрабандистов, а может, и узнать новости о Грителькине…

Взглянув на Джейкоба, я поняла, что он думает о том же самом.

– Конечно, мне нужно переговорить с лордом Хилфордом, – сказал он, – но приглашение вашего господина – большая честь для нас. Когда же ему угодно принять нас?

– Я привел лошадей для всех вас, – ответил Лединский.

Поначалу мы не поняли его ответа.

– Вы желаете, чтобы мы выехали сегодня же? – уточнил Джейкоб, не слишком веря в это.

Лединский кивнул.

– Повар готовит пир в вашу честь.

Честь честью, но не слишком ли дерзко со стороны выштранского боярина ожидать, будто лорд Хилфорд бросит все и сорвется с места по первому его повелению? Из рассказов лорда я знала, что внутри боярского сословия существует множество различий. Сколь высоко положение выштранских бояр, мне было неизвестно, но, учитывая зависимое положение выштранского государства, я сомневалась, что оно перевешивает статус ширландского эрла.

Джейкоб сдвинул брови, будто копируя выражение моего лица.

– Я дам знать лорду Хилфорду, – с неодобрительным холодком в голосе ответил он.

Почувствовал ли Лединский этот холодок, сказать не берусь.

– Я пришлю мальчишку помочь вам собрать багаж, – сказал он и с поклоном покинул кабинет.

Я раскрыла было рот, но Джейкоб вскинул ладонь, останавливая меня.

– Разыщи Дагмиру и Ильиша. Пусть сопровождают нас – по крайней мере, по пути туда. По прибытии нас, несомненно, будут ждать боярские слуги. А я отправлю Уикера домой и пойду сообщить обо всем Хилфорду.

Что ж, сама я не знала, что и думать о столь категоричном приглашении. Если придется велеть Лединскому подождать, пусть лучше это исходит от эрла.

В то же время я не собиралась позволять чужому человеку собирать наши вещи. Поспешив наружу, я увидела в отдалении Дагмиру, о чем-то спорившую с двумя женщинами возле их ворот. Сложив ладони рупором у рта, я окликнула ее по имени и взмахом руки позвала к себе.

– Разыщи брата, – со вздохом сказала я, когда она подошла поближе. – Похоже, мы несколько дней погостим у вашего боярина.

* * *

Отвергать приглашение мы не стали. Юряш Мажустин и без того уже был по горло сыт проблемами, принесенными нами в его до сих пор тихую деревню – как сверхъестественными, так и вполне земными. Он был еще не настолько разгневан, чтобы выставить нас вон, но, видя такой прекрасный шанс избавиться от нас на несколько дней, принялся горячо уговаривать нас согласиться.

Похоже, Лединский думал, что мы сможем выехать немедленно, но, конечно же, все было не так просто. До резиденции было три дня пути; конечно, мы собирались ехать верхом, но на местных горных дорогах лошади не давали почти никаких преимуществ перед ослами и даже перед нашими собственными ногами. Нужно было собрать одежду в дорогу и приличное платье для пребывания в боярской резиденции, а стольник, разумеется, понятия не имел, насколько это пребывание может затянуться.

– Это уж как его хозяину заблагорассудится, – сказал лорд Хилфорд, махнув рукой. – По-разному – от суток до месяца.

– У нас нет столько платья, чтобы сохранять пристойный вид целый месяц, – сказала я, – даже со стиркой. Но я сделаю, что смогу. По минимуму, полагаю, нам потребуется выглядеть респектабельно в течение недели. Если выпадет задержаться дольше, этого времени хватит, чтобы послать кого-нибудь в Друштанев за остальным.

Перспектива задержаться у боярина надолго меня отнюдь не радовала: его резиденция находилась в совершенно противоположной стороне от драконьего кладбища, которое нам так и не удалось показать эрлу и мистеру Уикеру.

Переметные сумы на лошадях Лединского не могли вместить все, что мы хотели взять с собой. Однако лошадей для Дагмиры и Ильиша он тоже не привел, им в любом случае требовалась пара ослов, и потому мы вполне могли взять третьего под оставшийся багаж. Все эти вопросы мы улаживали большую часть оставшегося дневного времени – под хмурыми нетерпеливыми взглядами стольника. Как только сделалось ясно, что путь, который мы успеем проделать до темноты, не стоит и упоминаний, лорд Хилфорд настоял на том, чтобы провести в Друштаневе еще одну ночь.

Отойдя с эрлом в сторону, Джейкоб негромко спросил:

– Что будем делать ночью в сложившемся положении?

Лорд Хилфорд философски пожал плечами.

– Вполне можем улечься спать, если удастся. Мажустин был непреклонен: этой ночью мы за порог – ни ногой. Он с несколькими местными парнями сам пойдет в караул. И пусть. Пожалуй, они справятся лучше нашего.

– Если только не решат избавиться от нас.

– Староста – человек честный, – безмятежно возразил лорд Хилфорд. – Стоило заговорить об этом, он тут же признал, что местные детишки постоянно подначивают друг друга забраться в эти руины. Возможно, местным не хочется признавать, что все это подстроил Астимир – ведь он для них свой. Но если это действительно обман, Мажустин без колебаний выставит к позорному столбу любого, кто бы ни был в ответе.

Этим нам и пришлось удовольствоваться. И этого оказалось достаточно – по крайней мере, на одну ночь. Поднявшись утром, мы узнали, что новых бед за ночь не произошло. Чувствуя себя оправданными, мы тронулись в путь, на встречу с боярином.

Глава двадцать первая.

Иосиф Абрамович Кирзофф – Гаэтано Росси – Суждения об Индрике Грителькине

Услышав термин «охотничий домик», я ожидала увидеть нечто маленькое, пасторальное – место, куда джентльмен или пэр может удалиться с тем, чтобы поохотиться недельку-другую, а после вновь вернуться к удобствам не столь уединенного жилья.

Помимо всего, что еще можно сказать об этом «домике», он оказался отнюдь не маленьким.

Ограда, окружавшая его, была не глинобитной, а выстроенной из прочных досок, с двускатной крышей над воротами, в которых имелись створки и для экипажей, и для пришедших пешком. Перед такими почетными гостями, как мы, ворота отперли и распахнули во всю ширь, впустив нас в просторный внутренний двор.

Над нами высился трехэтажный дом из грубо отесанных камней – возможно, как пробормотал себе под нос мистер Уикер, сброшенных сюда мигрировавшими из Бульскево драконами. Я почти не разбираюсь в подобных вещах, но грубо вырезанные из дерева декоративные фестоны по краям крыши и восьмигранный эркер с одной стороны совсем не походили на то, что я видела в Друштаневе. Сельская простота боярского жилища казалась бы очаровательной, если бы не неприятный запах, витавший в воздухе. Я от души понадеялась, что это благоухание доносится не с кухни, иначе проглотить хоть что-нибудь на обещанном пиру оказалось бы затруднительно.

Должно быть, кто-то следил за дорогой и сообщил о нашем приезде, поскольку на ступенях крыльца стоял, приготовившись приветствовать нас, человек. Чтобы узнать в нем боярина, вовсе не требовалось особых дедуктивных способностей. Его одежды, достигавшие колен, были сшиты из иноземного шелка, а вышивки на них было больше, чем на платье всех его спутников вместе взятых. Человеку, облаченному во все это великолепие, судя по обилию седины в роскошной бороде, было лет пятьдесят-пятьдесят пять.

Мы спешились. Он не двинулся с места, но широко раскинул руки, и голос его загремел на весь двор:

– Добро пожаловать, достопочтенные гости, добро пожаловать!

К моему изумлению, говорил он по-чиаворски. Поскольку местоположение этой страны в Антиопе весьма благоприятно для торговли, язык ее был известен многим, и все мы говорили на нем куда более бегло, чем по-выштрански. (К тому же, как я узнала позже, лишь единицы среди выштранских бояр действительно знали язык своих подданных, большинство же предпочитало бульский, язык царя, а в общении с местными полагалось на нижестоящих, и Кирзофф не был исключением из этого правила.) Но я полагала, что главная причина стояла по правую руку от него – желтоватая кожа лица и манера одеваться позволяла сразу узнать в этом человеке чиаворца. Должно быть, это и был его ученый друг.

Следуя примеру хозяина, эрл ответил в той же манере.

– Для нас большая честь быть принятыми в вашем доме, Иосиф Абрамович, – сказал лорд Хилфорд, поднимаясь на крыльцо. При этом он не сумел сдержаться и поморщился: несмотря на прекрасные палатки, предоставленные Лединским, путешествие не пощадило его больных суставов. – Я – Максвелл Оскотт, эрл Хилфордский.

Затем он по очереди представил боярину всех нас. Меня Кирзофф, на бульский манер, расцеловал в обе щеки. Я перенесла его приветствие стоически, внутренне сожалея, что он не поступился обычаем дружеского приветствия сразу же по прибытии в пользу более цивилизованного ширландского обыкновения приветствовать гостей, предварительно позволив им хоть наскоро умыться. Мои волосы слиплись от запекшейся крови там, где нависшая над дорогой ветка сшибла с меня капор и расцарапала кожу.

После этого хозяин представил нас своему другу. Гаэтано Росси склонился к моей руке с казенной вежливостью, которой я была очень рада: в памяти в самый неподходящий момент всплыла моя же собственная игривая шутка о Джейкобе и чиаворских танцовщицах.

– Но время позднее. Идемте же в дом, – сказал Кирзофф, когда с представлениями было покончено. – Там вас ждут слуги, своих крестьян можете отправить обратно.

Думаю, ощетиниться меня заставил пренебрежительный тон, в коем это было сказано. Возможно, в качестве горничной Дагмира была ужасна, но я внезапно решила не расставаться с ней. Потребуй от меня кто-либо объяснить это логически, я бы ответила, что не заметила в этом охотничьем домике ни следа других женщин. Кирзофф, по словам Лединского, был вдов, двое его взрослых сыновей пытались добиться фавора при царском дворе, а подыскать женскую прислугу специально к нашему прибытию он, конечно же, не успел. И если уж доверять застегивать на мне платья какой-нибудь выштранской неумехе, пусть это, по крайней мере, будет знакомая мне неумеха, а не совершенно чужая.

Однако моя реакция была совсем не рациональной. Мне просто не понравилось, что он пытается разлучить нас с Дагмирой и Ильишем. Я даже едва не заявила об этом вслух, что было бы непростительной грубостью. Вместо этого я прибегла к дурацкой пародии на одну даму, с которой была знакома дома.

– О, нет, я просто не смогу здесь без Дагмары! – воскликнула я, намеренно исказив ее имя. – Все это время она была моей единственной компаньонкой, мы хорошо узнали друг друга… Нет, нет, без нее мне будет так одиноко! И, конечно же, ее брат, э-э… тоже должен остаться.

Здесь я нарочно запнулась, небрежно указав в сторону Ильиша, будто совершенно забыла, как его зовут.

Странное дело: сталкиваясь в путешествиях с великим множеством вещей непривычных, к которым волей-неволей приходилось приспосабливаться, со временем я привыкала мыслить шире, и лишь одно не способствовало гибкости мышления – скорее наоборот. Я, молодая женщина, охотно позволяла считать меня существом бездумным и безмозглым, когда это помогало достичь цели – ведь именно такой меня частенько полагали окружающие. Однако чем чаще я сталкивалась с таким отношением, тем менее терпимой к нему, тем более упрямой – как сказали бы некоторые, «прискорбно категоричной» – становилась при его проявлениях. Однако в нежном возрасте девятнадцати лет я еще не стеснялась вести себя в манере, каковую сама же считала дурацкой.

Оставалось только надеяться, что боярин не заметил взгляда, брошенного на меня Джейкобом. Неизвестно, что ему успели донести обо мне, но в любой краткой сводке моих выштранских похождений я неизменно выглядела бы непредсказуемой взбалмошной дурой (то есть непредсказуемой и взбалмошной в безвредном смысле слова, а вовсе не в том, какой следовало бы применить ко мне). По-моему, губы боярина пренебрежительно скривились при взгляде на наших спутников, но в гуще усов и бороды точно разглядеть это было трудно.

– Ну что ж, – уже без прежней любезности сказал он, – Руша подыщет им место.

По дороге лорд Хилфорд пытался преподать нам тонкости употребления бульских имен. Тем не менее я далеко не сразу поняла, что «Руша» – должно быть, уменьшительное имя нашего провожатого, Рувина Лединского. Он жестом велел Дагмире с Ильишем следовать за ним. Тем временем двое боярских людей поспешили отворить двери в резиденцию, и те из нас, кто не являлся слугами, вошли в дом.

Нам показали комнаты – две отдельных спальни для эрла и мистера Уикера и спальню на двоих для нас с Джейкобом. Самой эксцентричной особенностью внутреннего устройства дома оказалось множество комнат и готовность расточительно жечь дрова для их обогрева. Кровать оказалась значительно лучше той, какой приходилось довольствоваться в доме Грителькина, но, конечно, она и сравниться не могла с комфортом ширландских матрасов, да и убранство комнаты было скорее скудным. Слуга, принесший нам таз с водой, не говорил по-чиаворски и либо равным образом не знал и выштранского, либо побаивался меня: на мой вопрос о Дагмире он лишь пожал плечами и поспешил покинуть комнату.

– Зачем она тебе? – спросил Джейкоб, едва мы остались одни. – Мне казалось, ты эту девицу просто ненавидишь.

– Намного меньше, чем раньше. Кроме того, это дружеская ненависть, – ответила я. – Просто…

Я понизила голос. Изнутри «охотничий домик» не производил впечатления очаровательной сельской простоты – скорее казался темным и мрачным. Однажды я, по настоянию Аманды Льюис, прочла роман под названием «Ужасная жажда Вар-Колака». Главный ужас этого произведения заключался больше в чрезмерной вычурности текста, чем в образе монстра по имени Вар-Колак, но, оказавшись в этом доме, я, наконец, поняла, что вдохновляло автора романа – мистера Уоллеса.

– Просто здесь у нас очень мало друзей, и я не думаю, что Кирзофф – один из них.

Я думала, что Джейкоб начнет разубеждать меня: вообразить, будто мои тревоги – всего лишь пустые фантазии, порожденные одиночеством, было несложно. Но Джейкоб кивнул и, тоже понизив голос, ответил:

– Возможно, мы здесь и гости, но вряд ли желанные. Но вот вопрос: зачем он пригласил нас сюда?

Ответа я не знала. Ополоснув лица холодной водой, мы пошли вниз – отужинать с боярином. Гаэтано Росси за столом не оказалось, и, когда подали первое блюдо – мне кстати вспомнилось, что застольный ритуал поочередной подачи блюд мы переняли главным образом от бульских – лорд Хилфорд осведомился, где он.

– Занят своими трудами, – ответил Кирзофф, набросившись на суп так, точно это он, а не мы, провел три дня в дороге.

– Трудами? – переспросил лорд Хилфорд. – Значит, он здесь не ради отдыха?

Действительно ли Кирзофф заколебался, или мне это только почудилось? Возможно, причиной промедления был лишь слишком большой ломтик свеклы, упавший с его ложки обратно в тарелку. Разрезав его пополам краем ложки, боярин ответил:

– Да, ради отдыха, но мы ведь недавно с охоты, а сохранение наших трофеев – его задача.

Разговор, перешедший к медведям, волкам и прочей дичи, я слушала молча. Конечно, от юной леди трудно ожидать особого интереса к охотничьим беседам, но на самом деле я была рада представившейся возможности для наблюдений. Дружелюбие и гостеприимство боярина определенно были вымученными. Сей факт можно было объяснить тем, что ражеш не предупредил его о нас должным образом, и теперь боярин чувствовал себя обязанным против собственного желания играть роль хлебосольного хозяина. Однако мое беспокойство росло.

Сделав паузу, Кирзофф заверил нас, что это еще не обещанный пир – пир должен был последовать завтра вечером. Хотелось бы знать, будет ли он лучше того, с чем нам пришлось столкнуться сегодня… Блюда за ужином оказались более, чем странными, словно повар перестарался или же не был уверен в собственном мастерстве. Он не скупился на дорогие пряности – некоторых мне даже не удалось опознать, но применение их казалось странным, а порой и неудачным – как, например, в случае оленины, имевшей весьма отталкивающий цвет из-за агрессивного применения куркумы. Большую часть сего блюда я, послав к дьяволу вежливость, оставила на тарелке.

Между тем лорд Хилфорд поведал боярину о наших «сверхъестественных» затруднениях в Друштаневе и их причине.

– Говорите, этот парень сбежал? – хмуро уточнил Кирзофф, закусив ус. – Мои люди выследят его. Либо сам вернется в деревню – в любом случае не уйдет.

После всего, сделанного Астимиром, чтобы прервать нашу работу, я не испытывала к нему теплых чувств, но надеялась, что боярским слугам не удастся схватить его. Судя по тону боярина, наказание могло оказаться более суровым, чем мне хотелось бы.

– По-видимому, найти следы Индрика Грителькина пока не удалось, – заметил Джейкоб, сидевший напротив меня.

Он мог бы подсчитать дни не хуже меня: даже отыскав пропавшего немедля, боярские люди вряд ли успели бы вернуться. Судя по всему, Лединский был послан в Друштанев практически следом за лордом Хилфордом. «Нет, – подумалось мне, – муж заговорил об этом только затем, чтобы оценить реакцию боярина».

Боярин поджал губы, скрытые в густой бороде.

– Нет, не удалось, – подтвердил он.

Однако Грителькин был боярским наместником! Пусть даже его основные обязанности ограничивались сбором налогов дважды в год – именно так описывал лорд Хилфорд должность ражеша – его титул все же что-нибудь да значил.

– Поразительно! Неужели крестьяне не послали никого к вам, когда Грителькин исчез?

Боярин хмыкнул и поднял бокал с вином.

– Скорее, они перепились на радостях. Видите ли, Грителькина там ненавидят. К ражешам вообще редко питают симпатию, а уж он, приезжая ко мне с налогами, раз от разу жаловался на неприязнь к себе все больше.

Судя по выражениям лиц за столом, мои спутники подумали о том же, о чем и я. Мы ничего не слышали о подобных конфликтах, однако это могло бы объяснить многое – включая миазмы общей неприязни, окружавшей нас с момента прибытия в Друштанев. Мы поселились в доме ненавистного ражеша, ожидали, что он станет нам проводником – должно быть, поэтому тень нелюбви к нему легла и на нас.

Интересно, велика ли в этом была вина самого Грителькина? Как я сообщила джентльменам, согласно местным сплетням, в деревне не слишком любили и самого боярина. Выштранцев среди бояр насчитывались единицы; почти все они были чужаками, бульскими, живым напоминанием о подчиненном положении Выштраны. Но и сам Кирзофф даже не пытался скрывать презрения к друштаневцам. Все в его хозяйстве – даже здесь, в летней охотничьей резиденции – было устроено по-бульски, без каких-либо уступок местным обычаям.

Однако Грителькин… Его имя было выштранским. Какую роль это могло играть в сложной паутине местных симпатий и антипатий?

– Вернемся к этому разговору завтра, – сказал Кирзофф, поднимаясь из-за стола. – Поговорим также и о том, чем занимались вы – о ваших исследованиях. А сейчас слуги проводят вас в спальни.

Он даже не предложил нам бренди в качестве знака внимания после ужина.

– В моем багаже имеется, – шепнул лорд Хилфорд Джейкобу и мистеру Уикеру.

Джентльмены отправились промочить горло и смыть с языка вкус местных блюд.

Войдя в спальню, я обнаружила Дагмиру, перестилавшую постель. Казалось, простыни вот-вот вспыхнут под ее обжигающим взглядом. Мне следовало спросить об этом намного раньше, но череда событий, начавшаяся с толпы у нашего порога, постоянно отвлекала. Теперь я даже не знала, сколь сильно мне придется пожалеть о своем промедлении.

– Расскажи о Грителькине. Я слышала, в деревне его не любили.

Дагмира полоснула меня взглядом, означавшим, что я вновь сую нос в деревенские – то есть, не мои – дела, однако ответила.

– С чего бы? – негромко, будто тоже чувствуя гнетущую тяжесть стен боярского дома, пробормотала она. – Он сам пошел в боярские люди. Слишком много читал, нахватался идей, и сказал, что всему Друштаневу будет лучше, если ражешем станет он. А сам оказался не лучше прежнего.

Прискорбно медленно продираясь сквозь смысл ее слов, я услышала то, чего она не сказала вслух.

– Так, значит, Грителькин и родился в Друштаневе?

– Ну конечно! – буркнула она, в очередной раз исполнившись презрения к моему невежеству.

Упоминал ли об этом лорд Хилфорд? Да, он называл Друштанев деревней Грителькина, но я решила, что это сказано в политическом смысле. Выштранец, в мечтах о благе родной деревни сумевший возвыситься до боярского управляющего… Это имело смысл: местный уроженец проявлял бы больше чуткости к местным проблемам и охотнее отстаивал бы позиции своих перед иноземным правителем. Но на пользу это не пошло – неудивительно, с таким-то, как Кирзофф – и, более того, обернулось вредом: друштаневцы сочли его неудачу предательством. Какое несчастье, что лорд Хилфорд выбрал для исследований именно это место!

Эти мысли породили недоброе предчувствие.

– Дагмира… Что, если Грителькин убит? И убит кем-то из друштаневцев?

В кои-то веки ее ярость вызвала у меня облегчение.

– Да кто ж мы, по-вашему, такие?! Из-за идиота Астимира, устроившего эти фокусы, вы теперь… Ну, ладно, вы-то пришлые – полдеревни согласилось бы, что так вам и надо. Если бы он и нас не перепугал.

Мне вновь пришлось прислушаться к тому, что не было сказано вслух.

– Значит, Грителькин для вас не был «пришлым», пусть и работал на боярина… – я прошлась по крохотной комнатке. Пружина сознания сжалась так, что не давала покоя, хоть тело и устало с дороги. – Дагмира, мы вполне уверены, что он погиб. Слишком уж долго его нет, и… слишком многое произошло за это время. А как насчет контрабандистов? Они ведь «пришлые», штаулерцы – случалось ли, чтобы они убивали людей?

– Нет, – ответила она, но ответ прозвучал неспокойно.

Неудивительно – произошло столько странного…

Лорд Хилфорд напоминал мне, что ученому не пристало спешить с выводами: рассуждения должны основываться на данных. Он полагал, что в смерти Грителькина виноваты драконы. Возможно, так оно и было; я прекрасно понимала, что поверить в это мне не дает только собственная предвзятость. Но у меня на уме было другое подозрение, возраставшее с каждой новой отвергнутой или оказавшейся маловероятной версией.

– А не было ли у боярина причины убить его?

Ответ Дагмиры прозвучал недоверчиво:

– С чего бы это?

– Грителькин писал, что договорился о нашем приезде, но это, похоже, неправда. Кирзофф совсем не рад тому, что мы здесь, – впрочем, это вряд ли могло послужить мотивом для убийства, и мои мысли двинулись дальше. – Затем Грителькин написал, что время для приезда неподходящее. Что, если он имел в виду не только нападения драконов?

– Если бы боярин не хотел, чтобы вы были здесь, – возразила она, – мог бы попросту приказать уехать.

Это было правдой. Однако сей факт не исключал наличия факторов, не позволявших боярину откровенно выставить нас вон. Просто пока мне не приходило в голову, что это могут быть за факторы.

Должно быть, я довольно долго расхаживала по комнате молча: Дагмира изобразила передо мной нечто наподобие реверанса.

– Вам еще что-то нужно?

– Ох, Дагмира, не будь ты такой, – сказала я, отвлекшись от размышлений. – Мне хотелось, чтобы ты была рядом, потому что это место действует мне на нервы, а тебе я доверяю. Но нет, сейчас мне больше ничего не нужно. Отдохни хорошенько. Увидимся утром.

Поцеловав мои руки, она ушла. Я улеглась в постель, но еще долгое время не могла уснуть.

Глава двадцать вторая.

Верховая прогулка, весьма затруднительная для разговоров – Что провоцирует драконов? – Тайна боярского погреба

На следующее утро, спустившись на первый этаж в поисках завтрака, я столкнулась с Росси, появившимся из какого-то погреба. Вежливо кивнув, я пожелала ему доброго утра, но он ответил враждебным взглядом.

– Присоединитесь ли и вы к сегодняшней прогулке верхом? – спросила я, поскольку Кирзофф упоминал об экскурсии по окрестностям накануне.

– Нет, – резко сказал Росси. – У меня работа.

Несомненно, этим и объяснялся витавший вокруг Росси неприятный запах.

– Да, боярин упоминал об этом. Чучела… Не будете ли вы любезны показать мне, где накрыт завтрак?

Об этом я спросила единственно с тем, чтобы позлить его: учитывая расположение комнат, завтрак должен был состояться в том же зале, что и вчерашний ужин, но мне хотелось заставить Росси вести себя, как подобает джентльмену. Однако стоило этим словам, сказанным по-чиаворски, слететь с языка, внезапно пришедшая в голову мысль поразила меня, как удар молнии.

Чиаворские надписи на ярлыках бутылей с кислотой…

В иных обстоятельствах я назвала бы это ничего не значащим совпадением. Друштанев располагался на южной стороне гор, обращенной к Чиаворе, и торговля по большей части шла через ближайшую границу. Естественно, столь экзотический товар проще всего было доставить в Выштрану с юга, и национальность Росси вряд ли можно было счесть доказательством его вины.

Вот только этот человек, по слухам, был еще и ученым. Возможно, он делал чучела для боярина, но для этого требовалось разбираться в химикалиях.

Уж не приехала ли серная кислота к Астимиру из Санверио вместе с нами, в фургонах, направлявшихся в боярскую резиденцию?

За завтраком я почти ничего не ела, лихорадочно пытаясь разобраться в деталях новой версии. Кирзофф узнал, что приехавшие в Друштанев ширландцы – натуралисты. От кого? От крестьян? Или от контрабандистов? Люди Хацкеля связаны минимум с одним из боярских слуг; не желая привлекать внимания к нашей высылке из страны, они устроили всю эту шараду с Астимиром в расчете, что из-за нее мы будем вынуждены уехать сами. Это мог бы сделать и Росси, но в деревне его не знали. Когда же затея не удалась… Нет, Лединский был послан к нам еще до того, как мы раскрыли предательство Астимира. Значит, когда лорд Хилфорд приехал к боярину с расспросами об исчезновении Грителькина. Именно на этой стадии Иосиф Абрамович Кирзофф решил разобраться с нами без лишних околичностей.

Доказательств у меня не было, но подозрений хватало, чтоб не на шутку встревожиться. И перерасти в откровенную панику этим тревогам не давало лишь одно соображение: боярин с большой вероятностью не желал нашей смерти. В противном случае Лединский вполне мог бы покончить с нами в любой из трех дней пути либо сразу же по прибытии.

Впрочем, и это соображение не слишком-то успокаивало.

Около середины утра мы выехали на прогулку на боярских лошадях. Кирзофф твердой рукой правил роскошным скакуном, но прочие лошади вовсе не вдохновляли. Мой мерин одолевал некоторые подъемы и спуски с великим трудом и выкидывал такие коленца, что менее искусная наездница могла бы выпасть из седла. К счастью, широкая юбка-брюки позволяла сидеть в седле по-мужски.

Тем не менее я сделала вид, будто мне нужна помощь, чтобы обеспечить Джейкобу повод время от времени подъезжать ко мне. Урывками, пока он подхватывал меня под локоть или подхлестывал моего мерина, я поведала ему о своих опасениях. Закончила я не раньше, чем мистер Уикер придержал коня и поравнялся с нами. Кивнув в сторону лорда Хилфорда и боярина, свернувших к ельнику впереди, он тихо сказал Джейкобу по-ширландски:

– Не нравится мне все это.

– Что именно? – спросил Джейкоб.

Мы с ним придержали лошадей и чуть отстали. За нами в благопристойном отдалении следовал один из боярских слуг, но плечи мои закаменели от опасения, что наша группа выглядит подозрительно.

– Он без конца расспрашивает о наших исследованиях. Но, сдается мне, они ему совершенно не интересны, – пояснил мистер Уикер. – Эрл верен себе – в подробности, сами понимаете, не вдается, поскольку доклад в Коллоквиуме еще не сделан, но постоянно намекает на то, что нами сделаны невероятные открытия. Однако Кирзофф не проявляет ни крупицы интеллектуального любопытства.

Я знала, что мистер Уикер имеет в виду, говоря «не вдается в подробности». Однажды лорд Хилфорд поведал нам длинную историю о фон Грабштиле, ученом, разработавшим теорию геологического униформизма: не успев подготовить свои умозаключения к публикации, он неосмотрительно поделился ими с коллегой-единомышленником, и этот коллега, некто Беверс, выпустил труд на данную тему первым. В свое время это породило ужасные распри, но в дни моей молодости они уже стали древней историей, а ныне, безусловно, забыты окончательно. Однако эффект этих событий до сих пор проявляется в паранойе некоторых ученых, опасающихся, как бы их не опередили.

Джейкоб сдвинул брови.

– По-моему, вы сказали, что он без конца расспрашивает о наших исследованиях.

– Именно так, – с досадой ответил мистер Уикер. – Но ведь Кирзофф – не ученый, это вы и сами наверняка заметили. Он всего лишь хочет выяснить, что мы делали.

Мы с Джейкобом обменялись тревожными взглядами.

– Я думала, все это – из-за контрабандистов, – сказала я еще тише прежнего. – Но не может ли это иметь какое-то отношение к нашим исследованиям?

Мистер Уикер прищурился.

– Что вы имеете в виду?

Но мне не хотелось привлекать излишнего внимания. Кивнув Джейкобу, я пришпорила коня и предоставила мужу изложить мистеру Уикеру суть наших подозрений. Судя по тому, как быстро закончился их разговор, Джейкоб изложил ее еще лаконичнее, чем я. Конь мистера Уикера, выбирая дорогу, приблизился к моему сбоку, и взгляды наши встретились.

Этот миг без всяких слов положил конец нашей войне, начатой еще в Ширландии, когда я присоединилась к экспедиции. Если я не ошиблась, если боярин действительно убил собственного ражеша, обнаружившего то, чего не следовало, и это как-то связано с нашей работой, все трения между нами становились пустяками, не стоящими и секунды драгоценного времени. Конечно, мистер Уикер не был уверен в моей правоте (как и я сама), но эта версия была слишком серьезной, чтобы отвергать ее единственно из-за недостатка уверенности.

Итак, мы трое достигли согласия. Оставалось лишь сообщить обо всем лорду Хилфорду и разработать план ответных действий. Первое я предоставила джентльменам, а над последним принялись размышлять все мы. Однако вскоре Кирзофф с остальными затеяли охоту и подстрелили нескольких фазанов к вечернему пиршеству; от треска выстрелов мне сделалось еще тревожнее. Как же здесь просто стать жертвой «несчастного случая»!

Лорд Хилфорд безуспешно выстрелил во вспугнутую птицу. Вздрогнув, я обнаружила, что невольно желаю фазану удрать невредимым…

Каменный выступ чуть выше по склону, за линией полета фазана, дрогнул и зловеще, с хищной неторопливостью, расправил крылья. Мысли мои были заняты фазаном, отчаянно хлопавшим крыльями на лету, и потому первым делом – во что, возможно, нелегко поверить – я оценила увиденное с анатомической точки зрения: вначале вперед потянулись внешние «пальцы» крыла, затем, ложась на воздух, расправились перепонки…

Только после этого, с заметным запозданием, разум указал на то, что дракон вот-вот бросится вниз, на нас. Я предостерегающе вскрикнула – и от этой задержки мой крик прозвучал с особым отчаянием.

Двое боярских слуг вскинули ружья, целясь в приближающийся силуэт, но не спешили стрелять, выжидая, пока зверь не окажется поближе. Мой мерин шарахнулся прочь – возможно, он не был рожден в горах, однако почуял приближавшегося хищника. Тут же представив себе, что с наибольшей вероятностью произойдет, если я останусь в седле, я соскочила на землю и бросилась в сторону, под защиту густых ветвей.

Вследствие этого мне не удалось увидеть, что произошло дальше – оставалось лишь слушать и догадываться. Грохнуло несколько выстрелов. Судя по последовавшей за этим ругани, пули прошли мимо цели. Резкий крик сверху возвестил об атаке дракона, и сучья затрещали под натиском бросившегося к жертве хищника, ломаясь, точно щепки, но криков боли, свидетельствующих о том, что зверю повезло больше, чем охотникам, я не услышала. Кирзофф заорал по-бульски, вероятно, приказывая своим людям продолжать стрельбу – и вдруг мое жалкое укрытие пронзил мощный поток воздуха, принесший с собой град острых, как иглы, частиц льда.

Если вам непременно нужно испытать на себе экстраординарное дуновение дракона, рекомендую горного змея. Выдыхаемые им частицы льда способны повредить кожу и нанести раны – но неглубокие. Главная опасность заключается в рефлексе, заставляющем тело съежиться в комок под действием внезапного, пробирающего до костей холода. От этого жертва становится более беззащитной перед последующей атакой дракона.

Новые выстрелы сообщили мне, что хоть кто-то из боярских людей еще в состоянии защищать нас. Заставив непослушное тело выпрямиться, я подняла голову и взглянула вперед поверх упавшей ветки. Джейкоб был жив (я испустила вздох облегчения), мистер Уикер с лордом Хилфордом – тоже. За ними я увидела боярина и двоих его слуг. С виду все были целы. Прогремел последний залп. В ответ сверху раздался драконий крик – возможно, крик разочарования или боли. Как бы там ни было, полученный отпор, очевидно, убедил дракона отправиться на поиски более легкой жертвы, и через несколько долгих напряженных минут мы смогли выйти из укрытий.

Лошади наши, за исключением боярского скакуна, разбежались, но дело каким-то чудом обошлось без сломанных ног или шей – только конь Джейкоба захромал. Мой идиот-мерин, на удивление, оказался в полном порядке, и я успокаивающе потрепала его по шее. Возможно, на нем не так уж приятно было ехать, но я была рада, что он жив.

Кирзофф так и сыпал бульскими фразами – подозреваю, совершенно неподходящими для дамских ушей. Лорд Хилфорд о чем-то спросил его на том же языке и удостоился короткого ответа.

– Это, конечно же, не первое нападение, которому они подверглись, – перевел для нас эрл. – Он крайне раздосадован тем, что дракона не удалось убить, но меня это не беспокоит. Нужных инструментов мы не взяли, а те исследования, что можно провести без них, не стоили бы затраченных усилий.

Один из бульских отдал Джейкобу своего коня, а охромевшего повел в поводу. Судя по всему, мы собирались возвращаться в боярскую резиденцию. Несмотря на всю жуть этого места, я была рада вновь оказаться под крышей, вне досягаемости драконьих глаз.

Впрочем, этот зверь оказал мне услугу: нападение отвлекло меня от страхов перед тайным заговором и направило мысли в сторону не менее – а, может, и более – важных материй. Вполголоса, чтоб меня слышал только муж, и по-ширландски, чтобы не поняли иностранцы, я спросила:

– Возможно ли, чтобы дракона так разъярила стрельба? Он не шевелился, пока лорд Хилфорд не выстрелил.

– В данном случае – возможно, – задумчиво ответил Джейкоб, оглядываясь на каменный выступ, на котором дремал зверь. – Но в качестве универсальной причины для нападений – сомневаюсь. Ведь местные бьют дичь постоянно. Если бы это так тревожило драконов, подобные инциденты наблюдались бы по всей Выштране каждый день.

Это было верно, однако один из наших возчиков незадолго до нападения выстрелил в волка. А Ильиш стрелял кроликов. И даже мальчишка, доставивший мне образец шкуры, упоминал, что они с отцом охотились на оленя. Но для доказательства этого было мало: как сказал Джейкоб, в этих краях постоянно стреляли, и далеко не все выстрелы навлекали на стрелков драконий гнев. И все же, исходя из наших наблюдений, стрельба была более всего похожа на общий фактор и могла иметь немалое значение.

По возвращении в охотничий домик возможностей поговорить приватно нам почти не представилось. Однако мистер Уикер, очевидно, сумел кое-что рассказать лорду Хилфорду, так как незадолго до ужина Джейкоб передал его сообщение:

– Будем искать благовидный повод для отъезда. Но, если мы действительно в опасности, это может спровоцировать его. Пока – остаемся.

Первым побуждением было – возразить. Всю вторую половину дня меня все сильнее и сильнее снедало желание покинуть это место, и предстоящая задержка казалась опасной и несправедливой. Если нам угрожает опасность, не лучше ли уехать как можно раньше? Но я сразу же поняла, что относительно провокации Джейкоб прав. Пока что Кирзофф не применял к нам силу. Более того: все мои подозрения на его счет до сих пор оставались чисто гипотетическими.

Я – ученый, и уже в то время была таковым. И сомнительные гипотезы неизбежно порождали во мне желание собрать доказательства и подтвердить их – или опровергнуть.

Джейкоб способен был спать в любой обстановке. Я – нет. В ту ночь я долго не могла заснуть и, наконец, почувствовала, что больше не в силах выносить всей этой неопределенности. Стараясь не шуметь, я поднялась, кое-как втиснулась в самое простое для надевания платье и сунула в карман блокнот. Действуя исключительно на ощупь, отыскала на прикроватном столике спички и свечу – зажечь ее я собиралась не раньше, чем тихо выберусь из комнаты. Затем я отодвинула засов, отворила дверь спальни и выскользнула в коридор.

И тут же, споткнувшись о нечто, лежавшее на полу, упала прямо на него. «Нечто» оказалось довольно мягким, но костистым, и выругалось, когда мое колено угодило ему в живот. Голос принадлежал Дагмире. Освободившись от нее и ее одеял и опасаясь, что сердце вот-вот проломит ребра и выскочит из груди, я прошипела:

– Господи, что ты здесь делаешь?

– Спала бы, если б не вы, – прошипела Дагмира в ответ.

Поднявшись на ноги, я затворила дверь в спальню, пока мы не разбудили Джейкоба, и к тому времени, как с этим было покончено, поняла, в чем дело. С апломбом заявив, будто без «Дагмары» мне не обойтись, я даже не спросила, где поселили их с Ильишем. Похоже, у боярина не нашлось для них места, либо он был из числа ревнителей старинных обычаев, согласно коим слуге надлежало спать у порога хозяина или в изножье его кровати. Все это предоставило мне новый повод возненавидеть его.

Дагмира, в свою очередь, вполне закономерно пожелала узнать, что делаю здесь я.

– Шпионю, – ответила я. – Поможешь мне?

К тому времени она знала меня достаточно, чтобы принять мою прямоту и нахальство как должное. Отыскав оброненную мной свечу и спички, мы спустились вниз, где обнаружили, что несмотря на поздний час – по моим ощущениям, было около полуночи – кто-то еще не спит. Со стороны кухни доносился шум, и мы, крадучись, двинулись в противоположном направлении, к двери в погреб, из-за которой Росси появился утром.

Дверь оказалась заперта. Не желая сдаваться так просто, я зажгла свечу и осмотрела замок. Судя по всему, механизм был из самых простых: поворот ключа в скважине поднимал узкую задвижку с обратной стороны. В щель между дверью и косяком как раз прошла бы обложка моего верного блокнота. Без малейшего сожаления я оторвала ее, просунула в щель и подняла задвижку.

Дверь распахнулась. За ней оказалась лестница вниз, в подлинную клоаку, исполненную все того же отчетливого неприятного запаха. Дагмира следовала за мной со свечой; огонек колебался, приплясывал на каждом шагу. Едва мы спустились вниз, свет пламени заиграл на сотне стеклянных поверхностей.

В погребе располагалась вовсе не мастерская таксидермиста. Внизу находилась лаборатория химика, подобных которой я никогда прежде не видела, да и после встречала лишь в зданиях университетов. Для большинства всех этих предметов я даже не знала названий – бутыли, мензурки, реторты, резиновые шланги, широкие кюветы… Судья в подобных вопросах из меня был неважный, но одна лишь доставка всего этого сюда, должно быть, обошлась в целое состояние.

Дагмира поднесла пламя свечи к фитилям двух ламп и осветила помещение. Я огляделась. Отблески света заиграли на изрядно исписанном блокноте на столе и ящиках с химикалиями под столом. Еще не взглянув на них, я поняла, что ярлыки окажутся знакомыми. Так и вышло: чиаворские надписи, большинство названий незнакомы, но серную кислоту я узнала сразу. Значит, Астимир действительно раздобыл ее здесь. Но зачем?

Ответ – или, по крайней мере, часть ответа – лежала в дальнем углу.

Эти кости никак нельзя было принять за медвежьи или волчьи. Подобные им я рисовала под открытым небом, отчаянно спеша из опасений, что они распадутся прежде, чем я успею зафиксировать все детали. Подобные им, покрытые минеральными отложениями, сохранившиеся благодаря причудам геологических процессов, я видела в огромной пещере близ Друштанева. Здесь они были свалены в огромную кучу – в несчетном количестве, намного большем, чем мог бы предоставить скелет одного зверя. Чего стоил один только ряд бедренных костей у стены!

Кости драконов… Обработанные здесь, в лаборатории, так, что не ломаются… От этой мысли перехватило дух. С помощью достижения Росси мы могли бы изучить их с безмерно большей точностью; мы могли бы раскрыть тайны остеологии и анатомии, над которыми драконоведы ломали голову с момента появления данной области науки!

Но Росси собрал все эти богатства не для науки – в этом я ничуть не сомневалась. Имей он намерение продать их коллекционерам, каждый скелет хранился бы отдельно и был бы сохранен полностью. Но мелких костей сложной формы вокруг не было, и череп имелся только один – лежал на столе на манер охотничьего трофея. Остальные, длинные трубчатые кости – бедренные, плечевые, огромные изогнутые ребра – были лишь кое-как рассортированы.

Дрожащей рукой я подняла одно из ребер. Даже в то время, обладая весьма ограниченными познаниями в физиологии животных, я тут же отметила его экстраординарную легкость. Она была необходима: вес обычных костей никогда не позволил бы столь крупному зверю, как дракон, взлететь. Кости птиц были тонки и хрупки, эти же – потрясающе прочны для своей толщины, иначе не выдержали бы веса мускулатуры и внутренних органов. Охваченная внезапным подозрением, я схватила ребро обеими руками и попыталась переломить о колено. Кость даже не подалась.

Драконьи кости – и в прекрасной сохранности, будто в теле хозяина… Сколько же драконов Кирзофф и Росси убили, чтобы достичь такого успеха?

Вдруг Дагмира, стоявшая позади, ахнула. Этот звук заставил меня очнуться от оцепенения и на миг забыть о костях. Обернувшись, я увидела, что подсвечник вот-вот выпадет из ее ослабевших пальцев, а взгляд прикован к ладони свободной руки, где что-то поблескивало.

Я быстро подошла к ней.

– Что это?

Лаборатория Росси

Дагмира молча протянула руку ко мне. Предмет на ее ладони оказался перстнем – маленькой грубо сработанной печаткой. Осмотрев эмблему, я обнаружила слова, сокращенные в чиаворской манере.

– Это кольцо Индрика, – звенящим от ярости голосом сказала Дагмира.

Грителькин…

– Ты уверена?

– Да. Из чиаворской школы, где он учился, когда сбежал из Друштанева.

Печатка действительно выглядела как перстень выпускника университета. Повертев ее в пальцах, я увидела буквы «И.Г.», выгравированные на внутренней поверхности. Значит, кольцо принадлежало не Росси, и этого доказательства было довольно.

Из резиденции боярина следовало убираться как можно скорее. Всем до одного.

Но, стоило мне надеть кольцо на большой палец и вместе с Дагмирой повернуться к лестнице, наверху показался свет. Источник света двинулся вниз по лестнице, и мигом позже в погреб с лампой в руке спустился Гаэтано Росси.

Думаю, причина его удивления заключалась в том, что в лаборатории оказались две женщины. Присутствие посторонних, роющихся в его вещах, давным-давно выдал зажженный нами свет. Интересно, кого он ожидал увидеть? Джейкоба? Лорда Хилфорда?

В другой руке он нес тарелку с колбасой, сыром и хлебом – вероятно, собирался перекусить перед тем, как продолжить работу. Не спуская с нас глаз, он опустил тарелку прямо на свой блокнот и сказал:

– Так-так. И что же мне с вами делать?

Конечно же, говорил он по-чиаворски, и Дагмира не поняла ни слова. Но, думаю, тон его, задумчивый и вместе с тем угрожающий, она распознала без ошибки. Облизнув губы, я ответила на том же языке, надеясь, что лесть поможет нам уйти:

– Ваша работа в высшей степени удивительна. Сохранять драконью кость пытались и прежде, но, насколько мне известно, вы – первый, кто добился успеха. Это же просто неоценимый вклад в науку!

В ответ на эти слова Росси лишь презрительно фыркнул.

– Наука – для дряхлых стариков в пыльных кабинетах. Мы найдем этим костям лучшее применение. Прочнее дерева, легче стали – чего только не построишь, имея в руках такой материал!

Я ожидала совсем не такого ответа.

– Вы… вы говорите об индустрии?

– Я говорю о богатстве, – ответил он. – О власти. Мировые державы уже грызутся меж собой из-за железа, и со временем положение только ухудшится. Тот, кто сумеет предложить альтернативу, сможет диктовать цены.

Несмотря на обстоятельства, которые, казалось бы, должны были удерживать внимание мертвой хваткой, разум помимо моей собственной воли принялся размышлять над точкой зрения Росси. Крепче дерева и легче стали – да, в качестве опор или стоек драконья кость ценилась бы много дороже, чем на вес золота. Но ведь из нее не построить машин, склепав воедино ребра и тазовые кости! Если только у него нет соображений, как…

Дальше мысли зайти не успели: отставив лампу, Росси подхватил со стола нож.

– Но хватит о том, что я собираюсь делать с этими костями, – сказал он. – Сейчас важнее другое: что делать с двумя шпионками?

Я думала, что испытала страх, когда по пути в Друштанев на нас напал горный змей, или когда поверила, что нас преследует древний злой дух. Как выяснилось, встреча с человеком, который вот-вот хладнокровно убьет меня, неизмеримо страшнее.

Угрозы естественного, природного происхождения я переношу спокойно. А вот опасности, угрожающие со стороны людей, толкают меня на самые несусветные глупости. Слова, слетевшие с языка, были крайне неразумны с точки зрения самосохранения, но сдержать их я не смогла.

– Вы убили Грителькина! За что? За то, что он узнал об этом?

Я указала в сторону драконьих костей.

Росси скривил губы.

– Нет. За то, что слишком настойчиво совал нос в дела контрабандистов.

Он сделал шаг ко мне. Клинок ножа блеснул в свете ламп, точно золото.

– Постойте! – я вскинула руку – ту самую, на которой красовался перстень Грителькина. Не слишком разумный поступок, но крохотным шансом на то, что мои научные выводы могут пойти на пользу, не стоило пренебрегать. – Прошу вас, вы должны меня выслушать. Вы видели кости в пещере, не так ли? Либо их видел Кирзофф. Так вы узнали, что сохранить кости дракона после смерти животного в принципе возможно. Но вы не могли не знать и другого: они – то есть драконы – используют эту пещеру как кладбище. Они скорбят о мертвых собратьях, разве вы этого не видите?

– Если и так, что с того? – нетерпеливо спросил он.

Я сомневалась, что нравственные соображения способны повлиять на него, но прагматические вполне могли бы.

– Ведь именно из-за этого они нападают на людей! Я уверена. Драконов разозлило то, что вы, истребив слишком многих, не позволили унести их тела. Если вы будете продолжать, это приведет к новым человеческим жертвам.

– Крестьяне… – начал он, презрительно скривив губу.

Шаги, простучавшие по лестнице частой дробью, оборвали его ответ на полуслове. Я никогда в жизни не слышала этого звука, охваченная таким страхом, и все же сразу узнала шаги мужа.

Я открыла рот, собираясь крикнуть (что именно – так и осталось неизвестным), но новое вторжение исчерпало терпение Росси. Как только Джейкоб оказался внизу, чиаворец развернулся и вонзил нож ему в живот.

Ужасное зрелище парализовало меня от кончиков пальцев до кончика языка. Я не смогла даже взвизгнуть. Но Дагмира не застыла на месте, подобно мне – все это время она ждала, чтоб Росси отвлекся, и, как только удобный момент настал, без колебаний схватила увесистую склянку и изо всех сил ударила врага по голове.

Росси рухнул, точно подрубленное дерево. Вещество из разбитой склянки, окатившее его голову и плечи, смешалось с другими химикалиями: перед тем как упасть на пол, он зацепил стол, обрушив на себя лабораторную посуду и лампы.

Его падение вывело меня из ступора. Джейкоб, пошатнувшись, прислонился к стене. Я кинулась к нему и неуверенно потянулась к багровому пятну, расплывшемуся по белой рубашке. Умея рисовать тело человека, я совершенно не знала, как его лечить.

Джейкоб полез в карман, но карман оказался пуст. Это побудило и меня приняться за поиски. Отыскав носовой платок, я, после недолгих колебаний, прижала его к ране. Джейкоб накрыл мою руку своей и взглянул мне в глаза. Должно быть, увиденное встревожило его: изобразив нечто вроде улыбки, он сказал:

– Все будет в порядке, Изабелла.

Хотелось бы мне в это верить. Казалось, кровь, пропитавшая носовой платок, жжет пальцы.

– Это он убил Индрика? – дрогнувшим голосом спросила Дагмира за моей спиной.

Росси! Мы говорили по-чиаворски – должно быть, Дагмира не поняла ни слова, кроме одного имени. Я развернулась так, чтобы поверженный враг оказался в поле зрения, но он не подавал признаков жизни.

– Да.

Может, он, может, еще кто-то, замешанный в его махинациях. Однако именно он ударил ножом Джейкоба, и этого преступления для меня было более чем достаточно.

Выше я говорила о драконессе, живущей во мне. В эту минуту я впервые ощутила не только ее тягу к свободе, но и звериную жажду убийства.

Смогла бы я сделать это? Смогла бы, высвободив руку из-под пальцев Джейкоба, схватить нож или осколок стекла и прикончить Росси на месте?

Не знаю. Хотелось бы думать, что нет: в уверенности, что ты в свои девятнадцать была способна перерезать горло беспомощному человеку, каковы бы ни были его преступления, есть нечто ужасное. Но возможности сделать выбор мне так и не представилось: Джейкоб заговорил первым, и момент был упущен. Порой я гадаю – быть может, почувствовав, как затвердела моя рука, он понял, о чем я думаю, и вмешался прежде, чем я успела принять решение?

– Дагмира! Ступай поднимать остальных. Уезжаем немедленно, пока Кирзофф не обнаружил, что его тайна раскрыта. Мы будем ждать в конюшне. Изабелла, найдется здесь, чем связать Росси?

Дагмира ушла. Двигаясь, точно хингезская кукла-автоматон, я отыскала резиновый шланг и с помощью ножа Росси разрезала его на куски, подходящие, чтобы связать чиаворца по рукам и ногам. Несколько листов бумаги и еще один кусок шланга сошли за кляп. Все это время Джейкоб стоял, привалившись к стене, и даже не пытался помочь, и я старалась не думать о том, что это может значить. Удержится ли он в седле?

Должен. Покончив со своей задачей, я подошла помочь ему подняться по лестнице наверх, но, едва мы добрались до нижней ступеньки, остановилась.

– Подожди…

Джейкоб оперся о стену, а я повернула обратно. Перепрыгнув через тело Росси, лежавшего ничком на полу, я схватила со стола блокнот чиаворца и первую подвернувшуюся под руку кость подходящего размера – вилочку. Доказательства того, что он натворил…

– Вот теперь можно уходить.

Глава двадцать третья.

Отъезд без прощаний – В поисках убежища – Отступление в руины – Еще ответы, в большинстве своем неприятные – Появление драконов

В самом начале бегства я едва не повернула назад. Мы успели оседлать нескольких боярских лошадей, испортили упряжь остальных и собирались оставить это место навсегда, но вдруг мое внимание привлекли отблески света.

Придерживая мужа в седле, я очень тихо проговорила:

– Джейкоб, там пожар.

Это услышали и остальные. Дагмира проворчала что-то наподобие «пусть горят синим пламенем». Я, со своей стороны, даже не осознала, что пытаюсь спешиться, но Джейкоб с отчаянием вцепился в мою руку.

– Изабелла, нам нельзя…

– Но там же ни в чем не повинные люди! – сказала я, пожалуй, громче, чем следовало. Понизив голос, но с той же настойчивостью, я продолжала: – Возможно, Кирзофф и Росси – чудовища, но как насчет их слуг?

Чувство опасности побуждало к действию с той же силой, что и альтруизм. Видя в темноте бледное изможденное лицо мужа, я понимала, что наши шансы остаться в живых зависят от того, как быстро мы исчезнем, и все же не могла принести всех этих людей в жертву нашему спасению.

Мистер Уикер со стоном соскочил с седла и побежал к конюшням, где оставил сторожа – фактически, мальчишку – связанным, чтобы не мешал нам забрать лошадей. Минутой позже он вернулся и пустил своего мерина вскачь.

– Мальчишка поднимет весь дом, – заметил он. – Вы же понимаете, что теперь они быстрее встанут на наш след.

Он тоже понимал это, но все же пошел в конюшню. Никому из нас не хотелось запятнать себя злодеянием.

В результате кошмар нашего побега сделался много страшнее. Ночью в горах нельзя было ехать быстро, несмотря на полумесяц, освещавший нам путь. Мы делали все возможное, чтобы запутать преследователей, но понимали, что за нами вскоре последуют люди боярина. Впрочем, им даже не требовалось следовать за нами – они и без того знали, куда мы направляемся.

Или же думали, будто знают. Посовещавшись шепотом (столь быстрым, что я не поняла ни слова), Дагмира с Ильишем предложили ехать туда, где боярину не придет в голову нас искать – к руинам. Там имелась охотничья избушка, где мы с Астимиром и лордом Хилфордом ночевали после посещения руин, а кроме этого можно было попробовать укрыться в самих руинах. Ильиш вызвался пробраться в деревню и собрать, что сможет, из наиболее ценного нашего имущества. А потом мы, вероятно, отправились бы на юг. Назад, в Чиавору, в Ширландию, бросив все наши записи, оборудование, любимое кресло лорда Хилфорда – и друштаневцев.

Это означало бы нарушить свое обещание. Дагмира и ее брат могли бы рассказать всем о моей гипотезе, объяснить деревенским, почему драконы нападают на людей, но что в этом проку? Самим им не удалось бы остановить боярина и Росси, а прибегнуть к помощи высшей власти они тоже не могли. Как и мы в данный момент. Возможно, по возвращении домой мы могли бы написать царю, но это было бы лишь жалкой подменой реальной помощи. И, сколь бы мало обращение к царю ни помогло деревне, Дагмире с Ильишем оно поможет еще меньше, если только мы не уговорим их ехать с нами. Несомненно, Росси (если только он остался в живых) запомнил крестьянку, разбившую склянку о его голову. Значит, отныне опасность угрожала и им.

Однако все эти гипотетические соображения вскоре забылись на фоне более насущных потребностей. Мир сузился до простейших, первобытных задач: найти воду. Найти хоть какую-нибудь еду, не прекращая двигаться вперед. Заметать следы. Остерегаться драконов. Держаться в седле, либо переставлять ноги, одну за другой, когда рельеф не позволял ехать верхом…

И молиться за Джейкоба.

Лучше всех в медицине разбирался мистер Уикер, и он не мог поделать ничего – только бинтовать рану. Пролежи Джейкоб эти три дня в постели, она и тогда была бы достаточно скверной, а после изматывающей езды по пересеченной местности его состояние сделалось отчаянным. Изо рта текла кровь, взгляд стал сосредоточенно-бессмысленным, все его силы без остатка уходили на то, чтобы цепляться за седло – и за жизнь. Не в силах сделать ничего, я не находила себе места; усталые мысли тщетно кружили в голове, ища и не находя способа помочь ему. Будь у меня хоть крупица надежды на то, что Кирзофф сжалится над нами, я отправила бы остальных вперед и осталась с мужем ожидать преследователей. Но надежд не было. Оставалось только из последних сил двигаться дальше, да молиться о том, чтобы мы добрались до руин, где отдых восстановил бы силы мужа.

Но моим молитвам суждено было остаться без ответа, и я прекрасно понимала это.

Наконец мы вскарабкались на склон с задней стороны руин. Над нами нависла разрушенная стена. И здесь, на пороге убежища, Джейкоб вдруг обмяк, покачнулся в седле и рухнул на землю!

Я вскрикнула еще до того, как его рукав выскользнул из моих пальцев. Осадив коня, я спрыгнула с седла и упала на колени рядом с мужем. Я была так уверена, что Джейкоб мертв, что не смогла даже вымолвить его имя.

Однако прикосновение к щеке заставило его очнуться. На миг я ощутила надежду – он не умер, мы добрались до руин, все будет хорошо… Но этих иллюзий хватило ненадолго. Здесь ему суждено было остаться, и оба мы понимали это.

Я сжала его руку в своей. Холодные пальцы мужа едва заметно дрогнули в ответ. Единственные слова, пришедшие мне на ум, оказались прискорбно неподходящими.

– Мне так жаль…

Побелевшие губы Джейкоба сложились в слово «нет». Он смежил веки и вновь открыл глаза. Собравшись с силами, он прошептал – почти беззвучно, так, что, кроме меня, его никто не услышал:

– Не жалей. Будь сильной, Изабелла. Останови их.

Во время нашего бегства мне хватило сил объяснить остальным, что Кирзофф и Росси делали с драконами, и что я обнаружила в погребе. Но как я могла остановить их? В моих силах было только одно – бежать.

Остальные спешились и окружили нас безмолвным кольцом. Солнце припекало, наполняя руины благословенным теплом. Склонившись к мужу, я поцеловала его, и не отрывалась от его губ, пока не почувствовала почти неразличимый ответный поцелуй. Слезы, выступившие из глаз, скатились на его лицо. Наконец я отстранилась, глаза Джейкоба закрылись в последний раз, и мигом позже дыхание его остановилось.

* * *

Вы можете счесть меня бесчувственной, но даже под гнетом глубочайшей скорби, какую я когда-либо испытывала, наложившейся на смертельную усталость и шок, мой мозг оказался не столь милосердным, чтоб прекратить работу. Он продолжал мыслить с упорством бездушного механизма, и потому, когда я – не знаю, как скоро – подняла голову и обратилась к остальным, произнесенные мною слова никак не касались умершего мужа, распростертого передо мной на земле.

– Я собираюсь обыскать пещеру, – сказала я.

Вход, находившийся футах в двадцати от меня, вновь был замаскирован ветками. Я кивнула в его сторону и увидела, что остальные прекрасно поняли, о чем я.

– Контрабандисты… – с горестным изумлением простонал мистер Уикер. – Миссис Кэмхерст, при всем уважении… это действительно важно?

– Да, мистер Уикер, – резко ответила я. – Они тоже участвуют в этих треклятых махинациях, только что погубивших моего мужа. Росси сознался в этом сам. Вряд ли они занимаются опиумом. Дело в чем-то другом, и я собираюсь выяснить, в чем именно. Джейкоб просил остановить их, и я исполню его последнюю волю.

Картина почти сложилась в моей голове, не хватало лишь нескольких деталей. Кирзофф, человек немалых амбиций, установил связи с югом, рассчитывая, что работа Росси с драконьей костью принесет ему состояние. Поэтому он и испугался наших исследований. Но в гибели Грителькина были виноваты не драконы, а контрабандисты. И состояние, пусть небольшое, у боярина уже имелось – на эти деньги он и приобрел химическую лабораторию для Росси, не говоря о роскошной одежде и специях для себя. Но богатство досталось ему недавно, иначе его резиденция была бы роскошнее.

Краеугольный камень, на котором держалось все это, несомненно, должен был оказаться где-то здесь.

Мистер Уикер отправился со мной: веревки у нас не было, а он, в отличие от меня, мог выбраться из пещеры самостоятельно. Он мог бы пойти и один, но я была полна решимости увидеть все своими глазами. Мы подожгли подобранный с земли сосновый сук, превратив его в недолговечный факел, мистер Уикер спустил меня вниз и тут же последовал за мной.

Ящики, которые я видела в прошлый раз, исчезли. Возможно, контрабандисты очистили это место в тот день, когда я приходила сюда с Дагмирой, не оставив никаких следов, но убедиться в этом, не осмотрев пещеру, было невозможно. Подняв факел, я двинулась вперед.

Местами ход был довольно низок, но не настолько, чтобы приходилось ползти. Вопреки моим опасениям, путь оказался недолгим – не более двух сотен футов. Заканчивался он тупиком – сплошной стеной земли и камня.

Откинув грязной рукой волосы со лба, мистер Уикер вздохнул.

– Сожалею, миссис Кэмхерст. Что бы они тут ни прятали, этого больше нет.

Я принялась обшаривать взглядом землю, в совершенно антинаучной манере пытаясь отрицать ее очевидную никчемность. Здесь непременно должно было найтись что-нибудь! Я не могла допустить, чтобы в пещере не оказалось ничего!

– Это – при условии, что здесь что-то хранили, – пробормотала я, сделав еще несколько шагов.

Впереди, на неровном земляном полу, обнаружились следы – выемки с четкими краями, со временем осыпавшимися и сгладившимися. Здесь явно копали, и не так уж давно.

Я встала на колени, воткнула факел в землю и начала рыть землю. От лазанья по скалам и обследования пещеры руки уже загрубели более, чем это подобает леди. Жертвуя остатками изящества, ломая ногти, я отшвыривала прочь камни и комья земли, и, стоило мистеру Уикер протянуть руку, чтобы остановить меня, мое упорство было вознаграждено.

Он заблестел еще до того, как я отерла его о рукав и поднесла к свету. Кристалл огневика, еще крупнее того, что я нашла в траве наверху!

– Это не тайный склад, – прошептала я. – Это копь. Кирзофф нашел месторождение огневика!

Взяв у меня камень, мистер Уикер сложил губы, будто собрался присвистнуть. В его голосе прорезался ниддийский акцент.

– Если законы Бульскево хоть немного похожи на ширландские, это по праву принадлежит царю, – сказал он.

Такая славная находка могла бы принести боярину щедрое вознаграждение от государя. Но насколько же больше можно было получить, контрабандой переправляя камни за границу и продавая в Чиаворе? Ему пришлось делать это постепенно: внезапное изобилие огневиков было бы замечено, даже если продавать их втайне. Но, чтобы финансировать изыскания Росси, а попутно и побаловать себя кое-какими предметами роскоши, много их и не требовалось. Через некоторое время с помощью этих камней и драконьей кости – легкой, почти неразрушимой, лучше даже, чем сталь – Кирзофф мог бы стать одним из богатейших людей в мире.

– Вы лучше разбираетесь в законах и политике, – напряженно сказала я. – Что сделает царь, обнаружив, что собственный вассал обкрадывает его таким манером?

Вопрос был чисто риторическим: ответ был очевиден для нас обоих. Мистер Уикер кивнул.

– Этого будет достаточно, чтобы покончить с ним. Идемте, сообщим остальным.

Открытие придало нам сил, и мы поспешили обратно, к неровному светлому пятну у входа. Вдруг мистер Уикер, ни слова не говоря, схватил меня за плечо и зажал мне ладонью рот, чтобы заглушить мой испуганный вскрик.

Сверху свисала веревка. Ничего подобного мы из боярской резиденции не захватили.

– Вы ведь не видели другого выхода отсюда? – склонившись к моему уху, прошептал мистер Уикер.

Я покачала головой, крепче стиснув в руке гаснущий факел. За земляной стеной проход мог продолжаться – я предполагала, что когда-то давным-давно почва осыпалась, так как пещера лежала очень близко к поверхности, – но нам от этого не было никакого проку. Мы могли выйти наружу только через этот проем – прямо в лапы тех, кто находился наверху.

Судите сами, насколько отчаянным сделалось наше положение: я от души понадеялась, что это штаулерские контрабандисты.

Мистер Уикер глубоко вздохнул и расправил плечи.

– Оставайтесь здесь, – почти беззвучно прошептал он, – и погасите факел. Я пойду наверх. Если повезет, они поверят, что я пришел сюда один.

Это было по-джентльменски. Кроме того, это было единственным, что могло дать нам хоть небольшое преимущество, хотя я и не понимала, как им воспользоваться. Ильиш уже покинул нас, отправившись в Друштанев в надежде вызволить наши деньги, сверху оставались только лорд Хилфорд и Дагмира. Я представления не имела, что смогу сделать без них, но попытаться стоило. Сжав зубы, я кивнула мистеру Уикеру, ткнула факелом в землю и потушила огонь.

До проема было невысоко. Подпрыгнув, мистер Уикер мог бы ухватиться за край, подтянуться и выбраться. С помощью веревки он исчез из вида в несколько секунд.

Сверху послышались приглушенные голоса.

Затем один слишком хорошо знакомый мне голос зазвучал громче.

– Мы знаем: вы там внизу, – сказали сверху по-чиаворски с бульским акцентом. – Выходите немедля.

Вспомнив о лошадях, я мысленно хлопнула себя по лбу. Если Кирзофф схватил моих спутников – в чем сомневаться не приходилось, – то увидел и лишнюю лошадь без всадника, и даже самому искусному лицедею очень затруднительно было бы убедить его, будто я прилегла где-нибудь вздремнуть, или упала со скалы, или еще что-нибудь в этом роде.

Скрипнув зубами, я шагнула вперед и ухватилась за веревку.

Меня бесцеремонно выдернули наверх и бросили на землю. Встав на ноги, я увидела, что все мои опасения оправдались полностью. Кирзофф привел с собой полдюжины человек; в хвастливых застольных рассказах справиться с ними было бы вполне возможно, но в реальной жизни – весьма затруднительно, тем более что у этой полудюжины имелись ружья, а двое мужчин и две женщины, которых они держали на прицеле, были безоружны. К тому же рядом стоял сам Кирзофф, а с ним и Гаэтано Росси.

Когда этот человек беспомощно лежал у моих ног, я устыдилась желания убить его. Теперь же он стоял передо мной, а на земле лежало безжизненное тело моего мужа, и я в грязной, отвратительной ярости жалела, что не перерезала ему глотку, пока имела возможность. От удара Дагмиры на голове его вспухла шишка, кожа обесцветилась там, где на нее пролились химикалии, но это принесло мне лишь незначительное удовлетворение.

Враги выглядели устало – погоня за нами далась им нелегко, – но далеко не так устало, как мы. Кирзофф выглядел скорее разъяренным.

– Приглашая вас в гости, я думал, не приказать ли вам попросту покинуть мои земли, – сказал он. – Кабы вы не так упорно совали всюду свой нос, на том бы все и кончилось. Если бы вы, конечно, удовольствовались неведением.

– У нас все равно возникли бы подозрения, – неосторожно сказала я, не в силах держать рот закрытым. – Поэтому вы и затеяли этот нелепый розыгрыш с Астимиром.

Боярин пожал плечами.

– Да, но что вы могли бы поделать? Пожаловаться царю? Не имей вы ничего, кроме подозрений, он бы и слушать не стал.

Однако теперь у нас были и доказательства. Или, скорее, достаточно подробностей, чтобы царь начал расследование. Воровство, контрабанда, убийство – даже если никого не встревожило бы, что в результате боярской затеи драконы начали нападать на людей, остального хватило бы, чтобы доставить ему серьезные неприятности.

Но мне (хоть и с трудом) хватило здравого смысла промолчать об этом. Скорее всего, он пустился в погоню с намерением убить нас, но если нет, вдохновлять его на это не стоило.

– Вы забываете, что я ширландский пэр, – сказал лорд Хилфорд, – а ваш человек, сэр, убил ширландского джентльмена.

Слово «сэр» в устах эрла звучало, будто страшнейшее из известных ему оскорблений. Но боярина это нимало не встревожило.

– Памятуя о вражде между Бульскево и Ширландией, для царя это будет лишь еще одной причиной оставить дело без последствий.

– Возможно, – сказал лорд Хилфорд, расправив плечи, – но это привлечет внимание остальных. Случись что-нибудь со мной или моими спутниками, вам сильно не поздоровится.

Росси откровенно расхохотался. Смех его отвратительно резанул по ушам.

– Но что, если произойдет несчастный случай? Вы носитесь по горам, пытаетесь приручить драконов, а в последнее время они так агрессивны… Кого удивит, если это плохо кончится?

Что касается способов сокрытия убийства, этот был прискорбно правдоподобен. И даже если бы обстоятельства нашей гибели вызвали подозрения у крестьян или у наших близких на родине, нам это не принесло бы никакой пользы.

Я почти не надеялась, что это поможет, но попробовать следовало:

– Иосиф Абрамович, разве ваш ручной химик не сказал вам, что причина их агрессии – вы сами? Чем дальше вы будете продолжать в том же духе, тем хуже будут последствия.

Как я и опасалась, Кирзофф лишь вновь пожал плечами.

– Мертвый дракон никому не опасен. А мы можем защитить себя надежнее, чем грязное мужичье.

Этот разговор не мог длиться вечно. Рано или поздно – и скорее рано – Кирзофф решит покончить по крайней мере с одной из своих проблем, покончив с нами… Я бросила взгляд на мистера Уикера, надеясь, что ему придет в голову, как использовать наши знания о месторождении огневиков и убедить боярина пощадить нас, но он, казалось, совершенно ни на что не обращал внимания. Он молча щурился на солнце, клонившееся к закату.

К закату…

Я тоже сощурилась, сморщившись так, что враги, скорее всего, решили, будто я вот-вот заплачу. Прикрыв глаза ресницами, я сумела разглядеть, что привлекло внимание мистера Уикера – огромный крылатый силуэт в небе. Дракон направлялся домой, на ночлег, но находился слишком далеко, чтобы представлять собой какую-либо опасность.

Если только его случайно не спровоцировать…

Я могла бы процитировать здесь поговорку «из огня да в полымя», но предпочту, сообразно собственным целям, перефразировать другую: лучше дьявол, который нападет на всех без разбору, чем дьявол, ищущий нашей смерти. По крайней мере, нападение дракона могло породить хаос, а мы – воспользоваться им.

Точнее говоря, этим хаосом могли бы воспользоваться мои спутники – мне же самой мой замысел мог не оставить такой возможности.

Но думать об этом было нельзя: нервы могли подвести. Я просто взглянула на Росси и, чтобы задеть его за живое, сказала первое же, что пришло на ум:

– Кстати, блокнот ваш я сожгла.

С этими словами я подобрала юбки и бросилась бежать к руинам.

Поначалу я подумала, что все напрасно: один из бандитов мог бы просто догнать меня и притащить назад, и все закончилось бы ничем. Но тут Росси разразился невнятной руганью, завершившейся словами:

– Пристрелить ее!

Даже если человек устал в предельном, окончательном смысле этого слова, адреналин имеет чудесное свойство придавать его членам новые силы. Пригибаясь, виляя меж тонких стволов, я неслась вперед и молилась о том, чтоб поскорее добраться до стены, где я нашла огневик. Первая пуля свистнула совсем рядом. В лицо брызнули щепки. За первым выстрелом последовали и другие. Задыхаясь, я бросилась на землю и укрылась за камнем.

Сколько было сделано выстрелов – восемь, десять? Слышны ли они в горном воздухе так далеко, чтобы привлечь к стрелкам внимание горного змея?

Определенно, шум удалось вызвать изрядный. Мне очень хотелось посмотреть, все ли в порядке с остальными, но, отдохнув всего несколько секунд, я вскочила и огляделась в поисках укрытия, так как знала, что за мной непременно пустятся – если уже не пустились – в погоню.

Выстрелы загремели вновь – на сей раз куда менее слаженно. Сердце рвалось на части: с каждым выстрелом шансы на то, что дракон придет в ярость, росли, но это также означало, что мои спутники в опасности. Я уже проклинала порыв, заставивший меня бежать – казалось, весь риск был ни к чему. Но, с другой стороны, что еще можно было сделать? Какая разница – застрелят меня на бегу или на месте?

Я кинулась в спасительные заросли кустов – и обнаружила в каком-то в футе от себя напуганного и очень грязного Астимира.

Точнее говоря, дуло его ружья. Но я уже миновала границы страха и оказалась где-то в далеком краю, где без малейших сомнений способна была на то, что в свете разума казалось бы немыслимым риском. Ухватившись за дуло ружья, я отвела его в сторону, и – либо моя уверенность в том, что Астимир не станет стрелять, была так сильна, что передалась и ему, либо он был так парализован собственным страхом, что и не подумал сопротивляться.

– Боярин хочет убить нас! – прорычала я, вцепившись в ворот его рубахи. – Мой муж уже убит. Ты помог сотворить все эти беды, и теперь должен помочь исправить их. Ступай и помоги!

С этими словами я изо всех сил толкнула его туда, откуда слышалась стрельба.

Откровенно говоря, я даже не помню, на каком языке это было сказано – возможно, на него подействовал один лишь мой тон. Астимир неуверенно двинулся сквозь кусты, а я последовала за ним. Ярость и горе лишили меня рассудка и ввергли в какое-то головокружительное состояние, абсолютно лишившее меня способности испытывать страх. Мой муж был мертв, и я должна была сделать хоть что-нибудь – что угодно, только не бежать.

И тут, словно выражая мои чувства, сверху раздался яростный нечеловеческий рев.

Мне удалось привлечь дракона – и, нужно заметить, он был очень зол.

Полуразрушенная стена заслоняла от меня происходящее на земле. Я смогла увидеть только предпоследнюю стадию атаки дракона и услышала загремевшие снизу выстрелы. Змей снова заревел – на сей раз от боли.

Очевидно, никто из боярских слуг не забрался так далеко, преследуя меня, либо погоня проскочила мимо. Я вскарабкалась на стену, полагая, что неожиданность этой позиции в какой-то мере защитит меня от ружейного огня, и взглянула вниз.

Раненый дракон бился на земле, не в силах подняться в воздух. Казалось, его кровью залито все вокруг; из-за неистово машущих крыльев, мотающейся головы и хлещущего во все стороны хвоста было почти не разобрать, что происходит. Один из бандитов, наполовину высунувшись из-за дерева, снова прицелился в дракона. В другой стороне я заметила мистера Уикера, присевшего, чтоб не попасть под пулю. Внезапно дракон извернулся так, что я увидела и боярина, лежавшего на земле без движения. Сердце затрепетало от дикой радости, но тут же сжалось от боли: бандит выстрелил, зверь рухнул наземь и замер.

Жуткий, будто вой баньши, вопль, раздавшийся прямо под стеной, заставил взглянуть вниз. Один бог знает, что передумал Астимир за те дни, когда прятался в руинах – думаю, он несколько повредился в уме. Вряд ли им двигало желание отомстить за павшего дракона или даже за нас, но он прицелился в бандита и выстрелил. Каковы бы ни были его побуждения, пуля попала в цель. Слуга боярина вскрикнул и покатился вниз по склону, но из укрытий показались остальные, а за моей спиной раздался злобный рык.

Обернувшись, я увидела Росси, карабкавшегося за мной на стену. Его обесцвеченное химикалиями лицо было искажено гримасой звериной ярости. Он был уже так близко, что чуть не схватил меня – я едва успела вовремя отдернуть ногу. Однако ему удалось поймать подол моей юбки, и я не упала только потому, что отчаянно уцепилась за стену.

Я брыкнулась – раз, другой, третий, и, видимо, так больно угодила ему по руке каблуком, что он, выругавшись, отпустил меня. Я поспешила взобраться на вершину стены: в тот момент я опасалась всех людей с ружьями меньше, чем одного этого человека, преследовавшего меня с целеустремленностью безумца. Но дальше деваться было некуда. Спрыгнув со стены, я наверняка сломала бы ноги и превратилась бы в легкую добычу.

Камень под ногой Росси подался и покатился вниз, подарив мне мимолетную надежду. Однако он сумел удержаться, принялся шарить по стене в поисках новой точки опоры и через несколько секунд добрался бы до верха стены. Я отодвинулась как можно дальше, но этого оказалось едва достаточно, чтобы он не доставал до меня рукой, а за спиной не осталось ничего, кроме края стены, круто обрывавшегося вниз, да вольного воздуха.

Росси медлил, опасаясь потерять равновесие. Горный ветер рвал мою юбку, будто парус. Скоро меня сдует с ненадежной опоры, и Росси лишится удовольствия убить меня собственной рукой…

Мое внимание было целиком приковано к врагу, и я не замечала, что эти резкие порывы ветра порождены не одним лишь движением воздуха, пока нас обоих не накрыла тень.

Глава двадцать четвёртая.

Цена победы – Нежелание писать – Записная книжка Росси – Возможные последствия ее содержания – Отъезд из Выштраны – Джейкоб – Предложение лорда Хилфорда

Мысль, будто второй дракон схватил Росси и пощадил меня, потому что каким-то образом понял, кто из нас враг, а кто друг, вы, конечно, сочтете чистой фантазией. И в этом я с вами соглашусь. Выштранские горные змеи достаточно разумны, чтобы хоронить мертвых собратьев в огромной пещере, но к людям не питают ни малейших симпатий, не говоря уж о том, чтоб различать среди них друзей и врагов. Но, фантазия это или нечто иное, другого объяснения тому, что тень взлетела со стены, унося в когтях вопящего Росси, а я ничуть не пострадала, у меня нет.

(Но даже с помощью фантазии невозможно объяснить, как я умудрилась не упасть. Это придется отнеси на счет божьего промысла.)

Итак, в возникшем хаосе Кирзофф, Росси и еще двое боярских людей погибли, а остальные сбежали. В конечном счете драконы спасли нас, достойно отомстив за погибших товарищей и положив конец замыслам боярина и его химика. Но как дорого обошлась нам эта победа!

* * *

Порой я думаю, что потратила на эти мемуары так много времени оттого, что без описания гибели Джейкоба было не обойтись.

Конечно, печаль уже улеглась. Выштранская экспедиция состоялась десятки лет тому назад, и я больше не плачу в подушку каждую ночь, скорбя о своей потере. Но свыкнуться с горем – это одно, а делиться им с посторонними – совсем другое. К тому же, учитывая, что ответственность за многие события, повлекшие за собой гибель Джейкоба, можно возложить на меня, мне очень не хотелось навлекать на себя неизбежные обвинения, которые, вполне возможно, еще последуют.

Не стану пытаться описывать всю боль, которую испытала тогда. Я уже сказала все, что могла. Да, этого мало, но я ученый, а не поэтесса. Мои чувства сильны, как чувства любой женщины, но мне не хватает слов, чтобы выразить их. Некоторые говорят, что я никогда не любила Джейкоба – но это неправда, и этот аргумент я уже опровергла выше. Если в моей любви не хватает той пламенной страсти, что непременно требуется некоторым, я не стану извиняться за это. Я – такая, как есть, и ни искренность своих чувств, ни подлинность нашего брака обсуждать не намерена.

Лучше перейдем к тому, что случилось далее.

Мы не могли оставить трупы стервятникам – даже трупы врагов. Мы отвезли их на лошадях к избушке, где и расположились на ночлег. На следующий день мы вернулись в деревню, и лорд Хилфорд, мистер Уикер и Дагмира приняли на себя неизбежный труд объяснить всем, что произошло.

Реакция оказалась разной – от недоверия до гнева. Боярина в деревне не любили, но мы, ширландцы, были для друштаневцев еще более чужими, чем он. Никто не спешил верить нам – тем более что истинную причину нападений драконов на людей было не так-то просто доказать. Вдобавок, многие – вполне закономерно – беспокоились о последствиях, которые могла навлечь на них смерть боярина.

Джейкоб

При всех этих событиях я не присутствовала. Горные змеи Выштраны относят своих умерших в огромную пещеру, а у нас, людей, есть свои ритуалы, которые и начались после нашего возвращения. Друштаневские старухи, оставив споры о мирских материях сыновьям и дочерям, без лишних слов взялись за дело и принялись обмывать и обряжать тела моего мужа и наших врагов. Всех их мы похоронили на следующий день с церемониями, которые оскорбили бы правоверного магистрианина до глубины души, но другого утешения у меня не было, и я была благодарна и за такой обряд упокоения.

При всех религиозных различиях между нами и Выштраной, должна сказать одно: когда дело дошло до скорби по умершим, к нам не отнеслись как к чужакам. Думаю, каждый в деревне пришел навестить нас во время шивы – хотя бы и только из чувства долга. Мы тоже не держались особняком: когда шаббат прервал наш траур, мы посетили службу Менкема в молельне без единого звука протеста – даже со стороны лорда Хилфорда.

Возможно, мы оскорбили их своим поведением по окончании шивы. Мы чувствовали, что имеем определенные обязательства по отношению к деревне, но, обсудив все между собой, лорд Хилфорд, мистер Уикер и я согласились, что мы не оскорбим памяти Джейкоба, если доведем нашу работу до логического завершения, а не уедем при первой же возможности. Конечно, все было не так, как раньше: мы больше не бродили по горам, собирая образцы в драконьих логовах. Но, пока лорд Хилфорд ездил улаживать дела, связанные со смертью боярина, мы с мистером Уикером доказали, что скелет дракона, которого мы убили у руин, был перенесен на кладбище, и задокументировали это как можно тщательнее. Мы не могли принести извинения горным змеям за причиненный им вред, но мистер Уикер имел серьезный разговор с Мажустиным и друштаневскими старейшинами, и можно было надеяться, что в будущем осложнений, подобных нашим, не возникнет.

Кроме этого мы ревностно, будто священное писание, изучали блокнот Росси. Конечно же, я соврала чиаворцу о его участи – так безрассудно уничтожать знания я не стала бы ни за что. Мистер Уикер разбирался в химии достаточно, чтобы понять основную идею, но я была полностью сбита с толку его объяснениями, каким образом, обрабатывая драконью кость раствором серной кислоты (как бы медленно это ни делать и с чем бы его ни смешивать), можно ее сохранить. Правда, в одном пункте мы достигли полного согласия.

– Это опасное знание, – сказала я как-то вечером, когда мы сидели в рабочем кабинете при свете нескольких свечей.

В сумраке лицо мистера Уикера казалось усталым и измученным.

– Чего только не построишь, имея в руках такой материал… Росси был прав. Из-за железа уже состоялось несколько небольших войн, и будут еще – у нас очень много технологий, в которых без него не обойтись, и потребность все возрастает. Все, что может заменить его – а тем более превосходит его, – бесценно. Но заготовка кости, простите за выражение, злит драконов, и тогда они нападают на людей.

– А единственный ответ на это – истреблять их еще старательнее, – сказала я. – Учитывая это соображение и спрос на их кость, в скором времени они исчезнут.

Кирзофф и Росси уже немало потрудились в этом направлении; неудивительно, что многие логова в данном районе опустели…

Мистер Уикер медленно листал блокнот Росси, словно с его страниц могли выпрыгнуть новые светлые мысли.

– Возможно, годится только кость горных змеев. Нам слишком мало известно о биологии драконов, чтобы судить об этом.

Даже если процесс обработки годился только для кости местных драконов, или примитивное погребение было присуще только этому виду, результат мог оказаться катастрофическим. Люди начнут охоту на всех драконов в надежде извлечь из их кости что-либо ценное. Охотники на крупную дичь возжелают трофеев, инженерам кость потребуется для новых изобретений… Истребление животных только ради их шкур или бивней и раньше выглядело достаточно скверно, а в нашем случае все могло обернуться значительно хуже.

Мне ненавистна была даже мысль об уничтожении знаний – но что, если альтернатива еще более невыносима?

Должно быть, видя, как я смотрю на блокнот, мистер Уикер прочел мои мысли по выражению лица.

– Это не поможет, – предостерегающе сказал он. – Ученые уже ищут способ сохранения драконьей кости. Росси нашел его, найдет и кто-нибудь другой.

– Да что вы говорите? – резко ответила я. – Значит, нужно смириться с неизбежным? Позволить вам опубликовать содержимое этого блокнота в «Вестнике Коллоквиума Натурфилософов» и покончить со всем этим поскорее?

Подобное открытие могло бы помочь ему достичь того, чего он так страстно желал – возвыситься, выйти за пределы, положенные ему от рождения.

– Нет-нет, конечно, нет, – ответил он. Его злость и беспомощность были так очевидны, что успокоили мои собственные. – Скрыв все, мы хотя бы отсрочим проблему, а потом, возможно…

– Что «возможно»? – переспросила я, не дождавшись продолжения.

Мистер Уикер вздохнул, положил руку на блокнот и уставился на него так, будто мог постичь его содержание за счет одной лишь целеустремленности.

– Возможно, пока суд да дело, нашлась бы альтернатива.

Альтернатива. Другой процесс обработки не устранит угрозу уничтожения драконов. Значит, он имел в виду…

– Какой-то метод, забыла его название…

– Синтез, – сказал мистер Уикер. – Искусственное получение материала, который будет обладать свойствами драконьей кости, при этом без всякой необходимости убивать драконов, – он все больше оживлялся, пока говорил, выпрямившись в кресле и так энергично жестикулируя, что чуть не уронил свечу. – Что бы там ни осаждалось при титровании кислотой, это должен быть основной компонент драконьей кости, но мы никогда не сможем проанализировать его, так как на воздухе он очень быстро разлагается. Имея сохранившийся образец, мы можем определить, из каких элементов состоит его молекула, и попробовать создать такую же молекулу в лаборатории…

– Вы полагаете, это действительно возможно? – спросила я, не в последнюю очередь затем, чтобы остановить его, пока он не перешел на химический жаргон, в котором я не поняла бы ни слова.

Он снова вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Я уверен, что да – когда-нибудь. А возможно ли это сейчас, с теми знаниями и инструментами, которыми мы обладаем… Об этом лучше спросить кого-нибудь более компетентного, чем я.

Этого резона было довольно, чтобы сохранить блокнот. Без него наш гипотетический химик потратил бы впустую многие месяцы, если не больше. А с ним у нас имелась солидная фора перед любым, замыслившим открыть процесс Росси заново.

В тот вечер в Друштаневе никто из нас не знал, сколь насущным станет этот вопрос – от Воздушной войны и прочих подобных событий нас отделяли годы. Но я не приписываю себе излишней прозорливости, говоря, что мы предвидели беду и сделали все, что могли, чтобы предотвратить ее.

– Мы ничего не скажем никому, – подытожила я, – кроме лорда Хилфорда и химика, которого вы порекомендуете.

Мистер Уикер кивнул:

– Согласен.

* * *

Царь Бульскево обрадовался открытию месторождения огневиков в Выштране – среди добытых оказалось девятнадцать камней, достойных для вставки в оправы, и еще десятки мелких кристаллов – настолько, что простил лорду Хилфорду трагическую смерть боярина при нападении драконов.

Я решила, что девятнадцати камней человеку, заполучившему их одним махом, вполне достаточно. Двадцатый или двадцать первый ему совсем ни к чему. Тот камень, что я выкопала из земли в пещере под руинами, позже был втайне продан, а вырученные средства – окольными путями переправлены в Друштанев, порой в виде денег, а порой – в виде полезных для деревни вещей. Частью то были извинения, частью – компенсация за временное прекращение охоты (дабы не привлекать внимания озлобленных драконов), а также плата за молчание об исследованиях Росси.

Кроме того, если уж муж похоронен в чужих краях, я хотела иметь хоть какую-то связь с местом его последнего земного приюта.

Огневик же, найденный в первом походе к руинам, остался у меня – напоминанием о стольких вещах, что и не сосчитать.

В конце мессиса мы распрощались с друштаневцами, упаковали наши пожитки и погрузили их в телегу торговца, которого пришлось нанять, чтобы он приехал в Друштанев специально за нами. Конечно, не все грустили, глядя нам в спину: крестьяне не могли дождаться возвращения к нормальной жизни. Юряш Мажустин в сопровождении Менкема натянуто, формально пожелал нам счастливого пути. Астимир в сотый раз извинился – поначалу он думал, что предложение боярина напугать чужестранцев призраком Жагрита Мата обернется превосходной шуткой, но не учел, какой страх эта шутка вызовет среди соседей. Я в сотый раз повторила, что прощаю его. Каждый раз, когда я повторяла затверженные слова, они становились менее искренними, но, браня его за глупость, я не достигла бы ничего.

Дагмира… Нельзя утверждать, что она расставалась со мной неохотно. Но в наших отношениях установилось некоторое равновесие, и я, к своему удивлению, осознала, что мне будет ее не хватать.

– Спасибо, – сказала я ей.

Я и сама не смогла бы выразить словами, за что именно благодарю, но она прекрасно поняла меня.

– Надеюсь, после вас нам хотя бы достанется боярин получше, – сказала она с обычной прямотой, к которой я успела привыкнуть. – А может, и другой будет такой же – еще один пришлый бульский, будь он проклят. А Ильиш, идиот, в школу хочет пойти.

На том же поле, где похоронили Джейкоба и остальных, установили и камень для Индрика Грителькина, хотя его тела так и не нашли. Наверное, к тому времени оно уже превратилось в безымянные кости, будучи лишено единственного предмета – университетского перстня, – по которому его можно было опознать… Я вдруг почувствовала симпатию к этому человеку, хоть и никогда не встречалась с ним.

– Ну, это не обязательно такая уж идиотская мысль, – ответила я. – Человек с образованием, защищающий интересы Друштанева, может принести много выгод – будь он ражешем или нет.

Я умолчала о том, что Дагмира с Ильишем и без того теперь станут в деревне отщепенцами, и посему учеба не отдалит его от земляков еще сильнее, но даст ему немалое преимущество – знания.

Дагмира только пожала плечами, с формальной выштранской учтивостью поцеловала мои руки и отошла.

Мы тронулись в путь и, шаг за шагом, вернулись в Ширландию.

* * *

Об одной перемене в собственной жизни я даже не подозревала, пока мы не оказались на корабле, а окончательно убедилась в ней лишь по прибытии домой. В конце концов, эти симптомы могли быть следствием стресса, вызванного горем и долгим путешествием.

Но нет, эти симптомы не были следствием стресса. В конце вентиса следующего года я родила сына и назвала его Джейкобом, в честь отца.

О нем я расскажу гораздо больше в следующих книгах, здесь же ограничусь одним некрасивым признанием: порой – и во время беременности, и после родов – он был для меня не столько источником радости, сколько болезненным напоминанием об утрате. Рискуя вновь впасть в ту же депрессию, что овладела мной после выкидыша, я принялась искать утешения в научной работе. Я постоянно переписывалась с мистером Уикером, подыскивавшим ученого, который мог бы исследовать наш образец драконьей кости, и провела бессчетные часы, расшифровывая записи, заканчивая рисунки и готовя материалы нашей экспедиции к публикации. Согласно брачному контракту, у меня оставалось достаточно средств для безбедной жизни, но для издания книги этого было мало. К счастью, лорд Хилфорд любезно взял на себя организацию сбора пожертвований, и необходимая сумма была собрана. Однажды днем, через четыре или пять месяцев после рождения сына, эрл навестил меня в Пастеруэе и преподнес отпечатанный экземпляр книги.

Дрожащими пальцами я провела по зеленому кожаному переплету и открыла титульный лист. Заглавие гласило: «Относительно выштранских горных змеев», – и ниже, более мелким шрифтом: «их анатомии, биологии и повадок, с особым вниманием к их отношениям с людьми, а также к потрясающему открытию у оных траурного поведения». И еще немного ниже заглавия: «за авторством Джейкоба Кэмхерста и других».

– Здесь должно было стоять ваше имя, – откровенно заявил лорд Хилфорд. – Как минимум, рядом с его именем.

Я покачала головой. С утра я оделась довольно небрежно, волосы были заколоты наскоро, и при этом движении одна прядь упала на титульный лист, наполовину скрыв имя Джейкоба.

– Это единственное научное исследование, с которым когда-либо будет связано его имя, и у меня нет желания претендовать на авторство.

– Как бы там ни было, оно ваше, по крайней мере частично.

Лорд Хилфорд, не спрашивая позволения, опустился в кресло, но я не стала выражать недовольство. Принимая гостя в старом поношенном халате и с растрепанными волосами, не стоит настаивать на соблюдении этикета.

– Если мы хотим, чтобы это косное старичье в Коллоквиуме позволило вам сделать для них доклад, – сказал он, – пора закладывать фундамент.

– Мне? Доклад? – я посмотрела на эрла во все глаза. – Господи, но зачем?

Он фыркнул в усы.

– Ну как же, миссис Кэмхерст. Книги – это прекрасно, но, если вы намерены стать ученым, без признания коллег не обойтись.

С осторожностью закрыв книгу, я отложила ее в сторону и заправила выбившуюся прядь за ухо.

– А кто сказал, что я намерена стать ученым?

– Я, – безапелляционно ответил он. – Ведь вы не бросите всего этого. Сейчас вы скорбите, я понимаю. Я здесь не для того, чтобы упрекать вас в этом. Но ваш сарайчик полон искровичков, и вы написали эту книгу, хоть ваше имя на ней и не значится. Любая женщина, занимающаяся такими вещами, не сможет просто повернуться спиной к интеллектуальным изысканиям. Вы одержимы драконами, миссис Кэмхерст, и рано или поздно будете счастливы получить новый шанс заняться их изучением. Когда этот день наступит, дайте мне знать.

С этими странными словами он поднялся с кресла, вежливо кивнул на прощанье и направился к двери гостиной.

Дверь уже затворялась за ним, но я, наконец, обрела дар речи:

– Что вы имели в виду? Какой «новый шанс»?

Лорд Хилфорд придержал дверь и обернулся. Лицо его в обрамлении бакенбард сияло напускным простодушием.

– Ах, разве я не сказал? Случилось так, что… но нет, если вы решили все бросить, вам это неинтересно.

Я поднялась с кресла, сама не заметив этого.

– Лорд Хилфорд, я была бы вам очень благодарна, если бы вы перестали морочить мне голову. Если вам есть, что сказать – а очевидно, это так, – то не стойте в дверях. Вернитесь и расскажите.

Он повиновался. Сквозь маску равнодушия на его лице начала пробиваться улыбка.

– Некое дельце относительно ширландской колонии в Нсебу. Правительство Его Величества так довольно ее прогрессом, что на следующий год гражданам начнут жаловать визы для путешествия туда.

Нсебу… Я читала о нем только в газетах, и то совсем немного – что-то насчет основания колонии для защиты ширландских интересов в добыче эриганского железа и противостояния агрессии Иквунде.

– Там водятся драконы?

– Водятся ли там драконы?! Миссис Кэмхерст, я должен немедля восполнить пробел в ваших географических познаниях. Нсебу граничит с Мулином.

Мулинские болотные змеи! Лютые звери, чье экстраординарное дуновение состоит из ядовитых паров… Но двести лет назад великий путешественник Ив де Мошере писал о людях, живущих на болотах и поклоняющихся этим драконам, подобно древним драконианам. С тех пор его утверждения так и не были доказаны, и никто даже не пытался проверить их.

– Некоторые различают три основных породы драконов, обитающих в этом районе, – добавил лорд Хилфорд. – Другие полагают, что их не менее семи. Этот вопрос действительно нуждается в серьезном исследовании.

В тот славный миг уныние и скорбь перестали тяготить мой дух. Поехать в Эригу, увидеть обитающих там драконов… Но моя практичность тут же напомнила о себе. Мистер Уикер не мог оплатить химические эксперименты в одиночку. С учетом этого, а также сына, денег едва хватало на хозяйство. Об экспедиции не могло быть и речи, даже если бы я имела хоть какое-то понятие, как ее организовать.

Все это я изложила лорду Хилфорду, вежливо добавив:

– Но я с радостью послушаю, что удастся открыть вашей экспедиции.

– Моей экспедиции?! Моя дорогая миссис Кэмхерст, я не могу ехать в Нсебу! Жара, влажность воздуха – мое здоровье этого ни за что не выдержит. Разрешите мне сформулировать это так, чтобы вы не смогли понять меня превратно: я намерен финансировать экспедицию, а если вы хотите присоединиться к ней, вам достаточно только сказать об этом.

К счастью, я сумела нащупать кресло прежде, чем села мимо него. Обосновавшись надежно, без риска упасть, я сказала:

– Но…

Лорд Хилфорд поднял руку.

– Так или иначе, вы не обязаны отвечать прямо сейчас. Экспедиция отправится не завтра. Я хотел, чтобы вы знали о ней, а решение можете принять позже.

– Благодарю вас, – еле выговорила я, и с тем он откланялся.

Казалось, я просидела целую вечность, безучастно глядя в стену, потом взяла том в зеленом переплете – наш с Джейкобом труд – и понесла его к письменному столу. Там я остановилась и взглянула на тонкий корешок «Естественной истории драконов» сэра Ричарда Эджуорта – книги, которую я столько раз читала в детстве, книги, подаренной отцом в день моей свадьбы с Джейкобом…

Без драконов жизнь скучна и пуста. Искровички избавили меня от тоски, овладевшей мной после потери первого, нерожденного ребенка. Быть может, их старшие братья сделают то же самое после потери мужа?

От одной этой перспективы сделалось легче на душе. Стать в первую очередь не вдовой, а ученым…

Драконесса в моей душе шевельнулась, расправляя крылья, будто вспомнила, что с их помощью можно взлететь.

Заправив за уши выбившиеся пряди волос, я сняла с полки «Естественную историю драконов» и устроилась в кресле у окна – почитать.

Тропик Змеев

Предисловие

Общественное мнение – материя изменчивая. Ныне меня превозносят от края до края Ширландии, как живое свидетельство интеллектуальной мощи и отчаянной храбрости, присущей нашему народу. Действительно, быть может, я и не самая знаменитая ширландка в мире, однако осмелюсь утверждать, что вполне могу потягаться в известности и с Ее Величеством Королевой. Я далека от мысли утверждать, будто пользуюсь повсеместной любовью, однако, если какая-либо газета находит уместным упомянуть обо мне (что наблюдается теперь не так уж часто ввиду того, что за последние десять лет я как-то не удосужилась ни совершить новых революционных открытий, ни оказаться на грани в надлежащей мере жуткой гибели), шансы на благосклонный тон упоминания весьма высоки.

Так было не всегда. Да, тех, кто помнит те времена, среди живущих осталось немного, и лишь немногие из них настолько неделикатны, чтобы поднимать эту тему, но некогда меня лишь поносили в прессе самого скандального свойства. Однако копания в моем грязном белье меня отнюдь не смущают – тем более что данное белье за все эти годы успело донельзя изветшать. К тому же, если предъявленные мне обвинения в одних грехах совершенно безосновательны, то другие, следует признаться, полностью справедливы – в той мере, в какой можно доверять моему собственному мнению на сей счет.

Поскольку мои мемуары еще не завершены, не могу с уверенностью сказать, будет ли второй их том посвящен сплетням и слухам превыше всех остальных. Эта честь вполне может принадлежать более позднему периоду моей жизни, предшествовавшему второму браку, когда наши взаимоотношения с будущим мужем послужили зерном для множества очень и очень деятельных мельниц – как на родине, так и за рубежом. Я еще не решила, о многом ли из этого стоит вспоминать. Но и этот том будет достойным соперником прочим, так как именно в эти годы мне довелось столкнуться с обвинениями в блуде и государственной измене, а также заслужить славу худшей из матерей во всей Ширландии. Одно это превышает достижения всей жизни абсолютного большинства женщин настолько, что даже внушает своего рода извращенную гордость.

Помимо этого, данная часть моих мемуаров, конечно же, расскажет вам о моей экспедиции в Эригу. И предупреждения, сделанные в предисловии к первому тому, касаются и ее: если вас могут отпугнуть описания насилия, болезней, чуждой ширландскому вкусу пищи, экзотических религиозных верований, публичной наготы, либо грубых дипломатических просчетов, закройте эту книгу и перейдите к чтению чего-либо более подходящего.

Но уверяю вас: сама я сумела пережить все эти неприятности, и чтение о них вы, вероятнее всего, также переживете.

Леди Трент

Амави, Прания,

23 вентиса 5659 г.

Часть первая,

в которой мемуаристка покидает родину, оставив позади множество различных проблем, от семейных до криминально-правовых включительно

Глава первая.

Мое затворничество – Мои невестка и мать – Нежданный визитер – Несчастье у Кембла

Незадолго до того, как отправиться в Эригу, мне пришлось препоясать чресла и выступить в поход, который я полагала куда более опасным – то есть поехать в Фальчестер.

Нет, в обычном смысле слова столица вовсе не была таким уж ужасно опасным местом, если не считать опасности вымокнуть под дождем. Я регулярно ездила туда из Пастеруэя, чтобы следить за состоянием некоторых дел. Однако эти поездки не получали широкой огласки – то есть о них было известно лишь горстке людей, никто из которых не страдал болтливостью. Насколько же было известно всей Ширландии (точнее, тем немногим, кому было до этого дело), я вела жизнь затворницы – с тех самых пор, как вернулась из Выштраны.

Затворничество мое было позволительно ввиду личного горя, хотя на самом деле я проводила большую часть времени в работе – вначале над подготовкой к публикации результатов наших выштранских исследований, а затем в приготовлениях к эриганской экспедиции, которая раз за разом откладывалась в силу совершенно непреодолимых для нас обстоятельств. Однако этим граминисским утром я не могла уклониться от социальных обязанностей, которые исправно хоронила под вышеназванными делами. Лучшим выходом было разделаться с ними разом, в один и тот же день: вначале нанести визит кровным родственникам, а затем – родственникам со стороны мужа.

От моего дома в Пастеруэе до фешенебельного района Хэвистоу, где год назад обосновался Пол, старший из моих братьев, было совсем недалеко. Обычно, благодаря сразу двум счастливым обстоятельствам – его частым отлучкам и полному отсутствию интереса ко мне со стороны его супруги, – мне удавалось избегать обязательных родственных визитов к нему, но на сей раз я получила особое приглашение, и проще было принять его, чем ответить отказом.

Пожалуйста, поймите: я вовсе не питала неприязни к собственной семье. Мои отношения с родными чаще всего были достаточно теплыми, а с Эндрю, младшим из братьев – просто прекрасными. Но остальные братья находили меня, мягко говоря, странной, а осуждение моего поведения матерью склоняло к тому же и их. Что потребовалось от меня Полу в этот день, я не знала, но в общем и целом предпочла бы встречу с рассерженным выштранским горным змеем.

Увы, эти создания обитали слишком далеко, а брат – так близко, что от него было не скрыться. Чувствуя себя так, будто опоясываюсь мечом перед битвой, я с подобающим леди изяществом приподняла юбки, взошла на крыльцо и позвонила в колокольчик.

Лакей впустил меня внутрь и препроводил к невестке, ждавшей в малой столовой. Джудит была образцом жены и матери семейства, принадлежащего к высшему классу ширландского общества, во всех смыслах, в которых я таковой не являлась: неизменно прекрасно, но без стесняющих излишеств одета; гостеприимная хозяйка, всемерно помогающая работе мужа всеми средствами светской жизни; любящая мать троих детей, явно не собиравшаяся на сем останавливаться.

Роднило нас только одно, а именно – Пол.

– Я не вовремя? – осведомилась я, принимая чашку чая.

– Конечно, вовремя, – ответила Джудит. – Сейчас Пола нет – у него встреча с лордом Мелстом, – но мы будем рады, если вы останетесь до его возвращения.

С лордом Мелстом? Да, Пол стремительно шел в гору.

– Полагаю, дела Синедриона? – заметила я.

Джудит кивнула.

– После того, как он занял это кресло, нам выпала недолгая передышка, но теперь все его время отдано государственным делам. Боюсь, я почти не увижу его до самого гелиса.

Это значило, что я могу ждать здесь у моря погоды очень и очень долго.

– Тогда не стоит обременять вас, – сказала я, отставив чашку и поднимаясь с места. – Думаю, мне лучше уехать и вернуться позже. Сегодня я обещала нанести визит также и деверю, Мэттью.

К моему удивлению, Джудит подняла руку, останавливая меня.

– Нет, прошу вас, останьтесь. У нас сейчас гостья, и она надеялась увидеться с вами…

Возможности спросить, кто эта гостья, мне так и не представилось, хотя определенные подозрения зародились в тот же миг, как Джудит открыла рот. Дверь распахнулась, и в гостиную вошла мать.

Теперь все стало ясно. Дорожа душевным спокойствием, я незадолго до этого перестала отвечать на письма матери. Та, даже когда я прямо попросила об этом, и не подумала прекратить критиковать каждый мой шаг и намекать на то, что я потеряла в Выштране мужа из-за собственного своеволия и недомыслия. Конечно, игнорировать ее было неучтиво, но альтернатива была бы много хуже. Потому-то, чтобы увидеться со мной, ей нужно было явиться в мой дом без предупреждения… или же обманом заманить меня в чужой.

Подобная логика отнюдь не смягчила моей реакции. Если только мать не явилась предложить примирение (в чем я сильно сомневалась), это была ловушка. Я бы скорее вырвала себе зуб, чем согласилась выносить ее новые обвинения. (Дабы вы не подумали, будто это просто фигура речи, в скобках замечу, что однажды мне действительно довелось вырвать себе зуб, и данное сравнение не из тех, какими легко разбрасываются.)

Как выяснилось, на сей раз ее обвинения хотя бы основывались на свежем материале.

– Изабелла, – заговорила мать, – что это за вздор: я слышала, ты собираешься в Эригу?

Я славлюсь склонностью обходиться в разговоре без светских условностей и, как правило, приветствую эту черту в остальных. Но в данном случае слова матери подействовали на меня, как стрела, пущенная из засады и вонзившаяся прямо в мозг.

– Что? – с довольно глупым видом переспросила я (не потому, что не поняла ее, но потому, что даже не представляла себе, где и от кого она могла об этом слышать).

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – неумолимо продолжала мать. – Изабелла, это просто абсурд. Ты не можешь снова отправиться за границу – а уж тем более в Эригу! Там же воюют!

Я вновь нащупала кресло, воспользовавшись паузой, чтобы восстановить душевное равновесие.

– Это преувеличение, мама́, и ты сама это прекрасно понимаешь. В Байембе нет никакой войны. Талусский манса не осмелится на вторжение, пока граница находится под защитой ширландских солдат.

На это мать только хмыкнула.

– Думаю, тому, кто – после двухсотлетней оккупации! – выгнал ахиатов из Элерки, смелости не занимать. И даже если не нападет он, кто может поручиться за этих ужасных иквунде?

– Их отделяют от Байембе все мулинские джунгли, – раздраженно напомнила я. – Не считая, конечно, рек и ширландских войск, что стоят там на страже. Мама́, весь смысл нашего военного присутствия в Байембе – в обеспечении безопасности этих земель.

Мать смерила меня до жути серьезным взглядом.

– Изабелла, солдаты не могут устранить опасность. В их силах лишь уменьшить ее.

Да, все свое ораторское искусство я унаследовала от матери, но в тот момент была не в настроении восхищаться ее формулировками. Как и радоваться ее осведомленности в делах политики – кстати сказать, крайне удивительной. Ширландские дамы ее положения, да и большая часть мужчин тоже, вряд ли смогли бы назвать две эриганские силы, вынуждавшие Байембе искать помощи за рубежом – иными словами, в Ширландии. Джентльменов в те времена интересовало только крайне однобокое «торговое соглашение», согласно коему в Ширландию шло байембийское железо и прочие ценные ресурсы, за что байембийцы позволили нам разместить по всей своей земле солдат и построить колонию в Нсебу. Леди же подобными вещами не интересовались вовсе.

Уделяла ли мать всему этому внимание прежде или занялась самообразованием, прослышав о моих планах? В любом случае я собиралась сообщить ей эту новость вовсе не так. Как именно – я еще не решила: я раз за разом откладывала это дело, насколько понимаю сейчас, из чистой трусости. И вот он, результат – неприятная сцена на глазах у невестки, судя по вежливой гримасе, застывшей на лице, прекрасно знавшей, чем кончится наша встреча.

(Внезапно шевельнувшийся в мозгу червь подозрения подсказал мне, что знал об этом и Пол. Встреча с лордом Мелстом – ну да, конечно! Как жаль, что ему пришлось уехать именно к моему появлению!)

Что ж, по крайней мере, это означало, что к попрекам матери не присоединятся союзники.

– Будь там настолько опасно, – сказала я, – министерство иностранных дел ни за что не позволило бы гражданам путешествовать в Эригу, не говоря уж о том, чтоб там селиться. А оно позволяет и то и другое. Что ты на это скажешь?

Ей вовсе ни к чему было знать, что одна из непрестанных задержек нашей экспедиции была связана именно с попытками убедить министерство иностранных дел дать нам визы.

– В самом деле, мама́, какие войны? В Эриге куда больше следует опасаться малярии.

Не знаю, что меня дернуло за язык, но с моей стороны это было чистым идиотизмом. Глаза матери странно блеснули.

– В самом деле, – сказала она так, точно эти слова были застывшим на морозе стеклом. – Однако ты намерена отправиться в этот рассадник тропических заболеваний, даже не подумав о собственном сыне.

Ее обвинение было и справедливым, и в то же время – нет. Действительно, я думала о сыне не так много, как можно ожидать. После его рождения у меня оказалось так мало молока, что пришлось нанимать кормилицу, и меня это более чем устраивало: маленький Джейкоб слишком напоминал своего покойного тезку. Теперь он, двухлетний, отнятый от груди, находился на попечении няни. Согласно брачному контракту, я была весьма щедро обеспечена, но большая часть этих денег шла на научные исследования, а книги о нашей экспедиции в Выштрану – научная работа под именем мужа и мои собственные пустопорожние путевые заметки – не принесли тех доходов, на какие можно было надеяться. Однако из того, что оставалось, я щедро платила за заботу о сыне – и вовсе не потому, что вдове второго сына баронета не пристало выполнять эту работу самой. Сама я просто не знала бы, что делать с Джейкобом.

Люди часто полагают, что все премудрости материнства – вещь чисто инстинктивная: дескать, как бы мало женщина ни смыслила в уходе за детьми до рождения собственного первенца, сам факт половой принадлежности обеспечит ей все необходимые навыки и способности. Это в корне неверно даже на грубейшем биологическом уровне, что подтверждается отсутствием у меня молока, и уж тем более неверно на уровне социальном. В последующие годы я начала понимать детей с точки зрения натуралиста: я знакома с процессом их развития и могу оценить это чудо прогресса по достоинству. Но в то время маленький Джейкоб был для меня существом куда более загадочным, чем дракон.

Так кто же сможет ухаживать за ребенком лучше – женщина, занимавшаяся этим прежде, оттачивавшая свои навыки годами и любящая свое дело, или неумеха, не получающая от этого ни малейшей радости и считающаяся пригодной для данной работы в силу одного лишь прямого биологического родства? Мое мнение было целиком на стороне первой, и потому я не видела разумных причин, препятствующих поездке в Эригу. Вот с этой точки зрения я очень даже думала о сыне!

Однако о том, чтоб изложить все это матери, не могло быть и речи.

– Мэттью Кэмхерст с женой, – заговорила я, чтобы потянуть время, – предложили взять его к себе, пока меня нет. У Бесс уже есть ребенок почти тех же лет, и вместе им обоим будет веселее.

– А если ты погибнешь?

Этот вопрос рухнул на нить беседы, точно мясницкий тесак, и значительно укоротил ее. Щеки мои вспыхнули от гнева или от стыда – скорее всего, от того и другого разом. Прямолинейность матери в этом вопросе возмутила меня до глубины души… но ведь в выштранской экспедиции погиб мой муж. Вполне вероятно, меня ждала в Эриге та же участь.

Мертвую, истекающую кровью тишину нарушил стук в дверь. Вслед за этим в гостиную вошел дворецкий с серебряным подносом в руке. Склонившись, он подал Джудит лежавшую на подносе карточку, и Джудит приняла ее – механически, будто марионетка, которую потянули за нить, приводящую в движение руку. Недоумение выгравировало на ее переносице крохотную морщинку.

– Кто такой Томас Уикер?

Это имя возымело эффект не замеченного вовремя бордюрного камня на краю мостовой: мысленно споткнувшись о него, я едва не упала ничком.

– Томас Уи… а он-то что здесь делает? – догадка, пусть и явившаяся с запозданием, успела помочь удержаться на ногах. Ни Джудит, ни мать не были с ним знакомы, и ответ оставался только один. – О, думаю, он здесь с тем, чтобы увидеть меня.

Спина Джудит разом выпрямилась и затвердела: так наносить светские визиты не полагалось. Мужчине не следовало являться на поиски вдовой женщины в дом, ей не принадлежащий. Мельком взглянув на карточку, брошенную Джудит обратно на поднос, я отметила, что это, собственно, даже не визитная карточка, а клочок бумаги с написанным от руки именем мистера Уикера. Час от часу не легче! Мистер Уикер, строго говоря, не был джентльменом – тем более из тех, что бывают в этом доме с визитами в обычных обстоятельствах.

Я сделала, что могла, чтобы выиграть время.

– Прошу прощения. Мистер Уикер – ассистент эрла Хилфордского, которого вы, конечно, помните: это он организовал экспедицию в Выштрану, – и теперь организовывал эриганскую, хотя состояние здоровья не позволяло ему сопутствовать нам. Но ради каких невероятно спешных дел лорд Хилфорд мог отправить мистера Уикера за мной в дом брата? – Мне следует поговорить с ним, но беспокоить этим вас ни к чему. Я уезжаю.

Вскинутая рука матери остановила меня прежде, чем я успела подняться с кресла.

– Не стоит, не стоит. Думаю, мы все с большим интересом послушаем, что скажет этот… мистер Уикер.

– В самом деле, – слабым голосом сказала Джудит, повинуясь невысказанному приказу, кроющемуся в словах матери. – Пришлите его к нам, Ландуин.

Дворецкий с поклоном удалился. Судя по расторопности, с коей появился мистер Уикер, он рванулся вперед в тот же миг, как его пригласили войти; в каждом его движении чувствовались волнение и тревога. Однако он уже давно изо всех сил старался улучшить манеры, усвоенные с детства, и потому прежде всего представился Джудит.

– Доброе утро, миссис Эндмор. Я – Томас Уикер. Простите, что беспокою вас, но у меня срочное сообщение для миссис Кэмхерст. Должно быть, мы с ней разминулись по дороге: я приехал к ней вскоре после того, как она выехала из дому. А новости, боюсь, настолько плачевны, что не могут ждать. Мне сказали, она отправилась с визитом к вам.

Услышав его отрывистую, не слишком внятную речь, я изо всех сил стиснула кулаки, охваченная самыми дурными предчувствиями. Между тем мистер Уикер, как и подобает, смотрел только на Джудит – разве что коротко кивнул в мою сторону, когда произнес мое имя, и я помимо собственной воли переглянулась с матерью.

Увиденное в ее глазах повергло меня в изумление. «Мы все с большим интересом послушаем, что скажет этот мистер Уикер…» Да она думала, что он – мой любовник! Возможно, я несколько преувеличивала, но на лице матери было именно такое выражение, точно она со всем вниманием приглядывалась к нам в поисках признаков нашей непристойной связи, но осталась ни с чем.

Так и должно было случиться. Пусть мы с мистером Уикером и не были больше на ножах, как в Выштране, но романтических чувств к нему я питала не больше, чем он ко мне. Наши отношения были чисто деловыми.

Мне очень хотелось в самых недвусмысленных выражениях дать матери отповедь за подобные мысли, но я воздержалась. Не столько из-за совершенной недопустимости подобных разговоров на людях, сколько из-за того, что вспомнила: нас с мистером Уикером связывают не только вопросы эриганской экспедиции, но и еще одно дело.

К счастью, прежде, чем я успела забыть о рамках приличий и разразиться вопросами, Джудит жестом пригласила мистера Уикера продолжать.

– Разумеется, мистер Уикер. Или ваше сообщение – не для посторонних ушей?

Помня о подозрениях матери, я не согласилась бы выслушать его новости наедине даже за сто соверенов.

– Прошу вас, – сказала я. – Что произошло?

Мистер Уикер испустил долгий вздох, и все напряжение оставило его. Он разом обмяк, плечи его поникли.

– Вторжение со взломом. К Кемблу.

– К Кемблу… о, нет, – мои плечи тоже поникли, точно так же, как и его. – Что уничтожено? Или…

Мистер Уикер мрачно кивнул.

– Украдено. Его записи.

Не уничтожение, но кража… Кто-то узнал, чем занимается Кембл, и решил украсть результаты его работы, чтобы воспользоваться ими самому.

Совершенно забыв о подобающем леди достоинстве, я устало опустилась в кресло. Фредерик Кембл был химиком, нанятым мистером Уикером – вернее, мной: деньги были моими, хотя выбирал их получателя он – для продолжения исследований, данные о которых мы, в свою очередь, похитили в Выштране три года назад.

Эти исследовательские данные касались методики сохранения драконьей кости – изумительного вещества, прочного и легкого, но быстро распадающегося вне живого организма.

Чиаворец, разработавший эту методику, был вовсе не первым, пытавшимся добиться этого. То, что началось с простой таксидермической проблемы, порожденной стремлением охотников сохранять трофеи в виде голов убитых драконов и желанием натуралистов получить образцы для долговременного изучения, вызвало немалое любопытство со стороны химиков. В поиске решения этой головоломки состязались около десятка ученых: каждый старался найти ответ (как они полагали) первым. По-видимому, несмотря на все наши старания держать работу Кембла в секрете, кто-то прознал о ней.

– Когда? – спросила я, но тут же отмахнулась от этого вопроса, как от глупого и бессмысленного. – Впрочем, ясно: прошлой ночью, и более точное время вам вряд ли известно.

Мистер Уикер кивнул. Он жил в городе и каждый селемер с утра первым делом навещал Кембла. Значит, новости были утренними, если только Кембл не услышал взломщика и не спустился вниз в ночной рубашке посмотреть, что там за шум.

Внезапно похолодев, я подумала о том, что могло бы случиться, если бы так и вышло. Пустился бы взломщик бежать? Или наутро мистер Уикер обнаружил бы нашего химика мертвым?

Подумав об этом, я тут же упрекнула себя в излишнем драматизме. Но, справедлив был упрек или нет, времени на подобные мысли у меня не оказалось: от раздумий отвлек резкий голос матери.

– Изабелла! Во имя неба, о чем говорит этот человек?

Непочтительная мысль о том, что мать, по крайней мере, не сумела найти в сообщении мистера Уикера ни намека на что-либо нескромное, послужила мне некоторым утешением.

– О наших исследованиях, мама́, – ответила я, выпрямляясь в кресле и поднимаясь на ноги. – Тебя это никоим образом не должно волновать. Но, боюсь, визит придется прервать: мне крайне необходимо поговорить с мистером Кемблом, и как можно скорее. Поэтому я, с твоего позволения…

Мать тоже встала и протянула руку мне вслед.

– Прошу тебя, Изабелла. Я ужасно беспокоюсь за тебя. Эта экспедиция, в которую ты намерена…

Должно быть, она действительно была обеспокоена, если заговорила о столь личных материях при постороннем – то есть мистере Уикере.

– Мама́, поговорим об этом позже, – сказала я, отнюдь не собираясь продолжать этот разговор. – Дело действительно неотложное. Я вложила в работу мистера Кембла немалые деньги и должна выяснить, сколько потеряла.

Глава вторая.

У Фредерика Кембла – Синтез – Симпозиум – Лорд Хилфорд – Натали и ее виды на будущее – Две недели

Затворническая жизнь крайне отрицательно сказывается на живости речи. За эти годы я привыкла обдумывать свои слова, перечитывать их по нескольку раз и переписывать начисто, прежде чем отправить окончательный вариант письма адресату. Но мое замечание достигло предполагаемой цели – мать наконец-то позволила мне уйти под вежливые прощания Джулии, заполнявшие неловкие паузы. Но, стоило выйти на улицу, от моего удовлетворения не осталось и следа.

– Боюсь, я еще пожалею об этом, – призналась я мистеру Уикеру, натягивая перчатки.

– Не думаю, что вы потеряли так уж много денег, – заметил он, поднимая руку, чтобы остановить кеб-двуколку, направлявшийся к ближайшей извозчичьей бирже.

Вздохнув, я опустила его руку.

– Мой экипаж – через улицу. Нет, речь не о вложениях – жалеть о них мне и в голову не пришло бы. Только о том, что я упомянула об этом при матери. Сейчас она склонна считать ошибочным все, что бы я ни делала.

Мистер Уикер оставил это без ответа. Хоть отношения наши и сделались к тому времени теплее, между нами не было обычая обсуждать друг с другом личные неприятности.

– Впрочем, пропало не все, – сказал он. – Прошлым вечером, отправляясь спать, Кембл взял последний из дневников с собой, наверх, чтобы перечитать и подумать перед сном. Возможно, его жена и недовольна этой привычкой, но в данном случае нам остается только благодарить за нее бога.

(Тех из моих читателей, кого коробят подобные мелкие богохульства, должна предупредить: дальше последуют и новые. Во время выштранской экспедиции мистер Уикер сдерживал язык в моем присутствии, но после того, как мы свыклись друг с другом, за ним обнаружилась привычка поминать имя господа всуе. Если же подвергать его язык цензуре, вы не получите полного представления о его характере, и посему молю вас простить его – а заодно и мою – прямоту. Ни он, ни я особой религиозностью никогда не отличались.)

Миссис Кембл вовсе не была возмущенной домохозяйкой: она работала с мужем, взяв на себя практические заботы наподобие заказа и отмеривания химикатов, пока он часами таращился в стену и грыз разлохмаченный кончик пера, погрузившись в теоретические размышления. Однако она полагала, что работу следует отделять от повседневной жизни, и я – как вы могли заметить, человек того же склада ума, что и Фредерик Кембл – благословляла ее неспособность отучить мужа от его привычек.

Так я и сказала ей, когда мы прибыли в Таннер-филдс, в дом Кембла, служивший ему и лабораторией. Ответом мне был холодный взгляд, не вполне скрывавший нервозность, вызванную ночным вторжением.

– Благодарю вас, миссис Кэмхерст, но, боюсь, лабораторной посуды его привычки не уберегли.

– Позвольте взглянуть, – сказала я.

Миссис Кембл отвела нас в подвал, освещенный лишь лучами солнца, проникавшими внутрь сквозь подвальные окошки. Но масштаб разрушений нетрудно было оценить и в полумраке: повсюду битое стекло, сломанные и искореженные измерительные приборы… Воздух был полон вони химикалий, несмотря на распахнутые окна и усилия мальчишки, старательно вращавшего ручку вентилятора снаружи. Грабители не только похитили записи Кембла – они сделали все, что могли, чтобы замедлить его будущий прогресс.

– Мне очень жаль, миссис Кембл, – сказала я, зажимая нос платком. – Напишите моему поверенному, и я позабочусь о возмещении ущерба. Конечно, это не восстановит вашего душевного спокойствия, но… – я беспомощно развела руками. – Но хотя бы поможет восстановить лабораторию.

– Очень любезно с вашей стороны, миссис Кэмхерст, – смягчившись, ответила она. – Кембла я отослала наверх, чтобы не путался под ногами, пока я разбираюсь, что сломано, а что пропало. Люси приготовит вам чаю.

Мы с мистером Уикером послушно поднялись в гостиную, где обнаружили Фредерика Кембла, яростно строчившего что-то на листе писчей бумаги. Другие такие же листы были разбросаны по столу и по полу, и Люси, единственная незамужняя дочь Кемблов, безуспешно пыталась найти свободное место для подноса с чайными приборами и стопкой чистой бумаги. Увидев нас на пороге, она коснулась локтя отца.

– Папа́…

– Не сейчас! Дайте же мне…

Он резко мотнул головой – по-видимому, это должно было заменить взмах руки, поскольку руки его были заняты.

Люси отступила к нам.

– Что он делает? – тихонько, не смея повысить голос, спросила я.

– Записывает все, что удается вспомнить, – ответила Люси. – Из того, что было в похищенных дневниках.

После трех лет работы процесс консервации драконьей кости должен был отпечататься на изнанке его век: даже я запомнила его во всех подробностях, отнюдь не будучи химиком и не понимая, что означает большая их часть. Что же до остального…

– Мистер Уикер сказал, что последний из дневников уцелел, верно? А если так, что проку в прежних дневниках?

Большая часть прежних дневников описывала неудачные эксперименты и к данному моменту устарела.

Люси развела руками.

– Он говорит, даже старые дневники очень важны: ему нужно заглядывать в них время от времени.

Она ушла, чтобы принести еще чашек, и после этого мы с мистером Уикером, устроившись в дальнем углу гостиной, выслушали ее рассказ о взломе и о прогрессе в расследовании его причин. К концу рассказа Кембл был готов сделать перерыв в работе и обратить внимание на окружающий мир.

– Явись они накануне шаббата… – сказал он, очевидно, радуясь, что этого не произошло. Дочь подала ему чашку чая, он принял ее, не глядя, и рассеянно выпил до дна. – В эромер, за ленчем, я просматривал старые дневники и нашел в них кое-что, достойное внимания. В прошлом году я…

Мистер Уикер, давно научившийся распознавать тревожные признаки, прервал Кембла прежде, чем тот успел углубиться в дебри научного жаргона, в котором я не поняла бы ни слова. На протяжении одной моей жизни объем наших познаний возрос так стремительно, что я, хоть и считаюсь дамой весьма ученой, совершенно не разбираюсь в целом ряде областей науки, к числу коих принадлежит и химия. Во времена моей молодости все это не входило в курс обучения юных леди, а мое самообразование развивалось в иных направлениях. Посему мистер Уикер перевел разговор на то, что меня действительно интересовало.

– Да, утром вы упоминали об этом. У вас возникла новая идея?

– Думаю, да, – ответил Кембл. – Пока что это только мысли; потребуется множество опытов. Но, возможно, мне, наконец, удалось найти идею синтеза.

Эти слова я слышала от него уже в пятый раз – иначе, наверное, была бы взволнована куда сильнее. В конце концов, для этой цели мы и наняли Кембла. Мы знали, как сохранить драконью кость, это больше не составляло трудностей. Но три года назад, обсуждая эту тему, мы с мистером Уикером поняли, к чему могут привести эти знания.

Физические свойства драконьей кости делали ее весьма привлекательной не только для охотников, желавших сохранить на память охотничьи трофеи, и натуралистов, жаждавших заполучить образцы для неторопливого изучения post mortem[7]. Прочностью и легкостью драконья кость намного превосходила железо и сталь, и, ввиду истощения легкодоступных месторождений железной руды в Антиопе и прочих частях света, ценность любой альтернативы год от года росла.

Последствия промышленного применения драконьей кости я могла бы перечислять очень и очень долго. Более того, я загодя написала на эту тему статью, готовую к отправке во все заслуживающие уважения издания в любую минуту. Драконы встречались еще реже, чем железо, и, хотя действительно размножались (чего не водится за железной рудой), любой хоть сколько-нибудь масштабный спрос на их кость привел бы к их массовому истреблению, а то и к полному уничтожению. Неправильная форма многих костей делала их плохо пригодными для постройки машин, вследствие чего множество материала шло бы в отходы. Дороговизна и трудность его добычи путем охоты на драконов (многие из которых обитают в областях столь же чужих и далеких, как и те, что до сих пор были богаты железом) делала все это предприятие, мягко говоря, не слишком выгодным. Все это излагалось на многих страницах, однако в моих построениях имелся серьезный изъян: они основывались на том, что люди, прежде чем принимать решение, поразмыслят над данным вопросом, выбрав рациональный подход.

Правда же заключалась в том, что эта идея привлекла бы к себе множество аферистов, будто дохлая лошадь – стаю падальщиков, готовых в считаные минуты обглодать кости дочиста. И если бы я попыталась убедить себя, что это преувеличение, что до такого мрачного сценария дело не дойдет, достаточно было бы вспомнить эриганский континент, где в дела местных народов, привлеченные зовом железа, вмешались несколько антиопейских держав. Если уж ради возможности строить новые паровые машины Тьессин пошел на завоевание Дьяпы, Чиавора инспирировала государственный переворот в Агви, а Ширландия встала стеной между Талусским Союзом и военной мощью Иквунде, то несколькими безмозглыми тварями мы тем более пожертвуем без колебаний.

Я вздохнула и допила чай.

– При всем уважении к вам, мистер Кембл, я едва ли не рада еще одному взгляду на нашу проблему. Уверена, вы в силах решить эту головоломку, имея достаточно времени, но, вполне вероятно, времени-то у нас и нет. Рано или поздно кто-нибудь додумается до метода Росси даже без ваших дневников. И, если мы хотим предотвратить тот хаос, к которому это неизбежно приведет, нам нужен способ удовлетворить потребности в новом материале без убийства драконов.

– Сомневаюсь, что нам настолько повезет, – мрачно сказал мистер Уикер. – С обладателем этого еще одного взгляда. Многие ли согласятся затратить столько же сил, сколько мы с вами, всего-то ради спасения животных? Мы уже истребляем слонов ради слоновой кости, а тигров – ради шкур, а ведь то и другое – материалы чисто декоративные.

Скорее всего, он был прав.

– Тогда, – со вздохом сказала я, – остается только надеяться, что полиция сумеет вернуть похищенные дневники, хотя надежда невелика. Нет ли у нас каких-либо соображений, кто мог сделать это?

Судя по воцарившемуся в гостиной угрюмому молчанию, ответ начинался с «да», а дальше становился таким, что хуже некуда.

– Думаю, о симпозиуме вам известно, – уклончиво ответил мистер Уикер.

Речь шла о съезде ученых, устроенном Коллоквиумом Натурфилософов, самым почтенным научным обществом Ширландии. Мистер Уикер не был приглашен на этот симпозиум, так как не относился к числу благородных джентльменов. Не получила приглашения и я, при всем благородстве происхождения не относившаяся к числу мужчин.

Однако оба мы знали того, кто соответствовал и тому и другому требованию.

– Если это один из гостей, возможно, лорду Хилфорду удастся что-нибудь выяснить.

– Но времени у него будет мало, – сказал Кембл, очнувшись от раздумий, в которые так часто погружался с головой. – Если не ошибаюсь, симпозиум закрывается на этой неделе.

Так оно и было: вскоре съехавшимся ученым предстояло отправиться по домам.

– В самом деле. Тогда я, кажется, знаю, чем у меня занят остаток дня.

* * *

Уже на пороге городского дома лорда Хилфорда я вспомнила, что обещала нанести визит родственникам со стороны мужа, но все равно постучалась в дверь, решив попросить эрла отправить им записку. Как выяснилось, он еще не вернулся домой с лекций, и времени у меня, пока я ожидала его в гостиной, оказалось предостаточно.

Если вы подумаете, что этого времени вполне хватило бы, чтобы сдержать обещание, то будете более-менее правы. Кэмхерсты жили совсем недалеко от лорда Хилфорда, на Морнетти-сквер, и на дорогу туда и обратно потребовалось бы не более двадцати минут. Но я не могла знать, надолго ли у них придется задержаться, а предупредить лорда Хилфорда о вторжении к Кемблу следовало как можно скорее. Если за этим возмутительным происшествием стоял кто-то из гостей симпозиума, у нас было очень мало времени на то, чтоб выяснить, кто именно, и еще меньше – чтобы хоть что-нибудь предпринять.

По крайней мере, так говорила я самой себе, но истинным было другое: сказав матери, что мой деверь Мэттью согласен взять Джейкоба к себе на время моего отсутствия, я умолчала о том, что он отнесся к этому плану без всякого энтузиазма. Его жена вовсе не возражала против временного прибавления в семействе, но Мэттью не на шутку опасался, что оно легко может сделаться постоянным. Возможно, он-то и проболтался о нашей экспедиции в Эригу там, где это могла слышать мать. Совершенно опустошенная утренней стычкой и ужасной новостью об ограблении со взломом, я была совсем не в настроении видеться с тем, кого не могла счесть добрым другом.

Поэтому я написала записку с извинениями, отправила ее на Морнетти-сквер с посыльным лорда Хилфорда, крепко сцепила пальцы и принялась в тревоге расхаживать по комнате; к возвращению эрла я успела составить сотню самых разных (и совершенно никчемных) планов.

Услышав из передней его рокочущий бас, я не смогла усидеть в гостиной. Увидев меня в дверях, он изумленно вскинул кустистые белые брови.

– Неизменно рад видеть вас, миссис Кэмхерст, но, судя по выражению лица, вас привели ко мне отнюдь не добрые вести.

– Именно, – подтвердила я.

Пока он освобождался от плаща и шляпы, я вкратце рассказала, что стряслось. Трость он прихватил с собой: с годами его ревматизм ухудшался и мало-помалу превращал ее из простого украшения в предмет насущной необходимости. Проследовав за мной в гостиную, лорд Хилфорд со вздохом опустился в кресло.

– М-м-м, – протянул он, дослушав мой рассказ. – Заставляет задуматься: уж не побывал ли кто-нибудь в Выштране? Ильиш ни о чем подобном из Друштанева не писал, но вы же знаете, как там обстоят дела с почтой. К тому же, кто-то мог проскользнуть незамеченным.

Друштаневские крестьяне должны были охранять от любопытствующих расположенную неподалеку пещеру – драконье кладбище. Найденные в ней неразложившиеся драконьи кости и подсказали, какова роль кислоты в процессе их консервации.

– В книге мы не писали об этом ничего, – напомнила я лорду Хилфорду, имея в виду монографию, опубликованную по результатам нашей экспедиции. – Только отметили, что драконы разрывают своих умерших на части и переносят эти части в некую пещеру. Это никого не могло натолкнуть на мысли о сохранении драконьей кости – и тем более о местоположении пещеры.

Взмах руки эрла напомнил о том, что в моих словах нет для него ничего нового.

– Все же такой возможностью не стоит пренебрегать. Еще один возможный вариант: Кембл заговорил.

– Если он заговорил, зачем было громить его лабораторию? – с возмущением возразила я, но тут же обнаружила изъян в собственной логике. – А-а, вы обвиняете его не в продаже секрета, а только в случайной оговорке, позволившей кому-то из посторонних догадаться, над чем он работает.

– Это мог сделать любой из нас, – согласился лорд Хилфорд. – Включая меня. Хотелось бы думать, что я не из болтливых, но… Ученые пьют куда больше, чем принято считать, а я уже не так устойчив к алкоголю, как в прежние времена.

Я подумала, что это, по крайней мере, вряд ли была я сама. Не в силу каких-либо особых достоинств, но лишь благодаря отсутствию возможности: ведь все это время я почти не общалась с незнакомыми людьми. Однако говорить об этом было бессмысленно, и потому я сказала только:

– Кого из приглашенных на симпозиум вы могли бы заподозрить? Или, возможно, из членов Коллоквиума?

Лорд Хилфорд досадливо крякнул.

– К несчастью, не одного и не двух. Во-первых, этому крысомордому мараньонцу я не верю ни на грош: его уже обвиняли в том, что он выдает чужие результаты за собственные. Во-вторых, Гуаталакар открыто признает, что работает над сохранением драконьей кости. Из бульской делегации никто об этом не говорил, но возможностей шарить по всей Выштране у них куда больше, чем у остальных. Что до хингезцев… Простите, миссис Кэмхерст, но мне нужно знать больше, иначе остается только гадать.

– Ну что ж, мистер Уикер все еще у Кембла, они говорили с полицией – можно надеяться, какой-нибудь след вскоре будет найден, – я поднялась и снова начала мерить шагами гостиную, крепко сцепив пальцы на груди. – Как жаль, что я ничем не могу ускорить эти исследования! Деньги ведь еще не все – они не заставят мозг Фредерика Кембла работать быстрее.

– Уделите больше внимания собственным исследованиям, – резонно сказал лорд Хилфорд. – Возможно, сумеете обнаружить что-либо полезное. А если и нет, чем больше мы знаем о драконах, тем больше знаний сможем использовать для их защиты. Но… э-э… если позволите перейти от одной волнующей нервы материи к другой…

Этого было достаточно, чтобы я замерла на месте. Подобной тревоги в голосе эрла я не слышала еще никогда. Я повернулась к нему, но он молчал, жуя кончик вислого уса. Молчание затягивалось.

– О, говорите же, – довольно резко сказала я. – От долгого ожидания моим нервам легче не станет.

– Натали, – нехотя сказал он. – Или, скорее, ее семья.

Обычно ни его внучка, ни ее семья предметом хоть сколько-нибудь напряженных разговоров не служили, но…

– Дайте-ка угадаю, – со вздохом сказала я. – Они решили, что я для нее – компания неподходящая. Что ж, это мнение разделяет вся Ширландия: я – неподходящая компания для всех и каждого.

– Не совсем так. Они полагают вас эксцентричной, но по большей части безвредной. Беда вот в чем: общество эксцентричной дамы не пойдет на пользу незамужней юной леди, если та желает изменить семейное положение.

Я удивленно наморщила лоб.

– Но ведь Натали всего… – но тут арифметика нагнала мои слова и заставила их прервать бег. – Почти двадцать, – обескураженно закончила я. – Понимаю.

– Именно, – лорд Хилфорд тоже вздохнул, разглядывая набалдашник трости куда внимательнее, чем он того заслуживал. – И потому ее семья твердо убеждена, что ей не следует сопровождать вас в грядущей экспедиции. Вы будете в отъезде минимум полгода, а вероятно, и больше, а это – гибель всех ее брачных перспектив. «Старая дева», и все такое… Я возражал, вправду возражал, но…

В этом я не сомневалась. Лорд Хилфорд имел весьма прогрессивные взгляды на то, что позволено дамам, а Натали просто обожал, однако законным опекуном внучки был не он.

– Вы говорили с ней?

– Она знает, что думает на этот счет ее семья. Я надеялся, что вы сможете поговорить с ней – ну, знаете, как женщина с женщиной – и попробовать уговорить ее смириться с положением дел. Ее ведь не собираются приковать цепью к какому-нибудь тупому и грубому зверю. Однако, если Натали не найдет мужа в самом скором времени, то вряд ли сумеет отыскать кого-нибудь другого.

– Я посмотрю, что смогу сделать.

– Благодарю вас, – с заметным облегчением сказал лорд Хилфорд. – Но с этим нужно поспешить. Я собирался писать вам сегодня, но теперь могу сказать лично: сроки изменились. Вы с Уикером можете быть готовы к отъезду через две недели?

Держи я в тот момент хоть что-нибудь в руках – быть бы ему на полу.

– Через две недели?!

– Если нет, так и скажите. Но это может привести к новой задержке. В министерстве иностранных дел грядут перемены, и тот парень, что примет должность, не слишком-то одобряет путешествия в Нсебу, особенно когда в тех местах неспокойно.

– Неспокойно? – переспросила я, вспомнив о словах матери.

– Ах да, эти новости еще не попали в газеты, – спохватился лорд Хилфорд. – Я узнал об этом от своего человека в министерстве. Отряд королевских инженерных войск попал в засаду во время землемерных съемок на южном берегу Гирамы – то есть на территории, считавшейся полностью подконтрольной нам и безопасной. Похоже, эреммо настолько смирились с властью иквунде, что иквундийский инкоси снова начал поглядывать в сторону соседних земель. И это вызвало нешуточную тревогу в определенных кругах.

И было, отчего встревожиться – учитывая военные успехи, которым в Иквунде радовались вот уже пятьдесят лет, при одном воинственном инкоси за другим. Однако я верила в наших солдат – тем более что речная область между Байембе и Эреммо находилась на противоположной от Нсебу границе страны.

– Несчастье за несчастьем, – вздохнула я. – Я начинаю думать, что наша экспедиция не состоится никогда.

– Она состоится, миссис Кэмхерст, если только поторопиться. Иначе придется уламывать еще и этого нового парня.

Уламывая прежнего, мы уже потратили не один месяц. Прикинув состояние дел, я едва сумела подавить совершенно не подобающее леди желание выругаться. Я очень рассчитывала на то, что в этом путешествии меня будет сопровождать Натали. Что хуже: путешествовать одной – да еще ни более ни менее, как в обществе неженатого мужчины – или в срочном порядке подыскать другую компаньонку? Вернее сказать, не окажется ли последний выход хуже, чем возможные последствия первого?

Как бы то ни было, я не позволила этому обстоятельству повлиять на мой ответ.

– Да, я могу быть готова. Но мистера Уикера вам придется спросить самому.

– Что скажет Том, я и без того знаю, – эрл уперся в подлокотники и тяжело поднялся с кресла. – Значит, через две недели. Уверен, вам нужно подготовиться. А я тем временем займусь вопросом вторжения к Кемблу.

Глава третья.

Крылья Натали – О достоинствах замужества – Слово сдержано – Леди за ужином – Лорд Кэнлан

– Вас ожидает мисс Оскотт, – сообщил лакей, когда я вернулась домой. – Полагаю, она – в вашем кабинете, мэм.

Натали… Я предпочла бы отложить выполнение обещания, данного лорду Хилфорду, но если до отъезда осталось лишь две недели, другого времени просто могло не найтись.

– Благодарю вас, – рассеянно ответила я и отправилась наверх.

Мой кабинет некогда был кабинетом мужа. Слуги называли эту комнату просто «кабинетом» добрых два года после его гибели: она была не из тех, на какие обычно претендуют женщины. Но мало-помалу они заговорили иначе: «ваш кабинет». Несомненно, благодаря тому, сколько времени я проводила в нем – зачастую в обществе Натали Оскотт.

В самом деле, она была здесь – прикрепляла кнопками лист бумаги к пробковой доске, повешенной нами на стену специально для этой цели.

– О небо, Натали, – сказала я, увидев начерченную на бумаге фигуру. – Опять оно?

– Я улучшила конструкцию, – ответила она, сверкнув улыбкой из-за плеча. – По совету одного энтузиаста из Лоппертона. Он думает, я – парень по имени Натаниэль: если постараться, мне очень хорошо удается мальчишеский почерк. Пригодилось для подделки тетрадей братьев, когда они не желали писать упражнения, заданные домашним учителем. Ну, что скажешь?

На листе красовался большой чертеж, подобные коему я видела уже не раз. Через весь лист тянулось крыло, окруженное аккуратно проставленными размерами и примечаниями, которых я не могла прочесть оттуда, где остановилась. Но одно отличие от прежних чертежей было очевидно даже издали.

– Крылья будут изогнуты? – спросила я, не в силах сдержать любопытство.

– Да, он полагает, изгиб лучше прямой линии. И еще он предложил изменения подвесных ремней, которые намерен опробовать сам, как только конструкция будет готова.

Я, говоря откровенно, считала, что оба они сошли с ума. Да, как я уже упоминала в предыдущем томе мемуаров, драконьи крылья увлекли меня еще в детстве, и мысль о том, чтобы присоединиться к драконам в воздухе, выглядела очень заманчиво. Но силы грудных мышц человека недостаточно, чтобы летать при помощи искусственных крыльев, и об этом Натали следовало подумать прежде всего. В лучшем случае человек мог бы планировать, да и на этот счет у меня имелись сомнения.

Но для Натали это обстоятельство только сделало задачу еще интереснее. Для нее все это было интеллектуальной головоломкой: возможно ли сконструировать такую штуку? В поисках решения она освоила математику до таких глубин, в которых я не понимала ни аза. Кроме этого, она вступила в переписку с другими энтузиастами, поскольку была не единственной интересующейся этим вопросом.

Сама Натали еще не пыталась строить и испытывать свои конструкции, чему я была очень рада. Хоть муж и называл меня «королевой ненормальной практичности» за воплощение в практику таких идей, какие никому другому и в голову бы не пришли, даже у меня есть свои пределы. Пусть эти пределы, как еще покажет данное повествование, значительно шире, чем я утверждала (ничуть не кривя при этом душой), но, чтобы узнать об этом, их нужно было преодолеть. Что я неизменно и делаю в обстоятельствах, в коих движение вперед – единственный резонный образ действия, и «ненормальность» моей практичности становится для меня очевидной лишь впоследствии.

Кроме этого, в успехе безрассудных затей других я была уверена куда меньше и вовсе не хотела потерять ближайшую подругу из-за перелома шеи. После гибели Джейкоба Натали, как никто другой, помогла мне найти утешение, и при мысли о том, что ее нельзя будет взять с собой в Нсебу, на душе стало еще тяжелее.

Натали заметила мое беспокойство, но насчет его причины ошиблась.

– Обещаю, Изабелла, я не собираюсь отдавать собственные кости на милость законов физики. По крайней мере, до тех пор, пока мистер Гарселл не проведет достаточно испытаний и не сможет с уверенностью сказать, что конструкция удачна.

– Дело не в этом, – вздохнула я, направляясь к своему столу (некогда – столу Джейкоба) перед широкими окнами, выходившими в садик на заднем дворе.

Стол был завален книгами и отдельными страницами, а над ними стоял на страже мой искровичок Изумрудик: здесь горничной запрещалось касаться чего бы то ни было, включая пыль. Карты Эриги, записки путешественников, наброски статьи, которую я собиралась, с разрешения и при содействии лорда Хилфорда, опубликовать под его именем, поскольку Коллоквиум ни за что не принял бы к публикации работу женщины…

Возможно, именно из-за воспоминаний о требованиях Коллоквиума мой голос прозвучал горше, чем хотелось бы:

– Сегодня я говорила с твоим дедом. О твоих домашних.

– О-о…

Казалось, этот звук открыл клапан, сквозь который из Натали разом улетучилась вся живость.

Я опустилась в знакомое, привычное кожаное кресло.

– Похоже, ты все знаешь. Они не хотят, чтобы ты ехала в Эригу.

– Они хотят, чтобы я осталась здесь и занялась поисками мужа. Да.

Натали отвернулась и прошлась по кабинету. То, что эта мысль не вызывает в ней никакого энтузиазма, можно было понять, даже не видя ее лица.

– Натали, в конце концов, все это не обязательно так уж плохо. Дед на твоей стороне, а семья, судя по твоим рассказам, относится к твоим интересам хоть с каким-то пониманием. Мой отец приглашал сваху, чтобы получить список неженатых мужчин, которые согласились бы делить со мной свои библиотеки. Уверена, ты можешь пойти еще дальше и отыскать мужа, который поддержит тебя в работе.

– Возможно.

Судя по тону, это ее ничуть не переубедило. Однако, прежде чем мне удалось подыскать слова, чтобы развить свой аргумент, Натали продолжала:

– Я понимаю: положение безвыходное. Так или иначе, мне придется от кого-то зависеть. Если не от мужа, то от кого-то из братьев, или… – она оборвала фразу, не закончив. – Этого я не могу просить даже у них. А уж тем более – у человека совсем постороннего.

Однако от меня не укрылось ее «или». Она явно собиралась назвать какую-то третью возможность, но заставила себя замолчать. И спрашивать об этом прямо, пожалуй, не стоило.

– Но разве тебе не хочется выйти замуж? – спросила я. – При условии, что ты найдешь хорошего мужа.

Мисс Натали Оскотт

Натали замерла без движения – видимо, обдумывая мои слова. Затем она повернулась ко мне лицом и сказала – так, точно до сего момента сама не знала правдивого ответа:

– Нет. Не хочется.

– Не ради благополучия, – уточнила я. В те времена движение «Независимой Добродетели» еще не сформировалось, но его главный аргумент уже пересказывали друг другу негромким, едва ли не возмущенным шепотом: если женщина меняет свои брачные предпочтения на материальные блага, не превращает ли это брак в своего рода проституцию? – Ради дружеского общения, любви или…

Настала моя очередь оборвать фразу на полуслове, устыдившись ее окончания.

Щеки Натали залились краской, однако она ответила:

– Нет. Ни ради того, ни ради другого. Конечно, я была бы рада мужской дружбе, но роды опасны, а материнство отнимет у меня слишком много времени, а интереса к этому… так сказать, занятию ради него самого у меня нет. И что остается?

Правду сказать, оставалось немногое. Разве что избавление от воркотни домашних, но ей можно было положить конец разными способами.

Возможно, с моей стороны было бы разумнее подождать, пока я не оценю состояние своих финансов, но через две недели мне предстоял отъезд в Нсебу, и впустую тратить время – свое и Натали – на лишние приготовления совсем не хотелось.

– Если уж ты непременно должна от кого-то зависеть, – сказала я, – и если твои убеждения это позволят, давай этим кем-то буду я. Вдовы часто берут в дом компаньонок, а ты и так практически была моей компаньонкой в последние несколько лет. А еще – дорогой мне подругой. Отчего бы не оформить все это официально?

Задержка в ее дыхании подсказывала, что я угодила в цель. Однако Натали запротестовала:

– Нет, Изабелла, я так не могу. Если я не выйду замуж, то на всю жизнь превращусь в обузу. А что, если ты передумаешь – через два года, через десять, через двадцать? К тому же это может отравить нашу дружбу, а мне бы совсем этого не хотелось.

Я беспечно рассмеялась, пытаясь унять отчаяние в ее глазах.

– Обуза на всю жизнь? Чушь. Оставайся со мной, а я уж обеспечу тебе жизнь независимой и эксцентричной старой девы, поддержанную, если захочешь, твоими познаниями и пером. Другие дамы делали это и до нас.

Правда, немногие. А в тех областях, к которым влекло Натали, преуспели и вовсе единицы. Для дам было куда приличнее изучение истории, чем безумные изобретения вроде искусственных крыльев. Однако я твердо решила прожить жизнь, как того требуют мои наклонности, и вдобавок добивалась этого с таким рвением, что общество не смогло мне в этом отказать, и потому проповедовать Натали женскую покорность с моей стороны было бы высшей степенью лицемерия. И все трудности, и цена такой жизни были ей известны: она ведь видела, как живу я.

Судя по огоньку, разгоравшемуся в ее глазах, трудности были невелики, а о цене не стоило и говорить. На словах она продолжала возражать, но только из-за своей приверженности к логике.

– Боюсь, моих домашних придется убеждать. И убеждений потребуется столько…

– Тогда у тебя два выхода, – сказала я, поднимаясь из-за стола. Свет, падавший из окон за моей спиной в это время дня, должен был окружить меня сияющим ореолом, и я не погнушалась использовать это ради пущего драматического эффекта. – Можешь остаться в Ширландии и заняться их убеждением, а я буду рада видеть тебя рядом, когда с этим будет покончено. А можешь оповестить домашних о своих намерениях, отправиться в Нсебу со мной, через две недели, и пусть они сами разбираются в собственных мыслях и чувствах.

– Через две недели? – голос Натали разом ослаб. – Ты уезжаешь через… о, но ведь…

Я молча ждала. Мои слова были совершенно искренни: я была бы рада ее компании и в том случае, если бы она предпочла присоединиться ко мне позже, или вовсе решила дожидаться меня в Ширландии. К тому же, навязывать ей свои предпочтения было бы просто нечестно.

Кроме этого, я знала Натали так хорошо, что без труда могла предугадать ее ответ. Плечи Натали расправились, подбородок поднялся.

– Я обещала поехать с тобой в Эригу, – сказала она. – Леди должна держать слово. Семью я поставлю в известность немедля.

* * *

Никогда прежде мне не пришло бы в голову счесть Максвелла Оскотта, эрла Хилфордского, садистом. Однако метод, к коему он прибег, чтобы вывести вора на чистую воду, вынудил меня пересмотреть мнение по данному вопросу – и сделать выводы, для эрла отнюдь не лестные.

По словам мистера Уикера, симпозиум, среди участников которого были и наши главные подозреваемые, должен был завершиться на этой неделе. Осмотр лаборатории мистера Кембла полицией результатов не дал, и лорд Хилфорд прибег к более прямолинейному методу выявления виновника: пригласил всех на званый ужин, чтобы посмотреть, не дрогнет ли кто.

С этой целью он за исчезающе краткий срок успел арендовать верхний зал Йейтс-отеля и позаботился о присутствии всех подозреваемых. Поводом для ужина стало то, что Коллоквиум, устраивавший прощальный банкет в честь окончания симпозиума следующим вечером, не допускал в свои священные стены дам, а эрл был твердо убежден, что съехавшимся ученым джентльменам следует встретиться с образованными и достойными дамами, особенно – хоть этого факта он и не афишировал – с недавно овдовевшей миссис Кэмхерст.

Для пользы дела я согласилась вытерпеть решение лорда Хилфорда выставить меня на всеобщее обозрение, но моя готовность помочь оказалась лишь личиной – на самом деле я была ни жива ни мертва. В то время единственной монографией, опубликованной мною под собственным именем, была «Путешествие в горы Выштраны» – работа не совсем научная. На авторство работы «Относительно выштранских горных змеев» я не претендовала, скрывшись за краткой припиской «и других», следовавшей после имени Джейкоба. Несколько моих статей об исследовании искровичков для научных журналов не подошли. Мало этого: я вела жизнь завзятой затворницы на протяжении трех лет. От перспективы оказаться на званом ужине среди толпы незнакомых ученых мне сделалось так худо, что я едва могла есть.

Но дрожь в коленях мигом прошла, и решимость вернулась, стоило только вспомнить об истреблении, грозящем драконам, если секрет сохранения драконьей кости будет предан огласке.

В тот вечер верхний зал у Йейтса сверкал от пламени свечей, свет которых отражался от полированной меди настенных канделябров, хрусталя люстр и бокалов и серебра столовых приборов, лежавших на столе идеально ровными рядами. Мужское общество было пестрым: жители Северной Антиопы в черно-белых костюмах, южноантиопейцы в кафтанах до икр, йеланцы в вышитых шелковых халатах, видвати в чалмах, украшенных спереди драгоценными камнями…

Состав гостей не отличался разнообразием – не из тех, что одобрила бы миссис Гэтерти: джентльмены превышали нас, дам, числом более чем втрое. Но, учитывая спешку, работа лорда Хилфорда, взявшего на себя приглашение гостей женского пола, чтобы мы с Натали не оказались единственными дамами за столом, была достойна всяческого восхищения. Присутствовали здесь и известный орнитолог Мириам Фарнсвуд, и математик Ребекка Норман, и другие, чьи имена, к сожалению, мало что скажут современной аудитории, поскольку их труды ныне забыты.

Нацепив на лицо улыбку, я взяла лорда Хилфорда под руку и двинулась в наступление – смотреть, кто из собравшихся дрогнет.

Одному за другим, он представил меня тем, кого мы сочли вероятными преступниками. Никанор де Андрохас-и-Реон («этот крысомордый мараньонец», чья неудачная форма носа действительно делала его похожим в профиль на грызуна), Бхелу Гуаталакар, Цон Гунь-ван, Фома Иванович Озерин… Все это время нас сопровождал и мистер Уикер. Конечно, ни один из нас не ожидал, что кто-либо из собеседников вломился в лабораторию Кембла лично – это, несомненно, было делом рук некоего наемного грабителя, но к тому времени вор наверняка должен был успеть просмотреть записи Кембла. Мы с мистером Уикером упоминались в них так часто, что упустить связь наших имен с этой работой было просто невозможно.

Цон немедля решил, что я не стою его внимания, и все свои речи неизменно обращал к лорду Хилфорду с мистером Уикером. Озерин, напротив, уделил мне куда больше внимания, чем мне хотелось бы, но совершенно не того свойства, и я постаралась распрощаться с ним как можно скорее. Де Андрохас-и-Реон действительно дрогнул, но такова была его реакция абсолютно на все вокруг (осмелюсь утверждать, что в такой толпе он чувствовал себя еще менее уютно, чем я).

Вне всякого сомнения, лучше всего вышло с видватийским химиком Гуаталакаром, хотя по крайней мере поначалу никакой пользы нашему расследованию это знакомство не принесло. Он был моложе других – лет тридцати, не более, и принадлежал к тем людям, каких я встречала в жизни бессчетное множество раз и, признаться, предпочитаю всем прочим. Гуаталакар был увлечен своей работой настолько, что быстро забывал о банальных условностях вроде пола собеседника. Ему не было бы никакой заботы, окажись я хоть орангутаном – значение имели только проявленный мною интерес к химии да способность реагировать на его высказывания разумными вопросами (пусть даже не понимая ответов). Вызвать его на разговор не составило никакого труда; от энтузиазма его голос звучал громче и громче.

От меня потребовалось только одно: придать ходу его мысли желаемое направление.

– Драконья кость! Да! – сказал он. Видватийский акцент стал гораздо заметнее: его познания в ширландском не поспевали за мыслями. – Думаю, решение не за горами. Учитывая, сколько ученых работает над этой проблемой, и новое, современное оборудование… Ответ вскоре будет получен.

Только и всего. Ни малейших признаков какого-либо тайного знания, ни единого намека на то, что он знает больше, чем говорит. Продолжая беседу, я сосредоточилась на толпившихся вокруг гостях. Голос Гуаталакара звучал так громко, что вскоре всему залу стало известно, что мы с ним обсуждаем проблему сохранения драконьей кости.

– Решение этой проблемы будет потрясающим научным открытием. Но я, признаться, встревожена его возможными последствиями. Область моих интересов – естественная история, и я не могу не принимать близко к сердцу то, что может вдохновить людей на истребление драконов.

Снисходительное хмыканье слева возвестило о появлении Питера Гилмартина, маркиза Кэнланского, вице-президента Коллоквиума Натурфилософов.

– Но разве ваша экспедиция не истребляла драконов в Выштране ради науки, миссис Кэмхерст? Насколько мне известно, зарисовки убитого животного – ваша собственная работа. Безусловно, было бы много лучше, если бы натуралисты получили возможность сохранять скелеты драконов для изучения вместо того, чтобы добывать новый экземпляр всякий раз, как возникнет новый вопрос.

Все это звучало вполне логично, однако его покровительственный тон пришелся мне не по вкусу. Только почтение к его положению в обществе вынудило меня смягчить рвавшийся с языка ответ.

– Меня тревожат не натуралисты, милорд, но те другие, кто не удовольствуется горсткой скелетов. Человечество не отличается скромностью и умеренностью.

– И все же подумайте о прогрессе, который может воспоследовать за этим открытием. Стоит ли ставить благополучие диких зверей превыше нашего собственного?

На это я могла бы, не сходя с места, ответить целой лекцией, но лорд Кэнлан не оставил мне шанса даже начать. Он повернулся к Гуаталакару и склонился в его сторону в дружеской, слегка заговорщической манере.

– Мне хотелось бы поговорить с вами завтра, в более академичном окружении. Ваша работа представляет для меня немалый интерес, и я полагаю, что могу оказаться в состоянии помочь вам в ней.

Дохни на меня в тот миг выштранский горный змей – даже тогда я не могла бы оцепенеть сильнее. Пока Гуаталакар отвечал, я не мигая смотрела на лорда Кэнлана, будто одной силой взгляда могла подтвердить или рассеять внезапно возникшие подозрения.

Возможности использовать результаты Кембла самому у маркиза не было: основной областью его научных интересов являлась астрономия. Но это не значило, что Кэнлан не может получить от них выгоду иными способами – например, продав дневники Кембла тому, кто даст большую цену.

Уж не почудилось ли мне? Уж не была ли его улыбка, обращенная ко мне, не просто снисходительно-учтивой любезностью, а тайным, злорадным сообщением, что потерянное мной – в его руках, и он намерен извлечь из этого все возможные выгоды?

Имея титул маркиза, он превосходил положением в обществе даже лорда Хилфорда. Обвинять его здесь же, на месте, нечего было и думать, хотя шок едва не заставил меня забыть о благоразумии и высказать все свои подозрения ему в лицо. А ведь он не сказал ни слова, которое хотя бы для начала можно было интерпретировать как улику, не говоря уж о ее убедительности для всех остальных.

До самого конца ужина я кипела от злости, не имея возможности отойти в сторону с кем-нибудь из друзей и поделиться подозрениями с ними. Но после, пока лорд Хилфорд прощался с гостями, я поспешила оттащить мистера Уикера в угол и поведать ему обо всем.

– Тонковата зацепка, – сказал он, выслушав меня и хмуро взглянув через зал туда, где стоял лорд Кэнлан.

Его слова вовсе не воодушевляли, однако они все-таки прибавили мне мужества. Было время, когда Томас Уикер только фыркнул бы в ответ и отнес мои опасения на счет буйной фантазии. Сейчас же он всерьез задумался над ними, пусть даже его раздумья не привели к согласию.

– Да, мне неизвестно, откуда он мог узнать об исследованиях Кембла, – призналась я. – Но вам ведь уже доводилось встречаться с ним – стал бы он так щеголять передо мной своим удачным ходом?

Гримаса на лице мистера Уикера ответила яснее слов.

– Если дело касается проекта женщины и человека вроде меня… то да. Он просто обожает ставить нижестоящих на место.

И все же неприятный характер подозреваемого еще не мог служить неоспоримым доказательством вины.

– Вы будете завтра вечером на этом банкете?

Мистер Уикер крепко сжал губы и отрицательно покачал головой. Конечно, нет: может, принадлежность к мужскому полу и открывала ему двери во владения Коллоквиума, но на праздничном банкете сыну каменотеса из Нидди было не место.

– Значит, следить за ним придется лорду Хилфорду. Завтра лорд Кэнлан может предложить дневники Кембла на продажу или по крайней мере начать прощупывать потенциальных покупателей. Учитывая болтливость Гуаталакара, разговорить его будет нетрудно.

На скулах мистера Уикера заиграли желваки.

– Это вряд ли улучшит наши шансы остановить его. Не можем же мы просить лорда Хилфорда затевать скандал.

– Однако это все, что мы пока можем предпринять, – ответила я, умолчав о прочих мыслях – о том, что возможности сделать что-нибудь большее нам вполне может и не представиться.

Глава четвертая.

Прощание с Джейкобом – Мой деверь – Лорд Денбоу в горе – Бегство Натали – Сцена в доках – Желания женщин

В неприятном инциденте, случившемся перед отъездом из Ширландии, мне некого винить, кроме самой себя.

Ввиду скоропалительного отъезда мне предстояло позаботиться о нескольких дюжинах дел, от утешения родных до получения от лорда Хилфорда новостей с банкета в честь завершения симпозиума. (Он в самом деле расспросил Гуаталакара, но безуспешно: к немалому огорчению видватийского химика, лорд Кэнлан за весь вечер не обмолвился с ним ни словом.) И среди этих дел имелось одно, раздиравшее душу куда сильнее прочих.

После обеда, в день накануне моего отъезда, наша няня, миссис Ханстин, вывела из детской сына – ждать дядюшку с тетушкой, которые должны были позаботиться о нем в мое отсутствие. Джейкоб был одет в детское платьице, но его волосы, еще не потемневшие до темно-русого отцовского оттенка, были свободны от чепчика, зажатого в левой руке. Другой рукой он крепко уцепился за палец няни и не сводил взгляда со ступенек, по которым осторожно, шажок за шажком, спускался вниз.

Мать обвиняла меня в бессердечии, упрекая в том, что я бросаю ребенка, чтобы (ее слова) «болтаться по заграницам». Ее обвинение было лишь первым из многих, поскольку это суждение постепенно вышло за пределы нашего круга общения, достигло людей совершенно незнакомых и даже попало в газеты. Конечно, верить мне на слово ни у кого резонов нет, и оправдывать свои поступки задним числом совершенно ни к чему, но, поскольку я не могу продолжать, не коснувшись этой темы, позвольте сказать: при виде сына у меня защемило сердце.

В то время, как он рос и воспитывался, я не была близка к нему. Он не был той неотъемлемой частью моей жизни, какую составляют дети для более заботливых матерей. Научная работа приносила мне больше удовлетворения, чем ежедневные материнские хлопоты – кормление, мытье, утешение… Теперь, оглядываясь назад, я в глубине души сожалею, что все это прошло мимо меня, но и это сожаление – чисто интеллектуального свойства. Превращение ребенка из мягкого, бесформенного младенца во взрослого человека – процесс крайне сложный, и оценить его я смогла только благодаря изучению драконов. (Если вы вдруг сочтете это сопоставление унизительным, пожалуйста, постарайтесь понять: для меня это совсем не так. Ведь и мы, люди, – тоже животные, самые чудесные и восхитительные животные на свете.)

Однако, несмотря на эту отстраненность, я вовсе не была лишена чувств к своему сыну. Напротив, по большей части из-за них я и предпочла сохранять дистанцию. Серьезное выражение на лице Джейкоба, сосредоточившегося на нелегкой задаче спуска по лестнице, живо напомнило мне его тезку. Как говорили мне вновь и вновь, он был, в каком-то смысле, частицей мужа – тем, что оставил после себя Джейкоб-старший. Я же далеко не всегда была готова иметь дело с воспоминаниями об этом родстве и в глубине души предпочитала спасаться бегством.

Но сказать, будто на эриганскую экспедицию меня подвигло именно это, было бы совершенно несправедливо к себе самой: ведь я бежала не столько от чего-то, сколько к чему-то. Нас с Джейкобом объединяла общая любовь к драконам, и, если оставить ребенка, отправившись в экспедицию, было (как уверяли многие и многие) предательством его памяти, не меньшим предательством было бы остаться дома. Там, на горных вершинах Выштраны, мы согласились, что запереть меня в клетке жизни, приличествующей ширландке из благородной семьи, означало бы мою смерть – если не физическую, то духовную. Скорбь и долг вкупе со светскими условностями заперли меня в клетку на три года, и работа над монографией о нашей экспедиции даровала мне лишь частичную свободу. Достаточную, чтобы желать большего, но совершенно недостаточную, чтобы ею удовольствоваться.

Однако я действительно уезжала, оставив дома сына. Ни в чем не повинный малыш, он потерял отца еще до рождения, и теперь я собиралась отправиться навстречу множеству потенциальных опасностей, которые вполне могли лишить его и матери.

Не могу сказать, как поступила бы, будь у меня шанс пересмотреть это решение. Теперь-то мне в точности известно, насколько велики были эти опасности, и каким немыслимым чудом мне удалось избежать их. Но также я знаю и то, что ухитрилась выжить, а маленький Джейкоб, вопреки предсказаниям многих, не остался круглым сиротой.

Имела ли я право подвергать себя такому риску? На это могу ответить только то же самое, что ответила тогда: да, имела – точно такое же, как любой вдовец в том же положении. Вот только решения вдовцов отчего-то ставят под сомнение единицы, а решения вдов подвергает сомнению каждый.

Но в тот день я погребла все подобные мысли под грудой дел. (Почти все. Упомянутый выше приступ душевной боли был вполне реальным и отнюдь не единственным.) Когда маленький Джейкоб покончил с покорением лестницы, я опустилась коленями на холодный камень пола прихожей – так, что мои глаза оказались на том же уровне, что и его – и протянула к нему руки. Миссис Ханстин легонько подтолкнула его вперед, и он, поколебавшись, заковылял ко мне.

– Веди себя хорошо, – заговорила я, безуспешно пытаясь принять тот тон, каким говорили с малышами другие. – Няня Ха поедет с тобой. Слушайся ее, как всегда, хоть оба вы и будете жить в другом доме. Я буду часто писать тебе, а она будет читать тебе мои письма и писать мне, как ты поживаешь. Ты и не заметишь, как я вернусь.

Джейкоб послушно кивнул, но вряд ли смог уразуметь всю суть моих слов. Мои отлучки на несколько дней были для него привычны, но то, что мне нужно уехать на многие месяцы, а то и на целый год, лежало вне пределов его понимания.

Снаружи донесся хруст гравия, а за ним последовал и звон колокольчика над дверью. Прибыл мой деверь Мэттью с женой Элизабет. Они вошли в прихожую, и я нежно подтолкнула Джейкоба к Бесс. Миссис Ханстин последовала за ним.

Взглянув на Джейкоба, Мэттью вздохнул и покачал головой.

– Понимаю, отговаривать вас от всего этого поздно. Но все же…

– Вы правы, – ответила я прежде, чем он успел закончить мысль. – Поздно. Мэттью, я глубоко благодарна вам за помощь, даже не сомневайтесь. Но я отправляюсь в Эригу.

Он шевельнул подбородком, на миг сделавшись похожим на бульдога, увидевшего перед собой нежеланного гостя.

– Никогда бы не подумал, что Джейкоб женится на такой строптивице.

Мне очень хотелось ответить: «Значит, плохо вы его знали». Но, если уж быть честной, я сомневалась, что и сам Джейкоб мог бы предвидеть наш брак в те годы, когда мы еще не были знакомы. Вдобавок, ссориться с Мэттью было совершенно ни к чему, и я промолчала – просто поцеловала сына в лоб, еще раз наказала ему вести себя хорошо и помахала с крыльца вслед их экипажу.

Отъезжая, их экипаж разминулся с каретой, свернувшей к моему крыльцу. Герб, нарисованный на дверце, был мне знаком – белая голова оленя на синем поле принадлежала Хилфордам. Однако карета принадлежала не эрлу. Я, хмурясь, стояла в дверях и потому не имела возможности скрыться, когда дверца резко (едва ли не до того, как карета успела остановиться) распахнулась, выпустив наружу не на шутку разгневанного Льюиса Оскотта – барона Денбоу, старшего сына эрла Хилфордского.

– Где она? – требовательно спросил он, шагая ко мне по гравию дорожки. – Подайте ее сюда немедля!

– Ее? – недоуменно, так как разум не поспевал за языком, переспросила я.

– Натали!!! – от его рева зазвенело в ушах. – Я терпеливо сносил ее отношения с вами: до сего дня от них не было вреда. Но это уже переходит все границы! Верните ее сию же минуту.

К этой минуте мой разум успел справиться только с вопросом, кто такая «она». Конечно, ради чего еще отцу Натали являться ко мне, если не ради дочери? Но больше я ничего не понимала. Натали я не видела уже несколько дней, и, если вспомнить об этом сегодня, сей факт должен был меня встревожить. В конце концов, отъезд в Эригу был назначен на завтра. Но я была слишком занята, чтобы подумать об этом, и полагала (когда вообще вспоминала о ней), что она, должно быть, у деда.

Теперь это неразумное предположение повлекло за собой весьма неприятные последствия.

– Милорд, – заговорила я, собравшись с мыслями, – я не могу вернуть вам того, чего у меня нет. Натали не у меня.

– Не лгите мне! Где ей еще быть, если не здесь?

Обвинение заставило расправить плечи и выпрямить спину.

– Быть может, у деда? Как я понимаю, она говорила с вами о своих намерениях.

Лорд Денбоу негодующе фыркнул.

– Намерения! Чистое безумие, и вы это прекрасно понимаете. Положение компаньонки вполне допустимо и просто превосходно для женщины, которой не на что больше надеяться, но перспективы Натали куда лучше – пока она остается здесь, чтобы воспользоваться ими. Ведь вам не захочется, чтобы она оставалась с вами всю жизнь! Когда она надоест вам – или, когда вы погибнете, что вполне вероятно, – что станется с ней? Нет, миссис Кэмхерст, я не позволю вам разрушить будущее моей дочери ради вашей собственной выгоды!

Расправив плечи, он устремился вперед.

Я хлопнула ладонью о дверной косяк, преграждая ему путь.

– Прошу прощения, лорд Денбоу, – с ледяной учтивостью сказала я, – но я не помню, чтобы приглашала вас войти.

Внезапное бесцеремонное сопротивление не на шутку удивило его, но он не позволил удивлению сдержать свой язык.

– Миссис Кэмхерст, я пришел забрать свою дочь и сделаю это – с вашего позволения или без.

– Будь она здесь, я с радостью выступила бы посредником в переговорах между вами. Но, так как ее здесь нет, вам придется искать ее в другом месте. Бесчинства в своем доме я не потерплю, невзирая ни на что.

Нет, он не зашел так далеко, чтобы пытаться отодвинуть меня с дороги, хотя с легкостью мог бы сделать это. Ярость его на время поутихла, и он прибег к уговорам.

– Миссис Кэмхерст, прошу вас, будьте благоразумны. Вы решились подвергнуться опасности, несмотря на последствия для вашей семьи. Что ж, как знаете – у меня нет власти вразумить вас. Но я вправе защитить дочь, и так и сделаю.

– Лорд Денбоу, – сказала я, сбавив тон в той же мере, что и он. – Я же сказала вам: ее здесь нет. Я не видела Натали уже несколько дней. Если я увижу ее до отъезда, то передам ей, что вы приезжали, и расскажу о ваших тревогах. Более ничего обещать не могу.

Лорд Денбоу разом обмяк, словно пробитая оболочка целигера.

– Я уверен: она вскоре явится сюда. Прошу вас, не позволите ли…

– Я передам ей, что вы приезжали, – твердо сказала я. Не попытайся он ворваться в мой дом, я отнеслась бы к нему более снисходительно, но сейчас мне хотелось, чтобы он ушел. – Если увижусь с ней.

Этим ему и пришлось удовольствоваться. К тому времени за моим плечом встал лакей. Судя по выражению лица, ему очень не хотелось выдворять барона из наших стен силой, однако он был полон решимости сделать это в случае надобности. (Кломерс был превосходным слугой – лучшим из всех, кто служил мне впоследствии.) Наполовину разгневанный, наполовину удрученный, лорд Денбоу вернулся в карету и уехал восвояси.

Как только он оказался в достаточном удалении, я позволила обмякнуть и себе.

– Если он вернется, не впускать, – устало велела я Кломерсу и, заручившись его решительным согласием, отправилась наверх, в кабинет.

Там, за моим столом, сидела Натали.

При виде нее я едва не подавилась собственным языком. Пока одна половина мозга разбиралась в противоречивых побуждениях – ахнуть, взвизгнуть, потребовать объяснений, – другая половина отметила ряд некоторых деталей: открытое окно в боковой стене, выходящее прямо на роскошный (и превосходно приспособленный для лазания) дуб, испуг и ярость в глазах Натали и небольшой саквояж на полу у ее ног.

– Он меня запер, – сказала она таким тоном, будто до сих пор не могла в это поверить. – Мы спорили несколько дней напролет, и, когда я сказала, что поеду с тобой, что бы он ни говорил, они с мама́ посадили меня под замок. Прости, что вынудила тебя лгать.

– Лжет только та, что лжет по умышлению, – сказала я, как будто в ту минуту подобные различия были важнее всех других забот.

Прерывистый вздох Натали показал мне, насколько она расстроена и подавлена, яснее всяких слов.

– Боюсь, я навлекла на тебя кучу неприятностей. Я пришла сюда, думая отправиться завтра с тобой, но если я сделаю это, папа́ будет вне себя.

Но, кроме этого, ей оставалось только одно – вернуться к родителям. И хотя они всей душой желали ей только лучшего, разлад меж ними и дочерью был так жесток, что побудил Натали вскарабкаться на дерево, влезть ко мне в окно, и – кто знает, что еще сделать до этого. Ее действия вернее всяких слов говорили, что о возвращении не может быть и речи.

От самого худшего ее мог бы уберечь дед, но наилучшей защитой был отъезд туда, где родители не смогли бы до нее дотянуться.

– Твоему отцу придется оставаться вне себя в Ширландии, – сказала я, пряча за сухим тоном минутную робость духа. – У него нет визы для поездки в Нсебу, и вряд ли он сумеет выхлопотать ее в скором времени.

Надежда придала ее осанке бодрости.

– Ты хочешь сказать…

– Корабль отходит завтра, – ответила я. – Нужно подумать, как провести тебя на борт.

* * *

Мы контрабандой провели Натали на борт по трапу для грузчиков, следить за которым ее отцу и в голову бы не пришло. Вдобавок, Натали была одета в рабочее платье (да-да, штаны и все прочее), с мешком картофеля на плече, и заметить ее у лорда Денбоу не было ни единого шанса.

Конечно, он явился в порт и поднял страшный шум, обвиняя меня перед собравшимися родственниками (Полом с Джудит, матерью с отцом, моим любимым братом Эндрю, Мэттью и моим тестем, сэром Джозефом) в похищении Натали.

– Я не похищала ее, милорд, – ответила я, пряча нервозность за раздражением.

В расстроенных чувствах ему не пришло на ум прямо спросить, виделась ли я с его дочерью. В противном случае мне предстояло бы быстро решить, стоит ли врать, а после провести бессонную ночь в поисках ответа на этот вопрос.

Я, пусть и нехотя, сдержала слово и поговорила с Натали о его тревогах. Но этот разговор не сбил ни одну из нас с избранного пути. Единственным источником моих опасений было то, что я не имела возможности поговорить наедине с кое-какими людьми, а именно – с мистером Уикером и лордом Хилфордом. Первый из них отправлялся в экспедицию со мной, и потому ухо, не занятое яростными упреками лорда Денбоу, было переполнено причитаниями матери о том, что я, вдобавок к сумасбродному решению отправиться за границу, совершаю еще большее сумасбродство, отправляясь в путешествие без спутников женского пола. Брак обеспечил мне некую мистическую защиту от подозрений в нарушении приличий, не утраченную и во вдовстве, но тем не менее мать опасалась слухов. (Дабы отдать ей должное, нужно заметить, что эти опасения оказались совершенно справедливы. Но не будем забегать вперед.)

Думается, лорд Хилфорд догадывался, что происходит, хотя не могу сказать, знал ли он о моей активной помощи Натали. Однако я видела, как он сразу же по прибытии мистера Уикера отвел его в сторону и сказал ему нечто, обратившее лицо мистера Уикера в камень. После этого лорд Хилфорд принялся, как мог, отвлекать от меня сына. Вместе они отправились в мою каюту, чтобы лорд Денбоу смог утешиться тем, что Натали там нет, мне же оставалось только надеяться, что она сумела надежно спрятаться до тех пор, пока мы не отойдем подальше от берега.

Эндрю, к моей радости и облегчению, взялся отвлекать от меня мать и, когда пришло время, проводил меня на борт – точно так же, как в день отъезда в Выштрану.

– И где же ты ее спрятала? – спросил он, шагая рядом со мной по палубе.

Тяжелые шаги позади заставили меня обернуться. Нагнав нас, мистер Уикер пошел рядом со мной с другой стороны, справа, что тут же вызвало у меня ощущение, будто я поймана в ловушку. Но Эндрю улыбался так, словно все это было грандиозной потехой, а, судя по мрачно поджатым губам мистера Уикера, тот не удивился бы ничему.

– Она где-то здесь, – ответила я. – Где – честное слово, не знаю. Понимаете, она сама так решила, хоть я и поддерживаю ее в этом.

– Мисс Оскотт еще сумасброднее, чем вы, – сказал на это мистер Уикер.

– Значит, она в хорошей компании, – беспечно сказала я.

Я понимала, что дело на этом не кончено, однако мистер Уикер ни за что не пошел бы против лорда Хилфорда, явно желавшего, чтоб его внучке позволили сбежать. Он был слишком предан эрлу и очень многим ему обязан. Все его возражения – о, великое множество возражений! – последовали позже.

Кораблем нашим был «Прогресс» – прославленный пароход, многие годы служивший главным связующим звеном в ширландско-эриганской торговле. Построенный из эриганской стали, приводимый в движение ширландским углем, он представлял собою символ партнерства, торжественно начатого с основания колонии в Нсебу – по крайней мере, по нашу сторону океана эти взаимоотношения считались партнерством, хотя в истинном положении дел было куда меньше равенства, чем обычно подразумевает это слово. Большая часть судна была занята грузами: некоторые из них по пути предстояло разбросать по разным портам, будто семена, другими же – торговать в Нсебу, пока трюмы в очередной раз не наполнятся железом, золотом, слоновой костью и тому подобным. Однако «Прогресс» был украшением этого морского пути, и потому на нем имелись также и пассажирские каюты, снабженные всеми удобствами, необходимыми для высокопоставленных путешественников. Нас троих вряд ли можно было отнести к высокопоставленным лицам, но лорд Хилфорд – лицо, несомненно, высокопоставленное – обеспечил нам путешествие с комфортом.

Мы встретили его выходящим из моей каюты в сопровождении лорда Денбоу. Вернее, если лорд Хилфорд действительно вышел из нее, то его сын вылетел в коридор, как пробка, приперев меня к стенке.

– Довольно этих игр, миссис Кэмхерст! Вы сейчас же скажете, где моя дочь, или…

Брат тут же шагнул вперед, защищая меня. К счастью, прежде, чем я успела выяснить, что он намерен предпринять, в дело вмешался лорд Хилфорд.

– Льюис! Возьми себя в руки. Уж не хочешь ли ты, чтобы матросы выставили тебя с корабля силой? Ты устраиваешь сцену.

Славься вовеки «сцена», кость в горле высшего света! Одного призрака публичного скандала оказалось достаточно, чтобы привести лорда Денбоу в чувство. Конечно, этого было мало, чтоб успокоить его, но, стоило его порыву угаснуть, и барон вспомнил, что отплытие корабля предотвратить не может. Попытка же задержать меня означала бы для него множество самых разных последствий. Он замер, не зная, что делать. Лорд Хилфорд твердо подхватил сына под локоть и повлек его прочь, почти не встречая сопротивления.

Однако барон не удержался от прощального обвинения, брошенного через плечо:

– Вы ведь погубите ее жизнь!

– До сих пор я не погубила своей жизни, лорд Денбоу, – сказала я ему вслед. – Доверьтесь дочери, не мешайте ей искать собственный путь.

* * *

Натали появилась не раньше, чем мы покинули сенсмутскую гавань. Как только она приняла пристойный вид, я пригласила в каюту мистера Уикера.

Увидев ее, он только покачал головой.

– Мне бы спросить, понимаете ли вы хоть немного, что натворили. Но вы – внучка эрла и, несомненно, унаследовали хоть часть его интеллекта. Поэтому спрошу об одном: во имя господа бога, зачем?!

– Потому что так было нужно, – ответила Натали.

Я понимала, что это значит, но мистер Уикер – явно нет. Однако нам нужно было достичь хоть какого-то взаимопонимания, иначе экспедиция была бы обречена еще до прибытия в Нсебу.

– Мистер Уикер! Уверена, вы сами пережили немало трудностей, получая образование и вынуждая тех, кто выше вас положением, принять вас как равного по интеллекту. Зачем вам это было нужно?

– Это такой удар по ее родным, – сказал он, оставив мой вопрос без внимания.

– А ваш отъезд из Нидди ради учебы в университете никак не сказался на вашей семье?

Конечно, это было лишь догадкой, но вовсе не безосновательной: я знала, что мистер Уикер был старшим сыном в семье. Его вздох ясно показал, что мое замечание угодило в цель. С запозданием – к сожалению, обычным – я задалась вопросом: уж не относится ли он к этому вопросу так болезненно именно из-за собственного опыта, а не вопреки ему?

– Когда вы отправились в Выштрану, – сказал он, будто ища моей поддержки, – вы ведь ехали туда вместе с Джейкобом, с его благословения.

– А желания женщин следует принимать во внимание только с благословения родственников-мужчин? – резко спросила я. – Если так, вспомните, что Натали получила благословение лорда Хилфорда, и покончим с этим.

Мистер Уикер покраснел и вскоре откланялся. То был далеко не последний из наших споров на эту тему, но мои слова засели в нем, точно заноза под кожей, и в свое время возымели эффект.

Часть вторая,

в которой мы прибываем в Эригу, где достигаем успеха, вызываем скандал и впутываемся в ряд различных конфликтов

Глава пятая.

Морские змеи – Порт Нсебу – Фадж Раванго – Полуголые мужчины – Нсебу и Атуйем – Мы не опасны

Даже при неуклонно надежном ходе парового судна путешествие в Нсебу оказалось долгим. Мы останавливались в различных портах по торговым делам, боролись с дурной погодой, а однажды дружно отказали сразу три котла, и «прогресс “Прогресса”» был остановлен, пока поломку не ликвидировали. Общим счетом мы провели в море месяц, и, дабы заглушить скуку (поскольку с планами исследований вскоре было покончено, а бесконечно играть в вист и не свихнуться при этом – не в человеческих силах), я начала наблюдать морскую жизнь.

Рыбы, киты, акулы, морские птицы… Последние представляли для меня наибольший интерес – ведь я не утратила детского пристрастия к крыльям. Но, несмотря на отсутствие таковых, более всего меня привлек огромный морской змей, попавшийся нам навстречу однажды после обеда, ближе к концу плавания.

Мы входили в эриганские воды и пересекали широту, известную как Тропик Змеев, получившую свое название из-за множества морских змеев, обитающих в тех местах. Этот был единственным, которого нам посчастливилось разглядеть вблизи, и все пассажиры (а также половина команды) столпились у леера, чтобы взглянуть на него.

– Ученые до сих пор спорят, следует ли считать их драконами, – сказала я Натали, глядя на огромные кольца, поднимавшиеся над водой и вновь исчезавшие в глубине. – Твой дед полагает, что пранийские морские змеи драконами не являются, но я в этом не уверена. По всему миру столько животных, схожих по своей природе с драконами, но одним не хватает крыльев, другим – передних конечностей, третьим – экстраординарного дуновения… Порой я думаю, что критерии сэра Ричарда Эджуорта могут оказаться ошибочными – или, скорее, слишком строгими.

– Еще один предмет для исследований, – засмеялась Натали. – Успокоишься ли ты когда-нибудь?

Я улыбнулась солнцу, придерживая одной рукой капор, чтобы он не улетел за борт, подхваченный крепким ветром.

– Надеюсь, что нет. Покой… это было бы так скучно!

* * *

Четыре дня спустя мы со всеми прочими пассажирами снова столпились вдоль леера: «Прогресс», волоча за собой шлейфы пара, миновал скалистый выступ Пойнт-Мириам и свернул в гавань Нсебу.

Поскольку география данного региона далее будет очень важна, следует воспользоваться случаем остановиться на ней подробнее. Земли Байембе лежат на северном берегу Мулинского залива – в основном, вдоль плоскогорья, расположенного выше уровня моря, но ниже северных гор, отделяющих Байембе от Талу. Восточную и часть южной границы образует океан, остальная же часть южной границы в те времена представляла собой спорные территории между реками Гирама и Хемби и край обширной топкой низменности – Мулинских болот, впадавших в залив тысячами ручьев.

Мулин – порождение весьма необычного геологического казуса. В обычных обстоятельствах он был бы огромной речной дельтой, поскольку всего в нескольких сотнях километров в глубь материка воды Гирамы, Гаомомо и Хемби поворачивают к общей точке слияния, кульминации их долгого бега к морю. Но разлом в коренных породах в точке их слияния опускает лежащий далее район почти до уровня моря, и в результате все три реки, падая с высокой скалы, заливают земли внизу. Мало этого – восточные ветры, преобладающие в данных широтах, гонят в узкий канал геологического разлома большую часть атмосферной влаги и, таким образом, большую часть дождей. Образовавшееся в результате болото и есть непроходимые Мулинские джунгли, а попросту – Зеленый Ад.

Но пока что местом моего назначения был не он. Хоть я порой и поглядывала на изумрудную полосу, тянувшуюся вдоль западного берега залива, все мое внимание было устремлено на умостившийся у ее уголка город, над которым стоял на страже форт Пойнт-Мириам.

Ни словом, ни красками не передать, что встретило меня, когда мы вошли в порт: даже самая искусная живопись статична и предназначена только для глаза, а слова по природе своей линейны. Я могла бы рассказать вам об ударивших в нос запахах угольного дыма из труб других пароходов, устриц и рыбы, которыми и по сей день оживленно торгуют в местном порту, пряностей, яркость и резкость ароматов коих совершенно непропорциональна их количествам. Запахи смолы, немытых тел и свежей тропической древесины, жирная вонь ленчей для докеров и изголодавшихся путешественников, жарившихся на множестве жаровен… Но я могу называть эти запахи лишь по одному, мне не передать их вам все разом, да еще одновременно со звуками, зрелищами – со всей той шумной суетой, которой приветствовала меня Эрига.

Благодаря своим сегодняшним знаниям, я могу верно назвать вам тех, кого восприняла в тот день лишь как ошеломительно пеструю толпу. Конечно же, в ней были ширландцы – купцы и солдаты, присланные защищать наши интересы в местной добыче железа. Были, несмотря на напряженность в отношениях с соперниками за влияние в Эриге, и другие антиопейцы: тьессинцы, чиаворцы и даже кучка бульских, чувствовавших себя крайне неуютно на местной жаре. Йеланцы с «поросячьими хвостиками» на затылках сновали вокруг своих кораблей, а ахиаты попадались на глаза не реже ширландцев.

Но взгляд мой немедля привлекли эригане: они были для меня внове и составляли основную часть толпы.

Они сами по себе демонстрировали сотню различных манер одеваться и украшать себя, сотню разнообразных физиогномических характеристик, отличавших представителей одних народов от других. Цвета их лиц варьировались от черного с просинью, будто тушь, до бронзы, красного дерева и темного янтаря. Острые подбородки и квадратные челюсти, высокие и низкие лбы, полные губы и широкие рты, скулы плоские и выдающиеся вперед, будто плечи лука… Волосы их были собраны в свободные хвосты и стянуты в тугие косы у самого скальпа, украшены бусами и лентами ткани; торчали над головами пышными шапками, упругими, как пружина, кудряшками и острыми гребнями, удерживаемыми стоймя при помощи белой или красной глины. Здесь были агвины, закутанные в одежды с головы до ног, и менке в одних набедренных повязках, сасоро в серебре и эрбенно в вышитых накидках, мебенье, увеби, сагао, габбориды в одеждах из длинных кусков ткани, особым образом сложенных и обернутых вокруг тела: тонкости их расцветки и манеры ношения многое могли бы сказать осведомленному взгляду, но совершенно ускользнули от меня в тот первый день. И, конечно же, здесь были бесчисленные йембе – основное население здешних земель.

Пойнт-Мириам

Еще в Ширландии я уделила время изучению языка йембе (по грамматическому справочнику – преотвратительное учебное пособие!), но это ничуть не помогло подготовиться к предстоящему повседневному общению. Глядя на доки, я впервые осознала, что привычная антиопейская жизнь позади: я – за океаном, в иной части света.

Судя по тому, что мистер Уикер подхватил меня под локоть, я покачнулась.

– До высадки на берег придется еще подождать, – сказал он. – Не хотите ли пока пройти вниз? Солнце здесь не щадит тех, кто к нему не привык.

Еще не так давно он выразился бы: «вам следует спуститься вниз». Если не считать разногласий по поводу присутствия Натали, в наших отношениях действительно наблюдался немалый прогресс.

– Солнце меня не беспокоит, – рассеянно ответила я, копаясь в дорожной сумке в поисках блокнота. После отъезда из Ширландии я почти не рисовала, так как боковая и килевая качка корабля наносила серьезный ущерб моей способности провести точную линию, но упустить такую возможность зарисовать доки я просто не могла.

Я чувствовала, что́ ему хочется сказать, однако в конце концов он удержался – возможно, ради общей гармонии.

– Я позабочусь, чтобы за нашим багажом присмотрели, – сказал он, и с этим ушел.

Не успела я наметить рисунок даже в самых общих чертах, как позади раздался хлопок и на страницу упала тень.

– Натали! – раздраженно воскликнула я.

– Иначе ты обгоришь, – ответила она, как обычно, сама практичность. – Гранпапа́ предупреждал. И о солнце, и о тебе – о том, что ты наверняка пренебрежешь необходимыми предосторожностями.

– Да, солнце здесь палит немилосердно. Но то же самое было и в горах Выштраны, и это не причинило мне никакого вреда.

В Выштране я куда сильнее страдала от сохнущей кожи, чем от солнечных ожогов.

Натали рассмеялась.

– Да, там ты все время мерзла. Поэтому постоянно старалась укрыться от ветра и большую часть времени проводила в доме. Но продолжай работать – тени от зонтика хватит для нас обеих.

Вот тут меня не нужно было уговаривать. Штрих за штрихом, линия за линией, под грифелем карандаша обретали форму люди в окружении штабелей ящиков, бухт каната, складов, лавок и маленьких лодок, покачивавшихся на волнах у нижней границы пейзажа. В последние несколько лет я много упражнялась в быстром рисунке; теперь мои работы не отличались тем же изяществом, что в юности, однако значительно улучшилась способность точно схватывать натуру в короткое время.

К возвращению мистера Уикера я зарисовала довольно, чтобы позднее без труда дополнить рисунок по памяти.

– Далеко ли до нашего отеля? – спросила я, убирая карандаш и закрывая блокнот. Несомненно, там, за доками, тоже было на что посмотреть, но я надеялась успеть сделать несколько портретов. Моряки со всего света – просто изумительное зрелище.

– На самом деле, – отвечал мистер Уикер, – наши планы, похоже, меняются. Видите парня вон там, в углу, под желтой маркизой? Невысокого, с золотым обручем поперек лба? Это гонец из дворца, присланный встретить нас по прибытии. Оба приглашает нас погостить у него.

Я изумленно заморгала, глядя на него.

– Во дворце? Не может быть.

– Похоже, так и есть, – сказал мистер Уикер. – И нас ожидают немедля. Гонец привел лошадей и говорит, что нам нет надобности заботиться о багаже.

Несомненно, это был всего лишь жест гостеприимства, но мне, утомленной путешествием, он показался чем-то слегка зловещим.

– Как зовут этого гонца?

– Фадж Раванго, – неуверенно, будто ожидая, что язык запутается в непривычных созвучиях, ответил мистер Уикер. Он тоже изучал местный язык, но это имя было не йембийским. Возможно, этот Фадж Раванго – иностранец или выходец из одного из иных народов, населяющих Байембе?

Я даже не сознавала, что мы с мистером Уикером погрузились в непродолжительное молчание, пока его не нарушила Натали.

– Что ж, – сказала она, – от такой чести отказываться нельзя.

– Да, конечно, – согласилась я, убирая блокнот и вешая сумку на плечо. – И медлить, я полагаю, ни к чему. Идемте знакомиться с этим Фаджем Раванго.

Мы спустились в корабельную шлюпку, нас отвезли к берегу и высадили на покрытые коркой засохшей соли доски причала невдалеке от места, где стоял Фадж Раванго. Он, как отметил мистер Уикер, был невысок по сравнению со своим окружением – даже чуть ниже ростом, чем я. Кожа его, хоть и смуглая, была заметно светлее, чем у большинства стоявших рядом, и вдобавок отличалась своеобразным красноватым оттенком.

За неимением иных возможностей, я приветствовала его на йембийский манер, коснувшись ладонью сердца, и он ответил мне тем же. То же самое сделали и Натали с мистером Уикером. Но, как только с официальными приветствиями было покончено (надо сказать, в тех землях эта процедура куда более продолжительна, чем в Ширландии), Фадж Раванго заговорил на нашем языке.

– Оба сожалеет, что вынужден просить вас продолжить путешествие, но в Атуйеме, в королевском дворце, вас ожидает отдых со всем возможным комфортом.

– Это весьма любезно с его стороны, – сказал мистер Уикер. – Для нас забронированы комнаты в отеле неподалеку от Пойнт-Мириам. Мы надеялись, что будем представлены ему в один из последующих дней, но и не думали рассчитывать на его внимание и гостеприимство сразу же по прибытии.

Фадж Раванго ответил на это учтивым взмахом руки.

– Это вовсе не в тягость. Оба видел много ширландских купцов и солдат, но ученых – еще никогда. Он очень интересуется вашей работой.

В последний раз, когда нашей работой интересовался титулованный иноземец, это ничем хорошим не кончилось. Именно это обстоятельство, а вовсе не слова гонца, заронили в мое сердце дурные предчувствия. Но что нам оставалось делать? Натали была права: отказаться от приглашения мы не могли. Я мысленно прокляла политические ухищрения, предшествовавшие нашей экспедиции. Да, они были необходимы, чтобы получить разрешение на въезд в Нсебу, но, очевидно, привлекли внимание оба куда больше, чем мне бы того хотелось.

Наши лошади ждали невдалеке, под полосатым навесом, среди многих других – должно быть, это место было чем-то наподобие лошадиного зала ожидания. Но наши выделялись из общей толпы – не только отменными статями, но и роскошью упряжи, украшенной бусами и позолотой. Все это богатство охраняли четыре солдата, явно представлявших собою наш эскорт.

Я называю их солдатами, но в тот момент вряд ли смогла бы применить к ним этот термин, несмотря на ширландские винтовки на плечах. Для меня солдат был человеком в мундире. Этих людей я назвала бы скорее воинами, поскольку их одеяниями, совершенно не похожими на привычные мне мундиры из грубой одноцветной шерсти, были повязанные вокруг пояса широкие полосы хлопчатой ткани с замысловатым орнаментом и шкуры леопардов, свисавшие со спин, как плащи. Конечно, шерсть – плохая защита от винтовочной пули или кавалерийской сабли, но подобные соображения не спасали от страха за их нагие, ничем не защищенные тела.

Готовясь сесть в седло, я увидела, как вспыхнули щеки Натали. До этой минуты я если и замечала, что они наполовину наги, то разве что умом. К несчастью, после этого я ни о чем другом и думать не могла. Мои щеки тоже запылали огнем, я оступилась, садясь в седло, и носок моего ботинка зацепился за край юбки-брюк. (Правда, смущение мое несколько отступило при виде того, как порозовели уши мистера Уикера, по всей вероятности, смущенного тем, что подобное зрелище предстало перед взглядами леди – ведь джентльмены видят друг друга обнаженными во многих ситуациях. Конечно, все мы понимали неизбежность этого, учитывая местный климат, но понимать и испытать на опыте – вовсе не одно и то же.)

По пути из доков к границам Нсебу я, дабы скрыть утрату самообладания, принялась расспрашивать Фаджа Раванго. Вернее, таково было мое намерение: вскоре беседа превратилась в вежливые препирательства, так как оба мы настаивали на использовании языка собеседника. В результате он говорил со мной по-ширландски, а я отвечала на йембе. Языки никогда не были моим ремеслом, посему его навыки, боюсь, намного превосходили мои, но, как показал выштранский опыт, самое надежное средство улучшить знание языка есть регулярная практика. Поэтому я упорно настаивала на своем, пока Фадж Раванго не склонился перед лицом моего упрямства и не начал отвечать мне на йембе.

После этого мы обсудили ряд разных тем, варьировавшихся так широко, как только позволял мой ограниченный словарный запас и указания, полученные Фаджем Раванго от его царственного хозяина. Первое явилось куда большим препятствием, чем второе, но вскоре я обнаружила (благодаря обычному своему любопытству и недостатку благоразумия), что политический климат Байембе – тема неподходящая. Нет, этот человек не стал отчитывать меня за неуместный вопрос, но выказал явное нежелание говорить ни о движении войск Иквунде, так напугавшем нового человека в министерстве иностранных дел, ни об экспансионистских амбициях их правителя, инкоси, в целом. Не стал он говорить и о Талу, северном «союзе», а на деле – империи, ассимилировавшей соседей одного за другим. Очевидно, обсуждать вопросы политики с приезжими из Ширландии, пусть даже цель их приезда далека от политики, таким, как он, было не по чину.

(Да, я искренне полагала, что мое пребывание в этой стране никак не будет касаться политики. Что ж, посмейтесь вдоволь и продолжайте читать.)

Вместо этого мы завели разговор о людях, попадавшихся навстречу: Фадж Раванго преподал мне первый урок распознавания местных народностей, и эти сведения впоследствии оказались как минимум не менее ценными, чем могли бы стать его политические соображения. Конечно, из-за смешанных браков физические различия часто бывают нечетки, однако и в этих случаях сохраняется достаточно черт, на которые вполне можно полагаться. К тому же и традиционное платье, и украшения каждого народа также могут варьироваться. Однако нигде вокруг я не видела никого, похожего на самого Фаджа Раванго, и вопрос об этом он оставил без ответа. Подозрения, что он рожден за границей, усилились, но развивать эту тему я не стала.

Таким образом мы выехали из укрепленных ворот Нсебу и двинулись по зеленому лугу.

В наши дни оба эти города слились в один, но в то время Нсебу и Атуйем были еще отделены друг от друга. Первый был небольшим портовым районом и начал разрастаться в нечто большее всего пятьдесят лет назад. Развитие торговли подхлестнуло его рост, затем союз Ширландии и Байембе был ознаменован постройкой форта Пойнт-Мириам, а вскоре за ним последовало и основание колонии. К нашему приезду Нсебу представлял собой диковинное гибридное поселение, тянувшееся через свободные земли к более аристократическим кварталам Атуйема.

Эти кварталы располагались куда выше Нсебу и в физическом, и в социальном смысле – на плоскогорье, где можно наслаждаться прохладой ветров, но и достаточно близко к порту, чтобы пользоваться всеми торговыми выгодами – потому-то Бунди н’Маво Нсори, оба, правивший Байембе около века назад, и перенес сюда свою главную резиденцию. Атуйем делился на нижний город и верхний город, угнездившийся на плоской вершине скалистого холма, откуда открывался прекрасный обзор на окрестные земли. Крепостные стены резиденции оба возвышались над холмом, будто корона, венчавшая его каменную главу, и сверкали золотом в лучах послеполуденного солнца.

Большая часть этого золота была всего лишь метафорой, иллюзией, созданной цветом глины, использованной при постройке стен, и палящим солнечным светом. Однако высочайшая из башен дворца блестела слишком ярко для простой глины. Нет, россказни, будто байембийский оба живет во дворце из чистого золота, далеки от истины, но по крайней мере одна башня действительно была покрыта этим металлом.

Что и говорить, эта демонстрация богатства производила впечатление, хотя, возможно, оба и жалел о ней в то неспокойное время войн и корысти. Но внимание саталу, иквунде и ширландцев привлекало отнюдь не байембийское золото. Железо – вот добыча, которой стремилась завладеть каждая из трех стран!

Королевскую крепость окружали дворцы и особняки высшей знати, патриархов древних родов, составлявших аристократию Байембе. С годами они разрослись, вытеснив с небольшой вершины холма всех остальных, изгнав простой народ в дома и лавки, сгрудившиеся у скалистого подножья холма. По пути через нижний город наш небольшой отряд привлек к себе множество внимания, поскольку наш эскорт явно состоял из королевских воинов, а Фадж Раванго имел немалый чин, да и к ширландцам здесь, в отличие от Нсебу, еще не привыкли настолько, чтобы не удостоить их и взгляда. Особенно много пересудов вызывали мы с Натали, будучи ширландскими леди, зрелищем совершенно непривычным в любой части Байембе.

Мне стало очень не по себе. Чувствовать себя представительницей своей расы и пола перед всем этим множеством людей оказалось бременем не из легких. Мое платье – дорожная одежда, по ширландским понятиям простая до уныния, созданная для совершенно иного климата в угоду совершенно иным нравам, – казалось здесь чрезмерно сложным и вычурным. Я прекрасно понимала, что лицо мое раскраснелось, взмокло от пота и, скорее всего, обожжено солнцем, несмотря на защиту капора, и что вся я с головы до ног покрыта дорожной пылью. Что и говорить, я выглядела весьма и весьма жалкой представительницей своего народа.

Следуя по главной дороге, мы обогнули подножье холма и вскоре остановились у ворот, построенных в обычной для этих земель манере: глинобитные стены, украшенные яркой плиткой и подпираемые через равные промежутки деревянными стойками, служившими, как я понимаю, опорами и помогавшими забираться наверх, когда облицовка нуждалась в ремонте. Здесь Фадж Раванго о чем-то быстро и неразборчиво переговорил со стражей, тем самым показав, насколько четче и медленнее обычного старался говорить ради меня. После этих переговоров мы снова двинулись вперед и начали подниматься на холм по самому пологому из его склонов.

Здесь Атуйем сделался совершенно иным. Шумные толпы, сквозь которые мы проезжали у подножия холма, сменились безликими стенами, ограждавшими особняки знати. Значение орнаментов из плитки, украшавших эти стены, лежало далеко за пределами моего понимания. У ворот стояли стражники. По мостовой в разные стороны сновали слуги – некоторые несли в занавешенных паланкинах хозяев. Порой за газовыми занавесями я могла разглядеть внутри темные тени, а иногда эти тени, протянув наружу унизанную золотом руку, сдвигали легкую ткань в сторону и откровенно разглядывали нас. Эти взгляды были не такими, как замеченные мной внизу: для знати верхнего города мы были не простыми диковинками, а новыми переменными в политическом уравнении их страны. Каким будет наше влияние – положительным или отрицательным, – еще предстояло выяснить.

Проехав сквозь громадные ворота крепости оба, мы скрылись от оценивающих взглядов, но это принесло с собой и облегчение, и новую тревогу. Мы спешились в парадном дворе и были встречены коленопреклоненными слугами с чашами чистой прохладной воды, чтобы ополоснуть руки и лица. Пока мы совершали омовение, наш эскорт стоял навытяжку, затем, козырнув, рысцой выбежал за ворота.

Солдат сменила пара, насколько я могла судить, слуг высшего ранга – мужчина и женщина.

– Для вас приготовлены комнаты, – сказал наш провожатый. – Эти двое покажут.

Появление двух слуг, хотя можно было обойтись и одним, подсказало, чего следует ожидать.

– То есть, наши комнаты не рядом? – спросила я.

Фадж Раванго кивнул с бесстрастием, по коему можно было судить, что он ожидал этого вопроса, однако счел меня дурой за то, что я задала его вслух.

– Во дворце короля мужчины и женщины не живут вместе.

Мне стало интересно, что бы они делали, будь Джейкоб жив и здесь, со мной. Позволяют ли супружеским парам жить рядом, или мужьям приходится всякий раз призывать жен к себе? Но этот вопрос был не из тех, ради которых я явилась сюда. Вместо этого я сказала:

– Мы намерены проводить большую часть времени вместе. Этого требует наша работа.

– Безусловно, – со всей возможной любезностью отвечал Фадж Раванго. – Во дворце есть общие комнаты и дворы.

Где за нами, конечно же, можно будет наблюдать, отыскивая в наших словах и поступках намеки на непристойное поведение. А я-то надеялась, что все это осталось в Ширландии…

Мы послушно позволили слугам увести себя – мистера Уикера в одну сторону, а нас с Натали в другую. Нашей новой провожатой была пожилая женщина с серо-стальной сединой в волосах, тут же напомнившей мне о ширландских интересах в этом регионе. Она провела нас сквозь целые соты из двориков и колоннад, затем мы, наконец, поднялись по лестнице и оказались в прохладной просторной комнате, отделанной голубой плиткой.

К этому времени усталый мозг уже отказывался иметь дело с чужим языком, но из слов нашей провожатой я сумела понять, что это и есть наша общая с Натали резиденция. По ширландским меркам мебели здесь почти не было: несколько мягких скамей и табуретов, которые можно сложить и убрать, когда в них нет надобности, сундуки для наших вещей, да кровать за газовыми занавесями, уберегавшими спящих от назойливых насекомых, но пропускавшими внутрь прохладный ночной бриз. После корабельной тесноты и тягот долгого плавания все это показалось мне уголком рая на земле.

Пока Натали распоряжалась приготовить ванну, я занялась исследованиями. Один ряд окон, прикрытых тонкими планками на шнурах, был обращен к западу и выходил во двор, судя по кипучей деятельности, отведенный под хозяйственные нужды. Очевидно, покои наши были не из лучших, несмотря на изящные голубые изразцы.

Окна противоположной стороны выходили в еще один из мириадов двориков, из которых состоял дворец. (В самом деле, я не слишком ошиблась, мысленно сравнив его с пчелиными сотами: открытых двориков во дворце было не меньше, чем залов и комнат, и практически все хоть сколько-нибудь существенное происходило в первых. В стране столь жаркой, как Байембе, свежий воздух – не просто удовольствие, но жизненная необходимость.)

Служанка ушла, и Натали со вздохом рухнула на кровать – падать на местные скамьи было бы вовсе не так удобно, как на диван или софу.

– Клянусь, я скажу это только раз, – заметила она, – но, господи милостивый, ну и жара!

(При всем уважении к Натали, которую я люблю как саму себя, это оказалось враньем. Если бы всякий раз, как она жаловалась на жару во время той экспедиции, я выпивала глоток джина, моя печень превратилась бы в фуа-гра.)

Поддавшись соблазну, я села на скамью и расшнуровала ботинки. Прохлада изразцовых плиток оказалась сущим благословением для босых ног.

– До сих пор не могу решить, к добру это все или к худу, – сказала я. – Зачем оба пригласил нас сюда? Чтобы предложить помощь? Или он намерен чинить нам препятствия?

– Зачем ему чинить нам препятствия? – рассудительно возразила Натали. – Не вижу, что он от этого может выиграть, а вот риск настроить против себя наших соотечественников – налицо.

– Зачем? Разногласия с нашими соотечественниками будут, в худшем случае, пустяковыми – сомневаюсь, что кого-нибудь из военных и промышленников так уж заботит судьба наших исследований, и потому оба сможет продемонстрировать, что не позволяет ширландцам помыкать собой, практически ничем не рискуя, – я яростно почесала кожу под пропыленными волосами. – Несомненно одно: он отменно ловко отделил нас от большинства земляков. Возможно, он полагает, что так мы менее опасны.

Взглянув на пыль, налипшую на влажные от пота пальцы, я поморщилась. Натали перевернулась набок и взглянула мне в глаза.

– Но мы ведь совсем не опасны, не так ли?

– Так, – согласилась я. – Не вижу, чем мы могли бы ему угрожать.

Позднее мне еще предстоит вспомнить эти слова – и с изрядной долей иронии.

Глава шестая.

Знакомство с олори – Мсье Велюа – Мои взгляды на охоту – Мсье Велюа может оказаться полезным – Ужин в Пойнт-Мириам – Шелухим[8] – Поклонение драконам

Как и говорил Фадж Раванго, во дворце было много общих дворов и комнат, где мы могли общаться с противоположным полом. Но прежде, чем отыскать их, нам пришлось пройти сквозь строй женщин.

Наутро (поужинав в одиночестве и рано отправившись спать накануне) мы с Натали обтерлись влажными губками, переоделись в чистое и отправились вниз на поиски мистера Уикера. Пытаясь следовать в направлении, которое полагали верным, мы оказались во дворе, полном дам, при виде нас немедленно умолкших.

Признаюсь: мы выглядели там потрясающе неуместно. Все остальные во дворе были эриганками, облаченными в накидки из узорчатого хлопка, даже на вид куда более удобные в такую погоду, чем наши корсеты и платья с длинным рукавом. Столь экзотические существа, как пара антиопеек, конечно же, не могли не привлечь внимания. Однако я чувствовала, что дело не только в этом: отныне мы вошли в воды не только межкультурные, но и политические. Мы были не просто иноземными гостьями – мы были, как мне подумалось ранее, новыми переменными в местной политике.

Вскоре стало очевидно, кто из них вправе давать оценку изменениям в местных политических вычислениях. На нас внимательно смотрела женщина, сидевшая на низком табурете в дальнем углу двора – она-то, судя по тому, как держались с ней окружающие, и была здесь главной. Черты ее были из тех, что Фадж Раванго описывал мне, как характерные для мебенье: низкий лоб и округлый подбородок, превращавший ее широкое лицо в почти правильный круг. Подобные лица кажутся дружелюбнее, чем более резкие и угловатые, но плотно сжатые губы и острый, внимательный взгляд подсказывали, что на физиогномику полагаться не стоит.

Повинуясь ее жесту, одна из женщин приблизилась к нам.

– Олори Деньу н’Кпама Валейим приглашает вас побеседовать, – сказала она по-йембийски.

Так я узнала, кто устроил нам западню. «Олори» – титул, который носят младшие жены оба, на ширландский его, пожалуй, можно перевести как «королева-консорт». Положением они ниже старшей жены (или «королевы»), имеющей титул «айяба». Я знала, что правящий оба имеет трех жен, но на этом мои познания и заканчивались. Разжиться информацией о них в Ширландии было нелегко: то немногое, что мне посчастливилось найти, касалось только королевы, Идови н’Гемо Тагви.

Чтобы узнать нечто большее, требовалось действовать. Мы с Натали двинулись к олори, пока она не подняла руку, веля нам остановиться перед нею, шагах в четырех. Она сидела под расшитым бисером балдахином, косы ее были перевиты золотом, под стать тяжкому бремени золотых украшений на запястьях и щиколотках.

Я склонилась перед ней в реверансе, как сделала бы перед королевой Ширландии, надеясь, что до меня здесь бывали другие антиопейки, либо олори самостоятельно узнает в поклоне жест почтения. Едва я и последовавшая моему примеру Натали успели подняться, женщина заговорила:

– Ты здесь одна?

– Нет, олори, – ответила я, надеясь, что не совершу ошибки, обратившись к ней согласно титулу. – Вот моя спутница, мисс Натали Оскотт. Кроме этого, нас сопровождает джентльмен по имени мистер Томас Уикер.

Судя по поджатым губам, мой ответ ее не впечатлил.

– Твое имя. Ты – Изабелла Кэмхерст.

– Да, олори.

Должно быть, мы служили темой для сплетен еще до прибытия.

– Женщины твоего народа принимают родовое имя мужа, так? Значит, этот человек тебе не муж. Ты приехала сюда одна.

Только теперь я поняла, о чем речь.

– Боюсь, мой муж мертв.

Она смерила меня взглядом – по-видимому, в поисках признаков траура или вдовства.

– И его брат не взял тебя в жены?

Вспомнив Мэттью, я едва не расхохоталась в голос.

– Это не в наших обычаях, олори.

Тут мне с запозданием вспомнилось, что в некоторых странах байтисты[9], поклоняющиеся Храму, до сих пор следуют этому обычаю – особенно те, у кого, вдобавок, принято многоженство, но я решила, что владею местным языком не настолько, чтобы заводить разговор на столь сложную тему. Да это было и неважно. В Ширландии такое не принято – этого было довольно.

– М-м-м…

Олори ничем не показала своего отношения к нашим обычаям. Полагаю, она была человеком насквозь политическим – из тех, что никогда не выказывают чувств, если только это не принесет выгоды. Мне она совсем не нравилась, но не скрываются ли за ее сдержанностью некие намерения, которых мне стоит опасаться, я понять не могла.

И тут она задала следующий вопрос, тот самый, который мне задавали десятки – нет, сотни раз в жизни, и неизменно с одним и тем же флёром легкого недоверия:

– Ты здесь ради… драконов?

– Да, – вопрос мог таить в себе все что угодно, но я даже не попыталась скрыть свой энтузиазм. – Мы – ученые… драконознатцы.

На моем йембийском это было ближе всего к ширландскому «натуралисты».

– Но что же здесь изучать? Драконы – не боги и не великие герои. И даже не домашний скот. И не пригодны для войны. Их не обучить ничему полезному. Вы – охотники?

– Боже правый, нет! – вырвалось у меня. – То есть… да, мы с мистером Уикером охотились на драконов. Точнее сказать, охотился он, а я только зарисовывала убитого зверя. Но мы не из тех охотников, о которых, я полагаю, идет речь. Мы не убиваем драконов ради развлечения или трофеев, олори. Мы хотим понять их – их природу, их поведение.

Обычно это наводит собеседников на следующий совершенно непостижимый (для них) вопрос: зачем тратить столько усилий на изучение природы и поведения драконов, если не с целью охоты на них. Но олори Деньу н’Кпама Валейим пришло на ум другое.

– Зарисовывала? Значит, ты – художница?

Вопрос застиг меня врасплох.

– По-видимому, да, – ответила я. – На самом деле я скорее ученый, но рисую и пишу красками. Когда это нужно для работы.

Это очевидно обрадовало олори, хоть я и представить себе не могла, по какой причине. Опустив руки на колени, она удовлетворенно кивнула. Кивок послужил сигналом к окончанию допроса: прочие дамы заговорили, и мы с Натали провели следующие полчаса в приятных (хоть и очень утомительных для ума) разговоров на йембе. Сбежать удалось, лишь сославшись на необходимость отыскать мистера Уикера.

Нас снабдили провожатой, и та провела нас сквозь соты дворца в один из общих дворов. Там, в тени раскидистого дерева, мы нашли мистера Уикера, погруженного в беседу с незнакомым нам человеком.

Я не знала, стоит ли удивляться тому, что его собеседник – антиопеец. Конечно, иностранцы вовсе не сидели взаперти в колониальных кварталах Нсебу, но я не ожидала, что они отыщут нас так быстро. Или это мистер Уикер отыскал его?

Похоже, антиопеец был не из военных. Светловолосый, с рыжеватыми баками, он был одет не в шерстяной мундир, а в свободное, практичное платье из ткани, называемой в Ишнаце «хаки». Его чистая, светлая кожа была покрыта густым бронзовым загаром и изборождена морщинами, хотя на вид ему было не более сорока. Он был подтянут и мускулист, будто атлет, и я представления не имела, кто он такой.

Конечно же, мистер Уикер не оставил меня в неведении. Увидев нас, он поднялся с табурета, а следом за ним поднялся и его собеседник.

– О, миссис Кэмхерст, мисс Оскотт. Рад, что вы смогли присоединиться к нам. Позвольте представить вам мсье Грегуара Велюа.

Ладонь мсье Велюа оказалась жесткой от мозолей, ногти – широкими и тупыми. То была рука рабочего человека. К моему удивлению, когда он заговорил, в его речи зазвучал не тьессинский, а айвершский акцент.

– Мое почтение, миссис Кэмхерст. Рад знакомству, мисс Оскотт. Вашему прибытию предшествовало множество слухов. Вы – вовсе не те, кого я ожидал увидеть.

– Вот как? – ответила я, без видимой причины почувствовав себя слегка уязвленной. Возможно, аудиенция с олори привела меня в дурное расположение духа. – Кого же вы ожидали увидеть?

– Даму куда старше и невзрачнее, – отвечал он с прямотой, присущей, скорее, айвершам, чем тьессинцам. – Я слышал, вы – вдова.

По крайней мере, теперь у меня появилась причина чувствовать себя уязвленной.

– Так и есть, сэр. Но смерть моего мужа никак не может указывать на мой возраст или внешность.

Вместо того, чтобы обидеться, он рассмеялся.

– О, и в самом деле. Но слухи есть слухи, не так ли? Безосновательные предположения лишь ради того, чтобы убить время. Уверен, теперь, когда вы здесь, слухи станут ближе к истине.

Основываясь на жизненном опыте, я искренне надеялась, что не задержусь здесь надолго. Чем иметь дело с людьми в Атуйеме, будь то хоть эриганцы, хоть антиопейцы, я куда охотнее отправилась бы в буш, к драконам.

– А что привело сюда вас, мсье Велюа? Членом одной из ширландских делегаций вы оказаться не можете. К тому же, я узнаю ваш акцент, и он не соответствует тьессинскому обращению «мсье».

– Как и тьессинскому имени. Из тех земель мой отец – он родился в Фонмартре. Знаете этот город? Да, совсем рядом с границей. В юности он эмигрировал и женился на айвершской женщине. И все же я не «герр», а «мсье», так как уже десять лет проживаю в Тьессине и здесь – благодаря щедрости одного тьессинского заказчика.

Я сдвинула брови.

– Вы не ответили на мой вопрос… мсье.

– Мсье Велюа – охотник, – вмешался мистер Уикер.

С запозданием оценив свои слова, я смущенно моргнула: враждебность к нашему антиопейскому собеседнику напомнила мне о моем прежнем поведении в отношении мистера Уикера. Я попыталась смягчить тон.

– Понимаю. Вы здесь для охоты на слонов или на леопардов?

Велюа улыбнулся, как будто наша беседа с самого начала была исключительно дружелюбной.

– Я, миссис Кэмхерст, не пренебрегаю никакой дичью, лишь бы она была как можно опаснее. Какой интерес в охоте без риска? Хаживал я на тигра в Ремате, на медведя в Каатседу, на мамонта в Сиоре. Здесь же я собираюсь поохотиться на слона, леопарда и дракона.

«Вот тебе и дружелюбие», – подумала я.

Зная, что означает напряженность моей осанки, Натали опустила руку мне на плечо. Но это меня не удержало.

– На дракона… Вот как? В таком случае, не могу искренне пожелать вам успеха в этом предприятии. Я не нахожу ничего хорошего в спортивной охоте вообще, а уж тем более – в охоте на драконов. Возможно, вы не осведомлены об этом, сэр – если только не имеете обыкновения читать научные труды, в чем я сомневаюсь, – но во время экспедиции в Выштрану мы…

– Вы открыли траурное поведение среди выштранских горных змеев, – Велюа поджал губы, но тон его почти не утратил прежнего дружелюбия. – Я действительно читаю научные труды, миссис Кэмхерст, когда дело касается крупных животных. Хороший охотник должен знать свою дичь.

– Они – не просто дичь, – сказала я сквозь стиснутые зубы. – Безмерно жаль, что вы готовы убивать их всего лишь ради когтей и клыков.

«Безмерно жаль» было весьма и весьма далеко от того, что я хотела сказать, но ширландская вежливость заставила сдержать язык. Теперь, многие годы спустя, я говорю то, что думаю, без малейших угрызений совести.

Да, это правда: мне и моим спутникам приходилось убивать драконов в ходе исследований, а порой даже в целях исследований. Но еще до того, как у меня возникли сомнения в этой практике, я всей душой ненавидела охоту ради трофеев, считавшуюся в те времена (а в некоторых странах и до сих пор считающуюся) прекрасным проявлением мужской доблести. И ведь как редко подобные люди охотятся на зловредных животных, на самом деле досаждающих простому народу! Если они охотятся на лис, то речь идет о лисах, специально отловленных для этой цели и выпущенных в милый ухоженный парк, а не о тех, что таскают кур у крестьян, живущих за оградой этого парка.

Нет, их дичь – роскошные звери, великолепные цари и царицы диких земель, а охота на них затевается только оттого, что роскошный, величественный трофей куда почетнее, чем серый и невзрачный. Редкий охотник согласится испытать свое мужество, выйдя на гиппопотама – зверя столь же опасного, сколь и забавного на вид. Большинство предпочтет обладателей шкур или кож, которыми можно похвастать впоследствии. Убийство животных только ради того, чтобы украсить трофеем свой кабинет, мне глубоко отвратительно, и я не в силах сдержать отвращение к тем, кто участвует в подобных развлечениях.

И отвращение это удваивается, когда добычей охотника становится дракон: ведь, как известно всему миру, я – их преданная поклонница и защитница.

Но Велюа мое неодобрение, судя по всему, нимало не тревожило. Да и с чего бы? Чем могла помешать ему моя бессильная ярость?

– Да, клыки и когти – трофеи ценные, но отнюдь не единственные. Мне приходилось не только убивать животных, но и ловить их живьем – однажды даже дракона. Кстати, вы и сами могли его видеть.

– Какого дракона? – спросила я. Вопрос прозвучал довольно резко, так как в мыслях моих начали зарождаться ужасные подозрения.

– Мулинского болотного змея, – ответил он. – Добыл его недалеко от побережья – единственные безопасные места, и то лишь относительно. Карлик, уродец – однако сумел доехать до зверинца в Фальчестере.

Говоря, он наблюдал за мной, и я не смогла скрыть своей реакции. Я в самом деле видела этого дракона вместе с двумя прочими карликами, в тот самый день, когда познакомилась с мужем. Если бы не эти драконы, я могла бы никогда не выйти замуж за Джейкоба, со всеми дурными и добрыми последствиями, какие повлек бы за собою такой поворот. И одна мысль о том, что я обязана хоть крупицей своего счастья человеку наподобие Велюа, привела меня в бешенство.

А он, как ни в чем не бывало, добавил:

– Надеюсь попробовать снова – в джунглях или в саванне. На взрослого, полноценного дракона покупателя найти труднее: их слишком тяжело содержать в неволе. Но все же главное здесь – интерес.

С моей стороны было бы лицемерием желать ему удачи в этой затее. Но столь же лицемерным было бы и обвинять его, помня о наслаждении, испытанном при виде тех плененных драконов. В конце концов я просто стиснула зубы и предоставила продолжать беседу другим.

К несчастью, как выяснилось в дальнейшем разговоре, мистер Уикер успел условиться с кровожадным мсье Велюа о том, что все мы сегодня же встретимся с ним за ужином. Велюа был в хороших отношениях с множеством людей из Пойнт-Мириам, служившего не только оборонительным укреплением, но и резиденцией колониальных властей Нсебу. Учитывая, что в королевском дворце мы еще не освоились и не привыкли к его жизненному ритму, а оба, сам же пригласивший нас в гости, до сих пор не удостоил нас вниманием, самым разумным было принять приглашение. Однако мне эта идея пришлась не по вкусу, и я от души жалела, что не могу найти приемлемого повода уклониться.

Мало этого – наши планы быстро расширились от одного-единственного ужина до целого дня в обществе этого человека. Перед возвращением в Нсебу нам предстоял осмотр нижней части Атуйема. Вскоре мы покинули пределы дворца, по пути Натали завела с Велюа светскую беседу, а я ухватила мистера Уикера за рукав и оттащила назад, чтобы больше никто не мог слышать моего шепота.

– Как вы могли навязать нам общество подобного субъекта? – прошипела я, испепеляя взглядом широкую спину мсье Велюа. – Да еще без предупреждения? Вы ведь прекрасно знаете мое мнение на этот счет.

Мистер Уикер раздраженно высвободил рукав из моей хватки.

– Я сделал это потому, что он может оказаться для нас полезным. Или вы предпочли бы снова убивать драконов ради наших исследований?

Пройдя под аркой каких-то незнакомых ворот, мы вышли на улицу, где мостовая содержалась не в таком порядке, как на предыдущей. Слушая мистера Уикера, я споткнулась о выступающий камень. Планируя экспедицию, мы с самого начала договорились, что одной из ее задач будет испытание процесса, разработанного Росси, на кости эриганских драконов, дабы установить, годится его процесс только для сохранения кости выштранских горных змеев или подходит для более широкого круга видов. И для этой цели нам действительно требовался убитый дракон.

– То есть… – теперь я взглянула на спину мсье Велюа совсем иначе. – Вы собираетесь прибрать к рукам его добычу?

– Как только он получит свои трофеи, у него не останется причин отказать нам в остальном. А мы можем сказать ему, что собираемся снять с костей гипсовые слепки. Вполне резонное объяснение.

До разработки метода консервации гипсовые слепки были единственным средством сохранить кости драконов для изучения. Способ был не слишком хорош: залитые гипсом, драконьи кости распадались еще быстрее обычного, однако Элии Парадиньо удалось несколько улучшить методику. Мистер Уикер был совершенно прав: такое прикрытие было безупречным.

И все же я не сдержала вздоха.

– Тогда придется терпеть его общество. Однако… Если даже оставить в стороне его хобби, не нравится мне этот человек.

– Никто не требует от вас выйти за него замуж, миссис Кэмхерст.

Прошло три года, и скорбь по Джейкобу более не представляла собой открытой раны (или так я полагала), но в тот момент я была утомлена, зла на мсье Велюа и, самое главное, снова находилась в экспедиции для изучения драконов. Конечно, Байембе безмерно отличалась от Выштраны, но факт оставался фактом: подобная экспедиция привела к гибели Джейкоба.

На сей раз я не споткнулась, а просто остановилась, как вкопанная. Всего на миг – я тут же велела ногам двигаться дальше, – но этого оказалось достаточно, чтоб мистер Уикер осознал свою ошибку. Он тоже остановился и повернулся ко мне лицом, отчего и мне снова пришлось остановиться.

– Простите, – сказал он, и, думаю, в эту минуту его лицо покраснело не только от жары. – Я… я вовсе не имел цели сделать вам больно. Я хотел пошутить, но пошутил, не подумав. Прошу вас, простите.

Я совершенно некстати задумалась о том, сколь долго еще должна продержаться относительная гармония наших отношений, прежде чем я перестану размышлять о том, как то же самое выглядело бы во времена их начала. Но, чтобы эта гармония продолжалась и далее, не следовало сидеть сложа руки – то есть стоять посреди улицы, размышляя о подобных вещах, в то время как извинения мистера Уикера остаются без ответа.

– Прощаю, – сказала я. – Я вовсе не в обиде. Просто… думаю, вы понимаете.

Конечно, все это привлекло внимание наших спутников: им пришлось остановиться впереди, дожидаясь нас.

– Все в порядке? – окликнул нас мсье Велюа.

– Да, вполне, – отозвалась я и ободряюще улыбнулась мистеру Уикеру, прежде чем вновь присоединиться к остальным.

* * *

Ужин в Пойнт-Мириам странным образом сбивал с толку. Жара и запахи, витавшие в воздухе, безусловно, были эриганскими, но дом, где мы ужинали, был выстроен согласно стандартам моего народа. Стол был накрыт так, точно стоял в загородном доме какой-нибудь ширландской леди, а перед ужином мы наслаждались закусками в гостиной, которая вполне могла бы оказаться крохотным уголком Ширландии, пересаженным в иноземную почву. Возможно, предполагалось, что это должно подбодрять новоприбывших, но в результате ужин вышел изнурительно душным: наша архитектура совсем не подходит для местного климата.

Состав гостей оказался столь же несбалансированным, как и за ужином-западней, устроенным лордом Хилфордом. Дам за столом присутствовало всего три: я, Натали и замужняя леди из Уэйна по имени Эрин Энн Кервин, пришедшая с мужем.

– Какое облегчение – снова оказаться в женской компании, – сказала она после того, как нас представили. Ее акцент был очень похож на акцент мистера Уикера, но ярче выражен. Уэйн, расположенный к северу от Нидди, – самый обособленный из крупных ширландских островов. Он остается обособленным и в наше время, а уж в прошлом был изолирован от остальных намного сильнее.

– То есть среди йембе вам компании не найти? – спросила я.

Пожалуй, ответ этот был не из самых учтивых, но миссис Кервин ничуть не обиделась.

– О, с ними я провожу большую часть времени, но это ведь не отдых, а работа.

Несмотря на то, что и сама приехала в Эригу для работы, я полагала, что миссис Кервин здесь – просто в придачу к мужу, род занятий коего пока оставался для меня неизвестным. Смущение сковало мой язык, и обязанность продолжать беседу пала на Натали.

– Что же это за работа? – спросила она.

– Мы – шелухим, – ответила миссис Кервин.

Если смущение сковало мой язык, то изумление освободило его от оков.

– Что? Вы хотите сказать, что обращаете в новую веру… йембе?

– Именно этим мы и занимаемся, – подтвердила миссис Кервин. Если ее теплая улыбка и сделалась несколько холодней, то винить в этом следовало не ее. – Мы принесли на эту землю священный огонь Храма, и будем нести его всем народам. Уже немало людей предпочли стать избранниками господа и следовать его заповедям. Уверена, их число будет только расти.

Мне вовсе не стоило так удивляться. Шелухим странствовали по всему свету с тех пор, как люди изобрели корабли, достаточно надежные, чтоб не тонуть в океане. Дело было лишь в том, что мне ни разу прежде не доводилось с ними сталкиваться. В Ширландии имелось несколько шелухим-байтистов, тщетно пытавшихся обратить магистриан в старую веру, а основные силы проповедников обоих новых, магистрианских толков были направлены на те страны, где сегулизм издревле не претерпел никаких изменений.

Уроженка Уэйна, миссис Кервин и сама почти наверняка исповедовала культ Храма. Магистрианские реформы, проведенные в Ширландии, никогда не проникали на этот остров слишком глубоко. Мне довелось иметь дело с ее единоверцами в Выштране, но их простонародная теология не доходила до обращения в свою веру других. И ни одному из магистрианских шелухим еще не пришло в голову обращать в свою веру выштранцев.

Однако Эрига была землей язычников – то есть, учитывая ширландское присутствие, первоочередной территорией для подобных усилий, и потому во встрече с миссис Кервин и ей подобными не было ничего неожиданного.

– Эригане поклоняются своим предкам, не так ли? – спросила Натали. В ходе подготовки к экспедиции обе мы много читали, но мало что из прочитанного было посвящено вопросам религии.

– Да, вместе с идолами, олицетворяющими природные стихии, – чопорно ответила миссис Кервин. – У них нет никаких священных писаний, и, конечно же, тем немногим заветам, которым они следуют, они следуют только волею случая.

Знай я больше об эриганской религии, могла бы указать ей на то, что у них нет священных писаний нашего сорта. Но в то время я ничего не смыслила в подобных материях, и к тому же была поглощена мыслями о другом.

– Вам приходилось спускаться в болота?

– Вы хотите сказать, в Мулин? – на лице миссис Кервин отразился ужас. – Конечно, нет! Мы не прожили бы там и двух дней. Дикие звери, лихорадки, не говоря уж о туземцах…

– Как я понимаю, они не рады гостям?

– У них с одной стороны иквунде, а с другой – йембе, – вмешался мсье Велюа, услышавший наш разговор. – Да еще саталу только и ждут удобного случая подгрести Байембе под себя. Хотя, кто знает, насколько мулинцы об этом осведомлены? Они от случая к случаю торгуют с крестьянами из приграничных деревень – меняют слоновую кость на еду и тому подобное. Но те, кто углубляется в болота, назад не возвращаются.

Мне очень хотелось убраться от Велюа подальше, но он явно кое-что знал об этом регионе, и я не могла упускать шанс спросить:

– О мулинцах рассказывают, будто они поклоняются драконам, как некогда дракониане.

К этой минуте вокруг нас собралось немало слушателей. К нам присоединился не только мистер Уикер, но и сэр Адам Таруин-Баннитот (в то время – губернатор колонии Нсебу), и еще один человек – судя по строгому платью и уэйнскому выговору, мистер Кервин.

– По-видимому, – сказал этот последний, – вы читали труд Ива де Мошере?

Выражение лица мсье Велюа свидетельствовало, что и он читал этот труд.

– Да, – ответила я, – хоть он и написан двести лет назад, и не все, что Ив де Мошере изложил на бумаге, подтверждено фактами. Однако сведений там достаточно, чтоб заинтриговать пытливый ум, вы не находите? Драконы редко терпят рядом с собою человека, а мулинские болотные змеи отнюдь не самая дружелюбная их разновидность. Если мулинцы действительно поклоняются им, то как? На расстоянии? Или, может, умеют частично приручать их, как якобы делали дракониане?

– С драконианами у них нет ничего общего, – сказал мистер Кервин, отмахнувшись от моего предположения. – Та древняя цивилизация… ведь это же была цивилизация! Они воздвигли огромные храмы, правили территориями во многих частях света, у них было развито искусство. Мулинцы же стучат в барабаны и бегают голышом. Может, они и поклоняются драконам, но нет никаких причин полагать, будто их манера поклонения хоть чем-то схожа с религией дракониан.

– И все же это было бы ближе к драконианской религии, чем любой другой из имеющихся перед нами примеров, – заметила я. – Разве этнографы не делают выводов о прошлом по аналогии с современными данными? Мы вполне можем многое узнать от мулинцев, каковы бы ни были их музыкальные традиции и предпочтения в одежде.

Все это я говорила с апломбом молодой женщины, уверенной, будто ее опыта натуралистки и бессистемных познаний во всем остальном более чем достаточно для разглагольствований на темы, о которых она не имеет ни малейшего понятия. На самом деле подобные сопоставления далеко не так просты и надежны, как я пыталась утверждать в тот вечер, но верно также и то, что никто из слушателей не знал о них больше, чем я – скорее, гораздо меньше. Таким образом, усомниться в моих утверждениях было некому.

Дабы те, кто удивится моему неожиданному интересу к драконианам, от чьего наследия я так явно отмахнулась в предыдущем томе, не подумали, что в последующие годы мое мнение на их счет так сильно изменилось, оговорюсь. Мне и в то время не было никакого дела до развалин драконианских храмов и образчиков традиционного искусства. Мой интерес принадлежит живым существам, а не мертвым цивилизациям. Но, как я и сказала мистеру Кервину, дракониане якобы умели приручать драконов. Вот это действительно представляло для меня огромный интерес, и если верования мулинцев могли пролить на эту загадку хоть какой-то свет, то и они попадали в сферу моего внимания.

Конечно, с этим имелась небольшая проблема: Зеленый Ад был одним из самых опасных регионов на свете. Но в тот вечер мой интерес еще был чисто академическим: целью поездки в Байембе было изучение драконов местных безводных степей. Мулинские болотные змеи были лишь второстепенной ноткой, примерно так же, как для рыболова – наживка по сравнению с рыбой.

– Я бы на вашем месте, – сказал сэр Адам, – не тратил на мулинцев времени и сил. Что бы вы ни могли узнать от них о драконах, это не стоит такого риска. Что же касается изучения людей… Пфе! Там же болота – дикая глушь во всех смыслах этого слова.

– Дикая глушь, в данный момент защищающая эту страну, не так ли? – заметила я.

Сэр Адам пожал плечами.

– Пока что – да.

Последовавшая за этим недолгая пауза была прервана тревожным кашлем сэра Адама и слишком громкой и поспешной оговоркой:

– В любом случае, без позволения оба в болота вам не попасть. А он не позволит.

Как известно, заманчивее всего на свете то, что запрещено.

– Отчего же? – спросила я. – И вообще, отчего мне требуется для этого его позволение? Ведь Мулин – независимое государство, не так ли?

Мистер Кервин пробурчал нечто в том смысле, что этой гнилой трясине вряд ли пристало называться государством, но мое внимание было устремлено к сэру Адаму.

– В такие времена, – сказал тот, – когда иквунде чинят препятствия нашей работе на реках, за границами нужен глаз да глаз.

Удовлетворительным ответом это служить не могло, но по горячим следам случайной обмолвки я больше не смогла вытянуть из него ничего. Сэр Адам излишне увлекся предписанной докторами микстурой из джина с тоником, при помощи коей все мы спасались от малярии, и сказал то, чего говорить не следовало. Отчего Зеленый Ад мог бы перестать служить защитой Байембе? Уж не намерены ли мулинцы переметнуться на другую сторону, заключив союз с Иквунде?

Этого я не знала, и все же случайная обмолвка сэра Адама меня насторожила. Мне хотелось только одного – изучать драконов, но для этого вначале следовало разобраться с людьми, и я не на шутку опасалась, что они могут оказаться опаснее, чем все тропические лихорадки, вместе взятые.

Глава седьмая.

О некоем табу – «Агбан» – Галинке – Вопросы генеалогии – Ко мне присоединяется Натали – Мсье Велюа приносит пользу

Должна предупредить читателей-мужчин: сейчас речь пойдет о том, что может их немало покоробить, поскольку эта тема для мужского пола – табу.

Проснувшись поутру несколько дней спустя, я обнаружила на простынях следы крови и с досадой прищелкнула языком. Занятая делами, я не считала дни с надлежащим вниманием, и, кроме того, мой менструальный цикл никогда не отличался регулярностью. Но неудобство, как мне казалось в тот момент, было не из крупных. Смочив тряпку, я начисто обтерлась, переоделась в чистую сорочку и вызвала служанку.

Когда та вошла, я указала на испачканные простыни, тряпку, которой обтиралась, и рубашку, чтобы она отнесла их в стирку.

– И еще мне понадобится ветошь, – добавила я в блаженном неведении о том, что во многих частях света используют вовсе не ветошь, а иные, куда менее удобные альтернативы.

(Кстати, должна предупредить юных леди, желающих последовать по моим стопам: эта обременительная особенность нашего пола – один из самых неприятных аспектов в жизни дамы-искательницы приключений. Если только вы не ухитритесь приостановить месячные циклы путем беременности – что, безусловно, повлечет за собой свои ограничения – или при помощи интенсивных физических нагрузок и лишений, с ними придется справляться во многих ситуациях, далеких от идеальных. Включая и такие, в которых запах свежей крови определенно опасен для жизни.)

Возвращаясь к нашему повествованию: при виде пятен крови глаза служанки едва не вылезли на лоб, и она стрелой вылетела из комнаты, прежде чем мне удалось закончить фразу. С такой поспешностью, что забыла прихватить грязное белье. Я вздохнула, не понимая, в чем дело: в моем ли недостаточном знании языка, или служанка, девчонка, не достигшая зрелости – просто набитая дура, перепугавшаяся вида крови. «Что ж, – подумала я, – если на то пошло, на ветошь можно пустить остатки грязной сорочки».

Однако девчонка с той же поспешностью вернулась в компании куда более пожилой женщины, которая и собрала грязные простыни вместе со всем остальным. Девчонка же приблизилась ко мне, положила на скамью халат из некрашеного полотна и стыдливым жестом показала, что мне следует надеть его.

Между тем, ветоши они не принесли.

– Спасибо, – сказала я, – но у меня есть своя одежда. Мне нужно только что-нибудь, чтобы остановить кровотечение.

Старая женщина – судя по всему, давно миновавшая детородный возраст – сказала:

– Надень это. Лебуйя отведет тебя в агбан.

Это слово мне еще не встречалось – ни в моих домашних штудиях, ни за время, проведенное здесь.

– В агбан? – переспросила я.

Она указала на испачканные вещи.

– Пока не очистишься.

Поначалу мне подумалось, что она имеет в виду ванную. Но слово, означавшее ванную, я знала – именно туда отправилась Натали, пока я, не спеша, просыпалась. К тому же, если речь шла об этом, отчего она не сказала: «туда, где ты сможешь вымыться»?

– И надолго ли? – спросила я, охваченная подозрениями.

Она посмотрела на меня так, будто я была такой же юной и невежественной, как Лебуйя, девчонкой, не знавшей самих основ женской природы.

– Семь дней.

Я покачнулась. Речь шла не о крови на моей коже, она хотела сказать, что я «нечиста». Благодаря непринужденности магистрианских традиций, в Ширландии этот вопрос не составлял особых забот, и, хотя я сталкивалась с его отголосками среди храмовников-выштранцев, там многие тонкости их религиозной доктрины сводились на нет в угоду прозе жизни. Друштаневские женщины просто не могли позволить себе сидеть взаперти все то время, пока «нечисты».

Но столкнуться со свидетельством успеха Кервинов здесь, во дворце самого оба, я никак не ожидала.

– Я и не думала, что вы – байтисты, – удивленно заметила я.

Старуха нахмурилась.

– Что такое «байтисты»? Ты нечиста, тебе нельзя оставаться здесь: ты можешь осквернить других. Иди с Лебуйей. Она проводит.

Нет, дело было не в стараниях шелухим. Уж если бы весь правящий класс Байембе дружно обратился в сегулизм, я бы наверняка услышала об этом. Скорее, такова была обычная практика. Но я, как и друштаневки, не могла позволить себе терять даром целую неделю жизни! (Или, по крайней мере, не желала – думаю, это будет точнее, хоть и пришло мне в голову задним числом.) Я уперла руки в бедра, приняла осанку образцовой ширландской леди (взяв за образец Джудит и мать) и сказала:

– Вздор. В таком состоянии я оказываюсь каждый месяц, начиная с двенадцати лет, и ни разу никого не осквернила.

Старуха сделала жест, вероятно, призванный отвратить зло, и ответила:

– Тогда оба бросит тебя в Зеленый Ад – если не велит казнить за колдовство.

С этим она собрала грязное белье в узел и ушла.

Стоило мне взглянуть на Лебуйю, которая тут же отвела глаза – и уверенность в том, что оба не сделает ничего подобного, тут же увяла. Лебуйя избегала смотреть мне в глаза, так же, как и касаться меня – вместо того, чтобы подать халат мне в руки, положила его на скамью, а забрать грязное белье привела вышедшую из детородного возраста старуху. Возможно, намеки, которые я увидела в этом, и были плодом моих собственных фантазий, но я не сомневалась, что определенный смысл во всех этих действиях есть. Покарает меня оба или нет, работать как обычно я не смогу: еще до ленча весь дворец будет знать, что я нечиста и оскверняю все на своем пути. И последствия повредят нам куда больше, чем неделя вынужденного безделья.

Остановись мы в нашем отеле в Нсебу, а еще лучше – среди ширландцев в Пойнт-Мириам, этих препон можно было бы избежать. От того, что вместо этого мы поселились в королевском дворце, пользы до сих пор не наблюдалось никакой, и потому я облачилась в принесенный халат с нешуточным раздражением. Халат оказался одеянием совершенно бесформенным, свисавшим до самого пола, с такими длинными рукавами, что в них можно было спрятать ладони, и даже с капюшоном, чтобы прикрыть мое нечистое лицо. Лебуйя извлекла из складок одежды пару грубых сандалий и поставила их на пол передо мной. Интересно, придет ли сюда после моего ухода кто-нибудь с тем, чтобы очистить комнату? Вероятнее всего, да.

В этот момент вернулась Натали, и, к счастью, мне не пришлось настаивать на том, что, чиста я или нет, я никуда не пойду, не переговорив с ней. Услышав мои объяснения, она высоко подняла брови, а когда я закончила рассказ, вздохнула.

– Если только для незамужних у них не делают исключений – что вряд ли, я займу твое место в этом «агбане» как раз когда ты будешь готова выйти. И как мы с тобой сможем хоть что-нибудь довести до конца, если будем сидеть взаперти по неделе из каждых четырех?

Может, и не так много – как я уже говорила, мои циклы никогда не отличались регулярностью – но, следуя за Лебуйей, я призадумалась. Подобных ограничений можно было избежать, надолго отправившись в буш, но даже там нам не обойтись без помощи носильщиков. Что, если они взбунтуются против служения нечистым женщинам? Возможно, в доках нам удалось бы нанять иностранцев, но они не знали буш так, как знали его местные, а недостаток опыта в этом направлении мог оказаться крайне опасным.

Края капюшона ограничивали поле зрения, и я не могла как следует разглядеть наш путь, но он был не из тех, которыми мне доводилось ходить прежде. Мы вышли с женской половины – по-видимому, с черного хода, миновали невысокую стену, не покинув дворец, но оказавшись в некоей новой его области, и, наконец, подошли к скромному зданию, почти не отличавшемуся с виду от обычного дома.

Я не нуждалась в указующей руке Лебуйи, чтобы понять, куда идти. Очевидно, это и был «агбан» – тюрьма для менструирующих женщин. И мне предстоит провести здесь семь дней? Следовало взять с собой блокноты – конечно, при условии, что от этого они не будут необратимо осквернены.

Вздохнув, я не слишком-то искренне поблагодарила Лебуйю и вошла внутрь.

Интерьер оказался довольно милым и совсем не похожим на тюрьму. В конце концов, здесь проводили одну неделю из каждых четырех придворные дамы – по-видимому, у служанок был свой агбан где-то в другом месте, так как в этом ни я, ни Натали не наблюдали их ни разу. В передней имелись скамьи и крючки на стенах. На одном из крючков висел такой же халат, как у меня, а под ним, на полу, стояла пара сандалий. Я приняла это за знак, что могу оставить здесь и свою одежду. Освободившись от халата, я двинулась вперед и вышла в небольшой дворик, где на ковре под деревом лежала, читая книгу, еще одна женщина, примерно моих лет.

Услышав мои шаги, она подняла взгляд и с легким удивлением улыбнулась.

– Я не видела тебя раньше. Должно быть, ты – одна из новых гостей, приехавших изучать драконов.

– Изабелла Кэмхерст, – представилась я. – Боюсь, о вас я знаю еще меньше.

Женщина отложила книгу, поднялась и коснулась ладонью сердца в знак приветствия.

– Галинке н’Орофиро Дара. Я рада твоему приходу. Как ни приятно иметь время для чтения, но через день-другой в одиночестве становится скучно.

– Значит, нам разрешается брать с собой вещи? – спросила я, указав на ее книгу. – Я опасалась, что мои рабочие заметки сожгут, если я возьму их сюда.

– Нет, нет, – рассмеялась Галинке. – Без развлечений мы все давно сошли бы здесь с ума! Но зачем же работать, когда можно отдохнуть?

Присоединившись к ней под деревом, я выяснила, что для йембиек и женщин прочих эриганских народов, среди которых принят этот обычай, подобная изоляция – вовсе не заточение, а скорее нечто наподобие праздника. В остальные три недели месяца они были обязаны заниматься различными работами – конечно, не гнуть спину в поле, как крестьянки, но ткать, ухаживать за детьми и выполнять прочие обязанности, достойные высокородных дам. А вот во время «нечистоты» в агбане им позволялось наслаждаться полным бездельем. (А кроме этого – и отдыхом от мужей, что для некоторых из них было еще более ценно.)

Сама Галинке оказалась незамужней.

– Пока, – со вздохом прибавила она. – Брат подыщет мне пару, но с этим придется подождать, на случай, если возникнет необходимость отдать меня в жены манса.

– Манса? – переспросила я в уверенности, что не сумела понять йембийской фразы. Титул «манса» носил правитель Талу.

Галинке кивнула.

– Он берет по одной жене от каждого из покоренных народов, как делали и наши предки, когда Байембе была молода. Даже сейчас у брата есть жены из мебенье и сагао, чтобы этим народам не было обидно.

Будь она ширландкой, я ни за что не допустила бы подобной оплошности. Мы ведем род по линии отца и таким же образом передаем фамилии. То же самое принято у саталу и в других сообществах во многих частях света. Но среди йембе и других народов этой страны принята матрилинейность: человек принадлежит к роду матери, а не отца, и, таким образом, мужчинам наследуют сыновья их сестер.

Родовым именем Галинке было Орофиро Дара, означавшее, что она происходит из ветви Орофиро рода Дара, как до нее – ее мать. Мать же ее, очевидно, была младшей женой человека, женатого на матери правящего оба Байембе (по родовому имени – Румеме Гбори), и Галинке приходилась ему ни больше ни меньше, как единокровной сестрой[10]!

(Я говорю «очевидно», словно понимание пришло ко мне в виде этакого изящного моментального озарения. Но нет: я просидела с разинутым ртом не меньше минуты, пытаясь постичь умом эту систему родства и наследования, совершенно чуждую моему образу мыслей.)

– Но, – заговорила я, все еще силясь разобраться в подтексте, – если ты станешь женой манса, разве это не будет означать, что твои дети получат право претендовать на Байембе?

Вражда Байембе и Талу была из давних – столь же древней и непримиримой, как между Тьессином и Айверхаймом, а в последние десятилетия только ухудшилась. Антиопейское влияние на севере Эриги вдохновило несколько эриганских королевств объединиться против Байембе, однако их Союз быстро превратился в нечто, куда больше похожее на империю из ряда зависимых государств под рукой талусского манса.

Со временем Союз начал угрожать соседям, подталкивая их к присоединению – подход не столь насильственный, как тот, к которому прибегала Иквунде, но все же не слишком привлекательный. Возможностью претендовать на байембийский трон манса не замедлил бы воспользоваться – тактика была как раз в его духе, и я сомневалась, что оба настолько глуп, чтобы допустить это.

– Но как они смогут претендовать на трон? – ответила Галинке, вежливо смутившись таким невежественным вопросом. – Я не Румеме Гбори. Унаследовать трон могут только сыновья нашей сестры Нсами.

Очевидно, Нсами была родной сестрой оба. Дайте мне драконов в любой момент, и я разберусь в их обычаях куда лучше, чем в обычаях собственных собратьев-людей. Мы слишком, слишком усложняем свой мир.

– Но я думала, твой брат ненавидит талусского правителя, – сказала я, и тут же моргнула. – Прости. Это уже превращается в сплетни, и не мое дело говорить о подобных вещах.

Но Галинке только отмахнулась от моих извинений.

– А о чем еще здесь говорить, если не о политике? Ты права. Но мудрый правитель должен быть готов сделать все, что необходимо для блага его народа. Даже отдать сестру за того, кого ненавидит.

Или призвать на помощь в защите своей страны иноземных солдат… Но на сей раз я внимательнее следила за языком и не сказала этого вслух. Однако вся суть альянса Байембе с Ширландией состояла в том, чтобы эта страна не уступила давлению Талу только затем, чтобы защититься от Иквунде. Если оба держал Галинке в резерве, это значило, что он не слишком уверен в нашей помощи… а может, и не слишком рад ей.

Похоже, Галинке относилась к возможности быть отданной в жены врагу совершенно равнодушно. Мне бы на ее месте такое не удалось. Я сообщила ей об этом. В ответ она лишь философски пожала плечами.

– Такие сделки обычны. Может, не для саталу, но для остальных – да. Чтобы породнить одну линию с другой. Я всю жизнь знала, что меня сосватают по уговору.

Я подавила порыв рассказать, как помогла Натали бежать из Ширландии, чтобы увильнуть от любого замужества вообще.

– Надеюсь, старания наших солдат избавят вас хотя бы от этой участи, – сказала я вместо этого. – По слухам, Иквунде стягивает силы к рекам, а это значит, что у нас очень скоро может появиться шанс доказать свою полезность.

Это было сказано не только ради поддержания беседы, но и для пробы, и, думаю, Галинке это поняла. Ее полные губы дрогнули в намеке на улыбку.

– Иквунде никогда надолго не успокаиваются, – ответила она. – Как только переварят проглоченное, тут же начинают искать новый кусок.

Значит, ей, в отличие от Фаджа Раванго, было позволено говорить со мной о политике. Я тут же воспользовалась этим.

– Счастье, что с юга вас защищает Мулин. Я слышала, те, кто осмелится пересечь границу болот, никогда не возвращаются назад. Поэтому оба и запрещает путешествовать туда? Чтобы уберечь свой народ от мулинцев?

Галинке рассмеялась.

– Ну, для начала, туда никто и не стремится – разве что охотники время от времени. Но в эти тревожные времена брат должен как следует присматривать за границами, пока мы не сможем выстроить лучшую оборону.

Пока что мы выстроили для обороны Байембе только Пойнт-Мириам. Может, планируется еще один форт? Или даже не один, а целая линия фортов вдоль границ? Но спросить об этом возможности не представилось: служанка принесла еду, и за столом Галинке так ловко повернула беседу в другое русло, что я заметила это только несколько часов спустя.

За четыре дня, проведенных в агбане с Галинке, я успела довольно близко познакомиться с ней, и знакомство оказалось приятным. К разговорам об Иквунде мы больше не возвращались, но из наших бесед я узнала о политике Байембе великое множество нового. Все это я впитывала больше из чувства долга, чем по каким-то иным причинам. Галинке, похоже, смотрела на такие вещи, как на увлекательные интеллектуальные головоломки, но я была не в силах найти в них то же удовольствие. Я просто была по-другому воспитана и искренне благодарила судьбу за свою свободу.

Теперь, вспоминая эти беседы, я думаю: может, Галинке было не только разрешено, но и приказано обсуждать со мной вопросы политики? Время, проведенное с ней, определенно, изменило мои взгляды на союз Ширландии и Байембе, до тех пор формировавшиеся лишь под влиянием фальчестерских газет. Газетчики много писали об открываемых этим союзом блестящих экономических перспективах и крайне неодобрительно отзывались о разбойничьих намерениях соседей Байембе, от которых мы благородно защищали их.

В целом эта картина была верна, но в ней не хватало кое-каких нюансов. После знакомства с Галинке я начала понимать неравную суть этого «союза» (отчего и беру это слово в кавычки) и смогла оценить, насколько его экономические перспективы склонялись в пользу Ширландии. Конечно, она говорила обиняками: ни словом не обмолвилась она о том, насколько ее единокровному брату не нравится зависимое положение Байембе, унаследованное им от предшественника, последнего оба из предыдущей королевской династии (и не слишком компетентного правителя). Ни слова не проронила она и о планах нашего правительства, хотя они, думаю, были ей известны. Не упомянула она даже о том, что агрессивные действия Иквунде и Талусского союза были вызваны желанием накопить сил для противодействия антиопейскому влиянию – хотя об этом она, пожалуй, не задумывалась: оба эти государства для нее были врагами, и она была не склонна рассматривать их поведение с точки зрения терпимости. Галинке просто говорила – в деликатной, ненавязчивой манере прекрасно вышколенной придворной дамы, и мало-помалу корабль моей мысли лег на новый курс.

Несмотря на все проистекшие из этого неприятности, я благодарна ей – вне зависимости от того, выполняла она приказ брата или нет. Не заложи она в мою голову этого фундамента, я могла бы не уловить значимости всего того, что обнаружила позже, и тогда история пошла бы совсем другим путем.

* * *

Два оставшихся дня после ухода Галинке я делила агбан еще с тремя незнакомыми женщинами. С ними у нас состоялись несколько учтивых, но совершенно неинтересных бесед, а остальное время я посвятила работе. Безделье могло бы оказаться приятным, будь я до заточения ужасно занята, но к тому времени, как на седьмой его день в агбане появилась Натали, я была более чем готова вернуться к делам.

– Мистер Уикер не слишком обрадовался, услышав, куда ты пропала, – с кривой улыбкой сказала она. – И обрадовался еще меньше, осознав, что это будет повторяться регулярно.

Появление Натали совпало со временем ленча, и она присоединилась ко мне за скромным, но питательным блюдом, считающимся в Байембе подходящим для нечистых женщин – яйцами с фуфу (тестообразная масса, приготовленная из ямса).

– Думается мне, мистер Уикер был вообще не рад обсуждать эту тему, – заметила я. Он был неженат, и потому еще никогда не испытывал необходимости принимать во внимание этот аспект женской жизни. – Я увижусь с ним завтра, прямо с утра. Что произошло, пока я томилась здесь?

– В плане работы – почти ничего. Я завела новые знакомства среди придворных дам, а мистер Уикер проводит большую часть времени в Пойнт-Мириам, за разговорами с расквартированными там королевскими инженерами. Они ведут топографические съемки местности, и это может пригодиться нам при поиске драконов – хотя их цель, конечно, в другом. Они планируют строительство железной дороги, а еще – плотины где-то на западе, если удастся заставить иквунде отступить. Ты слышала? Оказывается, у нас разработали турбину, использующую течение воды, чтоб генерировать энергию! Вроде водяного колеса, но намного эффективнее.

– Так кто же из вас беседует с инженерами? – рассмеялась я.

Натали сконфуженно кивнула.

– С ними мне есть о чем поговорить, в отличие от придворных дам.

Учитывая, что королевские инженеры – подразделение, ответственное за постройку и (или) уничтожение всего, что армии требуется построить или уничтожить, я не на шутку сомневалась, что они привыкли к юным леди, расспрашивающим их об их работе.

– А что мсье Велюа? – спросила я. – Он еще в Атуйеме?

– Да, но вскоре намерен отправиться на охоту.

Именно это мне и хотелось услышать. На следующее утро я предстала перед старой жрицей, надзиравшей за агбаном, та очистила меня при помощи молитвы, а также куриного яйца, которое прокатила по моим рукам, ногам и спине, и отпустила с миром. (Нет, значение ритуала с яйцом мне неизвестно. Могу лишь предположить, что яйцо, как символ плодородия, должно каким-то образом приносить удачу.)

Мистера Уикера во дворце не оказалось. В поисках его я отправилась в нижний город, где проходил какой-то карнавал. Буйное праздничное шествие запрудило узкие улочки. Многие из тех, кого я пыталась расспрашивать, были навеселе, и мне удалось понять только одно: праздник был религиозным, о чем свидетельствовали затейливые резные маски на лицах танцоров в середине шествия. После недели тишины и покоя в агбане шум и суматоха казались невыносимыми, и я уже была готова бросить поиски, когда, наконец, заметила у обочины дороги горстку ширландских солдат, а с ними и мистера Уикера.

– Вот и вы, – сказал он, когда я подошла к нему. – Будет чертовски неудобно – прошу прощения, миссис Кэмхерст, – если вам с мисс Оскотт придется вот так сидеть взаперти.

– Я посмотрю, что тут можно придумать, – ответила я. – Ну, а пока – есть у нас шанс присоединиться к охотничьей партии мсье Велюа?

– Если сможем убедить его подождать освобождения мисс Оскотт, то да. Или если согласимся выехать без нее.

Отправляться в буш без Натали мне вовсе не хотелось, однако Велюа согласился отложить отъезд, и мы решили присоединиться к нему с тем, чтобы объединить наши исследования с его трофейной охотой. Нужно отдать мистеру Уикеру должное: предложив это, он был абсолютно прав. В самом деле, без помощи мсье Велюа нам было бы намного труднее начать работу.

Глава восьмая.

Едем в буш – Оквеме и его интерес ко мне – Водопой – Мой первый степной змей – Охотничья тактика – Изучаем тушу – Химикалии и гипс – Неловкий разговор, прерванный неуместным вторжением – Слухи

Выезжая через неделю в степи, мы представляли собой весьма внушительную кавалькаду. Вдобавок к обычным необходимым вещам – провианту, воде, палаткам и ружьям с боеприпасами для охотников – наша экспедиция, приставшая к отряду мсье Велюа, как бородавка, везла с собой огромное количество оборудования. Для наших блокнотов, скальпелей, измерительных приборов, гипса, кювет, тубусов и тому подобного, вплоть до палатки для работы и, конечно, химикалий для консервации кости (в чем и состояла главная цель поездки), потребовалось, ни много ни мало, четыре вьючных мула.

Шла первая неделя гелиса – факт, о коем я раз за разом забывала, несмотря на то что каждый день аккуратно вписывала в дневник текущую дату. Все это было совершенно непохоже на гелис. Приближались Дни Света, и все мои инстинкты настаивали, что вскоре должны наступить сырые, промозглые холода, заставляющие радоваться даже огоньку свечи. Но вместо этого вокруг царила жара, будто в ширландский летний день без единого облачка в небе. Байембе мертвой хваткой держал за горло сухой сезон; порывистый ветер вздымал над спекшейся землей пыльные вихри, под копытами лошадей и мулов хрустела сухая трава.

Я не навещала Байембе почти двадцать лет, но память обо всем этом остается свежей, словно это было только вчера. Нет, скорее не память о фактологических подробностях, а впечатления: небо, вдруг сделавшееся таким огромным, необъятный ковер сухих трав, шуршащих на ветру, редкие зонтики акации крученой, раскинувшиеся над землей, словно плоские облака, движение в траве, подсказывающее, что там, в тени ветвей, скрываются от солнца мелкие звери…

Конечно, отправляясь в дорогу, я надела капор. Несмотря на тот спор с Натали на борту корабля, я была не настолько глупа, чтобы весь день ехать верхом под тропическим солнцем с непокрытой головой. Но по сравнению с холодной сыростью, встретившей меня в Выштране, эта жара казалась дружеским приветом, сулившим впереди только хорошее. Я еще не сознавала, насколько жестокой может стать эта жара, но, даже осознав, не променяла бы ее на равное, а то и меньшее количество градусов ниже нуля. Все данные натуральной истории указывают на тропическое происхождение нашего вида, и я считаю, что это сущая правда.

Мсье Велюа ехал, держа винтовку в руке и положив ствол перед собой, на луку седла. Я пришпорила кобылу, поравнялась с ним и спросила:

– Вы полагаете, это необходимо здесь, так близко от Атуйема? По-моему, здесь слишком много людей, чтобы ваша дичь осмелилась показаться на глаза.

Он беззаботно рассмеялся. Его ослепительно-белые зубы хищно блеснули на фоне смуглого лица.

– Как знать, миссис Кэмхерст, как знать. Кроме того, в такое тревожное время стоит опасаться не только зверей.

– Иквунде? – с изрядной долей скепсиса спросила я. – Я слышала об угрозе их нападения, но даже если они прорвутся сквозь наши войска вдоль рек, мы узнаем об этом задолго до того, как они доберутся сюда.

– Одиночки, миссис Кэмхерст, в правильно выбранном месте могут быть не менее опасны, чем целая армия. Но дело не в этом, правду сказать, мне просто нравится держать оружие в руке. Вокруг много мелких зверей – хорошие мишени для упражнения руки и глаза, а некоторые еще и очень вкусны.

Насчет мелких зверей он не ошибся. При мне был полевой бинокль, и в пути я то и дело подносила его к глазам; он позволял разглядеть животных, старавшихся держаться подальше от нашей шумной процессии. В легких колебаниях травы порой можно было разглядеть капских даманов, за колебаниями посильнее скрывались поджарые рыжие дикие собаки, обитающие в данной области повсеместно. Туча пыли отмечала путь табуна зебр. Странный нарост на дереве вдали по ближайшем рассмотрении оказался леопардом, изящно растянувшимся вдоль толстой ветки, свесив вниз хвост.

– Держись подальше, – пробормотала я себе под нос, как ради нашей безопасности, так и для блага самого леопарда.

Не ожидая, что меня кто-либо услышит, я сказала это по-ширландски. Но сзади ответили на йембийском:

– Хотелось бы мне выучить ваш язык.

Развернувшись в седле, я взглянула на нежданного собеседника. Он оказался рослым, ладно сложенным молодым человеком, одним из йембе, присоединившихся к нашей вылазке. Но не носильщик: богатство ткани, обернутой вокруг его бедер, и золото в косах означали высокое положение. В седле он держался легко и изящно, а конь его, если я не ошиблась, был ахиатским скакуном столь же благородных кровей, как и всадник.

– Из меня выйдет плохой учитель, милорд, – сказала я, за незнанием его имени прибегнув к общему вежливому обращению. – Чтобы хоть как-то овладеть вашим языком, я трудилась три года. Боюсь, такие вещи даются мне нелегко.

Он широко улыбнулся и коснулся рукою сердца.

– Меня зовут Оквеме.

– Из какого рода? – осведомилась я. – Если об этом позволительно спрашивать.

– Вполне позволительно. Я принадлежу к Кпама Валейим.

От удивления я невольно вздрогнула – да так, что моя кобыла заплясала подо мной. После знакомства с Галинке я поклялась узнать побольше о разных местных династиях, и вот эта клятва начала приносить плоды.

– Сын олори?

– Да, – с той же улыбкой подтвердил он. – Но здесь, в буше, я – просто Оквеме.

Просто принц, согласно нашим понятиям. Принц и сын той самой женщины, что в мой первый день в Атуйеме разглядывала меня, точно букашку под увеличительным стеклом.

Но в Оквеме не чувствовалось ни намека на расчетливость матери. Он оказался сущим кладезем сведений о буше и его обитателях и охотно делился ими со мной по пути. Правда, осведомленность его была плодом богатого охотничьего опыта, но он не производил такого отталкивающего впечатления, как Велюа, поскольку явно ничуть не заботился о великолепии трофеев. А может, и просто потому, что был намного симпатичнее.

Когда мы остановились на ночлег, Оквеме разделил с нами скромный ужин, за которым деликатно поправлял наши ошибки в йембийской грамматике, а мы преподавали ему основы ширландского. После ужина, в палатке, когда мы с Натали помогали друг другу переодеться ко сну, я сказала:

– Похоже, он из дружелюбных. Вот только я удивляюсь его интересу к нам. Разве мы не намного ниже его положением?

Конечно, Галинке говорила со мной не чинясь, но в то время мы вместе сидели в агбане под замком…

– Интересу к нам? – Натали рассмеялась. – Лично я отметила его интерес только к одной персоне.

С этими словами она ткнула меня в бок.

– Ко мне? – я в изумлении развернулась к ней. – Что? Но отчего?

– О, надо подумать, – сказала она, поворачиваясь ко мне спиной, чтобы я расстегнула ее платье. – Симпатичный молодой человек, незамужняя молодая женщина…

Это описание поразило меня до глубины души. Я давно отвыкла считать себя молодой, хоть мне и едва исполнилось двадцать три. Я побывала замужем, овдовела, родила сына. В глазах общества все это твердо и однозначно помещало меня в категорию «зрелых женщин» – вовсе не тех, на флирт с коими стоит тратить время юным принцам.

Но каковы были воззрения йембе на вдов и их пригодность для брака? Этого я до приезда выяснить не удосужилась, и теперь чувствовала острую нехватку данных.

К счастью, вскоре моим вниманием завладели другие материи. На следующий день мы достигли области, слишком засушливой для земледелия. Здесь-то и водилась в изобилии дичь, привлекавшая взгляд мсье Велюа.

В подобной местности, засушливой мозаике степи и так называемой саванны (своего рода безводного редколесья), водопой – это все. Число их невелико, и множество разных животных вынуждены приходить к ним, чтобы напиться, но хищники, зная об этом, устраивают неподалеку засады. Поэтому приближаться к водопою опасно, и у воды животные предельно насторожены.

Мсье Велюа прежде не бывал здесь, но Оквеме и прочие сопровождавшие нас йембе знали эти места хорошо. Они указали нам путь к скалистому пригорку, младшему брату холма, на котором стоял Атуйем. Пригорок возвышался с наветренной стороны от водопоя, что составляло преимущество, не меньшее, чем его высота: не представляя собой слишком шумной группы, мы могли в свое удовольствие обозревать окрестности и строить планы дальнейшей работы.

Спешившись у подветренного склона пригорка, я тут же полезла наверх. Уверенная, что мсье Велюа немедля отправится следом, я хотела иметь возможность увидеть все своими глазами, пока его присутствие не испортит впечатлений. Недалеко от вершины я (безмолвно проклиная длинный подол платья) опустилась в траву и поползла дальше, пока наконец не увидела то, ради чего мы явились.

В первую очередь взгляд мой упал на слонов – они были слишком велики, чтоб не заметить их. Группа из шести животных вышла к воде на дальнем берегу, а остальное стадо держалось в некотором отдалении – возможно, на страже. Старая слониха у берега, самая крупная из всех, поливала водой слоненка, плескавшегося на мелководье. Несмотря на всю мою приверженность к крылатым, при виде этого зрелища я не могла сдержать широкой, радостной улыбки. Игривое настроение этой парочки было очевидным и просто очаровательным. (Могу также добавить, что их огромные хлопающие уши вполне могут сойти за крылья – да, преувеличение, но именно это приходит мне в голову всякий раз, когда я вижу слонов.)

Сам водопой представлял собою мутный, ярко блестевший в солнечных лучах пруд в форме почки. Как я узнала позже, его питал крохотный родник, отчего водопой и сохранялся круглый год; другие в сухой сезон превращаются в маленькие лужицы или же исчезают вовсе. Судя по полоске ссохшейся земли вокруг пруда, вода и здесь отступала, несмотря на родник, и к тому времени, когда вновь вернутся дожди, ей предстояло отступить еще дальше.

Водопой

Неподалеку от слонов к пруду вышло стадо газелей, по-видимому, не усматривавших в травоядных собратьях угрозы, несмотря на их величину (рядом со слонами газели казались совсем малютками). Кромку воды, словно бурые непоседливые шишки, облепили лягушки, на некотором отдалении в воздухе дымкой вились мухи и прочие насекомые. Посреди пруда плавали, о чем-то бормоча меж собой, а порой со страшным шумом хлопая крыльями, несколько пар эриганских гусей; в покое их красновато-серые крылья более всего напоминали чешуйчатые спины хаккотских карпов.

С опаской и любопытством я огляделась вокруг в поисках хищников, но не увидела ни одного. Конечно, львы предпочитают охотиться в сумерках и по ночам, леопарды с гиенами – тоже. Гепарды охотятся и днем, но они не слишком распространены в этом регионе: их ниша занята Неким Другим Животным.

Скажу без стеснения: мое зрение просто не подходило для такой задачи.

Покончив с делами у водопоя, газели поскакали прочь. Их изящные тонкие ноги так и мелькали в траве. И тут в траве мелькнуло что-то еще – определенно не газель.

Стелясь по земле, зверь бросился наперерез стаду, спугнув его и заставив свернуть с пути, а затем – таким стремительным прыжком, что у меня екнуло сердце – взвился в воздух. Это был он, эриганский степной змей!

Казалось, крылья дракона будут расправляться вечно. Длинные и узкие, они не позволяют летать, но прекрасно подходят для избранного этими животными метода охоты. На земле, сложив и плотно прижав крылья к телу, степные змеи способны развить скорость, сравнимую со скоростью гепарда. Однако, приблизившись на нужное расстояние, они прыгают вверх, расправляют крылья и планируют над перепуганным стадом, пока не выберут подходящую цель. Тут они, вытянув вперед длинную шею, пикируют вниз и впиваются зубами в хребет жертвы. Если атака рассчитана верно, дракон сохраняет достаточную инерцию движения, чтобы оттащить добычу в сторону от стада, с топотом удирающего прочь, и спокойно наслаждаться едой.

Так было и в этом случае. Все произошло с потрясающей быстротой: несколько секунд дракон планирует в воздухе; рев; грохот копыт убегающих газелей – и вот стадо исчезло, оставив позади погибшего брата или сестру.

На вид степные змеи – далеко не самые впечатляющие из драконов. По сравнению с выштранскими горными змеями, с которыми я познакомилась ранее, они кажутся до смешного мелкими: крупнейший экземпляр, зафиксированный на сегодняшний день, весит всего девяносто восемь килограммов. Их тусклая чешуя приобретает зеленый оттенок в сезон дождей, а в сухой сезон становится серовато-коричневой; продолговатое тело вкупе с контрастом между широкой грудью и тонкой талией делает их похожими на змею, только что заглотившую нечто очень крупное. Узкие маневренные крылья степных змеев просто великолепны: на фоне яркого солнца их полупрозрачные мембраны отливают золотом. (Чаще всего такими их видят жертвы, не слишком-то склонные оценить красоту этого зрелища. Но и я однажды имела удовольствие полюбоваться степным змеем, расправившим крылья после падения в воду.)

– Ах, красавица!

На губах заиграла улыбка, и слова одобрения сорвались с языка прежде, чем я осознала, что это замечание исходит от мсье Велюа. В какой-то момент – я и не заметила, когда – он успел взобраться на пригорок и присоединиться ко мне. При нем был полевой бинокль, и он поднес его к глазам, чтобы получше рассмотреть пирующего дракона. При этом выражение его лица было отнюдь не восторженным – скорее, расчетливым, и я легко могла догадаться, что за уравнения у него на уме.

С другой стороны, я отправилась с ним, чтобы воспользоваться плодами его охоты, и вряд ли имела право винить его в том, что он делает свое дело. Мне просто не нравилось, что он восхваляет красоту степного змея, намереваясь его убить.

– Они охотятся в одиночку, не так ли? – спросила я, решив извлечь пользу из его познаний.

– Самки – да, как вон та, внизу. Вот самцы иногда охотятся вместе – вдвоем, втроем, а то и вчетвером. Особенно если они – братья. Охотясь на самцов, всегда нужно точно знать, сколько их, не то последний рухнет с неба прямо на голову, пока стреляешь в остальных.

(Сознаюсь, в этот момент моя фантазия нарисовала в голове прекомичную картину: мсье Велюа, визжа, бежит прочь с драконом, вцепившимся в его скальп. Реальность, конечно, была бы кровавой и вовсе не смешной, однако картина меня позабавила.)

Я сдвинула шляпку на лоб, чтобы получше защитить глаза от солнца.

– Как вы охотитесь на них? Я понимаю, что стреляя из винтовки, но пускаетесь ли вы за ними в погоню или ждете в засаде?

– Счастливой погони, – фыркнул мсье Велюа. – Они оставят позади ахиатского рысака и даже глазом не моргнут. Вот засада – другое дело, если местность позволяет. К несчастью, этот холмик слишком далеко, чтобы на что-то сгодиться, если только змей не погонит жертву прямо мимо нас, – он опустил бинокль и хищно улыбнулся мне. – Я покажу вам, как это делается.

Демонстрация заняла не один день. Даже у столь опытных охотников, как мсье Велюа, не каждая вылазка завершается успехом – по крайней мере, если речь о драконах, хотя какую-нибудь дичь он приносил каждый день. В тот первый вечер мы ужинали жареным водяным козлом, а на следующий день он подстрелил двух зебр, к полосатым шкурам которых приставили слуг, чтобы уберечь их от привлеченных запахом падальщиков. Оквеме с товарищами в сумерках ходили охотиться на львов, но безуспешно.

Тактика, выбранная мсье Велюа для охоты на дракона, была такова: он наблюдал с пригорка, пока вдали не покажется туча пыли, означающая приближение группы средней величины травоядных (антилоп или иных им подобных копытных, но никак не слонов). Тогда он с остальными садился в седло и мчался к ним, чтобы перехватить их невдалеке от водопоя, в пределах досягаемости степного змея. Появление всадников неизбежно пугало травоядных, что, в свою очередь, могло спровоцировать атаку со стороны дракона, случись он поблизости. В этом случае мсье Велюа пускал коня в галоп и мчался рядом со стадом, пытаясь подстрелить дракона на лету.

Предприятие это, конечно, было весьма опасным. Подобно всем разновидностям так называемых «драконов настоящих», степной змей обладает способностью к экстраординарному дуновению, в данном случае представляющему собой струю мельчайших капель едкой жидкости. При первой же удачной попытке выманить дракона из засады выстрел мсье Велюа прошел мимо цели, и пущенная драконом в отместку струя угодила в одного из охотников, обдав едкими брызгами его руку, плечо и часть лица. Кожа несчастного тут же покрылась болезненными волдырями, которые вскорости лопнули, а в тропиках, подобных Байембе, открытые раны такого вида крайне опасны: они привлекают мошку и мух, и, несмотря на всю нашу заботу, уберечь пострадавшего от инфекции не удалось. В конце концов он остался жив, но значительно ослабел и на всю жизнь остался изуродован шрамами.

Однако подобные опасности не отвратили охотников от цели. После того как невезучий охотник был ранен, в следующую вылазку отправился не только мсье Велюа, и два дня спустя ему наконец удалось добиться успеха. Согласно нашей договоренности, он без промедления прекратил охоту и потащил тушу туда, где мы стояли лагерем.

Почти без промедления. Я тут же увидела: времени на то, чтобы обеспечить себя трофеями, лишив жертву когтей и клыков, он не пожалел.

– Мне бы хотелось, мсье Велюа, – сказала я, смерив его гневным взглядом, – чтобы вы повременили с этим. Мы ведь собираемся не только снять слепки костей: очень многое можно узнать, изучив экземпляр в целом. Как мне понять, что позволяет дракону развивать такую скорость бега, когда вы удалили когти?

Он принял пристыженный вид и, кажется, хотел воспользоваться им, чтобы умиротворить мой гнев. Но я отказалась сменить гнев на милость, велела ему не мешать, и мы взялись за работу.

Рутинная процедура прекрасно известна тем, кто прочел первый том моих мемуаров. Сказанное мною мсье Велюа было истинной правдой: я намеревалась извлечь из туши убитого дракона всю возможную информацию. Поэтому я начала рисовать, а мистер Уикер с Натали приступили к измерениям, при помощи коих мне предстояло уточнить анатомические зарисовки на стадии завершения.

Поначалу вокруг собралось множество зрителей – некоторые были даже готовы помочь, а не просто путаться под ногами. Мсье Велюа, следует отдать ему должное, тоже был среди тех, кто предложил помощь. Но наша работа – не такое уж захватывающее зрелище, и потому вскоре большая часть зевак разошлась. Опустившись возле туши на колени, я начала сгибать и разгибать заднюю лапу змея, чтобы понять, как он движется на бегу, и тут обнаружила, что один из зрителей все еще здесь и наблюдает за мной весьма пристально. И это был Оквеме, сын оба.

– Чем могу помочь? – спросила я, слишком поглощенная работой, чтобы обратиться к нему с надлежащей учтивостью.

Вместо ответа он выдернул один из моих набросков из-под камня, прижимавшего стопку бумаги к земле, и внимательно пригляделся к нему.

– Ты и в самом деле художница.

– В этом были причины сомневаться?

Оквеме вернул рисунок на место и пожал плечами.

– Порой женщины преувеличивают свои таланты, чтобы привлечь лучшего мужа.

Какое счастье, что разделку туши взял на себя мистер Уикер, в данный момент очищавший от мускулов крыло по другую ее сторону! Будь скальпель в моих руках, я могла бы порезаться. Неужели Натали права? Неужели он оценивает меня, как потенциальную невесту?

Среди мебенье и йембе творческая жилка и талант к рисованию считаются великим достоинством для жены. Что ж, я была художницей. И вдобавок вдовой, которая еще многие годы будет способна к деторождению. Туземное общество не склонно позволять таким удачным обстоятельствам пропасть даром, и это могло бы объяснить интерес олори, вызванный рассказом о моей работе. Но ведь принц Оквеме был не настолько лишен перспектив, чтобы ухаживать за первой же встречной незамужней женщиной, каков бы ни был ее талант художника! К тому же с чего бы ему интересоваться ширландками?

Но мне следовало что-то ответить.

– Вряд ли меня можно назвать профессионалом, – сказала я, лишь с запозданием осознав, что преуменьшение своего мастерства есть признак скромности – еще одного достоинства жены.

Да неужели я ни слова не могу сказать, не погрязнув во всем этом еще глубже?!

В отчаянии я поднялась на ноги и перегнулась через тушу убитого змея.

– Мистер Уикер, крыло готово? О, превосходно. Нужно поскорее снять слепки, если Натали уже приготовила гипс.

В самом деле, гипс, а также другие материалы, о которых мы не распространялись вслух, оказались готовы. Мы удалились в палатку, прихватив с собой кости крыла, длинные и такие тонкие, будто готовые вот-вот треснуть под собственной тяжестью. Но ничего подобного, конечно же, не произошло – в этом-то и достоинство драконьей кости.

– Раствор – там, под койкой, – негромко сказала Натали и вышла наружу, плотно задернув за собой клапан.

Мистер Уикер с костями двинулся к койке. Из нас двоих он был лучшим химиком (я, как вы помните, не понимала в химии почти ничего) и потому взял на себя процесс, который (по крайней мере в теории) должен был подействовать на кость степного змея так же, как на кость горного. Я занялась гипсом, которому из-за неудачной оплошности в процессе приготовления предстояло треснуть через пару часов, оставив нас без единого годного слепка. Перспектива насмешек над моей ошибкой меня вовсе не радовала, однако мы согласились на том, что моя оплошность окажется не так подозрительна, как утрата слепков по вине мистера Уикера. Нам вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь задался вопросом, отчего нам не удалось снять слепки, пока мы, согласно нашим надеждам, будем прятать удачно законсервированные кости.

Около минуты мы работали молча. Затем мистер Уикер прочистил горло и сказал:

– Одна жена у него уже есть.

Степные змеи, как я уже говорила, невелики. Конечно, мистер Уикер по другую сторону туши слышал каждое слово. Я покраснела и резко ответила:

– Это должно меня отпугнуть? Я вовсе не собираюсь вступать в повторный брак, да еще с ним.

– Я и не думал, будто собираетесь, – ответил он и надолго умолк, вероятно, сосредоточившись на равномерном, капля по капле, вливании одного раствора химикалий в другой, а может быть, просто задумавшись. Так или иначе, когда с растворами было покончено, он продолжал: – Однако не могу сказать, что вы отвергаете его ухаживания.

– Объясните мне, как отвергнуть ухаживания принца, не обидев его и не нажив нам всем неприятностей в самом скором времени, – ответила я, – и я с радостью это сделаю. А до тех пор я должна продолжать сохранять учтивость, хотя бы ради нашей экспедиции.

Мистер Уикер погрузил последние из костей в кювету и закрыл ее, чтобы защитить от пыли и от любопытных взглядов. Теперь нам следовало оставаться на месте минимум трое суток: до этого трогать кости было нельзя, и оставалось только надеяться, что мсье Велюа не придет в голову сменить место стоянки. После этого мой спутник встал и взглянул на меня.

– А вообще вы хотели бы снова выйти замуж?

От неожиданности я едва не перевернула кювету с гипсом, край которой оказался у меня под рукой (что обеспечило бы превосходный ответ на вопрос, отчего мы остались без слепков).

– Не понимаю, мистер Уикер, как это может быть связано с нашей работой.

– По-моему, связь очевидна, если уж вы вызываете матримониальный интерес всюду, где бы мы ни были.

– Один-единственный туземный царек вряд ли оправдывает это утверждение.

С моей стороны было бы разумнее на том и прекратить разговор. Но я сделала ошибку, взглянув на мистера Уикера и не сумев понять выражения его лица. Из-за застегнутого наглухо входного клапана в палатке царила жуткая духота, а я слишком хорошо сознавала необходимость говорить тише. Да, снаружи должна была стоять на страже Натали, но брезент – очень плохая преграда для звука. Совокупность всех этих (и некоторых других) факторов заставила меня оставить кюветы с гипсом и подойти вплотную к мистеру Уикеру, а отступать ему, из-за койки за спиной и спрятанного под нею ящика, было некуда.

– У вас есть личные причины поднимать эту тему, мистер Уикер? Если так, пожалуйста, окажите мне любезность сообщить о них.

За несколько дней, проведенных на солнце, его лицо успело заметно покраснеть, но, думаю, в этот момент он покраснел еще пуще.

– Миссис Кэмхерст…

Что он собирался сказать? Этого я так никогда и не узнала. Оглядываясь назад, могу предположить, что он хотел указать на то, чего я не услышала за оглушительным стуком сердца в ушах – на голос Натали снаружи, приветствовавшей кого-то, приближавшегося к нашей палатке, предупреждая нас, что к нам вот-вот пожалуют гости. Но я ее не услышала, а мистер Уикер не смог достаточно быстро совладать с языком; посему, когда свет снаружи разогнал полумрак на нашей маленькой сцене, мсье Велюа увидел, что я стою в считаных дюймах от моего спутника, подняв лицо к нему, и щеки у нас обоих красны, как свекла.

Более предосудительно мы выглядели бы, только если бы он застал нас в объятиях друг друга. Мы с возгласом изумления отпрянули друг от друга, и моя нога угодила прямо в кювету с гипсом. Выражения лица мсье Велюа мне было не разглядеть из-за яркого света за его спиной, но поворот головы сначала в мою сторону, затем в сторону мистера Уикера, а потом обратно, говорил яснее всяких слов.

– Я хотел только взглянуть, как у вас тут дела, – сказал он.

Услышав веселье в его тоне, мне захотелось дать ему пощечину.

– Благодарю, прекрасно, – ответила я, не сумев придать собственному тону хоть толику вежливости. – Спасибо за образец.

Он подошел ближе и протянул мне мешок.

– Когти. Я подумал, вы захотите их осмотреть.

И мешок, и эти слова предназначались мне, а не мистеру Уикеру, что в сложившихся обстоятельствах было со стороны мсье Велюа не только весьма достойно, но и удивительно. Ведь он, как многие подобные ему мужчины, наверняка сомневался в научности моих целей, а уж теперь мог бы усомниться в ней еще сильнее.

– Благодарю вас, – куда более искренне, чем раньше, ответила я. – Я зарисую их сегодня же, пока сохнет гипс, и немедленно верну.

– Спешить ни к чему, – сказал он. – Через час или около того я собираюсь на охоту с принцем – посмотреть, не удастся ли добыть парочку львов. Уикер, мы будем рады взять с собой и вас.

Мистер Уикер вовсе не относился к любителям охоты, но его согласие меня не удивило. Нам вовсе не помешало бы на время разделиться – как ради собственного спокойствия, так и для того, чтобы ослабить подозрения.

По крайней мере, таковы были мои надежды – нужно отметить, крайне наивные. Возможно, вы уже догадались: тут-то и начались неувядающие слухи, будто мы с мистером Уикером состоим в интимной связи. По крайней мере, с этого момента подобные слухи распространились в Байембе; возможно, дома они были порождены самим фактом моего отъезда с ним в экспедицию, особенно в сочетании со скандалом вокруг Натали, еще до появления более конкретных вестей из Эриги. Конечно, страсти вокруг вдовы, имевшей счастье побывать замужем, не могут накалиться до того градуса, что неминуемо погубил бы жизнь незамужней барышни, но это вовсе не значит, будто вдова может делать все, что заблагорассудится, не привлекая ничьего внимания.

Хотелось бы мне сказать, что все эти пересуды волновали меня не более, чем прошлогодний снег. Попросту отмахнуться от забот, которые легли бы тяжким бременем на плечи более обыкновенной женщины, было бы вполне в духе моей скандальной славы. Однако в те времена я была моложе и вдобавок, кроме собственного достоинства, немало волновалась о том, как эти слухи могут сказаться на окружающих. Обвинения в непристойном поведении определенно бросили бы тень на научную деятельность мистера Уикера, и скверно отразились бы на репутации лорда Хилфорда, удостоившего своего покровительства столь скандальную парочку. Но более всего меня разозлила омерзительная подробность – утверждение, будто наши безрассудства начались еще в Выштране, а Джейкоб якобы либо закрывал на них глаза, либо оттого-то и погиб, что не сделал этого.

В тот гелисский день все это еще было в будущем. Однако первые подвижки начались уже вечером, на охоте, во время коей Оквеме (как я услышала позже) то и дело вышучивал мистера Уикера в манере отнюдь не дружеской. Так продолжалось до окончания поездки, а когда мы наконец вернулись в Атуйем, семя, заботливо поливаемое водой, обрело плодородную почву и пошло в рост.

Глава девятая.

Слухи не утихают – Гипотеза Галинке – Два месяца в буше – Переосмысливаю Эджуорта – Малярия – Колдовство – Письмо от лорда Денбоу

Можно было предположить, что, благодаря слухам о моей близости с кем-то другим, интерес Оквеме ко мне поостынет. Но нет, он принялся преследовать меня еще настойчивее, и подвигшие его на это причины мне ни в малейшей мере не нравились.

Конечно же, прямо он ничего не говорил. Однако манеры его изменились: дружелюбие приобрело оттенок сальности, а теплота подталкивала куда ближе ко мне, чем мне того хотелось. Но, попробовав описать все это Натали, я не смогла указать ни на что конкретное: проблема была в совокупности.

– Невольно чувствую, – с досадой сказала я, – что эти гипотетические прегрешения с мистером Уикером делают меня в его глазах доступной для любого, кто пожелает заявить на меня права. Подобного можно ожидать от каких-нибудь повес на маскараде в Викери-гарденс, но не от королевского же сына!

– Некоторые из этих повес в Викери – действительно королевские сыновья, – с иронией ответила Натали. – Но я понимаю, о чем ты. Что ж, мне стоит прекратить отвечать ему, где ты. Возможно, это поможет.

Это и впрямь помогло, но лишь до некоторой степени. В отчаянье я обратилась к Галинке. Иррегулярность моих циклов означала, что в агбане мне с ней больше не встретиться, но я увиделась с ней, когда она вышла из очередного заточения. Она пригласила меня прогуляться с ней в садах оба, и при первом же удобном случае я направила беседу в нужное русло.

– Между мной и мистером Уикером нет никаких отношений, кроме профессиональных, – сказала я, когда с повествованием было покончено. – Но я не понимаю, как убедить в этом остальных.

– Иногда женщины подолгу остаются на нашей половине дворца, и после этого слухи стихают, – ответила Галинке. – Но только иногда. К тому же ты не можешь сделать этого, не оставляя работы.

На это я не пошла бы ни за что, хоть порой и имела повод порадоваться сегрегации, принятой во дворце.

– Вот скажите, – попросила я. – Все же Оквеме – сын вашего брата. Нет ли у вас соображений, зачем он мог бы преследовать меня? Это началось еще до того, как я запятнала свою репутацию. Моего искусства владения карандашом вряд ли достаточно, чтобы я сделалась желанной добычей, и я вовсе не льщу себе, полагая, будто его намерения хоть как-то связаны с моей красотой и изяществом манер. Какие недоступные моему пониманию политические выгоды он может от этого получить?

Или какую пользу может извлечь из этого его мать? Конечно, об этом я предпочла промолчать, однако всерьез начала подозревать, что именно она науськала на меня сына, как охотник пускает гончую за кроликом.

– Ваши люди имеет в Байембе немалый вес, – напомнила мне Галинке. – Если они заполучат еще больше территории и власти, связи среди вас могут ему пригодиться.

– Но у меня-то нет никаких связей. Мои родные, будь они йембе, не удостоились бы даже комнат в любом из особняков на этом холме. Семья покойного мужа – возможно, но и то вряд ли. Вот если только… – гипотетическое сравнение Эндморов и Кэмхерстов с семьями йембе натолкнуло меня на новую мысль. – А не мог ли он подумать, что мои дети – то есть наши дети, если он женится на мне – смогут унаследовать что-либо ценное? У нас такие вещи передаются по отцовской линии, а не по материнской. Например, состояния братьев, уж какие есть, отойдут их сыновьям, а не моему.

Слушая меня, Галинке отрицательно покачивала головой, но вдруг замерла, и это подсказало мне, что и ей пришла в голову некая мысль. Она украдкой огляделась вокруг, никого не увидела, но все же из предосторожности увлекла меня на скамью, где нас наполовину заслонила стена цветущего арундо.

– Все это было бы очень странно, – сказала она. – Но… У твоего народа дети принадлежат к роду отца. Здесь – к роду матери. Твои люди могут ожидать, что наследниками Оквеме станут его сыновья.

Я начала понимать, к чему она клонит.

– Есть ли у него что-нибудь ценное, чего он не может передать по наследству своим детям?

Галинке кивнула.

– Кое-какие титулы и владения его дяди, да. А у Оквеме нет родных сестер: все остальные дети Деньу умерли, поэтому его наследники – более дальняя родня, двоюродные сестры, которых он недолюбливает. У него есть две дочери от его жены, но это ничего не значит. Они принадлежат к ее роду, а не к его. Но твои дети будут принадлежать к твоему роду, и он может попробовать заявить, что, согласно обычаям твоего народа, принадлежащее ему должно перейти к ним. Иначе они останутся ни с чем.

Я едва не расхохоталась. Подумать только: я нужна Оквеме н’Кпама Валейим ради наследственного права моей страны! Или по крайней мере таково было наше предположение, хотя никаких доказательств его истинности у нас не имелось.

– Нужно исхитриться проводить побольше времени в поле, – сказала я. – Только теперь – без него. Скажите, пожалуйста, что происходит, если женщина… э-э… становится нечиста, находясь в буше?

Не стану утверждать, будто причиной второй вылазки было мое желание ускользнуть от Оквеме и заточения в агбане, но среди прочих существенных факторов значилось и оно. Оквеме был не столь бесстыден, чтобы изобретать повод присоединиться к нам снова, тем более что охоты на сей раз не планировалось, а Галинке заверила меня, что сельские жители относятся к вопросам «нечистоты» куда проще: главное – содержать в чистоте тело.

Прочие факторы включали в себя первую попытку сохранения драконьей кости, которая, хоть и не завершилась полной неудачей, оказалась не слишком успешной. Мистер Уикер (державшийся со мной чрезмерно холодно ввиду еще не завершившегося столкновения) винил во всем разницу в кислотности крови степных и горных змеев, но полагал, что сможет внести нужные поправки в процесс и достичь лучших результатов. И, кроме изучения анатомии драконов, нам предстояло многое узнать об их поведении и особенностях движения, а это требовало наблюдений в обстановке, не подразумевавшей мсье Велюа, почем зря палящего во все, что движется.

За следующие два месяца мы провели в буше куда больше времени, чем в комфорте Атуйема, и это полностью совпадало с моими предпочтениями. Заметьте, я не могу сказать, что природные условия в Байембе – сплошное удовольствие: как и в предыдущем томе моих мемуаров, я с превеликим удовольствием обошлась бы без жары, пыли и вездесущих мух, чье жужжание вскоре возненавидела сверх всякой меры. (Однажды муха ночью залетела к нам в палатку, и ее бесцельные блуждания в поисках выхода довели меня до крайности: только благодаря вмешательству Натали я не перевернула керосиновую лампу и не устроила пожар.) Но в целом я однозначно предпочитаю холоду любые лишения, пережитые мною в жарком климате – за исключением мух.

Больше всего радовало меня вот что: впервые в жизни я действительно чувствовала себя ученым-натуралистом. Не женой натуралиста, взятой в экспедицию за умение рисовать и содержать в порядке чужие дневники, не любительницей, что возится с коллекцией искровичков в сарайчике садовника, а полноправным ученым, работающим наравне со всеми. Задач, поставленных нами перед самими собой – документирование способа охоты на степных змеев, их размножения, половых различий и так далее – оказалось довольно, чтобы отвлечь нас с мистером Уикером от того неловкого разговора настолько, что мы смогли сделать вид, будто его никогда не было, и между нами (по крайней мере в том, что касалось работы) установилось глубокое профессиональное взаимопонимание. Не стану утомлять вас мелкими подробностями этой работы – всякий интересующийся ими может обратиться к «Разновидностям драконов байембийского региона», «Классификации драконов, пересмотренной и дополненной» или статьям, в конце концов, спустя годы после нашей экспедиции, опубликованным в «Вестнике Коллоквиума Натурфилософов». Однако, как указывает второе из этих заглавий, именно тогда, в Эриге, я начала задаваться вопросом: что именно представляет собою дракон?

Конечно, в те времена мы еще оперировали критериями сэра Ричарда Эджуорта, коих общим числом было шесть:

1. Тетраподия, сиречь четвероногость.

2. Крылья, допускающие возможность полета.

3. Продольный либо поперечный гребень на затылочной части головы.

4. Кости, post mortem хрупкие.

5. Овипария, сиречь яйцерождение.

6. Экстраординарное дуновение.

Наш вояж в Эригу напомнил мне о спорах вокруг огромных морских змеев, считавшихся в то время главным вызовом модели Эджуорта, и о собственных мыслях насчет дальних родственников драконов – таких как волкодраки, виверны и даже мои старые добрые искровички. К тому же, касательно драконов, обитающих в байембийском регионе, существовало несколько теорий: одни отстаивали наличие среди них трех разновидностей, другие же насчитывали целых семь. (Последние были ближе к истине, хотя, как выяснилось позже, и исходили из совершенно неверных предпосылок.) Понаблюдать болотных змеев без разрешения на путешествие в Мулин мы не могли, но занялись поиском и уточнением различий между обитавшими в траве степными змеями и древесными змеями, живущими на деревьях, и обнаружили, что все дело в их адаптивных способностях: кроме простого вопроса, какую территорию каждому отдельно взятому зверю удалось застолбить за собой, сколько-нибудь существенных различий между ними не обнаружилось.

Эта сухая, скучная работа принесла мне немало радости – тем более потому, что избавила меня от строгих и непривычных обычаев Атуйема (из коих агбан был далеко не единственным), как прежде избавила от строгих и привычных обычаев собственной страны. Поэтому болезнь Натали не только встревожила меня, но и оказалась причиной жестокого разочарования.

Однако не могу сказать, что она была для нас сюрпризом. Имя тропическим заболеваниям – легион, и мы, ширландцы, ужасно неустойчивы к ним. Все мы, согласно рекомендациям врачей, пили джин с тоником (я даже успела полюбить его и впоследствии пила дома просто ради удовольствия, что, конечно же, повлекло за собой очередные сплетни), но, если подолгу торчать в кишащих насекомыми окрестностях водопоев, риск подхватить малярию неизбежен.

Тревожные симптомы нам были известны. В начавшихся у Натали головных болях ничего примечательного не было – все мы страдали от них из-за беспощадного солнца и скверных походных подушек, но затем, среди бела дня, пока я изо всех сил старалась не закапать градом льющимся со лба потом очередной рисунок, ее начала бить дрожь, никаких сомнений не осталось. Натали, нужно отдать ей должное, оказалась не настолько глупа, как многие другие (равно мужчины и женщины) на моей памяти, и не стала утверждать, что все это пустяки, она в силах продолжать работу, недомогание пройдет. Все мы прекрасно знали: с малярией шутки плохи.

Как только нанятые нами носильщики свернули лагерь, наш проводник (болтливый парнишка-мебенье по имени Велоло н’Акпари Мему, знавший буш не хуже, чем я – собственную библиотеку) отвел нас в ближайшую деревню, где Натали могла бы отдохнуть с бо́льшими удобствами. По крайней мере, с этим все прошло гладко.

Однако когда дело дошло до лечения, мы тут же столкнулись с трудностями. Не стану хаять полученную Натали медицинскую помощь: ей дали воды и трав, унимающих лихорадку и боль, и это было все, чего мы могли ожидать от маленькой скотоводческой деревушки среди байембийского буша. Возможно, эригане не так уязвимы для подобных болезней, как ширландцы и прочие иностранцы, однако и их народ страдает от малярии достаточно часто, чтоб этот враг был им знаком.

Вот только медициной их помощь не ограничилась.

За лечением Натали надзирала старая (думаю, самая старая во всей деревне) женщина, чьего имени я так и не узнала: все называли ее просто Бабушкой. Из-за простонародного выговора и отсутствующих зубов понять ее речи было затруднительно, но вскоре я уловила в ее объяснениях раз за разом повторяющееся слово – «колдовство».

О колдовстве вы в свое время еще услышите. Пока же довольно будет сказать, что воззрения, распространенные по всей Эриге, относят почти любые несчастья на счет злоумышленных действий колдунов. Однако их колдуны – вовсе не обязательно воплощения преднамеренного богопротивного зла, какими их могут представить себе мои читатели-антиопейцы. Колдовство может, насколько я понимаю, быть и случайностью, и результатом злых намерений или неразрешенного конфликта в чьей-то душе. К тому же ни Бабушка, ни ее соседи не пытались утверждать, будто проблема Натали состоит исключительно в колдовстве и не имеет ничего общего с нашим диковинным пристрастием к времяпровождению в рассадниках малярии. Но что привело нас в такие места и ослабило Натали настолько, что она заболела? Ясное дело, колдовство. И Бабушка, как выяснилось, собиралась пригласить из соседней деревни человека, который излечит духовные хвори Натали.

– Нонсенс, – заявил мистер Уикер, услышав об этом. – Это не принесет мисс Оскотт ни грана пользы, да еще может взволновать ее.

Мы были снаружи дома, где отдыхала Натали, и она не могла слышать наш разговор. За границами деревушки, казалось, сжавшейся, сгорбившейся в надежде, что яростное солнце прекратит хлестать ее столь немилосердно, тянулись во все стороны бесконечные травы, а на их фоне темнели редкие пятнышки деревьев. Среди этих просторов я чувствовала себя совсем крохотной и ничтожной: если любой из нас вдруг прекратит дышать, эта земля и не заметит.

– Бабушка считает, что у нее одна из худших форм малярии, – сообщила я. – Из тех, которые чаще всего убивают.

– Тогда нужно везти ее обратно в Атуйем, если только ее можно перевозить. Врач сэра Адама мог бы позаботиться о ней много лучше.

Для этого требовалось тщательно рассчитывать время путешествия. Большинство форм малярии проявляются в виде периодических приступов лихорадки (продолжительность интервала между ними и позволяет отличить одни формы от других). Между приступами пациент может чувствовать себя вполне удовлетворительно, однако это не то же самое, что выздоровление. Натали страдала от жутких болей в суставах, перенося их с достойным восхищения стоицизмом, и не хуже нас понимала, что в буше ей легче не станет. С началом очередного приступа мы останавливались и ждали, пока она снова не сможет держаться в седле. Так, мучительно медленно, шаг за шагом, мы и вернулись в Атуйем.

Я ожидала, что за время нашего отсутствия наши комнаты отдадут другим. (Счастливые обладатели хорошей памяти, возможно, помнят, что мы были приглашены самим оба в его королевский дворец – предположительно из-за его огромного интереса к нам, но этот человек так и не удостоил нас ни малейшего внимания с самого момента приезда. Имелись все основания полагать, что его интерес угас.) К моему удивлению, комнаты ждали нас, и, кроме этого, для осмотра и лечения к Натали вместе с доктором Гарретом явился, ни много ни мало, собственный придворный врач оба. Тем временем мне отвели другую комнату, дабы мне не пришлось делить постель с больной.

Сэр Адам, однако, не был настолько любезен, чтобы позволить мне выспаться в собственной постели, прежде чем присылать письмо с требованием немедля явиться в Пойнт-Мириам. Я пренебрегла его требованием ровно на то время, чтобы вымыться: в слое грязи, покрывавшем мою кожу, можно было выращивать клубнику. Затем, облачившись в одно из платьев не для буша – то есть в одно из немногих, оставшихся чистыми, – я устало села в седло и отправилась в Нсебу, на его зов.

Наш постоянный посол располагался в превосходном кабинете, обставленном тяжелой дубовой мебелью, совершенно не соответствующей йембийскому окружению. В усталую голову пришла циничная мысль: уж не привез ли он сюда всю эту мебель специально затем, чтобы иметь возможность упереть кулаки в стол и в истинно ширландской манере воздвигнуться передо мной над его полированной поверхностью.

– Я получил, – раздельно, будто откусывая и выплевывая каждое слово, начал он, – письмо от лорда Денбоу.

Моя голова была забита малярией и классификацией драконов, и потому я вспомнила это имя не так быстро, как следовало.

– То есть от отца Натали?

– Да. От отца мисс Оскотт. Он требует, чтоб я немедленно отправил его дочь домой. Миссис Кэмхерст, что за дьявольщину вы натворили?

– Ничего подобного тому, о чем вы думаете, – сказала я, отчаянно жалея, что не оставила его требование без внимания до будущего утра. В тот момент одна ночь сна была бы для меня дороже драконьей кости. – Если только вы не думаете, что я сделала то, чего пожелала сама мисс Оскотт – в этом случае вы правы.

Сэр Адам хлопнул ладонью по столу.

– Это не предмет для шуток, миссис Кэмхерст! Лорд Денбоу просто в ярости.

Мне вдруг подумалось, давно ли пришло его письмо. Правда, это было неважно: сэр Адам вряд ли согласился бы с аргументом, что еще несколько месяцев в ярости могли бы умерить пыл барона.

– Может, лорд Денбоу и в ярости, но ставлю двадцать против одного, что лорд Хилфорд – нет. Или вы забыли, что эрл – наш меценат и покровитель? Он знает, что его внучка здесь, и вовсе не возражает.

Возможно, признание сообщничества нашего покровителя было не самым мудрым ходом, и впоследствии я извинилась перед ним за это. В любом случае, никакой пользы оно не принесло. Сэр Адам разразился гневной тирадой о том, что законный опекун мисс Оскотт – лорд Денбоу, а не лорд Хилфорд, и, к тому же, желания этой барышни здесь совершенно ни при чем. Это я вынесла молча, но, когда он, развивая мысль, заговорил о болезни Натали, окончательно вышла из себя.

– Значит, в ее малярии вы вините меня? Как другие винят меня в гибели мужа? Как это знакомо! Мне не позволено выбирать самой за себя, Натали – тоже, однако я каким-то чудом оказываюсь виновата в выборе других. Подумать только, какая у меня немыслимая власть над миром! И все же, сэр Адам, кое-что на свете мне неподвластно – например, останется ли Натали в живых, чтоб вы смогли отослать ее домой. Предлагаю вам покопаться в собственном сердце и найти достаточно такта, чтобы оставить разговоры о ее отправке домой, пока мы не узнаем ответа на этот вопрос.

Во время этой отповеди я поднялась с кресла, и, судя по выражению лица сэра Адама, он меньше всего ожидал, что я начну кричать на него в ответ. (Думаю, он ждал, что я ударюсь в слезы – и это только лишний раз демонстрирует, как плохо он понимал сложившуюся ситуацию.) Что он думал о других моих словах, сказать не могу, но одно соображение, очевидно, достигло его сознания, так как он ответил:

– Что ж, да. Конечно, все зависит от того, поправится ли она.

– Именно, – сказала я, подражая отрывистой, раздельной манере, в коей он начал разговор. – И если вы хоть словом обмолвитесь обо всем этом при ней, мы продолжим этот разговор.

С этим я резко развернулась и покинула его кабинет.

К чести сэра Адама, он был достаточно сдержан на язык, чтобы никто не узнал о письме лорда Денбоу до нашего возвращения. (Ему вовсе не хотелось, чтобы о наших внутренних неурядицах стало известно среди йембе.) Вдобавок он был достаточно пристыжен, чтобы оставить этот вопрос в покое на время, потребовавшееся Натали, чтоб одолеть малярию и восстановить хоть малую толику сил.

А прежде, чем у него появилась возможность поднять этот вопрос вновь, в игру вступил новый игрок, полностью, на манер шахматиста, внезапно схватившего доску и швырнувшего ее со всеми фигурами в потолок, изменивший ее ход.

Глава десятая.

Интерес оба – История Анкуматы – Железные ноги – Королевский прием – Сторожевые драконы – Нас посылают в Мулин – Морковка и палка

Я уже говорила, что байембийский оба вначале пригласил нас во дворец, но после не проявил к нам никакого внимания. Я никогда не была сильна в политике и о его мотивах могу только догадываться, но думаю, он проверял истинность цели, с которой мы якобы явились в его страну. А говоря короче, просто поместил нас под присмотр и предоставил самим себе с тем, чтобы посмотреть, что мы станем делать.

Набор причин, приводивших ширландцев в Байембе, был очень невелик. Первыми были купцы, торговавшие через порт Нсебу еще до того, как он стал ширландской колонией. За ними, дабы обеспечить наш интерес в эриганском железе, явились дипломаты. Они подготовили почву для военных (которые вооружали йембе и обучали их обращению с антиопейским оружием для обороны от саталу и иквунде) и инженеров (которым предстояло построить железные дороги и плотины к последующей выгоде Ширландии). Кроме этого, здесь имелась горстка шелухим и охотников наподобие мсье Велюа, а остальных – считаные единицы.

Таким образом, наша маленькая группа оказалась отклонением от нормы и, как я со временем поняла, не могла не привлечь особого интереса со стороны оба. Когда стало очевидно, что Натали выживет, но до полного выздоровления ей еще требовалось оставаться в постели, он прислал гонцов и призвал нас с мистером Уикером наконец-то встретиться с ним.

Вызов породил в сердце тревожный холодок. Учитывая прежнее невнимание оба, мне оставалось только предположить, что сэр Адам имел с ним разговор, и теперь он намерен приказать как минимум Натали, а может, и всем нам покинуть страну, пока лорд Денбоу не поднял вопрос о нас в Синедрионе и все это не привело к дипломатическим осложнениям. На этот случай я не могла придумать ни единого довода, способного спасти ситуацию.

Тщательно сделанная прическа вряд ли могла бы поколебать его решение, однако я отнеслась к собственному туалету со всем возможным старанием – куда большим, чем когда-либо в жизни. (Фальчестерский Сезон не в счет: в то время об этом заботились мама́ и горничные.) С трепещущим от волнения сердцем отправилась я во двор перед золотой башней Атуйема, на встречу с правителем Байембе.

* * *

Учитывая, о ком пойдет речь, мне следует начать с некоторой предыстории. За свою жизнь Анкумата н’Румеме Гбори был мифологизирован настолько, что я полагаю необходимым уточнить ряд фактов, прежде чем перейти к описанию наших деловых сношений.

Он действительно родился от четвертой жены отца (и, таким образом, не принадлежал к тогдашней правящей династии), и притом – калекой. Точный медицинский характер его увечья мне неизвестен, но его ноги не способны были выдержать вес тела; здоровый во всех иных отношениях, он долго не мог ходить. Согласно одним источникам, это обстоятельство изменилось, когда ему исполнилось семь, согласно другим – десять. Но точный возраст для нас сейчас неважен.

Важно то, что мать его умерла – согласно заслуживающим доверия уликам, была убита одной из других жен. Та же участь ждала бы и Анкумату, если бы один из придворных отца не увез его и не вырастил вдали от Атуйема как собственного сына. И так уж вышло, что человек этот был кузнецом.

Я не в силах адекватно передать важность этого обстоятельства неэриганской аудитории. Для моих ширландских читателей кузнец – неотъемлемая черта сельской жизни, человек сильный, умелый, но не слишком смышленый. Но в Эриге – особенно в восточной части континента – кузнецы имеют куда более впечатляющую репутацию. Немало жителей этих земель прослеживают их происхождение от легендарного короля-кузнеца, а еще больше – наделяют тех, кто работает с железом, волшебными силами. Частью это можно отнести на счет глубокого уважения ко всем искусным ремесленникам вообще, однако тут дело в другом. Этнограф на моем месте мог бы изложить вам ряд теорий, гласящих, что эти воззрения как-то связаны с изобилием железа в эриганских недрах, или каким-либо иным аспектом эриганской жизни, я же могу только сообщить сам факт. Подданные Анкуматы воспринимали это так, как если бы он был взращен неким чрезвычайно мудрым магистром – из тех, кому ведомы секреты оживления големов.

Примерно это и совершил наш кузнец. Когда Сунда н’Халелу Гама привел Анкумату в свой дом, мальчик еще не мог ходить – он ехал верхом на спине своего спасителя. Но, оказавшись дома, Сунда (который в более драматической версии этого сказания был не кем иным, как самим Аду, йембийским богом кузнечного дела) смастерил ему пару железных опорных протезов, позволявших сделать то, что было не по силам собственным костям и мускулам мальчика. И столь чудесно были сделаны они, гласит сказание, что не весили ничего, и Анкумата, едва надев их, перепрыгнул дом кузнеца, дабы выразить, сколь он счастлив.

Уверена, правда куда более прозаична: ни разу не довелось мне видеть, чтобы оба прыгал хоть на пядь. Однако протезы действительно существуют, и я полагаю, ходить без них он бы не мог, а это значит, что Сунда заслуживает каждого слова возносимых ему похвал. Возможно, скорее благодаря ему, чем кому-либо другому (за исключением собственных отца и матери Анкуматы), оба и стал тем человеком, что вернулся в Атуйем, занял трон Байембе (о чем имеются особые сказания) и правил страной многие-многие годы.

Что же сказать о нем как о человеке? Определить его возраст оказалось затруднительно. Согласно истории, ему было лет пятьдесят или около того, хотя, как я уже говорила, мифологизация образа Анкуматы затмила некоторые действительные подробности его жизни. Лицо его, подобно лицам многих йембе, отличалось резкостью черт, а бритая голова, на мой взгляд, должна была скрыть естественное облысение (бритый череп выглядит куда царственнее плеши, окруженной кустиками волос). С виду он был одновременно умен и добродушен – сочетание весьма впечатляющее, удающееся немногим из людей, вне зависимости от пола.

Анкумата встретил нас, сидя на табурете, великолепие коего резко контрастировало с намеренной простотой его протезов. Табурет, как некоторым может быть известно – одна из регалий сагао, перенятых йембе от своих приречных подданных много веков назад, и, хотя его часто уподобляют антиопейским тронам, на самом деле значимость его, как символа, намного ближе к короне. Йембийские правители вступают во власть, садясь на табурет – и это касается не только оба, но и любого главы рода, в каждом из которых имеется родовой табурет. Табурет Анкуматы был так велик, что я могла бы назвать его скорее скамьей, и вдобавок отлит из чистого золота, но вел свое происхождение от гораздо более скромных деревянных табуретов, какие можно увидеть в каждом туземном доме.

Помимо этого, зрелище было вполне обычным. Я в свои годы повидала довольно глав государств и знаю, что почти все они восседают в некоем обрамлении – на фоне гобелена, или живописного полотна, или герба, на возвышении или, как в данном случае, под роскошным навесом, в окружении министров, слуг и различных прихлебателей. Как же без всего этого человеку постичь их величие? Были здесь и жены Анкуматы, и разного возраста молодежь, имевшая столь явное сходство с одной из дам либо с самим оба, что я без труда могла догадаться: все это – его дети. Вместе со всеми стояли и олори Деньу н’Кпама Валейим с сыном Оквеме, видеть коих я была вовсе не рада.

Не рада я была видеть и сэра Адама в компании нескольких военных. Для моих взвинченных нервов их присутствие послужило еще одним подтверждением тому, что нас выдворят из пределов страны с приказом возвращаться в Ширландию. (Самая иррациональная часть моей души даже попыталась связать это с одной из других моих проблем и измыслила сценарий, согласно коему Натали с мистером Уикером отошлют назад, а меня силой выдадут замуж за Оквеме.) Но отвлекаться на них было нельзя: все внимание без остатка следовало обратить на оба Байембе.

Загодя инструктировавший меня придворный чиновник сказал, что мне позволено выразить оба почтение на ширландский манер (то есть сделав реверанс), а не по-эригански (преклонив перед столь августейшей персоной, как оба, колени и коснувшись лбом земли). Мои реверансы особой грацией никогда не отличались, зато колени, когда я нервничаю, склонны дрожать и давать слабину, и я едва ли не жалела об этакой поблажке: на коленях легче сохранять равновесие. Но, попытайся я преклонить колени, это могло бы выглядеть шутовством, и я присела в реверансе рядом с мистером Уикером, приветствовавшим оба поклоном.

Анкумата н’Румеме Гбори

Наш прогресс был отмечен звучной речью так называемого «гриота», стоявшего рядом с оба. Этих ученых людей иногда называют бардами, но чаще используют тьессинское слово, служащее синонимом для целой дюжины понятий из различных эриганских языков. Равным образом и я могла бы использовать дюжину понятий для описания их по-ширландски: историки, сказители, поэты, музыканты, воспеватели и так далее. Они принадлежат ко дворам королевских и аристократических семейств и, зачастую, сами – полноправные аристократы со всем вытекающим отсюда влиянием и богатством.

Речи гриота я разобрать не смогла: согласно традиции своего ремесла, он говорил на очень архаичном йембе, похожем на обычный йембийский не более, чем ахиатская или йеланская каллиграфия – на обычную скоропись, а для меня оказался еще менее понятным. (В отличие от речи, каллиграфия по крайней мере сидит смирно и дает время приглядеться к ней и подумать.) Однако, зная о байембийских обычаях все известное мне сейчас, могу предположить, что большая часть речи представляла собой декламацию хвалебных имен оба, имен его предков и их хвалебных имен, и прочего, призванного внушить нам, сколь мы ничтожны и мелки в сравнении с ним.

Одно из этих хвалебных имен в переводе на ширландский означает «тот, чьи ноги сделаны из железа», или «Железноногий», хотя последнее, на мой взгляд, звучит неизящно, больше похоже на кличку, какой матросы могли бы наградить некоего особо просоленного морем капитана. Между тем его протезы – по крайней мере, в новейшем своем воплощении – определенного изящества речи заслуживали. Они были украшены золотым геометрическим орнаментом, характерным для йембийского искусства – ведь правителю государства не подобает носить на себе хоть что-нибудь обычное. Но отполировать их никто даже не пытался: это в корне противоречило бы их назначению. В отличие от многих придворных, оба не носил и ткани, обернутой вокруг бедер в виде длинной юбки, которая могла бы скрыть протезы. Вместо этого на нем была искусно украшенная набедренная повязка: Анкумата н’Румеме Гбори прекрасно понимал роль своего увечья и избавления от него в легендах о себе и использовал все это к собственной выгоде.

Таким образом, это был человек, превративший свою слабость в силу. Если вы проникнетесь хотя бы вышесказанным, этого будет довольно.

За церемонными приветствиями последовали расспросы о здоровье Натали. Я уже не сомневалась, что далее разговор перейдет к требованиям сэра Адама, но нет – посол хранил молчание (и, правду сказать, несколько скучал), а оба не обмолвился о лорде Денбоу и словом.

Вместо этого он подал мальчику, овевавшему его огромным опахалом, знак оставаться на месте и встал. При этом я услышала тихое шипение: его протезы таили в себе хитроумно сконструированную гидравлику.

– Прогуляйтесь со мной, – сказал он нам с мистером Уикером мягким, но ничуть не скрывающим весомость приказа голосом.

– Слушаю, челе! – хором ответили мы.

Думаю, это слово можно перевести как «ваше величество», поскольку оба – самодержавный правитель своего народа (хотя и в несколько ином смысле, чем король Ширландии), однако так будет утрачено происхождение этого слова от слова «эче», по-йембийски означающего «золото». Таким образом, подобающее обращение к оба означает нечто наподобие «золотой владыка».

К моему удивлению, приглашение оба было предназначено только для нас двоих и гриота. Едва заметными знаками Анкумата дал женам и слугам понять, что им следует остаться, а слуги – уже не столь незаметно – передали его повеление нашим ширландским соотечественникам. Под затихающие позади протесты сэра Адама мы вслед за оба прошли под тенистую арку и оказались в саду – том самом, где я гуляла с Галинке несколько месяцев назад.

Шел оба медленно, но насколько причиной тому были протезы, а насколько – неторопливость, приличествующая высокому положению, сказать не могу. После того как мы удалились от арки и оказались вне досягаемости слуха остальных (хотя не покинули пределов досягаемости стрелы или пули стражей на высоких стенах), он обратился к мистеру Уикеру:

– Ты изучал драконов. Что ты узнал?

В отличие от друштаневского боярина, некогда задававшего тот же вопрос лорду Хилфорду, Анкумата, очевидно, ждал ответа с искренним интересом. Собравшись с мыслями, мистер Уикер изложил ему краткое резюме открытий, сделанных нами до сих пор, и с сожалением добавил (на взгляд моих все еще натянутых нервов, совершенно напрасно):

– Затем болезнь мисс Оскотт вынудила нас на время приостановить работу.

Оба кивнул и без всяких предупреждений заговорил со мной:

– Ты желаешь изучать драконов на болотах.

Сердце так и екнуло в груди. Это вовсе не было тайной, но об этом я говорила лишь очень и очень немногим, и легкость, с которой здесь разносятся слухи, мне ничуть не понравилась. Но врать этому человеку я не могла, и потому сказала:

– Да, челе. Мы еще многое могли бы узнать о драконах здесь – полагаю, работы хватило бы не на один год, однако сопоставление чрезвычайно важно. В некоторых отношениях, наблюдая за мулинскими болотными змеями, мы могли бы узнать о степных змеях и прочих видах драконов больше, чем изучая только их.

Мы достигли противоположной стороны сада и оказались у лестницы, ведущей на стену. Шипящим механическим шагом Анкумата двинулся наверх. Мы, озадаченно переглянувшись, последовали за ним.

Поднявшись на стену (стражники почтительно удалились в стороны), оба указал вниз.

– У меня есть степные змеи, изловленные в буше. Но пользы, кроме дыхания, от них нет: в цепях они не могут бегать, а если я снимаю цепи, убегают.

Я опустила взгляд. Там, под стеной, на туго натянутых цепях, расхаживали по дну сухого песчаного рва два очень недовольных дракона.

– Вы используете их для охраны? – спросила я.

– Они производят впечатление на людей, – сказал оба. – И больше ни на что не годны.

Взяв из рук гриота кусок вяленого мяса, он бросил его вниз, на песок. Один из змеев взглянул на угощение без всякого интереса – скорее обреченно. (Да, они едят падаль, но предпочитают, чтоб пища была посочнее и пыталась удрать.)

Предлагать совет самодержавному правителю государства – дело щекотливое, но его молчание явно приглашало меня высказаться.

– Эти были пойманы детенышами или взрослыми? – осторожно спросила я.

Кивок оба указал на то, что верно первое, и я задумчиво почесала подбородок.

– Хм-м-м. Возможно, если бы вы вырастили их из яиц… некоторые птицы запоминают существо, которое видят первым. Правда, мне неизвестно, относится ли это и к драконам.

Анкумата улыбнулся. Это должно было придать мне смелости: улыбка означала, что он не оскорблен. Однако в его лице не было радости – я бы сказала, на нем отразилось удовлетворение. Как будто я сыграла ему на руку.

– Вы отправитесь в Мулин и принесете мне яйца болотных змеев, – сказал он.

– Прошу прощения? – хором переспросили мы с мистером Уикером.

– Мы пробовали выращивать степных змеев из яиц. Из этого ничего не вышло. Но маури, крестьяне, живущие на границах лесов, говорят, что мулинцы выращивают своих драконов из яиц, потому-то болотные змеи и не трогают их, хотя пожирают всякого, кто попытается проникнуть в их болота. Вы принесете мне яйца, и я смогу попробовать сам.

Сей королевский приказ был отнюдь не из легких.

– Челе, но как знать… Что, если и мы будем сожраны драконами? Или падем жертвами болезней, или погибнем от рук мулинцев? Я слышала, они убивают любого, кто войдет в их лес.

Оба отверг все это небрежным взмахом руки.

– Людей губят не мулинцы. Людей губит сам лес. Да, они не любят охотников, но вы – дело иное. И еще я пошлю с вами Фаджа Раванго.

Я не забыла гонца, присланного встретить нас в доках. Низкорослый по сравнению с йембе, красноватый оттенок кожи, нейембийское имя… Так он – мулинец? Я мысленно прокляла Ива де Мошере, истратившего все слова на невероятные сказки о Зеленом Аде и не оставившего ни словечка для описания его обитателей.

Однако даже наличие проводника не гарантировало нам жизни. И уж тем более – успеха.

– Прошу простить меня, челе, но климат вашего королевства совсем не таков, как в Мулине. Сомневаюсь, что хоть одному из детенышей удастся выжить и вырасти. А если и удастся, то столько трудов ради нескольких дворцовых сторожевых драконов не…

Внезапное озарение заставило оборвать фразу на полуслове. И пришедшая в голову мысль, как нередко бывает со мной, тут же сорвалась с языка, не спросив разрешения разума.

– О, так они не для охраны дворца! Или вовсе не только для дворца. Вы надеетесь использовать их против иквунде. Или саталу.

Лицо оба затвердело. Обычно в разговоре с самодержцем или кем-либо еще из облеченных властью не рекомендуется говорить вслух о том, что он предпочел оставить невысказанным, особенно если это касается государственных дел. Но после непродолжительной паузы он рассмеялся долгим сердечным смехом, вызвавшим невольную улыбку и у меня.

– Вот видишь? Я не ошибся, посылая тебя туда. Твой ум остер, ты все прекрасно видишь.

Вдобавок я была иностранкой, чужой не только для мулинцев, но и для йембе. Если подобная персона и погибнет, потеря для его народа будет невелика.

Мы с мистером Уикером обменялись взглядами. С одной стороны, перед нами открывалась возможность для исследований, к которой мы так стремились, а риск был ненамного выше, чем без вмешательства оба. С другой стороны, на нас ложилось нешуточное бремя – из тех, с которыми мы могли и не справиться. Что, если он ошибается насчет власти мулинцев над драконами? А что, если мулинцы действительно умеют приручать их, но мы не сумеем понять, каким образом? А между тем теплота, с которой нас примут по возвращении из Зеленого Ада, могла очень сильно зависеть от того, с чем мы вернемся.

Я призадумалась. Много ли пользы могут принести эти яйца? Ни одна разновидность крупных драконов не достигает зрелости менее чем за два года, а некоторым требуется и больше. Неужели Анкумата ожидает, что угроза войны не исчезнет и за два года? Учитывая врагов с обеих сторон, нетрудно было предположить, что да. А если и нет, укрепление обороноспособности страны никогда не помешает. Вряд ли этот человек, наследник многовековой суверенности Байембе, был очень рад ее нынешней зависимости от Ширландии.

– Что, если мы откажемся? – осторожно спросил мистер Уикер.

Ответом ему был небрежный взмах темной руки, унизанной золотыми кольцами.

– Разве это не то, чего бы хотелось вам обоим и вашей юной помощнице? Вы, конечно же, захотите взять ее с собой после того, как к ней вернутся силы.

На этот раз мне удалось удержать свои мысли при себе. Речь шла о мзде, или, мягче выражаясь, о плате: если мы согласимся, он пресечет все поползновения сэра Адама отправить Натали домой.

– Но если мы не поедем в Мулин…

– Тогда, как мне представляется, эта девочка вернется к отцу. Ваш посол говорит, что он из влиятельных лордов, и мне не хотелось бы обижать его.

Вначале морковка, а затем и палка… Если мы не согласимся, Анкумата и пальцем не шевельнет, чтобы помешать сэру Адаму. А может, и этим дело не ограничится: если я начну протестовать или причинять слишком много беспокойств, меня вполне могут тоже выдворить из страны.

– Будет ли нам позволено обдумать ваше великодушное предложение? – спросил мистер Уикер. – Прежде чем принимать решение, нам нужно переговорить с мисс Оскотт.

– Конечно, конечно. Такие решения не должны приниматься в спешке.

Мы тронулись вниз, и в углу сада я увидела Галинке. Она сидела на скамье с тремя другими дамами, но, судя по наклону головы, наблюдала за нашей прогулкой по стене. Это подтвердило подозрения, что ее интерес ко мне был не совсем случайным, и что ее царственный брат знал кое-что из того, о чем мы говорили с ней. И это – по крайней мере, частью – пошло мне на пользу. Стоило ли благодарить ее за это? Это еще предстояло выяснить.

Глава одиннадцатая.

Прекрасная идея – Советуемся с Натали – Товарищи по сумасбродству – Новые приготовления – Долгий сезон дождей

Поговорить без лишних свидетелей во дворце было невозможно, и мы с мистером Уикером отправились в нижний город – якобы для посещения рынка, но на деле затем, чтобы убраться подальше от вездесущих ушей.

– Вы собираетесь сказать, что мне не следовало привозить сюда Натали, – вздохнув, заговорила я, когда мы миновали ворота у подножья холма.

Мистер Уикер покачал головой. Судя по выражению лица, он смирился со своей нелегкой долей.

– Наш корабль покинул Сенсмут много месяцев назад. Кабы не мисс Оскотт, наверняка нашлось бы что-то еще. Он не спешил использовать этот козырь, но теперь явно намерен выжать из него все, что только сможет.

Я снова вздохнула.

– Будь у меня враги на границах и союзники, которые только и смотрят, как бы воспользоваться моей слабостью, я бы, пожалуй, тоже не стеснялась в выборе инструментов. Однако от способности встать на место мастера инструменту не легче…

Мы въехали на рынок. Здесь не наблюдалось хаоса, царившего в доках Нсебу: рынок нижнего города был устроен в организованной манере, хоть и не в виде торговых рядов, как водится во многих антиопейских городах. Местные купцы и ремесленники собирались вместе по принадлежности к роду, и каждый род образовывал собственный круг. Между этими кругами мы и ехали, осаждаемые со всех сторон разносчиками, торговавшими с лотков чем угодно – от медных кастрюль до амулетов и оберегов.

Под прикрытием их гама мистер Уикер заговорил:

– Итак, что вы обо всем этом думаете?

Я поделилась с ним оценками риска, сделанными еще на стене, и в заключение добавила:

– Не буду отрицать: я пыталась придумать, как убедить оба пропустить нас в Мулин. Думала, что смогу найти подход к нему через Галинке, его сестру. Однако впутываться в государственные дела Байембе… не говоря уж о том, что это несправедливо по отношению к драконам… Они ведь не просились участвовать в этой войне.

Смех мистера Уикера ненадолго прогнал прочь заботы, омрачившие его лицо.

– Я мог бы догадаться, что прежде всего вы начнете опасаться за благополучие драконов! – оборвав смех, он заговорил серьезно. – Прекрасная это, конечно, идея – заниматься своей работой, не впутываясь в местные дела. Может, лет через двадцать или пятьдесят такое и будет возможно. Но мы явились сюда сейчас, и, думаю, от политики нам не уйти.

Значит, не только я уговаривала себя согласиться. Мне очень хотелось увидеть мулинских болотных змеев – с тех самых пор, как я увидела того, карликового, в королевском зверинце. Они были уродливы с виду и не отличались добротой нрава, но они были драконами, и это значило, что я люблю их.

Однако я не могла с чистой совестью принять подобное решение. Тут требовались некоторые предварительные меры.

– Нужно поговорить с Натали. Нашел бы оба другой рычаг, чтоб надавить на нас, или нет – он предпочел воспользоваться ею, и у нее наверняка есть на этот счет собственное мнение.

В начале нашего путешествия я наговорила мистеру Уикеру резкостей насчет уважения к желаниям Натали. И вот эффект моих слов, а также месяцев совместной работы втроем, начал сказываться. Мистер Уикер кивнул – без малейшего намека на удивление или неохоту.

– В самом деле. Возможно, малярия отбила у нее вкус к приключениям, но если нет, дальнейший курс нам, думаю, известен.

* * *

Как оказалось, малярия вовсе не отбила у Натали вкус к приключениям.

– Я знала об этой опасности, отправляясь сюда, – бодро, несмотря на слабость, одолевшую ее после болезни, сказала она. – Жаль, что болезнь – не из тех, которых, раз переболев, можно больше не опасаться. Что у нас там с Мулином?

Я изложила ей требования оба и рассказала о его плохо завуалированной угрозе. Натали поморщилась.

– Я не вправе просить вас отправиться в эти болота ради меня одной. Если вы собираетесь туда только из-за грозящей мне депортации, то за меня не волнуйтесь: я найду способ уладить дело с домашними. Может, спрячусь за фалдами гранпапа́, может, убегу с бродячим цирком…

Все это говорилось легко и беззаботно, но я прекрасно видела, что так она и сделает. И ее решимость немало ободрила меня. Одно дело – отправляться навстречу пиявкам и лихорадке самой, и совсем другое – тащить за собой кого-то еще.

Уж не знаю, что отразилось в этот миг на моем лице, но улыбка Натали увяла.

– Изабелла, что с тобой? – спросила она, дотянувшись до моей руки.

Моя ответная улыбка заметно дрогнула.

– Просто подумалось: как же мне повезло, что я не одинока в своем сумасбродстве.

Возможно, звучит банально, однако это чистая правда. В последующие дни, во время подготовки к спуску в Зеленый Ад, меня не раз захлестывала теплая волна благодарности. Я была благодарна Натали за энтузиазм и товарищество; мистеру Уикеру – за добросовестность и профессиональную помощь; моему покровителю лорду Хилфорду, чьи деньги сделали возможной нашу поездку в Байембе; Фаджу Раванго, без которого шансы всей этой эскапады на успех были бы в лучшем случае ничтожны. Я была благодарна даже Анкумате. Несомненно, он использовал нас в своих целях, но также позволил нам въехать в свою страну, поселил в собственном дворце и снабдил пропуском в Мулин и проводником, предоставив нам возможность приступить к следующей стадии изысканий.

Приготовления оказались долгими и совершенно не похожими на те, какими мне доводилось заниматься прежде. В предыдущие вылазки в буш мы могли везти все необходимое на вьючных животных, но Фадж Раванго предупредил, что и лошади, и ослы, и мулы в болотах склонны хворать. Требовалось обойтись минимумом снаряжения и припасов, иначе с гибелью животных мы окажемся перегружены.

Однако предпринятые нами меры экономии выглядели весьма необычно. Две палатки (очень маленьких), минимум одежды – но бесконечные количества джина и тоника, которые должны были послужить нам главной защитой не только от малярии, но и от заражения кишечными паразитами, обитающими в болотной воде. (Ни до, ни после мне не доводилось брать с собой в экспедицию больше алкоголя, чем нижнего белья.)

Кроме этого мы в ходе торопливых переговоров решили взять с собой не только химикалии для консервации драконьей кости, но и всю кость, что нам удалось добыть. Оставить ее где-либо в Атуйеме? Об этом не могло быть и речи: ее бы наверняка нашли. Уничтожить образцы было бы затруднительно: главная особенность сохраненной от распада драконьей кости – ее отменная прочность. Порешили на том, что если кости окажутся слишком обременительными – не из-за веса, а лишь из-за габаритов, так как кости степных змеев еще легче, чем кости горных, – мы закопаем их в надежде забрать позже, но до того будем держать при себе.

Одно из предотъездных дел за многие десятилетия сделалось до странного привычной частью моей жизни. Я написала письма лорду Хилфорду, родителям, брату Эндрю и деверю Мэттью Кэмхерсту, сообщив им об изменениях в наших планах, и за этим занятием меня никак не оставляли невысказанные мысли о том, что эти послания к ним вполне могут оказаться последними. Конечно, на время связь неизбежно должна была прерваться: почтовой службы на болотах не имелось, и даже этим письмам предстояло лежать без движения, пока в порт не придет очередной ширландский пароход. Инструкций на случай моей гибели в письма включать не пришлось – об этом я позаботилась еще до отплытия, но зловещий подтекст чувствовался за каждой строкой. Оставалось только радоваться, что, когда мать прочтет это письмо, меня не будет рядом.

Но и письмо к матери далось мне куда легче, чем весточка для сына. С каждой написанной строчкой я все отчетливее понимала, что эти слова могут оказаться последней памятью обо мне, и на душе становилось все горше. Конечно, так было с каждым письмом, но теперь это чувствовалось гораздо острее, чем раньше. Короткую записку к сыну я писала дольше, чем все остальные письма, вместе взятые.

К тому времени, как мы были готовы к отъезду, наступил семинис. Конечно, байембийский календарь мало похож на обычный антиопейский, и большинство моих антиопейских читателей могут даже не подозревать, что это значило для данного региона. Посему позволю себе объяснить значимость этого факта, дабы вы все в полной мере оценили нашу глупость.

Начинался долгий сезон дождей.

Поначалу эта перемена принесла немалое облегчение. Со дня нашего приезда в Байембе стояла сушь, посему дышать чистым, будто отмытым от пыли воздухом и видеть, как распускаются цветы, а все золотое становится зеленым, было сущим наслаждением. Но влажность воздуха в это время года убийственна: то, что сухую жару выносить куда легче, чем влажную, – чистая правда. Между тем мы, как вы, возможно, помните, собирались спуститься в район, славящийся обилием дождей.

Фадж Раванго нас предупреждал. Но он был слугой оба, а оба желал, чтобы мы отправлялись поскорей; естественно, предупреждения его не отличались особым усердием. Мы же, со своей стороны, были просто глупы. Никому из нас еще не довелось испытать на себе сезон дождей в Эриге, не говоря уж о болотах Мулина, а Ив де Мошере, великий тьессинский путешественник, чьи записки служили нам едва ли не единственным источником сведений о Зеленом Аде, не слишком распространялся о дождях. Отмахнувшись от предостережений Фаджа Раванго, мы (не без угрызений совести за уготованную нами для них судьбу) нагрузили вьючных ослов и, сами еще того не ведая, распрощались с последними сухими деньками на долгое-долгое время.

Часть третья,

в которой мы терпим ради науки множество лишений и рискуем погибнуть по множеству разных причин

Глава двенадцатая.

Знакомство с болотами – Стрекодрак – Мулинские воззрения на собственность – Пятеро гостей – Нас испытывают

Боюсь, для описания природной среды, в которой мы оказались, мне вновь не хватит слов. Но слова, да еще скромные зарисовки – все, чем я располагаю, и при помощи этих инструментов должна сделать все, что смогу. Здесь чрезвычайно важно правильно понять, в каком мире я провела большую часть следующих семи месяцев, и постоянно помнить об этом, читая обо всем, что там происходило.

Началом и концом всего на свете, тем, что не оставляло меня ни утром, ни вечером, ни ночью, ни днем, пусть даже на краткий миг, была жара. Даже на меня, всей душой предпочитающей тепло холоду, она действовала крайне, нередко – до отвращения, угнетающе. На плоскогорье, представляющем собой большую часть Байембе, сухо и ветрено, и эти факторы смягчают, скрадывают тропическую жару. Но в безвоздушных заболоченных низинах, столь метко прозванных Зеленым Адом, подобного неоценимого подспорья нет. Пот в подобном климате облегчения не приносит: воздух так же влажен, как кожа. Вы истекаете потом, он сочится из каждой поры тела, но если его утереть, это поможет лишь на пару секунд, и, кроме обезвоживания, вы этим ничего не добьетесь. Поэтому пот приходится терпеть – до тех пределов, когда вы будете готовы отдать левую руку за холодную ванну, и много далее, пока он не станет вашей новой реальностью, и вы не забудете, что такое быть сухим, не говоря уж о том, что такое холод.

Я научилась справляться с этим. Даже не спрашивайте как. Дело в некоем трюке сознания, на который я наткнулась, исчерпав выносливость до абсолютного предела и осознав, что ничем не могу облегчить свое состояние. Вот тут мне как-то удалось смириться с ситуацией: я приняла ее во внимание, отложила в сторонку и продолжила работу. Да, я так и осталась грязной и липкой от пота и все так же жаждала почувствовать кожей прохладный бриз, но это больше не поглощало без остатка все мои мысли. (Осмелюсь предположить, Натали с мистером Уикером тоже нашли способ примириться с жарой, поскольку ни один из них не сошел с ума и не начал палить во все стороны из дробовика или рвать на себе одежду в тщетных попытках облегчить страдания.)

Однако с другими трудностями невозможно было совладать при помощи трюков сознания. После жары следуют насекомые. Гнус, москиты, стрекозы, бабочки, мухи, жуки, мотыльки… а уж муравьи с пауками! Читателям, проживающим в умеренном климате, таких пауков и не вообразить: всевозможных размеров, от таких мелких, что и не углядишь, до огромных, больше моей раскрытой ладони, и некоторые из них весьма и весьма ядовиты. Другие не преминут при случае отложить яйца вам под кожу – последствия предсказуемы и очень неприятны. Муравьи хотя бы настолько любезны, что предупреждают о своей опасности: есть там одни, добрых трех сантиметров в длину, имеющие изумительный окрас цвета электри`к. Эти явственно предостерегают: спровоцировав их укус, не обрадуешься.

Итак, кожа не только мокра от пота, но и облеплена насекомыми. При этом, если вы столь неосторожны, что обопретесь ладонью о дерево – а вы непременно обопретесь, чтоб не упасть в яму, не поскользнуться в грязи, или не споткнуться о невидимый корень или ветку, – то обязательно напоретесь на шипы и колючки. Любая ранка, нанесена она хоть флорой, хоть фауной – это риск заражения, плюс даже малейший намек на кровь (да, мои читательницы сейчас непременно вспомнят о том явлении, что отправляло нас с Натали в агбан) привлекает тучи всевозможных ползучих тварей, желающих полакомиться ею. И пиявки из них – далеко не самые худшие; пиявок я вскоре полюбила, простите мне сей жуткий каламбур, почти как кровных братьев. Пиявку, стоит только преодолеть отвращение, легко можно снять с тела и отшвырнуть прочь – я проделывала это столько раз, что и не сосчитать.

К счастью, не все обитатели этих лесов внушают отвращение. Подобные местности кишмя кишат не только мелкой, но и крупной живностью. Мартышки, мангобеи, колобусы, гориллы и шимпанзе, бонго, дукеры и окапи, карликовые гиппопотамы и лесные слоны, ночные змеи – а уж птиц столько, что сотне натуралистов не описать и за год.

И, конечно, драконы – но к ним мы перейдем позже.

Людей среди всего этого буйства жизни отыскать нелегко. Поддайся я время от времени одолевавшим меня порывам отправиться в глубь Зеленого Ада без провожатых, куда глаза глядят, и сумей божьим попущением или благодаря слепой удаче прожить там месяц – и то могла бы не увидеть за это время ни одного мулинца. В районе площадью более пятидесяти тысяч квадратных километров их проживает меньше десяти тысяч, причем они регулярно меняют места стоянок – все равно что искать иголку, кочующую в стоге сена, подобного которому вы не видали никогда в жизни.

Мулинцев невозможно было бы отыскать даже при помощи Фаджа Раванго. Оставалось одно: отправиться в такое место, где они смогут отыскать нас.

Оставив Атуйем, мы проехали вдоль границы Байембе около ста километров в глубь материка, держась саванны, где двигаться было легче. Но каждый шаг приближал нас к неровным склонам, спускавшимся с плоскогорья к болотам, и Зеленый Ад, видневшийся впереди слева, с каждым днем становился все больше. Я часто поглядывала на скаку в его сторону, хоть это и отвлекало от других наблюдений. Быть может, далекий бой барабанов был лишь игрой моего воображения? Необъятное изумрудное море казалось полной драконов и лихорадок бездной, готовой поглотить меня навеки. Возможно, эти звуки были просто стуком моего собственного сердца.

Но я была настроена решительно. Наконец-то прибыв в тот район, куда стремился Фадж Раванго, мы распрощались с ландшафтом, служившим нам домом четыре месяца и сделавшимся за это время привычным и знакомым, и обратили взоры к лесу внизу.

Спуск с плоскогорья был недолог, но поляна, на которой мы остановились, еще находилась выше уровня болот. Ее явно не раз расчищали от джунглей, но растительность возвращалась с той же быстротой, с какой ее вырубали.

– Здесь место торговли, – сказал Фадж Раванго в ответ на наш вопрос. – Мы… Селяне приносят сюда свой урожай, а мулинцы – мясо и слоновую кость.

– А скоро они придут? – спросил мистер Уикер.

Фадж Раванго только пожал плечами. Когда придут, тогда и придут. Ведь это был не организованный рынок, устраивающийся каждые четыре дня.

Мы принялись разбивать палатки. Надо сказать, партии, в которых несколько натуралистов, отличаются одним неудобством: мы то и дело манкировали повседневными заботами и обустройством лагеря, спеша осмотреть окруживший нас мир. (Боюсь, и мы с мистером Уикером свалили большую часть работы на Натали.) Лично я забыла о работе, едва успев забить в землю пару колышков: звучный стрекот в воздухе привлек мое внимание к деревьям на краю поляны.

Увиденное мной существо было похоже на птицу, но недавние размышления о классификации видов были еще свежи в памяти, и я не торопилась классифицировать его. Величиной оно было сравнимо с птицами, имело оперение яркого сине-зеленого окраса и длинный, раздвоенный на конце хвост. Однако голова его определенно была драконьей – с длинной мордой и пастью вместо клюва.

Понаблюдать подольше мне не удалось: существо расправило крылья, чтобы перелететь через поляну, и тут я увидела причину стрекота.

Подобно стрекозе, это существо обладало двумя парами длинных крыльев!

Я вскрикнула от восхищения, после чего мне пришлось объяснять причину товарищам, не видевшим этого существа. «Стрекодраком», из-за общего с насекомым строения крыльев, его окрестила Натали. Мистер Уикер возражал, поскольку это существо явно не относилось ни к стрекозам, ни к насекомым вообще, однако термин прочно вошел в обиход и используется по сей день.

На следующее утро мы все еще спорили о нем, когда из окружавшего лагерь леса вышел Фадж Раванго. Его вид заставил всех замолчать на полуслове, а нас с Натали – еще и густо покраснеть: избавившись от длинной и широкой полосы ткани, какие йембе носят вокруг пояса, он сменил одеяние на самую короткую на свете набедренную повязку, удерживаемую на бедрах тонким шнурком.

Одетый – или, вернее сказать, «раздетый» – таким образом, он выглядел совершенно другим человеком. В отсутствие йембийского наряда черт, выдававших в нем представителя иного народа – более хрупкого телосложения, более узкого лица, красноватого оттенка кожи – уже невозможно было не заметить. Не походил он и на людей других народов, окружавших нас с момента прибытия.

Первым нарушил молчание мистер Уикер.

– Те железные ножи, что мы взяли с собой, – откашлявшись, заговорил он. – Они будут платой за их помощь?

Стрекодрак

Фадж Раванго покачал головой.

– Никакой платы. Мы отдадим им ножи. Они помогут нам.

Мне это показалось чистой софистикой, но он явно был уверен, что разница налицо.

– Зачем им помогать нам, – спросила я, – если не в обмен на что-либо? Мы предложим им что-то еще?

Присев рядом с нами на корточки, он поднял с земли котелок с нашей утренней овсянкой. Думаю, он уходил в лес не только для переодевания, но и с тем, чтобы подумать, как объяснить нам ситуацию.

– Вот это, – начал он, подняв котелок, – больше не ваше. Не только ваше. Это принадлежит общине. Всем, что у вас есть, вы будете делиться. А они будут делиться с вами. Так у них заведено. Без этого здесь не прожить.

Здесь я цитирую его слова со всей возможной точностью. Если их смысл и неясен, то только оттого, что описанный им общественный уклад чужд нам – по крайней мере тем, кто, вероятнее всего, будет читать мои мемуары – настолько, что простыми словами не объяснить. Имущества у мулинцев очень немного, и личной собственностью в привычном для нас понимании они не дорожат. Их образ жизни не позволяет ни обзавестись ею, ни извлекать из нее ощутимые выгоды. Иметь больше, чем сможешь унести, – глупость: все лишнее придется бросить, когда настанет время менять место стоянки. Но большая часть вашего имущества (если вы, конечно, мулинец) легко поддается замене, и потому бросить его – невелика потеря. Попытки накопить больше, чем у окружающих, есть нешуточное оскорбление для общественной гармонии, а также, думаю, и для духов. Они вызывают насмешки товарищей, а если это не помогает, поделиться вынудят и более агрессивными методами. За это мулинцев считают ворами, но «воровство» – слово из совершенно другого мира.

Все это Фадж Раванго, как сумел, объяснил нам, но фундамента для понимания его объяснений у нас практически не имелось, и, кроме того, сам он мулинцем был только отчасти.

– Мой отец пришел из леса, – сказал он в ответ на настойчивые расспросы Натали. – Мать была селянкой из Обичури. Мальчишкой я на время ушел в лес, потом вернулся, выучился и переселился в Атуйем.

Человеком он был крайне скрытным: на то, чтобы развернуть это сжатое жизнеописание в нечто большее, добавляя к нему по одной мимоходом оброненной детали за раз, потребовались месяцы. Однако сейчас я изложу его историю целиком – во всех подробностях, какие мне известны.

Его мать принадлежала к одной из семей сагао, традиционным занятием которой было ремесло гриота. Родовое имя этой семьи мне неизвестно по сей день: Фадж Раванго так и не открыл его нам. Несмотря на матрилинейный уклад, принятый среди сагао, народ матери не принял его – по всей вероятности, из отвращения к мулинской крови, – и потому на родство с ним он не претендовал. Думаю, отчуждение послужило причиной его ухода в лес. Но остаться там он отказался и, вернувшись в Байембе, заявил о своем праве на образование – недостаточное, чтобы стать гриотом, но обеспечившее ему должность на государственной службе. Благодаря этому он и познакомился с нами.

Какой династии служила семья его матери? Знаю одно: не королевской. Как он получил свое имя – не мулинское и не сагаосское? Много позже я выяснила, что имя это принадлежит маури – народности, обитающей у северных границ джунглей и родственной мулинцам. Всю его историю я собирала по кусочкам и никогда не слышала целиком. Он не принадлежал всецело ни к одному из двух миров, но, видимо, наше себе место между ними, и именно это, а вовсе не прошлое, определяло его личность.

Конечно, к этому суждению я пришла позже. Ну, а в то время эти кусочки разжигали во мне безумное любопытство. И в день, когда к нам на поляну вышла группа из пяти мулинцев – двоих мужчин, старухи и двух подростков, мы подумали, что узнали о Фадже Раванго нечто новое.

Гостей мы услышали задолго до их появления. Соблюдать тишину, идя через Зеленый Ад, ни к чему: местные животные склонны нападать на тех, кто движется бесшумно. Мулинцы на ходу поют и громко топают, словно их куда больше, чем есть, и таким образом отпугивают зверей, которые могли бы причинить им вред. Поэтому, появившись из-за деревьев, они не застали нас врасплох.

Все они были одеты так же, как и Фадж Раванго, – в короткие полосы лубяной ткани, называемой «тапа». Больше на них, не считая немногих украшений, не было ничего. Старуха, как и мужчины, ходила с обнаженной грудью. Поначалу это зрелище меня не на шутку шокировало, но вскоре сделалось обыденным. (Нагота, как выяснилось, очень скоро становится скучной банальностью, если воспринимать ее без возмущения.) На нас они взирали с нескрываемым любопытством и с интересом выслушали объяснения Фаджа Раванго, зачем мы здесь.

Филологи говорят, что некогда существовал мулинский язык, не принадлежавший к языковой семье сахимби и сохранившийся до наших дней только в мулинских песнях и сказаниях. На смену ему пришел другой, ведущий происхождение от языка селян-маури, родственного йембийскому и прочим сахимбийским языкам, распространенным в этом регионе, и это трагичное во всех иных отношениях событие обернулось для нас настоящей удачей. Посему, хоть я и понимала Фаджа Раванго с великим трудом, освоить этот новый язык оказалось несложно – примерно как овладеть чиаворским, зная тьессинский. Опираясь на общую основу, я смогла быстро расширить словарный запас (правда, грамматика потребовала больше времени). Для человека вроде меня, обладающего весьма средними способностями к языкам, такое преимущество было бесценным.

Благодаря этому я смогла разобрать, что Фадж Раванго приветствовал двоих взрослых мужчин, как «братьев», а старуху – как «мать».

– Но ведь он говорил, что его мать – селянка, – недоуменно шепнула мне Натали.

– Возможно, это просто почтительное обращение, – шепотом ответила я. – Но вот мужчины… Мистер Уикер, вы его понимаете? Похоже, он действительно хочет сказать, что в родстве с ними.

Мистер Уикер отмахнулся, призывая нас помолчать, прислушался и кивнул.

– Да, и поэтому хочет присоединиться к их стоянке. Потому что он – их брат. Возможно, только наполовину – с виду они не слишком похожи.

В самом деле, сходства между ними практически не было – кроме самого простого, обусловленного общим наследием. Фадж Раванго указал пришедшим на наш лагерь, и это будто послужило сигналом: один из мужчин и оба подростка принялись шарить повсюду, осматривая наши палатки и снаряжение. Один из мальчишек подошел к нам и о чем-то спросил, но вопроса я понять не смогла.

– Ваши имена, – пояснил Фадж Раванго.

Мы послушно назвались, и это вызвало немалое веселье с обеих сторон: мулинцам оказалось так же трудно произнести наши имена, как нам – их. Старуху звали Апуэсисо, мужчин – Натчекаву и Эгуамиче, а подростков – Кисамилева и Валакпара.

Того, что подошел к нам, звали Кисамилевой; вскоре его взгляд упал на блокнот в моих руках. Он протянул к нему руку в манере столь повелительной, что я невольно возмутилась до глубины души, но, помня о том, что говорил Фадж Раванго о собственности, отдала блокнот. Но не без опасений: этот блокнот был почти чист, не из тех, что содержали данные, полученные в саванне, однако в нем имелся рисунок и описание стрекодрака, а также заметки о менее запоминающихся существах. Терять все это не хотелось.

Однако без потери не обошлось. Кисамилева широко улыбнулся и отошел, не выпуская блокнота из рук. (Вернуть его удалось только через месяц.) Конечно, все это было испытанием: согласны ли мы делиться, как полагается?

В тот день мулинцы предъявили права не только на мой блокнот. Со временем я поняла, что это вовсе не «дележка» даже по мулинским меркам: они старались вовсю и вышли далеко за рамки своих обычных понятий о собственности. Мы были для них еще более чужими, чем «селяне» (категория, охватывающая не только маури, но и всех эриган, кто не мулинец). Следовало проверить, как мы себя поведем.

Так мы расстались с котелками и сковородками, с блокнотами, компасами и с целым ящиком джина. (Выпивку они вернули, едва попробовав: джин пришелся им совсем не по вкусу.) Я начала гадать, чем все это кончится, и ответ не заставил себя ждать: Валакпара указал на мою блузу.

Я почти сделала это. Жара была сильна (можно понять, отчего мулинцы одеваются так скудно), и я так рьяно убеждала себя, что отказывать нельзя, что действительно потянулась к пуговицам. Но вид поднятых бровей и отвисшей челюсти мистера Уикера, а также мысль о том, что, стоит мне раздеться, и насекомые тут же сожрут меня заживо, остановили меня. (Правда, под блузой на мне была нижняя рубашка, но что, если они потребуют расстаться и с ней? Что, если все это не кончится, пока я не останусь голой?)

– Боюсь, нет, – твердо сказала я по-йембийски, мысленно приготовившись к любым последствиям.

Отказ мой был встречен не гневом, а хохотом. Отсмеявшись, Апуэсисо сказала мальчишкам что-то, очень похожее на приказ кончать охоту. Блуза осталась при мне, часть вещей была нам возвращена, и мы, свернув лагерь, отправились к месту их стоянки.

Глава тринадцатая.

Входим в Зеленый Ад – Мулинское общество – Охота и прочие повседневные труды – «Гегуэм» – Штаны – Движемся вглубь

По пути к поляне Фадж Раванго предупреждал нас о многом. Главным, по его словам, было не выказывать страха перед лесом. Селяне боятся его, и не без оснований: они не знают, как сохранить здесь жизнь, и мулинцы презирают их за это. Проявить страх перед лесом значило бы ославить себя селянином и не прийтись ко двору.

Страшны ли эти болота? В некоторых отношениях – да. Я уже упоминала о великом разнообразии населяющих их животных, но не сказала о том, что они невидимы для непривычного глаза. Их слышишь со всех сторон, но густая растительность укрывает их – порой даже тогда, когда до них не более двух метров. К тому же здесь нет ни дорог, ни даже троп. Поляна, на которой мы останавливались лагерем, держалась только потому, что ее расчищали жители ближайших деревень; мулинские стоянки исчезают едва ли не сразу же после ухода обитателей. Находить путь в подобной местности я не умела и потому, следуя за нашей пятеркой провожатых, чувствовала себя так, будто погружаюсь в бездну, в которой могу остаться навсегда. Я уже бывала вдали от дома, но никогда еще так остро не чувствовала, что оказалась в совершенно ином мире. Оставалось только довериться тем, кто рядом, и надеяться, что этого будет довольно.

Вопреки некоторым из самых дурацких описаний моего путешествия в Зеленый Ад, «отвага перед лицом болот» не делает человека «почетным членом племени». Ее может хватить, чтобы вас приняли в общину, но я время от времени задумывалась, видят ли окружающие мулинцы хоть сколько-нибудь примечательную разницу между нами троими, помимо моей детской беспомощности в различных делах и вопросах. («Детской» – еще мягко сказано. Куда справедливее было бы сравнение с жертвой травмы головы. Мулинские дети знают и умеют поразительно много благодаря тому, что с ними никто не нянчится, как принято в ширландском обществе.) Но фундаментальные представления о жизни на болотах совсем не таковы, как за их пределами. Да, со временем я научилась до некоторой степени ориентироваться в них, однако эти умения не только не въелись в мозг до уровня бессознательных рефлексов, но даже не вошли в привычку. Я оступалась раз за разом, вновь и вновь, и терпели меня только из-за готовности учиться на собственных ошибках.

Вот один из примеров: когда мы пришли на стоянку мулинцев – часах в двух ходу от нашей поляны, я ожидала, что нас отведут к некоему вождю, или старосте, или еще кому-нибудь в этом роде. Чтобы понять, насколько ошибочны были эти ожидания, потребовался не один день. За мудрым советом их народ обращается к старикам, за суждениями во времена конфликтов – к молодежи (этот обычай очень удивляет меня и по сей день, поскольку основан на совершенно чуждом мне мировоззрении), но ни единоличного правителя, ни даже официального совета у них нет.

Да и быть не может. О каком совете может идти речь, если сегодня в общине восемь «старейшин», а завтра – только шесть: двое ушли пожить на другой стоянке? Отсюда и странность оказанного нам приема: членство в общине никак не формализовано, в отличие от принадлежности к байембийскому роду. Член общины – тот, кто ест и спит рядом с остальными и вносит вклад в их работу. Как только он уйдет со стоянки – а это случается очень часто: одни уходят, на смену им являются другие, – его членство в общине завершится до следующего появления.

Отсюда и наше недоумение по поводу приветствий Фаджа Раванго. Натчекаву и Эгуамиче были его «братьями», будучи мужчинами одного с ним поколения, не более того. Нет, утверждения, будто у мулинцев нет понятия «семья», неверны: они признают, что некоторые люди – дети одних и тех же родителей, и родственники часто работают сообща, когда живут в одной общине. Но все члены общины одной возрастной группы – братья и сестры, а те, кто старше – отцы и матери, а те, кто еще старше – старейшины. Приветствуя Натчекаву и Эгуамиче как братьев, Фадж Раванго заявил о своем праве присоединиться к их общине и привести с собой нас.

Этого было довольно, чтобы нас, образно выражаясь, пустили на порог. Все, кто в данный момент принадлежал к общине – общим счетом человек пятьдесят, – собрались на открытом месте посреди стоянки, и Кисамилева с Валакпарой, те самые подростки, что привели нас, объяснили им, кто мы и с чем пришли. Мы раздали железные ножи, кое-что еще, и через Фаджа Раванго заверили собравшихся, что не возражаем против участия в общих работах. Затем нас на некоторое время прогнали к краю стоянки, а Фаджа Раванго принялись расспрашивать дальше. Это заставило нас понервничать по двум причинам: во-первых, нас встревожил пристальный осмотр, которому подвергся наш проводник, а во-вторых – собственная неспособность ответить на не прекращавшиеся все это время вопросы: наш мулинский был просто ужасен.

Не могу подробно объяснить, отчего община в тот день решила принять нас, и даже не припомню, кто кому что сказал. В то время все они, кроме пятерки наших провожатых, были нам незнакомы, и даже этих пятерых я понимала лишь урывками. Я в самом деле чувствовала себя так, точно получила серьезную травму головы и совершенно перестала понимать, что происходит вокруг. Конечно, не последнюю роль в этом сыграло общее любопытство: бледнолицые антиопейцы для мулинцев были в новинку. Но были для этого и более глубокие причины, и их я до сих пор не могу понять до конца. Решение было принято, и мулинцы хмурились, видя наши сомнения: сомнения могли нарушить гармонию, созданную их общим согласием, а гармония у них ценится весьма и весьма высоко.

Скажу одно: нам позволили вытоптать себе клочок леса – не на самой стоянке, но рядом, на поляне, где играли их дети. Вместо временных шалашей из веток и листьев, какие строят мулинцы, мы поставили в этом месте палатки, сложили между ними припасы и снаряжение, а несколько ящиков приспособили под столы и сиденья. Посовещавшись с Фаджем Раванго, мулинцы забили ослов, на которых мы привезли из Атуйема свои пожитки (лошадей пришлось оставить в ближайшей деревне). Оба ослика отличались нравом смирным и добродушным, и мне было их искренне жаль, но, как справедливо рассудил мистер Уикер, в противном случае мы, проснувшись однажды утром, обнаружили бы вместо них лишь лужу крови, так пусть лучше их мясо достанется нашим хозяевам, чем какому-нибудь ночному хищнику.

Спорить с этим было трудно, однако я никак не могла отделаться от мысли, что эти бедные животные – последнее связующее звено между нами и миром за пределами Зеленого Ада. Их гибель означала, что с пути уже не свернуть, куда бы он ни вел – к добру или к худу.

* * *

Если мы хотели успешно выполнить задание Анкуматы, приступать к этому немедля было нельзя.

Нельзя было даже приступить к исследованиям более широкого плана: начни мы с места в карьер шататься по джунглям в поисках болотных змеев, мулинцы сочли бы нас антиобщественными безумцами, ставящими свои непонятные прихоти выше благополучия общины. В лучшем случае нас отчитали бы за неуважение к окружающим, в худшем могли бы и бросить, разрешив неустранимый конфликт в своей обычной манере – то есть попросту уйдя от него. А такие мелкие группы, как наша, в болотах не выживают, даже при наличии ружей. Посему первым делом нам следовало доказать свою способность приносить пользу общине.

К счастью, это было вполне совместимо с исследовательской работой. На следующее утро после прибытия нас разбудил оглушительный треск цикад и прочих насекомых, а вскоре после этого к нам пришел Фадж Раванго.

– Сегодня охота, – сказал он, кивнув в сторону мистера Уикера. – Они ждут, что ты пойдешь и поможешь управляться с сетями.

– А мы с Натали? – спросила я.

В ответ он пожал плечами.

– Здесь, с детьми. Или – шуметь, загонять дичь в сети. Вам скажут.

В то утро эти два дела мало чем отличались одно от другого: дети дивились всему, от моих волос до одежды, и были рады возможности изучать меня. Но я, конечно же, предпочла изучать болота, и потому мы пришли к компромиссу: Натали осталась на стоянке, а я отправилась принять посильное участие в охоте.

Это повлекло за собой проход мимо, как я узнала позже, священного охотничьего костра, пахучий дым коего – почти такой же зловонный, как дуновение болотного змея – должен был коснуться всех, участвовавших в этом деле, а затем – блуждания по головоломному лабиринту естественной природной среды Мулина. И мы были еще недалеко от границы болот, где местность по большей части сухая – продвинувшись дальше вглубь, невозможно пройти и десяти футов без того, чтобы не пересечь какой-нибудь водоем. Здесь же, чтобы добраться до местности, выбранной в тот день для охоты, пришлось перейти вброд всего два нешироких ручья.

Все выглядело так, как и говорил Фадж Раванго. Мужчины (а среди них и мистер Уикер) растянули сети между деревьями широкой дугой, после чего женщины (а среди них и я) принялись стучать палками и орать во всю глотку, пугая дичь и загоняя ее в сети. Тут-то я и увидела всех тех животных, которых раньше лишь слышала – древесных даманов, крошечных мартышек, изящных маленьких дукеров. При приближении более крупных животных сети сдвигали в сторону, чтобы пропустить их: мулинцы охотятся и на крупную дичь, но не теми способами, к какому прибегли в тот день. Мелкую же дичь, как только она попадала в сети, забивали дубинками или закалывали копьями из палок, обожженных на огне.

Блокнота я с собой не взяла, но старалась запомнить все, что могла, чтобы перенести на бумагу вечером. В болотах это превратилось в обычный порядок работы: хоть мы и устраивали вылазки исключительно с целью наблюдений, огромное количество данных было собрано в ходе участия в повседневных трудах наших хозяев-мулинцев. Возможно, с точки зрения научного прогресса, для коего предпочтительнее вести записи прямо на месте, это не лучший метод работы, зато превосходно развивает память.

Однако я не могла удержаться от расспросов. Не могла и оставлять без внимания то, что мулинцы считали совершенно неинтересным. Они просто обожают давать людям прозвища и вскоре прозвали меня «Регуамин», что приблизительно можно перевести, как «женщина, глазеющая на все вокруг». Натали стала «Геело» – то есть «Строительницей», благодаря неплохому умению сооружать шалаши прочие подобные постройки, а мистер Уикер получил унизительную кличку «Эпоу» – «Красный», за постоянный румянец на лице.

На обратном пути, дойдя до первого из ручьев, я указала на воду. Грамматики я еще не освоила, но нужное слово, благодаря Фаджу Раванго, знала.

– Легамбва?

Девушка, указывавшая мне путь, захохотала. Насколько я могла судить, ей было не больше шестнадцати. Звали ее Акиниманби, и за все проведенное с ней время я почти не видела ее без улыбки на лице. Ответ ее для меня не означал ничего, но она тут же приспособилась к моей непонятливости – наклонилась и опустила руку в воду, показывая, что ручей мелок. При помощи подобных жестов и нескольких йембийских слов я спросила, какая глубина требуется болотному змею. В ответ Акиниманби пожала плечами; ее ответный жест мог означать целое множество вариантов – от ручейка глубиной в полметра до водоема, достойного называться рекой.

Тогда я изобразила пальцами челюсти, впивающиеся мне в ногу, и сделала вид, будто визжу. Акиниманби вновь рассмеялась. Уж это-то было понятно: ее насмешила глупость моих опасений. А вот что означал взмах руки, оказалось куда туманнее – похоже, Акиниманби показала на деревья. Я считала, что болотные змеи обитают в воде, но не забыла о так называемых древесных змеях Байембе. Что, если их болотные сородичи тоже отлично приспосабливаются и умеют лазать? Конечно, драконам я всегда рада, но мысль о том, что один из них может в любой момент свалиться мне на голову, не могла не встревожить.

Нет, ни один дракон не свалился мне на голову – ни по пути к стоянке, ни в последующие дни. Мы провели в этом месте около трех недель; каждые несколько дней устраивалась охота, а каждое утро – мелкие вылазки для сбора провизии: орехов, ягод, съедобных кореньев и лягушек, коих мулинцы поедают в огромных количествах, не нанося ни малейшего ущерба их популяции.

(Раз уж об этом всегда кто-нибудь да спросит: да, я ела термитов. А также муравьев, жуков, гусениц и цикад, будивших меня своей какофонией каждое утро. Если живешь, не пользуясь плодами земледелия, кроме тех, что иногда вымениваешь у селян, любой источник пищи жизненно важен. Однако не стану утверждать, будто полюбила подобную кухню – на мой вкус, насекомые жестки и суховаты.)

Все эти три недели мы усердно старались стать добрыми членами общины, и отсутствие поблизости (по крайней мере, в пределах видимости) драконов лишь облегчало эту задачу. Мулинцы приходили и уходили – одних привлекла дошедшая до их стоянок весть о нашем появлении, другие являлись, чтобы навестить родственников или отселиться от надоевших соседей. Все это означало постоянное запоминание новых имен и, по мере освоения языка, новые и новые объяснения, зачем мы здесь. Мне уже начинало казаться, что к нам никогда не привыкнут и мы навеки останемся в плену собственной новизны, но со временем расспросы прекратились.

Учитывая постоянные перемены в общине (о которых я здесь умолчу, за исключением тех, что имеют прямое отношение к нам), вы можете спросить, были ли среди мулинцев те, кто оставался с нами все время, проведенное на болотах. Отвечу: да, хотя таких было немного. Акиниманби, как выяснилось, недавно вышла замуж, и они с мужем по имени Мекисава делили костер с ее бабкой и дедом – Апуэсисо и Дабуменом. И все время, за исключением нескольких случаев, о которых будет рассказано в свое время, в одной общине с нами была одна из этих двух пар, а нередко и сразу обе.

Как и в предыдущем томе своих мемуаров, не стану вынуждать вас продираться сквозь ломаные фразы, которые точнее показали бы, насколько плох был поначалу мой мулинский. Просто представьте себе: когда я однажды утром, незадолго до того, как община оставила эту стоянку, сказала Акиниманби: «Я слышала, здешние драконы довольно злы», – эта несложная фраза звучала далеко не так гладко.

Акиниманби, с необычайной ловкостью лущившая орехи и швырявшая скорлупу в костер, пожала плечами.

– Гиппопотам хуже. Драконы обычно за людьми не гоняются.

Памятуя об «обычном относительном дружелюбии» выштранских горных змеев, я отнеслась и к этому «обычно» без особого доверия.

– Вы охотитесь на них?

Акиниманби уставилась на меня так, точно я предложила вместе с ореховой скорлупой швырнуть в костер младенца.

– Охотиться на них?! Это же…

Фраза завершилась словом, о значении которого я не смогла даже догадаться. («Гегуэм» – полагаю, слово из древнего языка.)

– Я не понимаю «гегуэм», – с виноватым видом сказала я.

Она бросила взгляд на бабку, Апуэсисо, сидевшую на корточках по другую сторону костра. Я в этом ей подражать не могла: жизнь среди кресел отучила меня от подобных поз. Поэтому я сидела на одном из наших ящиков (стоило сесть на землю, скрестив ноги, по юбке тут же начинали карабкаться вверх очень и очень неприятные гости).

Апуэсисо плела веревку из какого-то неизвестного мне волокна. Не прекращая работы, она запела песню, состоявшую из древнемулинских фраз как минимум наполовину. Я не смогла понять в ней ни слова и приготовилась сообщить об этом. Но Апуэсисо и сама это понимала – думаю, с песни она начала по традиции, или ради приличия. Когда песня кончилась, она без малейшей паузы перешла на речь.

– В давние времена один человек убил дракона. Устыдившись содеянного, он решил скрыть это и избавиться от туши. Мясо съел, шкуру разрезал на ремни, а зубы и когти пустил на орудия. Но все впустую: ведь духи-то знали, что он совершил гегуэм.

Выходит, «убийство», или, возможно, «грех».

– И они покарали этого человека?

Апуэсисо фыркнула так, будто я спросила, уж не из туч ли льется дождь.

– Из-за него мы умираем.

Рваный характер разговора означал, что мне пришлось задать еще с десяток вопросов, прежде чем я сумела как следует понять, что имелось в виду. Убийство дракона, согласно их воззрениям, послужило причиной тому, что люди смертны.

Я куда больше натуралист, чем этнограф, и тут же подумала, насколько же голоден был этот человек, чтоб есть драконье мясо, отвратительно пахнущее и еще более отвратительное на вкус. Но подобные мифы, конечно же, меняются со временем, и корень этой формулировки – скорее в обычной для мулинцев охотничьей практике, чем в настоящем способе избавления от драконьей туши. (И в самом деле: позже я услышала еще один вариант этого сказания, где говорилось, что на орудия были пущены и кости дракона. Это не на шутку возбудило мое любопытство, но со временем выяснилось, что все-таки предки мулинцев не обладали собственным методом сохранения драконьей кости.)

Если к религиозным верованиям других народов я не испытываю особого интереса, то нет лучшего способа привлечь мое внимание, чем завести разговор о драконах.

– Зачем он убил дракона? Чтобы съесть? Или дракон напал на него?

Ответом на мой вопрос был взрыв смеха. Неудивительно: ведь это был миф, а подобные сказания никогда не отличались глубиной исследования человеческих помыслов и мотивов. Все равно, что спросить, почему Хальтаф в «Книге Ересей» отказался от раганитских даров: возможно, толкования, измышленные схоластами, в своем роде познавательны, однако само сказание ответа на этот вопрос не дает. Ясно было одно: с тех пор убийство драконов – табу.

Все это я пересказала Натали с мистером Уикером в тот же день, за утомительным рутинным занятием – стиркой одежды в специально для этого собранной воде. (Грунтовая вода не годилась, так как часто была грязна. К счастью, грозы, регулярно, как по часам, разражавшиеся каждый день после обеда, вполне обеспечивали нас дождевой.)

– Значит, если мы убьем дракона, они этого не одобрят, – подытожил мистер Уикер, выжимая одну из своих рубашек.

К чести этого человека, ни разу он не просил нас с Натали постирать за него – хотя, если вдуматься, это, скорее всего, было следствием сомнений в нашем умении стирать, причем вполне обоснованных. Обе мы получили слишком благородное воспитание, чтобы иметь опыт в подобных занятиях, и мистер Уикер, родившийся в Нидди и выросший в рабочей семье, понимал в них намного больше, чем мы.

– В той же мере, в какой мы не одобрили бы того, кто сорвет еще одну смокву с Древа Познания, – подтвердила я, без особого успеха пытаясь отстирать грязь с подола юбки.

Натали развешивала выстиранное на веревке для просушки (насколько это было возможно в вечно сыром воздухе джунглей).

– Значит, никаких опытов с костью, если только вы не решите попробовать сделать это втайне от всех.

Мы с мистером Уикером переглянулись и покачали головами.

– Нет, – сказал он, – по крайней мере пока. Слишком велик риск, что нас обнаружат, и мы лишимся их расположения.

– Кроме того, – добавила я, – метод, с определенными поправками, работает и для степных змеев, и для горных, хотя родство между ними в лучшем случае самое отдаленное. Думаю, мы можем допустить, что он сработает и для болотных. И, как бы мне ни хотелось изучить образцы не только в плане консервации кости, мистер Уикер прав: если мы лишимся расположения мулинцев, работе это в конечном счете только повредит.

За разговором я не оставляла попыток отстирать юбку, но мысли мои унеслись вдаль, и потому я вздрогнула от неожиданности, когда кто-то забрал юбку из моих рук. Опустив ее на крышку от ящика, заменявшую нам стиральную доску, мистер Уикер взялся за дело и в считаные секунды достиг того, на что мне потребовалась бы в лучшем случае не одна минута.

– Благодарю вас, – сказала я, густо покраснев. – Скажите, не слишком ли вы ужаснетесь, если я после просушки распорю ее надвое и перешью в штаны?

– Ох, сделай милость! – с огромным облегчением воскликнула Натали. – Тогда и я не буду чувствовать себя виноватой, если поступлю так же. Ходить в юбке в этих местах – чистое безумие!

В Выштране мистеру Уикеру уже доводилось видеть меня в штанах, и это пришлось ему не по нраву, но в те времена мы вообще с трудом терпели друг друга.

– Да. Пожалуй, так будет практичнее, – лишь слегка скованно ответил он.

Мы с Натали дружно провели вечер, распарывая и перешивая одежду – к немалому веселью наших хозяев на следующее утро. С их точки зрения, единственная разница между мужским и женским платьем состояла в том, как носится набедренная повязка, и юбки против штанов мало что значили для них в этом отношении. Но мы с Натали в этаком мужском наряде чувствовали себя неловко, и это давало о себе знать. Однако со временем мы приспособились. Отсюда и пошло мое обыкновение во всех экспедициях переодеваться в штаны, долгие годы служившее поводом для сплетен. (Что бы там ни утверждали желтые газетенки, на родине я в штанах не хожу, хотя раз или два подумывала об этом. Инцидент в Букеровском клубе не в счет: в тот вечер я была чрезвычайно пьяна.)

Решение оказалось весьма своевременным: на следующий день нам предстояло менять место стоянки. Я уже говорила о склонности мулинцев переходить из общины в общину, но кроме этого среди них принята и миграция целых общин: с течением времени запасы еды в окрестностях стоянок истощаются, и, чтобы найти дичь и дикие фрукты, приходится переезжать на новое место.

Для нашей экспедиции это было делом нелегким, и мы предвидели трудности еще в тот день, когда забивали ослов. Тяглового скота у мулинцев нет, все пожитки носят на спине, в корзинах, крепящихся к налобной обвязке. Метод весьма эффективный – для тех, чьи шейные мускулы к нему привычны. Однако о нас четверых, включая и Фаджа Раванго, сказать этого было нельзя. Да и снаряжения у нас было больше, чем можно унести таким образом.

Лучшие из догадок, сделанных нами в попытках перевести «расстояние, которое может пройти до полудня мужчина-мулинец с поклажей» в ширландские меры длины, гласили, что община намерена углубиться в болота километров на пятнадцать. Кое-что из вещей мы вполне могли бросить – как выяснилось, реальной нужды в них не было. (Истинно мулинское чувство, с годами вошедшее в привычку и у меня.) От других вещей можно было, так сказать, избавиться, вдохновив членов общины взять их себе: они редко возражали, если мы «одалживали обратно» то, что нам нужно. Но кое-что – в первую очередь, ящики с джином и сохраненной драконьей костью – представляло собой настоящую проблему.

– Что ж, – со вздохом сказал мистер Уикер. – Пожалуй, можно поставить еще один опыт. Закопать кости и проверить, как они продержатся в этой грязи.

С этими словами он ковырнул ногой влажную почву.

Ящик с костью был наглухо заколочен гвоздями. Мулинцы не знали, что внутри, и я бы предпочла, чтоб так оно и оставалось.

– Но сможем ли мы после найти его? Сейчас мне кажется, что я прекрасно знаю эти места, но ведь пройдет неделя – и для меня этот клочок джунглей ничем не будет отличаться от любого другого.

– Они помнят это место, – заверила меня Натали, выуживая из нашей поклажи мачете. – Думаю, Фадж Раванго сумеет его отыскать. Нужно будет только попросить о помощи. Вот. Боюсь, другой замены лопате у нас нет.

Яму копали двумя мачете и голыми руками. В твердой земле таким образом много не накопаешь, но здесь, на болотах, нужно было всего лишь прорубиться сквозь густое переплетение корней, а затем вычерпать жидкую грязь горстями. (И после каждой горсти сделать паузу, чтобы стряхнуть с рук множество мелких ползучих тварей.) Конечно, наше занятие привлекло немало зрителей, но мы сумели утолить их любопытство, сказав, что просто не хотим напрасно тратить сил, таская содержимое ящика с собой.

Все остальное разложили по вьюкам, корзинам и так далее. Акиниманби уговорила своего мужа Мекисаву понести наши бутылки с джином, извлеченные из ящика и для сохранности обернутые одеждой. Мекисава немного поворчал на то, что ему придется тащить корзину, «как мальчишке» – взрослые мужчины в походе не обременяли себя почти ничем, кроме сетей и копий, – но без всякой злости согласился: груза каждому из нас досталось немало. И вот, взвалив груз на плечи, мы вместе с нашими хозяевами-мулинцами отправились к месту новой стоянки.

Глава четырнадцатая.

В сердце болот – Пиявки – Сезон размножения – Охотники за знаниями

Думая, что за недели, проведенные на первой стоянке, я повидала Зеленый Ад, я сильно ошибалась.

По сравнению с настоящим болотом эти его верхние окраины – жалкая сушь с карликовой (как бы она ни превосходила высотой деревья и кусты саванны) растительностью. А вот спустившись к сердцу Зеленого Ада, действительно оказываешься в землях вод и гигантов.

Здесь деревья возносятся к небу метров на сорок, а то и пятьдесят, словно колонны какого-то великого храма. Огромные корни, не давая стволам упасть, тянутся по земле во все стороны, будто лепестки – порой так близко друг к другу, что между ними скапливается почва, и в образовавшихся таким образом «чашах» начинают расти деревья поменьше. Под пологом леса, кроме тех мест, где нечаянный солнечный луч, пробившись сквозь множество слоев зелени, достигает земли, царит изумрудный полумрак. В этой части болот еще жарче, но в то же время свет солнца приводит в восторг, будто несет с собой голоса ангелов.

Светлее всего там, где протоки настолько широки, что ветви не дотягиваются друг до друга и не могут полностью закрыть брешь. Но такое встречается редко: грозы и разливы трех рек, питающих болота, меняют ландшафт настолько, что узкий ручеек на будущий год может превратиться в одну из главных водных артерий дельты. Поэтому многие деревья растут прямо посреди мулинских «рек», точно острова, и вода под ними сплошь в светлых пятнах, как шкура пегой лошади.

Когда нам преграждали путь протоки, широкие и глубокие настолько, чтоб представлять собою серьезное препятствие, или, что случалось гораздо чаще, когда нам предстояло свернуть и пройти значительное расстояние вдоль русла, мулинцы останавливались, сооружали простенькие плоты и складывали на них груз, облегчая его переноску.

– Заправьте края штанин в чулки, – посоветовал нам мистер Уикер, тут же подкрепив совет собственным примером. – Меньше будет шансов обнаружить на ноге пиявку.

– По-моему, штаны только что стали моей самой любимой вещью на всем белом свете, – сказала Натали.

Заправив штанины в чулки, мы двинулись вниз по течению, то бредя по воде, то пускаясь вплавь. Когда все вышли на берег, наши хозяева с совершенно беззаботным видом принялись снимать с кожи пиявок. Мы, ширландцы, осмотрели самих себя и друг друга. Натали обошла меня кругом, дернула за рубашку… и издала какой-то странный звук – нечто вроде сдавленного стона.

– Ох, Изабелла… – сказала она. – Ты, э-э… твоя рубашка…

Во время наших упражнений подол моей рубашки выбился из-за пояса. Я крайне неразумно запустила руку за спину и тут же нащупала мягкое до отвращения тельце пиявки прямо над правой почкой.

Боюсь, это признание не пойдет на пользу моей репутации, но я взвизгнула и заплясала на месте, кружась, как кошка в погоне за собственным хвостом, в попытках разглядеть пиявку и избавиться от нее. Вотще: пиявка присосалась к телу, и шлепки ладонью вряд ли могли убедить ее отцепиться.

От мулинцев, нашедших мои ужимки крайне забавными, помощи не последовало. Наконец Акиниманби сжалилась надо мной: мистер Уикер придержал меня за плечи, остановив мои пляски, а она приподняла рубашку и сняла с меня пиявку. При виде этой твари я вздрогнула и еще долгое время продолжала трястись, то и дело ощупывая различные части тела, чтобы убедиться, что на мне не вздумалось прокатиться еще одному кровососу – по крайней мере, из тех, что крупнее москита. (Со временем, как уже говорилось, я привыкла к пиявкам, но первое знакомство с ними прошло не слишком-то безмятежно.)

Так шли мы и шли, пока не достигли места, где наша община решила устроить новую стоянку. Как им удалось его опознать, для меня загадка: мулинский ландшафт изменчив, словно морские волны. Где гарантия, что подходящее место к приходу общины останется таким, каким его запомнили, – если его вообще удастся найти? Этого я понять так и не смогла.

Остаток дня (и сил) ушел на то, чтобы помочь остальным расчистить место новой стоянки от кустов и молодой поросли, нарубить веток и соорудить шалаши для ночлега. Затем пришлось еще ставить наши собственные палатки, и, когда с этим было покончено, у меня не осталось желания даже поесть. Но Натали настояла хоть на каком-то ужине, поэтому я проглотила плантан и какой-то мучнистый корень, названия которого еще не запомнила, и рухнула лицом в подушку.

Так и шла наша жизнь в последующие месяцы. Община – или, скорее, та ее часть, что состояла из нас и семьи Акиниманби – никогда не оставалась на одном месте дольше трех-четырех недель. Сезон дождей был в разгаре, и это означало ежедневный послеобеденный потоп и частые ливни в другое время суток. Конечно, это не непрестанные дожди, какие можно наблюдать в иных частях света, но более чем достаточно. Снежные шапки гор в глубине материка таяли, Гирама, Хемби и Гаомомо разлились, и вскоре суши на болотах осталось не более двадцати процентов – остальное скрылось под водой. Места стоянок находились на возвышенностях, имевших шанс остаться над водой. И эти возвышенности образовались не случайно: Мекисава рассказал мистеру Уикеру, что в сухой сезон мулинцы заваливают их грудами сучьев и сажают там определенные растения, чтобы эти миниатюрные холмики не размывало.

Мало-помалу я начала понимать, что местный социум, хоть и совсем не так упорядочен, как те, что развились в более благоприятных природных условиях, организован куда лучше, чем могло бы показаться на первый взгляд. Мулинцы не могут позволить себе ни классового расслоения, ни сколько-нибудь примечательной дифференциации половых ролей – каждый должен делать, что может. Однако они не просто знали и понимали окружающую среду, но и понемногу изменяли ее под свои нужды. Вдобавок между общинами поддерживалась удивительно устойчивая связь – во-первых, благодаря постоянной миграции, во-вторых, при помощи «говорящих барабанов».

Последние привели Натали в неописуемый восторг. Имущества (особенно постоянного) у мулинцев очень мало, и эти барабаны, украшенные затейливой резьбой, – настоящая драгоценность для обитателей болот. Видели бы вы, с каким почтением их переносят со стоянки на стоянку! Объяснить, как ими пользуются, слишком сложно, попробую описать вкратце: у мулинцев есть способ перевода обычного языка на язык барабанного боя, которым и пользуются для обмена сообщениями между общинами. Передаваемое от стоянки к стоянке, сообщение способно пересечь болото из края в край гораздо быстрее любого гонца. Таким образом, барабаны позволяют мулинцам поддерживать связь с родными, живущими далеко, и часто используются, чтобы отыскать того или иного человека.

Все это мне однажды объяснил Мекисава, пока Натали расспрашивала очередного барабанщика о методах перевода.

– Очень полезно в это время года, – добавил он. – Подолгу ходить никому не хочется.

К этому времени мой мулинский заметно улучшился – настолько, что я могла поддерживать разговор не только при помощи существительных и жестов, как на первых порах.

– Из-за дождя? – со смехом спросила я. – Могу себе представить!

– Из-за дождя, – подтвердил Мекисава. – И из-за драконов.

В тот момент мы были свободны от хозяйственных дел, и я рассудила, что могу расспросить его, не опасаясь, что интерес мой покажется эгоистичным.

– Отчего в это время года они опаснее, чем обычно? Им не по нраву такое множество воды?

Мекисава ухмыльнулся.

– Нет, воду они любят. Много воды – много пищи. Но их детеныши только что вывелись из яиц.

Я еле сдержалась, чтобы не вскинуться, как гончая, напавшая на след жирного, аппетитного кролика, однако успех был в лучшем случае неполон. В Зеленом Аду слишком легко было забыть о том, что лежит за его пределами, – и о большом мире, и о возможной войне. Удалось ли отбросить иквунде от рек, или ширландские солдаты и байембийские воины бьются с ними в эту самую минуту? Этого никак нельзя было узнать.

Но, даже если во внешнем мире началась открытая война, в Зеленом Аду я ничем не могла повлиять на ход событий (по крайней мере, так я тогда полагала). Драконьи яйца не могли бы помочь Анкумате сию же минуту. Однако слова Мекисавы напомнили мне об оба, ждавшем нас назад с обещанным.

Но делать было нечего: если яйца уже отложены и из них вскоре вылупятся детеныши, придется дожидаться следующего раза.

– Драконы откладывают их в воде? – спросила я. – Или на суше, а детеныши выводятся, когда кладку заливает водой?

На мой взгляд, вопрос был совершенно безобиден, но Мекисава, едва услышав его, хлопнул в ладоши (жест, отгоняющий злых духов или оберегающий от несчастья).

– Об этом я ничего не знаю, – сказал он.

Его странная реакция заставила меня призадуматься. Ключевое отличие мулинцев от соседних народов – даже от их близких родичей, маури – заключается не в чертах лица и не в языке, а в отношении к болотам, которые они зовут своим домом. Им досконально известно, какое растение полезно, а какое опасно, какое насекомое ядовито, а какое можно съесть на обед. Они охотятся на множество различных животных – даже на гиппопотамов и лесных слонов (против которых применяют некоторых из тех самых ядовитых насекомых), и об их знании повадок и циклов развития всех этих зверей любой натуралист может только мечтать.

И вот мулинский охотник заявляет, будто не знает, где болотные змеи откладывают яйца! Думаю, вы, дорогие читатели, поймете, что это не могло не вызвать подозрений.

Обдумав несколько возможных ответов, я остановилась на этом:

– Многие животные могут быть очень опасны, если подумают, что ты угрожаешь их потомству. Мне бы хотелось по крайней мере знать, где нужно поостеречься, чтоб не наткнуться на кладку драконьих яиц.

Конечно, рано или поздно я собиралась отправиться на их поиски; все это было лишь способом расспросить его, не раскрывая своих намерений.

Много же проку он мне принес!

– Детеныши уже вывелись, – отвечал Мекисава. – Кладок нет. Нигде.

– Да, но если мы все еще будем здесь во время следующего откладывания яиц…

Мне следовало быть благоразумнее. Ив де Мошере утверждал, что мулинцы обожествляют драконов, но до сих пор я не видела этому никаких подтверждений, кроме того самого мифа – сказания о том, как люди стали смертными. Но ведь утверждение на чем-то да было основано! Несомненно, я наткнулась на некое табу, и в том, что жажда познания заставила меня забыть об осторожности, ничьей вины, кроме моей собственной, нет.

Мекисава больше не обмолвился на эту тему ни словом, и мне пришлось сдержать желание расспросить остальных членов общины в надежде найти кого-нибудь поразговорчивее. Вместо этого я пересказала наш разговор спутникам, и мы принялись думать, что делать дальше.

– Времени у нас теперь довольно много, – сказал мистер Уикер. Сезон дождей означал, что мулинцам нужно лишь закинуть сеть в воду – и ужин готов. Большую часть дня они проводили в безделье, песнях и плясках, отвлекаясь только на мелочи, наподобие выколачивания куска свежей тапы или плетения новой корзины. – Мы собрали много информации, полезной для натуральной истории в целом. Думаю, пора бы нам сосредоточиться непосредственно на драконах.

Я согласно кивнула. Нескольких драконов мы мельком видели издали, а ко многим, по всей вероятности, и приближались: болотного змея, желающего остаться незамеченным, разглядеть почти невозможно. Одним словом, ничего нового нам до сих пор узнать не удалось.

– Конечно, яйцами заниматься рано, – сказала я. – Но ведь мы практически ничего не знаем о том, чем питаются болотные змеи, как охотятся, где ночуют, в чем отличие самок от самцов, каковы их брачные игры…

Все это я отсчитывала на пальцах и остановилась только потому, что кончились пальцы на руке. А могла бы и продолжить: со времен экспедиции в Выштрану мои представления о круге задач и интересов натуралиста весьма и весьма расширились.

– И даже не знаем, как наблюдать их, не подвергаясь опасности, – заметила Натали.

Это и стало первым вопросом, на который следовало найти ответ.

Посвящая большую часть времени помощи хозяевам в повседневных делах, мы считались хоть и не слишком умелыми, но вполне достойными членами общины. Теперь, подняв головы как натуралисты, мы встретились с большими трудностями. Нет, не с враждебностью per se[11]. Нас попросту не поняли.

– Сейчас время отдыха, – сказала Акиниманби, подкрепляя безделье словом. Мекисава, сидевший рядом с ней, ошкуривал ветку, чтоб сделать из нее новое копье, но трудился без особого энтузиазма: так ширландский крестьянин строгает палочку, чтобы хоть чем-то занять руки. – Зачем куда-то ходить, если в том нет нужды?

– У нас нужда есть, – возразила я, но тут же умолкла. Большая часть причин, что я могла бы назвать, была совершенно чуждой ее миру; я могла бы потратить на объяснения целый час, но так и не добиться успеха. Здесь, в Зеленом Аду, не было ни Коллоквиума Натурфилософов, ни журналов, в которых можно публиковать научные статьи, ни шумных похвал в адрес их авторов. А простое научное любопытство, как выяснилось еще в Выштране, мало что значило в глазах тех, для кого предмет моего интереса – всего лишь нечто обыденное, а нередко и досадное. (За примерами далеко ходить не нужно: в Ширландии существуют натуралисты, изучающие местных насекомых и птиц, но тех, кого интересуют обитатели более отдаленных земель, намного больше – взять хотя бы меня.)

Акиниманби терпеливо ждала, пока я размышляла, как объяснить ей, в чем дело, не показавшись при этом сумасшедшей. Наконец я сказала:

– Представь себе, что мы – своего рода охотники. А наша дичь – знания.

Глаза ее едва не вылезли из орбит, и я осознала свою ошибку.

– Но все не так, как в вашем сказании о человеке, совершившем дурное, убив дракона! Мы никого не хотим убивать. Забудь, что я сказала про охоту: мы собираем знания, как вы собираете пищу. Знания служат нам пищей для ума. Или, точнее…

Но тут мне пришлось замолчать. Акиниманби с Мекисавой, хлопая себя по бедрам, попадали наземь от смеха. И мои сбивчивые речи вполне того заслуживали: возможно, я и объяснила свою точку зрения, однако в части того, чтобы не показаться сумасшедшей, потерпела крупную неудачу.

Только после этого мне пришел в голову лучший способ объяснить, в чем суть.

– Ваш народ понимает лес: знает повадки зверей, знает, где их искать, и так далее. Вот и мне нужны знания – но не обо всем лесе. Я хочу как можно больше узнать о драконах. Знаете, они ведь живут не только здесь. Драконы есть и в саванне… – Мекисава кивнул. – И не только. Драконы живут по всему миру – в горах, на равнинах, и, может быть, даже в океане. Мне нужно знать их, как вы знаете животных своего леса.

– Но зачем? – спросил Мекисава. В его глазах еще сверкали искры веселья, но вопрос был задан совершенно серьезно. – Ты же не живешь во всех этих местах.

Учитывая, сколько времени я за свою жизнь провела в путешествиях, вполне можно сказать, что я действительно жила во всех этих местах – пусть и временно. Однако вопрос был хорош – не из тех, от которых легко отделаться. Мулинцы знают животных Зеленого Ада, потому что от этого зависит их жизнь, а вот моя жизнь никак не зависела от странствий по всему земному шару в поисках драконов. (Напротив, все эти странствия не раз могли значительно сократить ее срок.) И что я могла ему ответить?

Если задаться этим вопросом сейчас, вполне вероятно, что в данный момент единственным верным ответом на него будет том моих мемуаров, который вы держите в руках, а другие появятся в свое время. Эти мемуары – не только рассказ о моей жизни, но и ее итог.

Но в тот день в Зеленом Аду отослать Мекисаву к этим книгам я не могла, и сделала последнюю попытку:

– Есть один человек – так сказать, старейшина моей общины. Он попросил меня сделать это для него, – лучшего объяснения роли лорда Хилфорда в качестве моего покровителя я дать не могла. – Если и это для вас ничего не значит, могу только просить потерпеть мое сумасбродство.

Подозреваю, эта последняя просьба и решила дело. Но, как бы то ни было, мы получили возможность продолжать работу – и наконец-то понять, что означал тот давний взмах руки, коим Акиниманби указала мне на деревья.

Глава пятнадцатая.

Как путешествуют в паводок – Инженерия по-мулински – Болотные змеи на охоте – Я оступаюсь – Мои несчастья – Вновь колдовство

Я уже описывала, как паводок превращает Зеленый Ад из суши в озеро. Однако на новом месте община пополнилась двумя новоприбывшими, а потом сократилась на пять человек. Я полагала, что они уплыли на плоту, пока я была занята и не видела этого, но путешествия на плоту в это время года очень опасны: кроме обычных хищников, не исключая и болотных змеев, вода так и кишит небольшими, похожими на угрей существами, которых мы окрестили саблезубами, а существа эти плотоядны и крайне прожорливы. Чтобы избежать опасности, мулинцы в сезон дождей путешествуют иным, куда более впечатляющим способом.

И вот мы втроем отправились в путь с Мекисавой. Фадж Раванго предпочел остаться на стоянке – думаю, с тем, чтобы ослабить ощущение, будто мы в погоне за собственным интересом отрываемся от общины. Мекисава отвел нас к концу длинной намывной косы, на которой угнездилась наша стоянка, а оттуда мы перешли по мелководью на другой островок – вернее, не столько на островок, сколько к подножью огромного дерева. То был один из лесных гигантов, опутанных мелкими деревцами-паразитами, и Мекисава указал, что нам следует влезть наверх.

Каменистые почвы Тамшира не слишком хорошо поддерживают деревья, пригодные для лазанья, а уж тамширские джентри не поддерживают склонности к древолазанью в своих дочерях ни в малейшей мере. Мекисава влез наверх без каких-либо затруднений, за ним на удивление легко последовала Натали, а вот мне потребовалась помощь мистера Уикера. Не сомневаюсь, к тому моменту, как мы догнали остальных, мои щеки алели пламенем – частью из-за жары, но в основном из-за крайне нескромного физического контакта, без которого было никак не обойтись. Неловкий разговор во время охоты мы отодвинули в сторону – или, скорее, замели под половик, – но трудно игнорировать вопросы приличия, когда мужчина, дабы помочь даме взобраться на дерево, толкает ее ладонями пониже спины!

В отличие от меня, мистер Уикер хотя бы мог списать красноту собственного лица на ниддийское происхождение. (По-моему, краснеть он не прекращал с самого момента прибытия в Нсебу.) Но оба мы забыли о смущении, едва увидев то, что показал нам Мекисава.

Огромное дерево поднималось много выше, но в этом месте деревца-паразиты, росшие на его стволе, тянулись в сторону и прямо перед нами сплетались с паразитами, росшими на другом дереве. Приглядевшись внимательнее, я поняла, что это вовсе не случайность.

Возможно, начало всему и было положено случаем, но, подобно тому, как остров, на котором мы устроили стоянку, был делом человеческих рук, это сплетение растительности тоже не обошлось без вмешательства человека: связанные вместе ползучими лианами, деревца превращались в…

– Мост! – воскликнула Натали, улыбнувшись от уха до уха.

– Твоя душа – душа истинного инженера, – сказала я ей по-ширландски.

Нет, это было сказано без малейшей насмешки. И мост я оценила по достоинству, особенно после того, как обнаружила, что это – часть наполовину естественной, наполовину рукотворной сети мостов, тянущейся над болотом в разные стороны. Большую часть года в распоряжении мулинцев имеются пути и попроще, и эта система воздушных мостов остается без дела, но в паводок она позволяет переправляться через те места, где могут скрываться драконы и прочие хищники.

Пожалуй, на первый взгляд это не такое впечатляющее сооружение, как никейские акведуки или йеланские дороги, но сомневаюсь, что кто-то способен остаться равнодушным, стоя на краю мулинского воздушного моста.

Сомневаюсь и в том, что кому-либо удастся сохранить спокойствие, доверив подобной конструкции собственный вес и встав на нее обеими ногами. Мекисава пошел первым, осматривая мост и время от времени останавливаясь, чтобы вплести новую ветку в нужное место, где она укрепит все сооружение. Как бы ни интересно было наблюдать за этим процессом, доверию к данной конструкции он отнюдь не способствовал.

Мы, ширландцы, с сомнением переглянулись.

– Тут можно действовать двумя способами, – сказала Натали. – Мистер Уикер, вы самый тяжелый из нас. Если вы пойдете первым, мост будет меньше всего поврежден и с большей вероятностью выдержит ваш вес. Однако это может увеличить риск для нас с Изабеллой. Если первыми пойдем мы, вы сможете оценить его прочность… но к тому времени, как очередь дойдет до вас, мост может ослабнуть и станет для вас небезопасен.

К этому времени Мекисава уже перешел на ту сторону и нетерпеливо замахал нам.

– Думаю, это вполне безопасно, – сказала я, заставив себя приблизиться к краю моста. – Мулинцы же постоянно ходят по таким.

– Мулинцы весят вдвое меньше моего, – пробормотал мистер Уикер, если и преувеличив, то лишь самую малость.

Я сделала глубокий вдох и поставила ногу на ветку, вцепившись в ближайшую лиану, словно от нее зависела вся моя жизнь, и от души надеясь, что это не так. Конструкция, оказавшаяся у меня под ногами, была похожа на настоящий мост не более, чем веревочная лестница на каменную. Возможно, она вполне могла выдержать мой вес, но с виду уверенности в этом ничуть не внушала. Еще раз благословив решение переодеться в штаны, я подняла ногу, сделала осторожный шаг и поставила ее сразу за тем местом, где ветка, поддерживавшая меня, перекрещивалась с другой. Наверняка босиком, имея возможность сгибать ступню и цепляться за ветки пальцами ног, пройти было бы легче – но только для мулинки, а никак не для меня: мои пятки были для этого слишком нежны. К счастью, на лианах и ветках, за которые я держалась руками, не оказалось шипов: здесь, наверху, растениям незачем было опасаться травоядных. Так, шаг за шагом, я двинулась вперед.

Думаю, посреди подобной авантюры никто не избежит моей ошибки и посмотрит вниз.

Внизу, прямо подо мной, оказалось кружево из веток и лиан, слишком тонкое, чтоб выдержать мою тяжесть, случись мне упасть, а еще ниже – головокружительно далеко – поблескивало темное, буро-зеленое зеркало вод, неподвижность коего нарушал лишь след какого-то существа, проплывавшего под самой поверхностью.

С трудом подняв взгляд, я заставила себя дышать носом, чтоб от избытка кислорода не закружилась голова. Когда я наконец отважилась сделать следующий шаг, подошва ботинка скользнула – всего на несколько сантиметров, не настолько, чтоб это чем-то угрожало, но довольно, чтоб у меня перехватило дух. Казалось, полдюжины шагов до места, где ждал Мекисава, заняли целую вечность, но вот, наконец, я оказалась в безопасности.

Столкнулись ли с подобными трудностями Натали и мистер Уикер, сказать не могу: я была слишком занята, восстанавливая силы в обмякших, как студень, руках и ногах. Стоило нам прийти в себя, Мекисава повел нас дальше – туда, где, по его словам, мы смогли бы понаблюдать за драконами, включая и детенышей.

Это место оказалось низиной, полностью залитой водой – только верхушки кустов торчали над поверхностью, показывая, что там, среди деревьев, есть что-то еще. Болотные змеи любят такие места: они полны рыбы, лягушек и прочих лакомств на один укус. Все это составляет большую часть их рациона, хотя они охотятся и на более крупную дичь, и здесь, как и в саванне, нам не пришлось долго ждать, чтобы увидеть это собственными глазами.

Манера охоты оказалась очень похожей, с разницей только в природных условиях. Вот в ветвях напротив нашего укрытия затрещала, споря о чем-то, стайка колобусов. Один из них обидел другого настолько, что тот устремился прочь, прыгая над водой с ветки на ветку, и так нашел свою смерть.

Дракона можно было заметить лишь благодаря легкой ряби, разбежавшейся по воде цифрой V, и то ненадолго. Мгновением позже болотный змей вырвался из воды и взвился в воздух, вытянув морду вперед и разинув пасть. Щелк! Обезьянка исчезла, как не бывало, а дракон с плеском рухнул в воду. Стайка колобусов в страхе кинулась бежать, но один из них промахнулся мимо очередной ветки, упал, забарахтался в воде, длинное узкое тело зеленовато-бурой окраски угрем скользнуло к нему, и второй колобус отправился вслед за собратом.

Конечно, для болотных змеев это не единственный способ охоты. Подобно крокодилам, они могут хватать животных, подошедших слишком близко к кромке воды или оказавшихся в воде рядом с ними. В более сухих районах джунглей их поведение больше похоже на поведение древесных змеев: здесь они прячутся в кустах или обвиваются вокруг стволов деревьев. Однако этот наполовину воздушный способ охоты – один из самых удивительных. Двигаясь под водой, они складывают крылья в нечто наподобие плавника, помогающего менять курс на большой скорости, а приготовившись к нападению, расправляют крылья и используют их как плечи баллисты, чтобы взвиться в воздух. Порой болотный змей прячется в воде прямо под своей жертвой, выставив наружу только пасть, и терпеливо испускает свое экстраординарное дуновение (представляющее собой, как могут помнить читавшие первый том, ядовитые пары), пока добыча под их воздействием не потеряет сознания. Результат очень похож на манну, падающую с неба – по крайней мере, для болотного змея.

– Очень похож на степных змеев, – сказал мистер Уикер, когда дракон вновь скрылся в воде и затих. – Возможно, родство между ними ближе, чем принято считать.

Натали же задумалась о вопросах механики.

– Никогда не видела, чтобы крылья складывались таким образом. Как же у них, скажите на милость, устроены сочленения?

Ответить на ее вопрос, не убив и не анатомировав дракона, было бы затруднительно. Но нам и без этого было, чем заняться: мы принялись (исходя из того, что удалось разглядеть) оценивать размеры животного, расспрашивать Мекисаву, насколько увиденное соответствует обычному поведению болотных змеев, и гадать, сколько колобусов в день должна поедать взрослая особь, дабы оставаться в добром здравии.

Взобравшись на дерево, мистер Уикер начал вглядываться в воду и сообщать нам оттуда результаты наблюдений за передвижениями животного, а Натали снизу призывала его быть осторожнее, не то и сам он попадет к дракону на обед. Я вынула из узелка за спиной блокнот и попыталась что-нибудь изобразить, но того, что удалось увидеть, для хорошего рисунка было мало. Конечно, я видела того, которого удалось поймать мсье Велюа, но то был уродец и карлик, склонный к тому же постоянно лежать, свернувшись в клубок. Я хорошо помнила, что его лапы больше напоминали крокодильи, чем лапы наземных драконов, но не могла вспомнить, как именно они расположены, а о строении крыльев, ввиду уродства этого карлика, и вовсе не имела представления.

Сбор данных, позволивших ответить на эти вопросы, потребовал не одной и не двух наблюдательных вылазок, и времени на них ушло значительно больше, чем можно было ожидать, так как вскоре мы – точнее, я – столкнулись с непредвиденными трудностями.

Все началось с возвращения на стоянку: на обратном пути я упала в болото.

По пути к месту наблюдений нам нужно было преодолеть два моста, и этих двух переправ оказалось довольно, чтобы убедить меня, что эти конструкции выдерживают наш вес. Возможно, обретенная уверенность заставила меня забыть об осторожности – точно сказать не могу. По-моему, я вела себя так же осторожно, как и любая другая женщина, доверяющая собственную жизнь нескольким сучьям, связанным вместе лианами. Однако на втором мосту, недалеко от стоянки, я оступилась и пошатнулась. Ухватилась за лиану – она оборвалась. Я отчаянно замахала руками, пытаясь удержать равновесие, наткнулась на ближайшую ветку… и полетела вниз.

Инстинкт, заставлявший меня махать руками в поисках опоры, действия не прекратил – он-то и спас мне жизнь. Вцепившись правой рукой в одну из нижних веток, я содрала половину кожи с ладони и пальцев, и это замедлило падение. Замедлило, но не остановило: под моей тяжестью ветка согнулась до отказа, едва не вырвав руку из плеча, и выскользнула из пальцев. Подобно той, второй обезьянке, я рухнула в болото, а как вы, возможно, помните, воздушные мосты нужны мулинцам затем, чтобы без опасений переправляться через те воды, где могут скрываться драконы и иные опасности.

Болотный змей

Плюхнувшись вниз, я ушла в воду с головой – да так, что ноги почти по колено погрузились в топкий ил на дне. Это могло погубить меня не хуже падения на сушу или любого хищника: не сумев высвободиться, я утонула бы в самом скором времени. Но страх придал мне сил. Взбрыкнув ногами, я вырвалась из трясины, всплыла на поверхность и поспешила набрать полную грудь воздуха. Все! Вот тут я, можно сказать, была уже дома, в уюте и сухости – если не считать того, что, весьма вероятно, угодила в самую середину охотничьих угодий одного из драконов.

Судя по суматохе сбоку, двое моих спутников со всей возможной быстротой начали спускаться вниз. Я устремилась на звук, изо всех сил стараясь не шуметь. Из головы никак не шла та самая легкая рябь на воде и последовавшая за ней быстрая смерть. Может ли болотный змей броситься на существо столь крупное, как человеческая самка?

Обычный ответ – да. Но, как оказалось, об этом следовало тревожиться в последнюю очередь.

Шум моего падения распугал всех водных жителей вокруг, но теперь они возвращались. Что-то скользнуло вдоль бедра, и руку обожгла резкая боль: один из угреподобных саблезубов, отыскав меня, впился острыми клыками в мою плоть.

Мне и без этого срочно нужно было выбраться из воды, но теперь положение стало отчаянным. На запах крови вот-вот должны были собраться и другие саблезубы, и целая стая могла бы разорвать меня в клочья, не оставив ничего, кроме дочиста обглоданного скелета.

Как и в случае с пиявкой, повергшей меня в ужас, я инстинктивно схватила саблезуба и оторвала его от себя. Кровь заструилась в мутной воде темной ленточкой. К счастью, мне хватило присутствия духа, чтобы остановить мистера Уикера: он успел спуститься и явно намеревался кинуться в воду, но это могло привести только к тому, что мы будем сожраны оба. Уже не заботясь о тишине, я рванулась вперед с удвоенной силой, и вскоре мистер Уикер сумел ухватить меня за запястье и вытащить из воды.

От страха и напряжения в груди клокотали рыдания, но теперь я была в безопасности – по крайней мере, я не сомневалась в этом, пока не услышала тревожный крик Мекисавы. Сердце пустилось вскачь, и я оглянулась через плечо, ожидая увидеть на воде все ту же изящную, длинную и узкую цифру V.

Но вместо этого увидела карликового гиппопотама, с плеском и топотом бросившегося к нам.

Возможно, это вас рассмешит: гиппопотам очень забавен на вид, а термин «карликовый» обычно подразумевает нечто карманных размеров. Но средний карликовый гиппопотам весит больше двухсот килограммов и сотрет в порошок любого, осмелившегося вторгнуться в его воды. Да, он не так велик и злобен, как его сородичи, обитающие в саванне, но это мало что меняет – все равно, что сказать, будто смерч не так огромен и разрушителен, как ураган. Это, конечно, правда, но вовсе не означает, что первый не способен сокрушить всё и вся на своем пути.

Мы с мистером Уикером приготовились бежать, но Мекисава, знавший то, чего не знали мы, поманил нас обратно наверх.

Так я и оказалась загнанной на дерево разъяренным толстячком, с радостью втоптавшим бы меня в землю своими дурацкими короткими ножками. Потревоженные, гиппопотамы не ограничиваются защитой своих вод – они пускаются за незваным гостем в погоню и зачастую вполне в состоянии его настичь. Единственная польза от моего конфуза заключалась в том, что рев разъяренного зверя привлек внимание оставшихся на стоянке, явившиеся на шум охотники убили гиппопотама, и вечером мы съели его на ужин.

* * *

(Возможно, вам интересно будет узнать, что именно этот инцидент и убедил меня все время пребывания в поле неизменно носить штаны. После этого меня больше не волновало, что остальные считают пристойным, а что – нет: слишком уж хорошо я поняла, что мне в любую минуту может потребоваться плыть, бежать или взбираться на дерево, спасаясь от разъяренного зверя. Может, я и могу – или, по крайней мере, в молодости могла – регулярно рисковать жизнью, но делать этого просто ради приличий не соглашусь ни за что.)

* * *

Итак, я сильно ободрала руку, вывихнула плечо и здорово ушибла ноги, приземлившись в ил. Все это значительно замедлило наш прогресс, и, как я упоминала выше, оказалось лишь первой из многих неудач.

До этого дня я не колебалась во мнении, что наши трудности – лишь естественное следствие напряженной работы в опасных условиях. Мне приходилось работать в опасных условиях и до этого, и после, в выштранских горах и в ахиатской пустыне – ведь политиков можно найти повсюду. Но, думаю, в чистой смертоносности с Зеленым Адом могут сравниться только вершины Мритьяхаймских гор. Живя здесь, даже мулинцы, знающие эти места лучше всех, терпят немало лишений. Не столкнись мы с трудностями, это было бы очевидным знаком божьего благословения.

Однако нельзя отрицать, что драконья доля наших проблем свалилась на мою голову. Ведь это я, а не мистер Уикер или Натали, упала с моста, это я на следующий же день была ужалена ядовитой змеей, это я пала бесславной жертвой кишечного паразита, которого пришлось изгонять тщательно отмеренной дозой стрихнина. Я в два приема сломала два пальца, притягивала пиявок, как магнит – стальные опилки, а однажды вечером неловко зацепила ногой один из своих блокнотов, отправив его в костер. Одним словом, я превратилась в ходячую катастрофу.

Воздействие всего этого на мое расположение духа оказалось едва ли не хуже самих инцидентов. Если в Выштране я числилась спутницей мужа и секретарем экспедиции, то здесь считалась равноправной партнершей мистера Уикера, однако чувствовала, что в компетентности с ним сравниться не могу. Между нами вновь появился призрак нашей старой вражды – не столько, надо заметить, из-за него, сколько из-за моих собственных сомнений в себе. Я лезла из кожи вон, чтобы доказать свою полезность (что и вело к случаям вроде сломанных пальцев), питала несправедливую неприязнь к мистеру Уикеру (казалось, не подверженному никаким напастям) – одним словом, превратилась в сущую мегеру. Как только моим спутникам удалось совладать с желанием столкнуть меня в болото? Этого мне уже никогда не узнать.

Но самым вредоносным образом все это сказалось на достижении нашей цели. Я вовсе не забыла о драконьих яйцах и, памятуя о скрытности Мекисавы на этот счет, пыталась расспрашивать Акиниманби: гипотеза Натали гласила, что табу может оказаться гендерным, и подобные вопросы у мулинцев считаются делом исключительно женским.

Сама по себе гипотеза была неплоха, но в данном случае не подтвердилась. Конечно, табу могло быть и сезонным, запрещающим говорить о яйцах во время выведения детенышей, но моих знаний было недостаточно для подобного предположения – впрочем, также неверного. Все это раздосадовало меня настолько, что моя настойчивость вышла за рамки вежливости.

Ответа мне это не принесло, но помогло узнать кое-что другое. Акиниманби, отойдя со мной к краю стоянки, обрушилась на меня с бранью и, между прочим, сказала:

– Зачем бы я стала тебе рассказывать? Ты проклята!

К этому времени община сократилась до Акиниманби с мужем, ее деда, бабки и нашей четверки. Для данного времени года это обычно; в более многочисленные группы мулинцы собираются позднее, и мне выпал случай порадоваться этому обыкновению: в результате нашу перебранку видели лишь немногие.

– Что значит «проклята»?

– От этого все твои несчастья, Регуамин, – ответила Акиниманби, указав на мой сломанный палец. – Колдун наложил на тебя злые чары. И все это знают. И никто ничего тебе не расскажет, пока ты не избавишься от них.

Незадолго до последней убыли в общине кое-кто из подростков рассказывал при мне – и довольно громко – сказки о людях, оказавшихся во власти колдовских чар. Но я не поняла, что эти сказки рассказывались ради меня. Ту же мысль высказывала и Бабушка в той деревне, куда мы отвезли заболевшую малярией Натали, и я отнеслась к ней с таким же раздражением, как и теперь.

– Никто на меня никаких чар не накладывал, – заявила я. – Ни злых, ни любых других. Все это – простое невезение. Ну, как по-твоему, кто мог бы это сделать? Твой муж? Или мать? Или кто-то еще, живший здесь с нами?

– Колдуну не надо быть рядом, – возразила она. – Это мог сделать селянин. Или кто-то в твоей земле.

Поразительно удобно! Винить в неудачах тех, кого даже нет рядом, – все равно что сказать, будто во всем виноват господь бог, а будешь его хулить, накличешь новых бед.

– В моей земле никто не умеет колдовать, – сказала я. – Если кто-то и умеет, то это кто-то из твоего народа.

– Колдовать умеют все, – убежденно сказала Акиниманби, подступив ко мне ближе. При моем преимуществе в росте она никак не могла бы взирать на меня сверху вниз, но ощущение было именно таким. – Каждый, когда рассержен или обижен, рождает в сердце колдовство. Может, твой брат здесь, на стоянке, вожделеет тебя, а ты не идешь за него замуж, и потому в его сердце растут злые чары против тебя. Может, у тебя был ребенок, которого не оплакали как подобает, и потому его дух тебя проклял. Кого ты могла обидеть? Кому могла сделать дурное?

Мне тут же вспомнились и натянутые отношения с мистером Уикером, и неодобрение матери, и гнев лорда Денбоу, вызванный исчезновением Натали… Впрочем, если это его сердце порождало злые чары, разве их целью не стала бы его дочь?

Все это был чистый вздор, наподобие легенды о Жагрите Мате. На миг я даже задумалась: уж не повинен ли в моих несчастьях кто-нибудь из мулинцев? Но нет, все это было простым невезением. Так я ей и ответила.

– У всякого невезения есть причина, – мрачно сказала Акиниманби. – Если бы ты, Регуамин, побольше глазела туда, куда следует, то и сама бы все поняла. Пока ты не избавишься от чар, невезение не пройдет.

И, конечно, она не скажет того, что мне нужно узнать.

– Допустим на минуту, что я поверила всему этому… – сказала я, изо всех сил сдерживая нетерпение и досаду. – Как мне избавиться от чар?

Даже гипотетическая возможность моего согласия внушила Акиниманби явное облегчение.

– Найди причину. Вспомни, кого обидела, и помирись с ними. Так и развеешь чары.

Вернуться в Ширландию ради слезливого примирения с матерью я не могла.

– Я подумаю обо всем этом, – сказала я Акиниманби, надеясь, что на том все и кончится.

Но худшее, как водится, было еще впереди.

Глава шестнадцатая.

«Желтый Джек»[12] – Рев дракона – Аргумент Акиниманби – Ритуал очищения – Натали и мистер Уикер – Моя исповедь

Возможно, вы не забыли той части моего повествования, где я возносила хвалы Натали Оскотт, которой хватило ума не пытаться продолжать работу, заподозрив у себя малярию.

Я оказалась не столь благоразумной.

Оправданием – пусть и плохоньким – мне может послужить лишь ощущение собственной никчемности, немало обостренное сплошной чередой неудач. Сломанные пальцы зажили настолько, что я могла снова быть полезной, и вовсе не хотела ни задерживать нас далее, ни перекладывать свою часть общей ноши на плечи мистера Уикера с Натали. (Нет, слишком уж благородно сказано, эту фразу следует сберечь на будущее. Скажу иначе: мне не хотелось отдавать свой вклад в исследования в чужие руки.)

Поэтому, почувствовав первые приступы головной боли, я попросту отмахнулась от них. Ломоту во всем теле я отнесла на счет продолжительного отсутствия приличной постели, к одеревеневшим мышцам давно привыкла, а если они и ныли больше прежнего, то это ничего не значило. Как и отсутствие аппетита, которое можно было отнести на счет усталости от диеты из мяса гиппопотамов, меда и термитов, вкупе с тоской по привычным домашним удобствам (неважно, что я по ним ничуть не тосковала – даже по любимым блюдам, обычно приносившим мне немалое удовольствие). В глубине души я сознавала опасность всех этих симптомов, но признаться в том, что они означают, хотя бы самой себе была еще не готова.

Пожалуй, на этой стадии мой отказ признать очевидное еще мог быть оправдан. Но вот к концу дня меня начала бить дрожь, и после этого я повела себя, как полная дура: я изо всех сил постаралась скрыть приступ лихорадки от остальных, зная, что они будут настаивать на немедленном возвращении на стоянку. Между тем в этот день нам троим удалось обнаружить болотного змея, обвившегося вокруг дерева в ожидании неосмотрительной жертвы. Наконец-то получив хорошую возможность зарисовать его, я сказала себе, что такая возможность не должна пропасть даром, а до вечера, когда я смогу прилечь и отдохнуть, совсем недалеко.

Но вскоре руки затряслись так, что это начало сказываться на работе. И Натали, укрывшаяся в кустах там, откуда могла разглядеть строение суставов драконьего крыла, заметила это и окликнула меня тревожным шепотом:

– Изабелла…

Прежде, чем она успела сказать что-то еще, мое отсутствие аппетита дошло до крайности: я выронила блокнот, и едва успела отвернуться к кустам, как меня вырвало, а дальше все сделалось еще хуже.

Дракон, вспугнутый шумом, удрал. Посему мистер Уикер вернулся к нам и, не тратя времени даром, отчитал меня, как я того заслуживала (хотя в тот момент горько обиделась на него за это). Он настоял на немедленном возвращении, а я была уже не в состоянии спорить – честно говоря, я оказалась не в состоянии даже идти. Вскоре ему пришлось нести меня на спине; таким-то бесславным образом я и добралась до палатки.

Упав на тюфяк, я со стоном свернулась клубком. Мистер Уикер, собравшийся выйти, остановился на пороге и обернулся.

– Что случилось? – спросил он.

– Спина, – ответила я. – Болит…

Мистер Уикер рухнул на колени, перевернул меня, невзирая на все мои протесты, и бережно, ловкими пальцами вывернул мне веки. Увиденное заставило его вздрогнуть и слегка отпрянуть назад.

– Господи всемогущий! Это не малярия.

– А что?

Никогда не забуду жалкого, малодушного страха в его глазах.

– Похоже, у вас желтая лихорадка.

Так оно и было. На ранней стадии это заболевание очень похоже на малярию: отличить его можно только по болям в спине и иногда по желтизне склер глазных яблок. Следующие три дня я тряслась и обливалась потом, почти не поднимаясь с тюфяка, пытаясь хоть чем-то подкрепить силы, но всякий раз в самом скором времени извергая съеденное обратно. Все это было похоже на какую-то жуткую инфлюэнцу – жуткую, во-первых, из-за физических страданий, а во-вторых, оттого что я прекрасно сознавала опасность своего положения. Среди эриган смерть от Желтого Джека – редкость: чаще всего они переносят его в детстве и приобретают к нему иммунитет, как ширландцы к кори или оспе. Но для тех из нас, кто не переболел корью и оспой в детстве, эти заболевания могут оказаться очень и очень опасными.

Я прекрасно знала все это, и все же, стоило лихорадке утихнуть, пала жертвой беспочвенного оптимизма, часто сопутствующего течению этой болезни.

– Мне гораздо лучше, – настаивала я, съев в доказательство обильный обед. – Завтра же возобновим работу.

Но мистер Уикер не позволил мне тешить себя надеждами.

– Если останетесь здоровой неделю, – сказал он, – об этом можно будет подумать. А до тех пор – полный покой и отдых.

Конечно, он был прав. Некоторым удается отделаться от Желтого Джека с подобной легкостью, но я была не из них. Вскоре после кажущегося выздоровления болезнь вступила во вторую, куда более страшную фазу.

О том, что произошло в следующие дни, я не могу рассказать почти ничего – по крайней мере, с собственной точки зрения. От жара и боли я впала в бред, и все мои воспоминания – не более чем вязкая череда галлюцинаторных образов. Впоследствии Натали рассказывала, что Апуэсисо, бабка Акиниманби, раздела меня донага и обмазывала прохладным илом, меняя этот своеобразный компресс по мере надобности, чтобы унять жар. Это объясняет, отчего я, придя в себя, оказалась такой грязной и, даже по минималистским стандартам мулинцев, голой. Рассказала она и о том, что меня рвало черной желчью – ужасный знак, чаще всего предвещающий смерть. В ушах стоял рокот говорящих барабанов, отсчитывавших оставшиеся мне часы. Я тряслась в лихорадке и бредила, изо всех пор сочилась кровь, кожа там, где не была измазана илом, пожелтела так, что казалась золотой. Короче говоря, я едва не умерла, и пишу об этом так спокойно только потому, что все это было давным-давно, и я, несомненно, выжила. (Это уж наверняка; судите сами: ведь не пишу же я эти мемуары с того света.)

Но в то время ужас не отпускал меня даже после того, как худшее осталось позади. Не помогало и понимание того, что после выздоровления желтая лихорадка мне больше не страшна, ведь однажды я уже решила, будто поправилась, но тут же снова слегла: то было лишь преддверие второй фазы болезни. Наученная горьким опытом, теперь я жила в постоянном страхе: что, если и новое облегчение – только отсрочка скорой смерти?

Моей воли к жизни хватило на то, чтобы вымыться и снова одеться во что-то еще, кроме ила, но я не сомневалась, что Зеленый Ад вознамерился погубить меня, и это сильно подорвало мой исследовательский энтузиазм.

В этом-то немощном состоянии меня и застал дракон.

* * *

Если вы никогда не были серьезно больны, вам не понять, насколько чувствительным становится после этого ум, и как болезненно он реагирует на любые внешние раздражители. Так вот, пусть те, кто пережил это состояние, вспомнят его сейчас, а остальные – хотя бы попробуют вообразить.

Готово? А теперь представьте, что где-то в лесу, за пределами видимости, вдруг раздается звук. Усталый, измученный мозг тут же пытается опознать в громком реве и рыке голос того или иного знакомого зверя. Из этого ничего не выходит, так как голос вам совершенно незнаком, и неудача внушает страх. Что это – некое новое животное, или вы начинаете сходить с ума?

Прежде чем вам удается ответить на этот вопрос, звук меняется. Он приближается с быстрым громким топотом, заставляющим замереть на месте. Миг-другой – и из зарослей с треском вырывается нечто, не похожее ни на одного зверя в мире: жуткая клыкастая пасть, а за ней – длинное, извивающееся многоногое тело. Невиданный зверь с яростным рыком описывает вокруг вас круг, после чего обращает свою ярость на ваш бивак – топчет палатки, швыряет в грязь ваши пожитки, разбрасывает костер и втаптывает в угли вашу одежду. Здоровый и хорошо отдохнувший, вы немедленно поняли бы, что голова этого воплощения хаоса и шума – человек в деревянной маске дракона, а туловище составляют другие, цепочкой бегущие следом, укрывшись под чем-то наподобие йеланской карнавальной марионетки на празднике драконов.

Я не была ни здоровой, ни хорошо отдохнувшей, и к тому же никогда не бывала в Йелане на празднике драконов. Не в силах выдержать всего этого шума и разрушений, я завизжала и сжалась в комок. Видя мой страх, дракон снова бросился ко мне – раз, другой, третий, а затем с последним протяжным рыком скрылся в джунглях.

Такой тишины я не слышала еще ни разу с тех пор, как оказалась в Зеленом Аду. Представление заставило замолчать даже природных обитателей болот.

Не успела я перевести дух, как эту тишину нарушил мистер Уикер. Багровый от ярости, он бросился к поднимавшейся с земли Апуэсисо, на чем свет стоит ругаясь по-ширландски, но тут же овладел собой настолько, чтоб перейти на понятный ей язык.

– Что все это значит? Ваши люди уничтожили половину нашего имущества! И напугали Изабеллу! Так-то вы обращаетесь с женщиной, едва оправившейся от болезни?!

– Так мы предостерегаем тех, кто не слушает слов.

Этот голос принадлежал не Апуэсисо. Все еще дрожа, я обернулась и увидела Акиниманби, стоявшую позади. А ведь они с Мекисавой ушли на другую стоянку еще до моей болезни. Когда же она успела вернуться?

Судя по изумлению мистера Уикера и Натали, только что.

– Она, – Акиниманби кивнула на свою бабку, – рассказала о том, что случилось, при помощи барабанов. И мы принесли легамбва бому. Так мы поступаем, если люди не слушают совета окружающих.

Это придало мне достаточно сил, чтобы подняться на ноги.

– Ты хочешь сказать, что я сама навлекла на себя это? Но как? И чему все эти… все эти разрушения должны меня научить?

– Это урок всем нам, – ответила Акиниманби, широким жестом указав вокруг. Оглядевшись, я увидела, что Апуэсисо и ее муж Дабумен тоже не избежали гнева псевдодракона: он сорвал листья с крыши их шалаша, растоптал вешала для вяленья мяса и сломал новое копье, над которым трудился Дабумен. – Мы устроили в мире шум, и теперь этот шум вернулся к нам. Мы все виноваты в том, что дело дошло до этого, – она вновь взглянула на меня. Казалось, тяжесть ее взгляда можно почувствовать кожей. – Ты знаешь, что это за шум, Регуамин. И должна искоренить его, пока он не погубил тебя.

«Шум» по-мулински – не просто неприятный звук. Это слово означало нарушение социальной гармонии. И слова Акиниманби, подобно рыку псевдодракона, «легамбва бому», были обращены ко мне.

Невзирая на изнуренное лихорадкой тело и дух, я ни на секунду не верила в колдовство. Однако мне уже доводилось подчиняться иноземным обычаям ради спокойствия окружающих – не стоило ли поступить так же и сейчас?

Все зависело от того, что это за обычаи. Может, выштранцы и поклонялись Храму, но они, по крайней мере, были сегулистами. А вот что может потребоваться от меня здесь? Об этом оставалось только гадать.

Однако узнать ответ было несложно. Я глубоко вздохнула, изо всех сил постаралась унять дрожь в ослабших коленях и подошла к Акиниманби, чтобы поговорить с ней без посторонних ушей.

– Что мне нужно сделать, чтобы избавиться от этого зла?

– Причина колдовства, – ответила она, – зло, рождающееся в сердцах людей. Оно нарушает равновесие мира и причиняет несчастья всем. Какое бы зло ни обитало в твоем сердце, от него нужно избавиться. Забыть о нем.

Я не смогла сдержать невеселый смешок.

– Так просто? Стоит мне решить забыть обо всех своих тревогах, и все улажено?

Акиниманби покачала головой.

– Может, кто-то обижен на тебя. Твои брат с сестрой, – под этим она имела в виду мистера Уикера и Натали, – или кто-то из тех, кого здесь нет. Подумай, чем и кого ты могла обидеть.

– Но я не могу связаться с теми, кто остался дома, в моей земле.

– Все равно повинись перед ними, – сказала она. – Здесь, на стоянке. Мы ведь это услышим, а значит, услышат и духи.

Ее совет показался мне на удивление сегулистским. Правда, до нового года оставалось еще несколько месяцев, однако Акиниманби побуждала меня покаяться в своих прегрешениях и искупить их. Не знай я, в чем дело, вполне могла бы решить, что до Зеленого Ада добрались шелухим, или обрывки наших верований проникли в сознание мулинцев еще каким-то образом. Однако, на мой взгляд, корень подобных обычаев – в самой человеческой природе. Если бы мы не умели просить прощения и прощать, как бы могло существовать человеческое общество?

Правда, я никогда не была доброй сегулисткой и совершенно не верила в то, что, последовав совету Акиниманби, смогу покончить с чередой невзгод. И со всем безотрадным пессимизмом своего полумертвого состояния сообщила ей об этом.

Ее обыденный ответ явился для меня настоящим откровением.

– Разве это причина молчать?

На это возразить было нечего. Все мои страхи – уступить суевериям, унизиться перед остальными, сорвать коросту с ран, о которых я была бы рада забыть – не могли перевесить правоты Акиниманби. Гнет всего, что оставалось невысказанным хотя бы самой себе, тяготил душу и не давал мне покоя. Не лучше ли было избавиться от этого гнета – пусть даже причина всех моих бед и не в нем?

К тому же – дабы вы не подумали, будто мной двигало исключительно благородство – я полагала, что согласие с планом Акиниманби уничтожит преграду, вставшую на пути моих исследований.

(Конечно, признание в этакой расчетливости меня не украсит, но я вовсе не хочу, чтобы меня сочли одной из Праведных. Движущей силой всей моей жизни всегда оставалась страсть к изучению драконов, и, хоть я и старалась вести дела с окружающими по справедливости, мотивы мои трудно назвать бескорыстными.)

– Хорошо, – сказала я, покорившись судьбе. – Покажи мне, что делать.

* * *

О том, что произошло дальше, я хранила молчание долгие годы. Все это было слишком уж личным, и не только для меня, но и для Натали с мистером Уикером, и, если я и готова выставить в этих мемуарах на всеобщее обозрение все свои изъяны, то решать за них просто не имею права. Однако незадолго до смерти мистер Уикер позволил мне поведать людям, что он сказал в тот день, а все, что говорила Натали, в конечном счете получило огласку и без меня. А то, что сказал Фадж Раванго и наши хозяева-мулинцы, согласно их образу мыслей, осталось позади, как только ритуал подошел к концу. Впоследствии они вовсе не возражали против упоминаний об этом, если только эти упоминания не порождали новых раздоров. К тому же нечестный пересказ наших слов противоречил бы самому духу ритуала. Поэтому я изложу все так точно, как только позволит память.

Конечно, на этот случай у мулинцев имелись определенные церемонии. К нам присоединился Мекисава с подростками, изображавшими легамбва бому, и все мы уселись вокруг костра в центре стоянки – а место это непростое: именно здесь мулинцы собираются вместе как братья и сестры – и в буквальном, и в переносном смысле. В огонь бросили определенные листья, от костра повалил благовонный дым, и мы зачерпнули его горстями и омыли им лица и грудь, как охотники, отправляющиеся с сетями в джунгли. Возможно, эти листья обладали легким наркотическим воздействием, но этого я точно сказать не могу. Может статься, охватившее меня тихое, задумчивое настроение было просто следствием сделанного мной выбора.

Я начала с извинений перед общиной.

– Мы явились сюда не помочь вам, как братья, но ради того, чтобы побольше узнать о драконах. Мы хотим передать эти знания нашему народу… – тут я опомнилась, остановилась и поправилась. – Я хочу передать эти знания моему народу. За то, что я узнала нечто, чего не знают остальные, меня станут больше уважать. Но вас, обладающих этими знаниями, уважать не станут, потому что вы – другой народ, а я собиралась выдать ваши знания за собственные, хоть это вы помогли мне получить их. По отношению к вам это нечестно, и я прошу простить мою вину.

Наши хозяева хлопнули в ладоши, прогоняя прочь выраженное словом зло. Затем заговорила Акиниманби:

– Меня раздражала твоя несмышленость, Регуамин. Да, ты старалась, но ты ведь – как ребенок: тебе постоянно приходится указывать, что нужно делать, и отчего ты можешь пострадать. Это прибавило мне забот, – она накрыла голый живот ладонью, сложенной в горсть. – Но теперь я ношу ребенка, а, обучая тебя, научилась обучать собственного сына или дочь. Не следовало мне на тебя злиться.

Я послушно хлопнула в ладоши, но щеки мои так и вспыхнули от стыда. Еще бы: ведь я была повидавшей мир путешественницей, натуралисткой, и даже начала считать себя неустрашимой, хоть это чувство и порядком пострадало в последнее время! Однако Акиниманби, назвав меня несмышленым ребенком, исключительно ловко поставила меня на место.

За ней заговорил Мекисава:

– Мой брат ушел в другую общину, потому что не хотел жить рядом с тобой. Я не видел его с тех самых пор, как поднялась вода. Не раз подумывал навестить его, но не хотел оставлять Акиниманби, а она не хотела оставлять тебя. Наконец я настоял на своем, и она согласилась, но, пока нас не было, с тобой случилось много бед. Будь она здесь, могла бы предотвратить их. Но из-за меня ее с тобой не было. А еще я злился, что из-за тебя не вижусь с братом, и что ты отнимаешь у жены столько времени. Прости меня за это.

Затем настал черед деда и бабки Акиниманби, а за ними высказались и остальные мулинцы. Опыт оказался крайне познавательным: как выяснилось, прожив среди них все эти месяцы, мы все еще не вполне представляли себе эффект нашего присутствия. Из-за нашей готовности пусть и неумело, но участвовать в общих трудах, к нам относились с терпением, но неумелость наша обременяла остальных куда сильнее, чем мы думали. И это, очевидно, явилось для мистера Уикера и Натали таким же откровением, как и для меня. Конечно, ритуал был затеян не ради них – ведь это не они якобы подпали под власть злых чар, но организован он был так, что никто из нас не мог не заметить своих ошибок.

Фадж Раванго, не желая говорить лишнего при мулинцах, высказался просто:

– Ты дала обещание, – сказал он. – Ты еще не исполнила его. Если ты намерена его сдержать, думаю, колдовство тебя не постигнет. Но если в душе ты не желаешь этого, колдовства не миновать.

Обещание, данное оба… Намерена ли я сдержать слово? Этого я и сама не знала. Не стоило давать обещаний так слепо: по сути, я обещала добыть для Анкуматы то, что принадлежит другим людям, не понимая, насколько оно для них ценно. Конечно, я не теряла надежды найти решение, узнав больше, но – что, если надежда не оправдается? Чем тогда поступиться: словом, данным оба, или долгом перед теми, кто сейчас рядом?

Когда очередь дошла до Натали, она несколько замешкалась и оглядела сидевших у костра.

– Я… Пожалуй, я не смогу высказать все это на вашем языке. Это будет нелегко.

Но Дабумен только махнул рукой.

– Твои слова – для твоей сестры и для духов. Они тебя поймут.

Сознаюсь, это принесло мне немалое облегчение. То, что могли сказать друг другу мы, ширландцы, могло быть сказано только друг другу – пусть и в присутствии мулинцев. Обрадованная не меньше, чем я, Натали заговорила по-нашему:

– Если честно, даже не знаю, что и сказать. Я думаю, скрывать, что тебе плохо, с твоей стороны было чистым идиотизмом. Но, кроме этого, мне не за что обижаться на тебя, а вот благодарна я тебе за многое.

– Твой отец с этим не согласился бы, – с иронией откликнулась я. – Думаю, если уж кому-то и захотелось бы проклясть меня, то ему – в первую очередь.

Натали пожала плечами.

– Если хочешь, извинись перед ним, но не передо мной. Да, пожалуй, такая жизнь не для меня – мне слишком не хватает удобной постели, – однако она придала мне достаточно мужества и, наверное, независимости, чтобы начать жить той жизнью, какой хотелось бы.

– Это какой же? – с любопытством спросила я.

Натали покраснела и искоса взглянула на мистера Уикера.

– Я… помнишь, что я говорила перед отъездом из Ширландии? О том, к чему у меня нет интереса?

Румянец на ее щеках направил мою память в нужную сторону. Ей не хотелось, чтобы ее касался мужчина.

– Да, помню.

– Пока мы жили в Атуйеме, я обнаружила, что жены одного мужа порой… очень близки друг другу. И время от времени задавалась вопросом: уж не этого ли мне хотелось бы? Но я… э-э… Скажем так, я проверила эту гипотезу, и она не подтвердилась. Да, женское общество доставляет мне немалое удовольствие, но ничего… э-э… большего мне, честно говоря, не хочется.

Несмотря на то, что она говорила обиняками, щеки ее покраснели, как свекла, а лицо мистера Уикера застыло настолько, что уже не позволяло сделать вид, будто он ничего не понял. Да, иногда компаньонка вдовы становится для нее не просто подругой, но о подобных отношениях в приличном обществе говорить не принято. Уж не пошли ли обо мне и такого рода слухи?

– Понимаю, Натали, – сказала я. – Ты вольна оставаться со мной столько, сколько захочешь. А если не желаешь ездить со мной в экспедиции…

– Если честно, мне бы хотелось работать, – сказала она. – В определенной области. Но об этом мы можем поговорить и позже.

Будь выбор за мной, я бы куда охотнее поговорила о любой избранной Натали карьере, чем продолжала этот ритуал. Но мулинцы ждали: теперь предстояло высказаться мистеру Уикеру. Мы с Натали хлопнули в ладоши, остальные последовали нашему примеру, и у меня не осталось ни единого повода мешкать.

– С чего бы это начать… – со вздохом сказал мистер Уикер.

– О боже, – невольно охнула я, еще раз порадовавшись тому, что мы говорим по-ширландски. – Неужто все так плохо?

Мистер Уикер с силой провел ладонью по лицу.

– Нет, не в этом дело. Просто у нас с вами как-то не вошло в привычку откровенничать друг с другом, не так ли?

С этим трудно было не согласиться.

– Это уж точно, в Выштране мы не любили друг друга. Я презирала вас за низкое происхождение, что с моей стороны было сущим чванством, и сожалею об этом. Но еще меня возмущало, что вам как мужчине нет нужды доказывать свое право на участие в экспедиции. Вы были человеком знающим, и этого оказалось довольно. А вот мне пришлось ехать, держась за фалды мужа.

– Не убедись лорд Хилфорд в вашей пригодности, никакие фалды вам бы не помогли, – сказал мистер Уикер. – И этого я поначалу не разглядел. Но даже после того, как вы показали, на что способны… Нет, я не хочу сказать об эрле ничего дурного; все это время он был ко мне безмерно великодушен. Но прочность моего положения оставляет желать лучшего. Я каждый день чувствую необходимость доказывать, чего я стою, и ему, и всему миру, и слишком много времени тревожился о том, что… – тут он умолк, очевидно, почувствовав, что откровенность его зашла дальше, чем предполагалось. Однако отступать было некуда, и он закончил начатое: – О том, что мое место можете занять вы.

– Но вы обладаете столькими знаниями, которых не хватает мне! – изумленно воскликнула я.

– Да, но вы… Вы его забавляете. Нет, не подумайте, я нисколько не хочу преуменьшить ваши заслуги, но лорд Хилфорд обожает шокировать общество, и ему нравятся те, кто делает то же. Между тем мой взлет, напротив, был основан на осторожности: как бы чем не оскорбить тех, без чьей благосклонной помощи не обойтись… Возможно, для эрла я хорош как ассистент, однако в протеже ему не гожусь.

Да, говоря по-мулински, мы ни за что не углубились бы в такие дебри.

– Время от времени, – заговорила я, – я задаюсь вопросом: кто из нас сталкивается с большими трудностями? Леди порой может стать исключением из правил, если она достаточно благородна – по крайней мере, моего происхождения оказалось довольно, чтобы достичь того, чего я достигла до сего дня. Вам же от собственного происхождения избавиться нелегко. Но я думаю, что со временем ваши выдающиеся работы откроют вам путь в Коллоквиум Натурфилософов – туда, пусть и нечасто, принимают выходцев из вашего класса. А вот женщин не принимали и не примут никогда. Выходит, есть на свете двери, открытые для вас, но наглухо запертые для меня.

Впервые в жизни Томас Уикер смягчился настолько, что от души улыбнулся мне.

– Не взять ли их приступом вместе?

– По-моему, великолепный план, – сказала я, протянув ему руку, и он пожал ее – крепко, как пожал бы руку мужчине, а не даме. Чистосердечная прямота этого жеста вызвала на дальнейшую откровенность и меня. – Вы… вы ведь не имеете видов на брак со мной, правда?

Мистер Уикер захохотал.

– О господи, конечно, нет! Не примите за оскорбление, но…

– Нет, я ничуть не оскорблена. И, если уж на то пошло, я не имею ни малейших намерений выходить замуж во второй раз, – со вздохом я разжала пальцы, вернула руку на колени и уставилась на нее, словно на нечто из ряда вон выходящее. – Я многое отдала бы за то, чтобы Джейкоб был жив, но, поскольку он мертв… вдовам живется намного свободнее, чем женам. Хотелось бы, пожалуй, упрочить финансовое положение, но что кроме этого может принести мне новый муж?

– Он мог бы стать отцом вашему сыну, – заметил мистер Уикер.

Эти слова немедля разбередили старую рану. Конечно, маленький Джейкоб вовсе не заслужил, чтобы о нем думали как о ране, но это было так, и я, ослабленная болезнью и этим ритуалом, больше не могла притворяться, будто все иначе. Плечи мои дрогнули, как будто что-то – смех, рыдания, или крик – отчаянно рванулось наружу.

– Сын… О господи, что мне с ним делать?

– О чем вы?

И слова потекли – вначале медленно, затем все быстрее и быстрее, пока не слились в целый потоп.

– Как я могла рискнуть отправиться сюда, имея сына? Конечно, немногие зададут этот вопрос мужчинам, отправляющимся за границу, оставляя дома сыновей – ведь об их сыновьях позаботятся матери. Но даже вдовец не навлек бы на себя и десятой доли того осуждения, что обрушилось на меня. Останься его сын сиротой, все вокруг будут гладить мальчика по головке и восхвалять храбрость его отца. А вот если погибну я, Джейкобу предстоит расти, зная, что его мать – бесчувственное и безумное создание, получившее то, чего заслуживало.

Не в силах встретиться взглядом ни с кем – неважно, понимает он мой язык или нет, я уставилась в костер, будто пламя могло сжечь, спалить всю эту неразбериху в голове, освободив меня от всех противоречий.

– Я зла на собственного сына. Вот… признаюсь. Зла, потому что он сковывает меня по рукам и ногам: я не могу жить так, как хочу, не чувствуя за собой вины в том, что посвятила себя делу, приносящему мне радость. Конечно, такая забота о вкладе, который я, при моем интеллекте, могла бы внести в науку – чистый эгоизм с моей стороны. Конечно, наибольший вклад в общество, на какой только может надеяться женщина, заключен в воспитании детей. В служении этому великому делу любые ее жертвы святы и оправданы! И еще. Все это время мне со всех сторон твердят: «По крайней мере, у вас осталось хоть что-то от мужа!» Быть может, речь о книге, подробно описывающей нашу работу в Выштране? Нет, конечно же, нет! И неважно, что мы проделали эту работу вместе, намеренно и целенаправленно. Вся эта работа никак не может стоить дороже случайных биологических последствий!

– Но ведь ребенок дороже книги, – тихо сказал Том.

– Да! – яростно ответила я. – Но, ради бога, давайте же оценивать моего сына самого по себе, а не как некую реликвию, оставленную его отцом. Когда он вырастет настолько, что научится читать, я с наслаждением поделюсь с ним отцовским наследием: ведь это и мое наследие, и я надеюсь, сын унаследует от нас достаточно любознательности, чтоб оценить его. Я ведь совсем не против материнства в том, что касается моей цели – взрастить разум сына и передать ему интеллектуальные ценности родителей. Но нет, общество указывает, что моя роль – в том, чтобы менять ему пеленки и ворковать над его потешными гримасами, и ради этого забросить то, что я от души желаю ему ценить превыше всего, когда он вырастет.

Только после этого я наконец-то смогла оторвать взгляд от огня. Акиниманби сидела, держа руку на животе: она была беременна и, судя по всему, радовалась этому. И я была рада за нее, но для себя этого никогда не хотела – из этого-то факта и произрастала по меньшей мере половина моего нежелания вновь выходить замуж.

– О, будь я мужчиной!.. – сказала я, цитируя легенду о Сарпалиссе. – Только на самом деле мне совсем не хотелось бы быть мужчиной. Хочу только одного: чтоб моя женская природа не налагала на меня таких ограничений.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском костра. Кивнув – в знак понимания, или согласия, а может, и того и другого, Том Уикер хлопнул в ладоши.

Его примеру последовали и остальные. Нет, я не расплакалась – я вообще редко склонна к слезам, но почувствовала себя… очистившейся. Знаете, есть такое слово – «катарсис», термин из никейской драмы, в то время мне еще неизвестный. Я наконец-то выпустила на волю все, что так долго было накрепко закупорено в моем сердце, и, хоть и не уверовала в злых духов, выговорившись, почувствовала себя неизмеримо свободнее.

Но другие в существовании злых духов, конечно, даже не сомневались. Дабумен взмахом руки велел мне убраться с дороги. Не понимая в чем дело, я послушно отошла и принялась наблюдать, как он роется в земле на том самом месте, где только что сидела я. Я выбрала это место по собственной воле, никто меня туда не гнал, но в нескольких дюймах под землей он обнаружил уродливый кривой сучок. (Будучи дамой циничной, я полагаю, что Дабумен попросту ловко подсунул этот сучок куда следовало, хоть и не знаю, как он, одетый в одну набедренную повязку, мог ухитриться сделать это незаметно.)

– Это положил сюда колдун, – сказал он, передавая сучок мне.

Моя роль в представлении была ясна и без его указующего жеста. Я бросила сучок в костер.

– Вот теперь, – подытожила Акиниманби, – ты свободна. Колдовству конец.

Часть четвертая,

в которой я совершаю несколько открытий, не все из коих, однако ж, касаются драконов

Глава семнадцатая.

Удача возвращается – Новичок в общине – «Непорочные» – Великий Порог – Испытание Йейуамы

Когда я рассказывала сокращенную версию этой истории другим, все они, до единого, неизменно задавали один и тот же вопрос: подействовал ли ритуал?

Не знаю, что на это ответить. Прекратились ли неудачи в исследованиях? Конечно, нет: оттого, что мы с товарищами во всеуслышание поведали о том, что нас гложет, Зеленый Ад вовсе не превратился в райские сады. Более того: сомневаюсь, что хоть один человек из читающих эту книгу не знает о куда более серьезных проблемах, вставших передо мной вскоре после этого.

Однако я действительно больше не чувствовала себя так, будто меня сглазили. Частично это можно отнести на счет улучшившегося расположения духа и внимательности: я сделалась осмотрительнее и перестала допускать оплошности из тех, что послужили причиной стольких бед. Улучшилось и взаимопонимание со спутниками, и координация усилий – со всеми сопутствующими благотворными эффектами. Вдобавок, поскольку человеческий разум весьма искусно находит во всем вокруг закономерности, а мы с ожидания неудач переключились на ожидание хорошего, любые заминки в работе воспринимались как нечто ожидаемое, а не как результат невезения. По крайней мере, так объясняла перемены я – наши хозяева-мулинцы, конечно же, смотрели на них иначе.

Важно одно: настроение обеих групп заметно улучшилось, и в результате нам с товарищами вскоре представилась та самая возможность, к которой мы так долго стремились.

* * *

Все началось с появления в общине новичка – человека, которого я никогда прежде не видела. Мекисава представил его как своего брата Йейуаму, и вскоре я поняла, что они – действительно братья, братья по крови, а не просто по возрасту, как принято считать среди мулинцев.

Йейуама резко отличался от всех знакомых нам мулинцев, независимо от возрастной группы.

– Он ходил вчера с вами на охоту? – спросила я однажды утром, недели через три после очищения от злых колдовских чар.

Интимность очистительного ритуала изменила отношения между мной и Томасом Уикером: с тех пор он стал для меня Томом, а я для него – Изабеллой. (Натали так и осталась «мисс Оскотт» – думаю, из-за его положения при ее деде. Теперь его мелкие знаки почтительности приобрели для меня совсем иной смысл: то был своеобразный способ подчеркнуть свое происхождение из низов, дабы никто не заподозрил его в попытках возвыситься не по праву.)

– Нет, с нами его не было, – ответил Том. – Может, он был здесь, на стоянке?

– Нет, и с нами его не было, – сказала Натали.

Это действительно было странно, так как совершенно не походило ни на одну из известных нам схем повседневной деятельности мулинца.

Но Йейуама не заставил нас долго гадать. Подойдя к костру, разложенному нами перед порядком уже обветшавшими палатками, он присел на корточки с непринужденностью человека, сидящего так всю жизнь.

– Ты следишь за драконами, Регуамин, – сказал он.

Да, я следила за ними. И глазела на них.

– Да, с оглядкой, – ответила я, надеясь, что он почувствует мой юмористический тон.

Было в нем нечто интригующее – одновременно мягкое и настороженное, будто он в любой миг готов к действию, как сжатая пружина. При этом он был невероятно атлетичен: вследствие диеты, образа жизни и естественных физических нагрузок, толстяков среди мулинцев нет вообще, но Йейуама обладал мощной, плотной мускулатурой хорошо питающегося и регулярно упражняющегося человека.

– Тебе приходилось убивать? – спросил он, склонив голову набок.

– Дракона? Нет, конечно же, нет. Я знаю эту историю.

Но Йейуама только отмахнулся.

– Не только драконов. Кого угодно.

Мысли тут же устремились в прошлое – к степным змеям, на которых мы охотились в Байембе, к горному змею в Выштране, к волкодраку, в которого я стреляла (но не убила), когда мне было четырнадцать…

– Собственными руками?

Йейуама кивнул. Я уже собралась сказать «нет» – мне очень хотелось сказать «нет», так как он явно ждал именно такого ответа, но тут я вспомнила о Великом Исследовании Искровичков.

Моральные принципы и прагматизм не позволили мне соврать (последний – оттого, что я огорченно поникла головой, прежде чем успела сдержаться).

– Да. В моей земле живут вот такие существа… – я развела пальцы, показывая размер искровичка. – Наподобие насекомых.

(Дабы никто не обвинил меня в обмане, должна заверить вас: в то время мои размышления о классификации видов еще не зашли так далеко, чтобы изменить мое мнение об искровичках. Призналась бы я Йейуаме в том же самом, если бы уже сочла их членами драконьего племени? Не знаю. Честным ответом, конечно же, было бы «да», но сомневаюсь, что мои моральные принципы достигают таких высот.)

Йейуама и от этого отмахнулся, как от несущественного. В мулинском обществе все убивают существ наподобие насекомых, но охотниками могут быть только взрослые мужчины. После этого он обратился к Натали, заверившей его, что ни в каких убийствах не повинна, и к Тому, сознавшемуся, что ему убивать приходилось.

– Мои слова не для тебя, – сказал Йейуама Тому. – Только непорочные могут слышать их.

Непорочные – то есть те, кто никогда в жизни не охотился и не убивал. Йейуама, будучи непорочным, никогда не ходил на охоту с прочими мужчинами. Он, как я поняла, был в мулинском обществе фигурой, более всего похожей на священнослужителя. Должно быть, именно таких, как он, и имел в виду Ив де Мошере.

Недавний разговор был еще настолько свеж в памяти, что выражение на лице Тома понять было несложно. Здесь, где не было ни бедных, ни богатых, ни благородных, ни низкорожденных, он мог бы ожидать полноценного участия в общих делах, и этот отказ, такой же, с каким его отверг Коллоквиум, обидел его до глубины души. Повинуясь внезапному порыву, я сказала ему по-ширландски:

– Вы ведь стреляли в животных из ружья. Быть может, это не считается «убийством собственными руками»?

Это послужило причиной невеселого, горького смеха.

– Нет, думаю, считается. И, кроме того, в пятнадцать мне пришлось зарезать нашу лошадь после того, как она сломала ногу, – он поднял ладонь, предвосхищая то, что я собиралась предложить. – Нет, даже не думайте. Если вы перескажете мне его слова после, это может их возмутить. Раз уж у нас появилась возможность для исследований, вам двоим надо распорядиться ею как можно лучше.

С этими словами он поднялся и оставил нас втроем.

Суть того, что рассказал нам Йейуама, оказалась вовсе не настолько секретной, чтобы я почла своим долгом исключить ее из данного повествования. (Сделай я это, в ткани повествования образовался бы огромный зияющий пробел, словно вы явились к столу под самый конец некоего колоссального застольного анекдота. Все вокруг покатываются со смеху, а вам остается только гадать, откуда мог взяться этот слон.) Я опущу здесь некоторые подробности, но в общем и целом вы все поймете.

– Прежде, чем вы сможете коснуться драконов, – заговорил Йейуама, как только Том удалился, – будет испытание. Испытание опасно. Порой те, кто пытается пройти его, гибнут.

Мулинец, всю жизнь проживший в Зеленом Аду, говорит, что это опасно… Выше я уже упоминала, что мулинцы не боятся своих джунглей, потому что знают, как в них жить, однако это не означает пренебрежения к их опасностям.

– Нам нужно немедля ответить, согласны ли мы? – спросила я. – Или вначале можно узнать, в чем состоит испытание?

Йейуама громко захохотал, разом нарушив атмосферу таинственности.

– Только дурак согласится, сам не зная на что. Я покажу вам. В отказе позора нет – многие мальчишки отказываются.

Судя по существованию мужчин вроде Йейуамы, воздерживавшихся от убийств, дабы остаться непорочными, испытание было предложено им еще в детстве – прежде чем они, сделавшись юношами, присоединились к мужчинам-охотникам. Я говорю здесь только о мужчинах, так как практически все, кто «касается драконов» (смысл этих слов станет понятен позже) – мужчины. Однако в ответ на мой вопрос мулинцы в один голос заявляли, что и для женщин никаких запретов нет. Просто испытание не из легких, и немногие женщины рискуют подвергнуться ему. Но мы с Натали не встретили никакого противодействия – только всеобщее любопытство: всем интересно было поглядеть, как же сумеют показать себя ширландки.

Для начала от нас требовалось отправиться с Йейуамой в долгое путешествие. Пункта назначения он не назвал, однако мы знали, что путь лежит на запад, к утесу, с которого падали вниз воды трех рек. По его оценкам, дорога туда и обратно должна была занять больше половины месяца, а между тем отправиться с нами могли только непорочные.

Это означало – оставить на стоянке и Тома и Фаджа Раванго. Последний сказал:

– После этого вы добудете яйца для оба.

По его формулировке трудно было судить, утверждение это или приказ.

– После этого у меня наконец может появиться мысль, как это сделать. Но многое зависит и от того, когда начнется новый сезон откладывания яиц. – Подумав о том, как долго мы не возвращаемся, я добавила: – Не хочешь ли ты вернуться и доложить оба, как продвигаются дела? Должно быть, он будет рад новостям.

– Нет, – отвечал Фадж Раванго. – Я останусь здесь.

(Это решение я списала на нежелание докладывать оба о столь ничтожном прогрессе: пребывание среди соплеменников отца явно не доставляло Раванго никакого удовольствия.)

С Томом все было иначе.

– Вы пойдете от стоянки к стоянке, – сказал он, расспросив Йейуаму о подробностях предстоящего похода. – То есть на произвол судьбы вас не бросят. И все же…

– И все же вам это не нравится, – закончила я.

– Вначале эти дела с колдовством, теперь – испытание… Не ожидал, что вы настолько проникнетесь их обычаями.

Я вовсе ничем не прониклась. Участие в ритуале очищения от колдовских чар было скорее мерой вынужденной, а что до испытания…

– Но ведь и наших докторов не допускают к больным без сертификации, и адвокаты должны сдавать экзамены прежде, чем приступить к практике. Каким бы ни оказалось это испытание, думайте и о нем в том же ключе. Все это – вопрос профессиональной пригодности, и не более того.

– Юридическая практика, – сухо заметил Том, – редко угрожает человеческой жизни. Но в одном вы правы: похоже, без этого не обойтись. Мы можем наблюдать драконов, сколько захотим, но некоторых секретов так и не узнаем, если вы не пройдете через это. Я не пытаюсь вас остановить. Просто жалею, что у нас нет другого пути.

Я, со своей стороны, очень жалела, что он не сможет пойти с нами, однако мне хватило ума промолчать об этом, дабы не причинять ему лишнюю боль. Мы с Натали собрали вещи – совсем немного, так как ни я, ни она не обладали столь сильной шеей, чтобы таскать корзины на налобной обвязке, распрощались с Томом, Фаджем Раванго, Акиниманби, Мекисавой, Апуэсисо и Дабуменом и отправились в глубь болот.

Не стану подробно описывать наше путешествие, дабы поскорей перейти к его завершению. Достаточно будет сказать, что мы, как и предсказывал Том, шли от стоянки к стоянке, встречая по пути и незнакомцев, и бывших членов нашей общины, и подвергаясь множеству расспросов, едва они узнавали, куда нас ведет Йейуама. Вскоре я поняла, что место нашего назначения – ни для кого не секрет, просто говорить о нем без надобности не принято. Встречные, очевидно, представляли себе, что ждет нас с Натали, как минимум в общих чертах, и чаще всего полагали, что наши шансы на успех невелики.

На свете нет лучшего способа укрепить мою решимость сделать что-либо, чем допустить, что у меня ничего не выйдет. Но при виде того, что приготовил нам Йейуама, самоуверенности и твердости духа во мне заметно поубавилось.

* * *

Последняя стоянка осталась позади два дня назад. Отсутствие дорог и троп в джунглях сильно подорвало мою способность ориентироваться, но, оценив пройденное расстояние, мы с Натали смогли догадаться, куда идем. Йейуама вел нас к западной границе Зеленого Ада.

Шум нарастал постепенно, по мере движения вперед, и поначалу был так тих, что я его даже не замечала. Но вскоре непрестанный грохот падающей воды усилился настолько, что не мог не привлечь внимания.

– Должно быть, мы уже близко, – сказала я.

Йейуама ответил мне ослепительной улыбкой. Я приняла ее за знак согласия и поняла свою ошибку только после того, как мы прошли по болоту еще милю. Нет, мы еще не приблизились к цели. Я просто сильно недооценила величие того, что нам предстояло увидеть.

Великий Мулинский Порог…

Как я уже говорила, на западной границе Мулинских болот сливаются воедино воды трех рек – Гирамы, Гаомомо и Хемби. Подобные слияния в мире не редкость. Но здесь, как нигде более, путь мирно текущим рекам преграждает разлом в коренных породах, опустивший мулинские земли почти на сто метров ниже речного русла. Столкнувшись с этой ломаной, неровной преградой, реки разливаются в ширину, вода поднимается и рушится вниз бессчетными стремительными потоками.

Йейуама привел нас к самому краю огромного озера, образовавшегося у подножия этих водопадов, и, благодаря открывшемуся передо мной простору, я могла видеть почти весь Великий Порог без помех. Его мощь чувствовалась даже издали: казалось, неумолкающий грохот падающих струй вот-вот вышибет воздух из легких. Повсюду, куда ни взгляни, сияли радуги солнечного света, преломленного повисшими в воздухе тучами мелких брызг. Я словно прошла сквозь какие-то магические врата и очутилась в волшебной стране, в царстве диких и буйных дивных созданий, чьего могущества и великолепия не в силах постичь ни один смертный.

Мое лицо засияло от восторга, неудержимо рвавшегося наружу. Не в силах устоять перед безумием, охватившим меня при виде этого места, я рассмеялась. Очевидно, все то же творилось и в душе Натали. Йейуама по сравнению с нами оставался предельно серьезен, однако ему-то все это было не внове. И это место явно было для его народа священным.

Не в силах представить себе место, еще меньше похожее на строгие и скромные Дома Собраний, всю жизнь ассоциировавшиеся у меня с религией, я, однако ж, без труда могла понять, отчего это место можно назвать священным: такое потрясающее великолепие невольно наводило на мысли о богах.

Вид самого порога так захватывал дух, что на него невозможно было подолгу смотреть, хотя паводок шел к концу, и вода начала убывать. В поисках более спокойных зрелищ я отметила, что дно озера – это огромная и, судя по всему, довольно глубокая полость, выбитая в скале падающей водой. Отсюда воды трех рек разливались по всей низине, называемой нами Мулином, образуя болота. Рекой или реками все это было уже не назвать: бесчисленное множество проток, то ответвлявшихся одна от другой, то снова сливавшихся воедино, сплеталось в запутанную, точно лабиринт, заросшую джунглями дельту, в которой я и провела последние пять месяцев.

Но для чего же Йейуама привел нас в такую даль?

Грохот воды был так силен, что мне пришлось повысить голос едва ли не до крика:

– Это и есть место испытания? – спросила я, широким жестом указав на окружавшее нас великолепие – порог, озеро и все остальное.

Йейуама вновь ослепительно улыбнулся и поднял руку.

– Вон твое испытание, Регуамин.

Над гребнем Великого Порога там и сям торчали островки, разделявшие поток на множество водопадов. Однако Йейуама указывал не на один из них, а на тот, что находился в самой середине потока.

Остров возвышался над белой грохочущей пеной примерно в двух третях пути от нас к гребню порога. Со всех сторон его окружала несущаяся вниз вода; поток почти отвесно падал на каменный уступ позади острова и разделялся надвое, огибая его с двух сторон по пути вниз. Более тонкие струйки, некоторые из которых в иных частях света вполне могли бы сойти за достойный уважения водопад, пересекали остров и падали вниз с его переднего края, точно нити бриллиантовых ожерелий. Остров был сплошь покрыт густыми зарослями – деревьями, нашедшими опору в камне, лианами, ниспадавшими вниз, точно изящные занавеси…

– Ты должна побывать на этом острове, – сильным, перекрывающим рев воды голосом сказал Йейуама. – Тогда ты будешь готова коснуться драконов.

Неудивительно, что многие мальчишки отказывались от этого испытания, а из женщин подвергнуться ему рисковали лишь единицы! Побывать на этом острове? Но как туда добраться? И, если уж на то пошло, как вернуться назад? Остров возвышался в самой середине потока, вдали от берегов озера. Спуститься с гребня порога на лодке (или в стереотипном бочонке) означало бы только проскочить мимо острова, а если нет – разбиться о него вдребезги. Добираться по озеру вплавь было бы и опасно, и затруднительно: для этого требовалось одолеть сильное встречное течение, а, справившись с этой преградой, еще и взобраться наверх по отвесной скале.

Да, с такими мыслями я и любовалась Великим Мулинским Порогом. Конечно, я сразу же задумалась о том, как достичь цели. Если вы знаете хоть что-то о моей жизни, вас это ничуть не удивит.

Едва удалившись от водопада настолько, чтоб его грохот не приходилось перекрикивать, мы с Натали принялись обсуждать решение проблемы.

– Думаю, все было вот как, – сказала она, иллюстрируя объяснения жестами. – Когда-то там было много подобных выступов – вон там, ниже острова, еще видны их остатки. Со временем течение разрушило нижние, и из примечательных остался только этот.

Геологическая история этого места интересовала меня куда меньше, чем предоставленные ею возможности для навигации.

– Я ведь не ошибусь, предположив, что вон там, позади, могут быть пещеры? Может, все это – своего рода загадка? Есть туннель, обеспечивающий безопасный путь. Кто нашел его, тот и выдержал испытание.

– А кто не нашел, погиб, – сказала Натали (обычный оптимизм явно изменил ей в тот день). – Будь там туннель, это было бы просто прелестно, но отчего-то мне кажется, что такого счастья тебе не видать.

Выбранное ею местоимение от меня не укрылось. Каким-то образом, даже не говоря об этом прямо, мы согласились на том, что пройти испытание попробую я, а не мы обе. Никаких веских причин для этого не было – скорее наоборот: впоследствии многие не преминули указать, что только одну из нас (и вовсе не Натали) ждал дома маленький сын. Но только одна из нас (и тоже вовсе не Натали) была достаточно сумасбродна, чтобы рискнуть.

Хотя, откровенно признаться, я и смотреть на этот остров без ужаса не могла, а уж без ощущения триумфа от его покорения тем более могла бы обойтись.

Пока мы обсуждали проблему по-ширландски, Йейуама успел наловить лягушек и изжарить их на костре. Переходить ради него на мулинский было ни к чему: он ясно дал понять, что с его стороны ни советов, ни подсказок не будет, и прекрасно умел сохранять невозмутимую мину, не выказывая ни тревоги, ни удовлетворения, которые могли бы направить наши мысли в нужную сторону. Мы были полностью предоставлены самим себе.

Наконец наши размышления достигли хоть какой-то почвы, на которой можно было остановиться.

– Интересно, почему именно такое испытание? – спросила я, после чего повторила вопрос по-мулински: уж на него-то Йейуама мог бы ответить.

Но он только покачал головой:

– Ты увидишь сама. Или не увидишь.

Это значило, что ответ могут узнать только те, кто прошел испытание. От досады я скрипнула зубами. Моя решимость добраться до этого острова обрела новую силу.

Еще два дня мы осматривали местность, кружа по берегу озера и приглядываясь к острову с разных сторон. Похоже, удобнее всего было бы подобраться с высоты, спустившись к острову по воде. Не видя, что там, наверху, судить было сложно, но этот путь казался более перспективным, чем любые попытки достичь острова снизу. Но как же тогда возвращаться?

– Будь у нас достаточно длинная веревка… – начала было я, но тут же умолкла и покачала головой. – Нет, веревка такой длины – просто абсурд, и лазать я никогда толком не умела.

Натали собралась было что-то сказать, но, еще не начав, махнула рукой.

Остров среди водопада

– Нет, глупости это, – сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд.

– А мне, конечно же, глупостей и в голову никогда не приходило! – рассмеялась я. – Выкладывай, дорогая.

– Шею свернешь, – запротестовала Натали.

– А другие обсуждавшиеся здесь способы не приведут к тому же? Нет уж, коль разожгла мое любопытство, теперь делать нечего. Придется сказать.

Натали вздохнула.

– У нас даже нет подходящего дерева, так что это все равно невозможно. Но я подумала о крыльях. О планере.

Ее навязчивая идея ширландских времен! Непроверенная, хоть и недавно улучшенная тем самым лоппертонским энтузиастом конструкция…

Шанс взлететь…

Я попыталась набросить узду на нос внезапной безумной надежды, пока она не пустилась в галоп и не понеслась прочь. Это было чистой авантюрой. Это было невозможно. Натали была права: у нас не было подходящего дерева.

Однако было кое-что еще.

Глава восемнадцатая.

Нам требуется драконья кость – Чертежи в воздухе – Разозленный дракон – Новые откровения – «У нас есть лес»

– Неужели вы не можете сказать, зачем она вам? – спросил Том, пока мы брели через неглубокий ручей. – Хоть намекните!

Я могла бы ответить, что не хочу оскорбить Йейуаму и остальных, и этот ответ был бы по крайней мере правдив. Но главная причина заключалась в другом.

– Если скажу, вы приметесь меня отговаривать.

Выйдя на берег, он остановился и потрясенно уставился на меня.

– Это, по-вашему, должно меня успокоить?

За время, проведенное нами в болотах, он порядком пообносился: его одежда истрепалась и испачкалась так, что не отстирать, волосы топорщились неопрятными вихрами, на подбородке темнела щетина. И я, скорее всего, выглядела ненамного лучше (вот разве что от щетины природа меня уберегла). Пройдись мы в таком виде по фальчестерским улицам, нас приняли бы за помешанных – и, думаю, были бы не так уж далеки от истины. Долгая жизнь в суровых и незнакомых условиях творит с разумом странные вещи. Вы быстро привыкаете не обращать внимания на раздражители, которые в нормальной жизни показались бы невыносимыми, и принимать как должное то, что было бы немыслимым дома.

– Это по крайней мере честно, – ответила я. – Мне не хотелось бы, чтобы после вы упрекали меня в том, что я скрыла от вас больше, чем нужно.

Первая реакция Тома оказалась совершенно неразборчивой. Затем он сказал:

– Я уже не раз задавался вопросом, зачем вам могла потребоваться драконья кость – драконья кость! – когда мы находимся среди тех, для кого драконы есть нечто священное. Явно не затем, чтобы произвести на них впечатление: это не сопряжено с такими опасностями, на какие вы намекаете. Тогда зачем же? Все остальное, что мне приходит в голову, выглядит еще хуже.

Конечно, крылья Натали ему в голову прийти не могли: я была вполне уверена, что он и представления не имеет об ее интересе к данной теме. Мне захотелось спросить, что же приходило ему в голову, но я решила, что это только еще сильнее расстроит его. Вместо этого я прибегла к единственному оставшемуся средству – к простым уговорам.

– Прошу вас, Том. Если мы хотим продолжать исследования и выполнить то, что обещали оба, я должна сделать это. А с вашей помощью мне будет намного легче.

Он раздраженно вздохнул, но ответил:

– Я ведь с вами, не так ли?

– Да, – согласилась я. – За что я вам очень благодарна.

К этому времени нас нагнали остальные – Натали с Йейуамой, Мекисава и Фадж Раванго. Остальные члены общины тоже были недалеко, но мы вшестером уклонились в сторону, чтобы забрать кое-что, брошенное в самом начале нашего пребывания в Зеленом Аду.

Наш ящик оказался на месте – там, где и был закопан. Дерево во влажной земле успело подгнить, ткань, которой мы обернули кости, наполовину съели насекомые, но сами кости пребывали в полной сохранности.

– Разрешено ли нам воспользоваться этим? – спросила я Йейуаму, показав ему одну из плечевых костей.

Едва взглянув на кость, он сдвинул брови.

– Кто убил этого дракона?

– Охотник, – ответила я. – Но не такой, как твои братья-охотники. Он убивает зверей только ради удовольствия, доказывая, что он сильнее, и оставляет себе трофеи, чтобы доказать свою силу другим охотникам.

Йейуама указал на кость и поднял на меня вопросительный взгляд. Я покачала головой.

– Нет, он не знает, что это у нас. А если узнает, попытается отнять. Мы сохранили эти кости, чтобы лучше постичь драконов.

Цель нашего появления на болотах Йейуаме объяснила Акиниманби. В ее пересказе мы выглядели скорее жрецами, чем учеными, однако это было не так уж неуместно и, во всяком случае, послужило нам на пользу.

– Драконьи кости рассыпаются в прах, – сказал Йейуама, пряча за внешне спокойным тоном нечто, оставшееся для меня непонятным. – Отчего эта еще цела?

Такой информацией с кем попало делиться не следовало, но ему я могла рассказать правду без опасений. Нет, не потому, что он жил далеко от Выштраны и никогда не смог бы причинить зла обитавшим там драконам, и не потому, что не сумел бы повторить наш результат за отсутствием необходимых химикалий и оборудования – все это соответствовало действительности, но к делу отношения не имело. Йейуама был непорочным: он никогда не убил бы ни одного дракона ради его костей и не согласился бы помогать в этом другим.

Поэтому я рассказала ему обо всем – насколько позволило знание языка. И о траурном поведении выштранских горных змеев, и об экспериментах Росси, и о попытках Фредерика Кембла синтезировать замену драконьей кости, в чем ему очень могли бы помочь опыты Тома с костями степного змея. Йейуама слушал молча, а выслушав все до конца, вздохнул и указал на кости.

– Тебе не следовало делать этого прежде, чем побываешь на острове. Но можешь воспользоваться ими.

Тут я задумалась. Нет ли у мулинцев обычая хоронить своих драконов? Может, это и значит «касаться драконов»? Что ж, это мне вскоре предстояло выяснить – если, конечно, я не сверну себе шею.

Натали, закусив губу, принялась перебирать кости.

– Мистер Гарселл уверяет, что кривая поверхность лучше плоской, и все же хотелось бы, чтоб некоторые были попрямее. Хотя ребра пойдут на центр каркаса, а хорды можно сделать из…

Натали умолкла, чертя пальцем в воздухе. Но Том всегда отличался прекрасным пространственным воображением. Сощурившись, он проследил за ее пальцем и прежде, чем я успела отвлечь его, с отвисшей от изумления челюстью повернулся ко мне.

– Вы… Изабелла, прошу вас, скажите, что она не задумала соорудить что-то вроде крыла!

Под его взглядом я несколько раз открыла и снова закрыла рот, и, наконец, беспомощно сказала:

– Что вам больше нравится – правда или утешительная ложь?

– Да что вы, во имя господа, затеваете? – требовательно спросил он. Разговор шел по-ширландски, и трое эриган с интересом взирали на нас, несомненно, раздумывая, о чем это мы говорим. – Уж не понадобилось ли вам летать среди драконов, чтоб доказать свое право изучать их? Но мулинские болотные змеи не умеют летать!

– Однако способны планировать, и я собираюсь сделать то же. Да, решение не из стандартных… но, Том, я полагаю, это сработает.

Том крепко зажмурил глаза и стиснул поднятые к груди кулаки, словно, сосредоточившись изо всех сил, сумел бы сделать так, чтобы этого разговора не было. Затем он открыл глаза, устремил взгляд на Йейуаму и заговорил по-мулински:

– Я понимаю, что не «непорочен». Но прошу, ради бо… ради всех духов, каких бы ты ни почитал, позволь мне помочь им во всем этом. Если она пострадает, я никогда себе этого не прощу.

Его забота тронула меня до глубины души – тем более что он ни словом не обмолвился о последствиях, которые, по всей вероятности, могла бы повлечь для него моя гибель. Некогда Джейкоб говорил, что во всем, что может случиться со мной в Выштране, обвинят его; подозреваю, теперь в глазах общества место «мужчины, ответственного за мое благополучие» занял Том.

– Он умеет лечить раны, – сказала я Йейуаме. – Конечно, я надеюсь, что в этом умении надобности не будет, но если вдруг…

Йейуама устало вздохнул, покорившись судьбе.

– Если я не соглашусь, он, видимо, пойдет за нами и без моего позволения.

Этого Том отрицать не стал.

– Хорошо, Регуамин. Твои братья и сестра могут помочь тебе. Но им нельзя идти на остров с тобой.

(В то время меня очень удивило, что Йейуама согласился позволить остальным участвовать в этом предприятии. Теперь, в ретроспективе, я думаю, что мой способ решения поставленной задачи ошарашил не только Тома, и Йейуама не хотел оказаться – пусть даже косвенно – виновным в моей смерти. Впрочем, все это – только мои предположения.)

Мы обернули тканью отобранные Натали кости и отнесли их на стоянку, однако задерживаться у наших хозяев надолго не собирались. Поскольку мне предстояло подняться на гребень Великого Порога, да еще нести на себе громоздкое снаряжение, легче всего было отправиться в путь не через болото, а вдоль его верхней границы. Но некоторое время нам было по пути с прочими членами общины, менявшими место стоянки.

Как всегда в это время года, община вновь разрослась, и все мулинцы громко пели на ходу. Натали пела с ними и прежде, но теперь к общему хору присоединился и Том. Голос его был груб, но звучал довольно мелодично.

– И тебе следует спеть, – подсказал мне Йейуама. Вскоре после ухода со стоянки ему предстояло отделиться от всех и пойти своим путем – ждать меня у подножья Великого Порога.

– О, нет, – поспешно возразила я. – Лягушки – и те музыкальнее.

Похоже, мой протест привел его в недоумение.

– И что из этого? Главное – гармония.

Использованное им слово, «эвеле», в мулинском имеет то же двойное значение, что и в переводе на ширландский, и означает не только слаженность звуков, но и согласие между людьми. Судя по тому, как он употребил его, имелось в виду второе – точнее, он хотел сказать, что второе порождает первое. И все же…

– Я буду очень стесняться.

Но об отказе Йейуама и слышать не хотел. Оставалось одно – петь. И я запела. Услышав это, Натали ободряюще хлопнула меня по плечу, а Том изо всех сил постарался не зажмуриться, но мулинцы дружно заулыбались: несмотря на все неблагозвучие моего пения, теперь я была гармонична.

Увы, гармонии нашей не суждено было длиться долго. Вскоре ее нарушил яростный кашляющий рев, раздавшийся в некотором отдалении впереди.

Пение тут же стихло. Охотники, не обремененные почти ничем, кроме своих сетей и копий, побросали все лишнее и растворились в окрестных кустах. Матери и старики подтолкнули к зарослям детей; секунда, другая – и все они тоже совершенно скрылись из виду. Даже прожив среди мулинцев столько времени, я не смогла не поразиться быстроте их исчезновения.

Йейуама, шедший рядом со мной, на миг замер, и, что-то решив про себя, взглянул мне в глаза.

– Дракон, – сказал он, и я согласно кивнула. – Зол. Идем.

Очевидно, последнее касалось не одной меня, а всех троих – троих, так как Фадж Раванго ушел с охотниками. Том шагнул вперед, но Натали отрицательно покачала головой и придержала узел с костями, висевший у него за спиной.

– Оставьте мне. Я их спрячу.

Шагая за Йейуамой и Томом, я с тревогой подумала, уж не в этих ли костях причина драконьей злости. Горных змеев в Выштране разозлили убийства и похищения тел их собратьев; здесь мы ничего подобного не наблюдали, но, как известно, отсутствие свидетельств еще не есть свидетельство отсутствия. Мулинские драконы и в самой благоприятной обстановке были существами замкнутыми и недружелюбными, но в ярости я их еще не видела. Быть может, это мы разозлили его, сами того не желая?

Ответ в виде человеческих криков и ругани не заставил себя ждать.

Кричали не по-мулински. Время от времени мне удавалось различить отдельные йембийские слова, но понятнее всего для меня оказалась адская смесь тьессинского с айвершским. Этого голоса я не слышала уже многие месяцы, однако узнать говорящего по языку его ругани было нетрудно.

На болота в поисках новой, более интересной дичи явился мсье Велюа.

Тихим, встревоженным шепотом я объяснила это Йейуаме.

– Мы не позволим ему убить дракона, – твердо ответил он, не распространяясь о том, какими средствами мулинцы могут помешать Велюа. Конечно, сам Йейуама, как непорочный, не запятнал бы себя убийством, но об охотниках сказать того же было нельзя.

Я ожидала услышать крики еще издали: в конце концов, охотники опережали нас и уже должны были быть на месте. К тому же я ожидала, что рев дракона вот-вот стихнет, ведь Велюа, несомненно, был вооружен прекрасной винтовкой и почитал делом чести расправляться с добычей первым же выстрелом. Но время шло, а все оставалось по-прежнему, и вскоре, подкравшись к месту событий вслед за Йейуамой, я увидела, что происходит.

Пять или шесть охотников-йембе окружили дракона с копьями наготове – это были всего лишь копья, а не винтовки, и предназначались они только для того, чтоб удержать добычу на месте. Еще трое, подступив ближе, изо всех сил тянули в стороны веревки, которыми были захлестнуты лапы болотного змея. Сам Велюа осторожно подбирался к дракону спереди. Нос и рот его, как и у всех остальных, были прикрыты платком, а глаза защищены от ядовитых паров очками-«консервами». Шагнув вперед, он примерился, накинул на морду дракона лассо, которое держал в руках, и рывком затянул петлю.

– Господи всемогущий, – прошептала я, глядя на это во все глаза. – Они не хотят убивать дракона. Они хотят его изловить!

Да, Велюа уже удавалось это, и он говорил, что хочет попробовать снова. Вот только на сей раз болотный змей был отнюдь не карликом – великолепный зверь, один из самых крупных, каких мне доводилось наблюдать. Его пытались удержать вчетвером, но он еще сопротивлялся. Трудно было представить, что Велюа сумеет протащить его таким манером хоть десять футов, не говоря уж о том, чтобы поместить в клетку.

Но он, как выяснилось, и не собирался этого делать. Передав лассо одному из помощников, Велюа достал лук. Стрела, наложенная на тетиву, была слишком легка и никак не могла бы убить животное, но перед тем, как выстрелить, он обмакнул наконечник в маленький глиняный горшочек – по-видимому, содержащий некий яд, который должен был ослабить дракона и облегчить его транспортировку.

Но шанса испытать свое снадобье Велюа не представилось. Увидев отравленную стрелу, Йейуама, вприщур наблюдавший за происходящим, поднес ладони к губам и издал звук, похожий на птичий крик. Похожий, но не в точности – очевидно, это был сигнал, которого и ждали наши охотники.

Я могла бы поклясться на Священном писании, что ни единого мулинца вблизи от места схватки не было, но по сигналу Йейуамы с деревьев, опутав охотников, упало полдюжины сетей, а несколько копий с глухим стуком вонзились в землю у самых ног йембе, заставив их отпрянуть назад. Веревки, удерживавшие дракона, выскользнули из рук, и зверь завертелся волчком, сбивая людей с ног сильным мускулистым хвостом.

На поляне воцарился хаос. Хоть и стреноженный, болотный змей был полон решимости сокрушить своих мучителей, но йембе подняли ему навстречу копья. Почувствовав уколы, зверь передумал и решил бежать. Йембе против этого явно не возражали, но Велюа, видя, что дракон ускользает, вскинул винтовку.

– Нет!!!

Крик был моим собственным, но я осознала это только после того, как бросилась вперед. Делать было нечего, пришлось продолжать.

– Не стрелять, сэр! – скомандовала я, споткнувшись на истоптанной земле и закашлявшись от едкого зловония в воздухе.

Один из йембе перехватил и удержал меня, но мой крик отвлек Велюа от дракона. Развернувшись, он направил ствол в мою сторону, но, разглядев меня как следует, вздрогнул от неожиданности.

– Так-так, – сказал он, сдернув с лица платок. – Миссис Кэмхерст, если не ошибаюсь. Боже правый, выходит, вы еще живы!

– Я и не знала, что на этот счет есть сомнения, – ответила я, безуспешно пытаясь высвободиться из рук схватившего меня йембе. – Будьте любезны, велите этому человеку отпустить меня.

– Кто я такой, чтоб отдавать приказы сыну короля, миссис Кэмхерст? – с неприятной ухмылкой возразил Велюа.

Озадаченная, я повернула голову и подняла взгляд. Державший меня освободил одну руку и открыл лицо. Да, это был он – Оквеме н’Кпама Валейим.

– Так это ваша затея? – спросила я. – Или же Велюа? В последнее верится с трудом: он наверняка предпочел бы убить зверя, а не ловить его.

Оквеме ответил мне той же неприятной ухмылкой, что и Велюа. Неужели когда-то я могла счесть его дружелюбным и, более того, симпатичным?

– Мы здесь по повелению моего царственного отца. И он не обрадуется, услышав о вашем вмешательстве.

– Она не одна, – сказал Велюа, вешая винтовку на плечо. – Сети, копья – без этих болотных крыс тут не обошлось. Эй, выходите! – крикнул он, вглядываясь в заросли. – Мы знаем, вы здесь!

Тома упрашивать не пришлось – напротив, подозреваю, до этого только Йейуама и удерживал его на месте. Сам Йейуама вышел следом за ним, держась на шаг позади. Кто-то другой мог бы счесть его неторопливый шаг безмятежным, но, на мой взгляд, мулинец был охвачен холодной, спокойной яростью. Мулинские охотники не спешили покидать укрытия, чему я немало обрадовалась.

За месяцы, проведенные на болотах, мой взгляд привык к сложению и росту мулинцев, в сравнении с которыми Том, человек в лучшем случае среднего роста, выглядел настоящим гигантом. Рядом с Оквеме и Велюа невысокий Йейуама казался едва ли не ребенком, однако в его взгляде, устремленном на незваных гостей, не было ничего детского.

– Вам здесь не место.

– Говори по-йембийски! – зарычал в ответ Оквеме.

Но Йейуама лишь приподнял брови.

– Он не знает вашего языка, – сказала я, вспомнив, как осваивала мулинский. – Из сказанного вами может понимать только отдельные слова, как и вы из сказанного им – не более того.

– Тогда переводи ты, – велел Оквеме.

Подчиняться его распоряжениям очень не хотелось, однако без переводчика было не обойтись.

– Вначале уберите руки.

Полоснув меня злобным взглядом, Оквеме разжал пальцы. Я объяснила свою роль Йейуаме, а затем перевела на йембийский его фразу и последовавшее за ней дополнение:

– Вы хотели причинить вред дракону. Он милосерден и потому отпускает вас, но больше не возвращайтесь.

(На самом деле сказано было: «вы глупы, и потому он отпускает вас», – но я предпочла смягчить формулировку: из головы никак не шел древний обычай казнить гонца, принесшего дурную весть.)

– Вред? – со смехом воскликнул Велюа. – Вот так номер! А скольким драконам вы, миссис Кэмхерст, причинили вред ради своих исследований? Или до сих пор оставляете мясницкую работу другим?

– Я могу изучать драконов только путем наблюдений, и так и делаю, – ответила я.

Йейуама взглянул на Тома, ожидая перевода, но Том замер в напряжении, глядя на меня. Скрипнув зубами, я перевела ему то, что сказал Велюа.

Видя мое беспокойство, Велюа поспешил обратить его в свою пользу.

– Вам уже удалось стащить их яйца? Яйца! – повторил он, повернувшись к Йейуаме и убедившись, что тот отметил это слово. – Расскажите своему другу о собственных приказах – о том, что оба послал вас сюда за тем, что еще дороже живого дракона. Посмотрим, как ему это понравится.

Крыть было нечем. Врать я никогда не умела, и придумать, что сказать Йейуаме, так сразу не могла – впрочем, даже промедление выдало бы меня с головой. В отчаянье я взглянула на Тома. Тот открыл рот – вероятно, собираясь соврать за меня.

«Нет», – твердо решила я. Может, я, явившись сюда по приказу оба и ради собственной выгоды, была ничем не лучше этих двоих, но усугублять дело попытками что-либо скрыть не желала. Все это было злом, причем не в сверхъестественном, а в самом обыденном смысле. И зло следовало исправить при помощи правды.

Я перевела слова Велюа со всей возможной точностью и добавила:

– Это правда. Правитель Байембе послал меня сюда, чтобы добыть драконьи яйца, хоть я и не сделала этого. Если эти люди не пристрелят нас, я объясню остальное позже, но прежде всего должна извиниться перед тобой. Я дала обещание оба, не ведая, что творю, не узнав для начала, каковы могут быть последствия. Прости меня. И за это, и за то, что не сказала об этом раньше.

Йейуама слушал, не сводя с меня немигающего взгляда и никак не реагируя на мои слова. Когда я закончила, он немного помолчал. Нервы мои напряглись до предела. Затем он сказал:

– Тебе предстоит испытание. После этого – будет видно.

Что это могло значить? Еще один колдовской ритуал?

– Что он сказал? – прервал мои размышления Оквеме.

Я перевела и ответ Йейуамы, и то, что последовало за ним:

– Вы шумны, – под этим, скорее, имелось в виду нечто вроде «деструктивны», – невежественны и не желаете учиться. Вы должны уйти. Сейчас же.

– Как же он собирается заставить нас уйти? – фыркнул Велюа. – У нас есть винтовки.

– А у нас есть отравленные копья, – ответил через меня Йейуама. – У нас есть сети и ловушки. У нас есть лес. Вы – селяне. Наш дом поглотит вас. Уходите.

Услышав мой перевод, охотники-йембе заметно встревожились. Они действительно были «селянами», чужими в этих местах, и все это время старались разглядеть мулинцев, но, даже зная, что те рядом, не смогли увидеть ни одного.

Угроза не отличалась убедительностью. Велюа с Оквеме легко могли убить Йейуаму, однако мулинцы могли перебить чужаков всех до одного. Но тогда оба мог послать в джунгли отряд побольше – на сей раз для охоты не на драконов, а на людей. А как бы хорошо ни знали мулинцы Зеленый Ад, основой их безопасности служило то, что до них и их болот никому не было дела. Появись у оба веская причина заняться ими всерьез – и им не устоять.

Но до этого было еще далеко, а вот до назревавшей стычки – рукой подать, и я прекрасно видела, что помощники Велюа с Оквеме отнюдь не горят желанием рисковать жизнями в бою против незримых лесных демонов.

– Рекомендую последовать его совету, – сказала я. – Защищая то, что почитают священным, мулинцы не знают пощады. И, пожалуйста, передайте оба, что вскоре я смогу вернуться с очень полезными сведениями, но ему придется еще немного потерпеть.

Сведения, конечно, не то же самое, что яйца, а «полезные» вовсе не означало «обнадеживающие», но я надеялась выиграть таким образом еще немного времени.

– Что ж, будь по-вашему, – сказал Велюа, бросив короткий взгляд на Оквеме, прежде чем принц успел раскрыть рот.

– Не рекомендую повторять попытку в другом месте, – заговорил Том, хранивший молчание с самого начала переговоров. – Завтра к этому же времени о вашей охотничьей партии будет знать все болото, и я не думаю, что во второй раз они окажутся столь же великодушны.

Речь шла о говорящих барабанах. Конечно, мулинцы не представляли собою единого государства, но в подобных случаях вполне могли – и не преминули бы – объединить силы.

Не знаю, удалось ли Тому убедить Велюа с Оквеме, но остальных йембе его слова заставили призадуматься. Теперь, вознамерься их предводители вернуться, дело могло бы дойти до мятежа.

В конце концов они почли за лучшее уйти. Проводив их взглядом, я облегченно вздохнула. Но облегчение было недолгим: чем-то еще кончится разговор с Йейуамой о моих вынужденных откровениях? Возвращаться к этой теме совершенно не хотелось, но от промедления все могло стать только хуже.

Однако, стоило мне продолжить объяснения, он оборвал меня, повторив то же, что и прежде:

– Тебе предстоит испытание, Регуамин. После этого – будет видно.

Зловещие слова… Но делать было нечего. Оставалось одно: смириться и ждать.

Глава девятнадцатая.

На просторе – Строим планер – Вилочки – Через реку – Снова спуск по веревке – Остров среди водопада – Движение в воде – Пчелы – Странно ровные камни – Великий прыжок

Учитывая все опасности, коим я подвергалась за свою недолгую жизнь – смертельную болезнь, нападения диких зверей, похищение и прочие угрозы со стороны людей, – вы вряд ли подумаете, что выход из джунглей на простор саванны может меня напугать. Тем не менее так оно и вышло.

Крестьяне, живущие близ границ Мулина, боятся джунглей, и, оказавшись в Зеленом Аду, я в полной мере смогла ощутить вкус их страха. Но оборотная сторона медали, о коей я еще не рассказывала, состоит в том, что и мулинцы боятся пространств за пределами джунглей. Нет, до того, что наши врачи именуют термином «агорафобия» – то есть до панического страха перед открытой местностью и толпами людей, – дело не доходит, но тем, кто прожил всю жизнь в тесных объятиях болот, саванна в сравнении с ними кажется иссохшей пустыней, в которой нигде не найти укрытия. Вы беззащитны: палящее солнце не знает жалости, оазисы тени под редкими деревцами крайне невелики, а главное – все живое вокруг может вас видеть!

Будучи не мулинкой, а только гостьей Зеленого Ада, я реагировала на все это не так остро, как они, но понимала их ощущения в достаточной мере. За месяцы, проведенные среди болот, я привыкла, что открытое пространство вокруг простирается не далее локтя, и теперь чувствовала себя так, будто сижу на узком шатком насесте и в любой миг могу рухнуть с него вниз, в пустоту.

Ощущение это еще усиливалось оттого, что после недолгого пребывания под открытым небом мне действительно предстояло рухнуть (или, оправдав кое-чьи надежды, безмятежно спланировать) назад, в уютную тесноту болот. Нет, не то чтобы мне так уж не терпелось вернуться в Зеленый Ад, но в тот момент он казался знакомым и привычным, а кроме того, я надеялась, что там меня ждут великие открытия.

Расставшись с нашими хозяевами-мулинцами, мы с Томом, Натали и Фаджем Раванго двинулись к началу разлома, породившего Великий Порог. Путь через дебри был нелегок, но выйти на более ровную местность означало бы оказаться слишком близко от деревень и тех, кто оборонял реки, сдерживая наступление иквунде, а нам очень не хотелось попадаться им на глаза и отвечать на их вопросы. Без приключений добравшись до берега Хемби, мы остановились и начали под руководством Натали сооружать крылья.

Конечно, я не смогла бы летать на них с быстротой и маневренностью, присущей большинству разновидностей драконов: не обладая достаточной для таких вещей силой грудной мускулатуры, я в лучшем случае могла бы только планировать, парить в воздушных потоках. Но даже этого было бы достаточно, чтоб мои детские мечты сбылись, и я ревностно взялась за работу.

В центре каркаса располагалась овальная рама, связанная из ребер и легко разбиравшаяся для удобства переноски. В стороны от нее отходили две бедренные кости, служившие передними кромками крыльев, а плоскости были сделаны из холста, натянутого на огромные веера из костей предплечий и пальцев. Пока я пропитывала холст соком каучуконоса, делая его непроницаемым для воздуха, Том помогал Натали связывать каркас кишками и бечевой.

Мне предстояло висеть ногами вниз в центре всего этого сооружения, чуть позади бедренных костей, держась за специально для этого предусмотренную поперечину. На поперечину Натали собиралась пустить малоберцовую кость, но еще в саванне я, охваченная ностальгическими воспоминаниями о детстве, настояла, чтобы среди прочих костей мы сохранили и вилочку, и теперь мне показалось, что она подойдет сюда как нельзя лучше. (Так и вышло. А еще я, признаться, надеялась, что она принесет мне удачу. Если уж вилочки участвуют в процессе полета, а я собиралась лететь… Конечно, подобная взаимосвязь неуместна, поскольку в нашей конструкции вилочка совершенно не выполняла своих анатомических функций, но, когда собираешься прыгать со скалы, подобные мелкие суеверия отчего-то становятся необычайно важными.)

Изучению механики полета мы с Томом посвятили столько времени, что инструкций для управления планером мне не требовалось. Перенося вес направо или налево, можно было менять курс, а смещаясь вперед или назад – направлять полет вниз или вверх. Но – не более: управляемость подобной конструкции предельно ограничена, о чем поклонники более современных конструкций, несомненно, кричат в данный момент над книгой во весь голос. Инструкций мне, может, и не требовалось, но предпринимать такое рискованное путешествие, не имея практики – чистое самоубийство. Однако в те времена искусство летать еще не вышло из колыбели, и до трагических инцидентов (вроде того, в котором три года спустя погиб мистер Гарселл, лоппертонский друг Натали), которые могли бы внушить мне должный страх, было еще далеко. Посему страха во мне оказалось довольно, чтобы повергнуть меня в ужас, но далеко не достаточно, чтобы заставить отступить.

Пока мы работали, Фадж Раванго ушел на разведку и вскоре вернулся с добрыми вестями.

– Если переправиться через Хемби, – сказал он, – и подойти к водопаду по отмели между нею и Гаомомо, думаю, окажешься почти над самым островом.

– Просто идеально, – ответила я. – Я бы предпочла парить над водопадом как можно меньше: воздушные потоки над ним, скорее всего, непредсказуемы.

(В те дни мы имели некое общее представление о влиянии воздушных потоков на полет, но экспериментов с чем-либо сложнее воздушного змея еще никто не проводил. Вот если бы… но что толку критиковать собственные действия задним числом, после стольких лет?)

Для переправы через Хемби мне требовалось хоть какое-нибудь судно. В связи с этим Фадж Раванго отправился на поиски, а пока его не было, мы с Томом и Натали устроили последнее совещание.

– Примерно в миле позади есть подходящий наблюдательный пункт, – сказал Том. – Мы будем смотреть оттуда. Хотя, говоря откровенно, будем или не будем – разницы никакой.

Благородный джентльмен ни за что не показал бы своей тревоги при мысли о том, что мне предстоит, и я была рада, что Томас Уикер не из благородных: теперь и мне можно было не так стесняться стаи искровичков, пляшущих в животе.

– Разница есть. Если я буду знать, что вы со мной, мне будет намного легче, – возразила я, пожимая его руку.

Натали обняла меня на прощание. Сооружая планер, она держалась предельно деловито и сосредоточенно, но теперь с работой было покончено, и ничто не могло отвлечь ее от сложившегося положения.

«Фуркула»

– Я думаю, конструкция надежна, – сказала она, уткнувшись носом мне в плечо. – Но если нет…

– Я в ней вполне уверена, – твердо заявила я. – Но мы кое о чем забыли: нужно же дать моему экипажу имя! Как его назовем?

Стоило мне заговорить об этом, и в голове тут же возникла дюжина вариантов. Сына я назвала в честь его отца, но назвать их общим именем планер – это, пожалуй, было бы слишком. Что же выбрать? «Изумрудик», в честь моего любимого трофея-искровичка? «Анкумата» в попытке польстить оба, или, наоборот, «Лорд Хилфорд»? Или «Драконианин», в честь этого древнего народа?

Вдруг Том издал такой звук, какого я никогда от него не слышала: точнее всего будет сказать, что он забулькал, будто от смеха едва не подавился собственным языком.

– «Фуркула»[13], – предложил он.

За постройкой планера я поведала товарищам о своей детской попытке анатомировать голубя, чтобы понять назначение вилочки.

– Да, – признала я. – Вилочка жизненно важна для полета. А если сломается… что ж, значит, мое желание исполнится. Нарекаю его «Фуркулой»!

* * *

Итак, в маленькой лодке, с разъятой надвое чудесной «Фуркулой» на коленях, я поплыла через Хемби близ байембийских границ, дабы броситься вниз с вершины водопада.

Фадж Раванго, сидевший на веслах, всю дорогу не сводил с меня немигающего взгляда.

– В чем дело? – спросила я, чувствуя, что больше не в силах выносить тишину.

Ответил он далеко не сразу. Молчание затянулось настолько, что я решила, будто вопрос мой так и останется без ответа, но, наконец, он сказал:

– Зачем этот риск? Яйца можно было раздобыть куда проще.

– Возможно, – поразмыслив, откликнулась я. – Мы еще ничего не узнали о размножении драконов: когда это происходит, где они откладывают яйца, и даже как отличить самку болотного змея от самца. Пришлось бы продолжать исследования. Это могло возмутить мулинцев. Возможно, дело дошло бы и до насилия – чего мне бы совершенно не хотелось. И даже после этого еще многое осталось бы неузнанным. Не все из этого прямо относится к натуральной истории – вот, например, воздушные мосты. Непосредственно драконов не касаются – скорее являются способом сосуществования с ними, однако и это знание мне интересно. Как и знания о жречестве, или как лучше назвать тот класс, к которому принадлежит Йейуама. Одним словом, я полагаю, что, преодолев эти трудности, получу взамен более, чем достаточно.

Фадж Раванго мерно греб, не сводя с меня взгляда.

– Все это – не ради них.

Речь шла о мулинцах. Говоря со всей откровенностью, смысл его слов я поняла не сразу. Годы спустя, после того, как до родины начали доходить россказни о моих подвигах на борту «Василиска», а шум вокруг моих эриганских деяний поутих, в Ширландии нашлись те, кто принялся романтизировать меня, как некую заступницу мулинцев, благородно помогающую им, ничего не желая взамен. Все это ложь от начала до конца, и я даже не знаю, как к ней относиться – как к грубой лести в мой адрес, или как к оскорблению и для меня, и для мулинцев. Нетрудно вообразить, будто в своих исследованиях я пошла по этому пути из уважения к нашим хозяевам и их традициям, и это правда, однако отнести это к своим заслугам я не могу. На самом деле я думала только о том, как достичь наилучшего результата при минимуме хлопот, все остальное – простые совпадения. Прыжок с водопада, согласно моим расчетам, создал бы меньше хлопот, чем способы, используемые Велюа, – вот и все благородство, на какое я вправе претендовать.

Мы почти добрались до дальнего берега Хемби. О мулинцах я даже не вспоминала (по крайней мере, в таком ключе), но слова Фаджа Раванго напомнили мне один выштранский разговор многолетней давности – о том, есть ли толк от нашей экспедиции друштаневцам. Да, на сей раз мы показали себя лучше: не задирали нос перед окружающими, но помогали им в повседневных заботах и платили за гостеприимство всем, чем могли. Однако мы могли бы сделать и больше…

Момент для подобных раздумий был неудачным: сейчас мне следовало полностью сосредоточиться на том, чтобы остаться в живых.

– Надеюсь, я хотя бы ничем не повредила нашим хозяевам, – сказала я вслух. – Но если ты знаешь, как я могла бы принести им большую пользу…

Нос лодки заскрежетал о берег. Фадж Раванго не отвечал. Пожалуй, этот вопрос следовало задавать не ему – ведь я спрашивала о мулинцах, а те, хоть и были народом его отца, не были для него своими. Кроме того, главным было даже не добиться выгоды от обмена чего-то конкретного на то, что я уже получила и еще получу в будущем. Главное – я задумалась обо всем этом.

Но размышлять над этим вопросом немедля я не собиралась: впереди были куда более опасные заботы. Опершись на борт лодки и ступив ногой на берег, я окинула взглядом длинную неглубокую долину, где сходились вместе три реки: не идет ли к нашему берегу отряд иквунде?

Но никаких иквунде в пределах видимости не было. Воды в этих местах были слишком коварны и неудобны для переправы, а русла рек приближались друг к другу настолько, что растянутая поперек реки колонна оказалась бы крайне уязвимой для возможного неприятеля. Но, подумав обо всем этом, я вспомнила, что еще в Атуйеме слышала от Натали.

Королевские инженеры планировали постройку плотины где-то на западе.

К тому времени я знала географию Байембе довольно сносно. Более чем достаточно, чтобы понимать: подходящее для большой плотины место на всю страну имелось только одно, и находилось оно здесь, в западных областях, на границе с Эреммо.

Эта мысль заставила меня замереть на месте, стоя одной ногой в лодке, а другой – на берегу. Они могли бы попытаться запрудить Хемби, но в таком случае просто перенаправили бы ее в русла протекавших неподалеку Гаомомо и Гирамы, что не принесло бы никому ни малейшей выгоды.

А вот если здесь, в этой долине, перегородить плотиной все три реки…

Фадж Раванго что-то сказал, но я не расслышала его слова. Обшаривая взглядом местность, я от души жалела, что при мне нет ни составленной инженерами топографической карты, ни Натали, которая могла бы ответить на пару вопросов. Можно ли запрудить все три реки разом? И если да, к чему это приведет?

Очевидно, после этого вся долина превратилась бы в огромное, но мелкое озеро. И переправиться через него иквунде будет еще труднее, чем через три реки: для этого потребуется, как минимум, целая флотилия лодок. Мало этого: если вода разольется достаточно широко, они будут вынуждены отступить на западные холмы, что создаст им дополнительные трудности. Будучи построена (что, учитывая регулярные набеги иквунде, легче сказать, чем сделать), такая плотина значительно облегчила бы оборону границы на этом направлении. Не упоминала ли об этом Галинке, пока мы с ней были в агбане? А установленные на плотине водяные турбины, вызвавшие такой восторг у Натали, могли бы обеспечить энергией множество промышленных предприятий, что, несомненно, принесло бы немалую пользу нашей экономике.

Но что тогда случится с болотами внизу?

Я повернулась, едва не споткнувшись от того, что лодка закачалась под ногой, и посмотрела в сторону Великого Порога. Конечно, я не инженер, и некоторые из пришедших мне на ум соображений были абсолютно неверны. (Например, плотина вовсе не лишила бы Зеленый Ад воды: полностью перекрыть течение рек просто невозможно.) Но в основном я не ошиблась: плотина стала бы преградой на пути рек, что, в свою очередь, повлекло бы за собой множество непредсказуемых последствий – и для животного мира джунглей, и для мулинцев.

Фадж Раванго поднялся и коснулся моего плеча.

– Все в порядке? – с неуклюжей заботой спросил он. – Если не хочешь делать этого… уверен, есть и другой путь.

Он решил, что меня парализовал страх перед грядущим испытанием.

– Нет, дело не в этом. И… спасибо за заботу, – с запозданием добавила я, спускаясь на берег и наклоняясь за разобранной «Фуркулой». Ее половинки были так легки, что каждую можно было без труда поднять и унести одной рукой. – Только, пожалуйста, окажи мне любезность. Спроси Натали: не говорили ли Королевские инженеры, что плотину задумано строить здесь?

Поведали они ей об этом или нет, я была уверена, что не ошиблась. Тем более что и лорд Хилфорд упоминал о нападении на Королевских инженеров в этом районе. Вдобавок именно это мог иметь в виду и сэр Адам, за ужином в Пойнт-Мириам обмолвившийся, что Зеленый Ад не будет защищать Байембе вечно. О, уж он-то знал, к чему приведет это строительство – в этом можно было не сомневаться! Он загодя счел «дикую глушь» Зеленого Ада незначительной потерей на пути к главной цели! При этой мысли меня охватила жгучая ярость.

По-видимому, Фадж Раванго и слыхом не слыхал об этих планах. Он озадаченно сдвинул брови, однако кивнул и подал мне небольшой непромокаемый узел, который я привязала за спиной. Внутри лежали блокнот и карандаши, бутылка воды и несколько полосок вяленого мяса, моток веревки, перочинный нож и бинты, чтобы перевязать суставы, которые я могла растянуть по пути вниз, и еще кое-какие мелочи. Я надеялась, что этого будет достаточно.

Фадж Раванго благословил меня на йембийский манер, и я приняла благословение с искренней благодарностью. Помните поговорку: «на войне атеистов нет»? Могу заверить: на краю стометрового обрыва всякий немедля станет пантеистом: лично я приняла бы благословение любых богов, какие только бывают на свете.

Итак, все, что следовало сказать, было сказано. Я выкинула из головы плотину – далось это нелегко, но риск для жизни чудесно помогает сосредоточиться. В узелке Натали лежало письмо, адресованное сыну, на случай моей гибели. Джейкоб был слишком мал, чтобы прочесть его, и даже не понял бы его смысла, если бы кто-то прочел письмо ему вслух, но эти слова следовало сохранить для будущего. (Для будущего Джейкоба, а не всего света, отчего я и не привожу содержания письма к нему на этих страницах.)

Я чуть помедлила. Еще минута – и отступать будет поздно. Затем (надеюсь, с самым решительным видом), кивнув, я оставила Фаджа Раванго и вышла на край обрыва.

Над быстрой водой торчали камни. За ними кружили предательские водовороты, к которым не смогла бы приблизиться ни одна лодка. Отсюда, с высоты, было видно, что эти камни подходят совсем близко к кромке – нет, не просто близко, вплотную! Вполне удобная площадка для обозрения вертикальной поверхности, ведущей вниз. Оставив крылья «Фуркулы» на земле и придавив их узелком, я отправилась взглянуть, что ждет меня впереди.

Снизу, с берега озера, тучи мельчайших брызг в воздухе казались восхитительной вуалью, окутывавшей порог радугами и тайной. Если смотреть сверху, радужная вуаль скрывала землю внизу, и это было к лучшему, однако от головокружения не уберегло. Стоило взглянуть вниз – мир вокруг закачался, поплыл в сторону, но это не помешало мне разглядеть остров, к которому я стремилась.

До него было не так уж далеко. К тому же сверху он выглядел совершенно иначе: не парил среди вод, а скорее свисал вниз, как медальон на цепочке. Насколько я могла разглядеть сквозь грохочущий туман, близ острова эта цепочка камней, местами поросших густыми кустами, была разомкнута, однако, начинаясь от моей площадки, обрывалась почти над самым островом. Может, этим путем и попадали туда мулинцы?

(На самом деле не этим. Но как они добирались туда, я вам не скажу, ибо отнюдь не желаю привлечь в те края орды искателей острых ощущений. Достаточно сказать, что он намного легче моего, отчего Йейуама и позволил мне прибегнуть к посторонней помощи, а отчаянных голов, готовых повторить то, о чем я сейчас расскажу, на свете найдется немного.)

Все это предоставляло мне интересную возможность. Изначально было задумано спланировать на остров с обрыва, а после тем же манером спуститься с острова к болотам. Но это означало бы подвергнуться опасности дважды, причем первый полет был бы намного сложнее второго: ветер так и хлестал по щекам, а цель была невелика. Однако на остров, по-видимому, можно было спуститься обычным – так сказать, земным путем, а уж затем, на второй и куда более легкой стадии, воспользоваться «Фуркулой».

Конечно, опасности ждали меня и на этом пути. Во-первых, камни были мокры от брызг. Во-вторых, спускаться предстояло с «Фуркулой» за спиной, а это было непросто: любой порыв ветра, пойманный крыльями, как парусом, мог сбить меня в воду. В-третьих, я даже не могла убедиться, что этот путь доведет меня до самой цели: расстояние между камнями могло быть куда шире, чем казалось сверху.

Но, если уж выбирать между этими опасностями и прыжком со стометровой высоты, предпочтительный вариант, на мой взгляд, был очевиден.

Поначалу спуск был относительно легок – разве что приходилось присматривать за кромками крыльев планера, чтобы не повредить их о камень. (Конечно, драконья кость выдержала бы любой случайный удар, однако бечевки с холстом могли и пострадать.) Камни действительно скользили под рукой, но попадались и крохотные клочки земли, и даже кустики, на которых – вот чудо! – не оказалось ни шипов, ни обитателей страшнее пары изумленных моим появлением жуков. Несколько раз пришлось двигаться в обход по устрашающе узким карнизам, и ветер действительно изо всех сил трепал оставшиеся не у дел крылья за спиной, и, чем ближе к острову, тем труднее становился путь.

Не стану делать вид, будто проделала этот путь хладнокровно и безмятежно. Сердце так и рвалось из груди, от напряжения пальцы сводило судорогой, а тучи брызг в воздухе были сущим благословением: если бы не они, я бы отчетливо видела, что ждет меня в случае падения. Впрочем, я и без того не отрывала глаз от камней в нескольких футах от меня. Но вечно это, к несчастью, продолжаться не могло: настал момент, когда так называемый путь кончился, а до острова было еще далеко.

Сверху этот путь выглядел непрерывным, но, как я и опасалась, это впечатление оказалось обманчивым. Путь привел меня к острову по горизонтали, но не по вертикали. Да, я стояла прямо над ним, но легкого способа преодолеть брешь не было.

Чтобы оценить положение, требовалось посмотреть вниз, и это тут же внушило мне уверенность, что я непременно поскользнусь, что меня сдует ветром, что сам камень встрепенется и сбросит меня. Я вцепилась в выступ скалы, будто в самое дорогое на свете. И в самом деле, что в тот момент могло оказаться дороже? Но оставаться на месте было нельзя: в ту ли, в другую сторону – нужно было двигаться.

Возвращение наверх было бы не менее опасным, чем дальнейший спуск. К тому же в конце мне еще предстоял бы полет, а я уже порядком устала. Увидят ли меня остальные, догадаются ли послать Фаджа Раванго назад?

Альтернатива тоже не обнадеживала. При мне была веревка, обмотанная вокруг пояса, а Джейкоб в Выштране учил меня спускаться по ней. Допустим, мне это удастся, однако тогда я останусь без веревки: спустившись вниз, отвязать ее я не смогу. К тому же спускаться с узлом и крыльями за спиной…

Как ученый, я предпочитаю мыслить рационально, однако в некоторых случаях рациональное мышление превращается из друга во врага. Воздержавшись от дальнейшей оценки положения, я отступила назад – туда, где большой каменный выступ позволял двигаться, не опасаясь упасть.

Здесь я сняла со спины узел и крылья (едва не упустив одно из них под порывом ветра) и связала их поясом. Покончив с этим, я вернулась туда, где кончался мой путь, и, от всей души надеясь, что это не окажется актом безнадежной глупости, сбросила их в пропасть. Они покувыркались в воздухе, но, как я и надеялась, приземлились на остров. Не пострадал ли планер от падения? Это еще предстояло выяснить – вначале нужно было постараться не пострадать самой.

Оставленную при себе веревку я привязала к камню, помянув добрым словом Тома с Мекисавой, за время, проведенное на болотах, обучивших меня вязать узлы. Задаваться вопросами, не соскользнет ли веревка и выдержит ли мою тяжесть камень, было не время: подобные сомнения только перепугали бы меня до полной неподвижности. Обернув веревку вокруг тела, как учил Джейкоб, я отдалась на милость бездны.

Спуск был совсем не таков, как в Выштране. В облаке мелких брызг кожа рук размягчилась, и веревка немилосердно обожгла ладони; непредсказуемый ветер тут же закрутил меня, как волчок. На сей раз я врезалась в скалу не только коленями, но и подбородком, бедрами, плечами, локтями – всеми частями тела до единой, включая и голову (к счастью, этот удар пришелся вскользь). Казалось, я спустилась уже метров на сто, но все еще не достигла острова, однако взглянуть вниз и проверить, далеко ли еще, не дерзала.

Вследствие этого столкновение болтавшейся в воздухе левой ноги с землей застало меня врасплох, и, приложившись оземь мягким местом, я на миг выпустила веревку. К счастью, веревочная петля вокруг пояса удержала меня на краю обрыва, иначе я непременно упала бы.

Только через несколько минут я сумела совладать с мыслями, и еще долго не могла заставить себя освободиться от веревки и отползти от обрыва.

Но дело было сделано – по крайней мере, наполовину. Я добралась до острова.

Правда, не без ущерба: тело было сплошь в синяках и ссадинах, а в холсте подобранных крыльев обнаружились три небольшие прорехи. Однако при мне имелась игла и вощеная нить, и прорехи можно было заштопать: они (как я надеялась) были не столь велики, чтобы представлять собою серьезную угрозу. И все же я отнюдь не горела желанием размышлять об опасностях, ожидавших меня на пути с острова, едва добравшись до цели. Вместо этого я задалась мыслью, зачем Йейуама мог послать меня сюда.

Остров был невелик – по моим оценкам, не более тридцати метров в глубину, до места, где примыкал к отвесной скале, а в ширину и того меньше. Там и сям из трав и кустов торчали камни, но большая часть острова была покрыта густой растительностью. Сквозь буйную зелень пробивались, стекая в озеро, тонкие ручейки падавшей со скалы воды. Место было просто великолепным, и я решила зарисовать его перед тем, как уйти, однако ничего, хоть отдаленно похожего на разгадку, вокруг не наблюдалось.

Я подошла к краю острова там, где он выдавался вперед. Первым делом мой взгляд скользнул наверх – туда, откуда, по моим представлениям, должны были наблюдать за мной Том, Натали и Фадж Раванго, однако из-за расстояния и взвеси мелких брызг их не получалось разглядеть. Затем я взглянула вниз (покрепче ухватившись за камень, чтобы не упасть от внезапного головокружения). Конечно, о том, чтобы разглядеть внизу Йейуаму, нечего было и думать, но он тоже должен был наблюдать за мной и ждать меня, как уговорено, у приметного большого дерева.

И тут я увидела нечто другое.

Движение внизу, в озере, порожденное явно не течением воды. На моих глазах поперек течения, плавно извиваясь, двигалось некое существо. По сравнению с озером в целом оно казалось небольшим, но, если соотнести его размеры с размерами кустов и деревьев на берегу, становилось понятно, что оно достигало добрых десяти метров в длину. Из всех животных, каких мне доводилось наблюдать, оно больше всего напоминало змею, скользящую в мутных, спокойных водах болот.

Змей. Морской змей. Дракон!

Не обращая более внимания на высоту обрыва, я опустилась на колени и улеглась на живот, чтобы без риска свеситься вниз и разглядеть это существо получше. Движение прекратилось – возможно, зверь ушел в глубину? – но дальше к югу на поверхности воды возник еще один характерный след. Глядя вниз, едва смея моргнуть, я насчитала три следа, явно принадлежащих трем разным особям, а в озере могли найтись и другие.

Сомнений не было: ради этого Йейуама и послал меня сюда. Внизу, в озере, жили драконы.

(В этот момент я снова порадовалась тому, что не решила пройти испытание, добираясь до озера вплавь.)

Драконы в озере. Что это могло значить? Со всей определенностью, то были не болотные змеи: эти животные оказались слишком велики, и их подвижность ничем не напоминала медленную крадущуюся манеру двигаться, свойственную их болотным родичам. Родичам? Мысль была крайне любопытной. Насколько близкое родство связывало этих драконов с другими местными видами? Для многочисленной популяции озера было явно недостаточно. Как же они размножаются и существуют в столь малом числе?

Признаться, цепь рассуждений, последовавших далее, трудно назвать вполне научной. Сбитый с толку разум скакал от идеи к идее с непредсказуемостью и быстротой кузнечика, одну за другой строя взаимосвязи и тут же отвергая их. Но общая картина, сложившаяся из оставшихся не отвергнутыми, казалась верной: она, хоть и не без вкрапления интуитивных догадок, объясняла данные наблюдений.

Я начала расспросы о драконьих яйцах. Мекисава наотрез отказался говорить о них. Акиниманби сказала, что ответ я получу не раньше, чем избавлюсь от пагубного влияния злого колдовства. Я надлежащим образом избавилась от него, и тут появился Йейуама, который и привел меня сюда, сказав, что я все пойму, как только увижу.

Между тем наша экспедиция, несмотря на все наблюдения, так и не смогла зафиксировать различий в анатомии самцов и самок болотного змея.

То, что мы называем термином «половой диморфизм», у людей выражено относительно слабо: чаще всего мужские особи несколько крупнее женских и слегка отличаются внешне. У многих других видов половой диморфизм проявляется гораздо сильнее. А в популяциях некоторых насекомых – например, пчел – численность способных к деторождению самок крайне мала: все остальные особи – либо самцы, либо бесплодные самки.

В Выштране я умозрительно предполагала существование «драконьих маток». Среди горных змеев таковых не оказалось… но в эту минуту, на острове среди водопада, лежа на животе на краю обрыва, я пришла к убеждению, что среди болотных змеев таковые имеются – и обитают они в озере, прямо подо мной.

Облик этих существ так и оставался для меня загадкой до тех пор, пока Йейуама, удовлетворенный моим успешным путешествием на остров и возвращением, не поделился со мной подробностями своего занятия. (Обо всех подробностях я, из уважения к его воле, здесь умолчу. В первую очередь мою аудиторию интересует биология, и о ней я поведаю все, а ритуалы и прочая местная специфика пусть остаются достоянием мулинцев.) Но, в общем и целом, моя гипотеза оказалась верна: существа, жившие в озере, действительно были самками болотного змея, а особи, которых нам удавалось наблюдать до этого, являлись исключительно самцами. Конечно, это – пусть не без трудностей, создаваемых быстрым течением – я могла бы увидеть и с берега, испытание Йейуамы служило и другим целям. Оно было устроено не только с тем, чтобы показать мне самок драконов, но и для проверки моих личных качеств, необходимых для выполнения работы, принятой на себя Йейуамой и его собратьями.

Я отодвинулась от обрыва и села. От восхищения и новых предположений просто захватывало дух. Наружу рвалась тысяча вопросов – и о драконах, и о том, как мулинцы взаимодействуют с ними, и о том, как лучше распорядиться новыми знаниями…

Увы, тот, кто мог бы ответить на эти вопросы, был далеко внизу, и его испытания я еще не прошла. Для начала следовало вернуться на землю – желательно целой и невредимой.

Восторг придал мне сил. Подобрав половинки «Фуркулы», я принялась штопать прорехи, образовавшиеся в холсте при падении. Мое умение шить всю жизнь оставляло желать лучшего, но нужда в починке одежды, не говоря уж о переделке юбок в штаны, меня кое-чему научила, и ради пущей надежности я наложила на прорехи заплаты, вырезанные из подола собственной рубашки.

Покончив с этим, я напилась и немного поела, заодно оглядев остров с целью зарисовать его перед отлетом. Нет, не только затем, чтобы потянуть время: поводом отложить момент испытания планера это было лишь отчасти, однако я и сейчас очень рада этой задержке: именно она позволила мне заметить неподалеку нечто странное.

Некоторые камни на острове имели слишком уж правильную форму.

Не то чтобы идеально ровную – природные стихии не пощадили их. Однако… Вот нечто вроде ряда кладки, а вот и угол… Не обращая внимания на ссадины на ладонях, я принялась отгребать от этих камней землю, рубя упрямые корни и стебли перочинным ножом, и вскоре откопала довольно, чтоб подтвердить подозрения.

На острове имелись руины.

Можно сказать, руины руин: если Натали была права, и на этом месте некогда существовал широкий уступ, преграждавший путь воде, остатки стоявших на нем зданий давно рухнули вместе с ним в озеро. Но и оставшегося вполне хватало, чтобы убедиться: передо мной – вовсе не игра природы.

Мулинцы не строят из камня. Это им просто ни к чему: камень в Зеленом Аду встречается только у самых границ, и каменный дом не унести с собой, когда поблизости иссякнет пища. А к их возвращению все, что они могли бы построить, зарастет джунглями, уйдет в болото, и потому куда легче и разумнее в случае надобности просто соорудить новый шалаш. В Байембе иногда строят из камня, но чаще в ход идет глинобитный кирпич, материалы для коего дешевы и повсюду имеются в избытке. К тому же эти руины были так изъедены временем, так заросли… что не могли оказаться работой наших недавних предков.

Конечно, мне сразу же пришло в голову, что это работа дракониан. Раз уж Йейуама отправил меня сюда для испытания, необходимого, чтобы «коснуться драконов», то отыскать здесь реликвию древней, некогда обожествлявшей их цивилизации, с которой Ив де Мошере сравнивал верования мулинцев, казалось вполне логичным. Однако единственным указанием на связь этих руин с драконианами мог послужить только их возраст, который я, не будучи археологом, сумела оценить лишь с точностью «не одна тысяча лет». На острове не было ни огромных стен, ни шагающих вперед статуй, ни каких-либо иных характерных образчиков драконианского искусства.

Однако все это было настолько любопытно, что я почувствовала себя обязанной задокументировать находку. В нескольких местах растительность оказалась такой густой, что отыскать в ней остатки стен было невозможно, но я зарисовала все, что смогла обнаружить, методически осматривая остров. Вскоре системный подход привел меня к подозрительно правильной нише в отвесной скале – там, где поток водопада разделялся надвое, огибая выступ острова. Почти в мой рост высотой, продолговатой формы… Почти как дверь!

– Если я была права, то буду чувствовать себя полной идиоткой, – сказала я в воздух. Действительно, если на остров и вправду вел туннель, а я просто не смогла его найти… Ну что ж, тогда он хотя бы избавит меня от прыжка с острова по пути назад.

Внимательный осмотр показал, что с идиотизмом мне не повезло (по крайней мере, в этом вопросе). Засыпанная землей, заросшая кустарником и лианами, ниша никак не могла служить «непорочным» дорогой на остров. К тому же, сунув руку в листву, я нащупала под листьями камень.

И при том – гладкий. Слишком гладкий, чтоб оказаться естественным.

Просунув сквозь листья и другую руку, я вновь нащупала гладкую поверхность – изборожденную линиями, будто вырезанными в камне.

Накрепко вцепившиеся в землю по обе стороны ниши лианы сопротивлялись изо всех сил. Но я была упряма, да вдобавок охвачена любопытством, а уж, стоило мне оборвать достаточно зелени, чтобы увидеть, что таится за ней, заставить меня отступить не смогло бы ничто – разве что остров внезапно исчез бы из-под ног.

Изнутри нишу закрывала вертикальная гранитная плита. От времени гранит порядком выцвел, но сверху донизу был испещрен резными письменами – только широкая трещина посередине делила текст напополам.

Я уставилась на камень, разинув рот. Сомнений быть не могло: Йейуама посылал меня сюда не за этим: письмена были захоронены так основательно, что их явно никто не видел с давних пор. Тогда что же это такое? Письменность с верхней половины плиты напоминала драконианскую. Точнее, если быть полностью откровенной, она напоминала мне следы куриных лап: именно такое впечатление произвело на меня в детстве первое знакомство с древними драконианскими надписями. Но с тех пор я видела столько драконианских надписей, что сразу же поняла: эти письмена куда грубее – как будто, в подражание драконианам, нацарапаны рукою ребенка.

А может, в то время драконианская письменность еще только развивалась? Что, если это место древнее всех известных нам драконианских руин? Хотелось бы мне разбираться в археологии настолько, чтобы судить об этом! Но, в чем бы ни заключалась истина, я и представить себе не могла, куда отнести текст нижней половины, выглядевший совершенно иначе. Если бы не количество да не аккуратные ровные строки, эти крохотные скругленные знаки нетрудно было бы принять за орнамент.

Я уделяю так много времени описанию этого камня, хотя многие из читателей наверняка видели его на фотоснимках (а то и своими глазами – в Королевском музее или на передвижных выставках), с тем чтобы вы в полной мере смогли осознать, что именно я нашла в тот день. Я еще не знала, что за письмена передо мной. Понимала одно: тут какая-то тайна. И унести ее с собой было, увы, невозможно: даруй мне Господь всемогущий хоть силу десяти человек, дабы вырвать эту плиту из укромной ниши, мне не удалось бы переправить ее с острова на берег. Под ее тяжестью «Фуркула» прямиком рухнула бы в озеро. Не было при мне и большого листа бумаги, чтобы снять с камня оттиск притиранием.

Оценив возможность вырвать из блокнота все чистые страницы и сложить из них нечто вроде мозаики, я тут же отвергла эту мысль: на это ушла бы прорва времени, а солнечный свет угасал на глазах. Как бы ни нервничала я перед испытанием крыльев, в темноте эта задача не стала бы ни проще, ни безопаснее. Следовало лететь немедля, либо дожидаться утра, а мысль о ночлеге в облаке холодных брызг, под грохот воды, отнюдь не вдохновляла.

Если бы не уходящее время, не знаю, сколько бы я еще медлила в нерешительности. Но мешкать было нельзя. Соединив обе части планера, я покрепче притянула их друг к другу бечевкой и привязала на спину свой узел.

Этого было довольно, чтоб подготовиться к полету телесно. А вот разум – совсем иное дело.

Я подошла к краю острова. Ветер наполнил крылья, как паруса, но силы его оказалось недостаточно, чтобы поднять меня в воздух, о чем я едва ли не жалела: по крайней мере, тогда я смогла бы убедиться, что это хитроумное изобретение способно выдержать мой вес. Но нет: я, подобно птенцу, должна была броситься вниз и только затем увидеть, удастся ли мне полететь.

(Я с детства считала птенцов созданиями неописуемо восхитительными, но до этой минуты и не думала восхищаться их храбростью.)

Приходилось ли вам, стоя на краю пропасти, испытывать неожиданный страх? Нет, не перед случайным падением, но перед тем, что вы сами броситесь вниз? Что инстинкт самосохранения, берегущий нашу жизнь, на миг подведет, и в этот самый миг вы безо всяких к тому причин шагнете вперед, навстречу собственной гибели? Мне – приходилось, и не раз. Однако тем вечером в Эриге я обнаружила, что это вовсе не так легко, как утверждают страхи. У меня имелась веская причина для шага вперед: добравшись сюда, я должна была броситься вниз, чтобы достичь своей цели. Но ноги словно примерзли к земле, а то и вросли в нее, не позволяя поднять подошву даже на дюйм. Несмотря на подвесные ремни «Фуркулы», сулившие, что я не умру, я не сомневалась в своей печальной судьбе и не могла сдвинуться с места.

Очнуться от паралича помог ветер. Сильный порыв заставил меня покачнуться и потерять равновесие, и, не успев вновь впасть в оцепенение, я бросилась вперед и прыгнула с острова вниз, навстречу облакам брызг и сиянию радуг.

Глава двадцатая.

На драконьих крыльях – Воздушные потоки – Гибель «Фуркулы» – Путь вниз – Ужасная ночь – Движение в джунглях – «Лабане» – На что годится ширландка

Я летела!

Точнее, планировала – но и этого было довольно. Вместо того, чтобы упасть и разбиться, я повисла в воздухе, паря в воздушных потоках и осторожно оценивая физику крыльев.

Это было чудом.

И, должна отметить, не слишком-то удобным. С тех пор конструкция подвесных ремней значительно улучшилась, а вот те, что удерживали меня, немилосердно впивались в подмышки, и от страха выскользнуть из них пальцы впились в поперечину, будто в горло смертельного врага. От этого нос «Фуркулы» качнулся вниз, и планер начал снижаться заметно быстрее. Поспешный толчок качнул нос кверху и выровнял полет. Сердце забилось так, словно вот-вот выскочит из груди… и все-таки я летела!

Мои панические маневры изменили не только высоту полета, но и его направление. Планер быстро понесся на северо-запад – туда, где Зеленый Ад смыкался с Великим Порогом и плоскогорьем наверху, и, если каркас из драконьей кости вполне мог выдержать столкновение со скалой, о моих собственных костях сказать того же было нельзя. Я попыталась повернуть направо и пройти над лесом, но что-то – неправильное расположение веса или игра воздушных потоков – этому помешало. Гораздо легче оказалось свернуть налево, и я понеслась вдоль водопада назад, к его центру и острову, но слишком низко, чтоб приземлиться туда, откуда взлетела.

Впрочем, приземляться туда я и не собиралась. Я потеряла из виду дерево, у которого договорилась встретиться с Йейуамой, но это меня не тревожило: куда важнее было отыскать безопасное место для посадки. Изначально я, дабы не врезаться в дерево, намеревалась направить планер в воду, но после того, как увидела драконьих маток, уже не считала этот план таким же разумным, как прежде. Однако, если бы мне удалось подлететь поближе к берегу, опасность была бы невелика…

Ни один человек на свете не может принять во внимание факторы, о существовании коих даже не подозревает. В случае со мной и поведением воздушных потоков это было именно так.

Теплый воздух поднимается кверху. Этим явлением, называемым нами «термиками» или «термическими восходящими потоками», пользуются птицы, чтобы набрать высоту. Воздух близ водопадов, благодаря завесе брызг и удлинившейся к закату тени скалы, был довольно холоден, а вот джунгли еще вовсю дышали раскаленной жарой тропического дня.

«Фуркула» устремилась вверх. Я попыталась направить ее книзу, но управляемость планера была минимальной, а мое умение управлять им – и того меньше, и посему власть стихий надо мной оказалась намного сильнее, чем я думала. Вместо того, чтобы пойти на снижение, планер нес меня к небу, поднимаясь все выше и выше, над невысокими деревьями на берегу и над лесными гигантами за ними… Да, полет вышел просто на славу, но мне-то требовалось вовсе не это!

Как и в первый раз, оставалось одно: развернуться и лететь назад. Я сместила вес в нужную сторону… и мой полет тут же утратил всякую стабильность.

Какой-то нежданный ток воздуха – от Великого ли Порога, от склонов ли Зеленого Ада – резко швырнул планер вбок. От внезапного толчка ноги бешено закачались в воздухе, что сделало мой полет еще более беспорядочным. В попытке совладать с нижней частью тела я рефлекторно потянула поперечину на себя. «Фуркула» клюнула носом вниз. Высокая ветка хлестнула по пальцам ног. Я вновь толкнула поперечину от себя, и планер пошел вверх, но надежд восстановить управление уже не оставалось.

Еще минута – и я упаду.

Это я поняла совершенно отчетливо. Казалось, у меня целая бездна времени, чтобы осмыслить сей факт, обдумать его и в полной мере представить себе его последствия. Глядя на лес внизу, я попыталась оценить, куда предпочтительнее падать, но это была лишь глупая трата времени: изумрудное море джунглей Зеленого Ада не баловало разнообразием, а управлять падением я ни в малейшей степени не могла. Верхние ветви деревьев рванулись навстречу, и мне (хоть планер от этого и закачало еще сильнее) хватило присутствия духа поджать ноги, чтоб с меньшей вероятностью зацепиться за что-нибудь ступней и вывихнуть ногу.

Врезавшись в полог леса, планер еще летел вперед, но вскоре сопротивление веток погасило инерцию его движения.

И тогда я рухнула вниз.

* * *

Падение оказалось совсем недолгим. Я ведь была пристегнута к планеру из драконьей кости: его крылья оказались слишком длинны, чтоб не застрять в ветвях деревьев, и слишком прочны, чтобы сломаться. Однако прежде, чем зацепиться за достаточно крепкие сучья, «Фуркула» увлекла меня на несколько метров вниз, и падение завершилось сильной встряской.

Я едва не полетела дальше. Подвесные ремни поддерживали меня лишь отчасти, а «Фуркула» остановилась под таким углом, что я повисла на поперечине, от встряски чудом не вырвавшейся из рук. Я издала весьма недостойный звук – нечто среднее между воплем и визгом – и вцепилась в вилочку мертвой хваткой. В этот миг я всей душой желала лишь одного: чтобы она не сломалась.

Кость выдержала. А вот пальцы мои долго продержаться не могли: рано или поздно они ослабнут и разожмутся. Подумав о том, чтоб удержаться от падения иными средствами, я огляделась, увидела рядом ветку и попыталась закинуть на нее ногу.

От этого мой планер покачнулся и утратил шаткую опору. Под треск ломающихся веток мы с «Фуркулой» снова полетели вниз. На миг мы оказались в относительной пустоте, и, опасаясь окончательно лишиться поддержки подвесных ремней, я инстинктивно рванула нос планера книзу. «Фуркула» врезалась носом еще в одну ветку, перевернулась вверх ногами и вновь остановилась.

Как только сердце несколько успокоилось и забилось относительно ровно, я поняла, что невзначай улучшила свое положение. Конечно, я все еще оставалась на убийственной высоте, но теперь меня, по крайней мере, отгораживал от потенциальной гибели планер.

Убедив себя отпустить вилочку, я с величайшей осторожностью высвободила руки из подвесных ремней, медленно развернулась, сместилась в сторону и устроилась на костях, из которых была связана овальная рама, служившая центром каркаса. Ветки под моим весом могли бы и обломиться, а вот драконья кость должна была выдержать.

Покончив с этим, я несколько долгих минут сидела, зажмурившись и не думая ни о чем, кроме собственного дыхания да сердца, гулко стучавшего в груди. Наконец, более-менее успокоившись, я открыла глаза и огляделась.

К счастью, планер не смог пробить верхнего яруса джунглей. Уровнем ниже ветви росли намного гуще, и любая из них легко проткнула бы меня сквозь холст. Еще ниже ветвей почти не было; достигни я этого нижнего яруса – остановилась бы только на земле, в тридцати метрах внизу, и неминуемо разбилась насмерть. Но вышло так, что я отделалась всего лишь множеством синяков и царапин, да растяжением плечевых связок. Для приземления на потерявшем управление планере – можно считать, практически не пострадала.

Оставалось только спуститься на землю живой.

Тут я с тоской вспомнила о веревке, оставшейся висеть над островом среди водопада. Как бы она сейчас пригодилась! Без нее мне предстоял долгий опасный спуск – такой, которого я могла и не пережить.

Что из имеющегося я могла бы использовать вместо веревки? Одежда, если разрезать ее на полосы? Но мысль о спуске вниз, а затем и выживании в Зеленом Аду нагишом меня отнюдь не прельщала: я была вовсе не так вынослива и устойчива к местным болезням, как мулинцы. Бечевка и кишки, которыми связан планер? Слишком тонки, чтоб удержать в руке, и слишком крепко стянуты. Холст с крыльев планера?

Да, по сравнению с немногими альтернативами, этот выход явно был лучшим. Но идеальным его не назову. Резать плотную, пропитанную соком каучуконоса ткань перочинным ножом, балансируя на ветках дерева, среди которых застрял мой планер…

Урожай, который удалось собрать, не подвергаясь опасности, оказался не слишком обилен. Однако мне приходилось видеть, как мулинцы лазают по деревьям при помощи лиан, захлестнув стебель петлей вокруг ствола и упираясь ногами в кору. Там, где по пути не было подходящих веток, я могла попробовать сделать так же.

Спуск на землю вымотал меня до предела. Как я уже говорила, описывая воздушные мосты, лазала я плохо (хотя к тому времени, как оказалась внизу, значительно улучшила этот навык). Я то и дело оскальзывалась. Раз десять была вынуждена останавливаться и отдыхать. Растянула запястья и щиколотки, до крови ободрала левое колено и бессчетное множество раз напоролась на острые шипы, пока не додумалась обернуть кисти рук полосами холста, пропитанного соком каучуконоса.

Единственным положительной стороной дела был шанс понаблюдать за лесной жизнью под новым углом. (Если вы сомневаетесь в том, что я, рискуя жизнью, могла хоть сколько-нибудь интересоваться такими вещами, поймите: это было единственным способом отвлечься от грозившей мне опасности.) Вокруг порхали птицы, жужжали насекомые, с ветки на ветку скакали обезьяны. В каких-то десяти футах от себя я увидела стрекодрака, садящегося в гнездо, и обнаружила, что эти существа питаются не только насекомыми, но и крадеными яйцами.

Все, что удалось увидеть, следовало бы записать, но в джунглях почти стемнело. Добравшись до нижнего яруса веток, я была вынуждена задуматься над сложившейся ситуацией. Стоит ли завершать спуск?

Мысль о ночлеге на дереве отнюдь не воодушевляла, однако я жутко устала и телом и умом, что делало дальнейший спуск еще более опасным; к тому же, это была бы моя первая ночь в Зеленом Аду без убежища в виде палатки либо шалаша и даже без света костра, отпугивающего зверей. Между тем в болотах водились ночные хищники, и некоторым из них наверняка хватило бы смелости напасть на одинокую беззащитную женщину.

Нет! Дерево, и только дерево! Привязавшись к стволу полосами холста моей бедной, разделанной на куски «Фуркулы», я попыталась хоть немного отдохнуть.

Думаю, вы понимаете, что это оказалось проще сказать, чем сделать. К звукам джунглей я давно привыкла, но, когда между мной и животными, их издающими, не было никакой, пусть даже самой тонкой преграды, они зазвучали совсем иначе. Кроме того, никакая привязь не могла убедить мозг в том, что я не свалюсь с ветки, стоит мне хотя бы поглубже вдохнуть. Вдобавок, я не могла не думать о товарищах, видевших мои виражи над болотом. Возможно, видели они и мое падение, и при одной мысли об их тревогах начинало щемить сердце.

Далеко ли меня занесло? По смутным ощущениям, планер шел на юг, а затем свернул к востоку, но кроме этого я ничего определенного сказать не могла – ни о направлении, ни о расстоянии.

Но тут во мне вновь ожил ученый-натуралист. Со всей очевидностью, я находилась не в сердце Зеленого Ада, не в этой сырой, запутанной речной дельте. Почва внизу была заметно суше, и это значило, что я на склоне, но не слишком высоко: местная растительность была совсем не такой жалкой и чахлой, как та, среди которой мы стояли лагерем в первые дни, дожидаясь мулинцев. (Нужно заметить, «чахлой» та растительность была только по меркам Мулина: в Ширландии ее сочли бы весьма почтенным, хоть и фантастически заросшим, лесом.) Между тем полет длился не так долго, чтобы планер унес меня куда-либо к побережью залива. Следовательно, я была где-то в юго-западном секторе болота и, пойдя на запад и, возможно, немного вниз, снова могла выйти к Великому Порогу, где меня отыщут товарищи – если до этого я не наткнусь ни на кого из мулинцев.

И если останусь жива. Воды и пищи у меня было совсем немного, и посему вопрос моего выживания оставался открытым.

Страхи долго не давали мне уснуть, но усталость способна перевесить многое. В конце концов мне удалось урвать толику сна, но перед самым рассветом меня разбудил внезапный испуг.

* * *

Поначалу я была полностью дезориентирована. Я совершенно не понимала, где я и что со мной. На миг почудилось, что я вот-вот упаду. Я вцепилась в ближайшую ветку и тут же зашипела от боли в исколотых пальцах. Все тело ныло. Так скверно я себя не чувствовала с тех пор, как болела желтой лихорадкой. Но мало-помалу сердце успокоилось, и я поняла, чего не учла, откладывая завершение спуска до утра: неудобная, полная страхов и тревог ночевка на дереве заметно усугубила страдания от всех вчерашних ссадин, ушибов и растяжений.

Но пока что с этим ничего нельзя было поделать. Я методически размяла все тело, разогревая окоченевшие мышцы и суставы, насколько это было возможно, не отвязываясь от дерева (с этим мне вовсе не хотелось торопиться). Затем я задумалась о воде и пище в узле за спиной. Не покончить ли с ними немедля, чтоб подкрепить силы? Или лучше сберечь на будущее?

Так и не успев принять решение, я заметила движение внизу. Первым, что пришло в голову, было: «Хищник!» Я замерла, но тут же увидела, что это не зверь, а человек.

Я была крайне утомлена и напугана, и еще не успела сориентироваться. Вдобавок с кем, кроме мулинцев, можно было ждать встречи здесь, в южной части Зеленого Ада?

– Алло! Эй, там, внизу! Ох, слава богу, вы здесь. Я так боялась, что…

Люди замерли и подняли копья, точно готовясь к атаке. Вот тут-то, с великим запозданием, я и заметила все те детали, что должны были меня насторожить.

Передо мной стояли не низкорослые и худощавые охотники-мулинцы. Эти люди были заметно выше и темнее кожей – почти как йембе. Их руки и голени были украшены браслетами с длинной, густой бахромой, а кроме копий они несли с собой щиты из кож, натянутых на деревянные рамы. И по болоту они двигались молча, что мулинцы делают крайне редко.

Да, это были пришельцы, принадлежавшие к некоему не встречавшемуся мне прежде народу, и, судя по вооружению, явились они не с миром.

Вы можете заметить, что я могла бы узнать их намного раньше. Соглашусь, это вполне справедливо. Правда, точных их изображений я прежде не видела – только карикатуры, часто публиковавшиеся в те дни в ширландских газетах, весьма утрированные, дабы вернее расшевелить в умах поддержку колонии в Нсебу и союза с Байембе. Но и этих карикатур могло бы оказаться достаточно.

Это были воины-иквунде.

Как это ни смешно – да, теперь, многие годы спустя, я могу посмеяться над этим, – они очень долго не могли заметить меня. Им просто не приходило в голову искать меня на дереве. Наконец один из них догадался поднять взгляд – и от неожиданности отпрянул назад на целый шаг.

К тому времени я успела пожалеть, что не отвязалась от дерева – в этом случае я хотя бы могла попробовать спрятаться. Но я все еще была привязана к стволу, а уж взять назад неразумные слова, привлекшие ко мне внимание, тем более не могла. Тот, кто увидел меня первым, указал на дерево копьем, и все они быстро, негромко заговорили между собой.

Язык иквунде не принадлежит к сахимбийской языковой семье, и я не смогла понять ни слова. Однако, судя по тону и враждебным взглядам в мою сторону, речь шла отнюдь не о милосердии. Путаясь в собственных пальцах, я принялась развязывать узлы.

Похоже, это заставило иквунде поспешить с решением. Один из них вырвал из рук того, кто заметил меня, копье и щит, очевидно, приказывая ему лезть за мной. Видя это, я удвоила усилия – хотя к чему? Уж не подумала ли я, что сумею удрать? Однако следовало попробовать. С чем бы они ни явились сюда, впутываться в их дела мне вовсе не хотелось.

Между тем заметившему меня иквунде полученный приказ явно пришелся совсем не по нраву, и вскоре я поняла отчего. Конечно же, иквунде – жители степей и пустынь, скотоводы (по крайней мере, были скотоводами, пока инкоси Отаку Зам не перенаправил их усилия на покорение соседей), и обнаруживший меня воин умел лазать по деревьям не лучше моего. Он попросил одного из товарищей подсадить его, но последовавшее за этим единоборство с деревцем-паразитом, обвившимся вокруг ствола моего дерева, далось ему из рук вон плохо.

Мои достижения тоже оставляли желать лучшего. Мне наконец-то удалось отвязаться, но, попытавшись сменить позицию, я едва не свалилась вниз. Путь к земле преграждал преследователь, перепрыгнуть на соседнее дерево, как обезьяна, я не могла. Снова наверх? Но добраться до голого каркаса «Фуркулы» не удастся, а если и удастся, что в этом проку?

Я полагала, что на такой высоте копьем меня не достать. (Тогда я еще не знала, как далеко воин-иквунде способен метнуть копье.) Учитывая, как скверно мой преследователь лазал по деревьям, стоило просто посидеть и переждать – ведь у иквунде, несомненно, имелись и другие неотложные дела.

Однако я недооценила целеустремленности и ловкости воина, посланного за мной: ему удалось подобраться ко мне – так близко, что, будь на мне юбка, он схватил бы меня за подол. В испуге я брыкнула ногой, пытаясь отбить его руку, а то и попасть по голове.

И совершенно напрасно. Попытка отбиться лишила меня и без того шаткого равновесия, и я полетела вниз.

Я в панике схватилась за ветку, благодаря чему удалось замедлить падение. До некоторой степени смягчили удар о землю и кусты, в которые я угодила на лету. Всего этого оказалось довольно, чтоб дело обошлось без переломов. Однако удар был силен – настолько, что дух перехватило. А если бы и нет, меня все равно настигли бы прежде, чем я успела бы сбежать.

Иквунде окружили меня. Их было пятеро, и с моей точки зрения, с земли, выглядели они весьма устрашающе. Один из них резко спросил меня о чем-то. Ответить я, конечно же, не смогла. Он повторил вопрос. Злость в его голосе усиливалась с каждым словом, и я не на шутку испугалась, что меня вот-вот убьют – просто за неспособность понять и ответить.

Я выставила вперед ладони, будто это могло уберечь от подобной судьбы.

– Я безоружна. Видите? Я вам ничем не угрожаю. Я…

Думаю, они поняли меня не более, чем я их. Один из воинов сорвал с моей спины узел и вывалил наземь его содержимое – блокнот, иглу, клубок ниток и остатки скудных припасов. Подняв блокнот, он начал листать его.

– Я ученый, – сказала я, хотя и знала, что слова бесполезны. – Вы же видите. Я здесь только ради науки.

Но ради чего я здесь, им было все равно. Факт оставался фактом: я видела их, воинов иквунде, в Зеленом Аду, где им вовсе не полагалось быть.

Как и у рек, на территории, как будто принадлежавшей Байембе. Но там стояли на страже наши солдаты, и можно было предположить, что они неизбежно попытают счастья здесь, несмотря на жуткую славу этих мест. О предыдущих попытках я от мулинцев ничего не слышала – по всей вероятности, эта была первой.

Однако их было только пятеро. Других поблизости не наблюдалось. Пять человек могут быть опасны для меня, или для мулинцев, но не для всего же Байембе! Даже эти пятеро, чьи характерные регалии мне наконец удалось опознать: это были лабане – самые отборные воины, имевшиеся в распоряжении Иквунде. Их отбирали в возрасте десяти лет и интенсивно обучали всему необходимому, а следующие двадцать лет они проводили в полку, со своими новыми братьями, согласно возрасту. Цебане (именно такова правильная форма единственного числа, хотя в то время ее невозможно было встретить в ширландских газетах, да и сейчас она употребляется нечасто), состоящий на службе, не имеет права жениться: в его жизни нет ничего, кроме верности своим братьям и преданности инкоси, правителю Иквунде. А дело для него у инкоси только одно – война.

Воины-лабане

Подобным людям пленники были ни к чему. Я только помешала бы им, поставив под угрозу секретность выполняемого задания, в чем бы оно ни заключалось. И посему я так же хорошо, как собственное имя, знала: их останавливает только недоумение. А кто на их месте не был бы сбит с толку, свались ему под ноги с дерева ширландка, одетая в штаны и сплошь покрытая синяками и ссадинами?

Однако, как только их недоумение разрешится или просто ослабнет, меня убьют. Какие же резоны могли бы убедить их пощадить меня?

Безвредность не поможет. Как и мольбы о сострадании. И я ухватилась за единственное, что оказалось под рукой – мой блокнот, с отвращением брошенный наземь за миг до этого.

Стоило мне потянуться за ним, на меня тут же нацелились сразу три копья. Но я, не дрогнув, подняла блокнот, отыскала подходящий рисунок и показала его одному из лабане – тому, кого посчитала их предводителем: именно он приказал моему преследователю взобраться на дерево.

– Вот, видите? Дракон. «Легамбва», – добавила я по-мулински, рассудив, что это слово могут понять с большей вероятностью, чем ширландское. С запозданием догадавшись перейти на мулинский, я продолжала на смеси мулинского с йембе, в надежде, что захватившие меня в плен сумеют понять ту или иную фразу. – Они здесь всюду, по всему болоту. Очень опасны. Они на вас нападут. Но я – я могу показать, как не наткнуться на них. Как избежать опасности.

Слова я подкрепила пантомимой, указывая на рисунок с болотным змеем, затем изображая пальцами хищные когти, подразумевающие нападение дракона, а после прижимая руку к сердцу и обнадеживающим, дружеским тоном подчеркивая готовность помочь избежать драконьих когтей и зубов.

Возможно, кто-то из моих пленителей обладал зачатками познаний в мулинском или йембийском; возможно, моя пантомима возымела эффект. Возможно, во время их краткого совещания им пришло в голову что-то еще. Мне, как могут помнить некоторые из читателей, уже однажды доводилось очутиться в плену у чужестранцев в чужой стране, но в тот раз я смогла опознать в их языке диалект айвершского, что сделало общение если не легким, то хотя бы возможным. А вот язык иквунде я понимала не лучше драконианского, и это, вкупе с воинственным видом и недобрыми намерениями взявших меня в плен, делало сей инцидент намного страшнее. Казалось, я вновь в когтях желтой лихорадки: окружающий мир вдруг утратил всякий смысл, и каждый мой вздох мог оказаться последним.

Однако что-то, будь то мои слова или некие собственные соображения, убедило лабане сохранить мне жизнь. Во всяком случае, тот, кто подошел ко мне, держал в руках не копье, а тонкий стебель лианы, и я послушно позволила связать себе руки за спиной. И даже не стала протестовать, когда он оторвал кусок ткани от моего узла и заткнул мне рот, хотя перед этим мне очень хотелось бы напиться. И все же я осталась жива, а это уже было больше того, на что я могла рассчитывать минуту назад. Все прочее могло и подождать.

Когда меня подняли на ноги, кто-то немного повозился с моими запястьями, и меня потянули за связанные руки: очевидно, к первой лиане привязали вторую, соорудив нечто вроде поводка, чтобы не дать мне сбежать.

Как будто я могла бы бежать! Надеюсь, вы уже составили представление о том, как коварны земли Зеленого Ада? Теперь попробуйте представить, каково это – бежать по джунглям, когда связанные за спиной руки не позволяют удержать равновесие. Я упала бы, не пробежав и десяти шагов! Я едва не упала, когда цебане толкнул меня вперед, и только твердая решимость не пустить прахом отсрочку приговора помогла мне удержаться на ногах.

Меня погнали во главе колонны, точно канарейку, чья смерть предупредит об опасности, ждущей впереди. Как только в голове прояснилось, мне тут же захотелось навести их на что-нибудь подобное: в джунглях хватало и хищников, и топких трясин, и даже опасных насекомых, которых можно было спровоцировать на нападение. К несчастью, невзирая на прошлый удачный опыт в подобной тактике, я сильно сомневалась, что сумею уцелеть в собственной ловушке. Кроме того, лабане мне еще не доверяли, и любая попытка сбить их с пути могла закончиться ударом копья меж лопаток.

Дабы остаться в живых, следовало доказать, что я как проводник чего-то стою.

Посему я употребила все полученные на болотах знания на то, чтобы произвести на врага впечатление. Со связанными руками и кляпом во рту добиться этого было нелегко, но я демонстративно повела их в обход кустов, в колючих ветвях которых обитают весьма неприятные муравьи, затем снова свернула в сторону, кивком указав на змею, свисавшую с ветки впереди.

Так, шаг за шагом, минуя угрозу за угрозой, шли мы в глубины Зеленого Ада.

Глава двадцать первая.

Безопасность мулинцев – Второй отряд – Кое-что в кармане – Утрата ножа – Убежище в вышине

Я надеялась, что меня сумеет отыскать кто-нибудь из друзей. Том, Натали и Фадж Раванго обещали наблюдать за мной с плоскогорья. К несчастью, они находились на северном краю болот и быстро добраться до меня не могли: прямой спуск вниз в том месте был практически невозможен. Но Йейуама обещал наблюдать за мной с берега озера, а джунгли знал лучше, чем я – собственный сад, и в эту самую минуту мог идти мне навстречу.

Однако я вскоре поняла, что это может кончиться его гибелью. У одного против пятерых шансы и так ужасно малы, а уж если этот один дал обет ненасилия… Но, конечно же, его острый взгляд позволит заметить иквунде прежде, чем они заметят его? А если и нет – я сама видела, как легко мулинцы могут скрыться в джунглях, если того пожелают. К тому же он мог бы привести на помощь охотников – пошли же они за ним против Велюа с Оквеме, хотя, возможно, только потому, что конфликт имел отношение к драконам. А вот поднимутся ли местные общины на помощь мне? Да, я встречалась с ними во время первого похода к Великому Порогу, но никого из мулинцев, с которыми я постоянно общалась в последние месяцы, поблизости не было.

Таковы были мысли, беспокойно кружившие в моей голове, будто мышь в коробке. Что ж, это было лучше, чем думать об альтернативе.

К несчастью, лабане гнали меня на северо-восток – к центру болот, но прочь от озера. С каждым шагом шансы на то, что Йейуама отыщет нас, уменьшались, а вероятность наткнуться на одну из мулинских стоянок – росла. Не так уж давно я сравнивала возможность отыскать их с поисками иголки, кочующей в стоге сена, но теперь, перед лицом такого большого риска, опасалась найти иголку за каждой соломинкой.

Возможно, безопасности мулинцев ничто и не угрожало: они вполне могли услышать лабане до того, как те окажутся поблизости, и скрыться прежде, чем кто-либо из воинов успеет нанести удар. Но на такую возможность полагаться не следовало: это значило бы ответить на их помощь и гостеприимство презренной грубой неблагодарностью.

Таким образом, мне следовало бежать.

Сноровку и мужество лабане превозносят даже враги, однако и они не были безрассудны настолько, чтобы идти через Зеленый Ад в темноте. Когда пришло время остановиться, я смиренно увела врагов в сторону от следа, опознанного как след ночных хищников – не только ради собственной безопасности, но и с тем, чтобы убедить их в своей искренности. Мы встали лагерем в самом безопасном месте, какое мне только удалось найти. Здесь меня неохотно освободили от кляпа – ровно настолько, чтоб я успела покончить с остатками собственной воды и пищи. Поделятся ли они со мной назавтра своими припасами, судить я не могла.

Затем меня, конечно же, связали по рукам и ногам, после чего усадили под дерево и, в довершение всего, привязали поперек пояса к стволу. Вдобавок один из пятерки остался стоять на часах. Это было вполне ожидаемо, однако я мысленно выругалась. Как тут сбежишь, при этаких-то предосторожностях?

Со временем пришлось оставить эти мысли: усталость лишила меня чувств не хуже падения со скалы. Наутро мои пленители устроили совещание, на коем, очевидно, дискутировали о необходимости моей дальнейшей помощи. Я замерла, едва осмеливаясь дышать. Наконец один из них подошел отвязать меня. Это означало еще день жизни. Но много ли их осталось?

Второй день прошел практически так же, как и первый, за исключением того, что я изо всех сил старалась догадаться, где могут оказаться мулинцы, и уводить лабане в сторону от подобных мест. Для этого пришлось немало побродить по негостеприимным топям, но обвинить меня в этом враги не додумались: насколько им было известно, из негостеприимных топей состоял весь Зеленый Ад от края до края. В какой-то момент я учуяла зловонный запах, в коем уверенно опознала остаточный эффект экстраординарного дуновения болотного змея, однако самого дракона – и к счастью, и к несчастью – поблизости не оказалось.

Однако мы обнаружили нечто иное. И, как ни ужасно было мое положение пленницы, я в глубине души порадовалась тому, что прошлой ночью не сумела сбежать: иначе я упустила бы шанс побольше узнать о том, зачем лабане явились в Мулин.

Поначалу я испугалась, что мы наткнулись на мулинских охотников, или, хуже того, на стоянку. Но источник движения и звуков, заставивших тех, кто держал меня в плену пригнуться и вскинуть копья, оказался другим – еще одним отрядом лабане.

Их было трое, но некоторые несли при себе лишнее снаряжение, местами испачканное кровью. Нетрудно было догадаться: в пути их товарищей постигло несчастье. Радоваться гибели людей, пусть даже врагов, я не могла, однако это обнадеживало: теперь захватившие меня могли воочию убедиться в ценности такого проводника, как я. Я от души надеялась, что именно об этом они и сообщили второму отряду во время негромкого обмена информацией. Судя по жестам, второй командир был сильно недоволен своими людьми, из-за которых отряду пришлось идти через болота назад.

Что до меня, я напряженно размышляла. Два отряда вполне могли означать, что имеются и другие. Оба были невелики. Ни у кого не было при себе огнестрельного оружия, выстрел из коего объявил бы об их присутствии не на один километр вокруг. Все эти обстоятельства свидетельствовали о скрытности. Сомнений быть не могло: это разведчики, ищущие проход через Зеленый Ад.

Я не военный стратег, однако прекрасно понимала: успех их поисков скажется на обороне Байембе самым ужасным образом. Теперь я была просто обязана сбежать и предупредить кого следует.

Второй отряд не присоединился к нашему, и это укрепило мою уверенность в том, что передо мной разведчики. Всех бед и всех мук адовых им в их поисках! «Наш дом поглотит вас», – так говорил Йейуама, и ради тех, кто в эту минуту находился на севере, я молилась о том, чтобы так и случилось.

Мы двинулись дальше. От усталости я то и дело спотыкалась. Казалось, я вот-вот умру от жажды, и, наконец, предводитель лабане смягчился настолько, что позволил мне напиться. Но многочисленные ссадины и царапины воспалились и отзывались на любое движение, суставы ныли, и я даже не знала, сколько еще продержусь. Сил придавала одна лишь перспектива бегства… однако я понимала: чем дольше откладывать побег, тем вернее он кончится неудачей.

Как ни странно, надежду мне внушило падение. Запутавшись ногой в гуще папоротника, я жестко приземлилась на правый бок. И жестким вышел не только удар о землю: в бедро больно впился твердый предмет, лежавший в кармане. Это был перочинный нож – тот самый, многие годы назад стащенный у брата Эндрю и верно служивший мне с тех пор.

При помощи этого ножа (вкупе с толикой гибкости) я вполне могла бы освободиться от пут. Таким образом, одна проблема – хотя бы потенциально – была решена, и испытанное при этой мысли облегчение придало мне уверенности, что я сумею справиться и с остальными. Оставалось чем-то отвлечь выставленного на ночь часового, а после этого найти надежный путь к бегству.

Для всего этого требовалось правильно подобрать место привала. Заставив усталый мозг поднапрячься, я была вознаграждена ценным наблюдением: вокруг оказалось довольно много стрекодраков. Выше я упоминала о том, что эти существа насекомоядны, а исследуя их, выяснила: если такое количество особей обитает на столь ограниченном пространстве, неподалеку непременно должен быть и соответствующий источник пищи – то есть место большого скопления насекомых.

Отыскать то, что мне требовалось, незаметно для лабане оказалось нелегко, но наконец, я заметила искомое – осиное гнездо не слишком высоко от земли. Обыкновенно осы по ночам неактивны, но я по собственному горькому опыту знала, как легко можно их растревожить.

Справляя физиологические нужды, я ухитрилась вынуть нож из кармана: для этого меня развязали, так как никто из державших меня в плену не горел желанием мне в этом помогать. (Уединиться в процессе они мне, впрочем, не позволили.) Зажав нож в ладони, я с замиранием сердца ждала, пока меня снова свяжут, и незаметно перевела дух, когда с этим было покончено. Меня, как и накануне, привязали к дереву, а затем на моих глазах сели ужинать.

У лабане имелись с собою припасы, но они при всяком удобном случае пополняли их охотой. (Только охотой и никогда – собирательством; пожалуй, их опасения, что любое местное растение может оказаться ядовитым, и недоверие к моим советам нетрудно понять.) В тот день я и открыла для себя, как далеко цебане может метнуть копье: один из них пронзил дукера насквозь с такой дистанции, которую я сочла бы просто невозможной. Это не на шутку повышало вероятность, пустившись в бегство, получить копье меж лопаток… но я собрала волю в кулак и сказала себе, что обязана освободиться.

Однако с побегом следовало подождать, пока все не улягутся спать. Накануне вечером их предводитель, прежде чем лечь, проверил надежность моих уз, и надеяться, что на сей раз он не заметит перемены, было нельзя. Но, как только в лагере наступила тишина и на ногах остался лишь часовой, я раскрыла нож и принялась за работу.

Труднее всего было справиться с первой задачей – перерезать лианы, стягивавшие запястья. Я несколько раз порезалась, а один раз выронила нож, отчего сердце едва не вырвалось из груди – что, если мне не удастся нащупать его вновь? Но нож нашелся, и я снова взялась за дело, не забывая все это время изображать непробудный сон.

Следующий шаг поставил меня перед рядом других трудностей. Наблюдая за часовым из-под опущенных век, я дождалась, когда он отвернется, и осторожно высвободила из лиан правую (дальнюю от него) руку. Теперь нужно было поспешить: приглядевшись, он мог заметить, что, оставаясь связанной, я не могла бы опуститься так низко. Правой рукой я принялась шарить по земле в поисках чего-нибудь подходящего для броска – камешка, веточки, хоть чего-нибудь.

Но под руку не подворачивалось ничего. Камешки в Мулине встречаются редко, а обломки веток и сучьев чаще всего крепко оплетены растущей вокруг травой. Упав духом, я поняла: бросить придется самое ценное из того, чем я располагала в тот миг – мой перочинный нож.

Прежде чем сделать это, ножом следовало воспользоваться еще раз. Стараясь не задохнуться от страха, я поспешно переложила нож в левую руку, помянула добрым словом подлесок, служивший мне хоть каким-то укрытием, и, вздрогнув от самой же учиненного шума, подтянула ноги как можно ближе к себе. Часовой глянул в мою сторону, но не отреагировал никак. Я осторожно принялась резать лианы, стягивавшие щиколотки (заодно, от страха и недостаточного умения владеть левой рукой, порезав лодыжку).

Возможно, не обошлось без шума. Возможно, этот цебане просто был слишком бдителен. Так или иначе, он приподнялся, словно собравшись подойти и осмотреть меня повнимательнее.

Рывком освободившись от остатков лиан, я швырнула ножом в гнездо. Да, в дальности броска мне было бы не сравниться с цебане, но все время их ужина я провела в расчетах траектории, ведущей от меня к гнезду, снова и снова твердя самой себе, что непременно попаду в цель. И вот, благодаря слепой удаче, божьему провидению или всего лишь уверенности в успехе, бросок оказался точен.

Я не стала мешкать, любуясь последствиями, но прекрасно слышала их, убегая прочь. Обогнув дерево, я тут же убедилась в правильности этого поступка: позади в ствол с глухим стуком вонзилось копье часового. Я устремилась в лес, со всех ног (и с немалым шумом) помчавшись к ближайшему месту, которое могло бы послужить относительно безопасным путем к бегству.

К ближайшей протоке.

Даже не вспомнив о пиявках, гадюках, саблезубах, болотных змеях и прочих обитателях вод, я нырнула, выдохнула часть воздуха, чтобы быстрее уйти под воду, и поплыла у самого дна, стараясь не взвизгнуть от страха, когда что-то касалось тела. С зажмуренными глазами я не могла видеть, куда двигаюсь – оставалось только надеяться, что под водой, да еще в темноте, лабане не смогут заметить меня и метнуть вслед копье. (Еще лучше было бы, окажись они слишком заняты спасением от ос, но целиком полагаться на это не стоило.)

Я намеревалась оставаться под водой как можно дольше, но продержаться сумела недолго. Вскоре отчаянный стук сердца выгнал меня наверх. Я набрала в грудь новый запас воздуха, стараясь дышать как можно тише – частью для того, чтобы никто не услышал меня, частью же с тем, чтобы самой послушать, что делают лабане. Помня об осах, я ожидала услышать со стороны лагеря крики и ругань, но над водой меня встретила тишина. От страха мышцы едва не свело судорогой. Лабане были не простыми солдатами: их с детства учили терпеть боль и лишения без жалоб. Они могли умереть под жалами ос, но не издать ни звука.

И это значило, что я представления не имею, где они.

Я проплыла еще немного, ныряя, когда могла, но страх не давал надолго задержать дыхание. Посему двигалась я раздражающе медленно и, вынырнув на поверхность в четвертый раз, заметила движение на берегу позади.

Был ли это цебане? Не знаю. В тот момент я не сомневалась, что это кто-то из них, и не стала задерживаться, чтобы убедиться в собственной правоте. Уже не заботясь о тишине, я ринулась к противоположному берегу, выскочила на берег и побежала в лес, от всей души надеясь, что вода задержит погоню, что врагов сожрет какой-нибудь зверь, что мне попадется на глаза хоть какое-нибудь убежище.

И на глаза мне попалось дерево.

Нет, деревьев вокруг хватало, но это было особым – одним из лесных гигантов, обросшим лианами и деревцами-паразитами, стоящим на краю низины, несколько месяцев назад, в паводок, явно уходившей под воду. Короче говоря, именно такие деревья часто используются для сооружения воздушных мостов, и это натолкнуло меня на неплохую мысль.

Цепляясь за ветки, упираясь ногами в ствол, подгоняемая страхом перед тем, что могло приближаться сзади, не в силах даже взвизгнуть, когда нога оскальзывалась и теряла опору, я с ловкостью и проворством испуганной белки полезла наверх. И чем выше я поднималась, тем очевиднее становилось, что я не ошиблась: и в самом дереве, и в оплетавших его паразитах чувствовалась рука мулинцев, а это значило, что мост где-то надо мной.

И мост наконец нашелся. Опустившись на четвереньки, я проползла по нему примерно до середины и улеглась на живот среди сплетения лиан и сучьев, вдали от любого дерева, на котором лабане могли бы рассчитывать найти меня.

Они не знали джунглей. И даже не подозревали о существовании мостов.

Во всяком случае, на это стоило надеяться.

Мое решение не осталось без награды: вскоре снизу послышался тихий голос. Был ли это тот цебане, которого я видела на другом берегу, или нет – один из них добрался сюда. Нет, не один, двое: откуда-то неподалеку откликнулся другой. Они в самом деле искали меня. И можно было не сомневаться: отыскав, не повторят прежней ошибки и не сочтут ширландскую женщину слишком никчемной, чтоб представлять собой угрозу.

Но меня не нашли. Некоторое время они обыскивали окрестности; я слышала, как они бродят туда-сюда, хотя они, несмотря на темноту и совершенно непривычную, ничуть не похожую на их родину местность, двигались удивительно тихо. Однако меня надежно укрывал мост, в свою очередь казавшийся с земли всего лишь исключительно густым сплетением веток. Чтобы заметить его, требовалось знать, что ищешь, а лабане этого не знали.

Не знали они и другого – чего следует опасаться. Услышав такой знакомый моим ушам кашляющий рев, я поняла, что они разбудили спящего болотного змея.

За этим, однако, не последовало ни криков боли, которые могли бы означать, что кто-то из лабане попался в зубы зверя, ни схожих звуков со стороны дракона. Почувствовав едва уловимый запах его экстраординарного дуновения, долетевший до меня снизу, я от души порадовалась, что до меня не достать. Причиною же треска и шороха в отдалении могли оказаться спасавшиеся бегством лабане – впрочем, об этом мне трудно было судить. Перевернувшись на спину и глядя в темноту наверху, я благословила джунгли, исцарапавшие, исколовшие, изжалившие, измолотившие мое тело, но в конечном счете пришедшие на помощь и спасшие меня.

Так, оцепенев, от страха не смея шевельнуть и пальцем, я пролежала целую вечность. Наконец сквозь зелень над головой начал пробиваться свет дня, и, полежав еще некоторое время, я сумела заставить себя встать. Но даже после этого я долго смотрела сквозь сплетение лиан во все стороны, обирая с себя пиявок и стараясь (насколько могла) убедиться, что лабане не оставили для меня внизу какой-нибудь хитрой ловушки.

Нет, ловушек внизу не нашлось, и в конце концов я спустилась на землю. Каждый шаг отзывался во всем теле мучительной болью. Больше всего на свете хотелось поддаться слабости и упасть, но такой роскоши я себе позволить не могла, даже если забыть о зверском голоде и страшной жажде. Вначале я должна была разыскать и предупредить мулинцев.

Глава двадцать вторая.

Говорят барабаны – Остальные пропали – Планы Иквунде – Пойнт-Мириам – Политика – Мудрость и глупость – Разносим яйца – Саблезубы

Нет, утверждать, будто я отыскала мулинцев, было бы сильным преувеличением. Точнее сказать, мулинцы отыскали меня. Однако я сумела сориентироваться в джунглях настолько, чтобы предположить, где может оказаться их стоянка, и этим по праву могу гордиться.

Боюсь, моя грамматика серьезно пострадала от истощения и переживаний. Объяснение ситуации затянулось куда сильнее, чем следовало бы: за это время один из стариков успел накормить и напоить меня. Затем один из охотников, энергичный и непоседливый малый по имени Лумемувин, принялся звать остальных на поиски лабане.

– Они же убьют вас, – беспомощно сказала я. Я знала, что мулинцы прекрасно умеют оставаться незамеченными, но это не отменяло того факта, что я буду чувствовать себя виноватой во всех возможных смертях. – Пожалуйста, предупредите другие общины…

– Мы предупредим, – ответила одна из бабушек, женщина по имени Риквилене. – Но сначала нам нужно узнать, что им сказать.

Скорее, имелось в виду, что они должны проверить мои слова, прежде чем тревожить остальных. По-видимому, я была мало похожа на надежного вестника, а чужаки, заблудившиеся в джунглях, нередко сходили с ума. Но все эти соображения меня отнюдь не успокоили: именно поэтому охотники отправились на поиски.

Но вскоре все они благополучно вернулись и подтвердили, что видели немногие сохранившиеся следы лагеря лабане. (Мертвых тел, конечно, не нашлось: надеяться, что осы или дракон прикончат хоть одного – это было бы слишком.) После этого старейшины взялись за барабаны и принялись выстукивать весть, которой вскоре предстояло облететь Мулин из конца в конец.

Через пару дней бой барабанов привел к нам Йейуаму, и я, как ни рада была его видеть, тут же отметила, что он пришел один – вернее, в сопровождении двух незнакомых мне мулинских юношей.

– А где остальные? – спросила я, ломая руки. – Что-нибудь случилось?

Йейуама покачал головой.

– Не знаю. Они не возвращались с плоскогорья.

Сначала я подумала, что их захватили лабане. Потом я сказала себе, что это глупости: лабане пришли с юга от Великого Порога, в то время как мои друзья находились к северу от него. Однако от этого было не легче. А уж знай я, что в тот самый день, когда я летала над водопадом, иквунде начали наступление вдоль берега Гирамы – вероятно, с тем чтобы отвлечь внимание от своих разведчиков в болотах… Если я чувствовала себя виноватой в возможной гибели мулинцев, то что почувствовала бы, случись что-нибудь с моими товарищами? Ведь это из-за меня они оказались здесь!

Я поглядела на Йейуаму и Риквилене.

– Нельзя ли послать сообщение и спросить, не видел ли их кто-нибудь?

Риквилене нахмурилась и покачала головой.

– Селяне услышат, что барабаны слишком много говорят, и начнут гадать: отчего бы? (Под «селянами» в данном случае подразумевались разведчики-лабане.) Если твои брат и сестра найдутся, кто-нибудь принесет весть. В других общинах знают, что ты здесь.

Я начала настаивать на своем, но не смогла поколебать ее. И это было только прелюдией к тому, что последовало дальше, когда мы начали обсуждать, как поступить с лабане.

С помощью карты, выложенной из палочек и листьев, я объяснила мулинцам общую ситуацию, рассказав им о надвигающейся войне с Иквунде, о которой они знали очень мало, и о том, что может случиться, если люди с юга проведут свою армию через болота. Это тут же породило множество возражений.

– Столько же селян, сколько людей во всем лесу? – скептически спросил Лумемувин. (Я пыталась объяснить, что иквунде еще больше, но со столь масштабными скоплениями народу никому из мулинцев сталкиваться не приходилось.) – Невозможно. Ни за что не пройдут: лес сожрет их.

– Да, некоторых сожрет, но даже если в пути погибнут двое из каждых пяти, это будет настоящей бедой, – сказала я. – И для вас, и для народа Байембе. Я уверена, попавшихся на пути мулинцев они будут убивать без колебаний. Хотя интересно…

Я замолчала, уставившись на свою карту. Да, иквунде могли бы пройти маршем сквозь джунгли, если готовы к немалым потерям. Но насколько это будет эффективно? Я слышала, как военные обсуждали важность линий снабжения, и собственный опыт переноски снаряжения через Зеленый Ад заставлял усомниться, что целой армии удастся справиться с этим и сохранить боеспособность. Вот небольшой мобильный отряд вроде разведчиков-лабане мог бы преуспеть – но небольшой мобильный отряд годится разве что для набегов на приграничные деревни. Может, цель в том, чтобы таким образом отвлечь войска, удерживающие реки? Вряд ли их можно рассчитывать отвлечь такой мелочью. Если только удар не направлен на нечто более ценное…

Моя карта была неполна. Сосредоточившись на Великом Пороге и южной и северной границах Мулина, я совсем забыла о его восточном крае. Пошарив вокруг в поисках еще одной палочки, я с силой вонзила ее в мягкую землю.

– Пойнт-Мириам, – прошептала я.

Да, их целью был форт – и он построен для защиты гавани. Иквунде – неважные мореплаватели, однако заняли достаточно прибрежных городков, чтоб, опираясь на них, организовать нападение на Нсебу и Атуйем. Поэтому ширландская колония и была расположена именно там: договор с Байембе гласил, что оборона гавани ложится на нас. Мы построили стены, мы установили пушки, но все наши усилия были направлены в сторону моря, считавшуюся единственным уязвимым направлением.

Но восточные окраины Зеленого Ада подступали к Пойнт-Мириам почти вплотную. И, если нападение последует с суши…

Сколько людей понадобится, чтобы взять его? Я не разбиралась в тактике настолько, чтобы строить догадки. Вероятно, это мог бы сделать небольшой отряд воинов, будь на их стороне неожиданность, и если иквунде нападут на форт, пройдя через болота, это, несомненно, окажется полной неожиданностью. В голове тут же замелькали возможные варианты дальнейших событий: возможно, нападение с моря, как только гавань лишится защиты, или, может быть, попытка удержать форт… Любой из этих вариантов был просто ужасен.

Этими выводами я поспешила поделиться с остальными, а, закончив, спросила:

– Вы можете предупредить форт?

Если уж мулинцы поддерживали кое-какую торговлю с крестьянами из приграничных деревень, наверняка это касалось и побережья залива.

Мулинцы переглянулись.

– Мы можем передать это восточным общинам, – сказала Риквилене. – Но послушают ли селяне?

На сей раз «селянами» были ширландские чиновники из Пойнт-Мириам.

– Если сообщение поступит от меня… – эту мысль я отвергла, даже не закончив. – Нет. У них нет причин доверять такому заявлению. Даже поверив, что сообщение от меня, они могут усомниться в истинности моих суждений.

Кто-кто, а сэр Адам уж точно не поручился бы за мою надежность. И, как ни хотелось верить, что гарнизон в любом случае примет меры предосторожности, я понимала: с той же вероятностью над предупреждением просто посмеются. Напасть на Пойнт-Мириам, пройдя через Зеленый Ад, не мог никто. Никто на свете.

У меня был бы шанс убедить их, приди я в форт лично. Но разведчики уже двигались через болота, а следом вот-вот должна была подоспеть и армия. Это значило, что шансов пройти через весь Мулин до начала нападения у меня нет – скорее уж сэр Адам прислушается к сообщению, переведенному с языка барабанов.

Но вокруг были те, кто не оставит голос барабанов без внимания. И в тот день, когда Велюа с Оквеме пытались изловить и похитить дракона, я собственными глазами видела, на что они способны.

Я обвела взглядом собравшихся – молодежь, охотников, старейшин, и детей, заглядывавших в круг между ног старших, чтобы тоже послушать меня.

– Прошу вас, – сказала я, – вы можете остановить их прежде, чем они дойдут до Пойнт-Мириам. Благодаря вам многие там, в Байембе могут остаться в живых. Если вы отправите весть другим общинам… Я видела, как сильны ваши охотники. Вы можете дать бой иквунде. Конечно, не лоб в лоб, а из засады…

Еще не успев договорить, я поняла, что дело мое безнадежно. Мулинцы с неодобрением замотали головами и подались назад.

– Это драка селян, – сказал кто-то за моей спиной.

Иквунде против йембе, ширландцы вмешиваются, саталу выжидают, держась наготове… Но что во всем этом мулинцам? Даже если Иквунде завоюет Байембе, окружив Зеленый Ад с трех сторон, для них почти ничего не изменится. Возможно, когда-нибудь это и выйдет им боком, но смутные опасения перед этим «когда-нибудь» никого не подвигнут на риск. А может, с точки зрения мулинцев будет даже лучше, если иквунде победят: их победа уничтожит или по крайней мере ослабит ширландскую колонию и положит конец всем планам строительства плотины над Великим Порогом.

Но ведь мулинцы ничего не знают о плотине…

– Что это значит? – спросил Йейуама, прищелкнув пальцами.

Я удивленно взглянула на собственную руку. Поглощенная размышлениями, я даже не заметила, что сделала это.

– Это значит, у меня есть идея, – медленно сказала я. – Но, думаю, о ней следует рассказать только тебе – по крайней мере, для начала. Дело касается драконов.

Он кивнул и двинулся к краю стоянки, поманив за собой тех двоих, что пришли с ним.

– Они непорочны, – сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. – Я привел их для церемонии, но прежде следует выслушать, что ты хочешь сказать.

Мне было бы легче рассказать обо всем одному Йейуаме: по крайней мере, он был мне знаком. Но я была не в том положении, чтобы возражать.

– Речь о том, что сказали обо мне те охотники, – заговорила я. – Чтобы прийти сюда, мне было нужно разрешение байембийского оба. Взамен он взял с меня обещание…

Как можно более сжато, при всяком удобном случае подчеркивая, что дала обещание оба только по неведению, и прося простить меня за это, я рассказала им обо всем.

– Однако, – сказала я, набрав в грудь воздуха, словно перед тем, как нырнуть в воду, – если только мое предложение не будет совершеннейшим святотатством… Выполнение уговора могло бы спасти ваш лес от великой опасности. От такой, о которой ваш народ даже не подозревает.

Объяснить, что означает эта плотина (сначала Йейуаме и его спутникам, а затем – повторяя то же самое для всех остальных членов общины), оказалось и проще, и труднее, чем я думала. Плотины для мулинцев – дело знакомое и понятное: в определенные времена года они и сами строят их для ловли рыбы. Но перекрыть плотиной Великий Порог? Да такую мощь не сможет сдержать ничто на свете!

– Уверяю вас, сможет, – сказала я собравшимся слушателям, призвав на помощь весь свой дар убеждения. – И если ее построят, ваш лес изменится навсегда. Не будет прежних паводков, в болотах навеки настанет сухой сезон. Изменится и сам водопад, и Йейуама боится, что это обернется бедой для драконов.

Этого не было среди изначальных догадок, пришедших мне в голову на берегу Хемби, ведь я еще не видела драконьих маток в озере, но при одной мысли о возможных последствиях у Йейуамы задрожали руки. После этого он поддержал мой план целиком и полностью.

– Если вы не дадите иквунде перейти болота и напасть на Пойнт-Мириам, – продолжала я, – я скажу оба, что в благодарность за вашу помощь он должен отказаться от постройки этой плотины. И этот договор между вашими народами будет скреплен даром. Что это за дар – дело непорочных, но я уверена: он обеспечит вам дружбу оба. И эта дружба защитит ваш дом на многие поколения вперед.

Естественно, мулинцам требовалось время на размышления – подобные вопросы не решаются сгоряча. Каждая минута промедления казалась мне часом, но Йейуама со спутниками, сжалившись надо мной, отвели меня в сторону, дабы свершить церемонию, подтверждающую мое благополучное возвращение с острова, а заодно и отвлечь меня от переживаний.

Церемонию полагалось устраивать на берегу озера, но на поход туда не было времени. В стороне от стоянки развели небольшой костерок, соорудили над ним шалаш, заключили меня внутрь и бросили в огонь листья, запах которых очень напоминал экстраординарное дуновение болотных змеев. Эти же листья бросали в костер, мимо которого надлежало пройти охотникам перед уходом со стоянки, но им требовалось только пройти сквозь дым или зачерпнуть его горстью и омыть им лицо, а вот меня держали в этом шалаше, пока я не начала задыхаться. Когда Йейуама наконец-то позволил мне выйти, я так обрадовалась свежему воздуху, что даже не возражала против приказа раздеться донага (да, на глазах у всех троих) и искупаться в тихой, не населенной хищниками болотной заводи.

– Этот дым очищает нас от пороков, – сказал Йейуама, когда с этим было покончено и я вновь оделась. – Ничто не в силах исправить вред, нанесенный тем первым убийством, но мы непорочны, насколько это возможно.

Таким образом, Йейуаме удалось отвлечь меня от тревог – и как раз на нужное время. Как только церемония завершилась, к нам подбежал один из мальчишек и позвал всех обратно.

Пока я ждала в сторонке, непорочные быстро переговорили с обитателями стоянки. Затем в общий круг позвали и меня, и Риквилене передала мне ответ:

– Ты говоришь мудро об одном, – сказала старуха, – и глупо о другом. Мы не станем нападать на иквунде.

Сердце замерло. Вот и конец всем надеждам… Да, пожалуй, я просила у них слишком многого, а возможная награда была слишком неопределенной.

– Наши охотники могут охотиться на людей, если нет другого выхода, но то, о чем ты просишь – чтобы мы так бесхитростно встали на пути их общин, – кончится только смертью с обеих сторон, – продолжала Риквилене. – Но… – я затаила дыхание. – Мы согласны попробовать другие способы.

В воображении тут же возник целый ряд новых возможностей – одна сумасброднее другой, но охотник по имени Лумемувин вовремя остановил меня, предостерегающе подняв руку.

– Ты не знаешь ни леса, ни нашего народа. Если и знаешь, то плохо. Дальше будем думать мы.

Он был абсолютно прав. Я не разбиралась в тактике и не была мулинкой, и знать не знала, как им лучше взяться за дело. От меня требовалось иное – информация и помощь в общении с внешним миром после того, как все кончится.

– Если это принесет пользу, – сказала я, – я могу рассказать о Пойнт-Мириам и об оружии воинов с обеих сторон.

Йейуама рассмеялся. Мои нервы были натянуты, как струна, и его веселье – в такую-то минуту! – потрясло меня до глубины души.

– Да. Вот только придется подумать, как передать это на языке барабанов. Но ты можешь сделать еще большее. Ведь теперь ты – одна из непорочных. Теперь ты чиста.

Насколько это возможно после сидения в шалаше, полном вонючего дыма.

– Да, – ответила я. – Мое обещание…

– Нет, речь не о том, – с улыбкой сказал Йейуама. – Идем. Этот разговор тоже лишь для немногих ушей.

* * *

Упомянутые уши были ушами непорочных – тех, кто заслужил право «касаться драконов».

Как вы можете заметить, ваши уши, а равным образом и глаза, в эту категорию не входят. (Если только вы не подверглись тому самому испытанию и не прошли его, но в таком случае вы и не нуждаетесь в рассказах о том, что я намерена здесь опустить.) Я, как и прежде, изложу лишь то, чем считаю возможным поделиться с посторонними, основываясь на суждениях более опытных мулинских коллег. Да, я добралась до острова и вернулась назад, но это было только началом, ничтожной долей того, что предполагалось для вступления в их ряды.

– Если перенести яйца сейчас, – сказал Йейуама, – детеныши вылупятся раньше. И вскоре смогут неплохо угоститься теми, кто попадет в их воды.

Эти слова лишили меня дара речи. Он говорил об этом так, как экономка в тамширском доме родителей, могла бы рассуждать, что неплохо бы навесить зимние ставни на пару недель раньше. Словно «перенести яйца» – дело самое житейское, только обычно делается в иное время.

Пока его коллеги обдумывали предложение, Йейуама объяснил мне, в чем суть. И вот то, что я узнала (должным образом отредактированное).

Драконы, которых я видела в озере, как уже было сказано, матки – самки, принадлежащие к тому же виду, из коего я до настоящего момента наблюдала одних только самцов. Теперь же мне объяснили, что основная задача непорочных – вначале перенести подходящих самцов в озеро для спаривания, а затем, после того, как яйца отложены, определенным образом распределить их по болоту.

Все варианты их дальнейшего развития подробно описаны в моих академических работах, и здесь я остановлюсь лишь на одном, поскольку многие из вас, несомненно, желают поскорее миновать пыльные закоулки естественной истории и вернуться к наступающей армии. Яйца иных разновидностей пород драконов обычно крупны и немногочисленны, но в случае болотных змеев это не так. Распределяемых по болоту яиц – мириады, и они на удивление малы (меньше десяти сантиметров в длину). Вспомнив о болотных змеях и их повадках, я спросила Йейуаму, каким, скажите на милость, образом только что вылупившиеся дракончики, как бы много их ни было, смогут остановить наступающую армию.

В ответ он улыбнулся до ушей – торжествующе, словно фокусник, сдергивающий платок с цилиндра, дабы явить публике великое чудо.

– Вы все уже видели и испугались их. Только называли их «саблезубами».

Да, маленький, похожий на угря хищник, укусивший меня за левую руку еще во флорисе, водное существо, сочтенное нами в лучшем случае дальним родственником драконам, оказалось детенышем огромных и сильных болотных змеев. Они рождаются во множестве, и их во множестве поедают (не только змеи и другие существа, но и их же старшие родственники), а те, кто выжил, растут, меняются и в итоге превращаются в настоящих, взрослых драконов, исследованиям коих мы посвятили все внимание.

(Шрам на руке выглядел просто жутко, но в глубине души я исполнилась гордости: меня укусил дракон!)

Потом я вспомнила стаи саблезубов, кишевших в воде во время паводка (они-то и были главной причиной строительства воздушных мостов). Если иквунде по пути на Пойнт-Мириам пойдут через протоки вброд, чего им вряд ли удастся избежать, последствия могут оказаться действительно ужасными.

– Ты нам поможешь, – не прекращая улыбаться, сказал Йейуама. – Твой способ добраться до острова и вернуться – чистое безумие. Никогда еще я не видел ничего подобного. Наш путь гораздо легче! Теперь мы будем звать тебя Сасоумин.

Сасоумин… «Женщина, которая летает…»

Оценив свое новое имя, я едва не захихикала от восторга. (Полагаю, под этим именем я лучше всего известна в болотах Мулина и по сию пору. И оно куда более лестно, чем некоторые прозвания, которыми наградили меня ширландские газетчики.)

– Я покажу тебе, где яйца, и ты поможешь разнести их, – продолжал тем временем Йейуама. – Теперь это твоя работа. Барабаны оповестят остальных, что и они должны сделать то же.

Конечно же, я не стану сообщать вам, где именно матки откладывают яйца. Скажу одно: происходит это не на острове; цель испытания – дать взглянуть с высоты на драконьих маток и убедиться в твердости духа тех, кому предстоит извлекать из кладок их нерожденное потомство и переносить его на новые места в глубине болот. В этой стадии процесса я не участвовала: сезон кладки яиц миновал. Да, это очень опасно – драконьи матки крайне враждебны к иным живым существам, но именно это я считаю одной из самых больших своих потерь. Другой возможности мне не представилось: пребывание в Мулине подходило к концу, а впоследствии мне ни разу не удалось вернуться туда больше чем на несколько дней. Подойти так близко к одной из маток… В моей жизни хватало захватывающих приключений, некоторые из коих (как скажут люди) оказались много опаснее этого. Но ведь драгоценный камень не потеряет великолепия только потому, что у вас есть другой, более крупный, и этот самоцвет я с радостью поместила бы в шкатулку моей памяти.

Однако Йейуама отвел меня туда, где в мягком болотном иле хранились новые, рукотворные кладки. Так яйца проходят инкубационный период, пока их не перенесут в воду, чтобы из них вывелись детеныши. История зарождения и развития всей процедуры пространно описана в работе йембийского историка Чинаки н’Орофиро Дара – интересующимся этим вопросом советую прочесть ее труд, анализ же влияния работы непорочных на развитие болотных змеев можно найти в моих монографиях.

Саблезуб

Но – хватит об этих материях; пора вернуться к наступающей армии.

Барабаны разнесли команду Йейуамы по всему Зеленому Аду гораздо быстрее любого гонца. Переносом яиц занимались далеко не только мы (я, Йейуама и двое его коллег) – скорее всего, наши труды даже не имели особого значения, так как иквунде наверняка собирались пересекать болота дальше к востоку. Но рождение лишь части драконов серьезно нарушило бы равновесие болот, а наша затея, как признался Йейуама, и без того обещала сказаться на нем не лучшим образом, поскольку паводок, в течение коего болота наиболее изобильны кормом для детенышей, миновал.

– Что ж, надеюсь, иквунде послужат им неплохой добавкой, – сказала я.

В ответ Йейуама философски пожал плечами:

– В случае надобности на будущий год мы выведем еще одну матку.

Так я и узнала, что половые различия между матками в озере и их болотными кавалерами-самцами предопределены некоторыми особенностями обращения с яйцами.

Однако я вновь отвлекаюсь на естественно-исторические материи. Вероятно, потому, что дальнейшие события похожи на множество костяшек домино, одна за другой опрокидывающихся там, где я уже не могу их видеть. О многих из них я узнала только впоследствии, сведения о других и вовсе собрала, будто мозаику, из намеков и недомолвок, и в целом картина вышла очень непростой. Чего, я полагаю, и следовало ожидать от цепи событий, завершившейся для меня обвинением в измене ширландской короне. Поэтому вначале я представлю вам общую картину, а уж затем – мою скромную нить, соединившую холст в единое целое.

Глава двадцать третья.

Сообщение Нагоримо – Том, Натали и Фадж Раванго – Иквунде идут через болота – Военнопленные – Моя армия

Как я и просила, мулинцы отправили вестника в форт Пойнт-Мириам. В великодушии своем они даже не стали нанимать гонца из селян с побережья: столь важное дело было решено поручить владевшему йембийским соплеменнику – старейшине по имени Нагоримо.

Он вышел из Зеленого Ада и поднялся по каменистому склону к Пойнт-Мириам, где, по всей вероятности, тут же привлек к себе многочисленные взгляды ширландцев, не привыкших к людям, облаченным лишь в набедренную повязку. У ворот форта его остановил один из стоявших на часах солдат, и Нагоримо добросовестно изложил ему по-йембийски вести о том, что силы Иквунде намерены, пройдя через Мулин, напасть на форт с суши.

В каких выражениях он объяснял это, мне неизвестно. Мои предположения были переведены на язык барабанов, который (по необходимости, следующей из устройства этого языка) одновременно многоречив и ограничен в передаче конкретных деталей. Тем не менее мулинцы умеют передавать сообщения через болота без искажений, посему я не сомневаюсь, что наши вести прибыли на побережье в том же виде, в каком унеслись вдаль с боем наших барабанов. Однако в общинах востока оно подверглось обратному переводу, затем было пересказано Нагоримо; тот, в свою очередь, перевел его на йембе и передал солдатам, которые, как я подозреваю, владели этим языком отнюдь не в полной мере.

Не стоит удивляться, что ему никто не поверил. Один из офицеров форта, майор по имени Джошуа Мэйтленд, принял Нагоримо за перебежчика, явившегося предупредить об опрометчивом нападении мулинцев на форт. Остальные просто сочли старика помешанным. В результате его отправили восвояси, проводив, стыдно признаться, множеством насмешек и даже парой ударов прикладами. Между тем почтенный старец заслуживал куда лучшего обращения.

Тем временем события на дальних рубежах Байембе развивались так бурно, что отвлекли взоры от всего, что могло произойти около залива. Иквунде совершили несколько набегов вдоль и поперек Гирамы, причем один раз едва не добрались до Хемби, прежде чем были перехвачены нашими войсками. Можете себе представить, какую тревогу все это вызвало в тех местах. Как следствие, в целях своевременного обнаружения вражеских разведотрядов наша сторона усилила патрулирование, и, кроме разведчиков-иквунде, один из патрулей обнаружил также и Тома с Натали и Фаджем Раванго.

Если бы наткнувшийся на них патруль состоял из солдат Байембе, все кончилось бы хорошо: Фадж Раванго был достаточно известен при дворе оба, чтоб его выслушали с должным вниманием. Увы, товарищи мои были обнаружены ширландцами – и немедленно взяты в плен.

Подумал ли командовавший патрулем лейтенант, что эти трое – шпионы Иквунде? Нет, конечно же, нет: только один из них был эриганцем, и даже самому зеленому ширландскому рядовому было бы очевидно, что невысокий, субтильный Фадж Раванго ничуть не похож на рослых, ладно сложенных воинов армии Иквунде. Однако выглядели они необычно, и посему их следовало задержать. (Тот факт, что Натали с Томом подробно объяснили лейтенанту, кто они и что здесь делают, отнюдь не убедил его изменить решение.)

Вскоре их передали в распоряжение некоего капитана, но этот тип, увы, слышал жалобы на их деятельность от подлого Велюа, крайне предвзято описавшего ему нашу встречу в болотах. В результате им пришлось выслушать долгую гневную речь о цивилизованном поведении и необходимости достойно представлять Ширландию, после чего их без церемоний присоединили к раненным в стычке на реке, переправили на байембийский берег и повезли в Нсебу. Таким образом, дальнейшие события застали их где-то посреди саванны.

Судя по всему, план иквунде более-менее совпадал с моими предположениями, хотя и обладал массой мелких заковыристых деталей, которых я ни за что не смогла бы себе представить и, честно говоря, уже не припомню. (Интересующиеся могут найти исчерпывающий анализ всех аспектов войны с Иквунде в десятитомном труде Ахабе н’Кегвейу Гбори «Экспансия и отступление Иквунде», переведенном на ширландский Эзекиелем Грантом.) Разведчики вроде тех, с которыми столкнулась я, были отправлены в Мулин на всем его протяжении с тем, чтобы отыскать протоку, позволяющую пересечь болота на лодках. Не стоит и говорить, что из этого ничего не вышло. Учитывая данные, собранные разведчиками (включая, боюсь, и предоставленные мной), иквунде отправили пять отрядов лабане из Ошета на границе с Эреммо кратчайшим путем в Пойнт-Мириам.

Во всяком случае, в сторону Пойнт-Мириам. По пути им пришлось столкнуться с некоторыми затруднениями.

* * *

Помещенные в воду, яйца болотных змеев лопались прямо на глазах, и «саблезубы», извиваясь, как угри, которых они так напоминают, устремлялись на волю. Тревожное зрелище: едва покинувшие скорлупу детеныши выглядели такими нежными, практически беззащитными… однако пасти их уже были полны клыков, посему, двигаясь от одной кладки яиц к другой, мы пересекали протоки с великой осторожностью. После того как задача была выполнена, мы вдвоем с Йейуамой с еще большей осторожностью направились к восточной границе Зеленого Ада.

При всем моем уважении к мулинцам, прекрасно понимая, что в борьбе с иквунде от них куда больше пользы, чем от меня, я не смогла заставить себя остаться в стороне от событий. В конце концов, дабы точно информировать Пойнт-Мириам о том, что произошло, мне нужно было увидеть своими глазами как можно больше.

Так я и заметила один из отрядов лабане, к тому моменту уже изрядно потрепанный, за попыткой переправиться через кишевшую саблезубами протоку.

Вначале они решили найти путь в обход, но хитрые на выдумку мулинцы расстроили их планы. Оставалось одно: соорудить плоты и двигаться через протоку на шестах. Этот отряд был вооружен винтовками, и посему пробовать натравить на них взрослых болотных змеев Йейуама отказался наотрез, однако никак не мог помешать драконам напасть на врага по собственному почину. Один из них, немало оскорбленный вторжением лабане на свою территорию, не замедлил протаранить первый плот, прежде чем кто-либо на борту успел его заметить.

Я ожидала, что вид незваных гостей, пожираемых джунглями, внушит мне радость победы, но, едва дошло до дела, почувствовала только тошноту. Раздавшиеся крики – ведь в зубах дюжины новорожденных дракончиков закричит даже цебане – не принесли мне ни малейшего удовольствия. И, как ни ужасен подобный конец, погибшим, по всей вероятности, повезло больше, чем раненым: последним почти наверняка было не избежать заражения, что в большинстве случаев означает лишь более долгую смерть.

Но я была не настолько наивна, чтобы подумать, будто наши предостережения могут убедить их повернуть назад – в конце концов, то были самые преданные и стойкие из воинов инкоси. И если решимость моя вдруг начинала уступать место жалости, достаточно было всего лишь вспомнить о потерях, понесенных моими союзниками. Несмотря на предупреждение и всю свою осторожность, мулинцам не удалось полностью уберечься от бед: несколько человек попались разведчикам-лабане, а одна из общин не успела убраться с пути следования войск. Общим счетом погиб двадцать один человек; при невеликой численности мулинцев это – сущее побоище.

Из-за всего этого некоторые в западных общинах начали настаивать на активной охоте и уничтожении тех, кого пощадят джунгли. Но молодежь принесла легамбва бому (ту самую маску дракона) и с ней устроила несколько набегов на самых мстительных, напоминая всем, что именно убийство сделало людей смертными, и, если убийство для пропитания еще можно счесть печальной необходимостью, то убийство этих людей – нет. Посему выжившие лабане были взяты в плен.

Пленники? Это для мулинцев было внове. Внутренние проблемы они решают по общему согласию, либо уходят в другую общину, и в том и в другом случае обходясь без войны. Связывают только тех, кто сошел с ума (или, по их представлениям, стал жертвой сильного колдовства). Что же им было делать с пленными?

Если бы не семь месяцев в болотах, не прыжок с обрыва, не падение в лес, не вражеский плен и не стремительный переход через весь Зеленый Ад, я бы обдумала ответ на этот вопрос более тщательно. Я же просто спросила, не согласятся ли мулинцы послать со мной достаточно охотников, чтобы отвести пленных в Пойнт-Мириам. Обрадованные возможностью избавиться от обузы, мулинцы согласились.

Так я и вышла из джунглей к форту в сопровождении отряда, который на первый взгляд нетрудно было принять за небольшую армию вторжения.

* * *

Неспешность нашего шага (ограниченного в скорости стреноженными лабане) вкупе с общей дезорганизацией в какой-то степени свидетельствовала, что мы не представляем собою угрозы. Однако солдаты в присутствии чужаков при оружии склонны нервничать, даже если означенное оружие – всего лишь сети да обожженные на огне палки. Вспомнив об этом, я поспешила выдвинуться вперед, дабы привлечь внимание, продемонстрировать солдатам нечто наподобие знакомого (то есть ширландского) лица и тем успокоить их.

Не будь я так похожа на огородное пугало, это привело бы к большему успеху. Но одежда на мне была той же, что и в утро расставания с Томом и Натали, и с тех пор ей пришлось претерпеть многие испытания. Вдобавок я давно не мылась, изголодалась, а успех нашего плана вскружил мне голову. Поэтому, увидев направленные на нас винтовки, я замахала руками и с громким смехом закричала:

– Алло! Ну, теперь-то вы нам верите?

Конечно, мне повезло: на стене в тот момент оказался майор Мэйтленд (хотя о том, что это он неверно истолковал сообщение Нагоримо, я узнала лишь впоследствии).

– Вы и ваша армия дикарей! Немедленно остановитесь! – крикнул он в ответ.

– Моя армия? – я посмотрела на мулинцев с преувеличенным удивлением. – Она не моя, сэр. Или вы имели в виду пленников? Не стала бы претендовать на них, даже если мне приплатят, но они сами вознамерились подобраться к вам с той стороны, откуда их не ждут – и вас об этом предупреждали, хоть вы и не послушали предупреждения. К счастью для вас, среди мулинцев принято делиться тем, что имеешь, а мудрости и здравого смысла у них достаточно, чтоб компенсировать их отсутствие кое у кого еще. Я же, в отличие от них, ширландка, и не настолько приучена к щедрости. Поэтому знайте: если вы со своим начальством не пообещаете заковать иквунде в кандалы, а этих храбрых людей наградить по заслугам, мы с радостью отпустим этих малых на все четыре стороны. Держать их при себе нам совсем ни к чему.

(Только теперь, задним числом, я понимаю, что это можно было принять за угрозу.)

Мэйтленд побагровел. Думаю, он готов был приказать открыть огонь – хотя бы сделать пару предупредительных выстрелов, дабы внушить мне должное почтение, – но тут на стену наконец взобрался сэр Адам.

Увидев, что творится внизу, он остолбенел от изумления.

– Миссис Кэмхерст?!

– Все, что от нее осталось, – подтвердила я.

– Что это, черт возьми, такое? – спросил он, указывая на окружавшую меня толпу.

На сей раз мой ответ был более любезным, хотя замечания Мэйтленда не на шутку раздражали. А сэр Адам так и сыпал вопросами: как мы захватили пленных, сколько иквунде вторглось в Мулин, что на мне за лохмотья, и так далее. Наконец я сказала:

– Сэр, я расскажу обо всем к полному вашему удовлетворению, но не кричать же мне отсюда. Здесь жутко много народу, и голос мне начинает изменять. Примете ли вы пленников, и поручитесь ли, что мулинцев наградят? Это они, а не я, сделали всю работу – захватили этих лабане в плен, а остальных перебили с немалым риском и потерями со своей стороны.

Мэйтленд фыркнул так, что я услышала это даже издали.

– Полагаете, мы поверим, будто ваши дикари перебили воинов-лабане? Чем? Вот этими заостренными палками?

– Нет, майор, – холодно ответила я. – Они убили лабане при помощи драконов. Ручаюсь словом благородной дамы и натуралиста, это правда.

Подозреваю, это-то заявление и открыло перед нами ворота Пойнт-Мириам: всем тут же захотелось узнать, что имелось в виду под «помощью драконов». Мы прошли внутрь – вначале я, а за мной и пленные в окружении мулинцев. Подыскав им в переводчики солдата, хорошо говорившего по-йембейски, я позволила сэру Адаму увести меня на допрос.

Отметив, что обычно так говорят о подозреваемых в преступлении, вы не слишком-то ошибетесь. Моя история показалась сэру Адаму такой подозрительной, что первым делом он счел необходимым показать меня доктору, поскольку даже не сомневался, что я повредилась в уме. (Думаю, тут виноваты штаны.) За сим последовали долгие утомительные расспросы, но самое главное началось после того, как я смогла сообщить сэру Адаму то, ради чего пришла.

– Спасение нашей колонии и Байембе стоило мулинцам немалых трудов, – сказала я, собрав остатки сил. – Им нужно кое-что взамен.

– Золото? – спросил сэр Адам. – Ружья? Выкладывайте, миссис Кэмхерст. Говорите. Чего вы им наобещали?

– Ничего столь меркантильного, уверяю вас. Нсебу и Байембе уберегли от беды джунгли, известные как Зеленый Ад, и эти джунгли, в свою очередь, тоже необходимо сберечь. Насколько мне известно, вы собираетесь строить на западе плотину, которая перекроет одну из рек – а скорее, все три. Эти планы нужно отменить.

Губернатор вскочил на ноги.

– Миссис Кэмхерст! Не знаю, откуда у вас эти сведения…

Нет, Натали я не выдала бы ни при каких обстоятельствах.

– Вы полагаете, никто не знает, что собираются строить здесь ваши инженеры? Сэр Адам, не беспокойтесь об обороне Байембе. Уверяю, эта страна устоит и без ваших рукотворных озер.

Мне необычайно повезло, что он прервал меня прежде, чем я успела продолжить.

– Да дьявол с ней, с обороной! – прорычал он. – Наши солдаты в состоянии остановить иквунде. Но контракты! От этой плотины зависят важные контракты! Проклятье, миссис Кэмхерст, в чем, по-вашему, смысл существования этой колонии?

– Что вы имеете в виду? – спросила я (главным образом затем, чтобы выиграть время для раздумий).

Сэр Адам фыркнул от отвращения.

– Энергию, что же еще? Владеющий энергией владеет миром! Плотина – это энергия, а наши контракты гласят, что восемьдесят процентов мощности будут принадлежать нам в течение пятидесяти лет после окончания строительства. Вкупе с байембийским железом это сулит нам грандиозные прибыли. Подумайте, каков от этого будет эффект! И вы полагаете, что мы пустим все это прахом ради какой-то горстки голых дикарей, отразивших какую-то вылазку?

Руки затряслись так, что их пришлось зажать между коленей.

– Об этом я ничего не знала.

– Конечно, нет. Вы – просто взбалмошная молодая женщина…

– Которая только что спасла эту колонию от захвата и возможного уничтожения, – голос тоже был готов задрожать, и, сдерживая эту дрожь, я заговорила громче. – Возможно, вам, сэр Адам, стоило бы лучше информировать окружающих вас дам, но в данном случае я рада, что это не пришло вам в голову. Как вам понравятся заголовки: «ШИРЛАНДСКАЯ ЛЕДИ СПАСАЕТ НСЕБУ. ДЕРЗНОВЕННЫЙ ПОЛЕТ РАЗОБЛАЧАЕТ КОВАРНЫЕ ЗАМЫСЛЫ. ТУЗЕМЦЫ С БОЛОТ ПОБЕЖДАЮТ ВОИНОВ-ЛАБАНЕ. ПЛЕННЫЕ В КАНДАЛАХ С ПОЗОРОМ ДОСТАВЛЕНЫ В ФОРТ». А теперь представьте, что скажут люди, если узнают, что вы отвернулись от тех, кто уберег вашу спину от копий лабане.

В отличие от Мэйтленда, Адам не побагровел. Он побледнел как полотно.

– Вы угрожаете мне, миссис Кэмхерст?

– Нет, сэр Адам, – ответила я. – Просто объясняю, как воспримут все это на родине. Если вы видите здесь угрозу, то только потому, что боитесь неизбежных последствий.

– Они вовсе не неизбежны, – дрожащим голосом сказал он. – Просто вы вознамерились навлечь все это на мою голову. И это угроза, миссис Кэмхерст, в какие красивые слова ее ни облекай.

Предельно изнуренная, немытая, исчерпавшая по пути в Пойнт-Мириам весь запас сил без остатка, я хотела лишь одного: уснуть и не просыпаться этак с месяц, пока не заживут многочисленные раны.

– Хорошо, сэр Адам, – со вздохом согласилась я. – Если угодно, считайте это угрозой. Я обещала мулинцам сделать все возможное, чтобы помочь им с этим, и слово свое сдержу. Можете посадить меня под замок, но это не поможет: я изложила всю свою историю на бумаге и позаботилась о том, чтобы она попала в руки друзей.

То было последним озарением, блеснувшим в моем усталом мозгу, чистой воды блефом, предпринятым с тем, чтобы избежать домашнего ареста, со всей очевидностью угрожавшего мне в самом ближайшем будущем.

Но блеф не удался.

Сэр Адам стремительно подошел к двери.

– Найдите комнату для миссис Кэмхерст. И позаботьтесь, чтобы она ее не покидала.

Глава двадцать четвертая.

Королевская немилость – Яйца для оба – Чрезмерно откровенные вопросы – Обвинения в измене – Жизнь вне Зеленого Ада – О прощаниях и утратах

В конечном счете я все же покинула ее – благодаря любезности Анкуматы н’Румеме Гбори.

Не знаю, что именно он сказал сэру Адаму, но, думаю, это как-то касалось моего обещания, данного ему перед отбытием в Зеленый Ад. Оба хотел знать, почему я его не сдержала, и отказался позволить кому-либо из ширландцев допрашивать меня вместо него. Конечно, это трудно было назвать свободой: из Пойнт-Мириам в Атуйем и обратно меня сопровождал вооруженный конвой. Однако для меня это было просто спасением. Сэр Адам вышел из себя раньше, чем я успела проболтаться, что успех моего плана зависит от разговора с оба, иначе я так и осталась бы под замком.

На сей раз дело обошлось без людных церемоний и толп придворных прихвостней. Оба предпочел выразить свое недовольство конфиденциально. Кроме стражи внутри и снаружи, в зале присутствовал только его гриот, да его сестра Галинке.

– Золотой владыка даровал тебе то, чего ты пожелала, – сказал гриот. – В ответ ты обманула его.

То, что со мной говорил гриот, было дурным знаком. Таков байембийский обычай, подчеркивающий высоту положения оба: он говорит с гриотом, а гриот передает его слова тем низменным душам, что недостойны слышать их из царственных уст. Прежде Анкумата оказал нам с мистером Уикером честь, удостоив нас своего дружелюбия, но теперь я утратила право на эту привилегию.

Галинке сидела, сложив руки на коленях и опустив глаза. Реприманд оба предназначался ей в той же мере, что и мне – ведь это она предложила брату воспользоваться мной и, следовательно, подвела его. А я, в некотором смысле, подвела ее.

Я присела, склонившись в самом глубоком и почтительном реверансе, на какой только была способна.

– Благодарю вас, челе, за то, что призвали меня к себе. Вы еще многого не знаете, но сэр Адам не соглашался освободить меня, чтобы я смогла сообщить вам все это.

Анкумата подал знак гриоту.

– Говори, – сказал тот.

Эту речь я репетировала всю дорогу от Пойнт-Мириам:

– Вы велели мне принести яйца. Означало ли это, что мне следовало собрать их, выменять или украсть, я вскоре обнаружила, что для мулинцев все это было бы смертельным оскорблением, и поступить так в ответ на их гостеприимство и помощь, без которых я наверняка погибла бы в болотах, было бы просто бесчестно. Мое обещание было дано опрометчиво, и впредь я подобной ошибки не повторю. Но, сколь бы опрометчивым и слепым оно ни было, я нашла способ сдержать слово.

Возможно, внимательные читатели вспомнят, как Йейуама сказал Оквеме, что вернется к вопросу о моих намерениях украсть яйца после того, как я пройду испытание островом. В тот день я решила, что он имеет в виду мою возможную гибель, которую вполне можно счесть справедливой карой за преступные намерения. Но, когда мы обсуждали возможность остановить воинов Иквунде и строительство плотины, он объяснил, что имел в виду – и это оказалось совсем не тем, чего я ожидала.

Почетная обязанность тех, кто касается драконов, состоит в том, чтобы переносить их яйца туда, куда требуется. До посещения острова любая моя попытка вмешаться в этот процесс – посредством кражи или обмена – была бы сочтена страшным кощунством, заслуживающим смерти и только смерти.

А вот после испытания островом… Теперь я имела полное право переносить яйца, куда потребуется!

– Мулинцы позволили мне предложить вам в дар яйца драконов, – сказала я. – Правда, сейчас у меня их нет, придется подождать следующего откладывания. Но, когда придет время, особые люди из мулинцев принесут вам яйца и научат, как за ними ухаживать. Когда один из ваших драконов умрет, они принесут еще, поскольку звери из яиц, которые они доставят, не смогут размножаться. Не сочтите это оскорблением: таково неизбежное следствие биологии болотных змеев. Но если вы поселите этих драконов в реки выше Великого Порога, они послужат вам защитой не хуже той, что спасла Пойнт-Мириам.

Оба выслушал все это совершенно бесстрастно, пряча мысли под каменной маской человека, уцелевшего в политических водах куда опаснее тех, что пытались преодолеть лабане.

Сглотнув, я продолжила:

– Однако, чтобы это соглашение вступило в силу, мулинцам нужно кое-что взамен. С немалым риском для себя они уберегли вашу землю, а теперь предлагают вам настоящее сокровище, а то, чего они просят, необходимо, чтобы сокровище это жило и процветало. Надеюсь, великодушие и мудрость подскажут вам, как важно удовлетворить их просьбу.

Здесь я сделала паузу, ожидая, пока гриот не велит продолжать. Настал самый деликатный момент: разгневав Анкумату так же, как сэра Адама, я рисковала вновь отправиться под замок, и на сей раз – навсегда.

Но отступать было поздно.

– Речь о плотине, – сказала я. – О той, что собираются строить на западе. Ее воздействие на болота будет катастрофичным и для мулинцев, и для их драконов. Если вы хотите, чтобы описанный мной план осуществился, постройке плотины нужно воспрепятствовать.

Наступила тишина. Анкумата оперся на протез, не сводя с меня немигающих глаз, и я едва удержалась, чтобы не съежиться под тяжестью этого взгляда. Восемьдесят процентов мощности, говорил сэр Адам… Драконья доля. И можно было не сомневаться: большая часть работ и материалов будет оплачена не Ширландией, а Байембе. Сделка явно не в пользу оба. Но мог ли он расторгнуть ее? И хотел ли?

Следующие слова произнес не гриот. Молчание нарушил сам Анкумата.

– Для твоего народа нет выгоды в этой сделке.

– Мы уже получили свою выгоду, – ответила я. – Те, кто мог бы погибнуть при нападении лабане, остались живы, – в горле пересохло. Да, он заговорил со мной без посредства гриота, и это было добрым знаком, однако слова его напомнили о том, что опасность грозит мне с разных сторон. – Что же до остального, челе… – я беспомощно пожала плечами. – Я могу сделать только то, что считаю справедливым. Для как можно большего числа людей. По-моему, строительство плотины лучше запретить. Но, может быть, мое суждение неверно.

Вновь тишина. Трудно было судить, размышляет Анкумата или просто выжидает, дабы никто не мог подумать, что решение принято сгоряча.

Когда он наконец заговорил, я чуть не выскочила из собственной кожи.

– Дар хорош. Плотине не бывать.

Только теперь, разом обмякнув, я осознала, что все мышцы мои были сжаты, как пружина. Но вероломный язык тут же выдал меня с головой:

– Вы уверены? Боюсь, сэр Адам будет зол…

Глаза Анкуматы блеснули – думаю, от сдерживаемого веселья.

– Ваша страна обещала помощь в обороне Байембе. Я принимаю помощь, оказанную Ширландией в твоем лице.

В договоре определенно не было таких формулировок, но если оба полагал, что сможет вывернуться с помощью этого аргумента, кто я такая, чтобы спорить? И я спросила:

– Поэтому вы и отправили в болота меня, а не кого-нибудь из своих? Чтобы это можно было назвать помощью Ширландии? Нет, не может быть. Поначалу я решила, что вы сочли нашу возможную гибель меньшим из зол. Потом мне пришло в голову, что вам было бы легче отречься от наших действий, если мы вдруг натворим бед. Но если так, вы могли отправить Велюа. Или нас обоих – хотя о моей неприязни к этому человеку вам, уверена, доложили. Отчего же вы не послали его? Мне ничего не приходит в голову, кроме того, что я из Ширландии, а он – нет.

Вот отчего я всегда отказывалась от дипломатических постов. Когда я стала старше (и, теоретически, уравновешеннее), многим правительственным чиновникам приходила в голову мысль извлечь пользу из моего опыта и международных связей, отправив меня послом в ту или иную страну. Но я в любом возрасте была склонна говорить, что думаю, не всегда подумав о том, с кем говорю.

Однако байембийский оба не стал наказывать меня за прямоту.

– Если бы Велюа был женщиной, – сказал он, – он не пошел бы в агбан.

Не сразу сообразив, что он имеет в виду, я бросила взгляд на Галинке. Та улыбнулась, и я вспомнила дни, проведенные в разговорах с ней. Да, мое заточение было не вполне добровольным, но я почла за лучшее отправиться в агбан и не рисковать обидеть хозяев, что могло бы поставить под угрозу мою конечную цель.

А вот Велюа подобные соображения и в голову бы не пришли.

Поймите, все это не означает безоговорочного уважения ко всем йембийским или, скажем, мулинским традициям. Многие годы различного рода романтики изображали меня чем-то вроде человека-хамелеона, без всяких трудностей и сомнений адаптирующегося к любой социальной среде, но это вздор. (Лестный, но тем не менее вздор.) Как я упоминала, описывая ритуал избавления от злых чар, главным для меня неизменно оставались исследования. Однако, преследуя собственные цели, я исходила из того, что сотрудничать с окружающими, как правило, полезнее, чем игнорировать их. Временами это раздражало, а иногда оказывалось грубой ошибкой, но в целом этот подход сослужил мне добрую службу.

В данном случае это объясняло, чем привлекло Анкумату мое решение проблемы.

Я снова склонилась в реверансе и сказала:

– Благодарю вас, челе, – тут мне пришла в голову еще одна мысль. – Но если… Если мне будет позволено спросить…

Изобразив на лице весьма преувеличенную настороженность, оба сделал знак продолжать.

– Приходилось ли вам в жизни убивать? Не мух и тому подобное, а животных или людей?

Ладонь Анкуматы вновь легла на стальную скобу протеза. Да, протезы давали ему ряд преимуществ, включая такие, каких не могли бы предоставить здоровые ноги, однако были отнюдь не всесильны.

– Я не охотник, – ответил он.

Я кивнула.

– Доставить вам яйца болотных змеев могут только те, кто никогда не убивал. Есть и другие требования, и их вам не выполнить… но, думаю, мулинцы будут рады узнать, что отдают своих драконов человеку, непорочному в этом отношении. Возможно, вы пожелаете найти и других, кто никогда не убивал, и взять их в помощники, – я мельком взглянула на Галинке. – И это могут быть не только мужчины.

Аудиенция со мной уже отняла у оба достаточно времени. Взмахнув веером из перьев, он дал понять, что я свободна.

– До твоего отъезда я прочту ваши исследовательские дневники.

Я не доверила бумаге ни одного секрета из тех, что раскрыл мне Йейуама, и посему с легкостью согласилась.

– Я обязательно пришлю вам и то, что опубликую в будущем, – пообещала я на прощание и с чувством неимоверного облегчения удалилась.

* * *

Естественные следствия договора о переносе яиц болотных змеев в пограничные реки Байембе стали полностью очевидны лишь спустя несколько лет после моего отъезда, поэтому здесь я их не коснусь. Эти материи – для следующих книг.

Политический же эффект не заставил себя ждать: меня обвинили в измене ширландской короне.

Обвинения эти следовали тремя отдельными волнами. Первая нахлынула сразу же, вслед за слухами о том, что я привела под стены Пойнт-Мириам целую армию и угрожала гарнизону форта. Думаю, это подготовило почву для дальнейших слухов: история получилась интересной, восхитительно скандальной, и полностью противоречила повести об Изабелле Кэмхерст, спасительнице Нсебу.

Вторую волну породил спор с сэром Адамом и последовавший за ним домашний арест. У губернатора хватило здравого смысла не разглашать подробности нашего разговора. Все знали одно: я сотворила нечто настолько ужасное, что меня потребовалось посадить под замок, а затем препроводить к оба под конвоем солдат. Когда тот же самый оба потребовал освободить меня, все зашептались о том, что верность моя принадлежит не родине, а ее колониальному союзнику. Никто не мог точно сказать, что же я сделала в его пользу (для этого пришлось подождать третьей волны обвинений), но слухи просто изобиловали разнообразными кляузными измышлениями.

Что до третьей волны, она обрела форму не сразу: Анкумата был слишком искушен в политике, чтоб сообщить сэру Адаму о договоренности с мулинцами раньше необходимого. К тому времени, как это вышло на свет, я была уже дома, в Ширландии. (И это к лучшему, иначе могла бы и не уйти из Байембе живой.) Но со временем и на родине стало известно обо всем – и о наших планах строительства плотины, и о том, что Байембе отказалась от этих планов в пользу какого-то соглашения с мулинцами. Это повредило торговым договорам с Ширландией, что, в свою очередь, породило интерес к Байембе в других державах и в итоге подорвало наше влияние на эту страну. Не сказала бы, что все это повредило Ширландии в плане ущерба для ее народа, однако лишило нас возможных выгод, причем немалых. Для некоторых этого было вполне достаточно, чтобы объявить меня изменницей.

Естественно, с моей стороны все это вышло совершенно неумышленно, но что толку было кричать «Я всего лишь хотела изучать драконов»? Наука неотделима от политики. Как бы мне ни хотелось, чтобы наука оставалась чем-то непорочным, существующим в некоем интеллектуальном мире, не запятнанном человеческими дрязгами, она всегда будет неразрывно связана с миром, в котором мы живем.

(Это ложь, но я оставлю ее как есть. Нет, речь не о связи с жизнью, это как раз правда, а о моем желании, чтоб все было иначе. Будь наука вещью чисто академической, никак не связанной с человеческой жизнью, она была бы одновременно бесполезна и скучна. Но временами мне очень хочется обрезать некоторые нити, связующие науку со всем остальным, чтобы не спотыкаться о них по пути.)

Вследствие всех этих обвинений, а также и других, возникших во время экспедиции (например, сплетен о близости с Томом), и байембийское, и ширландское общество утратило всякий интерес к моим научным открытиям. Пока мы с товарищами приходили в себя после выпавших на нашу долю испытаний – в Нсебу, так как сэр Адам не позволил нам вернуться в Атуйем даже после отмены моего домашнего ареста, – нам то и дело приходилось отвечать на бесконечные вопросы, из коих ни один не имел отношения к естественной истории. Следуя совету Тома, я избегала отвечать на них, насколько это позволяла моя несдержанность и положение допрашивающего. Политические переговоры, как я и предпочитала, прошли при минимуме нашего участия, и вместо этого я занялась приведением в порядок записок о сделанных в Мулине наблюдениях, так как в условиях болот вести дневники должным образом было просто невозможно.

Странное это было время. Если уж ненадолго покинуть Зеленый Ад и выйти в саванну по пути к Великому Порогу оказалось так непривычно, представьте, насколько непривычнее было снова сидеть на стуле, в ширландском доме, спать в кровати, носить юбки! После удушливой влажности болот воздух казался прохладным и сухим, а небо без джунглей вокруг – чудовищно огромным. То, что за последние несколько месяцев вошло в привычку, вновь стало совершенно невообразимым: неужели я вправду ела насекомых?! И напротив: то, что раньше было шокирующим, перестало быть таковым: если все женщины, которых вы встречали за последние полгода, были одеты лишь в набедренные повязки, габборидский обычай оставлять одну грудь обнаженной кажется вполне благопристойным.

И над всем этим довлела уверенность, что в Эриге нам оставаться недолго.

– Отволокут нас домой, – предрек Том вскоре после нашего воссоединения. – По пути сюда солдаты болтали, будто правительство собирается отозвать из Нсебу всех штатских, если Иквунде продолжит наступать. Естественно, кроме служащих торговых компаний. А уж теперь, после того, что сделали вы… – он задумчиво покачал головой. – Думаю, без расследования не обойдется.

Натали рассмеялась. Видимо, недавние сюрпризы совсем ее доконали: держалась она так, словно махнула на все рукой и попросту ждала, что будет дальше.

– Пожалуй, я достаточно испортила себе репутацию, чтоб избежать замужества, – сказала она, – и при должном хитроумии еще могу избежать сумасшедшего дома. Полагаю, я готова ехать домой.

Но я еще не была готова к отъезду. Теперь, зная, что саблезубы – это детеныши болотных змеев, я хотела более подробно изучить их жизненный цикл; возможно, оценить, скольким из них удается пережить эту стадию и стать взрослыми. Мне хотелось увидеть сезонное спаривание болотных змеев в озере за Великим Порогом, понаблюдать, как великолепные драконьи матки откладывают яйца, и разнести яйца по лесу вместе с Йейуамой и другими. Хотелось понаблюдать, как чувствуют себя вылупившиеся детеныши в реках Байембе – и это еще не зная, что случится после их переселения!

Однако я ни разу в жизни не завершала экспедицию с чувством, будто узнала все, что могла, и получила ответ на любой мыслимый вопрос: мое любопытство, как вода, всегда находит новое русло. Но, несмотря на это, я искренне сомневалась, что готова вновь спуститься в Зеленый Ад – во всяком случае, так скоро. Подобно всякому, занятому тяжелым трудом, я, продолжая работу, думала, что сил хватит. Но стоило только остановиться, и безмерная усталость – как физическая, так и психологическая – тут же взяла свое. И, как ни непривычно было по ночам чувствовать под собой удобный матрас, снова менять его на сырой тюфяк совсем не хотелось.

В любом случае выбор был не за нами. Том оказался прав: еще до конца месяца сэр Адам известил нас, что нам надлежит вернуться в Ширландию.

– Наши визы аннулированы? – спросила я.

Вопрос был задан вполне учтиво, но сэр Адам был вовсе не склонен видеть в моих словах хоть толику благожелательности.

– Будут аннулированы, если иначе от вас не избавиться, – буркнул он в ответ.

– В этом нет необходимости, – поспешил заверить его Том, и с этим мы покинули губернаторский кабинет.

Несмотря ни на что, мы все же получили разрешение вернуться в Атуйем (конечно, не без сопровождающих), чтобы попрощаться. С Йейуамой я распрощалась еще две недели назад: передав пленных лабане солдатам гарнизона, мулинцы не стали задерживаться в Пойнт-Мириам. С ним я передала подарки – самые роскошные из тех, что смогла достать: еще несколько железных ножей, продукты, которых не найти в болотах, – все, что, на мой взгляд, могло оказаться полезным. Мулинцы почти не носят украшений, однако я передала Акиниманби резной деревянный амулет – талисман, по байембийским поверьям оберегающий младенцев от хворей. Нет, в его сверхъестественные свойства я не верила, да и Акиниманби вряд ли высоко оценила бы вещь, посвященную одному из йембийских богов, но это было лучшим, что я смогла придумать в качестве благодарности за ее помощь и долготерпение.

В Атуйеме, встретившись с Галинке, я крепко сжала ее ладони.

– Несмотря на все неприятности и неразбериху, которые из этого вышли, – сказала я, – я благодарна за то, что вы рекомендовали меня своему брату, так, что и словами не выразить. Хотелось бы мне в ответ сделать для вас что-нибудь столь же важное.

Она широко улыбнулась.

– Кое-что ты уже сделала. Чем надежнее оборона Байембе, тем меньше вероятность, что меня выдадут замуж за манса.

Я вовсе не забыла наших бесед о политике, немало повлиявших на мои решения.

– Тогда я рада, что смогла оказаться полезной, – ответила я.

Наша экспедиция принесла пользу не только Галинке. Фаджу Раванго, ввиду его происхождения, была отведена видная роль в новых контактах с Мулином. И Анкумата, конечно же, получил то, чего желал. Правда, личного прощания с ним мы не удостоились.

Говоря о трагедиях в моей жизни, люди обычно имеют в виду смерть – не только Джейкоба, но и всех тех, кто был рядом со мной и умер, вследствие опасности, по несчастной случайности, или просто с течением времени. Однако порой мне кажется, что подобные расставания следует оценивать столь же высоко – хотя бы только в реестре моих личных печалей. Акиниманби не погибла под копьями лабане, но после того, как я ушла к Великому Порогу, я больше никогда ее не видела, и в этом смысле я потеряла ее так же безвозвратно, как если бы она умерла. То же справедливо для Йейуамы. Фаджа Раванго я впоследствии видела только однажды, много лет спустя, а с Галинке мы хоть и переписывались, но подругами, какими могли бы стать, живи мы в одной земле, так и не стали. Так было со мной всю жизнь: я создавала отношения с людьми, а расстояние и время разрывали их, и я скорблю об этих утратах, хотя и знаю, что мои бывшие друзья живы, здоровы и счастливы в окружении родных и близких.

Но единственным способом избежать этих утрат было бы сидеть дома и никогда не покидать тех мест, которые легко можно навестить в любой день. А, как свидетельствует вся моя жизнь, на такие меры я не пойду никогда, и никогда не лишу себя радости любых преходящих дружб.

Итак, мы распрощались, уложили вещи, сели на пароход в гавани Нсебу и отправились в Ширландию – куда более смуглые, отощавшие и изнуренные, чем в день прибытия.

Глава двадцать пятая.

Реакция на родине – Незнакомец в собственном доме – Беседы и извинения – Я больше не затворница – Вор – Брусочек – Сколько стоит целый свет?

Действительно, без расследования не обошлось. Не обошлось и без лавины газетных статей, и без множества сплетников, кишевших в светских водах, точно стаи голодных саблезубов.

Пережить все это мне удалось только благодаря лорду Хилфорду, неустанно защищавшему меня со всех направлений, начиная от высшего общества и заканчивая Синедрионом. Он защищал меня и от донесений сэра Адама, и от обвинений в прелюбодеянии, и от собственного сына (который и не думал прощать мне побег дочери). Лишенная наследства, Натали поселилась у меня на правах постоянной компаньонки.

Стоило ей из частой гостьи превратиться в постоянную обитательницу нашего дома, оказалось, что она отлично ладит с Джейкобом.

– Пожалуй, собственных мне не хочется, – со смехом сказала она, – но ненадолго одалживать твоего я вовсе не против.

Мой сын… Уже трехлетний, он невероятно вырос в мое отсутствие – я бы и не узнала его, если бы сходство с отцом не стало еще заметнее. А Джейкоб, думаю, не узнал меня вовсе: когда я присела и протянула к нему руки, он поспешил спрятаться за юбки миссис Ханстин.

Его робость поразила меня, будто удар грома. Он забыл меня не только потому, что был так мал, и не потому, что провел без меня целую треть своей недолгой жизни, а из-за отстраненности, разделявшей нас и раньше. Ирония судьбы: я была отдалена от него и его мира так же, как далеки от саблезубов драконьи матки, обитающие где-то там, в прозрачных бурных водах озера. (Да, именно в таких терминах я об этом и думала. Голова была полна планов и мыслей о книге, которую предстояло опубликовать – только это и позволяло отвлечься от перспективы слушаний в Синедрионе. Посему я и начала думать о вопросах материнства как натуралист, отчего оно сделалось для меня значительно интереснее.)

Однако ритуал очищения от колдовства несколько очистил мысли от боли и тревог, и по пути домой я почувствовала, что мне не терпится снова увидеть сына. Пока миссис Ханстин уговаривала Джейкоба подойти ко мне, я поклялась, что найду способ улучшить наши отношения. Нет, превращаться в ту мать, какой хотело бы видеть меня общество, я не собиралась, но, очевидно, могла бы как-нибудь, в своем собственном духе, стать матерью в большей степени, чем раньше.

Что до моей собственной матери… Не стану вдаваться в детали нашей беседы. Скажу одно: «беседа» – чрезмерно мягкое название для того, что произошло. Наслушавшись сплетен о Томе Уикере, она сделала из них ряд совершенно ошибочных выводов, не последним из коих была идея, будто я отправилась в Эригу исключительно ради него. Ее готовность к обвинениям в мой адрес оскорбила меня до глубины души, и с тех пор мне уже не приходилось оставлять без внимания ее письма: больше она мне не писала.

У Эндрю я попросила прощения за потерю перочинного ножа, подаренного им еще в детстве. Историю гибели ножа он слушал, широко раскрыв от восторга глаза, будто тот давний восьмилетний мальчишка, а, выслушав до конца, от души, как мужчину, хлопнул меня по спине.

– Он пал за правое дело, – торжественно изрек он, и тут же потребовал рассказать, правда ли, что эриганские женщины ходят с обнаженной грудью.

Я ожидала, что вернусь к прежней затворнической жизни, хотя и по другим причинам. Я представляла себе, как каждое утро встаю и усаживаюсь писать статьи о наших наблюдениях: мы с Томом сговорились бомбардировать материалами Коллоквиум Натурфилософов и другие научные сообщества, пока не заставим их признать наше существование и наши заслуги. Кроме этого, у нас были планы написать новую книгу, которая в конечном счете превратилась в две: «Разновидности драконов байембийского региона» и «Разновидности драконов Мулина».

Однако я не приняла в расчет свою известность, навлекшую на меня лавину писем и даже нескольких охотников за диковинками, не постеснявшихся явиться в мой пастеруэйский дом. Все это взяла на себя Натали, но я не могла (и не стала) отклонять все до единого приглашения на светские рауты и домашние приемы: желая, чтобы Коллоквиум признал меня как ученого, следовало предстать в этом качестве перед публикой. (Вдобавок это придало убедительности моим утверждениям, что любые – настоящие или вымышленные – скандалы, связанные с моим пребыванием в Эриге, в лучшем случае вторичны по сравнению с истинной целью экспедиции.) Таким образом, я начала создавать себе место в обществе – пусть и не то, на каком общество хотело бы меня видеть.

И вот однажды утром, в атмер, в начале плювиса мы с Томом, Натали, лордом Хилфордом и Фредериком Кемблом собрались в гостиной Кемблов, чтобы обсудить проблему драконьей кости.

– Это был Кэнлан, – сказал лорд Хилфорд. – Доказательств у меня нет – по крайней мере, таких, которые можно представить суду, особенно если обвиняемый – маркиз, но я абсолютно уверен: за этим взломом стоит он. Человек, нанятый мной для расследования, недавно написал, что Кэнлан получил очень крупную сумму от одной компании в Ва-Хине. Новое предприятие, среди учредителей – несколько химиков и промышленников.

Том нахмурился, барабаня пальцами по колену.

– Но зачем продавать информацию? Он мог бы получить куда большую прибыль, воспользовавшись ею сам.

– Затем, что ему нужны живые деньги, – фыркнул эрл. – Доходы от родовых имений уже не те, что прежде, а для финансирования исследований потребовалось бы куда больше, чем он в состоянии наскрести. Еще, полагаю, из-за лени. Сам Гилмартин – не химик, значит, химиков пришлось бы нанимать, то есть делиться прибылью. Вдобавок все это означало бы уйму работы, которую он вряд ли намерен взваливать на свои плечи. Куда проще продать информацию кому-нибудь более энергичному.

Мне тут же вспомнились обвинения в том, что я предала Ширландию, помогая Байембе обойтись без нашей помощи. Но у меня это получилось по большей части неумышленно, в то время как Кэнлан продал информацию в Ва-Хин с заранее обдуманным преступным умыслом…

Конечно, я вряд ли имела право бросить в него камень – ведь и сами мы, в свою очередь, украли семена этого знания у чиаворца, работавшего на бульского боярина в Выштране. Вот так, негаданно-нежданно, против воли всех участников, дело дошло до полноценного международного сотрудничества.

– А что вы имеете нам сообщить, мистер Кембл? – спросила я.

Кембл поднялся, отпер ящик стола и извлек оттуда нечто небольшое и продолговатое, завернутое в холстину. Поскольку работу его финансировала я, он первым делом подал сверток мне.

Надежды мои взлетели так высоко, что я едва не уронила этот сверток, оказавшийся неожиданно тяжелым. Это был совсем не тот легкий, как перышко, материал, из которого мы строили «Фуркулу». Однако, развернув холст, я обнаружила у себя в руках твердый, не длиннее моей ладони, брусок цвета драконьей кости.

– Химический состав совпадает целиком и полностью, – объяснил Кембл. – И это намного больше, чем у меня имелось год назад. Но структура совершенно не та. Вещество слишком плотное, тяжелее свинца. Правда, и прочнее свинца, если это чего-то стоит.

Судя по тону, сам Кембл не дал бы за собственное достижение и ломаного гроша.

– Если оно такое же прочное, как драконья кость, ему наверняка найдется применение, – сказала я, передавая брусок Тому для изучения.

Но Кембл только хмыкнул в ответ.

– Только если вы сможете производить его в больших количествах легко и дешево – чего вы в данный момент не сможете. Или, по крайней мере, я не смогу. Чтобы изготовить это, я поставил на кон все и израсходовал все средства на год вперед. Я должен был выяснить, что из этого выйдет. А если использовать этот материал в промышленных целях… с тем же успехом можно строить машины из огневика.

Я невольно зажмурилась. Все средства на год вперед? Нет, винить его в этом эксперименте не стоило, но все же…

Далее Кембл принялся описывать метод, при помощи коего получил этот брусок, а Том и лорд Хилфорд – задавать специфические вопросы. Я перестала следить за разговором. Вместо этого я самым неподобающим леди образом ссутулилась в кресле и закусила нижнюю губу. Да, это был прогресс, хотя еще не успех. И я была решительно настроена продолжать, пока не добьюсь успеха, даже если разорюсь – хотя лучше бы этого не потребовалось. Теперь, с Натали и подрастающим Джейкобом на руках, я настоятельно нуждалась в увеличении дохода.

До недавнего времени я рисовала только ради личного удовольствия, а после искусство рисования пригодилось для полевых дневников и научных работ. Но новости из Эриги вызвали в обществе немалое любопытство. Весь мир знал: мулинцы победили отборных воинов Иквунде с помощью драконов. Есть интерес – значит, должен быть и спрос на рисунки! Несколько газет уже сулили мне деньги за «подлинную историю» эриганских событий. В то, что они правдиво передадут мои впечатления, я не верила ни на минуту, однако отсюда следовало, что я могу заработать, написав нечто ненаучное. Что-нибудь более содержательное, чем «Путешествие в горы Выштраны», но не столь тяжеловесное, как работы, адресованные научному сообществу.

Задуматься о деньгах побуждали не только исследования Кембла и содержание семьи. Были на то и иные резоны. Последнюю экспедицию финансировал лорд Хилфорд, однако вечно зависеть от его щедрости я не могла: он должен был думать и о собственном финансовом благополучии, и, кроме того, был уже немолод. Что, если к тому времени, как я буду готова к началу задуманного проекта, он окажется не в состоянии финансировать его?

Морские змеи, которых мы видели во время путешествия в Нсебу; отсутствие различий между степными и древесными змеями; стрекодраки Мулина; болотные змеи, их царственные матки и саблезубы, оказавшиеся с ними в родстве… Волкодраки, искровички и виверны, и все остальные существа, считавшиеся не более чем дальними родственниками драконов… Чем дальше, тем больше я убеждалась в том, что вся классификация драконов нуждается в серьезном пересмотре. Но, чтобы сделать это должным образом, тем более – заставить хоть кого-нибудь прислушаться ко мне, требовалось намного больше данных, чем у меня имелось. Несмотря на мое непрекращающееся самообразование, мои познания до сих пор изобиловали досадными пробелами, особенно в тех случаях, когда научные сведения излагались на других языках. Покончив с этими недостатками, я собиралась приступить к исследованиям, превосходящим масштабами все, что, по моим сведениям, предпринималось когда-либо прежде.

Заметив, как я кусаю губы, Том склонился ко мне.

– Вас что-то тревожит?

– Не то чтобы тревожит, – ответила я, понизив голос, чтобы не мешать Кемблу и лорду Хилфорду.

Он поднял бровь, приглашая меня развить мысль.

Вопреки всей моей практичности и здравому смыслу, я мечтательно улыбнулась.

– Как вы думаете, сколько может стоить путешествие вокруг света?

Путешествие на «Василиске»

Предисловие

Мое решение включить в мемуары описание плавания на «Василиске» может не только порадовать вас, но и вызвать недоумение – в зависимости от темперамента. Однако сей период моей жизни довольно долог, в общем и целом – без малого два года, а сделанные за это время открытия весьма существенны, как и вызванные данным путешествием перемены в моей личной жизни. С этой точки зрения было бы очень странно, если бы я пренебрегла рассказом о нем.

Но и для недоумения имеется немало веских причин. В конце концов, этот двухлетний период документирован намного подробнее всей остальной моей жизни. Контракт о регулярных репортажах, заключенный мною с «Уинфилд Курьер», означал, что в Ширландии очень и очень многие были в курсе моих дел, даже если не считать разнообразных репортажей, отчетов, сводок и донесений, написанных обо мне другими. Более того, впоследствии мой травелог был издан отдельной книгой под названием «Вокруг света в поисках драконов», и книга эта имеется в наличии у издателя по сей день. Казалось бы, зачем утруждать себя новым изложением столь широко известной истории?

Помимо странности пренебрежения столь значительным периодом моей жизни, на то есть несколько причин. Во-первых, очерки для «Уинфилд Курьер» чрезмерно склонялись в сторону экзотической новизны в ущерб точности описания моих собственных впечатлений (в конце концов, именно этого и хотели читатели). Во-вторых, личной жизни я в них практически не касалась, а раз уж мемуарам положено быть чем-то личным, сии страницы – идеальное место для изложения опущенного ранее.

И, самое главное, изложенное в этом томе будет правдой, тогда как часть того, что было сказано в тех давних очерках – откровенная ложь.

Когда я писала в «Уинфилд Курьер», что по пути на Лаану в суматохе во время приключения с морским змеем получила удар по голове и была вынуждена отправиться в Пхетайонг для поправки здоровья, правды в сем не было ни на грош. Я написала эти строки только потому, что не имела иного выхода: продолжительное молчание (убедившее великое множество соотечественников на родине, что я наконец-то погибла) следовало прервать хоть какой-нибудь весточкой, а рассказать обо всем честно я не могла. Если бы я даже пожелала предать все, что натворила, широкой огласке, некий офицер Военно-Морского Флота Его Королевского Величества строго-настрого запретил делать это. Говоря откровенно, переубедить некоторых правительственных чиновников удалось отнюдь не без усилий даже в наши дни, спустя так много лет, – хотя с тех пор в Йелане сменилась правящая династия, и рассматриваемые события более не имеют ни малейшей политической значимости.

Так или иначе, разрешение получено, и я наконец-то могу рассказать правду. Не стану описывать путешествие на «Василиске» день за днем: два года жизни не уместятся в один не слишком толстый том без существенных сокращений, и повторять то, что уже сказано, просто нет смысла. Посему сосредоточусь главным образом на материях личных (и, таким образом, новых для читателя) и на сведениях, необходимых для понимания того, что случилось в конце моего, так сказать, островного сидения.

Конечно же, всему свое время. Прежде чем правда выйдет наружу, вам предстоит услышать о Джейкобе с Томом Уикером, о Хили-и и Сухайле, и о безумном капитане «Василиска» Дионе Экинитосе. Услышите вы и о диковинах земных и морских, и о древних руинах, и о новейших изобретениях, и о буйных штормах, и о чудесных спасениях от смерти в океанской пучине, и о тяготах жизни в море, и о таком множестве разновидностей драконов, что хоть отбавляй. Да, многое здесь будет пропущено, однако я изо всех сил постараюсь сделать повествование как можно более полным и увлекательным.

Изабелла, леди Трент

Касселтуэйт, Линшир,

3 семиниса 5660 г.

Часть первая,

в которой мемуаристка отправляется в плавание

Глава первая.

Жизнь в Фальчестере – Эбигейл Кэрью – «Летучий Университет» – Мсье Сюдерак – Посланец Галинке – Кожное заболевание?

Никогда в жизни у меня не возникало сознательного намерения основать у себя в гостиной импровизированный университет. Получилось это совершенно случайно.

Процесс начался вскоре после того, как Натали Оскотт, лишенная отцом наследства за побег в Эригу, переехала ко мне на правах постоянной компаньонки. Однако мои финансы не позволили бы долго поддерживать привычный стиль жизни для нас двоих – особенно при подрастающем сыне. Какой-то частью прежней жизни следовало поступиться, а так как жертвовать учеными занятиями я не желала, пришлось расставаться с другими вещами.

А именно – с особняком в Пастеруэе. Не без боли: ведь он служил мне домом многие годы (хотя значительную часть этого времени я и провела в чужих странах), и с ним у меня было связано множество теплых воспоминаний. К тому же, это был единственный дом, который когда-либо знал маленький Джейкоб, и некоторое время я сомневалась, стоит ли вырывать такого маленького ребенка из привычной обстановки, а уж тем более – перемещать в хаотическую среду большого города. Но жить в Фальчестере было бы намного экономнее, и в итоге мы решились на переезд.

Конечно, как правило, жизнь в городе требует куда больших расходов, чем сельская, даже если так называемый «сельский» городок – это Пастеруэй, ныне превратившийся в ближайший пригород столицы. Но большая часть этих расходов – следствие того, что человек живет в городе, дабы наслаждаться блеском светской жизни: концертами, оперой, вернисажами, модами, балами, танцами и утренним хересом. Все эти материи меня абсолютно не интересовали. Я собиралась заниматься интеллектуальной деятельностью, а в этом отношении Фальчестер был не только значительно богаче, но и существенно дешевле.

Там я могла завести абонемент в превосходной библиотеке Алкрофта, ныне более известной как один из основных фондов Королевских библиотек. Одно это избавляло от многих расходов, так как мои исследовательские нужды неизмеримо выросли и, если приобретать все требуемое (или отсылать одолженные у услужливых друзей книги назад по почте), меня ожидало бы скорое разорение. Также, живя в столице, я могла посещать лекции, на которые допускались дамы, не тратя по нескольку часов на дорогу – кстати, отпала и необходимость содержать собственный выезд, все связанное с этим снаряжение и слуг: в случае надобности проще и дешевле было нанять экипаж. То же самое касалось и дружеских визитов. Вот тут-то так называемый «Летучий Университет» и начал обретать форму.

Первым толчком к его развитию явилась необходимость в гувернантке. Натали Оскотт была мне замечательной компаньонкой, однако отнюдь не испытывала желания взять на себя ответственность за воспитание и образование моего сына. Поэтому я взялась за поиски той, кто мог бы заняться этим, потрудившись заранее оговорить, что семья моя отнюдь не из обычных.

Некоторых претенденток привлекло отсутствие мужа. Полагаю, многие читатели осведомлены о том неловком положении, в коем часто оказываются гувернантки, или, скорее, о том неловком положении, в какое часто ставят гувернанток их наниматели-мужчины: что проку делать вид, будто это случается вследствие некоторого естественного и неизбежного процесса, никак не связанного с чьим-либо поведением? Однако мои требования многих обескураживали. Знания математики от гувернантки не требовалось, поскольку обучать сына арифметике, алгебре и геометрии (и освоить математический анализ к тому времени, как Джейкоб дорастет до него) охотно согласилась Натали, но я настаивала на основательном знании литературы, языков и ряда естественных наук, не говоря уже об истории – не только ширландской, но и мировой. Вследствие этого процесс рассмотрения кандидатур оказался труден и утомителен, но принес нам неплохую прибыль: к тому времени, как я наняла Эбигейл Кэрью, мне удалось познакомиться еще с несколькими юными леди, у коих не было необходимого образования, но имелось сильнейшее желание получить его.

Не стану делать вид, будто основала «Летучий Университет» с тем, чтобы обучать необразованных кандидаток в гувернантки. На самом деле, многих из этих юных леди я больше никогда не видела, так как они отправились на поиски менее требовательных нанимателей. Но этот опыт наглядно показал, насколько нашему обществу недостает чего-то подобного, и я, едва обзаведясь абонементом у Алкрофта, предоставила книги из своей библиотеки (и собственные, и взятые на время) в распоряжение всех, кто пожелает ими воспользоваться.

В результате к моменту начала моей морской экспедиции каждый вечер по атмерам в моей гостиной и кабинете собиралось от двух до двадцати человек. Гостиная служила местом тихого чтения, где мои друзья могли получить знания в любой области из тех, какие охватывала моя библиотека. Надо заметить, к тому времени она вышла далеко за рамки содержимого моих собственных полок и книг, взятых мною у Алкрофта, и превратилась во что-то вроде центра обмена для тех, кто желал бы воспользоваться книгами других. На свечи и лампы я не скупилась, так что читать можно было со всеми удобствами.

Кабинет же, напротив, был местом для бесед. Здесь мы могли задавать друг другу вопросы или обсуждать проблемы, относительно коих наши точки зрения не совпадали. Эти дискуссии нередко становились весьма оживленными, и все мы сообща вели друг друга из тьмы невежества к свету… ну, если не знания, то как минимум квалифицированного любопытства.

Порой эти дискуссии вернее было бы назвать спорами.

– Ты прекрасно знаешь, что я люблю крылья не меньше других, – сказала я однажды Мириам Фарнсвуд (та, будучи орнитологом, и была этими «другими»: крылья она просто обожала). – Но в данном случае ты переоцениваешь их значимость. Летать умеют и летучие мыши, и насекомые, однако никто еще не предлагал считать их близкими родственниками птиц.

– Никто еще не нашел доказательств тому, что летучие мыши откладывают яйца, – насмешливо ответила она. Мириам была старше меня почти на двадцать лет, и только в последние полгода я отваживалась называть ее на «ты». И не случайно: именно в эти полгода и зародился спор, коего мы никак не могли завершить. – Изабелла, меня убедили в этом твои собственные труды. Не понимаю, почему ты так упорствуешь в возражениях. Скелетная система драконов во многом подобна птичьей.

Это, конечно, прежде всего относилось к полым костям. У пресмыкающихся, коих я полагала ближайшими родственниками драконов, такое встречается намного реже.

– Полые кости могли развиться разными способами, – с нетерпением сказала я. – В конце концов, именно так вышло с крыльями, разве нет? Куда менее правдоподобно развитие пары передних лап на том месте, где их никогда не было.

– Думаешь, развитие у рептилий крыльев там, где их никогда не было, более правдоподобно? – в совершенно не подобающей леди манере фыркнула Мириам. Она была из тех дам, которых чаще всего встретишь за городом, в грубых башмаках, в твидовом платье, с ружьем под мышкой и бульдогом (вполне вероятно, с собственной псарни) на поводке, но ее изящество и ловкость движений во время птичьей охоты были просто потрясающими. – Право же, Изабелла, если уж так рассуждать, тебе бы следовало отстаивать их родство с насекомыми – по крайней мере, у насекомых тоже более четырех конечностей.

Упоминание о насекомых отвлекло меня от того, что я собиралась сказать.

– Искровички усложняют проблему, – согласилась я. – Я уверена, что на самом деле они – крайне карликовый вид драконов, хоть и не в силах объяснить, как могло произойти такое уменьшение в размерах. Даже крохотные койяхуакские собачки не настолько меньше собак самых крупных пород.

В нескольких футах от меня тихонько хмыкнули. Том Уикер с суфражисткой Люси Деверье уже битых полчаса обсуждали политику Синедриона, но на миг прервали разговор, и Том услышал мои последние слова, а рассуждения о неразрешимой загадке классификации искровичков были ему отнюдь не в новинку.

Не слышать, о чем говорят вокруг, было бы затруднительно: мой городской дом на Харт-сквер был не слишком велик и особого простора не предоставлял. Однако это, скорее, было к лучшему, так как побуждало держаться вместе и вместе переходить от темы к теме, а не проводить весь вечер, разбившись на мелкие кучки. Вот и в тот атмер Табита Смолл с Питером Ланденбери завели разговор о новых исследованиях историков, но Люси, как всегда, втянула их в свою орбиту. Всего, вместе с Элизабет Харди, в моем кабинете собралось семь человек – что более-менее соответствовало его вместительности.

В ответ на мое отступление от темы Мириам подняла брови. Я покачала головой, собираясь с мыслями, и сказала:

– Как бы то ни было, по-моему, ты придаешь слишком большое значение тому факту, что у обитающих в Койяхуаке кетцалькоатлей есть перья. Согласно критериям Эджуорта, они к «драконам настоящим» не относятся, и…

– Ай, брось, Изабелла! – воскликнула она. – Тебе ли ссылаться на Эджуорта, когда ты собственной персоной возглавила атаку на всю его теорию в целом?

– Я еще не пришла ни к каким выводам, – твердо заявила я. – Вернемся к этому вопросу по окончании экспедиции. Посчастливится мне собственными глазами увидеть пернатого змея – вот тогда я и смогу с большей уверенностью сказать, можно ли отнести его к семейству драконов.

Дверь тихо отворилась, и в кабинет проскользнула Эбби Кэрью. Усталость ее была отчетливо видна даже в снисходительном свете свечей. В последнее время Джейк измучил ее до предела. Перспектива морского путешествия настолько распалила его воображение, что его едва удавалось усадить за уроки.

Идея взять сына с собой пришла мне в голову около двух лет назад. Когда я впервые задумалась о кругосветном путешествии с целью изучения драконов везде, где их можно найти, Джейк был еще слишком мал, чтобы отправиться со мной. Но такие экспедиции не организуются ни за одну ночь, ни даже за год. К тому времени, когда у меня появилась уверенность, что экспедиция состоится, Джейку уже исполнилось семь. Бывало, в таком возрасте мальчишки отправлялись в море воевать. Раз так, почему бы данному конкретному мальчишке не отправиться в море ради науки?

Нет, я не забыла нападок, обрушившихся на меня, когда я уехала в Эригу, оставив сына. Самым очевидным решением этой проблемы мне виделось не сидеть дома всю жизнь, а в следующий раз взять его с собой. На мой взгляд, для мальчика девяти лет это было бы весьма и весьма познавательно и послужило бы блестящим дополнением его образования. Другие, естественно, видели в этом только новый всплеск свойственного мне сумасбродства.

Извинившись перед Мириам Фарнсвуд, я прошла к двери навстречу Эбби.

– Натали послала меня напомнить вам… – начала она.

– О, боже, – вздохнула я, не дав ей закончить фразу. Виноватый взгляд на часы подтвердил мои подозрения. – Пожалуй, мы и вправду засиделись, не так ли?

Эбби была слишком добра, чтобы распространяться на эту тему. Правду сказать, мне очень не хотелось выставлять гостей за порог. То была наша последняя встреча перед отъездом – точнее говоря, моя последняя встреча с ними, поскольку в мое отсутствие их продолжит принимать Натали… Как бы ни волновало меня предстоящее путешествие, я чувствовала, что буду скучать по этим вечерам, чудесно позволявшим развивать ум и испытывать его силу на тех, чей интеллект значительно превосходил мой. Благодаря им мое миропонимание вышло далеко за пределы его изначальной наивности. А я, со своей стороны, изо всех сил старалась в ответ поделиться собственными знаниями – особенно с теми (будь они мужчины или женщины), кому не представилось в жизни таких благоприятных возможностей, как мне.

Сейчас я пишу о наших вечерах в прошедшем времени, и в тот момент поймала себя на том, что думаю о них в прошедшем времени, и мысленно одернула себя. В конце концов, я уезжала в путешествие, а не переселялась на противоположный край света навеки. Начатое в моей гостиной отнюдь не заканчивалось навсегда. Речь шла лишь о временном перерыве – и то только для меня.

Гости ушли без шума, хотя и с множеством добрых пожеланий счастливого пути и великих открытий, так что прощание заняло более получаса. Последним уходил Том Уикер, которому не было нужды прощаться: мы отправлялись в плавание вместе, поскольку я и представить себе не могла, как буду проводить исследования без его помощи.

– Мне не послышалось? Вы вправду пообещали миссис Фарнсвуд привезти образцы? – спросил он, когда в прихожей не осталось никого, кроме нас.

– Да, образцы птиц, – ответила я. – Она заплатит за них, или продаст те, которые не пожелает оставить себе. Еще один источник средств, которые нам вовсе не помешают.

Том согласно кивнул, хотя его улыбка сделалась печальной.

– Не знаю, когда у нас найдется время для сна. Вернее, не у нас, а у вас – ведь это не я обещал регулярно посылать репортажи в «Уинфилд Курьер».

– Лично я собираюсь спать по ночам, – вполне рассудительно сказала я. – Писать при свете лампы – это ужасный расход керосина, а ночных разновидностей птиц не так много, чтобы не спать из-за них каждую ночь.

Том засмеялся – на это-то я и рассчитывала.

– Спокойного сна, Изабелла. Вам очень нужно отдохнуть.

Натали вышла в прихожую как раз вовремя, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Затворив за ним двери, она повернулась ко мне:

– Ты не слишком устала, чтобы уделить мне пару минут?

Я была еще слишком бодра, чтобы заснуть, и все равно смогла бы только читать, если улягусь в постель.

– Это насчет приготовлений к моему путешествию?

Натали покачала головой. К моему отъезду все было готово и много раз обговорено: завещание на случай гибели, передача городского дома под ее временное управление, как связаться со мной, пока я буду за границей – одним словом, все препоны подобного сорта, которые нужно было преодолеть до отъезда, остались позади.

– Сегодня я снова говорила с мистером Кемблом, – сказала она.

– Идем в кабинет, – со вздохом ответила я. – Похоже, ради этого разговора стоит присесть.

В старом потрепанном кресле было как-то удобнее размышлять о предмете совершенно неудобном. Едва упав в его объятья, я заговорила:

– Он хочет, чтобы я пошла на сделку с этим тьессинцем, так?

– У него застой, – сказала Натали, – уже больше года. Микроструктура драконьей кости ему никак не дается, и, пока это так, синтеза тебе не видать. Возможно, процесс аэрации мсье Сюдерака – именно то, что нужно.

От одного упоминания этой темы хотелось биться лбом об стол. Удерживало только понимание, что Фредерик Кембл бьется лбом о нечто гораздо более неподатливое уже десятый год. Мы с Томом наняли его для разработки синтетического заменителя сохраненной драконьей кости, дабы человечество могло воспользоваться всеми преимуществами этого материала, не истребляя драконов. Пока что Кемблу удалось повторить ее химический состав, но воспроизвести пористую структуру, значительно уменьшавшую и без того невеликий вес кости при сохранении прежней прочности, оказалось не так легко.

Натали была права: процесс аэрации, изобретенный мсье Сюдераком, действительно мог бы помочь. Я, однако ж, терпеть не могла этого человека – до такой степени, что от одной мысли о сотрудничестве с ним в подобном предприятии делалось тошно. Он был симпатичным на вид тьессинским малым и, очевидно, полагал, что приятная наружность дает ему право на нечто большее, чем моя дружба. В конце концов, я была вдовой – возможно, уже не столь молодой, но песок из меня еще не сыпался. Однако мсье Сюдераку нужен был отнюдь не брак со мной: он уже был женат, а если бы и не был, состояние мое было не из тех, на какие он мог бы польститься. Он хотел только беспрепятственного доступа к моей персоне. Сказать, что я была отнюдь не склонна предоставить ему таковой, было бы вопиющей недооценкой истинного положения дел.

И тем не менее, если сие финансовое партнерство могло спасти жизни бесчисленных драконов…

Секрет консервации драконьей кости уже вовсю гулял по свету. Этот кот сбежал из мешка еще до моего отъезда в Эригу, когда взломщики, нанятые маркизом Кэнланским, проникли в лабораторию Кембла и похитили его записи, впоследствии проданные Кэнланом йеланской компании под названием «Ва-Ренская ассоциация грузоперевозок». Похоже, там держали эту информацию под спудом, так как она еще не стала общеизвестной, но я-то знала: она распространяется. Таким образом, отыскать синтетический заменитель следовало как можно скорее.

Я взвешивала все эти факторы, пока сердце в груди не отяжелело, точно кусок свинца.

– Я ему не доверяю, – наконец сказала я Натали. – Просто не могу себя заставить. Он из тех, кто полагает, будто имеет полное право наложить лапу на все что угодно лишь потому, что хочет этого. Не удивлюсь, если в итоге он сумеет решить проблему, но предпочтет придержать результат для собственной выгоды. Конечно, я могу отказаться от своей доли, если это необходимо, чтобы получить решение, но не могу позволить, чтобы подобным образом обобрали Кембла и остальных.

Натали откинула голову на спинку кресла и обреченно уставилась в потолок.

– Что ж, по крайней мере, я попыталась. Думаю, насчет Сюдерака ты права, но я не знаю, что еще мы можем предпринять.

– Может быть, теперь мне попробовать нанять взломщиков? Пусть проникнут к нему и украдут секрет процесса аэрации.

– Слава богу, ты вот-вот отправишься в плавание, – ответила Натали. – Иначе ты бы, чего доброго, так и сделала.

Ну, здесь она преувеличивала – но не слишком. Ради драконов я действительно была готова на многое.

* * *

С утренней почтой пришло несколько писем – очевидно, от тех, кто не подумал, что я собираюсь уехать из дому на довольно долгое время и посему вряд ли успею ответить. И все же одно из них привлекло мой взгляд.

Почерк на конверте был мне незнаком. Дело было даже не в незнакомой руке: весь стиль его был необычен, словно писал иностранец. Тем не менее этот почерк мне что-то напоминал, но я не могла бы сказать, что именно.

Из любопытства я потянулась за ножом и взрезала клапан конверта. Записка внутри была написана на отличной бумаге и тем же самым необычным почерком. Некто Вадеми н’Орофиро Дара приглашал меня встретиться сегодня за ленчем у Сэлберна, если я не занята.

Теперь я поняла, что напоминал мне этот почерк. Я все еще от случая к случаю переписывалась с Галинке н’Орофиро Дара, единоутробной сестрой оба Байемби. В почерке этого человека чувствовался отпечаток того же стиля, хоть в его случае и гораздо более слабый. Отсюда я сделала вывод, что для него писать по-ширландски привычнее, чем для Галинке.

Орофиро Дара. Из того же рода, что и Галинке. Брат? Нет, я была вполне уверена, что у нее нет братьев по матери, а йембе наследуют родовое имя по материнской линии. Таким образом, он мог оказаться кем угодно, от сына сестры матери Галинке до очень отдаленного кузена. Но этой связи было достаточно, чтобы поскорей черкнуть записку с согласием и отослать ее в указанный в письме отель. Альтернативные планы на ленч не простирались далее пары сэндвичей за упаковкой вещей, а встреча у Сэлберна обещала быть гораздо интереснее.

В те дни я не часто бывала у Сэлберна (выражаясь менее утонченно, я просто не могла себе этого позволить), о чем, не будучи чревоугодницей, ничуть не сожалела. Но приглашение к Сэлберну означало, что Вадеми н’Орофиро Дара богат, либо получает неплохие средства от кого-то еще: ленч на двоих в этом заведении – мероприятие не из дешевых.

Отыскать его в холле не составило никакого труда. Он был йембе: темнокож и, согласно йембийским обычаям, облачен в широкую, затейливо сложенную полосу ткани, обернутую вокруг пояса – разве что, ввиду более прохладного ширландского климата и более строгих норм приличий, дополнил сей костюм накидкой. Расцветка его одежд тоже была почти по-ширландски сдержанной – черной с золотым геометрическим орнаментом. Когда я вошла, он был уже на ногах и сразу же подошел ко мне.

Мы обменялись приветствиями на йембе, что наглядно продемонстрировало, как сильно испортилось со временем мое произношение и грамматика. Когда Вадеми перешел на мой родной язык, я сочла нужным извиниться:

– Боюсь, мой йембе сильно пострадал из-за отсутствия практики. Не стоило с него начинать. С Галинке мы переписывались по-ширландски.

Что касается Вадеми, он говорил по-ширландски с заметным акцентом, но вполне бойко.

– Вы должны приехать в гости! Я слышал, вы скоро отправляетесь в путешествие. Не думаете ли навестить и Байембе?

– Если бы я могла поехать куда заблагорассудится! – вздохнула я. – К сожалению, исследования вынуждают меня развивать знания вширь, а не вглубь. Я должна уделить время новым землям и новым видам драконов.

Это было правдой, но не всей. Не могла же я рассказать этому человеку о беседе с неким членом Синедриона (которого оставлю безымянным, хотя сейчас он уже мертв, и сплетни ему ничуть не повредят), в коей он недвусмысленно дал понять, что правительство отнесется к моему возможному возвращению в Байембе крайне неодобрительно. Уж и не знаю, чего они могли опасаться: из государственных тайн, касавшихся наших отношений с Байембе, мне была известна лишь одна, да и та уже давно перестала быть тайной. Тем не менее доверия я лишилась: кто ошибся раз, ошибется и другой.

К моему удивлению, Вадеми и я обедали не в главном зале. Он снял для нас отдельный кабинет – наверное, с тем, чтобы мы, йембиец и дама, некогда обвиненная в государственной измене в пользу его страны, привлекали меньше внимания. Тайна же того, как он смог позволить себе такую роскошь, скоро раскрылась: он действительно оказался сыном сестры матери Галинке. Любой, состоящий в столь близком родстве с байембийским оба, пусть даже со стороны одной из младших жен, мог бы приобрести меня и все мое хозяйство, даже глазом не моргнув.

За закусками мы обменивались любезностями, но, когда подали главное блюдо, я обнаружила, что у Вадеми имелись и другие резоны, чтоб снять отдельный кабинет.

– Что вы слышали о драконах? – спросил он, как только ушел официант.

– О драконах? – переспросила я. Голова моя была полна мыслей о самых разных видах драконов, и посему я далеко не сразу поняла, что он имел в виду. – Вы – о тех, которых подарили Байембе мулинцы?

Нет, я вовсе не забыла о них. Трудно забыть о соглашении между двумя чужими народами, в котором вам довелось выступать посредником, особенно если это посредничество было расценено как государственная измена! Но мой интерес к драконам был чисто биологическим и никак не касался политики, и тот факт, что в пограничных реках Байембе теперь обитают мулинские болотные змеи, давным-давно отступил на второй план.

Вадеми кивнул. В ответ я только развела руками.

– На самом деле, о них я знаю очень мало. Галинке упоминала, что яйца, как и было обещано, доставили, и из них вывелись детеныши – и, насколько я припоминаю, их оказалось маловато. Затем саблезубам постарались обеспечить достаточное питание… И с тех пор я не слышала о них ничего.

Все это, если вдуматься, было крайне странно. Конечно, драконы в реках Байембе предназначались для защиты границ, и потому могли стать государственной тайной. Однако Галинке прекрасно понимала, что мне очень хотелось бы узнать о прогрессе в этой области поподробнее, и нашла бы способ хоть что-то да сообщить. Вместо этого ее нечастые письма развлекали меня иными материями.

Но вот теперь она, по-видимому, действительно нашла способ кое-что сообщить, и способ сей носил имя Вадеми н’Орофиро Дара.

– Ситуация сделалась… несколько странной, – сказал он. – И мы надеемся, что вы сможете увидеть тут какой-нибудь смысл.

Конечно же, это возбудило мой интерес, как ничто другое.

– Что значит «странной»?

Он заговорил – не торопясь, то и дело отвлекаясь на еду. Я несколько раз напоминала себе, что и мне стоило бы подкрепиться, но, боюсь, в моем случае все усилия лучших поваров Сэлберна в тот день пропали зря.

– Сначала из яиц вывелось меньше детенышей, чем ожидалось, – рассказывал Вадеми. – Но на следующий год мулинцы принесли еще, так что теперь у нас их достаточно. Саблезубы поедали друг друга, и те, кто выжил, выросли – но далеко не все. Многие остались карликами. Но даже те, что выросли, не слишком похожи на болотных змеев. Они более… щуплы.

– Молодь, – задумчиво сказала я. – А к мулинцам вы обращались? Они должны знать, сколько времени нужно болотному змею, чтобы достичь полной зрелости.

Он покачал головой.

– Они уже должны стать взрослыми. И шкура у них не такая: чешуйки тоньше.

Я не смогла удержаться от вопроса:

– Вы уверены, что это не кожное заболевание?

Вместо ответа он сунул руку под накидку, достал маленькую шкатулку и положил ее на стол между нами. Стоило мне открыть ее – в нос тут же ударил сильный запах формалина. Внутри лежал лоскут кожи. Аккуратно подцепив образец ногтями, я подняла его и поднесла поближе к глазам.

Нет, дело было не в кожном заболевании. Шкуру болотных змеев, грубую, как у крокодила, я видела не раз. Верно, от инфекций они не застрахованы, но какая из них могла настолько очистить и разгладить кожный покров? То, что я держала в руке, больше походило на шкуру рыбы.

Или степного змея.

– Но не могут же они скрещиваться с драконами Байембе, – сказала я.

Степные змеи иногда забредают в мулинские джунгли, однако не забираются так далеко, чтобы встретиться с болотными змеями. А даже если и забредают, и откладывают жизнеспособные яйца, мулинцы не стали бы приносить эти яйца оба. Они выращивают драконов, забирая лучших самцов из болота и относя их в озеро, где обитают матки, и от единожды установленного порядка не отклоняются ни на шаг.

Я ущипнула уголок лоскута кожи кончиками ногтей. Матки…

О биологии болотных змеев мне удалось узнать не так много, как хотелось бы. Я знала, что после откладывания яиц мулинцы собирают их и распределяют по болоту, и что разница в условиях инкубации приводит к тому, что из некоторых выводятся матки, тогда как из остальных – самцы. В то время я подозревала, но не имела шансов доказать, что на самом деле некоторые из этих самцов – бесплодные самки либо бесполые особи. Известно, что у драконов других разновидностей встречается средний пол, и у меня было ощущение, что лишь немногие из особей, живущих в болотах, способны скрещиваться с матками, однако я наблюдала вблизи не так много болотных змеев, чтоб убедиться в этом.

От этих и многих других мыслей просто голова шла кругом. Гипотезы и наблюдения сплелись в бесформенный клубок, и вскоре из этой сумятицы возник вопрос: что, если в результате переноса яиц в байембийские реки из них вместо самцов вывелись матки?

За драконьими матками я наблюдала только с изрядного расстояния и посему могла только гадать, свойственна ли им такая мелкая чешуя, подобная рыбьей. Логика в этом была: ведь они обитали в бурных водах озера за Великим Порогом, где гладкая шкура и обтекаемая форма тела могли бы сослужить хорошую службу.

Но если все так и есть, почему мулинцы не сказали об этом йембе?

По-видимому, потому что не хотели, чтобы о существовании маток стало известно. Иначе оба наверняка попробовал бы выторговать одну для себя, а если не выйдет – украсть ее или отнять силой. А зная достаточно о процессе инкубации, мог попытаться воспроизвести его, чтобы иметь возможность выращивать драконов самому, не полагаясь на мулинцев.

Все это ставило меня в весьма затруднительное положение. Будь моя гипотеза верна, мне очень хотелось бы получить этому доказательства. Мало этого: Вадеми – а через него и Галинке, и вся ее семья, включая единоутробного брата – просили меня о помощи. Но помочь им означало бы выдать секрет моих мулинских друзей, что было бы совершенно недостойно.

Я положила драконью кожу в шкатулку.

– Не знаю, что и сказать. Возможно, это реакция на чистую и свежую водную среду. Болотная вода насыщена илом и прочей органикой. Думаю, все это сильно раздражает кожу детенышей, – мою уж точно раздражало! – На вид ваши драконы здоровы?

– В основном, да, – ответил Вадеми.

– Мне бы хотелось узнать, продолжают ли они расти, – сказала я. – Некоторые рыбы меняются в размерах в зависимости от окружающей среды. Возможно, и ваши драконы будут крупнее болотных, поскольку живут на просторе.

Если они вырастут более четырех метров в длину, это могло бы сказать о многом. Матки, которых я наблюдала, были существенно крупнее самцов.

– М-м, – промычал Вадеми сквозь стиснутые губы, что у йембе означает отказ, который было бы невежливо выразить словами.

Отдельный кабинет, внезапная скрытность Галинке… Очевидно, меня пригласили на ленч, чтобы сообщить сведения, которые не хотели доверять бумаге. (Только несколько месяцев спустя мне пришло в голову, что в Ширландии вполне могли следить за моей перепиской. Если власти не желали, чтобы я возвращалась в Байембе, то могли заинтересоваться и письмами, которые я отправляла туда и получала оттуда. Но в самом ли деле было так? Этого я не знаю и по сей день.)

Конечно, в тот день я не задумывалась о подобных материях, но и тогда понимала, что держать меня в курсе дел может оказаться затруднительно.

– Что ж, – со вздохом сказала я, – все равно писать мне будет трудно. Какое-то время я проведу в странствиях.

– Но как же быть с драконами?

Если бы у меня и хватило храбрости пренебречь предостережением безымянного джентльмена из Синедриона, изменить план путешествия было уже нельзя. Конечно, он, как будет показано ниже, предусматривал некий простор для вольностей, но отклоняться от маршрута до самого Байембе только затем, чтобы я взглянула на драконов в реках, мы не могли.

– Боюсь, сэр, здесь и сейчас я мало чем могу помочь. Довольно уже того, что они здоровы.

На лице Вадеми отчетливо проступила досада. Неужто у йембе сложилось столь высокое мнение о моих познаниях, что они сочли, будто я способна решить этот вопрос вот так, походя, за ленчем в далекой стране? Или они ожидали, что я явлюсь на помощь собственной персоной? Если так, мне больно было их разочаровывать. Но тут уж было ничего не поделать: приезду мешало слишком многое.

Дабы хоть чем-то утешить Вадеми, я добавила:

– Я ожидаю от этой экспедиции множества новых знаний о драконах. Вполне возможно, среди них окажется и нечто полезное для вас.

Все это оказалось сущей правдой. Именно так (хоть и косвенным образом) впоследствии и вышло. Но в тот момент его это ничуть не утешило, и на сем мы расстались – отнюдь не в самом лучшем расположении духа.

Глава вторая.

Флота Его Величества Исследовательское Судно «Василиск» – Его безумный капитан – Мальчишки на кораблях – Наши каюты – Проблемы миграции

То был мой третий отъезд из Ширландии, и к тому времени сей процесс уже казался делом привычным. Я привела в порядок дела, упаковала все, в чем могла возникнуть нужда, – то есть то, без чего я никак не могла обойтись, поскольку собирать вещи для жизни на корабле надлежит с великой бережливостью во всем, что касается объема. Я распрощалась с теми из родных, с кем до сих пор сохраняла добрые отношения – то есть с отцом, братом Эндрю и (куда менее сердечно) с деверем, Мэтью Кэмхерстом. Оставив Натали в Фальчестере, мы с Томом, Эбби и Джейком отправились в Сенсмут, где в ожидании начала великих приключений стоял на рейде наш корабль.

Ради энтузиастов мореплавания, которые, несомненно, найдутся среди читательской аудитории, а также с тем, чтобы придать сему повествованию большую наглядность, позволю себе уделить пару минут для того, чтобы познакомить вас с Флота Его Величества Исследовательским Судном «Василиск» – ведь ему предстояло служить мне домом на протяжении большей части (хоть и не всего) путешествия.

То был так называемый «бриг-шлюп» – то есть корабль с двумя мачтами, оснащенными прямыми парусами, построенный во время Девятилетней войны. По завершении войны некий предприимчивый кораблестроитель превратил его в барк, установив позади двух первых мачт третью, бизань-мачту, вооруженную косыми парусами, – зачем, не будучи в достаточной мере мореходом, сказать не могу. Причину капитан пытался объяснить не раз и не два, но голова моя была так забита драконами и прочими подобными мыслями, что места для нюансов кораблестроения в ней не оставалось. (А в наши дни память, боюсь, уже не та. Все, что удалось понять, давно забыто, так как писать об этом в путевых дневниках я не сочла уместным.)

«Василиск» был красив, хотя, возможно, мнение мое и расцвечено воспоминаниями о пережитом на борту – не лишенными темных пятен, однако ж в целом, радостными. В боях во время войны он почти не бывал, повреждений почти не получил и браво сиял белизной фальшбортов и зеленью обшивки. Что до размеров – в ширину он насчитывал метров семь-восемь, а в длину, от носа до кормы, почти тридцать.

Звучит весьма впечатляюще, не так ли? Впервые приблизившись к этому судну, я в самом деле сочла его огромным. Однако то, что кажется огромным и вместительным с пристани или при первом визите на борт, стремительно уменьшается в размерах, как только становится всем вашим миром. Еще до окончания первого месяца плавания мне начало казаться, что я изучила все судно до последнего дюйма – по крайней мере от палубы книзу (снасти я оставляла другим, кроме тех случаев, когда без обзора с высоты в наблюдениях было не обойтись).

Командовал «Василиском» капитан Дион Экинитос, и мне до сих пор стоит определенных усилий не упоминать о нем как о «безумном Дионе Экинитосе» всякий раз, когда я пишу его имя. Сию репутацию он снискал задолго до нашего появления на борту и за все время плавания ничем не убедил меня в ее незаслуженности.

Флот Его Величества Исследовательское Судно «Василиск»

На первый взгляд он казался человеком вполне обычным. Начать хоть с того, что у него не было ни деревянной ноги, ни попугая – непременных, согласно кое-каким прочитанным в детстве книгам, атрибутов отважного капитана. Курчавые темные волосы он собирал (или пытался собирать) в хвост на затылке, но непослушные пряди то и дело рвались на волю и развевались по ветру. Не знаю, как это не выводило его из себя – сама я не раз помышляла состричь волосы начисто и избавиться от этакой докуки (однако в конце концов право выбора осталось не за мной). Ростом он был так высок, что мог стоять, не нагибаясь, только под открытым небом – внутренние помещения судна простором не баловали, – а голосом обладал столь громким, что его хохот и рев могли разноситься (и разносились) от кормы до самого кончика носа носовой фигуры.

Безумие его проявлялось не во внешности и даже не в повседневном поведении. Дело было в другом: капитан считал море вызовом, соперником, с которым он непременно должен был помериться силами. Подобно всякому, кто ходил по морям более года и сумел остаться в живых, он был не лишен здравого уважения к морским опасностям… но «уважение» и «страх» – далеко не одно и то же. Стоило только ему услышать об очередной нелегкой задаче, он тут же начинал строить планы, как бы испытать свои силы на ней.

Естественно, все это означало определенные затруднения с набором команды. Но за послевоенные годы, в неспешном круговороте потерь и пополнений, он избавился от всех, кто не желал терпеть его причуд, и сколотил команду себе под стать. Женатых на борту почти не имелось, однако никто не гнушался гостеприимством тех дам, каковых можно отыскать в любом порту мира, и я не сомневаюсь: зачатым командой «Василиска» потомством вполне можно было бы полностью укомплектовать еще одно такое же судно. Любые мысли о том, что капитан однажды погубит их всех в какой-нибудь безнадежной попытке пройти непроходимый пролив или уйти от убийственного шторма, воспринимались матросами с философским смирением. Платят жалованье в срок – и ладно.

Вот с этими-то людьми – общим числом около шестидесяти пяти человек – мне и предстояло провести ближайшие два года. К их списку следует добавить Тома Уикера, Эбби Кэрью и моего сына, плюс еще кое-кого, встреченного по пути. Да, мой круг общения и раньше бывал весьма ограничен, но то было добровольное затворничество, а вовсе не заточение в ограниченном пространстве с группой людей, от коих, при всем желании, никуда не деться. Правда, у меня имелась собственная каюта, но ее приходилось делить с Эбби и Джейком, да и долго сидеть взаперти для меня, так много наслаждавшейся жизнью на природе в прошлом, было невыносимо. Однако искать убежища на высоте, как обычно поступал Джейк (сын лазал по тросам и вантам с ловкостью и бесстрашием обезьян, которых так напоминал время от времени), у меня не было ни малейшего желания. Лучшее, что я могла сделать, устав от общества, – устроиться на носу корабля, как можно дальше впереди, и сделать вид, будто вокруг не осталось ничего, кроме моря.

Но я забегаю вперед. Ясным граминисским утром мы со всем багажом прибыли в Сенсмут, чтобы взойти на борт «Василиска». Капитан выслал за нами четырехвесельный ял, а наш багаж и снаряжение погрузили на большой баркас: осадка «Василиска» не позволяла кораблю подойти прямо к причалу. Матросы взялись за весла, и у нас оказалось полным-полно времени, чтобы как следует осмотреть наш новый дом.

За время приготовлений к путешествию мы с Томом видели «Василиск» уже не раз, однако Эбби с Джейком увидели его впервые. Разглядывая корабль, Эбби безмолвствовала, а я к тому времени успела узнать ее настолько, чтобы понять: за этим молчанием скрывается испуг. Другое дело Джейк – пожалуй, он прыгнул бы за борт, если бы думал, что вплавь доберется до судна быстрее. Пришлось довольно резко одернуть сына, чтоб не совался под руку гребцам.

Поскольку мы еще не покинули Ширландию, и я, и Эбби были одеты в юбки. По этой причине для нас двоих с борта спустили на талях подвесную беседку, а Тому с Джейком предстояло взбираться наверх по трапу. Хвала небесам, Том догадался попридержать Джейка как можно дольше, и к тому времени, как сын оказался на палубе, я почти завершила подъем.

Почти, но не совсем. Вовремя дотянуться до Джейка и удержать его я не успела. Едва ступив на палубу, Джейк вытаращил глаза от восторга, оглянулся кругом и со всех ног помчался исследовать судно.

Но не успел он сделать и десяти шагов, как над палубой прогремел рев:

– Стоять!!!

Голос был не из тех, которых можно ослушаться. На миг замерли без движения даже матросы, а уж они-то давным-давно научились различать, кому адресован тот или иной приказ. Что же до Джейка, он остановился так резко, что я едва не рассмеялась вслух.

Рев прозвучал сверху, с приподнятого квартердека. Солнце стояло в небе как раз с той стороны; подняв взгляд, пришлось сощуриться, и поначалу я увидела только внушительный темный силуэт. Вполне вероятно, капитан прекрасно знал об этом и именно на такой эффект и рассчитывал – с него сталось бы.

Конечно же, это был он – безумный Дион Экинитос. Тяжелой поступью сошел он на главную палубу; ступени трапа отчаянно заскрипели под его сапогами. Нет, он был не так уж велик, однако обладал своеобразным даром звучать и выглядеть внушительно, когда сам того хотел; по-моему, он даже знал, в котором месте любая из досок его судна заскрипит жалобнее всего.

– На этом корабле никто никуда не бежит без моей команды, – сказал он на ходу. – А команды бежать не было. Как тебя зовут, мальчик?

Сын облизнул губы, глядя на него снизу вверх.

– Джейк. Джейкоб Кэмхерст. Э-э… Сэр.

К тому моменту на палубе оказалась и я. Материнский инстинкт (коего я вовсе не лишена, вопреки всем слухам об обратном) побуждал кинуться вперед и вмешаться: уж в очень угрожающей манере Экинитос навис над Джейком. Однако я была знакома с морским этикетом в достаточной мере, чтобы понимать: перечить капитану в вопросах дисциплины – верх неприличия. Конечно, мы к членам вверенной ему команды не относились… но, не имея достаточно веских причин для обратного, лучше было вести себя так, будто относимся. Поступить иначе означало бы подорвать его авторитет, навлечь на себя недовольство и, таким образом, начать плавание весьма и весьма неудачно.

– Бывал ли ты когда-нибудь прежде на борту корабля, мальчик? – спросил Экинитос.

– Нет, сэр.

– Тогда вот тебе первый урок – ничего не трогать! От мальчиков, никогда не бывавших на борту корабля, жди беды. Они играют с канатами и не убирают их на место, как положено. А после каната не размотать с должной легкостью, когда в нем возникнет надобность. Допустим, запутавшийся канат обнаруживается во время шторма. То, что нужно крепить по-штормовому, вовремя не закреплено и отправляется за борт. Возможно, за борт отправляется человек. Возможно, при этом гибнет. Или же парус оказывается не подтянут вовремя, а от этого ломается мачта, либо нас выбрасывает на мель. Возможно, мы гибнем все. И все из-за одного мальчугана, не приученного держать руки подальше от того, в чем он ни аза не понимает, – драматическая пауза во впечатляющей речи. – Ты понял меня, мальчик?

– Да, сэр.

Экинитос склонился к нему чуть ниже.

– Что же ты понял?

Нужно отдать ему должное: Джейк не дрогнул, не подался назад. Впрочем, возможно, он просто не в силах был сдвинуться с места.

– Что трогать ничего нельзя, сэр.

– Хорошо.

Выпрямившись, Экинитос без малейшей паузы развернулся ко мне с широкой улыбкой на лице.

– Добро пожаловать на борт, миссис Кэмхерст.

– Благодарю, капитан, – сказала я, подойдя к Джейку и встав рядом. Нет, я не стала обнимать его и привлекать к себе: выговор был совершенно необходим, иначе он еще до конца дня успел бы сунуть нос, куда только возможно. Однако мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя совсем уж брошенным. – Леди, стоящая за вашей спиной – Эбигейл Кэрью, гувернантка Джейка. Ну, а с Томом вы, конечно, уже знакомы.

Когда с представлениями было покончено, Экинитос велел своему старшему помощнику, мистеру Долину, показать нам наши места. Тома ждала койка в офицерском кубрике (мы неизменно использовали слово «койка», хотя спал он, как и все мы, в подвесном парусиновом гамаке), но нам с Эбби и Джейком была предоставлена сущая роскошь – отдельная каюта на корме, под палубой полуюта.

Если я просто скажу, что каюта была тесна, вы не сумеете в полной мере оценить, что я имею в виду – разве что сами некогда жили на борту корабля. Даже моя голова едва не цепляла бимсы, а уж Эбби могла выпрямиться во весь рост только под приподнятым над палубой световым люком – единственным источником дневного света. Спать пришлось привыкать под любой шум: прямо над головой располагались несшие вахту офицеры, и, хотя сам Экинитос при желании мог двигаться совершенно беззвучно, сказать того же кое о ком из остальных не могу.

В общем и целом длина и ширина каюты не превышали трех метров. К тому же пространство пришлось делить с бизань-мачтой – сколько же раз мне представлялась оказия помянуть недобрым словом того типа, которому вздумалось дополнить ею конструкцию корабля, вогнав толстенный столб прямо в нашу каюту!

В оставшееся пространство втиснулись мы – вместе с нашими сундуками, нашими книгами (а также всеми прочими книгами на борту, хоть их и было не много) и рабочим столом. И прожили так два года.

Джейку все это, конечно же, поначалу казалось грандиозным приключением. Когда тебе девять, все новое в радость. Вдобавок он проводил в каюте куда меньше времени, чем я: мы с Эбби и Томом продолжали его образование, однако прямого участия в работе экспедиции он не принимал. Что до меня самой, вначале я сочла новое жилище шокирующе тесным, затем – приемлемым, затем – невыносимым, и, наконец, достойным упоминаний не более, чем для рыбы – вода.

Причина тесноты заключалась в том, что нанять на два года корабль и команду исключительно с целью полюбоваться драконами могла бы позволить себе лишь самая богатая из ширландских дам. Как экономно ни веди хозяйство, подобные расходы были мне не под силу. Посему плавание «Василиска» было совместным предприятием: бремя расходов делили между собой Ширландская Географическая Ассоциация, Орнитологическое Общество и никейская торговая компания «Флот Двадцати Морей», к нашему времени обанкротившаяся. Первые два пункта означали, что, кроме собственных изысканий, у меня имелись обязательства не только перед «Уинфилд Курьер», но и перед этими двумя научными сообществами. Пункт три подразумевал, что все пространство на «Василиске», свободное от людей и припасов, должно быть посвящено грузу, а означенные люди и их багаж – занимать как можно меньше места.

Безусловно, я пыталась заинтересовать нашим предприятием и Коллоквиум Натурфилософов. Некоторые из его членов отзывались о моих изысканиях очень и очень лестно, а Том штурмовал ученое собрание с таким успехом, что я не сомневалась: по возвращении из экспедиции действительное членство ему обеспечено, но… Несмотря на все настояния нашего покровителя – лорда Хилфорда, ныне прискорбно ослабшего здоровьем, нам отказали и в материальной помощи, и вообще во всем, кроме туманных и вялых пожеланий успеха. Нам, женщине и представителю низших классов родом из Нидди, еще только предстояло снискать их уважение.

В то время меня это не на шутку возмущало, однако негодование мое давным-давно откипело. К тому же, удостоенные их финансовой помощи, мы не были бы вынуждены принять кое-какие меры к отысканию денег на экспедицию. А не прими мы их, насколько иначе сложилась бы вся моя жизнь.

* * *

Многие полагают, что экспедиция, снискавшая в будущем такую славу, непременно должна была отправляться в путь с великой помпой, однако ни одно утверждение в мире не может лежать столь далеко от истины.

В то время все взоры были устремлены в сторону дипломатического вояжа, в который вскоре должна была отплыть принцесса Мириам, племянница короля. То был жест доброй воли, адресованный разным странам, с которыми мы в те дни находились не в лучших отношениях – Аггаде, Йеланю, Кэлио, Тьессину и прочим, которые я с тех пор запамятовала. Солидные политические газеты были поглощены спекуляциями о том, приведет ли ее миссия к примирению (и если да, то во что оно обойдется); издания более фривольные заполняли страницы сплетнями о тех, с кем Ее Королевское Высочество намерена встретиться (и во что при этом собирается наряжаться) – короче говоря, и тем и другим было вовсе не до каких-то там научных изысканий.

Мне приходилось бывать в море и прежде, однако еще ни разу жизнь среди моря не представляла собой самоцель. Прежние плаванья были лишь способом добраться до места назначения, и не более того. До некоторой степени это было верно и сейчас: планы экспедиции подразумевали посещение ряда мест, однако на сей раз кораблю предстояло служить мне не просто транспортным средством, но домом. Должна признаться, это привело меня в восторг, словно ребенка, добившегося чего-то волшебного, хотя плавания никогда не являлись моей детской мечтой. В тот первый вечер, когда корабль, оседлав отлив, покинул гавань, я вышла с Джейком на нос и рассмеялась в лицо встречному ветру. Возможно, в ретроспективе это свидетельствует о том, что я понимала: впереди ждет нечто весьма знаменательное… но, может, и нет.

Вначале мы направлялись в воды севера, в моря, окружавшие Свалтан и Сиоре, дабы воспользоваться всеми выгодами короткого лета тех широт. Большую часть года этот регион скован льдами: моря замерзают целиком, или почти целиком, на многие мили вокруг. Конечно, сейчас в нашем распоряжении имеются ледоколы – суда, чьи машины способны одолеть толщу паковых льдов, что открывает множество новых возможностей для полярных исследований. Но в те времена подобных кораблей не существовало. Корпус «Василиска» не был даже хоть как-нибудь укреплен для плавания во льдах. Но это значения не имело: в любом случае тех, ради кого мы стремились на север, там наблюдали только в летние месяцы.

Спор о миграции морских змеев велся давно. Моряки отмечали их присутствие во всех возможных широтах, от тропиков до крайнего севера, и посему некоторые полагали, что эти огромные звери меняют места обитания со сменой времен года. Другие оспаривали это, подкрепляя свою точку зрения различными фактами. Например, усики над глазами и вокруг пасти часто наблюдались у тропических животных, но лишь изредка (или вовсе никогда) – у обитателей арктических вод. В средних широтах змеев можно было наблюдать круглый год, причем северные, как правило, превосходили размерами южных, что позволяло отнести их к разным видам… Дискуссии не видно было конца, но большинство вовлеченных в спор основывали свою точку зрения на данных, вряд ли намного превосходящих достоверностью матросские байки и слухи. Я задалась целью покончить с этим раз и навсегда.

– Простого способа подтвердить правильность тех или иных воззрений нет, – сказал Том в первый же вечер плавания.

Мы ужинали в офицерской кают-компании, за одним столом с капитаном – эта привилегия порой распространялась и на пассажиров. По краям стол был огражден невысокими бортиками, дабы тарелки не соскальзывали на колени, когда на море неспокойно. Правда, в тот вечер качало только слегка – довольно, чтобы не забывать, где мы, но недостаточно для существенных неудобств (не посчастливилось только Эбби, изо всех сил боровшейся с морской болезнью в начале пути).

– Если бы отыскать возможность метить змеев, как домашний скот или лебедей Его Величества, мы смогли бы все выяснить точно, – сказала я. – Просто каким-то образом заклеймить нескольких с указанием широты и даты, а затем посмотреть, не обнаружатся ли они где-либо в отдаленных местах в другое время года. Но даже если удастся убедить их перенести этакую операцию смирно, как потом отыскать их вновь? Иголки в стоге сена ни в какое сравнение не идут…

Экинитос согласно кивнул. Он и без меня прекрасно знал, сколь огромен океан и как опасны его обитатели.

– А каково ваше мнение, сэр? – спросил охваченный любопытством Том. – Как по-вашему, мигрируют ли они?

Капитан поднял задумчивый взгляд к бимсам, поддерживавшим палубу над головой.

– Южные и северные ведут себя по-разному. Вам об этом известно?

– Вы имеете в виду их метод самозащиты? – уточнила я. – Да, конечно. Это одно из ключевых соображений, наводящих на мысли о недостаточности общепринятой классификации. Так ли уж важно экстраординарное дуновение, чтобы отнести данный вид к «драконам настоящим» или же к их «дальним родственникам»? В тропиках морские змеи втягивают пастью воду, а затем выпускают ее чрезвычайно мощной струей.

– Кита могут убить, – подтвердил Экинитос. – Или проломить обшивку корабля.

В его голосе чувствовалось откровенное восхищение, сродни восхищению силой другого человека – неважно, что сия сила могла погубить и его, и всю его команду.

– Экстраординарным дуновением принято считать дыхание – выдох в той или иной форме, – сказала я. – Если морские змеи извергают из желудка не воздух, а воду – в чем наблюдения, как правило, сходятся, – это нельзя счесть экстраординарным дуновением, и в рамках традиционной классификации к драконам они не относятся. Однако на севере такого никто не наблюдал. Северные змеи не убивают добычу струей воды, а давят, подобно питонам.

– Да, это никак не дыхание, – согласился капитан. – Нам доводилось убивать морских змеев, и в их желудках мы находили воду. Но такое бывало только на юге. А отчего? – Экинитос пожал плечами. – Оттого что они разные? А может, просто потому, что на севере вода холоднее?

Именно такова была и моя теория: вариации поведения обусловлены не видовыми различиями, а окружающей средой. Наполнить желудок ледяной водой арктического моря – это же колоссальный шок для организма! Однако все это не могло ни опровергнуть, ни доказать теорию миграции. Без более достоверных результатов наблюдений за этими животными тут было не обойтись.

Сбор данных оказался делом не из легких. Нет, отыскать змеев не составляло никакого труда: среди нашего оборудования имелся комплект прекрасных подзорных труб. В первые недели мы с Томом смотрели в них часами, не обращая внимания на мерзнущие даже в перчатках руки, и много раз наблюдали огромные кольца, вздымающиеся над голубыми, как лед, северными волнами и вновь скрывающиеся под водой. Марсовые вскоре завели обычай кричать нам сверху всякий раз, когда заметят змея – что несколько раздражало, когда мы были заняты другими, более неотложными делами. Но все эти наблюдения были сделаны издали, в движении, и нам ни разу не удалось увидеть хоть одного из змеев целиком. Вот на таких-то данных и основывались общепринятые теории, и этого было недостаточно. Чтобы утверждать что-либо с уверенностью, требовалось поступить, как раньше – подобно сказочным мореходам, выследить одно из этих созданий и убить.

Глава третья.

Приманиваем змеев – Акулы – Ввязываемся в бой – Препарирование в открытом море – Джейк и голова – Местоимения – Размышления о классификации видов

Подобно акулам, морских змеев привлекает приманка из рубленой рыбы. Однако если поблизости окажется более одного змея, дело может принять крайне рискованный оборот.

Посему место следовало выбирать с умом – в тех водах, где, согласно свидетельствам опрошенных нами свалтанских моряков, змеи встречались нечасто. Конечно, это означало, что приманить добычу удастся не с первого раза, но к этой жертве все были готовы: уж лучше так, чем приманить сразу четырех.

Матросы наловили рыбы, порубили ее на куски, завернули вонючую массу в смоленую парусину, отвезли на ялике на некоторое расстояние и вывалили в воду. После этого ялик развернулся, и те, кто находился на борту, что было сил погребли назад, к «Василиску»: на данном этапе операции важнее всего было выкинуть приманку не слишком близко к кораблю. Когда же с этим было покончено, на ванты и мачты был отряжен десяток наблюдателей с приказом высматривать среди волн змеиные кольца, характерный след или тень, скользящую под поверхностью.

Первые три попытки плодов не принесли. На угощение слетались бессчетные множества прочих хищников и падальщиков – они-то, а вовсе не рыба, и были настоящей приманкой: конечно, морской змей проглотит любое мясо, даже крошечные куски, хотя эти создания предпочитают добычу покрупнее, наподобие полярных акул. Однако, несмотря на этакий соблазн, ни единого дракона мы не увидели.

Нельзя сказать, что все наши усилия пропали даром. За шкуры, мясо и зубы некоторых хищников в определенных местах можно было выручить неплохие деньги, а поохотились мы на славу: я остро чувствовала, что экспедиции не помешают никакие доходы. Однако главной цели достичь не удалось. Немало обескураженная неудачей, я сказала капитану, что нашу затею следует бросить и двигаться дальше, но он был не из тех, кто бросает начатое без очень веских причин. Он настоял на том, чтобы попробовать еще раз.

День выдался ясным. Столь яркой небесной синевы не встретить нигде, кроме открытого моря. Воздух – в кои-то веки! – согрелся настолько, что я была готова забыть обычные жалобы на онемевшие пальцы и назвать его «животворящим». Мы наловили и нарубили рыбы, отвезли приманку в море и принялись ждать.

Над угощением затеяли драку несколько акул. Одна была просто громадной – верных шести метров в длину, – но куда более медлительной, чем большинство ее собратьев, и две другие пытались воспользоваться этим обстоятельством к собственной выгоде. Их свара постепенно смещалась к левому борту «Василиска», и многие из нас увлеклись, наблюдая за дракой. Джейк, которому было позволено оставаться на палубе до появления змея, стоял на ящике, крепко держась рукой за ванты, и следил за происходящим во все глаза – казалось, они вот-вот выскочат из глазниц.

– Мама, – окликнул он меня, – ведь это самая большая акула в мире?

Вопросы, на которые даже приблизительно не знаешь ответа, могут быть сущим наказанием даже для тех, кто всей душой стремится развивать в отпрыске интеллектуальное любопытство. Я принялась копаться в памяти, перебирая все, что могла знать о разновидностях акул, и вдруг сверху донесся отчаянный вопль:

– Левый траверз!!!

Возможно, наблюдателей отвлекла драка акул. Но позже они заявляли (и я им верю), что дело вовсе не в недостатке бдительности, а в самом змее, совершенно неожиданно поднявшемся наверх из глубины. Точно слева по курсу – это-то и означают слова «левый траверз» – в воде стремительно мелькнула тень. Акулы кинулись врассыпную, но быстротой эти существа не отличаются; миг – и одна из них оказалась в пасти змея.

Все это произошло в угрожающей близости от судна. Матросы, державшие наготове ружья и гарпуны, открыли огонь.

– Джейк, вниз! – сказала я, дотянувшись до плеча сына. – Ты должен немедля спуститься в каюту.

Нет, я не опасалась, что он свалится за борт – за канат он держался надежно, однако вокруг зазвучало столько выстрелов, что вообразить себе шальную пулю было легче легкого.

Ко мне присоединилась Эбби, вдвоем мы (хоть и не без множества протестов) отвели Джейка вниз, где ничто не могло ему угрожать. Но, как только я начала подниматься на полуют, чтобы лучше видеть, стрельба стихла. Я обернулась взглянуть, что происходит.

На левом траверзе неспокойно плескались волны, но змея было не видно.

В нескольких футах от меня, рядом с рулевым, мистером Форде, стоял Экинитос.

– Сбежал? – спросила я.

Ответ последовал без промедлений. Корабль рыскнул – именно рыскнул, лучшего слова мне не подобрать – вбок, метнулся в сторону с угрожающе резким креном. Матросы закричали. Затрещали выстрелы. Экинитос заорал, веля прекратить огонь. Змей нанес удар ниже ватерлинии; вахтенные на нижних палубах бросились затыкать бреши, сквозь которые в трюм начала сочиться вода. Вновь наступила тревожная тишина, изредка нарушаемая отрывистыми возгласами. Матросы с ружьями в руках рассыпались вдоль бортов, высматривая цель.

– Два румба справа по носу! – раздалось сверху.

Экинитос вновь заорал, приказывая не стрелять. Повадки морских змеев он знал превосходно: мгновением позже зверь, обогнув нос корабля, вновь оказался слева – поспеши матросы дать залп туда, где он был замечен, ни одна из пуль не попала бы в цель. Вновь загремели выстрелы, но до гарпунов дело еще не дошло. Между тем, пробить толстую шкуру морского змея и вонзиться достаточно глубоко, чтобы действительно нанести ему серьезную рану, способен только гарпун.

Пули этих животных, как правило, только раздражают.

Рассказы моряков сильно преувеличены. Насколько я могу судить, это во всем мире так, и посему люди легко привыкают делать скидку на то, что в устах моряка реальность приобретает иные масштабы. Четырехметровая акула вырастает до шести, а то и восьми метров. Скверный шторм становится настоящим ураганом. Нарвал, греющийся на камнях солнечным днем, превращается в прекрасную деву, расчесывающую волосы.

Я не моряк и скажу вам со всей объективностью ученого: морской змей действительно способен (и при случае не преминет) взмыть над поверхностью моря, словно струя гейзера. Здесь моряки ничуть не преувеличивают. Голубовато-серая чешуйчатая колонна пяти, десяти, пятнадцати метров в высоту взвивается над волнами в потоках воды и изгибается в воздухе – так, чтобы голова при падении вошла в воду по другую сторону от жертвы.

Самые тонкие тросы такелажа лопнули, как шпагат. Штаги, поддерживающие мачты, – канаты в руку толщиной – оказались препятствием посерьезнее. Пройдя между ними, голова змея с плеском рухнула в воду, но штаги выдерживают любые штормы, какие только имеются в запасе у океана. Сжимая кольцо, блестящее тело заскользило вниз по грота-штагу и уперлось в фок-мачту.

Змей знать не знал, что там такое качается на волнах. Он просто решил, что в его воды заплыл какой-то огромный зверь величиной с самого крупного из китов – этот-то зверь и есть причина его ран. Охоться мы в южных морях, наша добыча могла бы выпустить в нас струю воды, и эта рана оказалась бы для «Василиска» смертельной. Но вокруг простирались ледяные воды севера, и посему змей предпочел раздавить врага насмерть.

Матросы с воем ринулись вперед. Один малый у правого борта приставил дуло ружья прямо к чешуйчатому боку и нажал на спуск. Из раны брызнула кровь пополам с ошметками мяса. Другие, повинуясь воплям Экинитоса, перенесли огонь в ту же точку. Рваная дыра в боку животного росла. Тут и настал черед гарпунщиков – они изо всех сил метнули в рану гарпуны в надежде поразить какой-либо жизненно важный внутренний орган.

Тем временем кольцо сжималось. Грота-штаг протестующе застонал и с жутким треском лопнул. Тело змея рухнуло на палубу, круша бортовые ограждения. Теперь «Василиск» был схвачен надежно, и зверь совсем уже собрался раздавить врага.

К счастью, теперь до змея было гораздо легче достать. Несколько матросов пустили в ход абордажные тесаки, расширяя рану в чешуйчатой шкуре. Еще несколько с ревом навалились всей тяжестью на древко гарпуна, вгоняя стальное острие глубоко в бок зверя.

Очевидно, гарпун повредил некий жизненно важный орган. Тело змея судорожно дернулось, едва не сбросив на палубу Тома: тот с еще двумя матросами вскарабкался зверю на спину. Они тоже взялись за тесаки и принялись яростно рубить чешую. Кровь и чешуйки летели во все стороны, палуба гнулась, трещала в объятиях змея. Но вот клинки наконец-то достигли цели и обнажили позвоночник.

Почуяв, что дело плохо, змей попытался сбежать. Длинное тело заскользило поперек палубы, круша все на своем пути. Двое вскарабкавшихся ему на спину потеряли равновесие и попадали вниз. Секунду спустя за ними последовал и Том, однако его тесак остался в теле змея. Клинок накрепко засел меж позвонков, и когда змей соскользнул с палубы «Василиска», сделалось очевидно: задняя половина туловища не движется – волочится за передней мертвым грузом.

Змей еще шевелился, однако с ним было покончено. Полупарализованный, с гарпуном в боку, истекающий кровью из жутких рубленых ран, он попытался уплыть, но вскоре безжизненно закачался на волнах.

* * *

Что же делала я в то время, когда на палубе бушевала эпическая битва?

Присев на корточки перед штурвалом, вела записи. Как понимаете, не о боевых действиях, а о самом животном – его повадках, его манере двигаться. Возможность наблюдать морского змея вблизи представляется крайне редко; эта вполне могла оказаться единственной в моей жизни, и посему мне совсем не хотелось упустить такой случай. К тому же в бою от меня все равно не было бы никакого проку: в последний (и единственный в жизни) раз я брала в руки ружье, когда мне было четырнадцать.

Возможно, вступи я в бой вместе со всеми остальными, мне было бы много легче. Бой горячит кровь, заставляя забыть о множестве прочих обстоятельств. А вот наблюдая за боем со стороны, вблизи, да еще поставив перед собою цель запомнить все детали, я постоянно опасалась не совладать с дурнотой – уж очень кровавым оказалось это зрелище. Да, мы препарировали драконов и прежде, но процедуры сии выполнялись хладнокровно, с клиническим бесстрастием, после того, как зверь был убит. Сами убийства также совершались с неизменной аккуратностью, двумя-тремя винтовочными выстрелами. Еще никогда в моей жизни охота на дракона не превращалась в такую кровавую рубку с лязгом мечей и копий и дикими воплями людей, старающихся заглушить собственный страх. И, кстати заметить, жизни моих спутников еще никогда не грозила столь непосредственная опасность (я ни на миг не сомневалась: еще немного – и змей сломал бы «Василиску» хребет).

С учетом всего этого, ущерб можно было счесть минимальным. Несколько человек пострадали от обломков дерева, кто-то попал под удар лопнувшего каната, но остальные отделались незначительными царапинами. Серьезную заботу представлял собою грота-штаг, однако мачта выдержала, а корпус судна не получил значительных повреждений. Таким образом, мы вполне могли позволить себе задержаться и насладиться плодами победы сполна.

Вдобавок я получила возможность дать выход накопившимся чувствам, устроив разнос сыну. Поглощенная битвой со змеем, я лишь задним числом узнала, что Джейк не ушел с Эбби вниз, как ему было велено. Вместо этого он вскарабкался по вантам на «марс» – площадку в том месте, где нижняя секция мачты соединяется с верхней. Под рубашкой он прятал нож, которым намеревался поразить змея, геройски бросившись на него сверху. К счастью для его жизни и моего душевного здравия, при виде кровавой бойни внизу здравый смысл удержал его от претворения этого плана в жизнь.

Однако все это обескуражило Джейка гораздо меньше, чем мне хотелось бы, и мой реприманд, можно сказать, пропал даром. Правда, взбучку он получил не от меня одной: до меня ему устроила выговор и Эбби, и марсовые, и несколько корабельных офицеров, и сам Экинитос, и Том – и в сумме все это привело к тому, что он обещал в будущем вести себя с большим послушанием.

Тем временем нам предстояли неотложные дела. Команда спустила шлюпки, и убитого змея отбуксировали к борту «Василиска», как обычно поступают с китами. Следовало поспешить: мертвое тело уже начинало привлекать внимание. Кружившие в воздухе чайки то и дело кидались вниз – опробовать угощение, но, клюнув раз-другой, с презрением отвергали его: из-за химического состава крови мясо морских змеев, как и у драконов, живущих на суше, чрезвычайно противно на вкус. Однако в море достаточно падальщиков, не брезгующих даже такой пищей, и пока мы изучали змея, многие из них явились взглянуть, нельзя ли тут чем-нибудь поживиться.

Что ж, эта работа была привычной, хотя мне еще никогда не приходилось мерить тушу шагами по щиколотку в ледяной морской воде. (Конечно, на мне были брюки – переоделась я сразу же, как только мы покинули Сенсмут.) Сидеть пришлось, подложив под себя кусок плотной парусины, поскольку края чешуек невероятно остры – из-за их-то остроты мы и лишились грота-штага. Том и оба его союзника получили множество порезов, но это не помешало ему принять участие в препарировании. Наскоро забинтовав раны, он присоединился ко мне.

Чешуя была первым предметом нашего интереса. Мы изучили несколько образцов, пожертвованных музеям: моряки, убивающие морских змеев, нередко хранят их чешую, как диковинки. Однако без подробных сведений о том, где эти образцы были добыты, толку от их изучения было мало. Мы надеялись, что, изучив чешую морского змея поближе, а затем сравнив ее с чешуей обитателей тропиков, сможем точнее установить степень родства этих двух видов. Кроме этого, везли мы с собой и химическое оборудование, чтобы попытаться сохранить образцы костей. Для этой цели решено было отделить от туши позвонок.

Все остальное было делом рутинным. Мы, как всегда, замерили тушу, а затем Том, переносивший холодную воду гораздо лучше, чем я, вскрыл брюхо животного и приступил к осмотру внутренних органов. Тем временем я велела матросам отделить от тела голову и поднять ее на борт, где ее можно было изучить в спокойной (и относительном теплой) обстановке.

Конечно же, Джейк знал, что его мать – натуралист. Он видел мои научные работы – правда, к иллюстрировавшим их гравюрам проявил намного больше интереса, чем к тексту. На многих гравюрах были изображены анатомические зарисовки, посему Джейк прекрасно знал, в чем заключается моя работа. Но знать – это одно, а собственными глазами видеть мать рядом с отрубленной драконьей головой – дело совсем иное.

Ахнув от изумления, он провел ладонью вдоль одного из клыков.

– Пожалуйста, не заслоняй обзор, – сказала я, торопливо работая карандашом.

С зарисовками следовало поспешить, чтобы успеть препарировать голову и очистить от шкуры и мускулов череп. Над глазами мертвого зверя виднелись едва различимые шрамы, свидетельствовавшие, что некогда он мог обладать усиками, подобно своим тропическим собратьям.

– А он больше, чем те, которых ты убивала раньше? – спросил Джейк.

– Сама я в жизни не убила ни одного дракона, – ответила я. – Не мог бы ты раскрыть ему пасть, или попросить об этом кого-нибудь из матросов?

Раздвигая челюсти зверя, Джейк обернулся и ответил на мое предостережение не оцарапаться о клыки недовольным взглядом. Думаю, к этому возрасту подобный взгляд развивается у всех детей. Как правило, он означает, что наблюдаемый не нуждается ни в каких предостережениях, однако сама его уверенность внушает наблюдателю твердое убеждение в крайней необходимости оных.

В раскрытой пасти сын мог бы легко поместиться целиком, и это натолкнуло меня на неплохую мысль.

– Стой, как стоишь, – сказала я. – Воспользуемся тобой для масштаба.

Он тут же изобразил, что змей пожирает его, и это внушило бы мне куда меньше тревог, если бы не напомнило, какой опасности я подвергаю сына, взяв его с собой в плавание. Да, я сильно недооценила опасности охоты на морского змея и поклялась не повторять этой ошибки. Перед охотой на змея в тропиках непременно высажу Джейка на берег!

Между тем Джейку наскучило притворяться жертвой, и он затеял с головой потешную драку, изображая могучего змееборца.

– Когда-нибудь я тоже убью такого! – объявил он.

– Я предпочла бы, чтоб ты воздержался от этого, – довольно резко ответила я. – Я сделала это только ради науки и от души надеюсь, что другого раза не потребуется. Какую-либо рыночную ценность имеют только клыки – и то всего лишь в качестве диковинных сувениров или поделочного материала. Стоит ли губить животное ради каких-то четырех клыков? Знаешь, мне и этого очень жаль. Помнишь, под конец он пытался уплыть? Он всего-навсего хотел жить…

– Не «он», а «она», – поправил меня Том, взбираясь на борт. Морская вода пополам с кровью текла с него ручьем. – Яиц в брюшной полости не оказалось, но, судя по яйцекладу, это, со всей очевидностью, самка. Вот интересно: где они могут откладывать яйца?

Мои упреки не произвели на сына особого впечатления, однако слова Тома заставили его замолчать. Гораздо позже он сознался, что был до глубины души поражен именно этим местоимением женского рода – местоимением, да еще упоминанием о яйцах. Эти два слова превратили морского змея из жуткого зверя в простое живое существо, не слишком-то отличающееся от воробья со сломанным крылом, которого мы однажды вместе выходили. Да, этот зверь опасен и вполне мог отправить «Василиск» на дно океана. Однако он – то есть, она – была живой и хотела бы продолжать жить, однако ж погибла. Вдобавок вместе с нею погибло и все потомство, которое она могла дать в будущем! После этого Джейк сделался очень тихим и оставался таким несколько дней кряду.

Том начал очистку черепа.

– Легкие почти ничем не отличаются от легких других исследованных нами драконов, – заговорил он за работой. – Строением больше похожи на птичьи, чем на легкие млекопитающих.

Вспомнив о спорах с Мириам Фарнсвуд, я тяжко вздохнула. Похоже, эта дискуссия складывалась не в мою пользу.

– Мускулатура желудка и пищевода тоже весьма интересна, – продолжал Том. – Конечно, тут требуется сравнение с пищеварительной системой тропических морских змеев, но я полагаю, что ее устройство позволяет животному очень быстро, не глотая, всасывать воду внутрь, а затем с той же быстротой извергать наружу.

– Водяная струя! – в восторге выдохнула я. – Да, обязательно нужно сравнить. Если они не мигрируют со сменой времен года, то, может быть, жизненный цикл с возрастом гонит их дальше и дальше к северу? Возможно, в тропических водах животному такой величины трудно уберечься от перегрева. Это может объяснять, отчего северные морские змеи в общем и целом крупнее – при условии, что рост продолжается на протяжении всей их жизни.

Джейк (для масштаба)

Мы обсуждали эту идею, пока череп не оказался очищен от большей части мышечных тканей. Затем я снова взялась за карандаш, а Том спросил:

– Что вы об этом думаете с точки зрения классификации?

– Да, задача нелегкая, – признала я. К тому времени рука обрела способность работать сама по себе, не требуя всего моего внимания, и я могла размышлять о вопросах таксономии, не отрываясь от рисования. – Зубочелюстная система во многом схожа с зафиксированными или наблюдавшимися у представителей других разновидностей. По крайней мере, количество и расположение зубов… хотя, конечно, костяные пластины вроде китового уса драконам свойственны редко. Количество позвонков – вот настоящая проблема! У этого создания оно очень велико, а мы, как правило, не можем счесть родственными животных с такими резкими различиями в характеристиках столь фундаментальных.

Том согласно кивнул, начисто (или хоть как-то) оттирая ветошью руки.

– Не говоря уж о полном отсутствии задних конечностей. При препарации я не нашел ничего – даже рудиментов. А ближе всего к передним конечностям – совершенно не отвечающие своему названию плавники.

– И все же сходство налицо. Свойственная рептилиям внешность, и, главное, деградация костей.

Я вспомнила шесть критериев, коими обыкновенно пользовались, чтобы отличать «драконов настоящих» от драконообразных существ: тетраподия, сиречь четвероногость; крылья, допускающие возможность полета; продольный либо поперечный гребень на затылочной части головы; кости, post mortem хрупкие; овипария, сиречь яйцерождение; и экстраординарное дуновение. Будучи очень и очень щедры, мы могли бы счесть надглазничные усики данного змея (если он действительно некогда обладал ими) поперечным гребнем. Овипарию только что подтвердил Том. Вкупе с костями, разлагавшимися медленнее, чем кости сухопутных драконов, но все же терявшими прочность очень быстро, получалось соответствие трем критериям из шести. Но много ли все это значило для отделения «драконов настоящих» от их дальних родичей? Что, если на деле главный критерий только один? И это…

Однако объявить истинным признаком принадлежности к драконам остеологическую деградацию также было проблематично. Именно мы обнаружили, что химическая природа различных пород – от горных змеев, на коих и был изначально разработан процесс консервации драконьей кости, до самых простых искровичков, которых можно консервировать в уксусе – варьируется довольно широко. А если все шансы за то, что этот признак не бинарен, а вариативен, то где проложить границу? Какую степень его выраженности мы вправе считать достаточной?

На эти вопросы я не нашла ответа ни в тот день, ни даже в ближайшие годы. Однако убийство морского змея, к которому я прониклась столь запоздалым сочувствием, позволило мне сделать очередной шаг к решению проблемы.

Глава четвертая.

Виверны Бульскево – Протеже – Равнодушие Джейка – В штилевой полосе – Джейк дает обещание

Нет, я не забыла доставленных Вадеми новостей о странном виде драконов в байембийских реках. Однако все мысли об этом пришлось на время отложить.

Перед отъездом у меня образовалось столько хлопот, что я решила обсудить этот вопрос с Томом после того, как мы устроимся на «Василиске». Но на борту обнаружилось, что я не учла одного существенного момента: разговор без лишних ушей во время плавания просто невозможен.

Как правило, моряки оставляли наши научные дискуссии без внимания: подобные материи ничуть их не интересовали. Но полагаться на то, что они будут продолжать игнорировать нас, если их внимание привлекут слова наподобие «драконьих маток», не стоило. В команде хватало оппортунистов, вполне способных пуститься в погоню за этаким трофеем или как минимум продать сведения об оном заинтересованному покупателю. Да что там – любой матрос мог попросту проболтаться об услышанном за выпивкой в первом же портовом кабаке. Навлечет ли это беду на Мулин и Байембе? Этого я наверняка сказать не могла, но рисковать не хотела.

Таким образом, пришлось подождать. К счастью, мы не все время проводили в море, и вскоре удобный случай представился.

Для замены грота-штага и устранения прочих повреждений, полученных в бою с морским змеем, «Василиск» сделал остановку в Свалтане, а затем обогнул северную оконечность Антиопы и бросил якорь у берегов Лежнемы, близ устья реки Оловтун, на некотором расстоянии к северу от Купелия. Бульский царь нам всячески благоволил: он вовсе не забыл нашей роли в открытии залежи огневиков в Выштране, принесшей ему немалую выгоду. По сей причине он не только пожаловал нам визы, но и приставил к нам проводника для путешествия в глубь территории, где мы могли бы наблюдать виверн.

Виверны обитают в горах на востоке Бульскево, тянущихся на север, к границе с Сиоре. В глубине души я сожалела о том, что строгий научный подход требует проведения изысканий в подобных местах: даже в конце калориса и начале фруктиса, и даже в холмистых предгорьях, а не в самих горах, сезон, считающийся в тех краях «летом», выдался исключительно холодным. Что ж, по крайней мере, долгие дни предоставляли прекрасную возможность для охоты и наблюдений. Тем временем «Василиск» продолжал путь в Купелий, к столичным рынкам, а после должен был вернуться и забрать из Лежнемы нас.

Не стану подробно останавливаться на охоте на виверн: к ключевым аспектам данного повествования она отношения не имеет, а о ее научном значении и без того уже было сказано немало. Достаточно упомянуть о том, что главным предметом нашего интереса являлась конфигурация конечностей виверны – крыльев и пары (а не двух пар) лап. Наша гипотеза состояла в том, что виверны могут оказаться промежуточным звеном между почти лишенными конечностей змеями океана и четвероногими крылатыми драконами; ее-то мы и намеревались проверить.

Эта продолжительная задержка на берегу – особенно засады в бесконечном ожидании появления виверн – предоставила мне массу времени для разговоров с Томом. Уж тут-то я изложила ему и все, что сообщил мне Вадеми, и все свои догадки о том, что это может означать.

Том сдвинул брови, задумчиво оглаживая приклад винтовки.

– Трудно поверить, что мулинцы могли допустить столь грубую ошибку.

– Но и такую возможность не стоит списывать со счетов, – сказала я. – Их методы ухода за яйцами – традиция, передававшаяся из рук в руки, от поколения к поколению, многие-многие годы. Допустим, все они превратились в обычай, выполняемый только потому, что так поступали отцы и деды, без понимания его истинной сути…

Не удовлетворенная собственными рассуждениями, я ненадолго умолкла, а затем меня отвлекло движение неподалеку. Как оказалось, то была всего лишь чья-то коза, отбившаяся от стада.

Когда коза убралась восвояси, я возобновила разговор.

– Однако необходимо учесть и другие варианты. Вот, например: что, если мулинцы поселили в реки маток сознательно?

На это Том тихонько фыркнул.

– Чего бы ради? Уж не хотят ли они захватить Байембе и подчинить себе?

Конечно, это было полным абсурдом. Мулинцы любили свои болота и джунгли, сколь бы губительны ни были эти места для человека. С их точки зрения безводные саванны Байембе для жизни никак не годились. К тому же у них не имелось ни правительства в масштабе, превосходящем группу старейшин, случайно собравшихся на стоянке в любой отдельно взятый момент времени, ни войск, кроме крохотных отрядов юношей, дерущихся меж собой в силу каких-нибудь личных обид. У них не было – и быть не могло – ни желания покорять Байембе, ни средств, чтобы добиться победы, если такое желание вдруг возникнет. Тут им не помогли бы даже драконы.

– Хотелось бы мне отправиться туда и взглянуть на них самой, – пробормотала я (не в последнюю очередь потому, что именно в этот момент порыв ледяного ветра живо напомнил мне, насколько в Эриге теплее).

Том не хуже меня знал, отчего это невозможно: ему путь в Байембе был заказан точно так же, как и мне.

– Пожалуй, – протянул он, – тут вам нужен протеже. Ученик. Воспитанник, который мог бы поехать туда вместо вас.

– Вряд ли у меня когда-нибудь появится хоть один, – со вздохом откликнулась я.

Том замолчал. Через какое-то время я почувствовала на себе его пристальный взгляд и обернулась. Да, он действительно, не отрываясь, смотрел на меня.

– Что? – в недоумении спросила я.

– А как насчет всех этих людей, что толпами валят в ваш дом каждый атмер?

– Среди них нет ни единого натуралиста-драконоведа.

– Да, верно – но соберите вокруг себя побольше ясной умом молодежи, и рано или поздно хоть один да появится. И не заставит себя ждать, если по окончании экспедиции вы действительно отправитесь в лекционное турне.

Мне захотелось возразить, сказать, что лекционное турне, если оно вообще состоится, – просто способ заработать денег (которых по возвращении домой ожидалась серьезная нехватка). Все эти лекции мыслились мне как популярные, а не научные. Но если меня в свое время подвигла к выбору научной карьеры такая малость, как искровичок, сохраненный при помощи уксуса, то мысль о том, что рассказы о моих похождениях могут вдохновить на то же самое кого-то еще, была вовсе не так уж абсурдна! Правда, протеже и ученики всегда казались мне чем-то, присущим лишь людям наподобие лорда Хилфорда – высокородного дворянина, действительного члена Коллоквиума Натурфилософов. Но, если вдуматься, со временем хотя бы один вполне мог появиться и у меня!

На миг в голове мелькнула мысль, что тут мог бы подойти и Джейк – если, конечно, ему не откажут на том основании, что он мой сын. Но даже в самом благоприятном случае до самостоятельной поездки в Эригу ему еще нужно было дорасти, а за эти шесть-семь лет вопрос уж точно так или иначе разрешится… К тому же в самом скором времени выяснилось, что Джейк вряд ли последует по моим стопам.

Пока мы с Томом устраивали засады на виверн (а порой отваживались забираться в их логова, причем Том получил сильное отравление: способности к экстраординарному дуновению виверны лишены, но прекрасно обходятся ядом), Джейка приходилось оставлять на попечении Эбби Кэрью и Федора Лукича Гавриленко, проводника, приставленного к нам царем. По-моему, это был блестящий пример образования, которое Джейк мог получить, путешествуя по миру: Федор Лукич, человек сильный и смелый, прекрасно знающий Оловтунские горы, мог бы рассказать моему сыну об этих землях и их обитателях очень и очень многое. Я полагала, что после месяца в тесноте на борту «Василиска» Джейк будет рад возможности порезвиться на просторе.

Однако по возвращении я обнаружила, что дело обстоит совсем иначе.

– Холодно здесь, – пожаловался Джейк, кутаясь в пальто.

Да, я почти не кормила сына грудью, но, видимо, некоторые мои черты он перенял еще in utero[14]. В конце концов, когда он был зачат, я тоже непрестанно дрожала от выштранского холода.

– Да, так и есть, – согласилась я. – Но разве тебе не хочется сходить в пеший поход? Федор Лукич говорил, что мог бы показать тебе соколиную охоту.

Джейк пожал плечами. Так пожимать плечами способны только дети лет девяти – и, как правило, только мальчики: для девочек подобное безразличие непозволительно.

– Его сокол все равно охотится только на кроликов и прочую мелочь. Хочу обратно на корабль.

Все ощущение родства, порожденное его жалобой на холод, исчезло без следа перед лицом сей немыслимой картины. Моему родному сыну неинтересно существо, наделенное крыльями?!

– Я в твои годы с ума бы сошла от радости, если бы меня взяли на соколиную охоту. Вот только девочек на подобные прогулки не берут…

Но это его ничуть не поколебало. Ему хотелось вернуться на «Василиск»: один из матросов по имени Хауорд обещал научить его вязать морские узлы.

– Не сомневаюсь, в этой области и у Федора Лукича есть чему поучиться, – сказала я, но Джейк (с немалым пренебрежением) ответил, что все эти узлы он уже знает.

Жестокая мать, я вынудила его задержаться. Мы с Томом еще не закончили работу, и я не собиралась отправлять Джейка вниз по Оловтуну в сопровождении одной лишь гувернантки. Не желает изучать север Бульскево – пусть сидит и зубрит шпуренские глаголы под надзором Эбби.

Когда я с глазу на глаз заговорила с ней о его поведении, она только беспомощно развела руками.

– Ему нравится в море. Как только мы вернемся на «Василиск», все уладится.

– Надеюсь, вы правы, – сказала я. – Если он будет так капризничать всю экспедицию, то никакого житья нам не даст. А мне не хотелось бы заставлять вас безвылазно торчать на «Василиске» только потому, что Джейку так хочется.

– Я вовсе не возражаю, – ответила Эбби.

Весьма любезно с ее стороны, но я-то знала, что это неправда.

– Что ж, ладно, – философски вздохнула я. – Ему всего девять. Думаю, вскоре ему надоест «Василиск» и захочется некоторого разнообразия.

Все это только показывает, сколь плохо я понимала собственного сына.

* * *

Из Бульскево мы могли бы продолжить плавание вдоль восточного побережья Антиопы, к драконам, обитающим в землях Змайета, Увалише и Ахии. Однако, составив самый полный список известных пород драконов и драконообразных, мы с Томом решили, что усилия лучше направить в другую сторону. Во-первых, имеющаяся литература о подобных животных имела сильный перекос в сторону антиопейских наблюдений, а об обитателях иных земель сообщала гораздо меньше. Во-вторых, помимо дальних родичей драконов, наподобие искровичков, виверн и волкодраков, таксономических вариаций в Антиопе имелось относительно немного. Для настоящего изучения природы драконов следовало заглянуть дальше.

Посему «Василиск», пополнив припасы в Купелии, взял курс через океан, к далекому континенту Отоле. В пути – продлившемся два месяца, в течение которых скученность и теснота из незначительных неудобств мало-помалу превращались в неудобства невыносимые – я начала понимать, что происходит с Джейком.

Как уже говорилось в первом томе моих мемуаров, переломный момент в моей жизни настал довольно рано – в семь лет, когда я вначале научилась сохранять в целости искровичков, а затем «препарировала» голубя, чтобы узнать, для чего ему вилочка. Эти-то два события и положили начало одержимости крылатыми существами. В конце концов на главном месте среди них прочно утвердились драконы, хотя и нежную любовь к птицам и некоторым насекомым я храню в сердце по сей день.

Ну, а для Джейка таким переломным моментом стал «Василиск». Едва нога его впервые коснулась палубы, он понял (хотя и выразил это словами лишь спустя годы), что оказался дома. Он полюбил с первого взгляда и сложное хитросплетение канатов и парусов, пробуждающих судно к жизни, и ту изобретательность, с которой все необходимое уменьшено и втиснуто в любой свободный уголок. Он полюбил и резкий запах морской соли, и хлесткий морской ветер, а больше всего – ощущение безграничной свободы, порождаемое полетом над волнами.

Я поняла это не сразу. Да, морские плавания приносили мне радость, однако до полного, наивысшего наслаждения ей было далеко. Ну, а Тамшир, земля моего детства, не имеет выходов к морю, и прежде мне не доводилось наблюдать, как океан зовет, манит человека к себе. Для меня было необъяснимой загадкой, отчего Джейк, росший в тихом пригородном Пастеруэе и на оживленных, людных фальчестерских улицах, тянется к морю всей душой. Однако факт оставался фактом, и если все это и было лишь преходящим увлечением, как я решила вначале, то увлечение это проявило выдающуюся неспособность миновать в положенное время.

Конечно же, в свои девять лет Джейк начал морскую жизнь самым бесславным образом. Несмотря на внушение, полученное от капитана в первый же день, и на впечатления от боя с морским змеем, он постоянно лез, куда не следует, и трогал то, чего трогать нельзя. И вот однажды, посреди океана, когда «Василиск» стоял почти без движения, словно на бескрайнем листе стекла, Экинитос приволок сына ко мне за шкирку.

Мы находились недалеко от экватора, в той области, что зовется среди моряков «экваториальной штилевой полосой». Здесь все ветры часто стихают, и парусные суда попадают в полный штиль. Небо над головой сверкало раскаленной медью, водная гладь сияла, как золото. Я сидела на палубе и, пользуясь отсутствием качки, доводила до совершенства наброски, сделанные с морских змеев и виверн. Шум снизу я слышала, но оставила без внимания, как оставляла без внимания любую шумную суматоху, периодически охватывавшую всю команду.

Когда кучка людей двинулась по палубе в мою сторону, я и взгляда не подняла. Я даже не думала прекращать работу, пока они не остановились прямо передо мной. Только тут я, к немалой своей тревоге, увидела, что Экинитос держит сына за ворот рубашки, а Джейк сердито дуется, но явно чувствует за собою вину. Мокрые, потемневшие от пота, волосы Джейка безвольно прилипли к вискам, не в силах собраться с духом и вновь превратиться в кудри.

– Что происходит? – спросила я.

Экинитос слегка встряхнул сына за ворот. Джейк зажмурился.

– Мистер Долин поймал его за игрой вот с этим.

Старший помощник подал капитану некий предмет, а капитан протянул его мне. Тут я увидела, что это секстант.

– Чей он?

– Мой! – пророкотал капитан. – Ваш мальчик стащил его и затеял с ним… игру.

Я ни на минуту не сомневалась, что Джейк не стащил секстант, а только одолжил на время – зачем ему собственный секстант? Но для капитана подобные тонкости вряд ли что-либо значили, и с его стороны это было вполне справедливо.

– Джейк, – строго сказала я, – это правда?

Покраснев от стыда, сын кивнул.

Тем временем вокруг собралась порядочная толпа. К матросам, последовавшим за Экинитосом, Долином и Джейком снизу, присоединились те, кто нес вахту наверху, а также Том с Эбби. Капитан возвысил голос – несомненно, с тем, чтобы его слышали все:

– Подобного непослушания на своем корабле я не потерплю! Воровство карается плетью.

– Теперь послушайте меня, – заговорила я, вскакивая на ноги.

Рисовальный планшет и карандаш со стуком упали на палубу. С морской жизнью я была знакома достаточно, чтобы понимать разницу между поркой, какую непослушный мальчишка может получить в школе, и наказанием плетьми на борту корабля. Экинитос просто не мог говорить всерьез.

Что ж, он действительно говорил не всерьез. Однако и не шутил. Взглянув ему в глаза, я поняла, что он не намерен приказывать выпороть моего сына плетьми, как обычного матроса. Он собирался преподать Джейку урок, который тот забудет не скоро.

И мне тут же пришло в голову, как этого достичь.

– Пороть моего сына плетьми вы не станете, – сказала я со всей возможной твердостью, после чего позволила себе поникнуть головой и вздохнуть. – Однако вы совершенно правы. Подобного поведения на «Василиске» допустить нельзя. А Джейк проявляет непослушание не в первый, и, видимо, не в последний раз. В каком порту следующая остановка? В Атцоуилли? Не идеальный вариант, но ничего не попишешь. Если погода будет благоприятной и попутные ветры приведут нас туда, я приму меры к отправке Джейка и мисс Кэрью домой, в Ширландию.

– Нет, мама, нет! – закричал Джейк, рванувшись из рук капитана.

Я, не скрывая печали, взглянула ему в глаза.

– Мне очень жаль, Джейк. Я слишком много рассказывала об ожидающих нас в плавании приключениях, и слишком мало – о той ответственности, которая должна им сопутствовать. Прости. Я не подготовила тебя к путешествию должным образом. Возможно, ты просто еще слишком мал.

– Вовсе нет! – отчаянно воскликнул он. – Такого больше не повторится, обещаю! Я буду вести себя, как следует… не отправляй меня домой!

– Ну, а когда тебе надоест вести себя как подобает? Я не могу оставить тебя в таком положении, когда ты рискуешь получить порку. С моей стороны это было бы крайней безответственностью.

– Мне не надоест, – ни на миг не задумавшись, сказал он. – Я докажу! А если что, пусть бьют, пусть порют, как он сказал!

Должно быть, порка плетьми казалась Джейку, никогда в жизни не знавшему наказаний суровее нескольких шлепков, чем-то весьма романтическим. (Каких-то три дня назад я случайно услышала, с каким восторгом он рассказывал Тому о килевании.) Я вновь вздохнула, прижала ладонь ко лбу и обратилась к капитану:

– Что ж, я думаю, наказание за первую провинность можно немного смягчить – если, конечно, за ней не последует второй. Как еще вы могли бы наказать моряка, провинившегося столь прискорбно?

– Офицера разжаловал бы, – ответил Экинитос. – Но этот мальчик звания не имеет. Его понижать некуда.

Я с мольбой простерла к нему раскрытые ладони и слегка пожала плечами.

– Тогда поступите с ним так, как если бы имел. Понизьте его до… о, я не слишком разбираюсь в морской терминологии… до какого-нибудь низшего звания, низшей должности, с которой он мог бы начать учиться правильно вести себя в море.

Лицо Джейка, потемневшее, как грязевой оползень, когда речь зашла о его отправке домой, озарилось надеждой. Очевидно, с его точки зрения то было не наказание, а лучшая в мире награда. Но я твердо верила, что Экинитос быстро избавит его от подобных иллюзий.

– Мальчик, – пророкотал Экинитос. – Значит, юнга. Это самая низшая должность, какую он может занять. Будь у меня должность еще ниже – получил бы ее.

– Какие же обязанности исполняют корабельные юнги? – спросила я.

Судьба Джейка висела на волоске, но удержаться он не смог:

– Драят палубу?

Густые, тяжелые брови Экинитоса качнулись вниз. Могу представить, как грозно мог выглядеть его сердитый взгляд снизу: Джейк оробел, съежился.

– Льяло[15], – сказал капитан.

И слову своему не изменил. Экинитос не хуже меня догадывался, что Джейк восхищен перспективой учиться настоящему моряцкому делу, и в связи с этим поначалу не допускал его ни до каких дел, кроме тех, в которых «моряцкого» не было ни капли. Тот первый день Джейк провел в трюме, в грязи льяла, и приятным в этой работе было только одно: она позволяла укрыться от обжигающего солнца. Затем он помогал коку на камбузе или помогал размещать грузы в трюмах в каком-то мудреном порядке, дабы улучшить остойчивость судна – если, конечно, эта работа не была изобретена специально затем, чтобы занимать ею непослушных мальчишек.

Все это быстро сломило бы дух любого ребенка, которым движет минутный каприз. Явись Джейк ко мне молить о пощаде, я попросила бы капитана отказаться от этой затеи… а после, как и обещала, отправила бы сына домой из первого же порта. Я не хотела и не могла ни мучить Джейка, ни просить Экинитоса терпеть его проказы. Однако желание Джейка остаться оказалось отнюдь не минутной прихотью, и держался он стойко, хоть и ходил по уши в грязи. Со временем, шаг за шагом, Экинитос начал учить его чему-то большему.

Нет, конечно же, не лично – у капитана «Василиска» имелись дела поважнее обучения одного-единственного мальчишки. Он отдал Джейка под опеку боцмана – человека смешанной, антиопейско-эриганской крови по имени Кранби; этот малый и взял на себя задачу сделать из сына моряка. Под его руководством Джейк изучил устройство судна и румбы компаса, и выучился вязать уйму морских узлов – я и не думала, что геометрия позволяет так много. Он выполнял множество скучных и утомительных работ: «щипал пеньку», раздергивая на паклю обрывки старых просмоленных канатов, счищал ракушки с обшивки и (да!) драил палубу. Со временем ему начали доверять более интересные дела – например, держать вьюшку, когда за борт бросают лаглинь для измерения скорости судна. Позже – гораздо позже – Экинитос позволил ему вновь взять в руки секстант и научил, как пользоваться им для определения своего местоположения.

Джейк был счастлив. Труд матроса на паруснике тяжел, изнурителен, однако если сын и жаловался, то только на нехватку роста и силы: кабы не это, он смог бы сделать намного больше. Управляться с парусами, тянуть канаты – тут мальчик его возраста был бесполезен и только мешал бы. Но Джейк поклялся, что когда-нибудь станет таким же, как все эти люди, и я, видя, какую работу он готов выполнять, только бы остаться на корабле, вполне в это верила.

Однако большая часть этой работы была еще впереди. В данный же момент мы наконец-то покинули штилевую полосу, а по прибытии в койяхуакский порт Атцоуилли я не стала отправлять Джейка домой. Мы пополнили запасы пресной воды и провизии, навели кое-какие справки и взяли курс на Намикитлан… где, как нам было сказано, водятся пернатые змеи.

Глава пятая.

Намикитлан – Ныряльщик – Знакомство с Сухайлом – Среди руин – Теория Сухайла – Пернатый змей – Снова о классификации видов – Приручение

Койяхуак очень напоминал Мулин – единственную тропическую страну, которую я видела собственными глазами. Та же буйная растительность, те же огромные деревья, то же сплетение лиан над головой, те же пышные папоротники… Под пологом местных джунглей я изнемогала от душной жары не меньше, чем в мулинских болотах. Однако имелась и разница: в отличие от Мулина, наполовину залитого тихими илистыми водами, в Койяхуаке поверхностных вод не наблюдалось: вся дождевая вода впитывалась в пористые породы, собираясь внизу в подземные ручьи и озера. Вся зелень, росшая поверху, была лишь тонкой шкурой на каменных костях, и эти кости там и сям выступали наружу.

Так было и в Намикитлане, куда мы отправились в поисках пернатых змеев – «кетцалькоатлей», как называют их на местном языке. Морские воды близ этого города отличаются исключительно яркой синевой и весьма глубоки: суша от самого берега круто уходит вниз. Даже намикитланская гавань – лишь небольшая прореха в отвесной каменной стене, обращенной к морю. «Василиск» шел невдалеке от скалистого берега, и перед входом в порт все, кто не был занят, удерживая судно на должном расстоянии от столь близкой угрозы, столпились у борта, чтобы полюбоваться пейзажем.

Двадцатиметровая скала под изумрудной шапкой густой растительности, нависшей над краем обрыва, сверкала золотом в лучах заходящего солнца. Глядя на эту шапку, я не смогла сдержать вздох. Как показывал опыт, искать драконов в подобных местах – задача не из легких, а между тем здесь, в отличие от Бульскево, проводника для нас никто не приготовил.

Стоило мне раскрыть рот, чтобы заговорить об этом с Томом, Джейк дернул меня за рукав.

– Мама, смотри! Там, на обрыве, люди!

Зрение у сына было отменным. Разглядеть движение, надежно укрытое зеленью, смог бы не всякий. Однако вскоре над обрывом показались трое. Двое остались чуть позади, а третий, одетый лишь в свободные матросские штаны, подошел к самому краю. «Туземец», – решила я, увидев, как смугла его кожа в сравнении со светлой тканью.

– Что он делает? – спросил Джейк.

Человек на краю обрыва бросил быстрый взгляд вниз и отступил назад, почти к самым деревьям.

– Возможно, выплюнул что-то в море, – хотела было сказать я, но тут туземец развернулся, широко взмахнул руками, придавая себе ускорение, рванулся вперед и прыгнул со скалы вниз.

Нет, то было не самоубийство. В полете его тело грациозно выгнулось, натянулось, словно струна. Но, несмотря на все это, всплеск, с которым он вошел в воду, оказался столь громким, что Эбби вздрогнула и отшатнулась от борта. У меня тоже перехватило дыхание. Я не могла сделать вдох, пока на поверхности не показалась темная голова и блестящие мокрые плечи. Секунду спустя над морем разнесся восторженный вопль.

– Да он сумасшедший, – сказала я, не сводя с пловца глаз.

Стоявший рядом Том насмешливо фыркнул.

– И это говорит дама, некогда спрыгнувшая со скалы сама!

– У меня был планер, – напомнила я.

О непроверенной конструкции планера Том предпочел умолчать. Соблюдать осторожность, упоминая при сыне – по крайней мере, пока он еще мал – о ряде моих похождений, мы договорились задолго до этого: мало ли, на какие идеи подобные рассказы могут вдохновить ребенка девяти лет? Я вновь подняла взгляд к кромке обрыва. Оставшиеся наверху не последовали за товарищем. Хлопнув друг друга по плечам, они скрылись среди деревьев. Прежде, чем я успела предложить выслать на помощь ныряльщику шлюпку, тот развернулся и поплыл – по-видимому, к гавани.

К тому же ветер гнал судно вперед, а при развороте в такой близости от берега нас могло снести на скалы. Глядя назад, в сторону постепенно уменьшающейся фигурки пловца за кормой, я ненадолго задумалась, сердится ли он на нас, не взявших его на борт, или попросту наслаждается купанием. Дело было осенью (а может, вернее сказать «весной», ведь мы находились несколько южнее экватора), однако день выдался теплым, на море царило спокойствие – отчего бы и не поплавать в свое удовольствие?

Но вскоре я позабыла о ныряльщике: мы вошли в порт. Благодаря крутизне берегов, гавань была небольшой, но настолько глубокой, что «Василиск» смог подойти к берегу почти вплотную. Будь Намикитлан крупным городом, в гавани выстроили бы пирсы, и мы смогли бы сойти с корабля прямо на берег. Однако городок был невелик, примечателен лишь тем, что в этой точке сходились несколько местных торговых путей да раз в месяц устраивалась ярмарка, и потому нам пришлось воспользоваться корабельными шлюпками – сия еще пять месяцев тому назад экзотическая процедура ныне стала для нас практически рутинной.

В Намикитлане имелся небольшой отель. Радуясь возможности избавиться от тесноты и скученности «Василиска» едва ли не до слез, я тут же отправила Тома забронировать нам пару номеров. Пока он занимался этим, я наблюдала за выгрузкой нашего снаряжения и багажа. Мы собирались остановиться в Намикитлане, по крайней мере, на месяц, в течение коего «Василиску» предстояло плавание по торговым делам, и оставлять на борту что-нибудь нужное было никак нельзя.

Посреди сей операции мое внимание привлекли громкие крики людей, кучкой собравшихся на берегу. Один из них только что выбрался из воды, а остальные хлопали его по спине и жали ему руку. Все вместе они двинулись в нашу сторону, и я поняла – не из разговора, представлявшего собою затейливый салат из множества языков, а исключительно по общему тону, – что пловца ведут угостить выпивкой.

Когда они подошли ближе, я узнала в человеке, находившемся в центре общего внимания, того самого ныряльщика, что прыгнул на наших глазах со скалы. Судя по всему, он был не из местных. Почти такая же темная кожа, как и у остальных, такой же орлиный нос, однако лицо его было значительно у́же, губы – тоньше, а мокрые волосы ниспадали вниз свободными, крупными завитками. Вероятно, ахиат – вблизи я смогла разглядеть, что на нем вовсе не матросские штаны, а традиционные ахиатские «ширвалы», заметно пострадавшие во время прыжка.

Чувствуя, как вспыхнули румянцем щеки, я отвела взгляд. Да, во время эриганской экспедиции я видела множество мужчин в гораздо более скудных одеяниях… но в те дни скорбь по погибшему мужу еще не угасла, сколько бы я ни считала, будто оправилась от нее. Теперь же… признаться, я была еще далеко не старухой, и долгое одиночество давало о себе знать.

Шумная компания прошла мимо, направляясь к одному из портовых заведений, дабы отпраздновать подвиг ныряльщика. Я же выкинула его из головы и вновь вернулась мыслями к охоте на драконов.

* * *

Конечно, о бесцельном блуждании по лесам в надежде наткнуться на добычу не могло быть и речи. Похвастать знакомством с данным регионом никто из нас не мог, а местная почва имела сильную склонность к проседанию, причем (спасибо густому подлеску) заметить опасное место, пока земля не обрушится под ногами, было почти невозможно. Посему Том пустил слух, что мы ищем проводника, который мог бы показать нам, где отыскать драконов, а между тем мы решили вплотную заняться птицами: я обещала Мириам Фарнсвуд и Орнитологическому Обществу повсюду, где только можно, собирать новые образцы и отправлять их домой для дальнейшего изучения.

В окрестностях Намикитлана водилось великое множество редких птиц, но образцы обходились недешево. Койяхуакцы широко используют птичьи перья в искусстве и изготовлении одежды, а это означало, что недостатка в продавцах нет, но цены просто немыслимы. Ежемесячная ярмарка, начавшаяся через два дня после нашего прибытия, оказалась шумной площадью, полной людей в треугольных накидках из узорчатого хлопка, продававших и покупавших все на свете, от кофейных бобов до кораллов. После долгого плавания в обществе одних лишь матросов да моих спутников все это казалось просто невыносимым.

По завершении ярмарки я с радостью поспешила удалиться на веранду нашего отеля. Не самое уютное из убежищ: настил отчаянно скрипел под каждым шагом и так обветшал от времени и непогоды, что дерево поддавалось даже ногтю. Но, как бы там ни было, веранда обладала одним несомненным достоинством – покоем. Укрывшись от всех, я принялась листать полученную от Мириам книгу о птичьей ловле и сравнивать изображения на гравюрах с набросками, сделанными на ярмарке.

Вдруг за спиной кто-то сказал по-ширландски:

– Я слышал, вы ищете пернатых змеев.

Я обернулась и увидела позади того самого ныряльщика. На сей раз он выглядел вполне пристойно: ширвалы заштопаны, куртка перетянута кушаком, курчавые волосы сухи. Судя по одежде и легкому акценту, он действительно был родом из Ахии.

– Да, сэр, – настороженно ответила я. – Но не ради охоты на них.

Незнакомец взмахнул рукой, словно сама мысль об этом казалась ему абсурдной.

– Нет-нет, конечно же, нет. Однако я видел нескольких неподалеку от моей рабочей площадки. А может, несколько раз – одного и того же, трудно судить.

– От вашей… рабочей площадки? Вы хотите сказать, там, на скалах над морем?

Он так и засиял от восторга. Еще секунду назад серьезное и задумчивое, его лицо озарилось лучезарной улыбкой.

– Вы это видели? Прошу вас, расскажите всем, кто согласится выслушать! Половина слушателей никак не может поверить, что я сделал это!

– Я тоже едва сумела поверить собственным глазам, – сухо ответила я. – Зачем вам это понадобилось?

– Чтобы проверить, смогу ли, – пояснил он таким тоном, будто более веских причин ему и не требовалось. – К тому же, это было просто восхитительно: полет в воздухе, падение в воду… Никогда прежде не чувствовал в себе столько бодрости! Однако площадка моя вовсе не там, нет. В нескольких милях на юго-восток – руины, там-то я и работаю.

С запозданием вспомнив о приличиях, я предложила ему сесть: на веранде имелось еще одно свободное кресло, обшарпанный, ветхий двойник моего. Оставалось только надеяться, что оно выдержит его вес.

– Я – Изабелла Кэмхерст, – сказала я.

В ответ он приложил ладонь к сердцу.

– Мир вам. Мое имя – Сухайл.

Я молча ждала продолжения, но больше он не сказал ничего. Возникла неловкая пауза, и он вопросительно склонил голову набок.

– Прошу прощения, – краснея, сказала я. – Вы ведь из Ахии, не так ли? Насколько мне известно, ахиатские имена обычно длиннее.

Его тонкие губы дрогнули в горькой усмешке.

– Так и есть, но отец отнюдь не обрадовался бы, пользуйся я полным именем. Посему – просто Сухайл.

– Значит, мистер Сухайл, – сказала я, пытаясь выйти из необычной ситуации наилучшим образом. (Впрочем, безуспешно. По-моему, кроме этого раза, я больше никогда в жизни не обращалась к нему столь официально. Согласитесь, общаться в формальной манере с тем, кого впервые в жизни увидел полуголым, да еще прыгающим в море со скалы, нелегко.) – В чем же заключается ваша работа?

Он выпрямился. Кресло зловеще заскрипело под его тяжестью.

– Я археолог.

Об этом я могла бы догадаться, не спрашивая. Койяхуак просто изобилует руинами, половина из коих – остатки великой империи, господствовавшей в этих землях сотни лет тому назад, пока ее упадок не превратил сей регион в разрозненное скопление городов-государств и антиопейских протекторатов. А вот другая половина…

– Вы изучаете дракониан?

Как выяснилось, заставить его улыбнуться было несложно.

– По крайней мере, то, что осталось после них.

В Ахии после дракониан осталось множество разных разностей. Многие полагали, что центр этой древней цивилизации – если таковой в самом деле существовал – находился в пустынях южной Антиопы. Таким образом, в интересе Сухайла к драконианам не было ничего удивительного. Однако он отмел тему дракониан небрежным взмахом руки.

– Но вам, как я понимаю, требуются драконы живые.

– Да, – согласилась я. – Собственно говоря, я и мои спутники совершаем кругосветное путешествие ради их изучения.

– Ваши спутники… – проговорил Сухайл. – И даже мальчик?

Меньше недели на берегу, а Джейк уже начал жаловаться на то, что скучает по «Василиску»…

– Это мой сын.

Пожалуй, жест Сухайла следовало интерпретировать, как просьбу об извинении.

– Мне следовало догадаться, что тот, другой ширландец – ваш муж.

Вздохнув, я отложила наставление о ловле птиц. Я с самого начала подозревала, что мне придется объяснять, в каких мы с Томом отношениях, по всему свету, от края до края – и не ошиблась.

– Он мне не муж. Я – вдова. Том Уикер – мой коллега. Четвертая наша спутница, мисс Кэрью – гувернантка сына. Драконов ищем мы с Томом. Не могли бы вы описать нам путь к вашей рабочей площадке?

– Я могу предложить кое-что лучшее, – ответил Сухайл. – Если хотите, завтра я отведу вас туда.

На миг мой мысленный взор затмили пернатые змеи – множество, целые стаи! Но в следующую секунду здравый смысл и инстинкт самосохранения взяли свое.

– Нужно посоветоваться с Томом, – сказала я. – У нас здесь есть ряд прочих дел, а его планы и договоренности мне пока неизвестны.

Сухайл кивнул.

– Иными словами, обо мне вы не знаете ничего, кроме того, что я ныряю со скал и выдаю себя за археолога. Поговорите с вашим коллегой. И, если к завтрашнему утру вы решите, что мне можно доверять, отыщите меня на восточном краю рыночной площади.

Прямолинейно, но исключительно точно…

– Благодарю вас, – сказала я.

Сухайл опасливо поднялся на ноги, с недоверчивым облегчением приподнял брови, убедившись, что кресло перенесло сей процесс, не рассыпавшись на части, поднес руку к сердцу и удалился.

* * *

– Археологом его никто не называл, – сказал Том, – но, думаю, так оно и есть. Он здесь уже около месяца. Начал с прочесывания окрестностей в поисках руин, в конце концов остановился на том месте, о котором рассказал вам. Никто не может понять почему: слишком уж близко к Намикитлану. Антиквары и охотники за сокровищами давным-давно обобрали эти руины дочиста.

– Тогда он либо абсолютно безграмотен, либо намного проницательнее всех остальных, – заметила я, пожимая плечами. – Во всяком случае, он не производит впечатления человека, который раскроит нам черепа и бросит в джунглях… – При виде гримасы на лице Тома я не смогла сдержать раздраженный вздох. – Что? Неужели вы так потрясены тем, что я, прожив на свете почти три десятка лет, наконец-то сделалась несколько осторожнее?

– Вроде того, – со смехом ответил Том.

На следующее утро мы встретились с Сухайлом на краю рыночной площади – он заканчивал утреннюю молитву. При виде нас его безмятежный покой тут же сменился внезапным приливом сил. Отсюда следовало, что он не был уверен в нашем появлении. Я познакомила его с Томом, после чего он сказал:

– Совсем забыл предупредить: путь нелегок.

Я указала жестом на свой костюм – удобную рубашку, мужские брюки и прочные башмаки.

– Как видите, я готова. Опыт походов по бездорожью у меня есть.

Только после этого я осознала, что мой жест не из тех, которые можно счесть скромными – особенно когда на мне брюки. Я так давно привыкла к обществу Тома, видевшего во мне всего лишь коллегу, что далеко не сразу вспомнила о своем теле, к коему только что привлекла внимание совершенно чужого человека, а, вспомнив, чуть не сгорела от стыда.

К счастью, в эту минуту Сухайла волновали более утилитарные материи. Он вывел нас за пределы Намикитлана и углубился в джунгли. Здесь, в вязком влажном воздухе, мы разом взмокли от пота. Сухайл ничуть не преувеличивал: путь действительно оказался очень и очень трудным и стал бы еще труднее, если бы он не шел впереди, прорубая дорогу мачете.

– Расчищаю тропу всякий раз, когда хожу в город, – с досадой сказал он. – А возвращаюсь – снова все заросло.

Как следствие, поход, в иных условиях занявший бы максимум час, продлился два часа с лишком, и к финишу я совершенно выбилась из сил. Но результат… Да, результат того стоил!

До этого я никак не могла понять, отчего драконианские руины внушают многим такой восторг. Те, что мне довелось видеть в Ширландии, пребывали в самом плачевном состоянии, и, главное, не впечатляли размерами. Кроме этого, я видела драконианские руины в Выштране, неподалеку от Друштанева, а также множество ксилографий и гравюр, но все это не шло ни в какое сравнение с видом огромного драконианского города!

Над джунглями возвышались полдюжины пирамид. Их ступенчатые грани были украшены гирляндами зелени, словно колоссальные жардиньерки. В просветах между стволами деревьев и стеблями лиан виднелись фрагменты сглаженных погодой и временем монументальных резных барельефов. Все эти мертвые камни служили насестами бесчисленным стаям птиц. Птицы перекликались, порхая в воздухе, вызолоченном солнечными лучами…

Короче говоря, до сего момента я была уверена, что подобные места существуют только в сказках. Я замерла на месте с разинутым от изумления ртом, а Сухайл широко раскинул руки, точно фокусник, только что явивший публике свой коронный трюк.

– Разграблено все подчистую, как ни жаль, – заговорил он, дав мне собраться с мыслями. – И тем не менее здесь можно узнать очень и очень многое.

«Либо абсолютно безграмотен, либо намного проницательнее всех остальных…»

– Например?

Сухайл пригласил нас подняться на одну из пирамид, но вовсе не затем, чтобы осмотреть ее вблизи. Даже не взглянув на развалины храма на ее вершине, он принялся чертить пальцем в воздухе, покрывая окрестности сетью воображаемых линий.

– Пирамиды – само собой. Самое интересное вовсе не так очевидно. Здесь были улицы, видите? Если пройтись понизу – вон там или там, – ровной земли не найдете. Повсюду небольшие пригорки. Даже дракониане не могли поголовно жить в огромных пирамидах и дворцах. Были здесь и обычные дома, и мастерские, и лавки. Их остатки также сохранились – я раскопал кое-что и убедился. Дерево давным-давно сгнило в труху, но некоторые мелочи… Естественно, не те, что могут заинтересовать антикваров или людей, которым нужно лишь золото, огневики, да жуткие статуи древних богов. Битые горшки и тому подобное… но о скольком они могут рассказать!

Этот тон, эту страстную увлеченность человека, нашедшего свое призвание и готового посвятить ему всю жизнь, невозможно было спутать ни с чем на свете.

– А как, по-вашему, они могли быть связаны с драконами? – спросила я (именно эта возможная связь и была единственной причиной моего интереса к древней цивилизации дракониан).

– Смеяться не будете? – спросил он в ответ.

Пожалуй, на этот раз его улыбка была щитом, непробиваемой броней превентивной самоиронии. Я покачала головой, обещая хранить предельную серьезность.

– Я думаю, они их приручали, – сказал он.

Легенды гласили, что это так, но все же…

– Но это ведь пробовали, и не раз. Йеланцы якобы научились разводить и выращивать их в неволе – вот в чем очень хотелось бы разобраться подробнее. Кроме того, я видела цепных драконов, использовавшихся подобно сторожевым псам. Но в самом деле приручить их… превратить в домашних животных, как мы – лошадей? Подтверждающих данных у нас нет.

– Если только вы не обнаружили что-то подобное, – добавил Том.

Сухайл окинул разрушенный город долгим взглядом.

– В моих исследованиях эти руины – далеко не первые. В Ахии нередко встречаются странные сооружения… Представьте себе большой загон, обнесенный высокими стенами, а изнутри разбитый на мелкие ячейки, словно соты. Назначение каждый исследователь интерпретирует на свой лад: рынки, тюрьмы, склады для ценных товаров… Большинство интерпретаций подразумевает, что изначально эти сооружения были крытыми, но кровля не сохранилась. Однако нам не удалось обнаружить ни обломков черепицы, ни гнезд под несущие балки в стенах – ничего! Если эти сооружения были открытыми сверху – а я считаю, что именно так и было, – под склады они малопригодны…

– Но вполне годятся для содержания драконов, – подхватила я, уловив ход его мысли. – При условии, что драконов держат на привязи или приручили настолько, чтобы они не улетали на волю. Да, готова допустить: это вполне возможно… но не доказано.

– Конечно, не доказано. Потому-то я и здесь. Ищу подтверждения… – Сухайл пожал плечами и неожиданно широко улыбнулся. – И этой гипотезы, и многих других. Однако идемте – я ведь обещал вам пернатых змеев. Надеюсь, они не подведут.

* * *

Следуя за ним, мы спустились с нашего наблюдательного пункта и прошли через заросшие развалины города. Путь был опасен: коварные камни и корни так и норовили подвернуться под каблук или зацепить ногу. Необходимость красться задачи тоже ничуть не облегчала.

– В этот час они нередко греются на солнце, – прошептал Сухайл, – но стоит подойти ближе – бегут. А может, не они, а он: я не уверен, что это всякий раз один и тот же. Возможно, вы сумеете определить.

– Несколько крупных – уже стая, – сказала я. – Между тем, я совершенно не ожидала обнаружить так близко к Намикитлану хотя бы одного. Я знала, что в данном регионе они встречаются, но, учитывая высокий спрос на их перья, ожидала, что их придется искать намного дальше.

Сухайл кивнул.

– Потому я и не говорил о нем никому, кроме вас. Не хотелось бы, чтобы сюда по его душу сбежались толпы охотников.

Тут он остановил нас и указал на последнюю из пирамид, стоявшую в некотором отдалении от остальных.

– Недалеко от вершины, два яруса вниз. Видите?

Вначале я не увидела ничего. Стояли мы слишком далеко, а густая зелень служила змею и укрытием, и камуфляжем. Но, проследив за указующим перстом Сухайла, я в самом деле смогла разглядеть его!

Кетцалькоатль

Кетцалькоатль растянулся вдоль каменной ступени пирамиды, улегшись среди кустов, будто на огромной кровати. Его зеленые – того же оттенка, что и у птицы кетцаль (отсюда и его название) – перья блестели в лучах солнца, отливая всеми цветами радуги. Длина его туловища, по моим оценкам, составляла как минимум метров пять, а, вполне вероятно, и больше.

Сможет ли он услышать нас на таком расстоянии? Я прочла все, что было известно о кетцалькоатлях, но об остроте их слуха не упоминалось нигде.

– Насколько близко можно подойти, прежде чем он сбежит? – тихо спросила я.

Сухайл покачал головой.

– Не проверял. В первый раз я наткнулся на него чисто случайно, подойдя к подножью пирамиды.

Это значило, что можно подойти ближе. Некоторое время я рассматривала зверя в полевой бинокль, а затем осторожно, чтоб не споткнуться и не спугнуть его, двинулась вперед. Но тут меня постигло прискорбное разочарование: никакой пользы это не принесло. Кусты и деревья, росшие вокруг пирамиды, начисто перекрыли обзор. Чтоб разглядеть нечто большее, пришлось бы взбираться наверх, а это неизбежно спровоцирует бегство объекта наблюдения…

Я снова припомнила все, что знала о кетцалькоатлях. Подобно многим драконам, охотятся преимущественно в сумерках, нелетающие… Нельзя ли понаблюдать за ним сверху, если успеть забраться на вершину пирамиды до того, как он явится подремать среди дня?

И в самом деле, это удалось, хотя Сухайл, услышав о моих замыслах, был просто потрясен, а Том твердо заявил, что возьмет с собой ружье и будет держать его наготове – на случай, если зверь заметит нас и решит напасть. Вдобавок на следующее утро потребовалось выйти из города в жуткую рань, не говоря уж о походе сквозь джунгли в предрассветных сумерках, но сложнее всего оказалось взобраться наверх. Мы отыскали путь, которым поднимался на пирамиду кетцалькоатль, и поднялись с противоположной стороны, дабы не оставить ни следа, ни запахов, которые могли бы встревожить его. Конечно, наша дичь выбрала для подъема самый легкий путь, и нам волей-неволей пришлось идти более трудным. Однако, добравшись до вершины, мы соорудили себе укрытие, из коего могли наблюдать змея, сколько душа пожелает.

Благодаря наблюдениям, продолжавшимся в течение двух недель, я смогла сообщить Сухайлу, что его рабочую площадку навещает один и тот же дракон, причем – самка (самцы отличаются красными перьями на горле, под нижней челюстью, каковых у данной особи не наблюдалось). Мне так и не удалось выяснить, где она проводит ночь: к ночи она покидала руины, и выследить ее мы не смогли. Однако на пирамиду она являлась почти каждый день, и за две недели я успела познакомиться с нею довольно близко.

Возможно, поэтому мы и не застрелили ее. Правда, в то время я ссылалась на иные причины – главным образом на то, что ее возвращение в места, откуда кетцалькоатли были вытеснены, добрый знак, и мешать этому процессу нежелательно. К тому же устройство скелета кетцалькоатлей было изучено относительно неплохо: их кости тонки, но не разлагаются подобно костям драконов настоящих – это и служило главным аргументом в пользу того, что к драконам они не относятся.

И все же полной уверенности у меня не было. Мы подобрали перья, оставленные ею на месте лежки, и сторговали у местного охотника несколько образчиков перьев птицы кетцаль. И вот однажды вечером, в отеле, подсев к столу, я разложила те и другие образцы перед собой.

– Как же они похожи, – сказала я Тому. – Смотрю и думаю, что Мириам, видимо, права: возможно, драконы действительно в родстве с птицами. Однако, будь это правдой, отчего перья присущи только одной из пород? Если не считать второй, кукульканов – хотя, по всем данным, они схожи с кетцалькоатлями в той же мере, в какой хохлатый кетцаль схож с обычным… а еще, может быть, стрекодраков, если мы включим в общее генеалогическое древо и их. В то же время, если драконы не родственны птицам, откуда взялась эта пернатая разновидность? Отчего кетцалькоатли не покрыты чешуей?

Том, занятый починкой башмака, сжимал в зубах иглу.

– Возможно, оттого, что они вовсе не драконы, – невнятно ответил он.

Этот ответ был самым простым. В конце концов, на каких основаниях я могла отнести их к драконам? Змеевидное тело и драконья голова, совершенно не похожая ни на птичью, ни на змеиную? Но они не обладают способностью к экстраординарному дуновению, их кости не разлагаются, не говоря уж о том, что у них нет ни лап, ни крыльев. Однако у морских змеев нет иных конечностей, кроме плавников, а у виверн имеются только крылья да задние лапы. Быть может, перед нами целый биологический континуум, непрерывная цепочка, начинающаяся с пернатого змея и заканчивающаяся, скажем, пустынным драконом?

Но тут неизбежно возникал новый вопрос: каким же образом мог возникнуть подобный континуум? Это же просто нелепо! Отряд приматов может включать в себя множество очень несхожих видов, от человека до лемура, но ни морских обезьян, ни пернатых горилл в природе нет. Сама мысль об этом была бы абсурдна.

Сухайл большей частью работал на дальней стороне площадки, прочесывая неровную местность столь методично, что заставить его отклониться в сторону могло только большое дерево. Он объяснил нам, что пытается составить карту древнего города и нанести на нее не только пирамиды, о которых знали все, но и детали более мелкие, интересные только ему самому. Время от времени он останавливался и начинал копать, а затем, по пути домой, рассказывал о своих грандиозных планах нанять сотню рабочих и раскопать весь город.

– Хотя до этого у меня не дойдет никогда, – признавался он. – По крайней мере, в обозримом будущем. Я ведь таков же, как вы. Моя цель – объехать мир, увидеть его весь. Только тогда и будет ясно, куда направить усилия.

Я не сомневалась: когда этот день придет, его усилия будут грандиозны. Казалось, он неспособен уставать: он вполне мог проработать в руинах весь день, делая паузы только для молитв, а после вернуться в Намикитлан и начать учить Джейка плавать. Держаться на воде сын уже умел, но Сухайл научил его экономнее двигаться и показал, как беречь уши, ныряя в глубину. Это в значительной степени примирило Джейка с жизнью на берегу. Он проводил в воде по полдня, собирая ракушки и прочую морскую живность, и показывал все это Эбби.

– Да, он не учит того, что положено, – устало призналась она, – но не могу сказать, что вовсе не учится.

Я пожала плечами, приняв эту новость с философским смирением.

– Его образование уже куда лучше моего на момент замужества. Историю и тому подобное он может открыть для себя и позже.

Возможностей нахвататься разрозненных знаний у Джейка имелось в избытке: по вечерам он присутствовал при наших с Томом естественноисторических дискуссиях, к которым порой присоединялся и Сухайл. В такие вечера беседа нередко возвращалась к заданному мной ранее вопросу о взаимоотношениях дракониан с животными, коим они поклонялись и в честь коих были названы.

– Об одомашнивании драконов не может быть и речи, – утверждала я на заре этой дискуссии. – По крайней мере, в той же степени, в какой мы одомашнили собак, лошадей, коров и так далее. Одомашнивание – это же не просто содержание животного при себе, оно влечет за собой великое множество изменений, как физических, так и поведенческих. Оцените разницу между средним охотничьим псом и волком. Если бы нечто подобное имело место и здесь, мы бы об этом знали: одомашненные драконы дожили бы до наших дней.

Кресла в наших комнатах были куда прочнее тех, что стояли на веранде. Сухайл имел привычку покачиваться в кресле, слегка отрывая передние ножки от пола и то сплетая, то расцепляя пальцы перед грудью. Я видела, как эти пальцы извлекают из земли хрупкие обломки древностей, и знала, что они способны работать предельно спокойно и медленно, когда он того пожелает, но в свободное от раскопок время такие желания посещали его лишь изредка. Вот и в этот момент, задумавшись, он принялся постукивать одним указательным пальцем о другой.

– Могли одичать.

– Это не то же самое, что вновь вернуться в прежнее дикое состояние. Кроме того, и кандидат на одомашнивание из дракона никудышный. Разве вы не замечаете, что все прирученные нами животные – животные стайные или стадные? Приручить особей, привычных к сосуществованию с другими, намного проще. Им знакомо понятие иерархии, они следуют за людьми, как за своими вожаками. Между тем, большинство крупных пород драконов живет обособленно – или почти обособленно.

– Еще немного, и кто-нибудь заявит, будто дракониане скакали в бой верхом на ящерицах-огневках, – с усмешкой сказал Том.

Поскольку огневки не превышают размерами небольшой кошки, сама мысль об этом казалась смешной. Сухайл тоже заулыбался, но тут же вновь погрузился в раздумья.

– Однако приручали же люди и гепардов. И даже охотились с ними.

Я с первых же дней поняла, что хорошая дискуссия доставляет Сухайлу немалое удовольствие, и он не боится ринуться в спор без оглядки, вооруженный всеми имеющимися знаниями, – а уж память его была поистине энциклопедической. К счастью, не боялся он и отступаться от своего мнения, столкнувшись с превосходящими знаниями.

– Да, – ответила я, – но укрощение и приручение – дело иное. Ручное животное просто социализировано до такой степени, что терпит контакт с человеком, и, может быть, чуточку контроля с его стороны. Но эти изменения строго индивидуальны: потомство ручного зверя придется приручать заново.

– Возможно ли, что дракониане так и поступали? – однако он тут же, не дожидаясь ответа, замахал рукой, отвергая самую очевидную интерпретацию своего вопроса. – Я имею в виду – с биологической точки зрения. Практические соображения – дело иное. Можно ли приручить дракона?

– Тут все не так просто, – сказала я. – Я не могу ответить ни «да», ни «нет». Очень многое зависит от породы, о которой идет речь, и от желаемого эффекта, который позволит вам счесть данное животное ручным. Байембийский оба держит нескольких степных змеев на цепи. Мулинцам известны способы направлять болотных змеев туда, куда им нужно. Но все это не идет ни в какое сравнение, скажем, с ручным соколом, бросающимся на дичь по команде.

Затем беседа плавно перешла к обсуждению различных видов драконов и их особенностей, облегчающих или затрудняющих приручение. В последующие дни мы возвращались к этой теме вновь и вновь, и отклонялись от нее в самые разные стороны, от драконианской архитектуры до тактики выживания в джунглях.

Сухайл был восхитительным собеседником. Его научное любопытство вполне соответствовало моему, но было устремлено в иные области знания, соприкасавшиеся со сферами моих интересов ровно настолько, чтоб обеспечить общую отправную точку для разговора. Ранее я упоминала о том, как все более и более чувствовала себя настоящим ученым, и эти намикитланские беседы подтвердили истинность сего ощущения, а, кроме того, несколько умерили горечь разлуки с «Летучим Университетом». Какое же это чудо – упражнять и испытывать собственный ум, убеждаясь, что обладаешь знаниями, и пополняя их с каждым днем!

Дух этих вечеров был мне так близок, что я очень жалела, когда пришло время прощаться с Сухайлом. Я могла бы остаться в Намикитлане еще на полгода, изучая местного кетцалькоатля и странствуя по региону в поисках других, но планы экспедиции и обязательства перед теми, кто ее финансировал, гнали вперед.

– Если будете в Ширландии, – сказала я, – не стесняйтесь разыскать меня. Найти меня несложно.

Сухайл наморщил нос.

– Драконианские руины Ширландии не слишком интересны.

– Это верно, – согласилась я, мысленно пристыдив себя за то, что поддалась унынию.

Из опыта прошлых экспедиций и широты географии данного путешествия следовало, что за эти два года у меня появится множество новых друзей, с которыми затем придется расстаться навсегда. С самого начала было ясно, что и эта дружба завершится с отъездом из Намикитлана. И все же это понимание не избавляло от сожалений…

В то время я полагала, будто скрываю влечение к Сухайлу от окружающих вполне успешно. Однако возникшие впоследствии слухи наглядно продемонстрировали, что я не добилась и половины того результата, на который рассчитывала.

Часть вторая,

в которой мы сталкиваемся с великим множеством разнообразных драконов и еще большим количеством разнообразных проблем

Глава шестая.

Бюрократические препоны – Саботаж – Моя безграмотность – Драконовы черепахи – Вопросы приличий – Джейк на верховой прогулке

Конечно, в данном повествовании я многое пропускаю. Кое-что из пропущенного уже описано в других книгах (например, на страницах «Вокруг света в поисках драконов»), а кое-что – просто никому не интересно.

К последней категории я отнесу и некоторые нюансы трудностей, с которыми мы столкнулись по прибытии в Ва-Хин, один из огромных городов, завоеванных Йеланем. Вопреки расхожему мнению, чтобы отправиться в кругосветную экспедицию, нужно не просто раздобыть корабль и проложить курс на карте. Нужно позаботиться о визах. Нужно преодолеть множество бюрократических препон, когда оные визы не присланы вовремя, истекают слишком быстро либо не вызывают у принимающей стороны никаких чувств, кроме откровенного недоумения. Путь экспедиции могут преградить политика и экономика. Говоря вкратце, вы можете очень надолго увязнуть в трясине тесных и душных кабинетов, пытаясь получить разрешение быть там, где вы есть.

К счастью для меня, драконья доля этих хлопот легла на плечи Тома. И дело было не только в том, что он куда более терпелив: главное – он был мужчиной и потому куда лучше разбирался в вопросах неразрешимых бюрократических неувязок. Как правило, традиционная отстраненность женского пола от множества дел меня ничуть не радует, но, честно говоря, в данном случае я с великой радостью оставила все это крючкотворство ему.

Вдобавок Том куда лучше, чем я, понимал оппонирующих ему джентльменов. Именно он подметил в их поведении странность, каковой ни за что не разглядела бы я.

– По-моему, им известно, кто мы такие, – сказал он в конце очередного дня, проведенного на берегу без всякого толку.

Мой день прошел в научных изысканиях, голова моя была забита драконами, и я недоуменно заморгала, глядя на него.

– То есть? Наши имена значатся в документах и написаны вполне разборчиво.

Том покачал головой, открыл было рот для ответа, но оглянулся вокруг и промолчал. Дело было на палубе: запираться в гробу, заменявшем мне каюту, без крайней необходимости я ничуть не желала. Между тем повсюду вокруг сновали матросы, и подслушать нас мог любой. Том подхватил меня под локоть и повел на нос: там можно было поговорить хотя бы в относительном уединении.

Едва удалившись от посторонних ушей, он зашептал:

– По-моему, наши имена им знакомы.

Бульварные газетенки действительно создали мне на родине весьма дурную репутацию, но чтобы подобные материи волновали кого-то здесь, на другом краю света? Абсурд!

– Неоткуда им нас знать.

– Так ли? – возразил Том. – Изабелла, мы в Ва-Хине. И прибыли для изучения драконов.

Стоило мне понять, о чем речь, челюсть отвисла сама собой. Несколько лет тому назад, перед самым отъездом в Эригу, маркиз Кэнланский похитил результаты наших исследований, касавшихся сохранения драконьей кости и возможных методов синтеза подобного ей материала. Доказательств – по крайней мере, столь веских, чтобы рискнуть предъявить ему обвинение – мы так и не нашли, а если бы и нашли, что толку? Сделанного не воротишь. Нуждаясь в живых деньгах, сей благородный дворянин продал информацию компании под названием «Ва-Ренская ассоциация грузоперевозок», располагавшейся здесь, в этом самом городе.

С годами обида ничуть не утратила горечи.

– Допустим, мы здесь – ну и что? – сказала я. – Они получили, что хотели. Зачем мешать нам спокойно заниматься исследованиями?

– Если бы они были уверены, что мы прибыли только ради этого, то и не препятствовали бы. Однако представьте себя на их месте. А вдруг наша экспедиция – прикрытие для чего-то еще?

– Для чего, например? Для шпионажа в пользу Ее Королевского Высочества? – Дипломатическая миссия принцессы еще не достигла Йеланя, а визита в Ва-Хин и вовсе не планировалось, но где же видано, чтобы подобные соображения могли помешать досужим фантазиям легковозбудимых умов? Однако скорее они опасались чего-то, связанного исключительно с нами самими. – Или для того, чтоб, в свою очередь, похитить эти записки у них? Бессмысленно: за это время они могли сделать сколько угодно копий.

Усталое, обветренное лицо Тома даже не дрогнуло. Взгляд его оставался мрачным и холодным, как сталь.

– Например, саботаж. Диверсия.

Не в силах сдержаться, я громко расхохоталась, чем привлекла любопытные взгляды ближайших матросов.

– Если бы я могла! Насколько же нужно переоценить меня, чтобы так опасаться?

– Полагаю, здесь идет в ход соображение «береженого бог бережет», – сказал Том. Голос его звучал так сухо, будто вот-вот мог вспыхнуть, как трут. – Даже если мы не помышляем ни о чем подобном, что они выгадают, позволив нам бродить по Йеланю в поисках драконов? Ничего. Вот они и приняли меры, чтобы воспрепятствовать нам, – тут он умолк, вздохнул и пригладил обеими руками волосы, растрепанные ветром с моря. – По крайней мере, я так думаю. Слишком уж много всякой бюрократической…

По-видимому, термин, которым собирался воспользоваться Том, должен был оказаться весьма и весьма непристойным, однако он вовремя сдержал язык.

– Слишком много для того, чтобы это оказалось случайностью, – сказала я, тоже вздохнув. – Что ж, ладно. Как нам это обойти?

– Деньги, – скривился Том. – Разве не таков обычай всех бюрократов мира? Им либо просто велели отказать нам, но не заплатили за это, либо заплатили, но маловато. Один из них довольно прозрачно намекал, что склонен принять взятку.

Если им в самом деле заплатили, текущие расценки на недопущение в Йелань ширландцев, очевидно, превышали все разумные пределы, а ведь нам предстояло заплатить еще больше! Сумма оказалась ужасающей.

– Это… не пойдет на пользу нашим финансам, – сказала я, сидя в каюте и тупо глядя в расходную книгу.

– Либо заплатить, – откликнулся Том, – либо отказаться от посещения Йеланя полностью. Либо попросить Экинитоса спустить шлюпку, высадить нас на каком-нибудь безлюдном берегу и надеяться, что никому не придет в голову проверять наши документы.

Я ни на минуту не сомневалась, что Экинитос согласится, однако отнюдь не желала рисковать попасть под арест в чужой стране. Помимо всего прочего, это послужило бы серьезным конфузом для дипломатической миссии принцессы Мириам, коей предстояло в скором времени прибыть в Йелань, а я и без того была в немилости у чиновников Его Величества.

– Значит, заплатим, – решила я.

О последствиях можно было подумать и позже. Если что, попробую торговать собственными рисунками на рыночной площади.

Том передал взятку нужным чиновникам, и мы наконец-то обзавелись вожделенными штампами. После всех этих треволнений я действительно была вовсе не прочь отыскать «Ва-Ренскую ассоциацию грузоперевозок» и посмотреть, не удастся ли чем-нибудь насолить им. Однако здравый смысл возобладал. Вышеупомянутое нежелание попасть под арест, не говоря уж о том, что я понятия не имела, где их искать… Одним словом, мы, как всегда, посвятили все силы и всё время драконам.

* * *

Первым делом я прошлась по книжным лавкам Ва-Хина и отыскала книгу о йеланской системе классификации драконов, во многом отличной от нашей. По крайней мере, она оказалась именно тем, что я рассчитывала найти: внутри обнаружилось множество превосходных ксилографий с изображениями драконов. Вдобавок меня сопровождал один из матросов с «Василиска», немного умевший читать по-йелански. Лингвист из меня, как я уже не раз говорила, никудышный, и йеланской письменности я одолеть не смогла. Запоминать иероглифы было несложно, однако разум наотрез отказывался увязывать эти знаки со звуком и значением.

Зачем же, спросите вы, было утруждаться поисками книги, которую я не могла прочесть? Затем, что по возвращении домой я намеревалась заказать ее перевод на ширландский. Да, верно, с точки зрения моих соображений о таксономии, к тому времени она должна была порядком устареть, но обстоятельства сложились так, что я сумела получить перевод намного раньше, чем рассчитывала. Однако об этом речь пойдет позже.

Изучить всех обитающих в Йелане драконов я даже не мечтала. Их попросту слишком много – от подземных «хок цун лен» до водяных «кау лен» и крылатых «бэ лен», не говоря уж о множестве драконообразных: «лен ма» (что означает «драконова лошадь»), или животном под названием «хун», о коем рассказывали, будто у него две головы, или «па сяо», охотящемся даже на слонов… По примеру ряда натуралистов, от Квань Янь-сена, жившего в сорок девятом столетии, до нашего современника Халида ибн Абира, на их изучение можно потратить всю жизнь.

Моя основная цель была проста: понаблюдать собственными глазами одного или нескольких дайцзинских драконов. Обитатели этого континента, представляющие собою одну из главных ветвей драконьего родового древа, совершенно непохожи на антиопейских, и никакие книги не могли бы дать мне столько же, сколько наблюдения. Я знала, что большинство дайцзинских драконов бескрылы (отчего Эджуорт и отказал им в праве именоваться «драконами настоящими») и любят воду. Еще мне было известно, что в Йелане им нередко поклоняются, хоть и не в той же манере, какая приписывалась драконианам. Воспоминания о койяхуакском кетцалькоатле были еще свежи в памяти; теперь мне очень хотелось понаблюдать за представителями местных видов и посмотреть, не возникнет ли мыслей об их вероятном родстве.

Конечно, для этого их первым делом следовало отыскать (пожалуй, самая досадная из моих рабочих проблем). На сей раз под рукой не случилось гостеприимного царя, который мог бы снабдить нас проводником, и посему мы были вынуждены нанимать проводника сами; эта задача тоже легла на плечи Тома, а я тем временем рыскала по книжным лавкам в поисках вышеупомянутой книги.

В тот день, когда я вернулась на борт с победой, ко мне со всех ног примчался Джейк. За ним по пятам бежала Эбби. Я предпочла бы снять комнаты в отеле, как мы поступили в Намикитлане, но расходы на взятку означали, что мне придется поупражняться в экономии и остаться на «Василиске». Поэтому я уютно устроилась на носу и приготовилась внимательно изучить ксилографии на страницах своего нового приобретения, и тут Джейк резко остановился рядом.

– Мама! Мама! Пойдем, посмотрим на драконовых черепах!

– На кого? – переспросила я, боюсь, не проявив должной сообразительности.

– На драконовых черепах! Один человек говорит: их тут уйма – у берега, совсем недалеко. И он сказал, что с ними можно поплавать! Пожалуйста, пойдем? Пожалуйста!

Казалось, от возбуждения сын вот-вот выпрыгнет из собственной кожи. Тут за его спиной прижимая руку к корсету, остановилась запыхавшаяся Эбби.

– Бежал бегом… через весь порт, – пожаловалась она, едва переводя дух.

Ну, как тут было отказать? Впервые в жизни Джейк проявил такой интерес к чему-то, связанному с драконами! Очевидно, причина его интереса заключалась в том, что черепахи эти – морские, а не сухопутные, но… дареному дракону в зубы не смотрят.

Конечно, если допустить, что упомянутые драконовы черепахи существуют на самом деле… Прочесть купленной книги я не могла, но, полистав ее, обнаружила ксилографию с изображением существа, действительно напоминавшего водяного дракона в черепашьем панцире. Сей факт еще ничего не гарантировал: в той же книге наличествовало и изображение хуна с двумя головами, а это – сущий вздор (у этих существ просто имеется утолщение на кончике хвоста, каковое и принимали за вторую голову при скудном освещении или в стрессовых обстоятельствах). Однако вопрос заслуживал рассмотрения.

Наведя справки в порту, я выяснила, что неподалеку на побережье действительно имеется место, где можно найти «драконовых черепах» или «лен ку»; место это вполне закономерно называлось Черепашьей бухтой. Попутно выяснилось, что жир этих животных считается изысканным деликатесом, а охота на них, благодаря их доверчивости и медлительности, предельно проста. Единственной причиной тому, что они до сих пор встречаются в данной местности, были усилия местных жителей: те создали для черепах превосходные условия и всячески оберегали сей вид от полного локального исчезновения.

Том все еще был занят поисками проводника во внутренние земли, а Экинитос – торговлей, дабы наша экспедиция не осталась без морских сухарей и пресной воды. Посему я наняла небольшую джонку для себя, Эбби с Джейком и Элизальде, моряка из Керксо, помогавшего мне в поисках книги. Он служил нам переводчиком, и здесь вполне уместно отметить, что без него мы оказались бы совершенно беспомощны.

«Василиск» в любом случае не смог бы доставить нас к цели. Черепашья бухта – просто потрясающее место: здесь море вдается в сушу, образуя небольшой залив, сплошь испещренный скалистыми островками, поросшими буйной зеленью. Как следствие, эти воды очень опасны для любого судна с осадкой более двух метров, особенно если рулевой с ними незнаком.

При помощи Элизальде я познакомилась с местной легендой, гласившей, что все эти острова – тела драконовых черепах, либо спящих, либо умерших и окаменевших. Однако даже те рыбаки, что придерживались второй версии, уверяли: без жертвоприношений в виде благовоний и амулетов лен ку могут обидеться, сняться с мест и уплыть в море, забрав все богатства бухты с собой.

Последнее соображение нам подчеркнули особо: местные жители настаивали на том, что мы должны принести надлежащие жертвы, прежде чем нам будет позволено поплавать среди драконовых черепах. Я подтолкнула Джейка вперед, веля ему слушаться. В ответ он поднял на меня недоуменный взгляд.

– Разве ты со мной не пойдешь?

– Не сомневаюсь, ты прекрасно сумеешь рассказать мне обо всем, – ответила я.

– Но… это же драконы!

– Возможно, драконы. А может, просто черепахи с головой странной формы.

Джейк уверенно кивнул, будто все это только подтверждало его мнение.

– Точно. Поэтому тебе и нужно взглянуть самой!

Вздохнув, я опустилась на корточки и понизила голос. Пожалуй, из всех окружающих по-ширландски понимали только Эбби с Элизальде, но все же мне не хотелось оповещать о своих заботах весь мир.

– Джейк, я не могу пойти с тобой. Я не взяла купального костюма.

Сын изумленно наморщил лоб. Он рос в Пастеруэе и Фальчестере, а в те времена мы не могли позволить себе отдыха на морском побережье.

– О чем ты? Какого костюма?

– Для морских купаний леди надевают специальные костюмы. Чтобы не выглядеть… непристойно, когда ткань намокает.

Вы вправе усомниться в серьезности моего объяснения, учитывая, что в тот момент я сидела на корточках у берега моря, одетая в мужские брюки. Тем не менее я говорила совершенно искренне: брюки в высшей степени практичны (в брюках ходили даже местные женщины, надевая поверх длинные блузы), но вымокнуть в них до нитки – это уже совсем другое дело. В Эриге такое время от времени бывало, но только случайно, или когда у меня не было иного выхода. Кроме того, когда все вокруг расхаживают в одних набедренных повязках, приличия становятся вещью весьма и весьма относительной.

– Кому какое дело? – сказал Джейк, по-детски беззаботно пожав плечами. – Никто ведь не увидит. Только Эбби.

– И Элизальде, – напомнила я. – И все жители Черепашьей бухты.

Скорее всего, я никогда не увижу никого из них снова, однако мне вовсе не хотелось, чтобы они долгие годы судачили о бесстыдстве заезжей иностранки, отправившейся купаться в мужском платье.

Но Джейк моих рассуждений не понимал.

– Ну и что? Там же драконовы черепахи! Разве ты не за этим приехала? Разве не в этом весь смысл нашего кругосветного путешествия?

Да, тут он был прав. Вдобавок, как ни мечтала я вдохновить сына пойти по моим стопам и сделаться натуралистом, отправлять его наблюдать драконовых черепах за меня было бы отнюдь не самым научным методом исследования. Тогда отчего же мне так не хотелось в воду?

И снова читатель вполне может не поверить моим словам, однако причина стояла прямо передо мной. Сын… Джейк знал, что я – натуралистка, и, как таковая, делаю многое, считающееся на родине социально неприемлемым. И, несомненно, слышал определенную долю ходивших обо мне сплетен: покончить с подобными вещами попросту невозможно, сколько их ни опровергай. Однако сколь бы скандально я ни вела себя во время прежних экспедиций, мне – странно, но факт! – очень не хотелось вести себя тем же образом на глазах сына. Лучшая половина моего «я» утверждала, что мне не хочется служить ему дурным примером. Другая, более эгоистичная – подсказывала, что мне не хочется упасть в его глазах.

Какой же матерью я предпочитаю быть? Из тех, что близко не подойдут к воде без купального костюма (в те времена состоявшего из необъятных панталон и накидки длиной по колено, сшитых из жесткой ткани, не липнущей к телу даже в мокром виде)? Или же той, что сделает все, ради чего приехала сюда через полмира?

– Хорошо, – сказала я. – Идем. Поплаваем с драконами.

* * *

Мы заплатили двум местным женщинам за позволение воспользоваться их подводными очками, в коих они ныряли за жемчугом. Защитив глаза толстыми стеклянными линзами, я смогла ясно видеть под водой – и оказалась в совершенно ином мире.

Внизу, подо мною, простерлось дно моря. Узкие расщелины меж островков круто шли в глубину. По краям расщелин колыхались леса водорослей, в их зарослях сновали стайки серебристых рыб. Солнечные лучи сделались видимыми, пронзили воду мириадами сверкающих копий. А я плыла над всем этим, и мне казалось, что я лечу – уверена, мои читатели поймут, каким это было счастьем!

Джейк стал моим инструктором и научил меня всему, что узнал от Сухайла: как нырять в глубину, как зажимать нос и продувать уши, снижая давление на барабанные перепонки… В воде я сильно уступала сыну – Джейк обладал большим (и, к тому же, совсем недавним) опытом, а кроме этого был много моложе и куда меньше моего обременен тканью: он плавал в одних кальсонах, тогда как мне пришлось плавать во всей одежде. Однако для того, чтобы полюбоваться драконовыми черепахами, вовсе не требовалось быть чемпионкой по плаванию: они не только огромны, но и практически не боятся людей.

С виду они действительно более всего похожи на гигантских водяных черепах. Длина одного лишь их панциря нередко превышает два метра, а уж когда они расправляют ласты, пловец чувствует себя просто карликом в сравнении с ними. Однако название «драконова черепаха» происходит от свойственной им формы головы, очень напоминающей головы дайцзинских драконов: выдающаяся вперед квадратная морда, широкие кожные складки, отходящие от нижней челюсти, и длинные усики-вибриссы, развевающиеся в воде, когда черепаха плывет.

Яйца драконовы черепахи откладывают на суше. Как мне рассказывали, в такие моменты они трогательно неуклюжи: тащить по земле огромное тело при помощи ласт нелегко. Зато в воде они безмятежны и грациозны, гребут легко, меняют курс одним небрежным взмахом ласта. Зависнув в воде над одной из них, я наблюдала, как ловко она плывет над дном извилистой расщелины меж двух высоких скал, и едва не забывала поднимать голову, чтобы глотнуть воздуха. (На свете существуют специальные полые трубки, через которые можно дышать, не поднимая головы над водой, однако в этом районе Йеланя они были не в ходу, а мне не хватило опыта, чтобы запастись столь полезной вещью заранее.)

Когда я разглядела все, что только могла, ко мне подплыл Джейк.

– Можно? Ну, пожалуйста!

– Разумеется, – ответила я, и сын нырнул.

Мы не спешили с этим маневром, опасаясь, что лен ку испугается и уплывет. Так оно и вышло, но прежде Джейк успел спуститься к ней и ухватиться за панцирь.

Медленные движения черепахи тут же сделались куда более деловитыми, и она устремилась прочь – по моим оценкам, со скоростью двух, а то и трех метров в секунду. Не так уж быстро в сравнении с лошадиным галопом, но все же в воде это выглядело весьма впечатляюще – особенно если учесть, что верхом на этой огромной драконовой черепахе несся мой собственный сын.

Опасаясь потерять его среди островков, я поплыла следом, но в самом скором времени Джейк отпустил черепаху и устремился наверх.

– Мама! Ты видела?! – в восторге завопил он, с плеском вынырнув из воды.

– Видела, – ответила я, после чего Джейк добрых десять минут не давал мне и рта раскрыть, пока не описал свое приключение во всех подробностях несколько раз кряду.

Драконова черепаха

Я еще никогда в жизни не видела сына столь возбужденным. Жалел он только о том, что не сумел продержаться подольше: как обнаружилось, когда лен ку пустилась в бегство, внезапное ускорение слегка напугало Джейка, заставив его выпустить часть воздуха. Ему тут же захотелось попробовать еще раз, но к этому времени черепаха скрылась, а я, несмотря на тропическую жару, начала мерзнуть. Мы с Джейком вернулись в рыбачью лодку, а затем и на берег, где Эбби успела раздобыть для нас пару одеял. Как же я была рада возможности согреться и скрыть от посторонних глаз свой жалкий вид!

Как только я несколько обсохла, мы отправились в деревню и отыскали среди хижин под черепичными крышами ту, где несколько местных рыбаков разделывали тушу драконовой черепахи. К нашему приходу разделка была почти завершена, однако мне удалось осмотреть ласты и панцирь и (благодаря неоценимой помощи Элизальде) убедиться, что после смерти животного ни его кости, ни панцирь не разлагаются. Более того, население данного региона пускало в дело почти все части тела лен ку, а из костей их даже вытачивали иглы (но не рыболовные крючки: согласно местным поверьям, такое применение костей драконовых черепах нанесло бы этим животным немалую обиду). Пластины разъятого панциря вываривали, полировали и использовали таким же образом, как панцири обычных черепах; благодаря характерной крапчатой сине-зеленой расцветке, они высоко ценились по всему Йеланю в качестве материала для гребней, заколок и прочих дамских украшений.

Конечно, мне очень хотелось бы осмотреть тушу до того, как ее разделают вдоль и поперек, но жители бухты охотились на драконовых черепах не каждый день, а времени у нас было не так уж много. Посему мы от души поблагодарили рыбаков, распрощались с деревней и вернулись в Ва-Хин.

Глава седьмая.

Новый знакомый Тома – Золотая лихорадка – В глубине Йеланя – Супружеская пара – Солдаты в горах – Возвращение в Ва-Хин

Ва-Хин издавна был крупным многонациональным портом. Он привлекал торговцев со всего Дайцзина задолго до того, как был захвачен Йеланем, и, хотя этот захват возмущает местных жителей-хингезцев (вынужденных носить косицы на йеланский манер, не говоря уж об иных переменах жизненного уклада) до сих пор, никто не может отрицать, что под контролем Йеланя здешняя экономика процветает. С палубы «Василиска» были видны дома и улицы большого города, затопившего чашу неглубокой прибрежной долины, словно море оранжевых крыш, тесно сомкнувшихся над небольшими двориками и узкими переулками, населенное гуще любого другого города в мире. С точки зрения географии Ва-Хин не так уж велик, но может похвастать богатыми купцами и великими храмами, промышленными компаниями и оживленными рынками, двумя университетами и сильным военным флотом.

Кроме этого, как во всех крупных городах, имеется здесь и свое «дно» – социальная прослойка, существующая и действующая на грани, если не за гранью, закона. В мое отсутствие один из людей этого сорта обратился к Тому с весьма необычным предложением.

– Он решил, что я прибыл охотиться на драконов, – сказал Том, дождавшись моего возвращения (кстати заметить, довольно позднего).

Усталая и вместе с тем восхищенная всем увиденным за день, я не вполне уловила его мысль.

– Я была бы не против исследовать труп… но мне казалось, драконья охота здесь запрещена законом?

В Йелане драконы символизируют императорскую власть, а это значит, что императорам Йеланя не по нраву, когда в драконов стреляют простые люди. Слишком уж это выходит символично.

Том кивнул.

– Да, законным это предложение назвать нельзя. Но, судя по всему, сейчас драконья охота – законная или нет – приносит серьезные деньги.

Туман в голове разом рассеялся. Я едва не вскочила с бочонка, на котором сидела.

– Что? Спортивная охота?!

Я еще не забыла мсье Велюа, охотника на крупную дичь, с которым нам довелось столкнуться в Эриге.

– Судя по предлагаемым суммам, вряд ли. К тому же, феномен, скорее, локальный: большинство охотников – не зарубежные гости, а йеланцы. Но наблюдается он уже так давно, что тип сей решил, будто я прослышал об этом бизнесе и тоже желаю урвать свою долю.

Если речь о барышах…

Я тихо, но от души выругалась.

– Драконья кость.

Мрачные складки в уголках рта Тома можно было различить даже в тусклом свете луны пополам с отдаленным заревом огней над доками.

– Думаю, да. Но я не стал торопиться с ответом. Не хотел ничего обещать этому типу до разговора с вами.

Я велела себе вдуматься во все это, невзирая на тугой холодный ком, образовавшийся в животе.

– Кто располагает методикой консервации, мы уже знаем. Однако хорошо бы убедиться, что останки убитых драконов отправляются именно к ним…

Тут мне в голову пришло еще кое-что. Я прищелкнула пальцами.

– Если охота затевается ради драконьей кости, охотников должны сопровождать и химики, иначе кость деградирует до полной непригодности. Как вы думаете, не работает ли обратившийся к вам человек на «Ва-Ренскую ассоциацию грузоперевозок»?

– Нет, он показался мне обычным авантюристом, охочим до легкой наживы. Но это вполне правдоподобно: если уж перед нами золотая лихорадка с драконьей костью вместо золота, к ней живо пристроятся прохвосты всех мастей, не знающие и знать не желающие, что творят.

Как бы мне ни хотелось, чтоб Том ошибался, я понимала: он прав. Все это вполне могло оказаться началом того, чего я опасалась с тех самых пор, как мы впервые узнали об открытии Гаэтано Росси – повального истребления драконов ради их кости с последствиями потенциально катастрофическими.

Протирая усталые глаза, я подумала, что торопиться с выводами не стоит. Достоверных свидетельств «золотой лихорадки» мы не имели. Пока мы знали одно: некий житель Ва-Хина полагает, что может заработать, сопровождая заезжих ширландцев на драконью охоту. Однако вопрос заслуживал дальнейшего рассмотрения.

– Вот интересно, удосужились ли они хотя бы подумать о возможности синтеза, – саркастически усмехнувшись, прошептал Том.

– Формула в их распоряжении уже не один год, – заметила я, стараясь сохранять оптимизм. – Если бы они все это время активно добывали драконью кость, мы бы узнали об этом намного раньше. Возможно, вначале пробовали синтез.

Ни один из нас не высказал вслух того, о чем подумали оба: если они действительно пробовали, у них, по всей видимости, ничего не вышло. Как до сих пор не вышло ничего у Фредерика Кембла. Если уж такое множество усилий не принесло ответа… Если синтез все-таки невозможен…

Все это отнюдь не улучшило моего настроения – тем более что я очень устала за день.

– Думаю, предложение этого человека не следует отвергать, – сказала я Тому. – Как бы то ни было, нам пригодится некто, знающий, где отыскать драконов. А остальное… с этим разберемся позже.

* * *

Новый знакомец Тома более всего напоминал белку – маленькую, полную неиссякаемой энергии белку. Полностью доверять ему не стоило: такой рекомендации не заслуживает ни один человек, предлагающий устроить нелегальную охоту на драконов. Однако ненадежность его, как, криво усмехнувшись, выразился Том, находилась «в пределах допуска» – фраза, подхваченная нами от Натали и ее друзей-инженеров. Означало сие, что этот тип не намерен причинять нам вреда, или же вероятность этого настолько мала, что мы можем позволить себе рискнуть.

Отчасти риск минимизировался тем фактом, что мы не собирались охотиться на драконов. Мы с Томом подозревали, что наплыв охотников неминуемо повлечет за собой столь же (если не более) масштабный наплыв государственных чиновников или солдат, пытающихся положить охоте конец, а нежелание угодить в тюрьму, о коем я уже упоминала, подразумевало, что нам не стоит пачкать рук ни в чем предосудительнее чернил.

Посему мы выступили в поход, вооруженные лишь биноклями да блокнотами, не взяв с собой ни одного ружья, ни даже ножей длиннее раскрытой ладони, и, в случае домогательств властей, могли абсолютно честно утверждать, что охотиться на драконов не имеем не только желания, но и возможности.

На сей раз в поле шли только я, Том, Элизальде и наш проводник по имени Кхуэн. Не вполне уверенная в нашей безопасности, я вовсе не хотела, чтобы в случае ареста в сеть угодил и сын либо его многострадальная гувернантка. Отсутствовать мы намеревались три недели; тем временем «Василиск» должен был покинуть порт по другим делам и вернуться за нами в Ва-Хин в середине вентиса.

Те из вас, кто прочел предыдущие тома моих мемуаров, могут подметить здесь одну странность. Среди нас четверых не было ни одной женщины, кроме меня. Конечно, то же самое имело место в Выштране, но там со мною был муж. В Эриге меня постоянно, если не считать вынужденной разлуки после событий у Великого порога, сопровождала компаньонка, Натали. Еще ни разу в жизни я столь демонстративно не отправлялась шататься по горам и долам без спутника, хранящего мою добродетель.

Решение сие не отличалось разумностью. В то время я еще ни о чем не знала (почту мы получали крайне нерегулярно: ей приходилось ждать нас там, куда мы вскоре должны прибыть, либо гнаться за нами из порта в порт), но мои письма и статьи о наших намикитланских деяниях уже породили на родине волну различных пересудов.

Слухи о моем вольном поведении (особенно о взаимоотношениях с Томом) преследовали меня по пятам с самой поездки в Байембе. В конце концов, мы с Томом держались накоротке и даже обращались друг к другу по имени, и кое у кого просто в голове не укладывалось, будто мы можем быть просто друзьями и коллегами. (Или, скорее, будто подобные отношения между мужчиной и женщиной вообще возможны.) Со временем я привыкла не принимать эти шепотки близко к сердцу – в основном оттого, что не имела заслуживающих внимания альтернатив. Начни я настаивать на их абсурдности и беспочвенности, это лишь придало бы уверенности тем, кто предпочитал думать обо мне дурно.

Но чем дольше жевать мясо, тем меньше в нем пикантной остроты, и потому разнообразные сплетники вскоре принялись связывать меня с любым мужчиной, с коим судьба сводила меня более чем на пять минут. Дома то было ассорти из джентльменов, посещавших мои собрания по атмерам; теперь же, когда я отправилась в новую экспедицию, в сети сии угодил Дион Экинитос, а за ним, как оказалось, и Сухайл.

Я слишком уж восторженно отзывалась о нем в очерках для «Уинфилд Курьер» (хотя, возможно, любая восторженность – это слишком, если речь идет о постороннем мужчине). Этот-то факт, вкупе с моими письмами различным корреспондентам, и заронил в головы светских сплетников мысль, будто наши отношения в Намикитлане были отнюдь не невинны. Описывая же для «Уинфилд Курьер» экскурсию в глубь Йеланя, я не догадалась умолчать о том, что моими спутниками были Том (предположительно, мой давний любовник), Элизальде (моряк, а значит – развратен и похотлив) и Кхуэн (этот, будучи иностранцем, придавал сему менажу экзотическую остроту). Воспламененные фантазиями о моей «интрижке» с симпатичным ахиатским путешественником, желтые газетенки на родине не замедлили обвинить меня во всех мыслимых грехах и объявить безнадежно падшей.

Однако тогда, удаляясь от побережья, я ничего этого не знала. Путь наш лежал вовсе не через глушь: повсюду, куда дотягивается власть Йеланя, тянутся и знаменитые йеланские дороги, содержащиеся в превосходном состоянии. Мы ночевали в придорожных гостиницах, а когда они кончились – в домах радушных туземцев. И всякий раз у меня была отдельная комната либо постель в комнате, занимаемой другими женщинами. Ни разу за это время я не делила ночлега с Томом и остальными, что бы впоследствии ни утверждали слухи. Но я была незамужней, путешествовала без провожатых, и этого было более чем достаточно для сплетен.

Изначально мы не планировали забираться в глубь страны так далеко. Кхуэн думал отвести нас в деревню неподалеку, где мы могли бы провести в наблюдениях недели две и вернуться в Ва-Хин к приходу «Василиска». Но, когда мы прибыли на место, деревенский староста с немалым сожалением сообщил нам, что драконов в окрестностях нет, и рекомендовал отправиться в соседний городок – еще день пути в глубину материка. Там мы столкнулись с той же самой историей, и двигались дальше и дальше, пока не достигли последней черты: заехав еще дальше, мы не успели бы вернуться в Ва-Хин к назначенному сроку.

Догадываясь, в чем причина сих затруднений, мы с Томом снова и снова заверяли Кхуэна, что не виним его в неудачах – в самом деле, ведь это не он истребил всех драконов поблизости. Но всякий раз, слыша, что драконов не найти и здесь, я все сильнее и сильнее падала духом. Неудивительно: я провела больше недели в пути, на местном языке знала не более двух десятков слов, а между тем все вокруг свидетельствовало о поголовном истреблении драконов ради их кости… Если бы я только могла по собственному хотению перенестись домой, в Фальчестер, и аннулировать экспедицию на «Василиске» целиком и полностью, наверное, так бы и сделала.

Однако это было невозможно, и посему наша группа продолжала двигаться вперед. Мы приближались к подножью Анканских гор, а на их склонах, как уверяли местные жители, можно было найти драконов.

– Еще два дня, – сказала я Тому.

– Опоздаем вернуться в срок, – со вздохом напомнил он.

– Экинитос и сам может задержаться в пути, – возразила я. – Ветры и штормы не слишком-то предсказуемы. А если и нет, не станет же он поднимать шум из-за пары дней – тем более что в противном случае все наши усилия пропадут даром.

(По крайней мере, я от души на это надеялась и сомнений предпочла не выказывать.)

Тому, как и мне, ничуть не хотелось, чтобы наша экскурсия завершилась неудачей.

– Ладно. Еще два дня, – согласился он, и мы отправились дальше.

* * *

Я очень рада, что мы рискнули продлить вылазку на эти два дня – и не только из-за того, что сумела узнать о драконах Йеланя. По пути нам удалось узнать и многое другое, хотя в то время меня это вовсе не обрадовало.

Но прежде всего – о драконах. В горах мы обнаружили двух представителей обширной группы, называемой в Йелане «ти лен» или «земные драконы» (в отличие от «тьен лен», то есть, «драконов небесных», умеющих летать). О точной классификации этой разновидности ведутся споры и по сей день. Здесь я не стану углубляться в детали этих дискуссий, отмечу лишь, что обнаруженных нами животных местные жители называли «те лен». Будучи написано по-йелански, это название содержит компонент, уподобляющий их горным демонам. Однако, называя данных животных кем-нибудь вроде «горных драконодемонов», я внушила бы вам в корне неверные впечатления об их природе, и посему остановлюсь на йеланском «те лен»: читатели, знакомые с йеланской письменностью настолько, чтобы понять отсылку к горным демонам, несомненно, знают и о том, что вкладывать в нее слишком многое не стоит.

В этих созданиях нет ни капли демонического; сверхъестественный ореол в глазах столкнувшегося с ними человека, – не более чем следствие их царственного вида и несомненной опасности. Великолепная чешуя в волнистую, переливчатую черно-серую полосу служит им превосходным камуфляжем в горных реках, в коих они проводят большую часть жизни. (Большая часть йеланских драконов – водяные или двоякодышащие.) Подобно большинству своих родичей, они обладают длинными, похожими на бакенбарды усиками, очень похожими на усики, наблюдаемые у морских змеев, и короткой «бородкой» под нижней челюстью, но, в отличие от большинства, лишены рогов, столь характерных для дайцзинской ветви драконьего генеалогического древа.

От большинства собратьев их отличает и еще одно: обнаруженные нами особи представляли собой постоянную пару. Это я могу утверждать с полной уверенностью, так как нам посчастливилось наблюдать их за спариванием (редкая удача: живут эти создания долго и размножаются нечасто). Боюсь, выражать вслух восторг, в который привела меня сия удача, не слишком-то пристойно – как бы редактор не сомлел от описания этаких материй вне чисто научного контекста (как-никак, более отстраненный тон способен придать нездоровому обыкновению натуралистов подглядывать за интимной жизнью других существ определенный флер респектабельности). Но зрелище было просто грандиозным: они танцевали посреди реки, тела их сплетались, взвивались в воздух подобно телу морского змея, атаковавшего «Василиск». В ответ на наши расспросы местные жители подтвердили, что эти две особи делят меж собой реку и спариваются не в первый раз, а их потомки в поисках жилья мигрируют в другие места. Обычно драконы живут поодиночке, исключения – чаще всего небольшие стаи, связанные кровным родством, либо детеныши, держащиеся при одном из родителей, пока не дорастут до самостоятельной жизни. Те лен – одни из немногих, живущих парами всю жизнь.

Поначалу это открытие привело меня в восторг, но по мере дальнейших наблюдений восторг сменился унынием. Одной из причин были мысли об отсутствии драконов, с коим мы столкнулись в пути, но утверждать, будто и прочие причины имели характер исключительно научный, я вовсе не вправе.

Спаривание драконов напомнило мне о потомстве, отчего я заскучала по сыну. С тех ранних дней, когда я видеть его не могла, не говоря уж о полном отсутствии интереса к его воспитанию, мы с Джейком стали гораздо ближе друг к другу, а это путешествие, как я и надеялась, сблизило нас еще сильнее (хотя без некоторых трудностей тут не обошлось). Но делать было нечего – оставалось только надеяться, что в Ва-Хине он радуется жизни и не доставляет Эбби чрезмерных хлопот.

А еще… Еще я обнаружила, что завидую драконьему семейству.

Сейчас, написанные на бумаге, эти слова кажутся абсурдом. Я восхищаюсь драконами и посвятила их изучению всю жизнь, однако мне никогда не хотелось стать одним из них. (А эта пара даже не принадлежала к драконам летающим, чьим крыльям я могла бы позавидовать.) И все же, глядя на пару те лен, греющихся на залитом солнцем берегу, я была поражена их теплой дружбой – возможно, воображаемой, но тем не менее… Нет, они не читали вдвоем свежий номер научного журнала и не занимались ничем иным, ассоциировавшимся для меня с семейным счастьем, однако они были супружеской парой и, по свидетельствам местных жителей, прожили вместе многие годы… Когда-то то же самое было и у меня, но мое счастье оказалось недолгим. А суждено ли мне испытать его вновь… в то время я этого еще не знала.

Возможно, дело было и в том, что мы не могли задержаться. Отлучка наша уже затянулась, и далее мешкать с возвращением, рискуя навлечь на себя гнев капитана, не стоило. Однако, если бы даже мы загодя выделили на изучение этих те лен целый месяц, то и тогда не смогли бы воспользоваться им.

* * *

– Кто-то идет, – сказал Том.

– Элизальде? – спросила я, обшаривая взглядом крутой склон в поисках надежного пути наверх (отправившись бродить по окрестностям в поисках драконов, мы оставили Элизальде с Кхуэном в деревне).

Ответил Том не сразу, и напряжение в его голосе заставило меня отвлечься от поисков.

– Да. Но он не один.

Чтобы развернуться, не утратив ненадежной опоры под ногой, потребовалось время. Однако, покончив с сим маневром, я тут же увидела, что встревожило Тома. К нам направлялся наш переводчик в окружении отряда из дюжины человек в мундирах с высоким воротом.

Йеланские солдаты…

– Мы ничего дурного не сделали, – сказала я, но прозвучало это не слишком уверенно.

Меня одолевали скверные предчувствия. Да, мы не сделали ничего дурного, насколько нам было известно. Между тем преступить закон в чужой стране проще простого – исключительно по неведению, каковое далеко не всякий согласится счесть достаточным основанием для снисхождения.

Каким бы ни обещал быть предстоящий разговор, вести его на крутой каменистой осыпи, рискуя сорваться вниз при любом неосторожном вздохе, было ни к чему. К тому времени, как мы с Томом выбрались на ровное место, Элизальде с солдатами подошли к нам.

– Что происходит? – спросил Том.

Стоило Элизальде раскрыть рот для ответа, двое солдат шагнули вперед, сорвали с наших спин рюкзаки и без церемоний вытряхнули их содержимое на землю.

– Хотят знать, что вы здесь делаете. Ничего такого не говорили, но, сдается мне, думают, будто вы охотитесь на драконов.

Это до некоторой степени успокаивало. Подобные затруднения я представляла себе загодя и посему не оказалась захвачена врасплох.

– Пусть убедятся сами, – со сдержанным раздражением сказала я, глядя, как солдаты копаются в наших блокнотах и прочем снаряжении. – Никакого оружия при нас нет.

Солдаты видели это, но сей факт их, похоже, ничуть не впечатлил. Один из них повелительно прорычал что-то, обращаясь к Элизальде.

– Требует документы, – объяснил наш спутник.

Документы лежали у нас в карманах. Достав купленные столь дорогой ценой визы, мы с Томом подали их одному из солдат, а тот передал бумаги другому – по-видимому, своему командиру. Взглянув на них, этот тип раздраженно швырнул бумаги наземь. Второй приказ, отданный Элизальде, привел его в замешательство. После недолгой дискуссии наш переводчик повернулся к нам:

– Ему нужны ваши бумаги насчет драконов.

Я озадаченно наморщила лоб.

– Блокноты с записями? Вот они, на земле.

Еще не закончив фразы, я догадалась, что командир отряда имел в виду вовсе не это. Однако возникшая пауза позволила Тому, отнюдь не желавшему, чтобы наши капиталовложения оказались унесены ветром в горы и канули в небытие, шагнуть вперед и подобрать визы. Это спровоцировало новые крики, и только после того, как они стихли, Элизальде смог сказать:

– По-моему, он имеет в виду разрешение.

– Разрешение на изучение драконов? Никто не говорил нам, что на это нужно разрешение.

В иных обстоятельствах я тут же заподозрила бы в этом всемирно известный бюрократический трюк, призванный вынудить несведущего иностранца заплатить за некий документ, придуманный бюрократом минуту назад. Однако в тот миг обстоятельства были особыми, и думала я совсем о другом. Расправив плечи, я взглянула в глаза командира.

– Он говорит о разрешении на их убийство. Не так ли?

Мой испытующий взгляд командиру отнюдь не понравился. А может быть, он понимал по-ширландски: я и сама прибегала к подобной уловке, притворяясь, будто совершенно не знаю языка, дабы украдкой подслушать чужую беседу. (Да, это невежливо, однако порой совершенно необходимо.) При посредстве Элизальде он принялся осыпать нас градом вопросов касательно наших целей и нашего прошлого. Оставалось одно: держать ухо востро и не проговориться невзначай, что для въезда в страну нам пришлось дать взятку.

Впрочем, даже признайся мы в подкупе, разницы не было бы никакой. Конечный результат оказался практически тем же: нам разрешили собрать пожитки, после чего отвели под конвоем вниз, в деревню, за Кхуэном и оставленной на его попечение частью снаряжения. Далее нам надлежало – на сей счет командир отряда выразился предельно ясно – незамедлительно, нигде не задерживаясь и не отклоняясь в сторону, вернуться в Ва-Хин.

На этом бы все и закончилось, и мы бы мирно уехали восвояси, если бы не одна вещь.

Готовясь к отъезду, я обратила внимание на троих солдат, разговаривавших с тем самым местным стариком, что указал нам дорогу к драконам. Те же самые жесты: палец направлен вверх по склону, затем рисует в воздухе дугу, означающую речную излучину. Солдаты кивнули, вскинули на плечи винтовки и деловито направились в сторону реки.

– Изабелла, – предостерегающе сказал Том, но поздно: я уже мчалась к их командиру.

По всей вероятности, он не знал по-ширландски ни слова, но в тот момент для меня это не значило ничего. Слова рвались с языка сами собой:

– Так вот зачем вы явились! Чтобы убить этих драконов! Не вы ли истребили всех драконов там, внизу? А теперь пришли сюда – сгубить и эту пару…

Тут меня догнал Том. Отринув приличия, он обнял меня за талию и остановил мой порыв. Я рванулась прочь, и тогда он свободной рукой ухватил меня за запястье. Думаю, он пытался утихомирить меня и словами, но из-за собственного крика я их не слышала.

– Они же только что спаривались, идиот! – кричала я. – Самка, скорее всего, беременна! Если убить ее, новое поколение не родится; вы жжете целый лес ради того, чтоб раздобыть пару поленьев! Не смейте стрелять их, не смейте!

Слова, сказанные мною далее, я опущу. Пристойных среди них было немного, другие же представляли собою плачевный побочный результат нескольких месяцев, проведенных среди моряков (в скобках замечу: все, что рассказывают о красочности их языка, – чистая правда). Том силой поволок меня прочь, а Элизальде с Кхуэном рассыпались в извинениях: по-видимому, ни один из них не сомневался, что в завершение моей тирады нас всех пристрелят на месте. Не знаю, что сказал им командир: Том так спешил уволочь меня из деревни, что не захватил даже наших вещей, положившись на то, что оставленное заберут спутники.

Так они и сделали, и вчетвером мы двинулись обратно в Ва-Хин.

Хотелось бы мне похвастать хитроумным планом спасения те лен от явившихся по их души солдат! Нет, убивать солдат я бы не стала, а попытка, так сказать, отговорить их потерпела крах, но, может быть, мне удалось бы найти способ спугнуть драконье семейство, заставив зверей убраться подальше – по крайней мере, до тех пор, пока охотники не отступятся и не уйдут…

Ничего этого я не сделала. Я пыталась что-то придумать, но, как ни ломала голову, подходящего метода отыскать не смогла. К несчастью, все это происходило не в Выштране и не в Мулине. На этот раз я просто не успела ни ознакомиться с местностью, ни досконально разобраться в повадках самих драконов. Нехватка информации не оставляла ни единого шанса на успех. Здесь я была чужой, да еще иностранкой, а в Ва-Хине моего возвращения – живой и здоровой, не угодившей под пулю и не попавшей под арест вдали от дома – ждал сын.

Некоторые из читателей могут счесть мое негодование лицемерием. В конце концов, разве мы с Томом не убивали драконов в процессе исследований? Разве не я совсем недавно сидела верхом на трупе морского змея, по колено в воде пополам с его кровью? Однако в то время я, как и сейчас, была убеждена: застрелить одно или двух животных ради новых знаний об их живых собратьях – совсем не то, что истребить многих ради сиюминутной выгоды. Первое повышает вероятность гармоничного сосуществования драконов и людей. Второе же… кое-какие его плоды я уже видела.

Остаток дня прошел в молчании. Когда же мы остановились для ночлега, Том заговорил:

– Солдаты… Подрабатывают тайком, в свободное время? Или за всем этим стоит йеланское правительство?

– Я полагала, йеланское правительство должно оберегать драконов, – заметила я.

Том недоуменно покачал головой.

– Я тоже.

Скрепя сердце, я оглянулась назад, в сторону гор. По всей вероятности, один из наших те лен, а то и оба, были уже мертвы…

– Верните мне джунгли Мулина, – вздохнула я. – Уж лучше зараза и дикие звери, чем алчность и цинизм цивилизации!

«Будь осторожен в своих желаниях, ибо…» Том был столь любезен, что не сказал этого вслух. К несчастью, мое желание – в полном соответствии с сей поговоркой – сбылось, что отразилось не только на мне самой, но и на окружающих.

Глава восьмая.

Депортация – Съемка местности – Тропические лихорадки – Нежданная встреча – Крушение (в переносном смысле) – Новый пассажир

За время нашего отсутствия Джейк успел собрать монументальную коллекцию морских звезд и всевозможных раковин и с немалой гордостью продемонстрировал ее мне. Хваля коллекцию, я задалась вопросом, найдется ли для нее место на борту «Василиска», но тут же решила, что это неважно. Я помнила, как собирала в детстве разные разности и как горевала об их утрате, и вовсе не хотела подвергать тому же самому сына.

Экинитос мог бы возмутиться: наша задержка отвлекла его от дел, и «Василиск» несколько дней впустую проторчал в порту. К счастью (в одном из многих оттенков значения этого слова), от этого его тут же отвлекли новые заботы, а именно – наше неминуемое выдворение из пределов Йеланя.

– Что вы такого натворили? – спросил он меня, едва покончив с визитом весьма сурового на вид правительственного чиновника.

Пожалуй, Дион Экинитос был не столько раздосадован, сколько впечатлен, а это о чем-то да говорило. Дабы не порочить его репутации, не стану высказывать здесь своих подозрений касательно его прошлого и прежнего рода занятий… скажу одно: он имел явную склонность восхищаться конфликтами с законом, при условии, что повод для оных достаточно важен или хотя бы забавен.

Мы с Томом уже рассказали ему, что произошло во время нашего недолгого пребывания на суше, но о подоплеке событий – о драконьей кости, «Ва-Ренской ассоциации грузоперевозок» и новом местном промысле в виде браконьерского истребления драконов – не упомянули ни словом. Теперь мы озадаченно переглянулись. Заранее договориться, что отвечать, если обо всем этом зайдет разговор, мы как-то не подумали.

(И отчего это, скажите на милость, спрашивая, что мы такого натворили, Экинитос смотрел на меня? По-моему, за время плавания на «Василиске» я не дала ему ни единого повода счесть, будто главный возмутитель спокойствия из нас с Томом – я. Видимо, тот грозного вида чиновник сказал что-то насчет моего поведения во время инцидента в горах.)

Со всей возможной тщательностью выбирая выражения, я заговорила:

– По-видимому, властям жалуется на нас с Томом некая… организация, находящаяся здесь, в Ва-Хине. История это долгая и давняя; началась она с кражи результатов исследований одного нашего фальчестерского коллеги более пяти лет назад. Мы не ожидали, что из-за этого возникнут затруднения.

Экинитос стоял у ряда окон вдоль стены капитанской каюты. Сцепив руки за спиной, он зашагал из угла в угол, насколько позволяла теснота. Его чеканный профиль вырисовывался на фоне светлых оконных проемов, словно вырезанный из черной бумаги силуэт, перескакивающий со страницы на страницу.

– Исследований… Он тоже исследовал драконов? В жизни не слышал, чтобы из-за драконов людям отказывали во въезде в страну.

– Уверяю вас, такое случается, – сухо ответила я. – Со мной это происходит не в первый раз.

Необычность сего заявления заставила его остановиться и повернуться ко мне, склонив голову набок, что я интерпретировала как любопытство и отмела невысказанный вопрос взмахом руки.

– Об этом – как-нибудь после. Ну, а пока… неужели нам действительно запрещен въезд в Йелань?

Экинитос вздохнул, выдернул из-под стола кресло и тяжело, без малейшего изящества, рухнул в него.

– Вам – да, – сказал он. – Нам позволено заходить в йеланские порты, но ни один из вас двоих не имеет права покидать корабль.

Том крякнул от досады.

– Но это спутает нам все планы. Мы собирались к реке Фаньшань, понаблюдать за кау лен и сравнить их с мулинскими болотными змеями. А хуны? А ин лен? А…

Но Экинитос оборвал его на полуслове.

– Если бы вы придерживались расписания, – зарычал он, – и вместо того, чтобы упорствовать, вернулись в срок, возможно, у вас был бы шанс сделать все это! Ну, а теперь… Можете выбирать. Хотите – сидите на борту «Василиска» и занимайтесь своими образцами и записями, пока мы обходим йеланские порты по торговым делам, а нет – так измените планы.

Что самое обидное, он был абсолютно прав. Подниматься в горы не стоило, и в тот момент мы еще не ведали, как дорого обошлась нам эта ошибка. Поверхностные, беглые наблюдения за парой драконов никак не перевешивали работы, которую мы могли провести в иных местах, но теперь путь в эти места нам был закрыт. Вполне возможно, «Ва-Ренская ассоциация грузоперевозок» начала бы чинить нам препятствия и там – ведь я не могла быть уверена, что охота на драконов ограничена окрестностями Ва-Хина. Однако компания была хингезской, и вряд ли ее влияние охватывало всю Йеланскую империю. Вероятнее всего, вне пределов Ва-Хина мы могли бы работать спокойно. Однако мы с Томом сделали неверный выбор, и цена его была высока.

* * *

Мы были не из тех, кто предпочел бы сидеть без дела, и посему наше решение изменить планы вряд ли кого-либо удивит.

Мы обещали Ширландской Географической Ассоциации выполнить ряд топографических съемок местности, и одним из районов, к коим они проявили интерес, были Ариневы – группа островов в составе Мелатанской гряды. Потерпев фиаско в Йелане, мы легли на обратный курс и провели в данном регионе более месяца, занятые кропотливой (если не сказать «нудной») работой топографов. Все это казалось чем-то наподобие епитимьи: в ревностном стремлении к драконам мы сбились с праведного пути, и потому на время отлучили себя от драконов, направив усилия на то, чтоб расплатиться с теми, благодаря кому наша экспедиция стала возможной.

При всем почтении к организациям, финансировавшим экспедицию, время, проведенное на Ариневских островах, оказалось сущей каторгой и не принесло мне ни малейшего удовольствия. Вдобавок дальнейшие события показали, что выбор наш не отличался благоразумием – однако, сказать откровенно, те же неудачи могли пасть на нашу голову в любой тропической земле, хоть во время изучения драконов, хоть за любыми иными занятиями.

Ариневские острова – тропики, со всеми вытекающими отсюда опасностями. Несколько матросов захворали малярией, что в тех краях – дело обычное. (Еще несколько страдали иными заболеваниями, эндемичными для портов всего мира, точнее – для определенных портовых заведений.) Но нас это заботило мало. Покончив с топографическими съемками, мы подняли якорь с намерением продолжить изучение драконов.

Однако вскоре после отплытия я была сражена лихорадкой. Слово «сражена» я употребляю здесь вполне сознательно: казалось, болезнь явилась из ниоткуда. Я чувствовала себя вполне здоровой – и вдруг ни с того ни с сего лежу в койке и дрожу с головы до ног.

– Желтая лихорадка исключена, – сквозь стук зубов сказала я Тому. – Ей я уже переболела.

Вскоре подвесная койка превратилась для меня в сущую пытку: все мышцы и суставы заныли, а кожа покраснела и сделалась очень чувствительной. Судовой врач, бывавший в тропиках прежде, опознал в моей хвори лихорадку денге. В полном соответствии с простонародным названием «костоломная лихорадка», ломота в суставах вскоре усилилась, а покраснение кожи обернулось сыпью, очень похожей на ту, что бывает при кори.

Услышав о моей болезни, Экинитос тут же запер Эбби и Джейка в своей каюте и запретил всем остальным входить к ним – даже еду им приносил сам. (Никакой пользы это не принесло: теперь нам известно, что переносчики денге – комары, каковых в море не имелось. Но в те времена это еще не было установлено достоверно, и посему я очень благодарна капитану за принятые меры предосторожности.) Как мне рассказали, Джейк бурно протестовал против заточения и целых полдня выкрикивал из-за двери проклятия в адрес того, кто не пускает его ухаживать за больной матерью, пока совсем не лишился голоса.

Трое матросов, помогавших нам в съемках, тоже захворали денге. Всем им, как и мне, повезло отделаться легкой формой заболевания – то есть несколькими днями тошноты и болезненного жара с кровотечением из носа и рта, после чего мы пошли на поправку. Где-то на полпути сквозь эти мытарства меня перенесли из койки в настоящую кровать: Экинитос привел корабль в Сундал, ближайший хоть сколь-нибудь крупный порт, однако я поняла это только по выздоровлении. Когда я впервые за все эти дни проснулась, не чувствуя боли, Эбби сообщила мне, где мы и почему Экинитос отклонился от курса.

Невзирая на слабость, я настояла на том, чтобы подняться с постели, и с помощью Эбби доковыляла до комнаты Тома.

В Эриге, заразившись желтой лихорадкой, я оказалась одной из немногих несчастных, у коих первая, легкая стадия болезни сменяется второй, куда более серьезной. Точно так же не повезло Тому с денге. Дышал он часто, неглубоко, словно ему не хватало воздуха, и был страшно бледен. Вдобавок кто-то – позже я узнала, что это был наш судовой врач – обрил ему голову, чтобы унять жар. В отсутствие волос лицо Тома казалось грубым, незнакомым, словно бы принадлежало кому-то совсем другому, и эта отчужденность встревожила меня до глубины души.

Не стану делать вид, будто мои страдания могли хоть как-то сравниться с теми, что выпали на долю Тома. Ему угрожала смерть, и нам невероятно повезло, что вскоре он пошел на поправку. Однако я сама была еще слишком слаба, а совсем недавно мне пришлось бросить пару драконов на произвол солдат, намеревавшихся убить их… При мысли о том, что я могу вот-вот потерять человека, который был мне товарищем и другом большую часть моей взрослой жизни, колени ослабли, подогнулись, и Эбби пришлось едва ли не на плечах унести меня к себе. Плача в подушку, я терзалась мыслью: что, если вся эта экспедиция – ужасная ошибка?

Но вскоре бурный всплеск эмоций миновал, оставив за собою лишь страшный зуд и неприятное открытие: моя голова, как и голова Тома, оказалась обрита! Взглянув в зеркало, я едва узнала свое осунувшееся, покрытое красными пятнышками лицо, лишенное волос, обрамлявших его с самого детства. Поправившись настолько, чтоб выйти на люди, я повязала колючую щетину платком, а сверху надела капор, но все равно стеснялась ужасно.

В довершение всех этих бед, все вокруг было совершенно незнакомым и неприветливым. Свободно гулять по городу и его окрестностям в Сундале разрешено только особо привилегированным путешественникам из союзных держав, все остальные заточены на небольшом прибрежном островке в гавани. Ширландия среди сих союзных держав не значилась, посему мы также были заперты на этом островке и, мало этого, помещены в необычайно мрачный отель, приспособленный под карантин. Не могу винить местные власти в этаких предосторожностях, однако это означало, что мое жилище было запущенным и неопрятным, а окрестные улочки – полностью посвящены торговле.

Впрочем, в этом зверинце для иностранцев нашлось и нечто приятное: по крайней мере, среди них были те, кто говорил на известных мне языках. В подобном путешествии, намереваясь посетить множество разных частей света, нечего было и думать о повторении опыта поездок в Выштрану и Эригу: освоить такое множество туземных языков просто невозможно. Все это время я была вынуждена обходиться имеющимися познаниями в чиаворском, тьессинском и айвершском и полагаться на милость тех, кто хоть немного владел ширландским. Кроме этого, я изучила пиджин, известный как «атау» – упрощенный пуйанский, на коем говорят торговцы от края до края Немирного моря, но в Сундале это особой пользы не принесло: местные жители (принадлежащие не к пуйанской, но к дайцзинской расе) встречали это наречие хмуро, будто нахального незваного гостя. В результате, выйдя за порог, я ни с кем не могла найти общего языка, и потому – а также из-за слабости – почти все время проводила в отеле.

Сидение в четырех стенах усугубляло непрестанные тревоги о проблемах, обступивших нас со всех сторон. Как сообщила Эбби, Экинитос увел «Василиск» на заработки, и через пару недель должен был вернуться – проверить, каковы наши дела. Да, поначалу я, не стесняясь в выражениях, ругала капитана за то, что он бросил Тома в столь критическом положении, но в итоге не смогла не согласиться с его логикой. Для Тома было сделано все, что только возможно – при отеле имелся врач (вполне вероятно, намного лучше судового врача «Василиска»), а Экинитос не мог позволить себе стоять в порту без дела. В буквальном смысле не мог: только на провизию для такого множества людей уходят огромные деньги, не говоря уж о выплатах положенного жалованья. Простой «Василиск» все это время в Сундале – и наша экспедиция вполне могла бы кончиться полным банкротством. Побочные же заработки позволяли Экинитосу несколько облегчить и свое, и наше финансовое положение.

Однако это не решало фундаментальной проблемы: нехватка денег достигла угрожающих масштабов. Данная в Йелане взятка, можно сказать, пропала впустую, изменения маршрута тоже серьезно подорвали бюджет, да и доктора обходились недешево. Сидя на больничной койке и глядя на карты, я с мрачной обреченностью размышляла о том, что путешествие придется сократить. Я не имела ни малейшего понятия, какие возможности для торговли и заработка сможет отыскать Экинитос в Немирном море, а регион сей был не из тех, с какими нам удастся покончить за неделю, даже оставив без внимания и морских змеев, и ящериц-огневок, обитавших на вулканических островах. Однако если пренебречь им полностью, оставшуюся часть экспедиции еще можно было спасти…

Все эти размышления отнюдь не радовали. Казалось, я признаю поражение, чего не делала с самого начала «серых лет», когда пыталась отречься от своих истинных интересов в угоду более подобающему леди поведению. Но все же усугублять трудности безоглядным упорством не стоило: уж лучше спасти то, что можно спасти, пока ситуация позволяет.

* * *

Я в большом долгу перед Джейком за все, что он сделал в это время: во-первых, за то, что он оставался со мной, хотя мое общество никому не могло доставлять удовольствия, а во-вторых, потому, что именно он – едва ли не силой – вытащил меня из отеля на сундальские улицы, как только я обрела толику сил. Если бы не его настойчивость, мое путешествие сделалось бы много короче и скучнее, а жизнь так и не обрела бы завершенности.

Ухаживая за мной и Томом, Эбби была вынуждена позволить Джейку бегать по окрестным улицам без присмотра, но Джейк отнесся к этой свободе серьезно не по годам. Теперь он помог мне сориентироваться и показал торговцев, у которых покупал продукты и прочие нужные вещи. Конечно, он совершенно не знал их языка, а они – его, но, как ни удивительно, для заключения сделок сыну с избытком хватало и языка жестов. Вот эта-то малость, знакомство с людным лабиринтом островка в чужом порту, и помогла мне обрести уверенность в том, что трудности мы в конце концов одолеем.

Впрочем, сей приступ оптимизма продлился немногим дольше прилива сил, иссякавших с угрожающей быстротой. Джейк, весь внимание и забота, собрался было отвести меня обратно в отель, но вдруг с радостным возгласом узнавания нырнул в толпу, заполнявшую набережную.

Его исчезновение оказалось столь неожиданным, что я пошатнулась и была вынуждена опереться о ближайшую стену. Не видя сына среди прохожих, я забеспокоилась, окликнула его, но в следующую же минуту мой ищущий взгляд наткнулся на знакомое лицо.

– Миссис Кэмхерст! – Сухайл, как всегда, улыбался во весь рот, однако при виде моего состояния его улыбка угасла. – Вам плохо?

Я отпустила стену и хотела сказать, что со мной все в порядке, но, еще не успев солгать, выдала себя с головой. По словам Джейка, в тот миг я угрожающе побледнела и закачалась, как тростник на ветру. Сухайл поспешно подхватил меня под локоть и за талию, помог сделать несколько шагов до ближайшего ящика и сесть.

– Я была больна, – объяснила я, убедившись в стабильности своего положения.

– Вижу, вижу, – пробормотал Сухайл. – Покорнейше прошу простить меня. В обычных обстоятельствах я не позволил бы себе коснуться дамы, не принадлежащей к нашей семье, но…

Я отмахнулась от его извинений, не дожидаясь их окончания.

– По-моему, быть вовремя пойманной вами куда как лучше, чем упасть на мостовую. А если это против приличий, тем хуже для них… – я сделала глубокий вдох, мало-помалу приходя в себя. – Это вы меня извините. По-видимому, я была слишком самонадеянна, решившись выйти на улицу.

– Вы остановились в карантинном отеле? – спросил Сухайл.

Я кивнула.

– Позвольте, я провожу вас.

За сим последовала небольшая комедия: понятия Сухайла о приличиях, моя решимость не показаться полной размазней и энергичная галантность Джейка столкнулись лбами в споре с целью установить, смогу ли я добраться домой, не опираясь на Сухайла. В конце концов опорой моей стал Джейк, невзирая на то, что он был вдвое ниже меня ростом, а я не знала, что и думать – радоваться ли, что могу держаться на ногах без помощи взрослого мужчины, или стесняться того, что вынуждена опираться на собственного сына.

Проводив нас до отеля, Сухайл предложил уйти и вернуться, когда я буду чувствовать себя лучше, но я возразила:

– Нет-нет, мне просто нужно ненадолго присесть и, может быть, чего-нибудь выпить. Увидев вас, я была так взволнована… но вовсе не неприятно! Все дело в неожиданности…

Сухайл кивнул, окинул взглядом непритязательный холл и сел.

– А что ваш спутник? Он тоже здесь?

– Да, он выздоравливает, – ответила я и вкратце поведала о наших недавних злоключениях.

Выслушав мой рассказ, Сухайл озабоченно покачал головой.

– Воистину, вам обоим очень повезло. Несколько лет назад я сам подхватил денге. Да, выжил, но мои спутники не были столь же счастливы.

– Вам тоже брили голову? – спросил Джейк.

В этот момент я с радостью придушила бы сына: услышав его вопрос, Сухайл взглянул на него, затем на меня и тут же понял, что платок под моим капором отнюдь не прикрывает пышных волос. Стоит отдать ему должное, он лишь кивнул, сочувствуя моей утрате, и сказал Джейку:

– Нет. Однако меня привязывали к кровати, чтоб не расчесывал тело в кровь.

Я и сама не раз испытывала тот же соблазн и посему посочувствовала ему от всей души.

– Долго ли вам пришлось выздоравливать? – спросила я.

– На ноги я встал всего через несколько дней, но сил набирался еще добрых две недели. А что до вашего спутника… – Сухайл умолк, задумчиво приоткрыв рот и коснувшись кончиком языка верхней губы. – Не могу вспомнить названия. Словом, есть один травяной отвар, очень популярный в здешних местах. Он поможет быстрее восстановить силы.

– Я уже справлялась у местного доктора, – со вздохом сказала я. – Он не сумел порекомендовать ничего.

Сухайл пренебрежительно махнул рукой.

– Здесь это средство известно любому травнику. Поспрашивайте их – они подскажут.

– Если бы я могла их хоть о чем-то спросить, – ответила я, не в силах скрыть разочарования.

– Тогда я окажу вам эту услугу, если позволите.

Это прозвучало абсолютно обыденно, как бы между прочим, если не принимать в счет запоздалых сомнений, не перешел ли он рамки приличий. Но меня огорошило совсем не то. Во время общения в Намикитлане я выяснила, что он прекрасно владеет койяхуакским. По-ширландски он говорил с акцентом, но с точки зрения грамматики безупречно. Все это – не считая знания родного ахиатского…

– На скольких же языках вы говорите?!

Сухайл склонил голову набок и устремил взгляд к потолку, в дальний угол холла, словно считая в уме.

– Говорю? Или принять в расчет и те, на которых могу только читать?

– Ну и ну, – изумленно протянула я. – Я не владею ни одним языком в той же степени, в какой вы знаете мой, не говоря уж о таком множестве остальных… По-видимому, моя голова к подобным вещам не приспособлена.

Казалось, Сухайл ничуть не ценит собственных знаний. Он равнодушно пожал плечами.

– Я всегда любил языки. Они – как шифры. Когда я был мальчишкой, отец…

Тут он осекся. Впервые за время нашего знакомства его обычно светлое лицо омрачилось легкой горечью.

От неловкого замешательства нас обоих спас Джейк.

– Можно мне пойти с вами?

Сухайл озадаченно заморгал, но тут же вспомнил о предложении, сделанном перед тем, как разговор свернул в сторону.

– Возможно, тебе лучше остаться с матерью?

Мы с сыном заговорили разом, наперебой уверяя его, что я вполне способна спокойно посидеть в отеле без чьего-либо присмотра.

– Кроме этого, – добавила я, – рядом Эбби. Она наверху, у Тома.

(Помимо всех прочих достоинств, Эбби оказалась терпеливой и умелой сиделкой. Прежде, чем поступить на службу ко мне, она работала в семье с крайне болезненными детьми. Подобный труд зачастую не ценят – особенно пациенты, столь же раздражительные после болезни, как Том – и посему здесь я хочу, пусть с запозданием, выразить гувернантке Джейка мою великую благодарность.)

По-видимому, сказав, что сей отвар известен «любому травнику», Сухайл немного преувеличил – их с Джейком не было довольно долго. Однако в конце концов они вернулись с победой, и, что бы ни послужило причиной скорого выздоровления Тома – местное ли снадобье или природная стойкость организма (с отменной легкостью оправившегося от яда виверны), я в любом случае была очень благодарна Сухайлу за помощь.

Вернувшись на следующий день, он обнаружил, что я нашла в себе достаточно сил для новой битвы с ужасной кухней карантинного отеля. Во время болезни меня кормили бульоном, сваренным из свинины! В дайцзинских странах, где почти нет ни сегулистов, ни аманиан, свинину часто употребляют в пищу, а Эбби захлопоталась так, что совершенно упустила это из виду. Впоследствии, узнав об этом, я едва не захворала вновь и долго, тщательно чистила зубы, прежде чем съесть что-либо еще. После этого я неизменно настаивала на пище без свинины, но то, что мне подавали взамен, было ненамного аппетитнее.

Поэтому все мы – Сухайл, Джейк и я – отправились в отель Сухайла (Том еще не оправился настолько, чтобы подняться с постели, а Эбби не могла оставить его без присмотра). Неудивительно, что этот отель оказался намного лучше нашего. Я с радостью переехала бы туда, как только минует угроза здоровью Тома, но наша стесненность в средствах вызывала нешуточные опасения, а карантинный отель обладал по крайней мере одним несомненным достоинством – дешевизной.

Официант в ресторане при отеле приветствовал Сухайла, как давнего знакомого, и тут же усадил нас за столик. Заняв указанное место, я спросила:

– Давно ли вы здесь? Похоже, он вас прекрасно знает.

– Месяц? Нет, несколько меньше, – чуть поразмыслив, ответил Сухайл.

Я невольно подняла брови.

– Разве неподалеку есть интересные руины? Насколько мне помнится, я ни о чем подобном не слышала.

Ахия не относилась к друзьям и союзникам Сундала в той же мере, что и Ширландия, но мне было известно, что отдельным лицам удается добиться разрешения на более-менее свободное перемещение по сундальской территории. Быть может, добычей подобного разрешения он и занят?

Но Сухайл отрицательно покачал головой.

– В этих местах истории известны только одни руины, и тех давно нет. Их разобрали по камешку еще во времена династии Цзонхань, как памятник идолопоклонничеству. Нет, я… я здесь не совсем по своей воле.

– Вы потерпели крушение? – спросил Джейк.

– Разве что в переносном смысле, – со смехом ответил Сухайл. – У меня вышла размолвка с капитаном корабля. Дело кончилось тем, что меня высадили на берег здесь, сказав на прощание: «Ищи новое судно, как знаешь».

– Ну, какое же это кораблекрушение, – разочарованно протянул Джейк.

В это время официант принес суп, согласно заверениям Сухайла, не имевший ничего общего со свининой.

Говяжий бульон и капуста после болезни оказались очень кстати, даже если перца в них, на мой вкус, было многовато.

– Но ведь на поиски корабля для отъезда с этого острова никак не требуется целый месяц, – сказала я, утирая выступившие слезы. – В местном порту столько судов… Куда же вы хотите плыть?

По-видимому, Сухайлу перец не доставлял никаких проблем: как известно, ахиаты любят острые блюда.

– Трудность не в пункте назначения, – ответил он, быстро и аккуратно отправляя в рот ложку за ложкой. – Все дело в моем багаже.

Увидев мой заинтригованный взгляд, он уточнил:

– Приспособление, изготовленное на заказ у одного мастера из Туаньтена. Оно-то – точнее, его размеры и вес – и послужило причиной размолвки с капитаном. Вам приходилось слышать о водолазных колоколах?

– Мне приходилось! – воскликнул Джейк, прежде чем я успела признаться в своем невежестве. – Это такой большой металлический купол. Его погружают под воду, и он удерживает воздух внутри, так, что можно плавать, а когда нужно – возвращаться под колокол подышать.

– Да, общий замысел именно таков, хотя детали гораздо сложнее – особенно если речь о моем колоколе. Его сконструировал один мой друг, и… – Оборвав фразу на полуслове, Сухайл небрежно взмахнул рукой. – Впрочем, неважно. Технические подробности вам вряд ли интересны. Суть дела в том, что с этим колоколом мой багаж стал куда солиднее, чем был, к великому неудовольствию капитана. Я предлагал щедро заплатить за неудобства, но он предпочел подыскать другой фрахт.

Судя по всему, Джейк собирался оспорить утверждение, будто ему неинтересны технические подробности, но меня куда больше интересовала другая мысль.

– Но для чего вам обременять себя такой вещью? Я полагала, область ваших интересов – археология.

Сухайл расплылся в улыбке, словно никак не мог сдержать ее.

– Как же мне без нее исследовать руины под водой?

– Драконианские руины? – с сомнением переспросила я. – Но как они могли… О, да. Конечно же, их не строили под водой. Вы говорите о руинах, затонувших с тех древних времен, как легендарный исчезнувший город Кивринур… – сколь бы ни мал был мой интерес к древним цивилизациям, мне сделалось очень любопытно. – А такие руины есть? Или вы надеетесь их найти?

– Мне известно около десятка, – ответил Сухайл. – Они разбросаны по всему Немирному морю.

Джейк так и запрыгал на стуле. Драконианские руины на суше не вызывали у него особого интереса, но под водой… Ничего чудеснее он и вообразить себе не мог. Я же, со своей стороны, замерла, пораженная внезапно пришедшей в голову идеей.

Немирное море… Те самые места, где мне так хотелось побывать… вот только финансы не пускали. Между тем, рядом сидел Сухайл, у коего были деньги, но не было корабля.

Я едва не сделала ему предложения объединиться тут же, за обедом, ни о чем не задумываясь и даже не посоветовавшись с товарищами. Но удержало меня в тот день вовсе не то, что мог бы сказать на это Том или Экинитос – скорее, я усомнилась в собственных побуждениях. В Намикитлане я была очень рада обществу Сухайла, и здесь, в Сундале, встреча с ним оказалась для нас благом, однако я по собственному опыту знала: корабль – не просторный дом, его не так-то легко делить с практически чужим человеком. Трения с членами команды уже возникали не раз, но моряки подчинялись Экинитосу, и это значило, что при необходимости он был вправе наказывать их. А как же быть, если дело дойдет до конфликта с Сухайлом?

(Кроме этого, к тому времени я достаточно разбиралась в самой себе, чтобы задаться еще одним вопросом: насколько невинны побуждения, толкающие меня к нему? Нерегулярная почта, дожидавшаяся «Василиска» в разных портах, еще не донесла до нас ходивших на родине слухов, но я-то знала, как легко они возникают – даже в тех случаях, когда совершенно лишены основания. Между тем любые гипотезы на предмет моих симпатий к Сухайлу оснований были отнюдь не лишены, и посему мне следовало вести себя с сугубой осторожностью.)

Однако он мог спасти нас от финансовых затруднений, и мне очень не хотелось упускать такой шанс.

Боюсь, все, что я сказала далее, было сущей выдумкой.

– Наш капитан прекрасно знает эти воды и многие плавающие в них суда. Прежде, чем принимать какие-либо решения, свяжитесь с нами. Быть может, мы сумеем указать вам лучший вариант.

– Благодарю вас, – ответил Сухайл.

Соврав, я тут же почувствовала себя отъявленной бесстыдницей, но сказанного было не вернуть. Впрочем, в итоге это не имело никакого значения.

* * *

Как только Том достаточно оправился, я рассказала ему обо всем. Он сидел в постели, привалившись спиной к одному из наших рюкзаков с водруженной на него подушкой: подушек, предоставленных отелем, не хватало, чтобы удержать его в сидячем положении. Еще никогда в жизни я не видела Тома таким: щетина на его подбородке едва не превосходила длиною волосы на голове. На следующий день он не унялся, пока не выпросил у Эбби бритву, дабы, по крайней мере, избавиться от первой в ожидании, когда же отрастут вторые.

Выслушав меня, он устало пожал плечами.

– Я к тесноте привычен. Раз уж нам по пути, почему бы этим не воспользоваться?

– Если нам удастся подыскать место, удовлетворяющее и его, и нашим интересам, все выйдет просто прекрасно, – сказала я. – В Пуйанском архипелаге множество вулканических островов, хоть и не все вулканы активны. Несомненно, там в изобилии водятся и ящерицы-огневки, и морские змеи. Смущает одно: учитывая расстояние в полмира длиной, нельзя с уверенностью настаивать на их родстве с морскими змеями, обитающими возле Сиоре.

– Наблюдения в Немирном море не помешают наблюдениям в других местах. Однако нужно подыскать место, где есть также интересные руины. И договориться с Экинитосом, если только Сухайл не сможет полностью оплатить этот крюк из собственного кармана.

Конечно, для этого требовалось дождаться возвращения нашего бывалого капитана. Каковое и состоялось ближе к концу граминиса – несколько позже обещанного, однако Экинитос, по всей видимости, прекрасно знал, что такое денге, и понимал: если Том останется жив, то вряд ли встанет на ноги намного раньше.

(Вам может показаться, будто Экинитос был начисто лишен сострадания. Могу заверить: я вовсе не имею в виду ничего подобного. Более того, в этом отношении я его полностью понимаю. Благодаря роду занятий он привык противостоять неподвластным ему силам и наслаждался этим, поскольку знал, как с ними бороться. Что до болезней… здесь он не мог ни подобрать паруса, ни реорганизовать балласт. С болезнью он не в силах был поделать ничего, и посему с тем же успехом мог отвлечься на другие дела.)

Мы собрались в его каюте, и я повела разговор в следующем духе:

– Возможно, я нашла способ разрешить, или хотя бы уменьшить наши финансовые затруднения. Но это требует вашего одобрения, поскольку означает нового пассажира на борту вашего судна. Маршрут придется согласовать с планами его научных изысканий.

Тут же сообразив, что все это звучит довольно зловеще, я поспешила добавить:

– Но я не думаю, что отклонение от прежнего курса будет существенным, иначе не стала бы и предлагать.

Экинитос негромко, задумчиво откашлялся.

– Кто же этот таинственный пассажир?

– Коллега, с которым мы свели знакомство в Намикитлане. Возможно, вы помните – я рассказывала о нем. Это Сухайл, тот самый джентльмен, что указал нам путь к драконианским руинам.

Черные брови капитана сдвинулись воедино, будто притянутые магнитом. Хотелось бы мне отнести свою ошибку на счет недавней болезни, но, говоря откровенно, виной всему была лишь моя глупость: я слишком много думала о приличиях, напрочь забыв о вопросах политики. Я решила, будто Экинитос недоволен тем, что я назвала Сухайла джентльменом, тогда как мы абсолютно ничего не знали о его семье. И, конечно, собралась было вступиться за него, сказав, что всякий, кому по средствам заказать себе водолазный колокол особой конструкции, как минимум богат, а в Ахии, как и в Ширландии, богатство наверняка значительно облегчает получение права называться благородным…

К счастью, Экинитос заговорил раньше, чем я успела оконфузить себя подобными возражениями.

– Ахиат! – сказал (вернее, едва ли не прорычал) он.

Тут-то я, наконец, поняла, в чем дело. Уроженка и жительница Северной Антиопы, я была более-менее неплохо знакома с политической обстановкой южных пределов материка, но вспоминала о ней нечасто. Расположенные на юго-западном побережье, Никейские острова не раз воевали с Ахией. (Сейчас, сделав паузу и вспомнив историю, я насчитала, по крайней мере, семнадцать самостоятельных конфликтов, а их вполне может оказаться и больше – все зависит от того, считать ли ситуации наподобие Ателефасского Раскола одной войной или несколькими, плавно переходящими одна в другую.) Взаимоотношения между этими двумя народами подобны взаимной неприязни тьессинцев и айвершей с добавочным источником раздоров в виде религиозных разногласий – то есть от добрососедских крайне далеки.

– Судя по всему, он не слишком близок к своему народу, – сказала я, чувствуя, что ответ совершенно неадекватен. – По крайней мере, не думаю, что он в добрых отношениях с родными.

По-видимому, хмыканье Экинитоса должно было означать, что это может послужить означенному джентльмену рекомендацией, но лишь до некоторой степени.

– Какой же наукой занимается он?

– Археологией. В частности, его интересуют подводные руины. Однако он не из кладоискателей. Он – ученый.

Последнее обстоятельство капитана несколько разочаровало. Кладоискательство могло бы принести нашей экспедиции куда большую выгоду, а о том, что вопросы респектабельности Экинитоса волнуют относительно слабо, я уже знала.

– Скоро начнется сезон штормов, – предупредил он. – В этой части света они сильны, а ходить по Немирному морю и в лучшее время не так-то просто.

Не будь наши планы перевернуты с ног на голову депортацией из Йеланя и подхваченной на Ариневах денге, мы уже были бы в полной безопасности, где-нибудь в глубине Дайцзина, а Экинитос мог бы спокойно плавать вдоль побережья…

– Это настолько опасно, что не стоит и пробовать? – спросила я.

Экинитос пренебрежительно хмыкнул, но отчего-то это ничуть не обнадеживало.

– Ни одно море еще не рождало шторма, что смог бы пустить меня на дно.

Действительно – ведь он еще не утонул…

Едва я успела подумать об этом, Экинитос спросил:

– Куда вы собираетесь идти?

По моей просьбе он развернул карту. Карта была не так полна, как хотелось бы: в те дни ширландские карты Немирного моря изобиловали белыми пятнами, а более точные ревниво хранили в тайне хойваарцы, контролировавшие большую часть торговли в данном регионе. Однако и такой карты было достаточно, чтобы указать границы района, который я полагала самым перспективным.

Увидев это, капитан оглушительно захохотал.

– Ну да, конечно! Не стоило и сомневаться: дай вам на выбор все Немирное море – вы непременно захотите отправиться прямо к дракону в пасть!

Возможно, вы будете смеяться, но после года в плавании ради изучения драконов я первым делом истолковала его слова в анатомическом смысле и только затем уловила метафору.

– Отчего же там столь опасно? – спросила я, как только поняла, что он имел в виду.

– Пираты или йеланцы – выбирайте на вкус.

Видя мое замешательство, он ткнул пальцем в группу островов. Кончик пальца прикрыл часть названия «Раенгауи».

– Королем здесь, – объяснил он, – некто по имени Ваиканго.

– Это имя мне известно! – воскликнула я. – По крайней мере, я видела его в одной из газетных статей, где обсуждалась дипломатическая миссия Ее Высочества. Он – один из пиратов, верно?

Экинитос саркастически фыркнул.

– Так называют его йеланцы. Уж лучше сказать, будто охотишься за пиратом, чем признаваться, что пытаешься помешать королю объединить против себя часть Немирного моря! Пиратства пуйанцы тоже не чураются – нападают на йеланские суда и тому подобное. Не дают империи совать к себе нос, пока Ваиканго выдает родственниц замуж за королей других островов в обмен на поддержку.

Я закусила губу, вглядываясь в карту.

– А нападают ли они на суда, не принадлежащие Йеланю?

– Могут напасть, – ответил Экинитос. – А могут и не напасть.

Улыбка, скрывавшаяся в его бороде, означала, что он рад мыслям о предстоящих опасностях. Я его радости отнюдь не разделяла: я видела бой в Мулине, и зрелище сие, несмотря на более чем скромные масштабы, мне ничуть не понравилось. Конечно, «Василиск» (подобно всем судам дальнего плавания в те времена) был вооружен пушками, и команда еженедельно, каждый хелимер после полудня, устраивала учебные стрельбы, однако участвовать в морских баталиях никто из них не нанимался.

И тем не менее это был один из самых крупных районов вулканической активности во всем Немирном море. Более подходящего места для изучения ящериц-огневок было не найти.

– Можно пойти в этом направлении, а если плавание окажется слишком опасным, изменить планы, – сказала я. – Мне не хотелось бы связываться ни с пиратами, ни с йеланцами. Но что вы скажете о Сухайле?

Экинитос мрачно, задумчиво наморщил лоб и скривил губы. На миг я усомнилась в успехе. Но в следующую секунду его лицо вновь озарилось радостной белозубой улыбкой.

– Скажите этому ахиату: пусть грузится.

Глава девятая.

Немирное море – Охота на комодо – Рука Ростама – Сухайл с парангом – Последствия – Колокол

Услышав о пополнении на борту «Василиска», Джейк был просто счастлив – и не только потому, что Сухайл пришелся ему по душе. Моему сыну не терпелось взглянуть на аппарат, который наш новый спутник вез с собой.

Личных вещей у Сухайла оказалось крайне мало – едва набралось на большой рюкзак. Однако вдобавок к этому на борт доставили не только водолазный колокол, но и около десятка больших ящиков с оборудованием и книгами. Как только Экинитос увидел и оценил все это в полной мере, объем багажа Сухайла едва не послужил причиной раздора, но плата, предложенная за проезд, смягчила крутой нрав капитана. Последующие споры сосредоточились на влиянии всего этого оборудования и снаряжения на мореходные качества «Василиска». Не претендую на понимание всех подробностей, но водолазный колокол был невероятно тяжел – в том-то и состояла основная трудность. Закрепить его на палубе было нельзя, поскольку в этом случае тяжесть располагалась бы на слишком большой высоте, а опустить сквозь грот-люк в грузовой трюм и установить внизу с учетом нехватки места для маневра оказалось не так-то просто. В конце концов, Экинитосу удалось разместить колокол именно так, как ему хотелось (естественно, в самом скором времени нам потребовалось извлечь его из трюма вновь).

– Не могу сказать, что мне не терпится вернуться на борт, – со вздохом сказал Том, оглядывая «Василиск», пока мы ждали на пирсе.

Цвет его лица заметно улучшился, но сил ему пока хватало ненадолго.

– Я тоже, – согласилась я. – Но если мы найдем хорошее место для исследований, то сможем расположиться там, а Экинитос пусть ищет возможности для заработка. Да и Немирное море не славится таким обилием лихорадок, как некоторые другие регионы.

Учитывая, где нам обоим довелось побывать, сие обстоятельство являло собой сущую идиллию.

За уплаченную сумму Сухайла поместили не к простым матросам, а выделили ему место в одном кубрике с Томом и корабельными офицерами. Пожалуй, так было лучше – и вовсе не потому, что иное оказалось бы оскорбительным. Команда на «Василиске» подобралась пестрая, однако никейцев и аггади в ней хватало. Откровенную враждебность к Сухайлу проявлял лишь один из них, но, думаю, живи ахиат среди матросов, дело вполне могло бы обернуться скверно.

Сын же, напротив, был на седьмом небе от счастья. С той самой минуты, как Сухайл ступил на палубу, Джейк болтал без умолку, рассказывая ему обо всем, что делал в Йелане и в прочих местах с тех пор, как мы покинули Намикитлан. (Одна только повесть о драконовой черепахе в течение следующей недели была пересказана, наверное, раз десять: надоесть Джейку она просто не могла.) Сухайл принял все это как должное и стойко отразил просьбы сына сию же минуту пустить в дело водолазный колокол.

– Потерпи немного, – сказал он, улыбнувшись при виде его нетерпения. – Здесь и смотреть-то не на что: одна грязь да мусор с кораблей. Колоколу требуется место, достойное его применения.

К таким-то местам мы в скором времени и отправились. Как и было решено, взяли курс на Раенгауи и близлежащие острова, но шли не спеша: по пути имелись неплохие возможности для заработка, а если впереди нас поджидали политические неурядицы, об этом лучше было узнать загодя, прежде чем окунуться в них с головой.

По своему обыкновению, уделю толику времени описанию данного региона. В глазах многих антиопейских читателей Немирное море – нечто вроде легенды о прекрасной экзотической стране на другом краю света, реальность коей в лучшем случае сомнительна. Еще бы: четыре века назад некоторые антиопейцы писали, что на берегах Немирного моря живут люди о трех головах, а в небе парят летучие острова.

Нет, эти места вполне реальны и не столь фантастичны, какими порой изображает их наша литература. Четких границ они не имеют – в силу того обстоятельства, что разные географы разбивают эти острова на разные группы, некоторые из коих значительно выступают за пределы вод, обычно называемых Немирным морем. В общих чертах, это водное пространство, лежащее между Дайцзином и Отоле, так густо усеянное островами, что даже географы не в силах их сосчитать. (Попытки были, но одни острова исчезают во время прилива без следа, другие разделяются на несколько мелких, когда вода заливает низины. Между тем, вулканическая активность данного региона способна в считаные часы без всякого предупреждения порождать новую сушу. Далее путаница усугубляется разногласиями насчет того, какой величины должен достигать камень посреди моря, дабы получить право именоваться островом, плюс сам масштаб проблемы… Думаю, вы понимаете, отчего количество этих островов варьируется столь широко.)

Вся эта сложная, путаная островная система расположена между Тропиком Змеев и Тропиком Бурь, но, благодаря умиротворяющему влиянию моря, местный климат очень и очень мягок. О да, среди густой растительности бывает невероятно душно и до отвращения жарко, но, памятуя о том, что мы испытали в Эриге, поводов для жалоб я не нашла. На островах в изобилии растут плодовые деревья, а в теплых неглубоких водах в еще большем изобилии водится рыба – посему для ужина зачастую требовалось всего-то сорвать плод с ближайшего хлебного дерева и запечь его на костре вместе с рыбиной, без труда выловленной из лагуны. Возможно, там не найти комфорта так называемой «цивилизованной жизни», наподобие мягких кресел и кранов с водой… но те, кто склонен идеализировать возврат к природе, легко могут счесть эти острова весьма схожими с миром до Грехопадения, описанным в самых первых строках Писания.

А вот общественно-политическое устройство Немирного моря описать не так просто. Географы группируют острова по собственной схеме, а этнографы – совсем иначе, согласно культурным различиям. Юго-западная часть моря (за исключением мест, объявленных различными государствами своей территорией) населена преимущественно мелатанами, тогда как в северо-восточной преобладают пуйанцы. Ни одна из этих групп не образует единого государства, но, подобно соседствующим народам всего мира, они нередко воюют друг с другом (если не заняты внутренними войнами). Что касается центральных областей – здесь превалируют креольские племена, обладающие расовыми и культурными признаками и тех, и других.

Отсутствие единой государственной власти означало, что мы не могли быть уверены в радушном приеме везде, куда бы ни прибыли. В каждом новом порту предстояло обо всем договариваться с местными жителями заново: под властью среднего короля могло находиться до трех дюжин островов, но это лишь камешек в бескрайних просторах Немирного моря. Я не могла припомнить, имелось ли в планах дипломатической миссии Ее Высочества посещение каких-либо портов данного региона, но думала, что вряд ли: ширландское присутствие в тех краях было невелико. Таким образом, мы оказались чужими в чужих водах – в большей степени, чем когда-либо прежде.

Изыскания начались на мелатанской территории: мне хотелось понаблюдать зверей, известных как «драконы-комодо». Их принадлежность к драконам не оспаривалась никем из натуралистов-драконоведов по той простой причине, что еще никому не удавалось как следует рассмотреть их и прийти к той или иной точке зрения. По имеющимся сведениям, они были бескрылыми рептилиями примерно трехметровой длины; кроме этого, да еще их названия, я не знала об этих животных почти ничего.

Руин для научных изысканий Сухайла на выбранном нами острове не оказалось. По этому поводу я принесла ему извинения, но он лишь пожал плечами и сказал:

– Я уже видел то, что осталось от огромного комплекса в Кота-Канкукан, – там он побывал до заезда в Туаньтен. – После этого… не думаю, что в мелатанском регионе найдется что-либо сравнимое.

Однако он предложил нам свои услуги лингвиста. Мы с Томом освоили предельно упрощенный пиджин атау, коего было достаточно для разговоров на самые насущные темы в любом уголке Немирного моря. Этот диалект обеспечил нам твердую почву для изучения любого из родственных пуйанских языков, однако лингвистические таланты Сухайла позволяли ему говорить куда более бегло, чем кому-либо из нас. С его помощью мы нашли проводника и получили предостережение.

– Они опасны, – без обиняков сказал нам проводник, темнокожий малый по имени Пемби.

– Способны ли они к экстраординарному дуновению? – спросила я по-ширландски, поскольку не смогла сообразить, как выразить эту мысль на атау.

В отличие от меня, Сухайл сумел сформулировать вопрос. Ответом ему было отрицательное покачивание головой.

– Не дыхание. Укус.

Иллюстрируя сказанное, Пемби страшно оскалил зубы. Да, пожалуй, мимика – самый универсальный язык на свете!

Том пренебрежительно фыркнул. Он оставался на борту – недостаток сил еще не позволял ему вынести поход в глубину острова, – однако мирно лежать на палубе, «как инвалид», наотрез отказался, хотя действительно был инвалидом или, по крайней мере, весьма изнуренным болезнью выздоравливающим. Посему он и оказался с нами в чайном домике, где Сухайл отыскал Пемби.

– Острые зубы? Ха! Какое преимущество перед большинством драконов! Чтоб укусить, вначале нужно подобраться достаточно близко.

– Да, после столкновений с животными, способными дохнуть на тебя с десятка метров, эти кажутся чуть ли не ручными, – согласилась я. – Скажите этому человеку, что мы будем предельно осторожны.

На это Пемби лишь философски пожал плечами, будто говоря: «дурака учить – что мертвого лечить». Условившись с ним выступить в поход на следующий день, мы вернулись на «Василиск» собрать вещи.

С нами шли Джейк и Эбби, а также – сам Экинитос с двумя матросами: на этом острове водились обезьяны, шкуры коих стоили немалых денег. (Хотел ли Экинитос присмотреть за Сухайлом, раз уж этого не мог сделать Том? Сие мне неизвестно, однако в свете того, что выяснилось позднее – вполне возможно.) Мы двинулись в путь с подветренной стороны острова, где почва была суше, а растительность реже: Пемби заверил нас, что там комодо больше, чем где бы то ни было.

Не стану утомлять вас подробным описанием похода. Мы всю дорогу продирались сквозь густой, спутанный подлесок, нередко прибегая к помощи парангов – тесаков наподобие мачете. Экинитос с матросами, двумя парнями по имени Ростам и Петрос, стреляли различную дичь в пищу и на продажу, Джейк брал у Пемби уроки жизни в местных лесах, а я выслеживала комодо, с каждым разом все тверже убеждаясь, что эти животные – вовсе не драконы.

Я заподозрила это с первого же взгляда. Действительно, кроме свойственной большинству разновидностей драконов чешуи, комодо не имеют с ними почти ничего общего. По форме их головы подобны змеиным и полностью лишены как гребня, так и прочих особенностей строения черепа, отличающих драконообразных от простых рептилий. Лишены они и способности к экстраординарному дуновению, а когда Экинитос застрелил одного для анатомического анализа, я не обнаружила никаких, даже рудиментарных признаков крыльев.

Оставался последний эксперимент: следовало дождаться высыхания костей и проверить, не начнут ли они разлагаться. Пемби этого не знал: его народ не употребляет комодо в пищу (что вовсе не удивительно). Порой их стреляют как опасных хищников, однако туши обычно оттаскивают в заросли и бросают там. Очистив несколько костей от мышечных тканей, мы разложили их на солнце и начали разбивать лагерь невдалеке.

Все произошло совершенно внезапно. В кустах рядом с устанавливавшим палатку Ростамом раздался шорох. Он оглянулся на звук – и громко вскрикнул: комодо бросился прямо на него.

Я в жизни не поверила бы, что эти неуклюжие с виду создания способны двигаться с такой быстротой, если бы не увидела этого собственными глазами. Ростам едва успел вскинуть руку в инстинктивной попытке защититься – по этой-то причине челюсти комодо и сомкнулись на предплечье и кисти, а не на плече. Ростам пронзительно завопил, и вокруг воцарился хаос: мужчины кинулись к ружьям и тесакам.

Я подбежала к упавшему Ростаму. Теперь, в ретроспективе, этот поступок выглядит крайне неразумным: я рисковала попасть под выстрел или как минимум помешать стрелкам целиться. Однако Ростам нуждался в помощи, а к тому моменту, как я добежала до него, комодо был уже мертв.

Рука Ростама выглядела просто ужасно. Рукав до самого локтя набух от крови. Отшвырнув капор, я сорвала с головы платок, прижала его к ране и крикнула, чтоб кто-нибудь принес еще бинтов. Тут ко мне подбежал Сухайл с шейным платком в руках. Взгляд его был полон ужаса.

– Укус, – сказал он. – Не знаю, заразен он или ядовит – Пемби выразился туманно, – но в любом случае смертелен.

Все это слышал и Экинитос. Остановившись над нами, он опустил ружье и уставился на Ростама.

– Ему нужен доктор.

– Нет времени! – яростно бросил в ответ Сухайл.

Оглядевшись, словно бы в поисках чего-то, он вскочил на ноги, предоставив попытки остановить кровотечение мне.

– Помогите! – зарычала я, повернувшись к Экинитосу.

Но прежде, чем капитан успел хоть шевельнуться, Сухайл вернулся к нам. В руке он сжимал паранг Пемби.

Пророкотав что-то по-никейски, Экинитос потянулся к Сухайлу, но тот ловко увернулся и отступил на шаг.

– Это единственная возможность, – сказал он. – Проклятье, чем дольше вы тянете, тем хуже его шансы!

– Но это может погубить его! – вскричал Экинитос.

– А иначе он погибнет наверняка.

Его тон… он памятен мне по сей день. Будучи вынуждены принимать неприятные решения в трудную минуту, большинство мужчин ожесточаются сердцем. Их голоса становятся тверды и холодны. Голос Сухайла оставался мягким, исполненным сострадания. Он сожалел о неизбежном, но даже не думал отступать.

Экинитос не ответил ничего, но и не шелохнулся, когда Сухайл шагнул мимо и отстранил меня от Ростама.

Паранг свистнул в воздухе и отсек руку Ростама чуть выше локтя. По-моему, я закричала. Ростам тоже коротко вскрикнул и тут же лишился чувств. В глазах потемнело, и я замерла, сидя в грязи: попытка встать непременно закончилась бы позорным падением наземь.

К тому времени, как в глазах у меня прояснилось, Сухайл успел перетянуть культю жгутом, чтобы Ростам не истек кровью. Собравшись с мыслями, я отправилась за бутылкой арака, прихваченной с собою Петросом. Поможет ли алкоголь? Этого я не знала, но больше продезинфицировать рану было нечем. Щедро полив культю крепкой рисовой водкой, Сухайл перевязал ее самой чистой из имевшейся у нас ткани. Покончив с этим, мы неуверенно переглянулись. Что делать дальше? Вьючным животным сюда было не пройти, и возвращаться нам предстояло пешком.

Проблему решил Экинитос. Взвалив Ростама на плечи, он молча двинулся в сторону гавани. Оставшиеся засуетились, сворачивая лагерь и собирая вещи. Джейка я обнаружила у своей палатки. Он стоял, не шевелясь, устремив невидящий взгляд в пустоту, и был жутко бледен.

– Ты должен помочь, – сказала я, легонько встряхнув сына, чтобы привести его в чувство. – Мешкать нельзя.

Встряхнувшись, он бросился помогать Эбби.

Экинитоса мы не догнали, несмотря на его груз. Он был совершенно прав в том, что не стал дожидаться нас: Джейк не мог выдержать быстрого перехода на такое расстояние, а о Ростаме следовало позаботиться как можно скорее. Правда, больше помочь ему было нечем – разве что промыть рану да уложить в постель. К тому времени, как мы добрались до городка, все это было сделано, а ушедший с капитаном Сухайл куда-то исчез.

Я призадумалась. Как бы я ни устала, Экинитос устал куда как сильнее, и к тому же был огорчен до глубины души. Нет, он был не из тех капитанов, что держатся с подчиненными по-отечески, однако нес ответственность за их жизнь, здоровье и благополучие. И все же… Промолчать я никак не могла – и ради себя самой, и ради Сухайла.

Экинитос сидел в тени дома, где уложили Ростама, с трубкой в руке. По-моему, он раскурил ее, да так и забыл о ней, не сделав на протяжении нашего разговора ни единой затяжки.

– Мне так жаль, – сказала я, подойдя к нему.

Абсолютно неподходящие слова… но других у меня не нашлось.

Капитан медленно качнул головой из стороны в сторону.

– Мы одолели много опасностей. Рано или поздно удача кончается.

– Но в данном случае она кончилась из-за меня. Меня предупреждали, что комодо опасны, но я поступила по-своему… да еще втянула в это Сухайла. Прошу вас… не знаю, верно ли он поступил, но не сомневаюсь: он думал только о том, чтобы дать Ростаму шанс остаться в живых.

За густой бородой этого было не разглядеть, но, кажется, услышав о Сухайле, Экинитос стиснул зубы.

Затянувшееся молчание с каждой секундой натягивалось туже и туже, будто корабельный канат.

Наконец я едва слышно спросила:

– Вы прогнали его?

– Да.

Сердце болезненно сжалось в груди.

– Он хотел подождать, пока Ростам не очнется… или не умрет. Но если бы он остался здесь, я взял бы этот паранг, и он бы тоже лишился руки. Он на борту.

На «Василиске»? Поначалу мне представилось, что ахиат собирает багаж и организует подъем водолазного колокола из трюма. Но Экинитос не сказал более ничего, и я поняла: Сухайла никто никуда не прогонял. Капитан всего лишь на время отослал его с глаз долой.

– Спасибо, – тихо сказала я. – Хотите, я посижу с вами?

Экинитос покачал головой.

– Вам нужно присмотреть за сыном. Ступайте.

По-видимому, ему хотелось остаться в одиночестве, а Джейк оказался первым пришедшим ему на ум предлогом отослать меня прочь, однако предлог сей был вполне убедителен. До сих пор все наше путешествие казалось сыну грандиозным приключением. Увидев, как человеку отрубают руку, он, десятилетний мальчишка, был потрясен так, что и словами не выразить. После этого ему какое-то время снились кошмары, а днем он держался необычайно тихо.

Все мы тоже были подавлены. Задержавшись в порту, мы убедились, что Ростам будет жить. Правда, без заражения не обошлось, но инфекция оказалась незначительной – вовсе не той жуткой губительной лихорадкой, что, по словам островитян, служила «визитной карточкой» укуса комодо. Находчивость и расторопность Сухайла (и паранг Пемби) действительно принесли некоторую пользу. Но остаться на этом острове навсегда мы не могли, и посему Ростама пришлось списать на берег. Экинитос выплатил ему положенное жалованье и сумму, достаточную для возвращения домой, я прибавила еще кое-что от себя, и мы вновь отправились в море – вот только от прежнего воодушевления не осталось и следа.

* * *

Усевшись за стол в табакерке, заменявшей нам каюту, я начала приводить в порядок записи. Передо мной лежал одинокий позвонок: Эбби успела подобрать его во время поспешных сборов, а по возвращении отдала мне. Предмет сей внушал мне смешанные чувства: ведь это ради него Ростам потерял руку и едва не лишился жизни, а между тем позвонок всего лишь послужил доказательством тому, что комодо – не драконы. Отсутствие каких-либо видимых признаков деградации оказалось последним гвоздем в крышке гроба. Ни разложения кости, ни крыльев, ни экстраординарного дуновения… несмотря на все мои сомнения в критериях Эджуорта, я не могла отыскать никаких оснований к тому, чтобы счесть этих животных кем-либо, кроме очень больших ящериц. Конечно, и это открытие было небесполезным, но если объект исследований – драконы, страшное увечье, полученное только затем, чтобы узнать нечто новое о каких-то ящерицах, кажется вдвое обиднее.

Оконца светового люка были раскрыты навстречу легкому бризу, однако в крохотной каюте было не продохнуть. Отложив перо, я поднялась на палубу.

Сухайл сидел на носу. Узнав, что случилось с Ростамом, матросы начали поглядывать на ахиата с еще большим сомнением, хотя капитан ни в чем его не винил (и даже выразил ему молчаливое одобрение, позволив остаться на судне). Неудивительно, что он предпочитал держаться в стороне от всех.

При виде легкой печальной улыбки на его лице я вдруг осознала, что дело не только в Сухайле. Я и сама с момента возвращения не обменялась с ним ни словом. Его улыбка означала, что он заметил это и ни в чем меня не упрекает, однако горюет об утрате.

Я выпрямилась и расправила плечи. Отправляясь искать его, я ни о чем подобном не думала, но теперь поняла: прежде всего остального следует высказать именно это.

– Прошу вас, простите меня, – заговорила я, подойдя достаточно близко, чтобы не повышать голоса. – Вам могло показаться, будто я избегаю вас оттого, что осуждаю. Поверьте, это не так.

Сухайл кивнул. Я помолчала, подыскивая лучший способ объясниться, и, наконец, сказала:

– Я видела вблизи кровь и насилие. Мой муж был убит – зарезан у меня на глазах, хотя и умер лишь спустя несколько дней. Видела я и людей, раненных или растерзанных хищниками. Однако оказаться на расстоянии вытянутой руки от человека, которому… – осознав жуткую иронию сего невольного каламбура, я осеклась и зябко поежилась. – Думаю, вы понимаете, какое это потрясение. Тем более, вы ведь не желали ему ничего дурного. Вы сделали для него все, что могли.

Сухайл медленно сцепил пальцы перед грудью. Глядя на их движения, я снова вспомнила, как эти пальцы сжимали рукоять паранга.

– Мне доводилось и охотиться, – сказал он, – и оказывать помощь раненым. Но такого я не делал еще никогда.

Я обмерла. Мне как-то не приходило в голову, что этот случай не прошел бесследно и для Сухайла. Теперь же, приглядевшись, я заметила и темные круги под его глазами, и общую вялость, свидетельствующую о недостатке сна… Вспомнился голубь, «препарированный» мною в детстве. Как долго и неотвязно преследовала меня память о нем!

А ведь тот голубь не кричал…

– Вам плохо?

Вопрос мой прозвучал так тихо, что ветер едва не унес слова прочь.

Сухайл отвел взгляд и пожал плечами.

– Пройдет. Ведь это не я потерял руку.

– Если хотите, я не буду вам докучать, – сказала я, поворачиваясь, чтобы уйти. – Я понимаю: вполне возможно, вам сейчас совсем не до исследований…

На лице Сухайла мелькнула призрачная тень прежней улыбки.

– Я был бы рад. Конечно, разговору об исследованиях, а… никак не вашему уходу. Мне вовсе не помешало бы отвлечься.

Поскольку именно так отреагировала бы на его месте и я сама, дальнейших уговоров мне не требовалось. Я прислонилась к бортовому ограждению. Сухайл поднялся с бухты каната, на которой сидел, и предложил место мне. После короткого спора в виде вежливых жестов я уступила. Он занял мое место у борта. Когда со всем этим было покончено, я заговорила:

– Думаю, вы можете мне помочь. Одна из причин, вынуждающих меня убивать объекты исследований – вернее, просить об этом спутников, – в том, что осматривать их вблизи можно только мертвыми. Немногие из драконов согласятся терпеть рядом человека, измеряющего их вдоль и поперек и ощупывающего их суставы.

Сухайл понимающе кивнул.

– Чем же я могу помочь?

– Ваш водолазный колокол, – пояснила я. – У него по бокам имеются окна, не так ли?

– Да, небольшие, – подтвердил Сухайл, склонив голову набок. – Вы имеете в виду морских змеев?

Я слегка поклонилась, признавая его правоту.

– Я понимаю, из колокола многого не увидеть, и все же это значительно лучше наблюдений с палубы. К тому же колокол позволит наблюдать их живьем.

На эту идею (вернее, мечту, поскольку в тот момент я еще не знала о возможности наблюдать под водой дольше, чем человек способен задерживать дыхание) меня натолкнуло купание в бухте рядом с драконовыми черепахами. Очевидно, загорелся сей мыслью и Сухайл: секунду назад стоявший, вяло привалившись спиною к борту, он разом оживился.

– Вы сможете увидеть гораздо больше! У меня есть костюм – водонепроницаемый, с… со шлемом наподобие небольшого водолазного колокола, надеваемым на голову и закрепляющимся на вороте. Воздух подается по шлангу. Все это позволяет двигаться куда угодно, не отходя слишком далеко… – он сделал паузу и задумался, окидывая взглядом извилистый пролив меж двух островов, которым шел «Василиск». – Правда, это будет небезопасно, если змей вознамерится вас укусить. Однако можно соорудить клетку со стальными прутьями, достаточно просторную, чтобы плавать внутри…

– И по частям вылететь сквозь прутья за спиной, если змею не понравится мое присутствие.

Сухайл явно забыл о том, что змеи способны выпускать мощную струю воды. При виде разочарования, отразившегося на его лице, я едва не принялась извиняться. Однако он тут же воспрянул духом и сказал:

– Тогда понятно, отчего вы полагаете, что колокол лучше. Пожалуй, так и есть. Но я думаю, что и это небезопасно.

– Неужели змею по силам повредить его? – удивилась я.

Во время погрузки на корабль колокол показался мне необычайно прочным – стенки были отлиты из стали, однако Сухайл знал его возможности лучше меня.

Сухайл покачал головой.

– Возможно, но меня тревожит другое. Водолазный колокол открыт снизу. Тому есть несколько причин, но главная – в том, что я намерен использовать его для раскопок: если опустить его ко дну на небольшой глубине, можно откачать изнутри воду и сколько угодно копаться в иле в поисках памятников материальной культуры… – оборвав фразу, он махнул рукой и вернулся к первоначальной мысли. – Но я не об этом. Нападение змея… Струя воды, или удар хвостом может перевернуть колокол набок. В этом случае воздух вырвется наружу.

А я окажусь в воде и легко попадусь змею в зубы…

– О-о, – протянула я.

Настал мой черед падать духом. А ведь какой замечательной казалась идея…

Подняв взгляд, я обнаружила, что Сухайл замер с поднятой рукой, точно собрался ухватить нечто, витавшее в воздухе. Глаза его округлились.

– У вас возникла идея, – с улыбкой сказала я. – Стоит ли мне пугаться?

– Если закрыть колокол снизу, – проговорил он, глядя вдаль, – он, конечно, не сможет достигать той же глубины – тут дело в давлении… Но погрузиться метров на десять – вполне. Морские змеи заходят в столь неглубокие воды?

Внезапный прилив сил поднял меня на ноги.

– Проверим.

Глава десятая.

В поисках места – Различия в чешуе – Писание и история – Моя гипотеза – Драконианская письменность – Беззастенчивый вор – Два языка

Проверить сие обстоятельство немедля нам не удалось: с изысканиями пришлось несколько повременить. Как было отмечено в «Вокруг света в поисках драконов», нам долго не везло в поисках места, где драконоведческая часть экспедиции могла бы объединить усилия с археологической.

В этом отношении современные натуралисты-драконоведы гораздо организованнее, чем я. Наметив регион для исследований, они вступают в переписку с местными коллегами, или, по крайней мере, со знающими данную местность людьми, и загодя составляют планы, куда отправятся и на какой срок. Однако в те времена ширландцы почти не знали Немирного моря, а мои соображения о том, что нужно предпринять, отнюдь не отличались ясностью. Мне оставалось только метаться из стороны в сторону, гоняясь за слухами о возможных перспективах. На время наша экспедиция сделалась исключительно торговой: маршруты выбирал Экинитос, а остальные расспрашивали о ящерицах-огневках, морских змеях и драконианских руинах в каждом порту.

Джейк сильно скучал и прямо пропорционально скуке досаждал Эбби. Я всюду, где было возможно, посылала их на рынки искать чешую и клыки морских змеев, пытаясь составить сравнительную коллекцию образцов. Том установил для себя строгий режим и занялся упражнениями, дабы восстановить силы, я же корпела над купленной в Ва-Хине книгой. Сухайл был столь любезен, что перевел ее на ширландский, и труд сей послужил мне отправной точкой для множества мыслей об эволюции и таксономии. (Вдобавок, я была серьезно раздосадована собственной бездарностью в части языков. Как мне хотелось бы сравнить эту книгу с другими! Черпая сведения только из одного труда, трудно быть уверенным в точности приведенных фактов.)

Лучше всех – по крайней мере, поначалу – шли дела у Сухайла. В первом же пуйанском порту, на острове Оло-эа, он обнаружил у туземных жителей талисманы на счастье, сделанные из кусочков камня, украшенного резьбой. Эти камешки можно было отыскать на берегу, а иногда на них натыкались под водой ловцы жемчуга. Купив или выменяв один из таких талисманов, он с восторгом показал его мне.

– Взгляните!

Я осмотрела камешек, но только покачала головой, не понимая, чем он интересен.

– Такие находят вокруг драконианских руин, – объяснил он. – Часто – слишком часто, чтобы они имели какую-то ценность в глазах охотников за сокровищами. По-видимому, недалеко от берега имеются руины.

Джейк едва не запрыгал от восторга.

– И колокол будем спускать?

– Не сразу, – с улыбкой ответил Сухайл. – Вначале я воспользуюсь кое-чем другим.

Кое-что другое оказалось содержимым одного из ящиков, которые он вез с собой. Никогда в жизни я не видела ничего подобного: то был костюм из толстого непромокаемого брезента и резины, с металлическим воротом и медным шаром, который я поначалу приняла за какой-то котелок. Однако с одной стороны этого шара имелось стеклянное оконце: он оказался шлемом, абсолютно герметично крепившимся к вороту. С другой стороны к шлему был присоединен шланг.

В наши дни все это называется обычным водолазным скафандром, но Сухайл называл свой костюм каким-то ахиатским словом. Он объяснил, что этот костюм, благодаря помпе, нагнетающей в шланг свежий воздух, позволяет долгое время находиться под водой.

– Вот только для раскопок это не лучший вариант, – с сожалением сказал он, показывая, как неловки становятся пальцы в плотных брезентовых рукавицах. – Тут нужен колокол. А с помощью этого костюма я буду подыскивать место.

Конечно же, Джейк и слышать не желал о том, чтобы остаться в стороне. Мы вышли в море на каноэ, управляемом гребцами с Оло-эа, и Джейк принялся плескаться вокруг на поверхности, а я взяла на себя присмотр за помпой.

Сверху ничего особо интересного было не разглядеть. Сквозь волны и рябь на воде я едва различала Сухайла, медленно движущегося на небольшой глубине, у самого дна. Порой он ворошил песок, поднимая со дна облачка мути и распугивая рыбок, стремглав уносившихся прочь.

– Только что сунул что-то в сетку! – докладывал мне Джейк. – А теперь, кажется, нашел какую-то стену!

Я почти не слушала: уж я-то вполне могла дождаться более подробного рассказа из первых уст, когда Сухайл завершит работу. Сидя в каноэ, я размышляла о классификации видов. В кармане лежали три образца чешуи морских змеев – тот, что нам удалось добыть в арктических водах и еще два, обнаруженные в данной местности. Я разложила их на банке перед собой.

Изучение под микроскопом, имевшимся на «Василиске», выявило меж ними ряд различий. Все морские змеи покрыты ктеноидной чешуей – то есть, чешуей с зубчатой, пилообразной внешней кромкой, однако по кое-каким другим структурным характеристикам она была схожа с плакоидной чешуей акул. Отсюда – любопытная головоломка для натуралиста-систематика: являются ли морские змеи близкими родственниками костных рыб (в ходе эволюции разжившимися рядом признаков, свойственных хрящевым рыбам), или более родственны хрящевым рыбам (а в ходе эволюции приобрели некое сходство с костными рыбами), или истина в чем-то третьем, совершенно ином? Основное строение во всех трех случаях было одним и тем же, однако чешуя арктического змея оказалась значительно толще, а выступы на ее внешней поверхности – гораздо менее рельефными. Казалось бы, разница невелика… но в области натуральной истории даже столь незначительные расхождения могут знаменовать собою серьезное разобщение, достойное послужить отличительным признаком иного вида.

А может, все проще, и дело – в возрасте? До отправления в плавание я читала, что ктеноидная чешуя растет в ширину кольцами, подобно стволу дерева. Вдобавок к большей толщине и слабовыраженной текстуре, арктический образец обладал и большим количеством колец. Что ж, прекрасно: допустим, наш арктический змей старше. Объясняет ли это все обнаруженные различия? Или тот факт, что чешуя тропических змеев получена от более молодых экземпляров – всего лишь погрешность моей (не стану скрывать, весьма скудной) коллекции? Возможно, где-нибудь в Немирном море отыщется чешуя змея сравнимого возраста? Или пуйанцы с мелатанами охотятся на местных змеев с таким усердием, что они просто не доживают до столь преклонных лет?

Хорошо, что нанятое нами каноэ было оборудовано аутригером – балансиром с левого борта, снабженным дополнительным поплавком. Будь это обычное каноэ, я вполне могла бы опрокинуться в воду, когда Сухайл с плеском всплыл на поверхность. Я так глубоко ушла в размышления об анатомии драконьей чешуи, что даже не заметила, как он поднимался наверх.

Строение чешуи

enameloid – энамелоид; dentin – дентин; pulp – пульпа;

epidermis – эпидермис; bone – кость; dermis – дерма;

pseudocycloid scales – псевдоциклоидная чешуя

Джейк подплыл к борту и помог мне освободить Сухайла от тяжелого медного шлема. Сам Сухайл помочь нам не мог: все его усилия были устремлены на то, чтоб удержаться на плаву. (В обычных обстоятельствах это не составило бы для него никакого труда, но водолазный скафандр был сплошь увешан свинцовыми грузами, дабы воздух внутри не увлекал ныряльщика на поверхность.) Как только шлем был снят, Сухайл при помощи Джейка освободил скафандр от грузов и с легкостью поднялся в каноэ, подтянувшись за планшир.

Мне удалось спасти чешуйки за миг до того, как он плюхнулся бы на них.

– Нашли что-нибудь интересное?

– С точки зрения предметов материальной культуры – почти ничего, – ответил он, выворачивая сетку, которую брал с собой. На дно каноэ упали несколько камешков. – Думаю, большую часть мелких предметов волны вынесли на берег, и без раскопок ничего не найти. Но место определенно стоящее. Скорее всего, здесь находилось крестьянское селение.

– Крестьянское селение? – изумленно переспросила я.

Сухайл рассмеялся.

– А вы думали, дракониане жили только в огромных городах и храмах? Скорее всего, таких селений было много, но ныне большая их часть исчезла – перепахана теми, кто пришел драконианам на смену. Вот потому-то я и ищу под водой: эти объекты не тронуты никем, кроме моря.

Джейк повис у борта, лениво шевеля ногами в воде.

– А почему они теперь под водой? Острова затонули?

– Совсем наоборот, – ответил Сухайл. – Один мой знакомый геолог считает, что со времен расцвета дракониан поднялись моря.

– Как в той сказке из Книги Тиранов? – со смехом спросила я. – Не знаю, есть ли она в ваших Писаниях…

– Есть, – подтвердил Сухайл. – И если как следует приглядеться к метафорам, за ними вполне может скрываться истина. Что, если правившие людьми огромные звери – на самом деле драконианские короли?

– Огромные звери? – каноэ слегка покачнулось под тяжестью Джейка, в восхищении навалившегося на борт. – Какие огромные звери?

Те, кто читал мои мемуары с начала, знают, что я никогда не отличалась религиозностью. Этого факта я вовсе не стыжусь: я и без этого всю жизнь стремилась быть женщиной достойной и делать добро окружающим. Тем не менее в тот момент я была сильно смущена: мой сын оказался в глазах постороннего маленьким безбожным язычником, не знающим даже основных сюжетов Писания!

– По-моему, – сказала я, порозовев, – большинство богословов сходятся на том, что эти звери есть только символ грешного состояния, в коем пребывало человечество.

Сухайл пожал плечами.

– Ничто не мешает им быть и тем и другим. Дракониане поклонялись драконам, как богам – чем не причина счесть их цивилизацию вконец разложившейся, воплощением всех мыслимых грехов?

– А ваш друг-геолог не считает, что и прочие напасти, описанные в этой книге, также происходили на самом деле? Нашествие крыс, потемневшие на год и один день небеса, избиение младенцев?

Джейк слушал нас, восхищенно разинув рот. Островитяне сидели и молча наслаждались бездельем: говорили мы по-ширландски, а если бы они и понимали наш разговор, то вряд ли хоть сколь-нибудь заинтересовались бы сими материями. Я, со своей стороны, никогда не подумала бы, что буду обсуждать теологические вопросы, сидя в каноэ посреди Немирного моря, и вот, пожалуйте!

– Тот, кто писал Книгу Тиранов, – сказал Сухайл, – конечно же, многое преувеличил ради пущей доходчивости. Но откуда взялись затонувшие селения, если воды не поднимались? Отчего археологи находят останки некоторых деревьев, растений, животных намного дальше к югу, чем полагалось бы? Откуда могли взяться обитатели холодных земель в районах, где для них слишком жарко?

– Где для них слишком жарко в наши дни, – подхватила я, уловив ход его мысли. – Но отчего же потепление… О-о! Моря не могли подняться без притока воды. Он вправду полагает, будто температура поднялась настолько, чтоб растопить такой огромный объем льда?

Казалось бы, подобная мысль не лезет ни в какие ворота, однако Сухайл кивнул.

– Для этого не требуется таких уж грандиозных изменений, как может показаться. По крайней мере, он так считает.

Все это выходило далеко за пределы моей области знаний. И все же…

– Представить себе не могу, чтобы температура воздуха настолько поднялась за ночь, сколь ни незначительно подобное изменение.

– Верно, – согласился Сухайл. – Здесь мы вновь имеем дело с метафорой. Да, океаны поглотили прибрежные селения, но это заняло долгий промежуток времени. Отнюдь не три дня, как сказано в Писании.

– Интересная гипотеза, – пробормотала я.

Думаю, никого не удивит, что заинтересовали меня отнюдь не новые выводы относительно драконианской цивилизации (и уж тем более – богословия). Гораздо интереснее было другое: как нечто подобное могло сказаться на разновидностях драконов? Они так хорошо адаптируются к окружающей среде, что подобные перемены климата неизбежно повлекли бы за собою миграцию или дальнейшие эволюционные изменения – или же полное вымирание… В который раз я мысленно прокляла причуды их остеологии, лишившие меня возможности изучать ископаемые останки… хоть и прекрасно понимала, что, не будь этого странного свойства, не изучать бы мне драконов крупнее пони – и то, по всей вероятности, нелетающих.

Эти рассуждения наталкивали на новые мысли, никак не оставлявшие меня после возвращения на берег, а ночью долго мешавшие уснуть. Допустим, рассуждала я, много тысяч лет назад мир действительно изменился таким образом. Изменения климата, согласно словам Сухайла, оттеснили многих холодолюбивых животных к полюсам, расширив жизненное пространство обитателям теплых климатических зон. Какое отношение это может иметь к вопросу о морских змеях? Нетрудно представить, что эти глобальные перемены породили великие переселения и жуткую сумятицу: массы животных отправились на поиски вод более подходящей температуры. Однако любой вид на свете подвержен внутривидовым вариациям, и потому часть особей склонилась к миграции в полярные широты, тогда как другая предпочла остаться ближе к тропикам.

Если это соответствовало действительности, в моих таксономических изысканиях возникала новая заминка. Что, если во времена дракониан они были одним видом… находившимся в процессе разделения на два?

Прежде всего, я не знала, были ли гипотетические прародители морских змеев тропическими или полярными, но предполагала первое. В конце концов, на нашем глобусе обозначен Тропик, а не Арктический пояс Змеев. В тропических широтах морские змеи встречались чаще, нежели в умеренных, не говоря уж о крайнем севере. Что было вполне логично, если они взяли старт здесь и расселились по свету по мере изменения климата.

Прочтя эти абзацы, некоторые могут недоуменно пожать плечами: возникла у меня идея – ну и прекрасно. Однако читатели, занимающиеся наукой, поймут, отчего все это привело меня в такой восторг, что я не могла уснуть до поздней ночи. Я изучала драконов и прежде, и внесла кое-что в общую копилку знаний о них. И даже сделала несколько примечательных открытий, среди которых – природная консервация драконьей кости, траурное поведение выштранских горных змеев и необычный жизненный цикл мулинских драконов…

Но еще никогда в жизни я не разрабатывала целой гипотезы! Даже цель этого путешествия – пересмотр классификации драконов – не несла в себе такого очарования, как эта новая идея. Первое, как я полагала, было попросту ревизией чужих идей. Возможно, ее с восторгом встретили бы в некоторых кругах, однако многие возмутились бы: подумать только, какая-то выскочка утверждает, будто признанный авторитет, сэр Ричард Эджуорт, был неправ! А вот моя гипотеза относительно морских змеев была абсолютно нова. Соединив естественную историю с наблюдениями геологов и археологов, я создала нечто такое, о чем до меня никто не задумывался. Это было существенным вкладом в науку – и, как я полагала, должно было принести мне известность.

В первом томе своих мемуаров я говорила, что человеческий разум прекрасно умеет отыскивать закономерности там, где их на самом деле нет, и призывала не забывать об этом – особенно если данные скудны. Увы, в данном случае я не последовала собственному совету.

В ту ночь я выбралась из койки, крадучись, поднялась на палубу и при свете луны изложила свои идеи на бумаге. То был первый черновик статьи, позднее опубликованной под названием «О видоизменениях морских змеев», которую я (пребывая в состоянии немалого восторга) отослала в «Вестник морских исследований» спустя неделю, как только мы прибыли в порт Моакуру и получили возможность отправить почту. Том, нужно отдать ему должное, советовал повременить: он оценил мою идею весьма высоко, однако полагал, что было бы лучше дождаться завершения экспедиции и опубликовать более солидную работу. Но мне уж очень хотелось, чтоб эта статья стала первым выстрелом в серии публикаций, каковые потрясут научные круги всего мира…

В каком-то смысле, так оно и вышло. Статья «О видоизменениях морских змеев» привлекла немало внимания еще до того, как я вернулась из плавания, и, хотя добрая порция отзывов оказалась негативной (в силу причин, упомянутых выше: ведь я была выскочкой, не имеющей никакого веса в научных кругах, да еще женщиной), многие сочли мои идеи весьма и весьма интересными. Естественно, за этой статьей последовали многие другие, действительно принесшие мне известность.

К несчастью, как многие из вас знают, моя гипотеза оказалась совершенно неверна.

Но, отправляя свою статью на родину, в Ширландию, я еще не знала об этом. Первые подозрения возникли лишь несколько месяцев спустя, а подтверждения их пришлось подождать, пока мсье Эзра де Крера – спустя годы после окончания моей экспедиции – не опубликовал свой фундаментальный труд о морских змеях, не утративший актуальности и по сей день. Одним словом, повременив и дав моим идеям вызреть, я могла бы избежать немалого конфуза в будущем.

* * *

Между тем, в самом скором времени, когда мы покинули Оло-эа и направились в район более высокой вулканической активности, где могли водиться ящерицы-огневки, меня ожидало научное разочарование иного сорта.

В тот день Сухайл попросил позволения воспользоваться нашей каютой, лучше защищенной от ветра. Через некоторое время, вернувшись к себе за одним из альбомов с рисунками, я обнаружила его корпящим над тремя книгами, небольшим блокнотом и шеренгой крохотных ящичков, набитых карточками.

– Что вы такое делаете? – спросила я, без зазрения совести заглядывая в блокнот.

Сухайл занимался какими-то математическими вычислениями – большего я понять была не в силах.

– О, – сказал он, подняв на меня рассеянный взгляд с видом человека, даже не заметившего появления собеседника. Учитывая микроскопические размеры каюты, работа, по всей видимости, поглотила его с головой. – Я исследую письменность дракониан.

Памятуя о его способностях к языкам, я ничуть не удивилась. Хорошие манеры вступили в бой с любопытством и потерпели сокрушительное поражение.

– Хорошо, признаю свое невежество. Как математика может помочь в расшифровке древнего языка?

Разминая онемевшую шею, он указал на ящички с карточками.

– Самое простое – анализ частоты употребления каждого символа. Садеги полагает, что отыскал символ, служащий разделителем слов. Если он прав, это позволяет установить, как часто тот или иной символ встречается в начале, в конце и в середине слова. Далее дело усложняется: необходимо оценить частоту употребления сочетаний двух или трех символов.

Впоследствии, когда я описала все это Натали, она тут же поняла, куда метил Сухайл. Сама я, в силу неспособности к языкам и ограниченности математических познаний, похвастать тем же не могу.

– Хорошо, это даст представление о языковых закономерностях. Но не позволит же выяснить значения слов… или позволит?

– Пока что не позволит, – ответил Сухайл. – Но подсказывает – вернее уже подсказало ибн Хаттуси, обратившему на это внимание первым, – что письменность дракониан, вероятнее всего, слоговая, то есть, состоит из множества символов, означающих не звуки, а целые созвучия.

– Из чего же это следует? – в изумлении спросила я.

– Из количества символов. Отдельных звуков в любом языке не так уж много – максимум дюжины три. Ваш алфавит состоит из двадцати шести букв, мой – из двадцати восьми, плюс несколько символов, в определенных случаях дополняющих гласные. Самые обширные фонетические алфавиты насчитывают пятьдесят или шестьдесят. А вот даже самые скромные из слоговых состоят как минимум из восьмидесяти символов, а чаще – из нескольких сотен. В драконианском, – он снова кивнул на карточки, – насчитывается двести сорок один… или около того. Сосчитать нелегко. Если в надписи на глиняной табличке один из символов дополнен нисходящей засечкой, что это – новый символ или же просто небрежность писца? Если три линии частично перекрывают друг друга, это означает что-либо новое, или является простым следствием недостатка места для письма?

Я слушала все это, высоко подняв брови, но он прервал собственные излияния небрежным взмахом руки.

– Суть в следующем: зная, что письменность слоговая, я могу до некоторой степени судить о том, как могла звучать речь. А подсчет частоты употребления различных сочетаний позволяет отыскать типовые шаблоны…

– А где шаблоны, там и слова! – подытожила я, наконец-то сообразив, в чем дело. – По крайней мере, вы сможете установить их внешний облик.

Сухайл потянулся, угрожающе хрустнув позвонками.

– На это я и надеюсь. Однако это колоссальный труд, а я только начал.

Переход от внешнего облика слов к пониманию их значения казался совсем другой проблемой, но это Сухайл прекрасно понимал и без меня. Я протянула руку к ящичкам, и, дождавшись означавшего позволение кивка, пролистала карточки. Прочесть его заметок, написанных аккуратными (и микроскопическими) ахиатскими буквами, я не могла, но драконианские символы в левом верхнем углу были мне смутно знакомы.

– Я и сама нашла несколько надписей, – созналась я.

– Вот как?

– Большую часть – в руинах возле выштранской деревни под названием Друштанев.

Издав неразборчивый звук узнавания, Сухайл взял со стола одну из книг и пролистал ее с привычной быстротой.

– Эти, да?

Позже я узнала, что эта книга была последним выпуском многотомного альманаха, основанного ахиатским ученым Сулейманом ибн Хаттуси, посвятившим всю жизнь собиранию всех известных на тот момент образцов драконианской письменности и вдохновившим множество людей на поиски новых. Но в тот момент я видела перед собою только одно: две страницы неразборчивого ахиатского шрифта, обрамлявшего пару карандашных рисунков, знакомых мне до последнего штришка.

Пожалуй, для столь небольшого помещения мой голос звучал чрезмерно громко.

– Откуда это?

– Книги? Я…

– Нет, не книги. Вот это!

Я ткнула пальцем в одно из изображений драконианских надписей.

Сухайл взял у меня книгу – возможно, не только затем, чтобы прочесть написанное, но и ради того, чтобы спасти ее от возможных проявлений моей ярости.

– Здесь сказано, что эти образцы были найдены и присланы Саймоном Аркоттом из Энуита-на-Тае.

Первым звуком, вырвавшимся из моего горла, был возмущенный возглас, за коим тут же последовала череда эпитетов, и самым мягким из них было: «Вот подлец!».

– Я же сама отослала ему эти рисунки, сделанные с оттисков, снятых мною в Выштране! А он имел наглость выдать их за собственное открытие?!

Вновь выхватив у Сухайла книгу, я пригляделась к рисункам, дабы убедиться, что здесь нет ошибки. Нет, ошибок быть не могло: тщательно копируя эти надписи для мистера Аркотта, я запомнила каждую линию.

Сухайл и не подумал сомневаться в моей правоте.

– Если хотите, я могу написать им и попросить внести исправления.

– Очень мило с вашей стороны, – огрызнулась я, изо всех сил стараясь сохранять спокойный тон. – Исправления – ха! Исправления – это прекрасно, вот только написанное здесь будет выглядеть досадной ошибкой, а между тем это наглая ложь. Ох, вернусь я в Ширландию и… Впрочем, зачем ждать? На свете ведь существует почта.

– Имея опыт подобных споров, – заговорил Сухайл с опаской человека, надеющегося, что его-то кошка не укусит, – я бы советовал подождать. Если вы напишете ему сейчас же, у него будут многие месяцы на подготовку к защите.

Какая защита могла бы помочь мистеру Аркотту, когда у меня в кабинете хранились оригиналы выштранских оттисков, я и вообразить себе не могла. Однако совет Сухайла был неплох, и я нехотя кивнула, соглашаясь с ним.

(Когда я наконец-то вернулась в Фальчестер и призвала мистера Аркотта к ответу, он имел наглость заявить, что сие интеллектуальное воровство на деле было любезностью и одолжением. Оно означало, что мое открытие достойно включения в альманах ибн Хаттуси, но ведь издатели ни за что не приняли бы того, что прислано женщиной, потому-то он и оказал мне услугу, опубликовав мое открытие под своим именем. Что я на это ответила, здесь привести невозможно: к тому моменту я провела слишком много времени среди моряков и мой лексикон намного превосходил обычный словарный запас достойной леди. Но в свое время я была вполне удовлетворена: Аркотта под барабанный бой выставили из Общества исследователей драконианской культуры, а в последующие издания альманаха ибн Хаттуси включили не только мое имя, но и примечание, объяснявшее сие расхождение в самых нелестных для виновника выражениях.)

Сдержав желание в гневе швырнуть книгу о стену каюты, я вернула ее Сухайлу. Конечно, лететь ей было бы недалеко, но этот жест мог бы хоть как-то унять внезапно пробудившуюся во мне жажду крови.

– Что ж, одно утешает: возможности присвоить другой найденный мной образец он лишен: я не сняла с него оттисков.

Сухайл бросил на меня острый взгляд. К тому времени он прекрасно знал, что я не из тех, кто упустит шанс сохранить новые знания.

– Отчего же?

Я рассмеялась. Обида еще не прошла, но унялась настолько, что я обрела способность думать о чем-то другом.

– При мне было слишком мало бумаги и вовсе не оказалось угля. А на зарисовки не хватило времени – впереди ждали другие задачи, – а именно – убраться с острова посреди водопада, не свернув шею. – Кроме этого, я сомневалась, что он кому-либо пригодится. Драконианская часть надписи выглядела крайне странно… очень уж примитивно.

Мои небрежные слова вполне могли бы сойти за запах дичи: Сухайл насторожился, словно гончая, учуявшая след кролика.

– Примитивно? Как это? Где вы такое видели? И что значит «драконианская часть надписи»?

Вопросы сыпались, как из мешка, один за другим, не оставляя мне шанса ответить.

– На какой же вопрос отвечать первым? – резко оборвала его я.

Сухайл извинился и умолк.

– Это выглядело, как… давайте, я лучше покажу.

Достав один из своих блокнотов, я набросала несколько символов, как сумела запомнить: грубые царапины вкривь и вкось.

Взглянув на них, Сухайл наморщил лоб.

– Именно так они и выглядели? Вот здесь не было вертикального штриха?

Его смуглый палец провел черточку кверху от нарисованного мною.

– Дражайший коллега, все это было шесть лет назад, и я уже сказала, что ни снять оттиска, ни зарисовать образец не смогла. Это – всего лишь попытка вспомнить общий стиль. Представления не имею, были ли там вообще именно такие знаки.

Сухайл понимающе кивнул.

– А другая часть надписи?

– Вы о той части, что была не драконианской? Понятия не имею, что это могло быть. Крохотные скругленные блоки… возможно, и вовсе не письмена.

Я нарисовала еще несколько символов. Вот эти уже были чистым плодом фантазии: с драконианскими письменами я была хотя бы смутно знакома, что послужило некоторым подспорьем памяти. Тем не менее Сухайл узнал их тут же.

– Может, вот так?

Придвинув к себе мой блокнот, он быстро написал целую строку.

– Да! – всплеснув руками, воскликнула я. – Что же это такое?

– Нгару, – медленно проговорил он, не отрывая взгляда от страницы. – Очень древняя письменность – логосиллабическая, прародительница систем письма, ныне использующихся во всей восточной части Эриги.

– Что ж, логично: в восточной Эриге я это и видела.

Сухайл придвинул ко мне блокнот. Движения его вдруг сделались крайне осторожными, словно он опасался, как бы неосторожный жест не развеял мираж, возникший в его голове.

– Пожалуйста, нарисуйте все целиком, если сможете. Нет, не надписи – я уже понял, что их вы не запомнили… Как это выглядело в целом?

Я послушно набросала в общих чертах гранитную плиту, грубо разбитую напополам, с куриными следами драконианских символов в верхней части и строками символов нгару в нижней. При виде этого лицо Сухайла мало-помалу светлело, пока не засияло так, будто ему разом вручили все подарки ко дню рождения на всю жизнь вперед.

– Воистину, вас мне сам бог послал! – вскричал он. Думаю, будь я мужчиной, он обнял бы меня, не сходя с места. – Вы понимаете, что это?

– Очевидно, нет, – с невольным смехом ответила я.

– Если моя догадка верна… если я – самый везучий человек с сотворения мира… это билингва! То есть, один и тот же текст, записанный на двух языках, – пояснил он, наткнувшись на мой непонимающий взгляд. – Сверху – на драконианском, снизу – на нгару. Первого мы прочесть не можем, а вот второй… – от возбуждения он хлопнул в ладоши. – И это известно уже шесть лет?!

В детстве, во время учебы, мне довелось потрудиться над рядом произведений зарубежной литературы в «зеркальном» переводе: на одной странице – оригинал, а на соседней – то же самое по-ширландски. Идея состояла в том, что родной язык может помочь в изучении иностранного. Вполне возможно, так бы оно и вышло, если бы я хоть немного постаралась вникнуть в оригиналы вместо того, чтобы читать только ширландский перевод.

Я рассказала об этом Сухайлу, и он захохотал от восторга:

– Гораздо лучше! Все равно что ключ к шифру! Отыскать в тексте на нгару имена или другие элементы, одинаковые на разных языках. Сосчитать их. А потом подсчитать драконианские слова и найти среди них те, что употребляются с той же частотой. Не исключено, что они и одинаковые звуки передавали одинаково или близко к этому. Да, это ключ!

Не помня себя от счастья, он и вправду едва не стиснул меня в объятиях. В испуге я отшатнулась, и это напомнило ему о приличиях. Сцепив пальцы, он потряс руками перед грудью и устремил взгляд к небу.

Радость его оказалась весьма заразительной, однако следующий же вопрос заставил меня вернуться на землю.

– Где этот камень?

– В Эриге, – медленно, тщательно выбирая выражения, ответила я. – Но… добраться до него непросто.

– Неважно! – истово заявил Сухайл. – С божьей помощью я взберусь ради него на высочайшую из гор и переправлюсь через глубочайшую из пропастей. Уж не в пустыне ли он? Я вырос в пустыне и жаркого солнца не боюсь.

Сии высокопарные заявления заставили меня улыбнуться, но на сердце сделалось тяжело.

– Нет, дело в другом. Отчасти вы правы: путь действительно опасен. Но главная трудность не в местности, а в людях. Место, где находится камень… считается священным. Мне позволили побывать там… Одним словом, это было частью ритуала, некоего испытания. Но вот пустят ли туда вас, не знаю.

Это заставило Сухайла на время забыть о мечтах об успехе.

– А сам камень для них священен?

– Насколько мне известно, нет. Возможно, они даже не знают о его существовании. Я нашла его только потому, что искала.

– Тогда я могу купить его у них.

Я открыла было рот, чтоб объяснить, насколько мулинцы равнодушны к деньгам, но вовремя остановилась. Я еще не упоминала о том, что камень находится в Зеленом Аду, и почла за лучшее промолчать. Все известное мне о Сухайле указывало на то, что человек он порядочный, однако двуязычные письмена манили его возможностью свершений, о каких большинство ученых может только мечтать. Нет, я не думала, что он способен отправиться за камнем без позволения… но, не будучи уверенной в этом, рисковать не могла. Мулинцы доверились мне, послав меня на этот остров, и я отнюдь не желала обмануть их.

– Не знаю, – в конце концов ответила я. – Но могу рекомендовать, к кому обратиться. В Атуйеме живет одна дама – единоутробная сестра оба, Галинке н’Орофиро Дара. Она знает людей, в распоряжении коих находится камень, и может замолвить за вас словечко.

Услышав о столь окольном пути, Сухайл грустно вздохнул, однако кивнул в знак согласия. В конце концов, нас отделяло от Байембе и Мулина расстояние длиной в полмира, и ему вряд ли удалось бы помчаться туда сию же минуту. Боюсь, все это совершенно отвлекло его от ученых занятий: вскоре он собрал блокноты и карточки, поднялся наверх и принялся расхаживать по палубе – по всей видимости, мечтая о тайнах, сокрытых в драконианских письменах.

Часть третья,

в которой экспедиция значительно продвигается вперед, налетев на рифы

Глава одиннадцатая.

Шторм – Выброшены на рифы – Островное гостеприимство – Нужды «Василиска» – Наш новый дом – Проявления враждебности

Одно из следствий моей бурной, богатой событиями жизни – невыразимый ужас перед беспомощностью.

Окажись я в опасности – и, пока я хоть как-то могу с ней бороться, все будет в порядке. Нет, меня это ничуть не обрадует: несмотря на все, что обо мне говорят, опасности не доставляют мне ни малейшего удовольствия, однако я смогу сохранить равновесие, а страх только поможет приложить все силы к тому, чтобы спастись. Эта тенденция сохранила мне жизнь в самых разных местах и обстоятельствах, от неба над Зеленым Адом до беспощадных склонов Мритьяхаймских гор.

Однако если я не в силах сделать ничего, дело намного хуже. Вот почему мои заклятые враги – болезни: больная, я способна разве что упорно отказываться умереть, а когда болен кто-то другой – не могу сделать и этого. Настолько беспомощной я оказалась в Выштране, когда погиб муж. Возможно, сей инцидент (а вовсе не общее развитие моей жизни) и вселил в меня этот ужас: с тех пор я никогда не забывала, что абсолютно ничем не смогла ему помочь.

Все это до некоторой степени объясняет, отчего с началом великого шторма, застигшего нас в Немирном море, для меня началась, пожалуй, самая скверная часть всего путешествия. Случалось мне бывать в передрягах бесспорно худших, но в тех случаях я могла что-либо сделать, а вот сейчас оказалась совершенно беспомощной.

Экинитос предупреждал о штормах, но до сих пор я видела только проливные дожди, обрушивавшиеся на нас с такой регулярностью, что хоть сверяй по ним карманные часы. Вот и в тот день вид туч на горизонте не вызвал у меня никаких опасений. Однако Экинитос молча рассматривал их минуты полторы, после чего резко кивнул, обернулся и приказал всем пассажирам покинуть палубу.

Не обладая тем же чутьем на погоду, что и капитан, и не понимая, что предвещает темное небо вдали, я спросила:

– Как долго мы должны оставаться внизу?

– Пока не минует опасность, – отвечал Экинитос.

Ответ не слишком-то обнадеживал. Во-первых, потому, что подразумевал грядущую опасность, во-вторых, оттого, что звучал неопределенно, а в-третьих – из-за шального огонька, вспыхнувшего в глазах Экинитоса при этих словах. Как я уже говорила, подобно мне самой, он предпочитал опасности, с которыми мог бороться изо всех сил. Он был отнюдь не настолько безумен, чтобы искать их намеренно, без надобности рискуя жизнями своих людей, но если этакий случай шел в руки сам, без колебаний бросался в бой.

– Мы чем-либо можем помочь? – спросила я, сдерживая досаду.

– Не путайтесь под ногами, – ответил Экинитос.

То была худшая из инструкций, какие он мог бы мне дать. К несчастью, мне оставалось только одно – подчиниться. За время пребывания на борту «Василиска» я успела обзавестись кое-каким зачаточным пониманием, что тут к чему, но чтобы оказаться полезной, сих знаний было бы недостаточно даже в тихую погоду. В шторм же я превращалась в обузу: подобные условия требуют от каждого делать именно то, что нужно, и именно в нужный момент – и чтоб никакие сухопутные крысы не лезли под руку.

Услышав, что его отправляют вниз, Джейк запротестовал.

– Я же не пассажир! – возразил он.

Я мысленно помянула недобрым словом уговор, согласно коему Джейк считался «корабельным юнгой», ныне внушивший ему подобные мысли. (Хотя винить сына в желании помочь никак не могу: в конце концов, мною руководили те же самые побуждения.)

Но Экинитос, как ни в чем не бывало, распорядился:

– Ты не пассажир, и потому подчиняешься моим приказам. Приказ таков: ступай в мою каюту и сиди там вместе с остальными.

Судите сами, насколько Джейк изменился благодаря нашему путешествию и этому уговору: он и не подумал продолжать возражения. Он принял упрямый вид, стиснул зубы, но спорить с логикой Экинитоса не стал. Вместо этого он повернулся ко мне и предложил мне руку со словами:

– Позвольте сопроводить вас вниз, мэм.

Эбби тихонько фыркнула, зажав ладонью рот.

Час спустя край шторма накрыл нас, и тут нам стало не до смеха. В бури мы попадали не раз – и за год плавания на «Василиске», и прежде. И во всех этих случаях Тому и Джейку было позволено помогать, а нам с Эбби не столько приказывали не путаться под ногами, сколько советовали отойти в сторонку, и мы занимались делом, разнося воду и пищу, когда условия позволяли. Однако на сей раз нас всех, включая Сухайла, втиснули в капитанскую каюту – единственное помещение, где все мы могли уместиться и никому не мешать.

Как правило, почти любая вещь на борту «закреплена по-походному». Это означает принятие определенных мер для того, чтобы во время бортовой либо килевой качки ничто не выпало за борт, не рухнуло на голову и не подвернулось под ноги. К примеру, книжные полки в нашей крохотной каютке были снабжены широкими плотными лентами, удерживавшими на месте книги. Естественно, в каюте самого капитана все было уложено и закреплено со всей возможной аккуратностью, и все же нам вскоре представился случай убедиться, что даже этих мер может оказаться недостаточно.

Все началось со зловещего скрипа и качки. Ветер усилился. Огни были погашены, но в сером сумраке, проникавшем внутрь сквозь кормовые окна, мы отчетливо видели, как – с каждым разом все шире – раскачивается подвесная койка и сумки под потолком. Так продолжалось, пока вбежавший в каюту матрос не закрыл ставни, чтобы уберечь нас от возможных осколков битого стекла. Взамен он оставил нам скромный фонарь. Последний мог послужить причиной пожара, но я была рада этому послаблению: в противном случае нам пришлось бы провести следующие двое суток в полной темноте.

Да, шторм не желал отпускать нас целых два дня. Впрочем, это могла быть и череда штормов, настигавших нас один за другим. Что творилось за стенами каюты, сообщить не могу: я этого не видела, а объяснения, полученные нами позже, не отличались полнотой, а местами попросту были мне непонятны. Нет, то был еще не ураган – будь все настолько плохо, «Василиск» наверняка пошел бы на дно, – но на нас с грохотом обрушился целый океан дождевой воды, залившей палубы и едва не утопившей людей, а ветер вздымал на море волны такой высоты, что рядом с ними корабль, должно быть, казался игрушкой в ванне. И против всего этого Экинитос и его люди боролись вовсе не затем, чтобы уйти в безопасное место – шторм застиг нас в такой дали от суши, что шансов на это не было, – но только ради того, чтобы удержать судно носом к волне. Если бы в какой-то момент корабль развернуло к волне бортом, следующая волна захлестнула бы нас, уложив «Василиск» мачтами на воду и погубив всех.

Случись поблизости гавань, мы могли бы попытаться дойти до нее и укрыться от шторма. Это, несомненно, обрекло бы «Василиск» на гибель (шторм разбил бы судно о берег и разметал обломки по всему Немирному морю), но мы сами были бы в большей безопасности. Однако в отсутствие такой возможности открытые воды стали для нас сущим благословением, позволяя двигаться по воле ветра и волн – до определенного момента… Однако я забегаю вперед.

Эти два дня мы впятером теснились в каюте Экинитоса – вдали от битвы на палубах, но тоже страдая на свой манер. В какой-то момент худо сделалось всем до одного – даже тем, кто никогда прежде не страдал от морской болезни. Для подкрепления сил у нас имелись только морские сухари и вода; надежд на горячую пищу в такой шторм не было и быть не могло – тем более что и кок был занят чем-то другим. Вонь вскоре сделалась невероятной. К запахам пота и немочи примешивалось благоухание ночного горшка в крохотном чуланчике – опорожнить его удалось лишь однажды, когда Джейк, презрев приказ капитана, украдкой выбрался из каюты и выплеснул содержимое в пушечный порт. Уснуть никто из нас не смог ни на минуту, и, если вам когда-либо доводилось провести двое суток без сна, вы знаете, что за безумие охватывает человека, переступившего границу усталости и оказавшегося в совершенно ином мире.

Напуганная, терзаемая тошнотой, вне себя от ярости на свою полную неспособность сделать хоть что-нибудь, я едва не сожалела о стойкости сына. Ударься он в слезы, я могла бы занять себя его утешением, что создало бы некую иллюзию полезности. Но сын, хоть и перепуганный, был сделан из материала слишком прочного, чтоб оказать мне такую любезность. Время от времени он уверял всех, что капитан – великолепный мореход и одолеет любой шторм, а в промежутках ухаживал за Эбби, расхворавшейся сильнее всех. Горжусь его поведением… одна беда: самой мне оставалось только смириться и терпеть.

Шторм грохотал так, что даже беседовать с Томом и Сухайлом было почти невозможно. К тому же, о чем нам было говорить? Найти прибежище в дискуссиях о драконах или археологии мы не могли: кто способен связно мыслить в таком хаосе? Коротко, обтекаемо говорили об условиях в каюте и о том, нельзя ли их как-либо улучшить, а более ни о чем. Через какое-то время Сухайл начал тихонько петь – наверное, затем, чтобы хоть как-то отвлечься от нашего положения. Голос его не отличался широтой диапазона, а ахиатские песни (по-моему, детские песенки и колыбельные) были мне незнакомы, однако от его пения почему-то стало уютнее.

Все эти двое суток не знали мы ни дня, ни ночи – лишь постоянный сумрак, да огонек одинокого фонаря, заправка коего всякий раз ненадолго повергала нас в недюжинный ужас. И вот, как только мы начали говорить себе, что ветер слабеет, нас встряхнуло, снизу раздался громкий удар… и «Василиск» с жутким скрежетом остановился.

– Что это?! – вскрикнула Эбби.

Я обменялась взглядами с Томом, Сухайлом и Джейком. Не сомневаюсь, все мы подумали об одном и том же, но вслух эти мысли высказала я:

– Нас выбросило на мель.

Во время шторма это может означать смертный приговор. Свободный, «Василиск» мог противостоять силе ветров, уступая ей. Застряв на мели или на рифах, корабль лишился сей возможности самозащиты. Теперь шторм будет теснить его вперед, на препятствие, пока что-нибудь да не поддастся – может, мачты, может, корпус, а может, и то и другое.

Утрата мачт превратила бы «Василиск» в калеку, а пробоины в корпусе могли погубить всех нас.

– Льяло, – сказал Том.

Сухайл кивнул, и оба двинулись наружу, а я еле успела перехватить бросившегося следом Джейка. Он забрыкался, рванулся прочь, но – юнга, или не юнга – никакой пользы принести бы не смог. Если пробито дно, матросам придется откачивать воду, не позволяя судну затонуть, а для такой работы Джейку не хватало сил.

(На самом деле матросы занимались этим все время шторма, меняя друг друга у ручных помп, откачивая из льяла воду и возвращая ее за борт. В те дни я еще не знала, что доски обшивки неплохо гнутся даже когда корпус в полной исправности, а множество течей в шторм – дело обычное. Тем не менее столкновение с рифами значительно увеличивало опасность.)

Оставшись в каюте, Джейк, Эбби и я вслушивались в стоны «Василиска». Вполне понимаю, отчего о кораблях говорят, точно о живых существах: в содроганиях досок под ногами явственно чувствовалась боль. Однако ветер действительно слабел, и я уже начала надеяться, что мы спасены, но тут над головой раздался оглушительный треск, а за ним – удар, сотрясший всю корму.

Упала бизань-мачта – тот самый не раз и не два проклятый мною столб, занимавший столь много места в нашей крохотной каюте. Расшатанная двухдневным штормом, она, наконец, не выдержала, переломилась и рухнула на палубу, увлекая за собой всю свою оснастку. При этом один из матросов упал за борт, а капитан получил перелом ноги. Но, что касается ран, «Василиск» мог пострадать куда сильнее.

В тот момент мы ничего этого не знали. Мы понимали одно: случилось нечто ужасное, и беда эта, вполне вероятно, не последняя. Посему мы оставались в каюте, пока в дверь не заглянул Том.

– Шторм стихает, – сказал он. – Можно выходить.

Выйти наружу из маленькой темной каюты, просидев в ней двое суток… Это было все равно, что заново родиться. Все еще крепкий, ветер гнал вдаль последние тучи, небо прояснилось, очистившийся горизонт розовел предрассветным заревом. На палубу пришлось подниматься через центральный люк: ближайший к нашей каюте был перегорожен рухнувшей бизань-мачтой. Со всех сторон нас окружали белые гребни волн… и острова.

Острова поднимались над волнами, будто сплошные темные тени, силуэты огромных зверей, покрытых мохнатыми шкурами лесов. С восходом солнца их темнота превратилась в изумрудную зелень с жемчужным отливом по краю: песчаные пляжи были густо усеяны сломанными ветками пальм и грудами водорослей, выброшенных штормом на берег, однако так и искрились в солнечных лучах. К тому же, до островов было совсем недалеко. Возникни такая надобность, Сухайл и кое-кто из матросов могли бы добраться до берега вплавь.

Но необходимости покидать судно не было. Да, «Василиск» жестоко пострадал, налетев на рифы, однако даже не думал тонуть – по крайней мере, пока что. Вскоре на палубе вновь появился Экинитос. Ходить он не мог, но судовой врач наложил на поврежденную ногу лубок, и капитан, устроившись на троне из ящиков, начал отдавать распоряжения. Первым делом команда избавилась от сломанной бизань-мачты, плясавшей за кормой на волнах, отчего «Василиск» то и дело беспокойно вздрагивал, а затем взялась за оценку потерь и повреждений.

По крайней мере, ее успели начать. Вскоре после того, как сломанную мачту с плеском столкнули вниз, Джейк дернул меня за рукав и указал вдаль:

– Мама, смотри.

Я и смотрела в нужную сторону, но слишком высоко. Один мыс, возвышавшийся над морем, имел слишком уж правильную форму: деревьев на нем не было, а верхний угол казался подозрительно ровным, как будто кто-то выстроил на мысу каменную площадку. Джейк же указывал ниже, на воду. Два – нет, три каноэ, появившихся из-за мыса, полным ходом двигались к нам.

Острова оказались обитаемыми. Ничего удивительного, но… будет ли сей факт для нас благословением, или проклятием – это еще предстояло выяснить. Мы, несомненно, нуждались в помощи, но согласятся ли эти люди ее оказать?

Я поспешила предупредить Экинитоса. Тот приказал своим людям оставить все дела, кроме самых насущных, и матросы тайком вынесли наверх ружья и абордажные тесаки. Капитан не хотел проявлять враждебности, однако как знать, чем могла обернуться эта встреча? Я подозвала Джейка к себе; все ждали, что произойдет дальше.

Два каноэ остановились в некотором отдалении. Неторопливо шевеля веслами, гребцы удерживали суденышки на месте, носом к волне. Третье обогнуло «Василиск», очевидно, оценивая его состояние, вернулось к своим, и люди на борту о чем-то заговорили.

Вне всяких сомнений, это были пуйанцы. Набедренные повязки, лица покрыты татуировками, значения коих я понять не могла… и ни одного низкорослого. Пуйанцы вообще отличаются высоким ростом и крепким сложением, но эти люди даже по местным меркам были настоящими силачами.

– У них оружие, – негромко сообщил матрос, несший вахту в «вороньем гнезде» на грот-мачте. – Пращи, копья… и дубины с острыми камнями, клыками или еще чем-то вроде того.

Однако держат ли они оружие наготове? Об этом он не сообщил.

Одно из двух каноэ, ждавших невдалеке, выдвинулось вперед. Гребцы управляли им с необычайным мастерством. Человек, сидевший на носу, поднялся во весь рост и заговорил звучным, сильным голосом.

Я почти ничего не поняла. Он говорил не на упрощенном торговом атау, а на местном островном диалекте. Двое матросов и Сухайл негромко зашептались, сравнивая свои переводы, и передали результат Экинитосу. Прежде всего, человек в каноэ сказал, что хочет говорить с нашим вождем.

Экинитос позвал на подмогу мистера Долина и Кранби. Остальные столпились вдоль борта, закрывая обзор с воды, и не расходились, пока Экинитоса не вынесли вперед и не усадили на бочку, чтобы островитяне не сразу заметили его увечье. Затем капитан кивнул одному из переводчиков, и тот представил его гостям.

С грехом пополам продираясь сквозь неясности диалекта и изысканную пышность речи, к которой пуйанцы прибегают в официальной обстановке, Экинитос сумел объяснить, что нам удалось пережить сильный шторм, но наш корабль выбросило на рифы.

Последовавший ответ оказался крайне удивительным:

– Вы не йеланцы. Может быть, вы ширландцы?

Капитан был очень утомлен борьбой со штормом и сильной болью в недавно сломанной ноге, но ничем не выдал своего удивления – даже глазом не моргнул.

– Есть в моей команде и ширландцы, – ровным тоном ответил он. – Но сам я – никеец. А мои люди родом из многих стран.

Я от души порадовалась, что стою там, где меня не могут увидеть из каноэ. Мое замешательство, будто в зеркале, отразилось и на лице Тома.

– Все это выглядит не слишком дружественно, – шепнула я.

– Йеланцам здесь не рады – это понятно, – негромко пробормотал он в ответ, покачав головой. – В конце концов, Раенгауи и некоторые другие острова конфликтуют с ними. Но чем здешним жителям могли насолить ширландцы?

Возможности для этого, однако ж, имелись. Какая-нибудь воинственная торговая экспедиция, или шелухим, явившиеся проповедовать магистрианскую веру, и даже охотники вроде Велюа, хотя пуйанский регион мало чем может похвастать в смысле крупной дичи. Впрочем, кто-либо из последних мог прибыть ради добычи клыков морских змеев.

Между тем, Экинитос не сказал островитянам всей правды. Да, он был никейцем, однако «Василиск» являлся исследовательским судном Флота Его Величества и находился под властью ширландской короны. Украдкой взглянув вверх, я обнаружила, что на топе мачты нет и ширландского флага (позднее выяснилось, что шторм сорвал его и унес в море). Таким образом, о нашей принадлежности к данной стране можно было только догадываться.

Пока я раздумывала обо всем этом, переговоры продолжались. Экинитос заверил приплывших в наших мирных намерениях и попросил о помощи в ремонте «Василиска» и пополнении припасов.

Я прекрасно видела: необходимость просить причиняет ему немалую боль. На борту судна капитан – царь и бог, но грубая действительность заключалась в том, что выбор у него был небогат: просить о том, в чем мы нуждаемся, либо взять это силой. К последнему он был от природы не склонен, да и прагматические соображения подобного не позволяли. Мы не могли знать, сколь велико население этой островной гряды, однако островитяне, несомненно, одолели бы нас числом, несмотря даже на наши ружья.

К счастью, убедившись в нейтральности нашего происхождения, они согласились позволить нам высадиться на берег и поговорить с вождем. Ружья им были знакомы, и нам велели оставить оружие на борту, с чем Экинитос нехотя согласился.

Каноэ отошли в сторону, а мы спустили на воду одну из корабельных шлюпок, в которую погрузилась целая уйма народу: Экинитос, мистер Долин с четверкой матросов, я, Том, Сухайл, Эбби… и Джейк.

Вы можете усомниться в правильности решения взять Джейка с собой. Но, говоря с полной откровенностью, то был преднамеренный защитный маневр с нашей стороны. На всем белом свете, не исключая и Немирного моря, группа, целиком состоящая из взрослых мужчин, производит совсем иное впечатление, чем та, в которой имеются две женщины и ребенок. Я даже (правда, слишком поздно для переодевания) подумала о том, что мне стоило бы надеть платье, дабы подчеркнуть собственную безобидность и «штатское» состояние. А сын… Логика подсказывала, что в конечном счете со мной он будет в большей безопасности, чем на корабле, как бы ни обернулось дело.

Так, в сопровождении двух каноэ, прибыли мы на берега Кеонги.

* * *

Берег напротив «Василиска» казался бы абсолютно пустынным, если бы не каменная площадка на мысу. Как выяснилось, нас просто выбросило на рифы не с той стороны острова.

Сразу же за мысом располагалась небольшая, но процветающая деревня. По крайней мере, в первое время я думала о ней именно в этих терминах и лишь впоследствии поняла, что это – самое крупное поселение острова, а большая часть жителей рассеяна по фермам, соединенным меж собою пешими тропами. Здесь находилась резиденция вождя, здесь же жили и те из жрецов, что проводили церемонии на каменной площадке, оказавшейся великим храмом.

Мыс до некоторой степени защитил деревню от шторма, однако без ущерба не обошлось. Многие хижины стояли без крыш: ветер сорвал с них тростник и расшвырял его по всему берегу. Самые слабые из деревьев были повалены; одно из них, рухнув, разрушило амбар. Среди простого народа имелись раненые: конечно, островитяне прекрасно знали подобные штормы и приняли все возможные меры предосторожности, но немногие строения могут устоять перед такой силой. (Как я услышала позже, вождь со жрецами укрылись в старой лавовой трубке несколько выше по склону; в свое время ее предстояло посетить и мне.)

Мы высадились на берег, и нас отвели на открытую площадь перед большим зданием. Границы площади были отмечены рядом камней, а бревна и доски здания – украшены великолепной резьбой. Нам велели ждать у каменной границы, и вскоре вокруг собралась целая толпа зевак. Несколько успокаивало то, что среди них были женщины и дети, хотя все мужчины поголовно были чем-либо вооружены – пусть даже только ножами.

– Есть у нас хоть какое-то представление, где мы? – спросила я Экинитоса.

Его усадили на большой тюк: всякие попытки скрыть его увечье утратили смысл, как только мы покинули «Василиск».

– Думаете, какой-то там шторм может заставить меня забыть обо всем вокруг? – фыркнул он. – Если не ошибаюсь, мы на Кеонге.

Я видела это название на его картах. Идти сюда мы вовсе не собирались: этот остров располагался на самом краю группы островов Раенгауи, слишком далеко от нашего курса, чтобы его стоило посещать – особенно если учесть, каким коварством славятся местные воды. Однако прежде, чем я успела спросить Экинитоса о чем-либо еще, неподалеку громко запели, и это тут же заставило меня совершенно забыть о капитане.

Первые приветствия выглядели ничуть не дружелюбно. Трое мужчин в набедренных повязках, с головы до ног украшенные затейливыми татуировками, грозно двинулись на нас, размахивая оружием. Пожалуй, единственным, что помешало нам ошибиться в их намерениях, был явно стилизованный характер их движений: они яростно топали ногами оземь, хлопали себя по груди и по бедрам и кривили лица в жутких гримасах.

– Стойте смирно, – негромко проворчал Экинитос. – Это просто испытание.

В который раз у меня возник повод порадоваться дисциплине его людей! Он оказался абсолютно прав. Островитяне грозили нам не менее минуты, но даже не подумали нападать, а затем все кончилось – столь же неожиданно, сколь и началось. Положив на землю перед нами пальмовые листья, вся троица приняла настороженный вид и отступила назад. Пение зазвучало на другой ноте, и нас поманили вперед, на огороженную камнями площадь.

Затем из большого здания вышла новая группа людей. Узнать среди них вождя было проще простого: по обе стороны от него держались двое мужчин с шестами, увенчанными пышными плюмажами наподобие огромных мухобоек, по-видимому, символизировавшими высоту положения вождя. Сам вождь был облачен в роскошный плащ из перьев, коему мог бы позавидовать любой койяхуакский князек. Мало этого: правителя, как водится повсеместно, сопровождала целая свита в великолепных нарядах, присутствие коей явно и недвусмысленно подчеркивало его величие.

Неторопливым шагом вождь вышел вперед, остановился в некотором отдалении от нас и – в манере, живо напомнившей мне о байембийском оба – заговорил с нами через глашатая:

– Кто вы, явившиеся на берег моего острова?

В сравнении с ним наша компания выглядела просто жалко. Никто из членов нашей делегации не имел возможности переодеться вот уже третий день, а единственной водой для мытья нам служил проливной дождь, без устали струившийся на моряков с небес. Мало этого: тому, кто говорил от имени всех нас, пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы держаться прямо, сидя на обернутом тапой тюке и выставив сломанную ногу всем напоказ. Однако оставить Экинитоса на корабле мы не могли: все известное нам о пуйанских обычаях гласило, что для беседы с вождем жизненно необходимо взять с собой самую важную персону, в каком бы состоянии оная персона ни пребывала.

Верной приметой улучшения отношений между Экинитосом и Сухайлом может служить тот факт, что последнему было разрешено говорить от имени капитана – хотя, конечно, и не без его руководства. Бесспорно, Сухайл был лучшим лингвистом среди нас, но еще два месяца назад Экинитоса могло бы не убедить даже это.

Представив всю нашу группу, Сухайл получил ответ в виде перечисления всех царственных предков вождя. Конечно же, это должно было внушить нам трепет перед могуществом человека, стоявшего перед нами, и чувство собственной незначительности в сравнении с ним. Повторить всего услышанного вам я не смогла бы даже при всем старании. Похоже, сам он носил имя Па-оаракики; так мы и звали его между собой. Позже нам сообщили, что он возглавляет одну из величайших династий вождей во всем архипелаге, уступающую только королевской, правящей соседним островом Алуко-о. Более того: сестра его матери была замужем за дядюшкой нынешнего короля, что делало Па-оаракики воистину великим человеком.

Вне всяких сомнений, ему уже доложили о наших несчастьях, однако Сухайл, приличия ради, подробно рассказал обо всем. Я из рассказа не поняла и половины – и вовсе не только из-за его стараний подробно описать ситуацию на «Василиске», что требовало великого множества технических терминов, которых я не узнала бы и до того, как Сухайл ухитрился передать их скудными средствами атау: моему утомленному разуму попросту не хватало сил для борьбы с чужим языком. Мой блуждающий взгляд обежал разоренную штормом деревню и скользнул вверх вдоль зеленого склона вулкана, на коем я смогла различить кусочки полей и крыши одиноких хижин…

И стайку существ, круживших в воздухе над деревьями! При виде этих легко узнаваемых силуэтов я разом очнулась от оцепенения.

Я сама не заметила, как вскрикнула от радости. Все взгляды тут же обратились ко мне. Щеки обдало жаром, и я, запинаясь, забормотала извинения:

– Простите. Я вовсе не хотела вмешиваться в разговор. Дело лишь в том, что я увидела там, в воздухе, ящериц-огневок.

Все это было сказано по-ширландски, и Сухайлу, конечно же, пришлось переводить мои слова островитянам. Ответом ему был глубокий женский голос, звучавший так ясно, что я поняла все без перевода:

– Что у тебя за интерес к ним?

Говорила крупная дама из свиты вождя – с виду примерно моих лет или немного старше. Казалось, взгляд ее вот-вот пронзит меня насквозь. По-видимому, при дворе она занимала некое особое положение – уж очень странным был ее вид: татуировки на лице сильно преувеличивают размеры глаз и рта, тапа, перекинутая через плечо, толста и тяжеловесна, а юбка, обернутая вокруг пояса, экстравагантно поднята на бедрах, словно подбитая конским волосом или ватой.

Я попыталась объясниться, но из этого ничего не вышло: усталость и слабое знание языка заткнули рот надежнее любого кляпа. Сухайл обернулся ко мне, вопросительно приподняв брови, и, когда я с радостью кивнула, заговорил сам.

– Она, – пояснил он островитянам, – желает узнать все, что только возможно узнать о существах наподобие ящериц-огневок.

Услышав это, дама из свиты вождя изумленно подняла темные брови. С великим запозданием я пожалела, что не придержала язык. Странствия по пуйанской части Немирного моря познакомили меня со словом «тапу», означающим ограничения и запреты, так или иначе связанные с вещами священными. С тапу, препятствующими моим исследованиям, я пока что не сталкивалась, но подобные верования от места к месту варьируются, и мой интерес вполне мог противоречить одному из местных тапу.

– Прошу вас, пусть это не мешает переговорам, – поспешно сказала я. – Я вовсе не хотела никого оскорбить. Для нас важнее всего починка корабля.

Не думаю, что кеонгане отказали бы нам наотрез. Архипелаг их весьма отдален от прочих земель, что сослужило нам добрую службу во время шторма – это значило, что «Василиск» свободно может идти, куда ветер гонит. Под стать изоляции своих островов, сами островитяне – также народ довольно замкнутый, к открытости не склонный (простите мне сию игру слов). Однако они вовсе не такие уж ксенофобы, чтоб убивать чужаков, которым хватает разума не чинить им зла. Напротив: подобно многим народам, живущим вне городов, они весьма высоко чтут гостеприимство. Однако пуйанцы еще и предприимчивы и вмиг поняли, что все преимущества на их стороне – ведь уплыть восвояси без их помощи мы не в состоянии.

Без бизань-мачты мы еще могли бы обойтись – внимательные читатели, возможно, помнят, что изначально «Василиск» строился как двухмачтовый и вполне мог ходить по морю без нее. Да, мог… однако далеко не так хорошо. И капитан, и команда знали его как барк, а не бриг-шлюп, и без реорганизации парусного вооружения и балласта великолепное быстроходное судно превратилось бы в медлительную неповоротливую калошу.

Но – хоть с бизань-мачтой, хоть без нее – мы никуда не могли бы уйти, не сняв «Василиск» с рифов, и, по всей вероятности, еще какое-то время после: коралл наверняка нанес судну такой урон, что без ремонта было не обойтись. Все это значило, что нам потребуется как минимум пользоваться гостеприимством кеонган до устранения повреждений, а, возможно, и прибегнуть к их помощи. Обо всем этом Сухайлу и пришлось торговаться, передавая Экинитосу требования Па-оаракики и отвечая на них контрпредложениями капитана.

Из-за языкового барьера и усталости я не понимала почти ничего. Оставалось только дивиться лингвистическому таланту Сухайла и силе воли Экинитоса: во время шторма капитану вряд ли удалось поспать хотя бы минутку, однако он, как ни в чем не бывало, сидел на тюке, обернутом тапой, выставив вперед поврежденную ногу, и торговался, что твоя моннаширская кухарка в базарный день! В результате нам предоставили кусок берега для житья и посулили помочь с ремонтом в обмен на часть груза и еще кое-какие мелочи… но при одном условии.

– Он настаивает, чтобы до окончания ремонта мы не покидали Кеонги, – сказал Сухайл капитану. – И вам, и всем остальным на борту запрещено переправляться на другие острова без его явно выраженного позволения. А как только «Василиск» сможет вновь выйти в море, нам надлежит уйти и более не возвращаться.

Странно враждебное требование – ведь во всех иных отношениях островитяне обошлись с нами вполне по-дружески. (У меня создалось впечатление, что Па-оаракики мог бы навязать нам условия куда менее выгодные.)

– А если нам понадобится лес или еще что-нибудь, чего на этом острове не найти? – спросил Экинитос.

– Я справлялся об этом. Он ответил, что все это нам могут доставить, но искать недостающее самим нам нельзя.

Экинитос крякнул, шевельнул пострадавшей ногой, однако хотя бы поморщиться от боли под столькими взглядами себе не позволил.

– Пожалуй, не самый суровый из запретов, – сказал он. – Я сообщу своим людям.

Спрашивать о причине (по крайней мере, прямо) он не стал – ни в этот день, ни впоследствии. Однако я прекрасно понимала, что требование Па-оаракики пробудило в нем немалое любопытство – как и во мне самой. Возможно, запрет вождя был связан с каким-нибудь тапу, а может, причина заключалась в чем-то другом, но нам в любом случае не хотелось совать нос во внутренние дела островитян. Тем не менее поставленное условие не могло не породить закономерных вопросов, хоть мы и держали их при себе.

* * *

Хоть это и внесет в мой рассказ некоторый беспорядок, вначале я должна поведать вам, что обнаружилось при осмотре «Василиска», так как именно сии обстоятельства и повлекли за собою все, что случилось во время нашего пребывания на Кеонге. Уйти до окончания ремонта корабля мы не могли, путешествовать по окрестным островам во время ремонта – тоже, и потому нашли иные способы занять время. Имей мы возможность отбыть раньше, многие из последовавших событий попросту не произошли бы.

Вода после шторма спала, и «Василиск» засел во впадине между двумя рифами, будто в седле. Такое положение было очень опасным: под ударами набегавших волн судно раскачивалось на этом «насесте», а коралл был беспощадно остер. Со временем море неизбежно разбило бы корабль в щепки.

К несчастью, снять «Василиск» с рифов немедля не представлялось возможным. Обсудив это с кеонганами, мы выяснили, что следующего прилива будет недостаточно, чтобы корабль освободился сам собой. Для этого пришлось бы дожидаться более высокого «сизигийного прилива», случающегося в новолуние и в полнолуние, а до новолуния оставалось более недели.

Для тех, кто остался на борту, новости сии были ужасны. Сменяясь на помпах, они успевали откачивать воду, заливавшую трюм, но работать так круглые сутки в течение недели с лишком было бы выше человеческих сил. К счастью, кому-то пришло в голову соорудить «пластырь» из куска парусины, наполненного пенькой и смолой. Напором рвущейся внутрь воды пластырь вдавило в пробоины и, таким образом, они – хотя бы частично – оказались заделаны. Вдохновленный успехом, Экинитос велел наделать побольше таких пластырей и закупил у островитян огромные количества лыка и тапы – с тем, чтобы подложить их под корпус «Василиска» в тех местах, где обшивка терлась о коралл сильнее всего. Конечно, их требовалось часто менять, однако это берегло судно от лишних повреждений.

Снять «Василиск» с рифов стоило немалых трудов – и не только морякам, но также кеонганам: тем пришлось вывести в море множество каноэ, взять нас на буксир и грести изо всех сил. Здесь мы столкнулись с новой проблемой: лишившись хоть деструктивной, но все же опоры, «Василиск» тут же начал тонуть всерьез. Началась настоящая гонка – море против гребцов (не говоря уж о матросах на помпах в трюмах), коим предстояло увести корабль в безопасное место, прежде чем он безнадежно затонет. Для этого «Василиск» требовалось довести до бреши в кольце рифов, сквозь которую он мог войти в лагуну, а затем вытащить на сушу как можно дальше, но так, чтоб не лишиться возможности впоследствии вновь спустить его на воду. Процедура эта называется кренгованием; в отсутствие сухого дока более мы ничего поделать не могли.

На берегу

Корабельный плотник и еще несколько человек, знавших толк в плотницком деле, нырнули за борт, дабы оценить повреждения, а остальные смогли взглянуть на них только после отлива. Увидев, что сталось с кораблем, я не смогла сдержать дрожи. До этого я и не знала, что «Василиск», подобно многим судам, оборудован «фальшкилем» и внешней обшивкой из тонких досок, защищающей киль и дно от корабельных древоточцев и прочих бед, включая столкновения с мелями и рифами. Налетев на рифы, мы лишились большей части фальшкиля и внешней обшивки и получили множество пробоин. Услышав подробный рапорт, Экинитос добрых десять минут ругался на невероятной смеси языков, впечатлившей даже Сухайла. Смысл всего этого был предельно ясен даже такой лингвистически беспомощной сухопутной крысе, как я: плыть дальше мы сможем очень и очень не скоро.

Сей простой факт занимал наши мысли все время вынужденной задержки на Кеонге. Иначе и быть не могло: пока матросы изо всех сил старались привести судно в пригодный для плавания вид, огромный корпус и накренившиеся – вначале на один борт, затем на другой – мачты «Василиска» возвышались прямо над нашим лагерем. Впрочем, они не только ежеминутно напоминали о нашем несчастье, но и вселяли надежду на возвращение домой.

* * *

Мы точно знали, что находимся на Кеонгских островах, но более – почти ничего.

В те времена этот район Немирного моря был почти незнаком антиопейским мореплавателям. Более того, секрет проникновения туда был неизвестен почти никому, кроме пуйанцев, так как для этого следовало провести судно сквозь целый лабиринт мелей, рифов, подводных скал и коварных течений, способных легко утопить неосторожного, если только сего неосторожного не гонит вперед ураганный шторм. На картах Экинитоса, спасенных из его каюты, имелись лишь смутные пометки, свидетельствовавшие о том, что картограф не имел ни малейшего понятия даже о количестве островов в этой гряде, не говоря уж об их размерах и очертаниях берегов.

За точные карты этого архипелага и окрестных вод Ширландская Географическая Ассоциация, не задумываясь, отдала бы левую руку, и далеко не одну. Увы, строгий запрет Па-оаракики не позволял нам порадовать их. Осторожно расспрашивая островитян, мы выяснили, что вокруг имеется одиннадцать островов, достойных заселения, и еще с десяток голых вулканических скал, лишенных пресной воды атоллов и прочих клочков суши, непригодных для человека в силу иных причин. Крупнейшим из них был соседний Алуко-о, лежащий к северо-западу от Кеонги, владения самого короля архипелага.

Остров же, у коего мы потерпели крушение, оказался собственно Кеонгой. Гряда была названа в его честь благодаря местной мифологии, приписывающей огромное религиозное значение паре вулканов, которые и создали этот остров. Находятся они в некотором отдалении друг от друга, и, судя по всему, изначально были отдельными островами, но лавовые потоки, сливавшиеся воедино посреди, образовали меж ними относительно низкую перемычку, седловину. В силу ориентации этой седловины, расположенной параллельно направлению преобладающих ветров, здесь часто идут дожди. Можно сказать, Кеонга – житница всего архипелага (конечно, в переносном смысле: зерна островитяне не выращивают, у них в ходу корнеплоды, фрукты, сахарный тростник и некоторые овощи).

В древние времена гряду островов делили между собою множество вождей, этаких местных царьков, но последние несколько поколений все подчинялись власти одного человека. С самим королем мы встретились лично только перед самым отбытием: отправиться на Алуко-о, дабы представиться по всей форме, мы не могли, а явиться приветствовать нас самому – такое персоне столь августейшей было бы вовсе не по чину.

– У него есть дела поважнее, – сказал Том еще до того, как «Василиск» был снят с рифов и отбуксирован на берег. – Помните Ваиканго, пиратского короля с Раенгауи, о котором рассказывал Экинитос? Похоже, он схвачен йеланцами.

– Но здесь его власти нет, разве не так? – спросила я.

Мне было известно, что Ваиканго изо всех сил расширяет сферу влияния, но я не думала, что он уже успел дотянуться и до этого отдаленного архипелага.

– Нет, – подтвердил Том, – но жена короля – двоюродная сестра Ваиканго.

Если так, догадаться, отчего местные не питают любви к йеланцам, было несложно. Но чем их могли обидеть наши соотечественники? Первым делом мне вспомнилось посольство принцессы Мириам, которое должно было прибыть в Йелань вскоре после моей депортации. Газеты наперебой трубили о том, что цель ее визита – «упрочить узы дружбы, связующие две великих нации», однако все понимали: это всего лишь вежливый способ сказать, что она едет поглядеть, сможет ли Ширландия хоть как-то поладить с Йеланем. Возможно, если так оно и вышло, пуйанцы Немирного моря сочли это знаком враждебности? Но я и представить себе не могла, чтобы принцессе так быстро удалось добиться взаимопонимания. Может быть, дело в самом факте визита?

Спросить было некого. Тем, с кем мы имели дело, незачем было следить за подобными материями, а вождь с приближенными избегали нас, как могли. Вдобавок к этому у нас имелись и собственные дела.

Большая часть работ, связанных с «Василиском» – вначале на рифах, а затем и на берегу, – велась под началом мистера Долина, так как сломанная нога сильно ограничивала Экинитоса в передвижениях. Однако еще до того, как мы смогли уйти, капитан вновь встал в строй. Утрату дееспособности вследствие травмы он воспринял крайне тяжело и в лагере на берегу сделался сущим тираном. Все сверхштатные пассажиры были в приказном порядке приставлены к посильной работе – даже Джейк.

– Он – член команды! – прорычал Экинитос в ответ на мои протесты (практически все это время он не говорил, а рычал: казалось, вынужденная оседлость превратила его в медведя). – Если хочет уйти отсюда на «Василиске», будет работать. Что же до вас, миссис Кэмхерст, когда мое судно не в порядке, гоняться за драконами не время. Искать древние руины – тем более.

Последнее, конечно же, было адресовано Сухайлу, хотя тот и не думал протестовать. Заявление капитана немало возмутило меня, однако он был совершенно прав: восстановить способность к передвижению было сейчас важнее всего. Ни на ремонтных работах, ни в чем-либо, требовавшем физической силы, от меня проку не было, однако я вздохнула и вместе с Эбби занялась превращением нашего лагеря в место, пригодное для житья. Если уж нам действительно предстояло застрять здесь надолго, я предпочла бы устроиться как можно уютнее и основательнее.

Не стану делать вид, будто расположились мы с полным комфортом (для тех, кто привык к образу жизни благородной ширландской дамы, в отсутствие мягких кресел ни о каком комфорте и речи быть не может). Однако климат Кеонги более чем приятен, а возможность вытянуться во весь рост после года жизни в тесноте табакерки-каюты – просто-таки райское наслаждение! К тому же, я обнаружила в себе особую любовь к шуму волн, набегающих на берег: по-моему, более успокаивающего, умиротворяющего звука не найти во всем мире. Именно времени, проведенном на Кеонге, я обязана приобретенной в последние годы привычке отдыхать в Прании – теперь-то я могу себе это позволить.

Конечно же, кеонгане проявляли к нам недюжинный интерес. Большая часть нашего официального груза пошла в уплату за припасы и помощь, но моряки, располагавшие собственным имуществом, начали с островитянами бойкую торговлю: и тем и другим хотелось заполучить друг от друга то, что им казалось экзотикой. Вскоре многие из туземцев сделались гордыми обладателями пенковых трубок, свистулек и сломанных карманных часов, а матросы увлеченно состязались в роскоши цветочных венков или дубин, утыканных акульими зубами.

Я во всем этом участия не принимала: большая часть моего имущества состояла из исследовательского оборудования, без которого я обойтись не могла, и образцов, собранных для изучения и сравнения. Однако я старалась как можно больше беседовать с островитянами, старательно вколачивая в мозг фонетические и грамматические особенности, отличавшие их язык от освоенного мною торгового пиджин. Темой же для разговоров и расспросов, как вы, возможно, догадались, послужили драконы.

Интерес мой был разделен между морскими змеями, что, безусловно, должны были обитать в данном регионе, и ящерицами-огневками, которых я видела воочию. Поначалу туземцы не понимали моих слов. Затем, когда слова стали разборчивыми, не поняли моих целей. Чем больше я расспрашивала, тем сильнее меня сторонились. Их дружелюбие таяло на глазах.

– Может, я их чем-то оскорбляю? – спросила я у Сухайла, понимая, что его познания в местном языке намного превосходят мои. – Я знаю, у них много обычаев, с которыми я не знакома и потому вполне могла нарушить какой-то из них. Может, напрасно я начала расспрашивать о драконах?

Сухайл задумчиво сдвинул брови и покачал головой.

– Я ни о чем таком не слышал. Да, у них есть темы, на которые запрещено говорить – по крайней мере, с мне подобными, но в таком случае они предупреждают об этом прямо. Впрочем, я могу попробовать выяснить.

– Прошу вас, сделайте одолжение.

Мысли о том, что я из-за простого неведения могла непоправимо захлопнуть перед собою двери, которые нужны мне открытыми, мне отнюдь не нравились. Но как соблюдать местные тапу, если не знаешь, в чем они состоят?

Уже по привычке я взглянула вверх, на склон ближайшей горы. В воздухе вновь кружили крохотные силуэты. Ящерицы-огневки… Мне очень хотелось понаблюдать их, но, пока я не выясню, в чем же дело, лучше было сделать вид, будто их там нет… невзирая ни на какие муки.

Отвернувшись от огневок, я увидела в отдалении, на полпути к деревне, ту самую женщину из свиты вождя. Я уже знала, что ее зовут Хили-и. Она нередко шныряла вокруг нашего лагеря, наблюдая за нами.

Или, скорее, не за нами, а за мной. Теперь я в этом не сомневалась: Сухайл отправился к берегу, а она продолжала смотреть на меня. Я машинально кивнула ей в знак приветствия, и она рассмеялась – я видела ее движения, хотя звука на таком расстоянии расслышать не могла. Затем она развернулась, двинулась по тропинке наверх и вскоре растворилась в сгущавшихся сумерках.

Глава двенадцатая.

Хили-и – Враждебность усиливается – Кеонгский этикет – Ке-анакаи – Вопросы брака – Склоняясь перед необходимостью

О Хили-и среди моряков ходило немало слухов. Как я уже отмечала, внешне она сильно отличалась от прочих кеонгских женщин – и татуировками, и экстравагантным нарядом. Говорили, будто она живет с мужем на середине склона Ома-апиа, вулкана, у подножия коего ютились мы, но через некоторое время в лагере пошел шепоток, будто замужество ее – какое-то не такое, как у всех. Мужчины истолковали это вполне предсказуемо, и посему при каждой встрече с ней (каковые, с учетом ее склонности шнырять вокруг лагеря и следить за мной, случались нередко) приветствовали ее все более и более недвусмысленными предложениями, каковые она со смехом, игриво, но твердо отвергала.

Очевидно, от обычных повседневных дел кеонганок она была свободна. Местные женщины проводили некоторое время, ухаживая за огородами, но в основном занимались изготовлением различной мануфактуры – канатов, бечевок и особенно лубяной тапы, что среди них считается высоким искусством. Крупномасштабные сельскохозяйственные работы, охота и ловля рыбы, строительство каноэ и большинство военных аспектов – сфера деятельности мужчин (сюда же, кстати, относится и приготовление пищи, что я поначалу нашла очаровательным поворотом, поскольку сама никогда не любила сего занятия). Не похожа она была и на жрицу. Как и во многих обществах, кеонгское духовенство происходит из особых династий, состоящих в родстве с династиями вождей и короля; жрецы проводят время в собственных делах, наподобие толкования знамений и свершения ритуалов. Вдобавок, они живут рядом с правителями, в домах с опорными столбами и коньковыми балками, украшенными великолепными резными изображениями немалой важности. Все это к Хили-и также совершенно не относилось.

Напротив, будь я вынуждена описать ее положение в обществе одним только словом, словом этим оказалось бы «изгой». Ее муж, парень по имени Мокоане, был малость нелюдим, но с виду ничем не выделялся на фоне прочих кеонган. А вот Хили-и, в противоположность супругу, не вписывалась ни в какие рамки. Однако ее вовсе не чуждались. При встрече островитяне – в отличие от наших матросов – приветствовали ее со сдержанным почтением. Что все это может означать, я понять не могла, как не могла и отыскать вежливого способа спросить, зачем она следит за мной.

Верная себе, я решила: раз уж вежливость не помогает, следует действовать прямо. Возможно, вы сочтете это неразумным, но поймите мое положение. Расспросы о драконах я прекратила, и даже в сторону вершин, над коими парили ящерицы-огневки, старалась не смотреть, однако враждебность туземцев росла день ото дня. Сухайл попробовал выяснить, не нарушила ли я ненароком каких-либо тапу, но безуспешно.

– Все отвечают «нет», – сообщил он. – Вот только это «нет» из тех, что означают «не о том спрашиваешь». А о чем следует спрашивать, никто не говорит.

Предположив, что дело может оказаться не в вопросе, а в вопрошающем, я попыталась спросить о том же сама. Говорю «попыталась», так как никто меня даже не дослушал, не говоря уж об ответе. Все пятились назад с жестами, по-видимому, предназначенными для защиты от зла. К моей досаде начал примешиваться страх. Однажды я уже навлекла на себя враждебность выштранских крестьян, по незнанию сунув нос куда не следовало, и в результате нас едва не выставили из деревни, грозя вилами. Здесь же даже бежать было некуда. Если бы отчуждение переросло в насилие, я уничтожила бы отнюдь не только собственные исследовательские надежды.

Единственным исключением из общего правила была Хили-и. Нет, она не подходила ко мне и не вступала в разговоры, но, если остальные отводили взгляды и старались отойти от меня подальше при первой же возможности, она то и дело появлялась неподалеку, наблюдала…

– Знаю, в вашем списке подлежащих выполнению дел это не значится, – сказала я Экинитосу, – но я хотела бы попробовать поговорить с ней.

В какую сторону склоняются настроения туземцев, он знал не хуже меня.

– Ступайте. Да смотрите, чтоб вас не прикончили, – ответил он (как я уже говорила, настроение у него было – отвратительнее некуда).

Естественно, прежде чем затевать разговор, я приняла некоторые меры предосторожности. Видите ли, тапу распространяются не только на определенные темы, но и на людей, и на манеру общения с ними. И, если для людей простых тапу не так уж много (например, мужчинам и женщинам запрещено есть вместе, что, к счастью, выяснилось прежде, чем мы успели шокировать туземцев испорченностью нравов), для персон важных их гораздо больше. Определить положение Хили-и в местном обществе я до сих пор не смогла, но расспросила, кого возможно, не нанесу ли ей непростительного оскорбления, заговорив с нею. (В стране, где наступить на тень короля есть преступление, караемое смертью, это отнюдь не пустые опасения.)

Ожидала я, в лучшем случае, неохотного разрешения, в худшем же – твердого отказа. И в кои-то веки оказалась пессимисткой: на лице женщины, к которой я обратилась с вопросом, отразилось, ни много ни мало, явное облегчение. Двух мнений быть не могло: очевидно, я подтвердила некие скрытые подозрения, но для нее это означало скорое разрешение проблемы.

Поэтому я, взяв с собой Джейка, а Эбби оставив наслаждаться заслуженным отдыхом, отправилась в путь к хижине Хили-и.

Ведущая туда тропа была неплохо ухожена, расчищена от растительности, а в низких местах, становившихся топкими в дождь, засыпана щебнем. Подобные тропы встречаются на этих островах повсеместно: самые широкие огибают острова по периметру, а те, что поуже, служат границами между округами и ведут в глубину, к различным примечательным местам. Склон был слишком крут для посевов, и по обеим сторонам тропы возвышался лес, однако базальтовые выступы, то и дело попадавшиеся на пути, напоминали о том, что мы на склоне вулкана, причем – отнюдь не угасшего. Струйки дыма, курившегося над его жерлом, говорили об этом яснее всяких слов.

Хили-и оказалась дома – сидела у хижины и плела что-то из веревок. Прервав работу, она уставилась на нас с откровенным любопытством. Должно быть, для нее мы – бледнолицая женщина в облегающих одеждах с ног до головы и смуглый, как орех, мальчишка в штанах и рубашке не по росту (с начала путешествия Джейк вытянулся почти на десять сантиметров) – представляли собой крайне странное зрелище. Ничем не напоминая пуйанцев, мы не были похожи и на матросов из команды «Василиска».

Поприветствовав ее на кеонгский манер, я заговорила:

– Прошу простить мое невежество. Мне очень хотелось бы быть вежливой, но я не знаю, как к тебе следует обращаться.

Ее брови качнулись вверх, что я истолковала как признак удивления, недоумения и веселья. (Во время разговора Хили-и нередко смеялась надо мной, но я так и не сумела определить, в какой степени это могло быть реакцией на мою глупость.)

Она помолчала, обдумывая мои слова, но без настороженной враждебности – в отличие от множества остальных.

– Кто ты?

– Я Изабелла Кэмхерст, а это Джейк, – ответила я, подтолкнув сына вперед.

Хили-и покачала головой.

– Нет. Кто ты такая?

– Мы прибыли на «Василиске». На том корабле у берега, – медленно проговорила я.

Смешно было и думать, будто она могла позабыть это, однако я совершенно не понимала, что еще могло иметься в виду.

Язык тела в разных культурах неодинаков, однако, по-моему, ее наклон головы был чем-то сродни поднятым к небу глазам – обращением к богам с просьбой ниспослать ей терпения в общении со столь невежественной гостьей.

– Я не могу сказать, как с тобой говорить, пока не узнаю, кто ты. Где твое место, кто твои предки, какова твоя мана.

С последним термином я уже несколько раз сталкивалась. Для поверхностного представления о его значении этого было довольно, но как оценить собственную «мана», дабы ответить на ее вопрос? Об этом я не имела ни малейшего представления, однако на два первых вопроса ответить могла – по крайней мере, частично.

– Моего отца можно назвать воином из дружины вождя. А мой покойный муж был младшим сыном другого вождя, намного мельче, – лучших эквивалентов для «рыцаря» и «младшего сына баронета» я подыскать не смогла. – Что до меня самой, я не из матросов с «Василиска» и не слуга капитану, хотя, конечно, повинуюсь его власти на борту корабля. Я и мои спутники путешествуем с ним, занимаясь собственным делом – изучением и постижением многих вещей на свете.

– Твои спутники, – немного поразмыслив, сказала Хили-и. – Кто из них над тобой главный? Тот, весь красный, или другой?

В Мулине Том получил прозвище «Эпоу», что означает «красный». На островах Немирного моря не настолько жарко, и сейчас он был совсем не так красен, как в те времена, но все же достаточно, чтобы сей эпитет вернулся к жизни. «Другим», судя по всему, был Сухайл, чью смуглую кожу кеонгане не сочли приметой, достойной упоминаний.

– Тут все не так просто, – ответила я. – Мы с Томом – то есть с тем красным человеком – работаем вместе. Мы с ним…

Равенство положения пришлось изобразить при помощи рук. Я, как всегда, опускаю здесь многочисленные запинки и пробелы в своем словаре, не говоря уж о безнадежно скверной грамматике, благодаря чему наш разговор выглядит куда более беглым, чем на самом деле.

– Ну, а Сухайл с нами недавно. У него свои цели.

В ответ на мое сообщение о Томе она поджала татуированные губы. Очевидно, я, сама того не желая, поставила ее в тупик. Вдобавок, к ответу на изначальный вопрос о том, как мне к ней обращаться, мы тоже не приблизились ни на шаг. Учитывая, что между нами еще не решена столь фундаментальная проблема этикета, разговор, можно сказать, затянулся.

Джейк слушал нас в оба уха. К стыду и гордости своей, должна признать, что местным языком он, по всей видимости, владел лучше, чем я: детский разум усваивает такие вещи значительно легче. Вдобавок и его отец в свое время справился с выштранским куда успешнее, чем я… Однако в некоторых других вещах Джейк разбирался вовсе не так хорошо и посему спросил:

– Что такое «мана»?

Хили-и взглянула на него, как я могла бы взглянуть на ребенка, спросившего, что такое дракон. Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут же столкнулась с целым рядом препятствий. Во-первых, я и сама поняла сию концепцию лишь отчасти, и потому вряд ли сумела бы объяснить его должным образом – особенно по-кеонгски, а переходить на ширландский сочла крайне неучтивым по отношению к собеседнице (хотя благодаря этому любые допущенные мною ошибки могли бы пока что остаться незамеченными). Во-вторых, вопрос Джейка был адресован Хили-и, а уж та наверняка могла объяснить все лучше, чем я.

Однако объяснений не последовало. Вместо этого Хили-и взглянула на меня и сказала:

– Расскажи, что ты сделала в жизни.

Минуту назад я утверждала, что обладаю по крайней мере поверхностным пониманием данной концепции. Нет, в полной мере объяснить вам, что такое мана, я не в силе, так как сама не понимаю этого до конца. Тема сия подробно раскрыта в работе Генриха фон Кляйста, но, за отсутствием оказии вновь посетить Кеонгу или любую иную часть Пуйанских островов со времен плавания на «Василиске», я так и не прочла его фундаментальный труд в полном объеме.

На Кеонге мне удалось понять, что эта концепция создает среди людей определенную иерархию с учетом таких аспектов, как общественное положение, происхождение, возраст, уважение окружающих и сила духа, и иерархию эту следует чтить, иначе можно не только нанести собеседнику оскорбление, но и сверхъестественным образом причинить ему зло. Постоянный приток мана обеспечивает прямое родство с богами (именно это возвышает королей над простонародьем) или старшинство по рождению. Однако мана отнюдь не статична. Ее можно утратить по причине неосторожности, либо дурного поведения, либо злонамеренных действий окружающих (отсюда и тапу, ограничивающие определенные аспекты жизни). Кроме этого, ее можно заслужить – или, точнее сказать, продемонстрировать, верша великие деяния. К примеру, мана младшего сына, ставшего могучим воином и военачальником, значительно выше, чем мана старшего, поленившегося совершить что-либо примечательное.

В этом-то и заключался смысл всей предыдущей беседы: Хили-и не знала, какое место во всей этой схеме отвести мне. По умолчанию я, не-пуйанка, связанная с местными богами менее, чем самый последний простолюдин, была лишена мана начисто. Однако иноземцы вовсе не вычеркнуты из этой системы целиком и полностью: например, Экинитос, как капитан корабля, обладал в глазах местных некоей толикой мана, а далее следовали его офицеры.

Назовись я главой экспедиции, Хили-и приписала бы в своем мысленном гроссбухе чуточку мана и мне. Но обойтись так с Томом я не могла: я слишком хорошо понимала, с какими трудностями ему пришлось столкнуться в силу плебейского происхождения. После долгих лет партнерства я решила не претендовать на превосходство над ним ни на каких основаниях – тем более на основании высокородности.

А вот насчет того, что я сделала в жизни… тут я вполне могла кое-чем похвастать.

– Э-э… я путешествовала по свету, изучая драконов, – заговорила я.

Это должно было послужить лишь первым залпом, первой строкой саги о моей жизни (если бы скудные познания в кеонгском позволили мне сложить нечто наподобие саги). Однако, услышав это, Хили-и встрепенулась и округлила подведенные татуировкой глаза.

– Значит, так и есть, – сказала она. – Ты – ке-анакаи.

Беззвучно шевеля губами, точно пробуя слоги на вкус, я повторила за ней последнее слово. Слово «накаи» мне было знакомо, только в других районах Пуйанских островов звучало как «натаки». В зависимости от местонахождения, оно могло относиться к самым разным существам, от морских змеев до простых ящериц, но в моем мысленном словаре получило основное значение «дракон». Что же до приставки…

– Одержимая драконом? – пробормотала я по-ширландски.

Конечно, Хили-и не могла понять этого, и тем не менее устремилась вперед. Три быстрых шага – и она положила руку мне на грудь, над сердцем. Я еле смогла сдержать порыв отшатнуться.

– Там, – сказала она. – Я и не думала, что один из них может возродиться в теле иноземки.

Поначалу я пришла к заключению, что «одержимая драконом» в устах Хили-и должно означать мой сильный интерес к драконам. Однако ее слова, по всей видимости, следовало понимать более буквально.

– Ты думаешь, во мне…

Тут я споткнулась об очередную брешь в моем словаре, не в силах придумать способ сказать «живет дух дракона».

Но Хили-и закивала, улыбаясь от уха до уха. Однако фразы-то я не закончила, и соглашалась она вовсе не с тем, что я хотела сказать. Обхватив ладонями мою голову, она привлекла меня к себе – так, что наши носы и лбы соприкоснулись – и сделала глубокий вдох, словно вбирая в себя мой запах.

– Я чувствую его в тебе, – сказала она, не спеша отстраняться. – Я тоже не человек.

– Прошу прощения? – сказала я, подавшись назад.

Островитянку такая реакция отнюдь не смутила.

– Я слышала, что иноземцы не знают, в чем правда жизни. Твой дух явился с Рауаане. Оттого-то ты и восхищаешься огневками и морскими змеями.

Джейк таращился на нас обеих, раскрыв глаза во всю ширь. Я взглянула на сына, словно он мог как-то объяснить сей странный поворот беседы, но он лишь покачал головой.

– Кто – или что – такое Рауаане? – спросила я.

Но Хили-и не стала торопиться с ответом.

– Скверная из меня хозяйка, – сказала она. – Входите, присядьте в тени. А я принесу кокосов, чтоб накормить и напоить вас.

Не убедившись, что она в своем уме, я была не слишком-то склонна воспользоваться ее гостеприимством, но и заставить себя отправиться в обратный путь, не разгадав сей тайны до конца, тоже никак не могла. Поэтому я села там, куда она указала, усадив рядом и Джейка.

Из-за скверного знания языка продираться к сути ее ответа пришлось довольно долго. Не успевала она сказать и полудюжины слов, как мне приходилось просить объяснить последнее из них. В объяснениях я вскоре сталкивалась с новым незнакомым словом, и к тому времени, как дело доходило до фразы, понятной мне целиком, мы совершенно забывали, с чего все началось. Джейк помогал, чем мог, и зачастую понимал, что хочет сказать Хили-и, раньше, чем я, но рисковать недопониманием в вопросах столь очевидной важности я не могла, и потому, прежде чем продолжать, просила ее подтвердить его догадки. Вот, вкратце, что мне удалось выяснить.

Выше я упоминала, что в Кеонгском архипелаге насчитывается одиннадцать обитаемых островов. Однако это вовсе не все острова, пригодные для жизни. Есть и двенадцатый – вполне приемлемого размера, изобилующий всем, необходимым для человека… но любой кеонганин скорее согласится отдать себя на милость морских змеев и акул, чем ступит на его берег. Этот-то двенадцатый остров и называется Рауаане.

Объяснения Хили-и начались с пересказа мифа. На заре юности мира Вали, бог моря, и Апоа, богиня земли, возлегли друг с другом, и их союз положил начало людскому роду. К этим богам восходят родословные всех кеонган. Более того, все местное общество, от беднейшего из крестьян до самого короля, делится на два огромных клана (этнографы называют их фратриями), один из коих почитает себя наследниками Вали, а другой – Апоа. В тот день Хили-и об этом не сказала, но позже я узнала, что браки внутри фратрий запрещены: «морской» мужчина не может жениться на морской женщине, а «земной» – на земной. Их дети, достигая совершеннолетия, выбирают фратрию, к которой будут принадлежать, и соединяются с кланом отца либо кланом матери на всю жизнь.

Однако сей божественный союз породил не только людей. Однажды ночью Апоа, против обыкновения, легла на Вали сверху, и после этого родила на свет «накаи». И вновь я мысленно перевела это как «дракон», но, судя по объяснениям Хили-и, более верным было бы слово «чудовище». Добротой накаи отнюдь не отличались. Поселившись на Рауаане, они держали в страхе жителей других островов, пока великий герой по имени Ло-аламаоири не отправился туда и не обратил их всех в камень. Но даже после этого Рауаане не перестал считаться проклятой землей, островом смерти.

– Я вправду родилась на острове, – сказала я, – но отсюда до него придется плыть много дней – так много, что и не сосчитать. А о вашем Рауаане впервые слышу.

Но Хили-и настаивала на своем:

– И все же ты – ке-анакаи, хоть и иноземка. Все в тебе говорит об этом. Я спрашивала. Ты одеваешься, как мужчины твоего народа. Ты делаешь мужскую работу. Ты стоишь между землей и морем. В точности как я.

На сей раз я поняла все ее слова до единого, но вот их общий смысл от меня ускользнул.

– Я думала, в ке-анакаи меня превращает интерес к ящерицам-огневкам и морским змеям, а вовсе не манера одеваться. К тому же, ты утверждаешь, будто и сама точно такая же, однако не одеваешься и не ведешь себя по-мужски.

– Конечно, – ответила Хили-и, глядя на меня, будто на самое несмышленое дитя в деревне. – Я одеваюсь и веду себя по-женски.

Не знаю, сколь долго я просидела с разинутым ртом. Высокий рост, сильное тело… Татуировки, преувеличенно подчеркивающие глаза и губы, будто косметика… Громоздкие по меркам кеонган одежды, преувеличивающие размеры бюста и бедер…

– Ты мужчина?! – выпалил Джейк.

– Нет, – возразила Хили-и. – Я – ке-анакаи.

Будь кеонгский язык иным, я заметила бы это раньше. Но в нем – единственном из всех пуйанских языков – местоимения, определенно указывающие на мужской или женский род, хоть для предметов одушевленных, наподобие мужчин и женщин, хоть для неодушевленных, вроде кокосовых орехов, употребляются только в третьем лице! Подобно всем прочим с «Василиска», я называла Хили-и «она»… основываясь лишь на собственных домыслах.

Впрочем, домыслы эти были вполне закономерны. В конце концов, Хили-и была замужем, а Мокоане, несомненно, являлся мужчиной (купаются кеонгане без одежды). От одного из участников Летучего Университета я знала, что в древней Никее и ряде прочих культур любовь и интимная близость между мужчин считались чем-то возвышенным, но никогда не слышала о подобных браках.

Но Хили-и (о коей я, за отсутствием лучшего варианта, буду и далее писать по-ширландски в женском роде), конечно же, мужчиной не являлась. По крайней мере, с точки зрения кеонган. Что бы ни скрывалось под ее юбкой из тапы, она была кем-то иным – существом третьего пола, не принадлежащим ни к мужчинам, ни к женщинам, ни к земной фратрии, ни к морской.

Встречаются ке-анакаи крайне редко. Кеонгане различают их в детстве – порой по физическим признакам (если гениталии новорожденного не вполне соответствуют стандартам мужских или женских), но чаще по поведению, не укладывающемуся в рамки общепринятых обычаев и тапу. Считается, что эти люди – духи мертвых с Рауаане, возродившиеся в человеческом теле, и посему очень опасны.

– Люди тебя боятся, – сказала Хили-и. – Ты не замужем, а значит никак не связана с человеческим обществом… – ее жизнерадостный смех эхом раскатился в зарослях. – Иноземная ке-анакаи, гуляющая на воле без узды – кто бы мог в такое поверить? Неудивительно, что ваш корабль разбился. Кеонгане выкинули бы тебя за борт в самом начале шторма, лишь бы умилостивить богов!

Возможно, она и находила это забавным, но я с ней была не согласна.

– Вообще-то я была замужем, – возразила я, указав в подтверждение своих слов на Джейка. – Но мой муж погиб.

– Муж? – с ужасом переспросила Хили-и, отпрянув от меня и уставившись на Джейка во все глаза. – Только не говори, что это твой сын, – не дожидаясь моего согласия, она замахала руками. – Нет. Нет, он никак не может быть твоим сыном. Счастье, что другие этого не слышат, не то тут же послали бы за жрецами. Всем говори, что он – сын кого-то другого. Красного человека, или той женщины с корабля.

Во взгляде Джейка мелькнул испуг. Упоминание о жрецах мы поняли абсолютно одинаково: от их визита ничего хорошего ждать не стоило. По-видимому, ке-анакаи не разрешалось иметь детей.

– Мисс Эбби, – предложил Джейк.

Я согласно кивнула. Она была его гувернанткой, и посему присматривала за ним большую часть времени – следовательно, островитяне легко могли поверить, что он не мой сын, а ее. (Уже и матросы порой забывали, что это не так.)

– Хорошо, – со вздохом облегчения сказала Хили-и. – Ведешь ты себя, по большей части, как надо – и одеваешься, и действуешь по-мужски. Даже волосы коротки, как у мужчины.

Рука невольно потянулась к остриженной голове, обнажившейся, когда я, очутившись в тени, под крышей дома Хили-и, отложила в сторону шляпу.

– Не хватает одного, – продолжала она. – Тебе нужна жена.

Джейк громко расхохотался. Возможно, сбрасывая накопившееся напряжение, возможно, представив себе мать в роли сурового мужа рядом со смущенно краснеющей невестой… однако пока что краснеть пришлось мне.

– Это же просто нелепо!

Веселья на лице Хили-и как не бывало.

– Ты должна вступить в брак, – сказала она. – И не с мужчиной. Иначе… даже не знаю, что они сделают.

Кеонгане… Они были уверены, будто я – вернувшийся к жизни дух с Рауаане, вернувшееся к жизни чудовище. Отправившись к Хили-и, я несколько ослабила их тревогу, однако это не означало, что всем их тревогам конец. Несмотря на тропическую жару, по спине побежали мурашки.

– Хили-и, я не могу. Ведь я не из твоего народа! Я не поклоняюсь вашим богам, не знаю ваших обычаев… Ты ожидаешь, что я проведу здесь всю оставшуюся жизнь? Или, уезжая, заберу какую-нибудь несчастную девушку с собой?

На это она только пренебрежительно фыркнула.

– Я слышала, какова твоя родина – похоже, там слишком уж холодно. Плыть с тобой туда… таких дур среди кеонгских девиц не найдется. Нет, перед отъездом вы расторгнете брак, а там, если боги разгневаются, наше дело – сторона. Пусть с этим разбирается ваш вождь.

– Какая очаровательная практичность, – ни в коей мере не очарованная, пробормотала я по-ширландски и только после этого сумела вновь заставить ошеломленный разум переключиться на кеонгский. – И все же это невозможно, Хили-и. Меня интересуют мужчины. Я не могу стать мужем женщине… э-э… в телесном смысле. Я этого просто… не умею!

Многие люди годами обвиняли меня в отсутствии стыда. Окажись они в тот день рядом, на склоне Ома-апиа – в ту же минуту поняли бы, сколь глубоко заблуждаются. Есть, есть на свете такое, на что я не могу пойти даже ради драконов.

Хили-и расхохоталась вновь. На миг во мне затеплилась надежда, что все это – не более чем грандиозный розыгрыш… но не тут-то было.

– Думаешь, я сплю с мужем? Конечно, нет!

Я едва не заметила, что в некоторых культурах это дело вполне обычное, но вовремя прикусила язык. Обсуждать сексуальные традиции и поведение всех народов на свете здесь было неуместно – ведь речь шла только о наших.

– Но справедливо ли это по отношению к девушке, кем бы она ни была? Жениться на ней, так сказать, для вида, а перед отъездом прогнать прочь… Представить себе не могу, кто на такое согласится!

– Это, – ответила Хили-и, – только потому, что ты с ней еще не знакома.

* * *

На островах вести могут распространяться очень быстро – пока рядом есть те, кто не против прыгнуть в каноэ и догрести до деревни адресата. Моя потенциальная жена явилась в наш лагерь на следующий же день.

Спутникам я о сложившейся ситуации не сказала ни слова и Джейку строго-настрого велела держать рот на замке. Любая попытка представить себе, как я объясняю все это Тому, заканчивалась полным провалом: воображение впадало в ступор. Я не оставляла надежд, что все это – некая грандиозная шутка, о коей можно будет забыть, как только она завершится, но увидев Хили-и с двумя молодыми людьми на буксире, поняла: все совершенно серьезно.

Оба, и парень, и девушка, были молоды – по всей видимости, не старше шестнадцати. Хили-и представила их, как Капо-оно и Лилуакаме с соседнего острова Лаана. Я приветствовала их на ломаном кеонгском. Но кто же этот юноша – брат «невесты», или, может, кузен? Если так, сходства между ними практически не наблюдалось.

– Лилуакаме тебе прекрасно подойдет, – сказала Хили-и, едва с формальностями было покончено. – Она будет тебе женой до отъезда.

Сбитая с толку, я утратила всякую способность к вежливости. С прямолинейностью, свойственной тому, кто вынужден изъясняться на чужом языке, коим владеет из рук вон плохо, я обратилась к девушке:

– Ты представляешь себе, что здесь происходит?

Лилуакаме робко покосилась на Капо-оно и, избегая смотреть мне в глаза, ответила:

– Ты нам очень поможешь. Понимаешь, я хочу выйти за Капо-оно замуж…

Ей пришлось повторить это дважды, прежде чем я смогла убедиться, что все понимаю правильно.

– Но как, скажи на милость, брак со мной может помочь тебе выйти за него?!

– Я еще недостоин ее, – запинаясь, объяснил Капо-оно. Очевидно, он был смущен не меньше, чем я. – Мой дядя собирается взять меня в торговое путешествие на Тоаанае, и там я разбогатею. Но до тех пор родные Лилуакаме не отдадут ее за меня.

– А пока он будет в отъезде, – добавила Лилуакаме, – боюсь, меня выдадут за другого. Есть один человек с Опаваи… конечно, акулой он не окажется, но замуж за него я не хочу. Я хочу стать женой Капо-оно.

«Акулу», по-видимому, следовало понимать, как бранный синоним скверного мужа.

– Но, если ты станешь моей женой… то окажешься в безопасности до возвращения Капо-оно?

Лилуакаме кивнула. Я едва сумела сдержать порыв спрятать лицо в ладонях.

– А знаешь ли ты, что Хили-и уверена, будто я ке-анакаи?

– Так оно и есть, – ответила Лилуакаме, словно бы подтверждая, что небо действительно голубое. – Это все знают.

Я была отнюдь не в настроении оспаривать всю концепцию в целом, но вот возможные последствия оговорить стоило.

– А это значит, что во мне живет дух какой-то бесчеловечной твари с Рауаане. И ты не боишься выйти замуж за него?

– Не боюсь, – твердо ответила Лилуакаме.

Я перевела взгляд на Капо-оно, и тот заверил нас обеих (впрочем, больше Лилуакаме, чем меня), что вовсе не против жениться на той, кто побывала замужем за одержимой духом дракона. Что до Хили-и, та все это время так и сияла, словно только что совершила настоящее чудо. Ее энтузиазм был понятен: ведь она отыскала именно ту, что подойдет для моих нужд как нельзя лучше.

Вот только «идеальной пары» это вовсе не гарантировало.

– А что скажут твои родители? – спросила я. – Мы на Кеонге гости. Я не могу рисковать разгневать кого-либо, как бы это ни помогло нам обеим.

Возможно, вы заметили, как изменилось направление моих мыслей. Поначалу я вела речь обо всех факторах, в силу коих предложение Хили-и могло стать невозможным… однако по ходу дела незаметно для самой себя перешла к препятствиям, способным помешать добиться успеха. А все – моя ненормальная практичность: возможно, договариваться о временном браке с едва знакомой женщиной и абсурд, но, если уж приходится идти на такое, мне непременно требовалось сделать все как надо!

– Я их уговорю.

Ответ Лилуакаме меня ничуть не обнадежил, однако втроем они сумели уговорить меня хотя бы познакомиться с ее родителями. Затем на меня обрушился целый шквал инструкций относительно этикета, чтоб я никому не нанесла обиды, и после этого я встретилась с родителями Лилуакаме возле той самой площади, где в день прибытия нас встретил вождь, с бутылкой принадлежавшего Тому бренди в качестве подарка и подходящими к случаю почтительными приветствиями. Все это привело к некоторому успеху: родители Лилуакаме отреагировали бурным весельем – примерно те же чувства вызвал бы у меня спаниель в цилиндре, явившийся на порог и попросивший прощения за беспокойство.

Далее выяснилось, что причина, побуждавшая их выдать Лилуакаме за жениха с Опаваи, состояла в опасениях, как бы дочь не оскандалилась, прослыв старой девой: ждать возвращения Капо-оно из торговой экспедиции Лилуакаме предстояло довольно долго. (На это она ответила пылкими уверениями, что против ожидания ничуть не возражает.)

– Но не навлечет ли на нее позора брак со мной? – спросила я, усомнившись, что жизнь в фиктивном супружестве с одержимой злым духом иноземной травести лучше славы старой девы.

Мать семейства с сомнением взглянула на Лилуакаме.

– Я бы не пожелала ей такой судьбы, – сказала она. – Но, укротив тебя, она заслужит великое множество мана.

О правильности толкования слова, переведенного как «укротив», я могу только догадываться: оно было мне незнакомо, а впоследствии я его просто забыла и не смогла проверить своих догадок. Однако общий смысл был вполне ясен. Не будучи укрощены, обузданы таким цивилизующим институтом, как брак с человеком, ке-анакаи очень опасны, и посему успех в подобном деле являл собою признак великого мужества и силы.

Похоже, все до одного взирали на наш союз благосклонно. За исключением меня самой.

Вы можете подумать, будто причиной сей несговорчивости была абсолютная нелепость того, о чем меня просили. Естественно: брачный союз, заключенный лишь ради общего удобства с тем, чтоб расторгнуть его, едва позволят обстоятельства, противоречит самой сути брака. Мало этого – брак с женщиной для меня был немыслим как в собственном обществе, так и во время пребывания в чужом. И то и другое являлось бесспорными основаниями для сомнений в разумности подобного поступка.

Однако ни одно из них не было для меня столь веским, как третье – исключительно личное. Я завидовала двум юным кеонганам, стоявшим передо мной, так же, как той супружеской паре те лен в горах Йеланя. Мой собственный муж погиб, от сына пришлось отречься, дабы островитяне не сжили нас со свету, а вот теперь мне, ради собственной безопасности и безопасности спутников, велят пройти через какую-то злую пародию на мой первый, истинный брак, да еще с едва знакомым человеком!

– Мне необходимо время на размышления, – сказала я и поспешила вернуться в лагерь.

* * *

Когда я, предварительно позаботившись о том, чтоб отойти с Томом подальше от лагеря, рассказала ему обо всем, он поспешил спрятать лицо в ладонях.

Я то смотрела на него, то смущенно отводила взгляд. Плечи его тряслись – по-видимому, от сдерживаемого смеха (возможно, истерического сорта). Наконец, не в силах более вынести молчания, я сказала:

– Я понимаю: все это крайне необычно…

– Ну нет, – глухо проговорил Том, не отнимая ладоней от лица. – Необычное – это, к примеру, броситься ради драконов со скалы. Необычное – это все, что вы проделывали до сих пор. А вот сейчас… это уже нечто большее.

– Хорошо. Я понимаю: все это – полный абсурд.

– Это уже вернее, – сказал он, опустив руки и покачав головой. – Помнится, в Эриге я подшучивал над тем, что вы привлекаете матримониальный интерес, где бы ни появились, но такого, признаюсь, вовсе не ожидал. Без этого никак не обойтись?

Вопрос, тяготивший меня все это время, мог бы сравниться тяжестью с якорем «Василиска».

– Думаю, да. Иначе островитяне решат, будто с человеческим обществом меня не связывает ничто.

Том понимающе кивнул. Неприязни, с коей относились ко мне кеонгане, не мог бы не заметить даже слепой. С тех пор, как я поднялась на гору, дабы нанести визит Хили-и, страсти несколько улеглись, но вовсе не исчезли. На меня смотрели, словно на пляшущую в воздухе искру, от которой вот-вот вспыхнет пламенем вся деревня. Я была ке-анакаи, не связанной никакими людскими законами. Сиди я смирно в своей хижине, возможно, дело и ограничилось бы всего лишь отчуждением. Однако любая попытка заняться исследованиями могла перепугать их настолько, что дело обернется кровопролитием.

В сравнении с этим фиктивный брак казался не столь уж высокой ценой.

Мысли Тома явно устремились в том же направлении.

– Пожалуй, это куда менее опасно для жизни и здоровья, чем некоторые другие ваши подвиги.

И уж точно куда менее опасно, чем оставаться в текущем положении…

– Прошу вас, вы только не рассказывайте никому, – сказала я (отнюдь не без жалобной нотки в голосе).

– Да кто мне поверит? – фыркнул в ответ Том.

Я еще раз мысленно взвесила собственный страх перед столь странным поступком и страхи островитян… Путь, коим мне предстояло пройти, был дик и нелеп за гранью вообразимого и обещал повлечь за собою множество отнюдь не радужных воспоминаний… но в конце этого пути меня ждали драконы.

– Тогда я поговорю с Хили-и, – сказала я.

Глава тринадцатая.

Моя жена – Тревоги о Сухайле – Жизнь с Лилуакаме – Появление змеев – В колокол! – Подводный мир – Оборванный шланг – На поверхность

Я никогда не пыталась скрывать, что дважды в жизни была замужем.

Однако до сих пор ни разу не удосужилась упомянуть о том, что в промежутке была жената.

Свадьба оказалась простенькой церемонией, вряд ли заслуживающей даже именоваться таковой. Впрочем, оно и к лучшему: благодаря сей простоте и необычности всего действа, мне было легче отделить этот поступок от свадьбы с Джейкобом Кэмхерстом. Сын при сем не присутствовал. Нет, не потому, что не одобрял, но просто из-за того, что мы делали вид, будто он – сын Эбби. Более того – его все это скорее позабавило, нежели огорчило (дети, особенно обладающие богатым и разнообразным опытом, способны принять как норму самые странные вещи). Кроме него, обо всем знали Том, капитан и Эбби. (Подозреваю, последняя мысленно отнесла меня к женщинам того сорта, что ищут в обществе других женщин не просто дружеского общения – вывод, конечно, ложный, однако вполне закономерный.)

Несмотря на это, все мои попытки удержать происходящее в секрете от команды провалились с треском.

По зрелом рассуждении, не стоило и пробовать. Скрыть от матросов временное отречение от сына я не могла: без их поддержки обман раскрылся бы тут же. Не могло остаться незамеченным и появление Лилуакаме – ведь в качестве моей жены, сколь бы ни номинален был сей статус, островитянке надлежало вести мое хозяйство. К тому же, ее отец и брат построили для нас, а также для Джейка и Эбби, основательную хижину, что также привлекло всеобщее внимание, и вскоре в лагере уже вовсю судачили о том, что бы это могло означать. Вначале я пыталась положить слухам конец – и, естественно, чем больше усердствовала, тем вернее убеждала всех в том, что происходит нечто из ряда вон. Куда успешнее оказался подход Джейка: он принялся выдумывать обо мне небылицы – одна нелепее другой, хороня истину под грудами откровенного вздора.

Именно поэтому, дражайший читатель, россказни о моей жизни на Кеонге намного абсурднее всех прочих выдумок обо мне. Раскрывать правду «Уинфилд Курьер», не говоря о родных, я не собиралась ни при каких обстоятельствах и, в конечном счете, предпочла принять тактику Джейка, сочиняя невероятные истории о своих похождениях в личных беседах, но полностью умалчивая о них в печати. В результате кеонгские события обросли головокружительной мешаниной неправд, и, раз уж я решилась раскрыть в этом томе мемуаров одну тайну, раскрою и другую. В конце концов, вокруг меня давным-давно не возникало приличных скандалов, а между тем, привыкнув к ним, от респектабельной жизни начинаешь скучать.

С тех пор как я в борьбе со слухами обратилась к методике Джейка, тревожило меня одно – возможная реакция Сухайла.

Он в это время был занят собственными делами – нырял в неглубоких водах лагун, отделявших берега от окружающих остров рифов. Конечно же, он искал следы затопленных драконианских руин. В погоне за ними он отправился в путешествие вокруг острова, занявшее около недели – той самой, в течение коей я открыла для себя истинную природу Хили-и и неожиданно обзавелась женой. По возвращении он с головой увяз в трясине слухов, затопившей лагерь, и, естественно, обратился за объяснениями ко мне.

Ему я поведала правду – со всею возможной откровенностью. Выражение, появившееся на его лице по завершении моего рассказа, оказалось для меня полной загадкой.

– Вы полагаете, это… правильно? – спросил он.

– Насколько могу судить, вреда от этого никому нет, – ответила я. – Для Лилуакаме и Капо-оно – сплошная выгода. Я получила возможность заниматься исследованиями, не нарушая туземных обычаев. Моим собственным брачным перспективам – за полным отсутствием таковых – все это тоже ничуть не повредит.

Сказать откровенно, после гибели Джейкоба мне делали предложение трижды, но все – не из тех, над коими стоило бы задуматься хотя бы на минуту. Рассчитывать же на что-либо лучшее вдове под тридцать, отнюдь не богатой, зато успевшей снискать весьма скандальную славу, было бы просто глупо.

– Но вы ведь не верите в то, что они вам говорят?

– В «ке-анакаи»? – после разговора с Хили-и я много думала на эту тему и пришла к неожиданному заключению. – Если говорить о том, верю ли я, будто являюсь реинкарнацией некоего бесчеловечного драконоподобного существа из пуйанских мифов, то – нет, конечно же, нет. Но если понимать данный термин проще… то – да, пожалуй, я действительно одержима духом дракона.

Сухайл изумленно поднял брови.

– Я с детства без ума от драконов, – пояснила я, – а это, по их словам, и есть признак ке-анакаи. Еще подобные люди склонны нарушать общественные нормы – в частности, те, что определяют схему поведения на основании пола. Под этот признак я тоже вполне подпадаю. И… – я сделала паузу. – Знаю, это прозвучит странно, однако моя любовь к драконам, неодолимое желание постичь их… Порой из-за этого мне думается, будто я и сама – немного дракон. Где-то там, в глубине души. Конечно, никакого мистического смысла я в это не вкладываю; я – такой же человек, как и вы. Но в переносном смысле – да, можно сказать, я действительно «одержима духом дракона».

Сухайл выслушал все это молча. На лице его – как всегда в минуты раздумий – обозначились глубокие морщины.

– И вы действительно полагаете, что не являетесь ни мужчиной, ни женщиной?

На это я едва не ответила грубостью, но вовремя прикусила язык. Интеллектуальные споры с Сухайлом успели войти в привычку, и я слишком дорожила ими, чтоб навсегда отвергнуть этот обычай под влиянием минуты.

– Пока наше общество отказывается принять концепцию, позволяющую женщинам заниматься тем, чем занимаюсь я… да, до тех пор можно утверждать, что я – нечто среднее.

Это не вполне совпадало с кеонгской концепцией третьего пола, однако Сухайл кивнул – не столько соглашаясь, сколько в знак того, что я подбросила ему серьезную тему для размышлений, – и мы временно прервали этот разговор.

* * *

Боюсь, я оказалась для Лилуакаме не слишком хорошим мужем.

Отчасти потому, что вскоре начала воспринимать ее едва ли не как служанку. Находясь в поле, я привыкла заботиться о себе самостоятельно, однако более-менее приличное жилье и помощь в хозяйственных делах помимо воли заставили вспомнить домашние привычки. Но, думаю, главную роль в переходе к этакому образу мыслей сыграли не внешние обстоятельства, а мои собственные треволнения. Мне просто легче было видеть в ней не супругу, а служанку: последнее не требовало духовной близости.

К счастью, не требовалась она и Лилуакаме. До тех пор, пока я относилась к ней с уважением – а уж за этим я следила со всем возможным тщанием, – о большем она и не помышляла и, судя по всему, была только рада возможности довести до совершенства свои хозяйственные навыки в преддверии грядущего брака с Капо-оно. В общем и целом, она была очень хорошей женой. Благодаря усилиям ее родственников-мужчин, наш ветхий шалаш вскоре заменила настоящая хижина с полом из плоских камней, с дверями и окнами, устроенными по всем правилам – так, чтобы внутрь беспрепятственно проникал освежающий ветерок. Вознамерься я поселиться здесь навсегда, Лилуакаме разбила бы и огород, но за отсутствием такой надобности она трудилась на огороде родственников Хили-и, принося домой бананы, сладкий картофель, кокосы, плоды хлебного дерева, а также клубни таро с полей, возделываемых мужчинами.

Единственным домашним делом, возложенным – по крайней мере отчасти – на меня, оказалось приготовление пищи. Как я уже говорила, на Кеонге кулинария – епархия мужчин. Кое-что готовят и женщины, но именно мужчинам надлежит присматривать за вырытыми в земле очагами, на коих приготовляются самые существенные блюда. И вот теперь я, будучи ке-анакаи, живущей как мужчина, к немалому своему огорчению обнаружила, что это – моя обязанность. Конечно, от меня, как и от Хили-и, никто не ожидал исполнения всех обязанностей, присущих моему мнимому полу… но, кроме меня, в хозяйстве всех этих блюд готовить было некому. Джейк уже достиг возраста, в коем ему полагалось бы покинуть нас и поселиться среди неженатых юношей, однако он не прошел подобающих ритуалов посвящения и потому все еще принадлежал к миру женщин (то есть, на практике, к миру Эбби).

В странности моего положения имелось по крайней мере одно бытовое удобство: как ке-анакаи, я могла садиться за стол с кем угодно, не нарушая тапу. Таким образом, я получила возможность завтракать, обедать и ужинать хоть с сыном, хоть с Томом, хоть с Экинитосом (когда ремонт корабля пошел своим чередом, и настроение его изменилось к лучшему) – за исключением, конечно же, тех дней, когда занималась исследованиями вдали от дома.

К исследованиям мне не терпелось приступить не только из-за естественных наклонностей характера: научная работа позволяла избегать многих семейно-бытовых неловкостей. Втроем с Томом и Хили-и мы задумали поход на вершину Ома-апиа: согласно ее заверениям, там можно было наблюдать ящериц-огневок сколько душа пожелает.

Такие перспективы привели меня в восторг. Однако прежде мне нужно было уделить время некоторым другим материям – в море.

* * *

Новый шторм назревал прямо на глазах. Вода поднялась настолько, что Экинитос с мистером Долином могли бы, наконец, спустить «Василиск» на воду, но для того, чтобы корабль смог всплыть, из его брюха следовало удалить некую очень и очень немалую тяжесть.

– Надо было сразу вышвырнуть эту треклятую штуку за борт! – прорычал Экинитос, обернувшись к Сухайлу. – Во время шторма из-за этой железяки нас постоянно кренило набок.

Сухайл виновато развел руками.

– Находясь в воде, колокол ничуть не пострадает, если вы будете так любезны не швырять его. Пожалуй, его можно опустить на рифы при помощи шлюпочного выстрела, а по окончании ремонта снова поднять на борт.

Перспектива подъема колокола обратно на борт не вызвала у Экинитоса ни малейшего энтузиазма.

– Водолазный колокол может принести мне немалую пользу, – вмешалась я. – У нас есть план воспользоваться им для наблюдений за морскими змеями.

(Не говоря уж о собственных исследовательских планах Сухайла, до коих Экинитосу не было никаких забот.)

– Вам не удастся воспользоваться им, – возразил капитан. – Такой тяжести не поднять даже местным катамаранам.

Меня охватило разочарование. Мне так хотелось понаблюдать за морскими змеями вблизи… Но тут Сухайл сказал:

– За внешними рифами руин быть не может, и там мне колокол ни к чему. Но миссис Кэмхерст могла бы воспользоваться им для наблюдений за змеями, пока корабль не снят с рифов.

– Ой, а можно?! – воскликнула я так, словно мне вновь было семь, но тут же устыдилась. – Хотя это как-то несправедливо. Использовать ваше оборудование для своих исследований, тогда как вам от этого никакой пользы…

Но Сухайл лишь отмахнулся.

– Если это окажется полезным для вас, прошу не стесняться. Среди островитян есть те, чья работа – следить за появлением змеев, чтоб рыбаки не попали в беду. Мы можем обратиться к ним.

Означенные островитяне оказались гурьбой мальчишек, достаточно взрослых, чтобы садиться за стол с мужчинами, но слишком маленьких для мужской работы. Они охотно поведали мне, что змеи появляются за рифами чуть ли не каждый день, и показали барабан, в который им надлежало бить, дабы оповестить всех вокруг о появлении на поверхности характерных чешуйчатых колец. Глаза их так и горели от восторга.

– Будешь кататься на змее? – спросили они Сухайла.

– Кататься?! – воскликнула я.

– Ну да! – с энтузиазмом подтвердил один из них.

Энтузиазм его был столь велик, что я не сумела понять продолжения: обрушившаяся на меня лавина слов тут же смяла и погребла под собой все мои скромные познания в местном языке.

– Он говорит, так делают воины, – медленно (и явно вовсе не из-за лингвистических затруднений) пояснил Сухайл. – Дожидаются предупреждения о появлении змеев, выходят на каноэ за кольцо рифов и ныряют в воду. Когда змей приближается, хватаются за…

Тут он запнулся и указал на собственную бровь.

– За усики над глазами, – поняла я. – Они, по всей видимости, очень чувствительны; мы полагаем, что с их помощью змеи воспринимают колебания воды.

– Интересно… Да, за усики. Он говорит, что это не позволяет змею мотнуть головой и сбросить седока. Такой подвиг – свидетельство великой мана. Чем дольше воин продержится верхом на змее, тем больше ему славы.

Я не забыла, при каких обстоятельствах впервые увидела Сухайла в Намикитлане.

– И вы хотите попробовать.

Ответом мне была широкая улыбка.

– Вы можете представить себе такую поездку?

– Только не для меня, – твердо сказала я.

К тому времени я начала находить удовольствие в плавании. Как приятно было начинать день с купания в укромной бухточке, вдали от матросских глаз! (Купания в одежде, должна заметить. Конечно, туземцы плавали нагишом, но я – нет. И даже Сухайл, ныряя, оставался в набедренной повязке.) Однако несколько дней упражнений не сделали из меня чемпионку в плавании. Для меня подобное предприятие было бы чистым сумасбродством.

«Таким же сумасбродством, как прыжок в водопад», – шепнул голосок в голове.

– Но пробовать прямо сейчас я не стану, – заверил меня Сухайл. – Если меня съедят, некому будет помочь вам управиться с водолазным колоколом. К тому же разозленный змей может причинить «Василиску» новые повреждения.

– Да уж, – рассмеялась я. – Уж тут Экинитос поднял бы со дна моря ваш дух, дабы излить на него всю накопившуюся желчь!

* * *

Нам посчастливилось. Вскоре после возникновения этой идеи, но до освобождения «Василиска» из каменного плена, у самых рифов был замечен морской змей. Едва заслышав бой барабанов, мы бросились к берегу. Столкнув на воду корабельную шлюпку и два кеонгских каноэ, я, Сухайл, Том и Хили-и в сопровождении пестрой компании островитян и матросов устремились к кораблю. Островитяне остались ждать в отдалении, а остальные поднялись на борт, где ждал наготове водолазный колокол.

С первыми приготовлениями Сухайл покончил еще до того, как шторм пригнал «Василиск» к Кеонге. К основанию колокола приварили металлическую пластину с люком из нескольких слоев толстой промасленной кожи.

– Высокого давления, конечно, не выдержит, – сказал мне Сухайл. – Резина была бы лучше. Но нам так уж глубоко и не требуется.

Под рифами, на которые выбросило «Василиск», на глубине не более десяти метров, где давление было вполне приемлемым, имелась относительно ровная площадка, способная (как мы надеялись) послужить надежным основанием для колокола. В обычных условиях водолазный колокол висел бы в воде, позволяя Сухайлу выплывать наружу через отверстие снизу, но в данный момент любые колебания колокола – например, от толчка морского змея – угрожали бы нарушить шаткое равновесие пострадавшего судна. Даже подготовка к спуску колокола потребовала тщательных физических расчетов: прежде всего следовало убедиться, что «Василиск» не перевернется.

Должна признать, при виде колокола, ожидавшего нас на палубе, я призадумалась. Колокол лежал на боку, обложенный мешками с песком, удерживавшими его на месте, и люк в его днище с виду казался совсем крохотным. (Нет, я никогда не страдала клаустрофобией, но сомневаюсь, что кто-либо из читателей воспринял бы перспективу влезть в тесную стальную оболочку и погрузиться в ней в морскую пучину без малейших колебаний.) Однако опасения опасениями, а мешкать было нельзя: как знать, надолго ли задержится змей?

Между тем Сухайл отдал Тому и матросам у воздушной помпы последние указания. От их работы зависело все: без «пуповины» шланга и механизма на другом ее конце мы с Сухайлом задохнулись бы в считаные минуты. Я, в свою очередь, обратилась за указаниями к Хили-и:

– Нет ли каких-нибудь тапу, о которых мне стоит помнить? Сухайл ведь не одержим духом дракона.

– Просто не разозлите их, – ответила Хили-и.

С сим ободряющим напутствием я влезла в колокол. Минуту спустя Сухайл присоединился ко мне и затворил за собой люк. После этого места для передвижений внутри почти не осталось: колокол едва превосходил высотой рост среднего мужчины, но по периметру был оборудован скамьей, на которую ныряльщик мог бы присесть, если бы колокол находился в обычном вертикальном положении. Мы ухватились за эту скамью покрепче, и матросы взялись за тали, поднимая нас кверху. Колокол с грохотом встал на палубу. Только бы палуба не проломилась…

Палуба выдержала. Сквозь оба оконца внутрь проникал солнечный свет, но его было слишком мало.

– Вам вовсе не нужно этого делать, – сказал Сухайл, пристально наблюдавший за мной.

– Это должно стать моей посмертной эпитафией, – откликнулась я, сумев выдавить из себя улыбку. – «Не нужно ей было этого делать!».

Мои слова заглушил громкий скрип канатов. Поднятый в воздух, колокол покачнулся и повис над водой.

Я ожидала, что, погружаясь под воду, колокол всколыхнется, однако морские волны не смогли совладать с его тяжестью. Снаружи послышался плеск, сталь под ладонями сделалась заметно холоднее, и в следующую секунду внутри стало темно. Мы оказались под водой.

Сама того не сознавая, я задержала дыхание.

– Дышите, – с улыбкой сказал Сухайл.

Я улыбнулась ему в ответ и перевела дух. Вне всяких сомнений, выглядела я весьма испуганной: границы между возбуждением и страхом почти неощутимы.

Однажды я уже видела подводный мир – в тот самый день, когда мы с Джейком купались в компании драконовых черепах. Но как же странно было видеть все то же самое за стеклом, оставаясь совершенно сухой! Косые лучи солнечного света слегка колебались в такт колебаниям волн наверху. Опустив взгляд, Сухайл удовлетворенно крякнул: в люк не просочилось ни капли.

Когда колокол достиг дна, Сухайл поднялся и с силой потопал ногами по полу. Убедившись в надежности нашей позиции, он кивнул мне, и я придвинулась к иллюминатору.

Мы опустились туда, куда и хотел Сухайл – на твердый и относительно ровный выступ, с которого открывался вид в глубину. С одной стороны, совсем близко, виднелся риф, едва не погубивший «Василиск». Разноцветные кораллы бесславно меркли рядом с пестрыми стайками шнырявших меж ними рыб. Одними этими рыбами я могла бы любоваться целый час кряду, хоть никогда прежде не питала к ним интереса – столь завораживающей была их красота.

Однако времени на это не было, и посему я поспешила ко второму иллюминатору, обращенному к океану. Здесь риф уступал место куда более расплывчатому ландшафту. Взгляд заметался из стороны в сторону, привыкая к искаженному виду. Оценив размеры и расстояния, я приготовилась записывать все, что удастся узнать о морских змеях.

Змей не заставил себя ждать. И даже не один: в некотором отдалении показались еще несколько. Вопрос был лишь в том, подойдут ли они ближе?

– Вода здесь просто превосходной чистоты, – изумился Сухайл за спиной. – Чаще всего на таком расстоянии не разобрать ничего, кроме темных пятен в тумане.

Упершийся в стекло нос дал понять, что я инстинктивно подалась вперед, стремясь уменьшить дистанцию.

– Вот бы они подошли ближе, – сказала я, и тут же крякнула от досады: дыхание затуманило иллюминатор.

Я быстро протерла стекло рукавом и прежде, чем заговорить вновь, не забыла отвернуться.

– Несомненно, они меньше того, которого я наблюдала на севере – как минимум вдвое. Однако не детеныши: с виду выглядят вполне сформировавшимися.

К моему удовольствию, Сухайл промолчал. Он обладал особым даром отличать беседу от размышлений вслух и понимал, что перебивать последние ни к чему. Один из змеев, точно дразня меня, подплыл поближе, и я принялась отмечать его характеристики:

– Полный набор лицевых усиков – возможно, признак юного возраста, возможно – видовое отличие. Хвостовых плавников не наблюдается. Могу различить перья передних плавников – в количестве четырех. Давай же, дорогой, повернись сюда, покажи мордочку…

Не знаю, сколь долго я стояла у иллюминатора, разговаривая сама с собой и с морским змеем, будто повредившись в уме. Наконец змей отплыл в сторону, и я обернулась. Сухайл стоял одной ногой на скамье, склонившись к блокноту на колене, и что-то быстро писал в полумраке. Подняв на меня взгляд, он показал блокнот мне. Он записал все, что я наговорила!

– О, благодарю вас, – сказала я. – Память у меня хорошая, но…

Внезапно в колоколе потемнело. Я развернулась к иллюминатору – и едва успела увидеть длинное чешуйчатое тело, мелькнувшее за стеклом. В следующий же миг я вновь приникла к иллюминатору, но было поздно. Змей уплывал прочь. Я чуть не взвыла от досады.

– Еще один! И этот заметно крупнее!

Изогнув шею, я устремила взгляд наверх – туда, где кружил змей.

– Если бы только взглянуть поближе на его чешую…

Змей словно услышал меня. Изогнувшись дугой, он снова устремился вниз, стрелой пронесся мимо и хлестнул хвостом по стенке колокола. Колокол зазвенел, словно настоящий.

Я ухватилась за стенку – больше от испуга, чем по необходимости. Колокол был очень тяжел и от шлепка еле дрогнул, однако Сухайл, стоявший одной ногой на скамье, потерял равновесие и чуть не упал прямо на меня.

– Пожалуй, лучше бы вам впредь подобного не желать, – тихо сказал он, встретившись со мной взглядом.

Колокол зазвенел вновь.

– О боже! – ахнула я, чувствуя нарастающую тревогу. – Он… он ведь не сможет разбить колокол? Или выбить иллюминатор?

– Нет, этого он не сможет, – ответил ахиат, с внезапным беспокойством взглянув вверх.

Мое сердце забилось с удвоенной силой.

– Что вы хотите сказать? Что еще он может…

Увидев, куда устремлен его взгляд, я тут же поняла, в чем дело.

В вершине колокола имелось небольшое отверстие, к которому был подсоединен воздушный шланг, исключительно прочный сам по себе, да к тому же пропущенный сквозь звенья цепи. Безусловно, всего этого было достаточно, чтобы он выдержал!

Я вновь повернулась к иллюминатору, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи – и как раз вовремя.

Змей развернулся и вновь приближался к нам. Вот он широко раскрыл пасть, по его телу прокатилась волна странной дрожи…

– По-моему, – едва успела вымолвить я, – он набирает воду, и сейчас…

И тут змей выпустил в нас струю воды.

На сей раз колокол не просто зазвенел. Он угрожающе качнулся назад, подняв со дна облако мути. Меня отшвырнуло к дальней стенке. Скамья ударила сзади под колени.

Ища убежища в науке, я мысленно взяла на заметку, что нужно еще раз обсудить строение их брюшной мускулатуры с Томом, анатомировавшим морского змея, убитого нами в арктических широтах.

– Водяная струя, – сказала я. – Но ведь колокол невероятно тяжел! Как же ему…

Что произошло далее, я вам поведать не могу: я больше не смотрела в иллюминатор – да и тот, откровенно говоря, широкого обзора не обеспечивал. Возможно, на помощь товарищу вернулся первый змей, а может, эта струя была только пробной, и на сей раз второй, более крупный змей ударил по нам водой в полную силу. Знаю одно: дно колокола ушло из-под ног, и вся конструкция рухнула набок. Меня отбросило на скамью, я столкнулась с Сухайлом, взвизгнула, и в колокол со всех сторон брызнули струи воды.

Сухайл поднялся первым. Прежде, чем я успела разобраться, где верх, а где низ, он сорвал с себя рубашку и заткнул ею отверстие для шланга – то самое, сквозь которое внутрь еще минуту назад поступал воздух, а теперь, несмотря на все его усилия, хлестала вода.

Колокол лежал на боку, воздушный шланг вместе с цепью был оборван… еще немного – и нам не миновать смерти.

Оскальзываясь в скопившейся под ногами воде, я сумела подняться и принялась помогать Сухайлу затыкать тряпкой течь. Взглянув в его глаза, я обнаружила в них тот же страх, что и в собственном сердце.

– Там, наверху, все знают, – сказала я.

В самом деле, не могли же Том с остальными не заметить, что колокол сорван с цепи!

– Им не добраться до нас вовремя, – отвечал Сухайл.

Мой разум уже выполнил те же расчеты. Возможно, если кто-либо нырнет немедля… но что в этом толку? Им не починить цепь и не поднять нас наверх прежде, чем у нас кончится воздух.

Мы разом взглянули в сторону люка, сквозь который проникли внутрь, и я, как ни странно, благословила змея за то, что он не просто оборвал цепь, но и опрокинул колокол. Если бы не это, мы были бы обречены – ведь наш импровизированный люк, находившийся в основании колокола, был бы накрепко прижат к песку. Теперь же он мог послужить нам той самой пресловутой соломинкой…

Тихий голос Сухайла едва не дрожал от напряжения:

– Придется впустить воду внутрь, а затем, как только давление уравняется, покинуть колокол.

– И надеяться, что успеем вовремя всплыть на поверхность, – добавила я.

На миг мы оба замолчали. Тишину нарушал лишь плеск льющейся внутрь воды.

Нет, в этот миг я даже не вспомнила о Джейке. Все, утверждающие, будто в столь критический момент вспоминали о тех, кого любят, либо бессовестно лгут, либо вылеплены из какого-то совершенно другого теста. Что до меня, все мои мысли были заняты подсчетом шансов остаться в живых. Мы находились на глубине чуть меньше десяти метров, а плавала я небыстро. Между тем, змей все еще был рядом и вполне мог броситься на нас, как только мы выберемся наружу.

Однако остаться внутри означало бы верную гибель.

– Поднимаясь наверх, выдыхайте, – сказал Сухайл, очевидно, пришедший к тому же самому умозаключению. – Иначе воздух разорвет легкие.

Сама я не подумала об этом и послушно кивнула.

– Готовы? – спросил он.

Больше всего на свете мне хотелось ответить: «Конечно, нет». Но промедление не принесло бы никакой пользы, и я ответила:

– Да.

Сухайл бросил рубашку под ноги. Струя воды, хлынувшая из отверстия гораздо сильнее прежнего, окатила меня с головы до ног. Вода прибывала на глазах. Сухайл нырнул к люку и, не тратя времени зря, рванул запор.

К моему ужасу, крышка не поддалась. Открывалась она наружу, чтобы давление воды удерживало ее закрытой, и теперь это обстоятельство работало против нас. Тогда Сухайл ударил в крышку обеими ногами. Ворвавшаяся внутрь вода начала быстро заполнять колокол. Начался настоящий потоп.

Я поспешила набрать в легкие воздуха – столько, сколько смогла. Боль в груди напомнила о том, что Сухайл говорил о давлении, но в эту минуту мне требовался кислород – и чем больше, тем лучше.

Вода наполнила колокол почти доверху. К этому времени Сухайл успел распахнуть крышку люка настежь и ловко, точно угорь, выскользнул наружу. Одолевая встречный поток воды, я устремилась за ним и обнаружила, что он ждет меня. Ухватив меня за запястье, он помог мне выбраться, не выпуская моей руки, оттолкнулся ногами от морского дна, и мы поплыли наверх.

По пути вниз десять метров не казались такой уж большой глубиной: прозрачная вода значительно уменьшает, скрадывает расстояния. Теперь же, в отчаянном, безумном рывке наверх, эти десять метров казались десятью километрами. Мы поднимались так медленно – ах, как медленно! Только растущее давление в легких и подсказывало, что мы все же куда-то движемся. Я выпускала воздух понемногу, короткими резкими выдохами, стараясь сохранить как можно больше, однако вскоре тело во весь голос потребовало кислорода. Сухайл, гораздо лучший пловец, тянул, и тянул, и тянул меня за собой…

Однако не оглядеться я не могла. Ближайший из змеев успел подняться на поверхность и раздраженно хлестал хвостом, но в нашу сторону даже не смотрел. В некотором отдалении от темной громады «Василиска» виднелось дно каноэ. По-видимому, кеонгане пытались что-то предпринять, но что? Раздумывать об этом было некогда: мне нужно было поскорее всплыть наверх.

Легкие жгло огнем, и я уже не в силах была понять, отчего – то ли от внутреннего давления, то ли из-за нехватки воздуха, а до поверхности было еще так далеко… Я вновь попыталась выдохнуть, но воздуха в груди не осталось ни капли. Диафрагма судорожно дернулась в попытке сделать вдох, и только крепко стиснутые челюсти помешали мне глотнуть морской воды. Охваченная паникой, я забарахталась, забилась, но пальцы Сухайла стиснули запястье, будто стальные клещи.

Тут челюсти мои против моей собственной воли разомкнулись, и в легкие хлынула вода…

Глава четырнадцатая.

Возвращение к жизни – «Амовали» – Планы подъема на гору – Лавовая трубка – Статуи вокруг кратера – Безжизненная земля – Ящерицы-огневки – Незримая опасность – Снова на волосок от гибели

Я пришла в чувство на палубе «Василиска». Казалось, с кашлем на доски изо рта выплескивается добрая половина Немирного моря. Легкие разрывались между настоятельной необходимостью вдохнуть воздуха – прекрасного животворящего воздуха – и не менее настоятельной надобностью извергнуть остатки воды. Конфликт противоположных импульсов терзал меня целую вечность, но вот, наконец, дыхательные пути прочистились, и я вновь обрела способность дышать.

После этого я долго лежала без движения, свернувшись калачиком на боку и рассеянно вслушиваясь в голоса вокруг. Один из них принадлежал Тому, что совершенно нехарактерно для него, бормотавшему благодарственную молитву (ничто не пробуждает религиозные чувства эффективнее, чем вид товарища на пороге гибели). Прочие голоса принадлежали матросам и островитянам. Одни отдавали команды, другие о чем-то спорили, но сути их споров я в тот момент уловить не могла.

Не слышно было лишь одного голоса – голоса Сухайла.

Едва осознав это, я перекатилась на другой бок и попыталась сесть, но наткнулась на чье-то колено и пала жертвой нового приступа кашля. Когда же кашель, в конце концов, унялся, я обнаружила, что колено принадлежит Сухайлу, с безмолвным облегчением взирающему на меня сверху вниз.

– Ох, слава богу, вы живы, – сказала я.

– Это следовало сказать мне, – с негромким, усталым смехом возразил он. – Ведь это вы едва не утонули.

Я вспомнила руку на запястье, волокущую меня наверх, к жизни.

– Думаю, за спасение моей жизни благодарить следует вас.

Цвет лица Сухайла разом улучшился. До этого он был болезненно бледен, насколько это вообще возможно для смуглого ахиата, но теперь его лицо приобрело куда более здоровый оттенок, и я поняла, что он покраснел.

– Боюсь, мне снова придется просить о прощении, – сказал он, отодвинувшись так, чтобы больше не касаться меня коленом.

Только тут я заметила, что он стоит на коленях почти вплотную ко мне. Между тем Том сидел на корточках в полушаге, а несколько окруживших нас матросов и вовсе стояли во весь рост… А ведь я слышала, как возвращают к жизни тех, кто едва не захлебнулся, хоть и никогда не видела этого собственными глазами!

Должно быть, я и сама покраснела до корней волос. Насквозь промокшая, я лежала посреди палубы, растянувшись во весь рост, не прикрытая ничем – даже одеялом. Очевидно, когда Сухайл взялся приводить меня в чувство, на это не оказалось времени. Кудри его промокли насквозь, влажные пряди прилипли к щекам, как осьминожьи щупальца… Он смотрел и смотрел на меня – и, судя по выражению лица, прекрасно понимал, что должен отвести взгляд, но никак не мог заставить себя сделать это.

Понимаю, сие признание отнюдь не пойдет на пользу моей репутации, однако я смотрела на него точно таким же образом. Мы только что пережили нечто ужасное, а те, кому доводилось испытать то же, знают, как это обостряет чувства, сколь ярко и наглядно демонстрирует мимолетность жизни. Вдобавок, я была еще не так уж стара, а Сухайл – по пояс обнажен, и это обстоятельство на миг вытеснило из головы все прочие мысли.

Из ступора нас вывел Том, за что я благодарна ему до гроба. Он привстал с корточек, чтобы помочь мне подняться, и Сухайл отодвинулся, освобождая ему место. Судите сами, как сильно повлияла на меня близость смерти: мне едва не сделалось неловко за свой вид и перед Томом – перед Томом, видевшим меня голой и облепленной илом, когда я пала жертвой желтой лихорадки в Мулине!

Спасаясь от смущения, я, как обычно, нашла прибежище в работе.

– Что произошло? – спросила я, едва утвердившись на ногах и оправившись от нового приступа кашля. – Знаем ли мы, что заставило змея напасть?

– У меня есть мысль, – сказала Хили-и, стоявшая у борта и о чем-то перекликавшаяся с гребцами в каноэ.

От обычного веселья на ее лице не осталось и следа. Она поманила меня к себе и, склонившись к моему уху, прошептала:

– По-моему, это была амовали.

Я только покачала головой: слово было незнакомым. Хили-и досадливо вздохнула, развернулась так, чтобы никто не смог увидеть ее жеста и описала пальцем в воздухе дугу, изображавшую округлившийся живот.

Беременная самка?! Все мысли о только что пережитом, и даже о моем виде, разом вылетели из головы. Я перегнулась через борт, будто могла бы разглядеть животное в воде, но змея, конечно же, и след простыл. Какой шанс… возможно, неповторимый шанс осмотреть беременную самку морского змея вблизи – и он упущен!

– А что делали те, другие? – спросила я, вспомнив об увиденном по пути на поверхность.

– Ездок, – ответила Хили-и, указав на обнаженного островитянина, вынырнувшего из воды и забиравшегося в каноэ. Я поспешила отвести взгляд. – Как только змей поднялся на поверхность, он прыгнул в воду, оседлал его и заставил отвлечься от вас.

Я была безмерно благодарна смельчаку, и не преминула сказать ему об этом, как только он оделся. Очевидно, о риске, коему подвергся ради нас, островитянин ничуть не сожалел: друзья наперебой восхваляли его смекалку и мужество и говорили, что сегодняшний подвиг вознес его мана на невообразимую высоту. Конечно, я, в отличие от них, не придавала сему понятию никакого мистического значения, но в целом была с ними вполне согласна: человек, совершивший такое, действительно заслуживал уважения.

С дальнейшими расспросами о змее пришлось повременить до тех пор, пока я не вернулась в лагерь и не смогла поговорить с Хили-и без лишних ушей. Мы с нею, Томом и Сухайлом погрузились в каноэ, а матросы остались на «Василиске» – готовить судно к буксировке на берег. Колокол, конечно же, пришлось оставить на внешнем склоне рифа с тем, чтобы поднять со дна, когда «Василиск» вновь будет пригоден к плаванию.

К тому времени, как мы добрались до острова, у меня начался сильный озноб. Несмотря на приятный, теплый островной климат, я никак не могла согреться. Трясло так, что дух не получалось перевести. Прекрасно знакомая с этими симптомами (опасность утонуть угрожает кеонганам каждый день), Лилуакаме укутала меня теплыми одеялами из лубяной ткани и усадила к костру во дворе нашей хижины. Тут-то мне, наконец, и представилась возможность поговорить с Хили-и.

– Всегда ли самки морских змеев вот так нападают на чужих во время беременности? – первым делом спросила я.

Высвобождаться из теплых одеял настолько, чтоб можно было писать, мне очень не хотелось. К тому же, я не знала, как она к этому отнесется. В те дни кеонгане относились к письменности крайне недоверчиво: туземцам, твердо верящим в силу слов, очень не нравилось оставлять их вместе с заключенными в них знаниями там, где ими может воспользоваться любой. Но запоминать рассказы, чтобы записать их позже, я давно привыкла.

В ответ Хили-и рассудительно хмыкнула.

– А ты бы что делала на их месте?

Я поплотнее укуталась в одеяла и велела себе сосредоточиться.

– А размножаются они только в определенное время года? Ведь если подобное может случиться когда угодно, для твоего народа это очень опасно.

Хили-и пожала плечами.

– Не знаю, что они делают, когда их здесь нет. Может, размножаются и в другое время. Нам известно одно: когда змеи рядом, в море опасно.

Усталая и измученная, я не сразу поняла, что это означает.

– Ты хочешь сказать, что… змеи не всегда держатся в этих местах?

– Конечно, не всегда, – подтвердила Хили-и. – Они следуют за течениями и штормами.

Миграция! Не зная подходящего кеонгского слова, пришлось заменить его неуклюжими объяснениями из двух, а то и трех десятков других, но, едва поняв, о чем речь, Хили-и кивнула.

– Да, как некоторые птицы. Приходят и уходят.

– Добираются ли они до холодных морей? – спросила я.

Другого термина для арктических широт в моем словаре не нашлось. Это потребовало новых объяснений, и на сей раз дело пошло вовсе не так гладко: Хили-и никогда в жизни не видела ни одной льдинки, не говоря уж о регионах, где само море покрыто льдами от горизонта до горизонта. На вершине Алуко-о, высочайшей горы архипелага, порой появляется снег, но и его Хили-и видела только издали. Подумав, она усомнилась, что змеи уходят так далеко, но, учитывая ее незнакомство с миром, лежащим за пределами родных островов, слишком полагаться на эти сомнения не стоило.

Разочаровавшись в данном направлении расспросов, я решила вернуться к теме размножения.

– Где они откладывают яйца? – спросила я.

Хили-и покачала головой и подняла ладони, словно бы защищаясь от этакого вопроса.

– На Рауаане. Больше я ничего не знаю и знать не хочу. Нам с тобой там не миновать смерти.

Я не забыла ее рассказа о великом герое Ло-аламаоири, обратившем всех накаи в камень. Если уж этого острова боялись даже простые кеонгане, то нам, в ком возродились к жизни духи накаи, возвращаться туда тем более не стоило.

Конечно, соблазн был велик. Вряд ли хоть кто-нибудь из читателей всерьез ожидал бы от меня иного. Размножение – важнейшая часть существования любого вида, а о размножении большинства разновидностей драконов мы знали до обидного мало. Однако мне уже доводилось иметь дело с реакцией местных жителей на то, что я по незнанию забрела в места, почитавшиеся проклятыми. Нет, повторения того, что случилось в Выштране, я не ожидала, но искушать судьбу все же не хотелось. Островитяне вполне могли счесть, что влияния Лилуакаме недостаточно, чтобы удерживать мой драконий дух в узде.

Кроме того, в Немирном море имелось множество других островов. Не могли же все змеи в океане размножаться на одном-единственном запретном клочке суши – или, что вероятнее, в его прибрежных водах (свидетельствами тому, что морские змеи выходят на берег, мы не располагали, хотя дышать воздухом они могли). Таким образом, я вполне могла отправиться на поиски других мест их размножения, как только «Василиск» вновь выйдет в море.

Тем не менее это не означало, что любопытство мое угомонится и оставит меня в покое.

– Ты можешь показать мне, который из островов – Рауаане? – спросила я. – Если, конечно, тапу не запрещают нам даже смотреть в его сторону.

Сия перспектива Хили-и ничуть не обрадовала, однако она кивнула.

– Завтра пойдем на Ома-апиа. Оттуда ты сможешь увидеть, где рождена твоя душа.

* * *

Ремонт «Василиска» начался едва ли не в ту же минуту, как он достиг берега. При помощи канатов корабль накренили на правый борт, и я смогла явственно разглядеть рваную дыру в деревянной обшивке. Устрашающее зрелище: окажись удар немного сильнее, и мы могли бы остаться вовсе без судна. Несомненно, некоторым – опытным пловцам, наподобие Сухайла, но отнюдь не всем – удалось бы добраться до берега… и застрять на Кеонге надолго, если не навсегда.

Впрочем, пребывание на Кеонге и без того обещало затянуться. Для ремонта был нужен подходящий лес. Вот тут-то и подняли головы местные тапу: во-первых, нам было запрещено рубить деревья на землях, принадлежащих вождю, а во-вторых, деревья некоторых пород вообще запрещалось рубить в это время года. Все это очень напоминало сочетание земельного права с бережным отношением к природным ресурсам, однако Экинитос был просто вне себя от досады, а я – в той же мере рада поводу на день-другой убраться от него подальше.

Я пригласила Джейка пойти с нами, и ничуть не удивилась тому, что он предпочел остаться поближе к морю.

– Тут одни ребята собираются научить меня се-эгалу, – сообщил он, прыгая от восторга.

При виде этакого энтузиазма я невольно рассмеялась.

– А что означает это «се-эгалу» по-ширландски?

– У нас такого слова нет. Се-эгалу значит: берешь с собой в море доску, встаешь на нее и скользишь по волнам к берегу.

Подобное мы уже видели у берегов Оло-эа, незадолго до того, как шторм занес нас на Кеонгу, но этого названия я прежде не слышала (в наши дни ширландцы называют сей спорт «серфингом»). Не знала я в то время и того, что на Кеонге это считается развлечением аристократии, а упомянутые ребята были сыном и племянником местного вождя. Таким образом, приглашение присоединиться к ним являлось знаком немалого уважения к сыну – особенно если учесть, что его считали сыном Эбби, а не моим.

Что касается Сухайла, он был таким же целеустремленным, как и Джейк, и совершенно не интересовался тем, что находилось вне сферы его деятельности.

– Если там обнаружатся руины, сообщите о них мне, – сказал он. – Но, по-моему, это маловероятно. В этой части света дракониане не строились на вершинах гор: слишком велик риск извержений и землетрясений.

– Спасибо за напоминание, – сухо ответила я.

По сравнению с Алуко-о, считающимся самым юным из Кеонгских островов, вулкан Ома-апиа не отличался особой активностью, однако отнюдь не ленился время от времени плеваться газами из фумарол и даже струйками лавы. В пути нам следовало смотреть в оба.

Таким образом, в поход отправились только трое – я, Хили-и и Том, наконец-то восстановивший силы.

– Как же я рад снова выйти в поле! – сказал он.

С годами его ниддийский акцент почти исчез, но в тот момент вернулся во всей красе, как доказательство искренности его чувств.

Оставалось надеяться, что он действительно способен выдержать поход. Вершина находилась всего милях в пятнадцати в сторону центра острова, но очень уж грозно возвышалась над побережьем, а заросли на склонах скрывали под собою весьма коварный рельеф. По словам Хили-и, поход должен был занять самое меньшее дней пять или шесть.

Начало пути оказалось сущим удовольствием. На Кеонге обитает невероятное множество ярких тропических птиц, и я уже заказала местным птицеловам с десяток образцов разных видов, но самые роскошные из них предназначались только для вождей и короля. Среди обилия местных насекомых нет ни москитов, ни прочих зловредных кровососов, а ядовитые змеи здесь вовсе неизвестны. В сравнении с Зеленым Адом Мулина Кеонга воистину казалась Садами Рая.

Но вскоре подъем сделался круче, и я начала задыхаться. После подводных злоключений я чувствовала себя так, словно оправляюсь от простуды. Я то и дело кашляла, привлекая к себе встревоженные взгляды Тома, и очень обрадовалась, когда Хили-и остановилась и обернулась к нам.

– Совсем забыла спросить, – сказала она. – Места, где темно и тесно, тебя не тревожат?

Вопрос был адресован Тому: днем раньше я на глазах Хили-и спокойно вползла в тесный стальной колокол, позволив Сухайлу закрыть за собой люк, и мой ответ был ей известен. Во взгляде Тома отразилось недоумение, и он отрицательно покачал головой. Хили-и широко улыбнулась.

– Хорошо. Тогда идите за мной.

Мы с Томом озадаченно переглянулись, но повиновались. Хили-и свернула с тропы и вывела нас на поляну, которую явно поддерживали в порядке – словно желая, чтобы она выглядела естественно, но при этом не слишком зарастала. Пройдя через поляну, мы оказались у входа в пещеру.

Выше, рассказывая о том, как вождь укрывался от шторма, я упоминала о лавовых трубках. Сии вулканические образования возникают во время извержений, при неравномерном остывании текущей со склона лавы. Верхний слой лавового потока остывает быстрее и затвердевает, образуя нечто вроде коридора. Внутри этого коридора расплавленный камень сохраняет жар дольше и посему продолжает течь, словно подземная река. Рано или поздно поток иссякает, и под застывшим камнем остается пустота, как в трубке – порой не одну милю в длину.

Подобными трубками Кеонга пронизана вдоль и поперек. Время от времени в их сводах образуются провалы, значительно затрудняющие и без того нелегкий путь по лесу, однако эта оказалась абсолютно целой, если не принимать в расчет отверстий, целенаправленно проделанных островитянами в потолке для циркуляции воздуха.

По словам Хили-и, сюда-то нам и было нужно. Нет, трубка не доходила до самой вершины, а обрывалась невдалеке от нее, близ ныне закрывшейся фумаролы, из коей некогда вытек образовавший трубку поток лавы, однако позволяла миновать самые трудные участки склона. Помимо сего практического соображения, именно этим путем на Ома-апиа поднимались для совершения церемоний вождь и жрецы, а это значило, что лучшего во всех отношениях пути не найти.

Войдя внутрь, я словно очутилась в ином мире – в мире какого-то древнего мифа. Впереди лежал длинный темный коридор. Свет проникал внутрь лишь сквозь немногочисленные вентиляционные отверстия, сквозь них же свисали вниз плети цветущих лиан. Там и сям потолок украшали гирлянды тонких сталактитов, под которые приходилось осторожно подныривать по пути. Множество терпеливых рук украсили стены резьбой – милями изображений, нередко различимых только при свете факела, поднесенного поближе.

– Нужно показать это Сухайлу, – пробормотала я.

Том согласно кивнул. По всей вероятности, эти изображения не являлись драконианскими, однако не пробудить в ахиате исследовательских инстинктов определенно не могли.

Подъем – даже этим путем – был нелегок. Местами коридор становился так крут, что ноги соскальзывали с гладкого камня. После яркого света и несмолкающего шума верхнего мира темнота и тишина угнетали, переполняя душу мертвящей тоской. В скором времени я обнаружила, что мне не хватает рокота волн и нестихающего ветра. Легко можно было поверить, будто мы совершенно не движемся вперед, или что коридору нет конца, и мы обречены идти и идти сквозь тьму, останавливаясь лишь затем, чтобы зажечь угасший факел, пока не умрем от жажды: ни есть, ни пить в коридоре было нельзя.

– Тапу, – сказала Хили-и, и нам оставалось только подчиниться.

Конец у коридора, естественно, был – не пишу же я свои мемуары из заточения в пещерах Кеонги. Впереди показался свет, и, выйдя наружу, мы опять очутились в совершенно ином мире.

* * *

Цветущий лес, покрывавший нижние склоны, исчез без следа. Теперь нас со всех сторон окружали лишь папоротники да редкие колючие кусты – больше поблизости от вершины вулкана не растет ничего. Я оглянулась назад – туда, откуда мы пришли… Казалось, мы стоим на вершине мира: впереди простирался в вечность океан, за левым плечом возвышалась громада Алуко-о, направо тянулась цепочка прочих островов. С такой высоты не разглядеть было даже гребных каноэ – лишь крохотные искорки парусов, мелькавшие среди волн. Около дюжины подобных искорок длинным неровным строем шли между Кеонгой и соседней Лааной.

– Ящерицы-огневки обитают только вокруг активных вулканов? – спросил Том, возвращая мои мысли к работе.

Хили-и кивнула. Я вытащила блокнот и начала быстро писать.

– На каких вулканах в этом архипелаге они имеются? И сможем ли мы как-нибудь посетить другие? Возможно, обнаружатся межпопуляционные различия…

Хили-и со смехом поманила нас за собой.

– Вы еще и здешних ящериц не видели. Всему свое время.

Захлопнув блокнот, я переглянулась с Томом. Фальшивые нотки в ее смехе не укрылись ни от меня, ни от него – Хили-и явно пыталась отвлечь нас от мыслей о других островах. Отчего же кеонгане запретили нам покидать остров? Очевидно, дело было не в тапу: обо всех запретах религиозного толка, возникавших на нашем пути, нас вовсе не стеснялись предупреждать. Причина состояла в чем-то ином, и то, что о ней умалчивали, не могло не вызывать тревоги.

Однако в данный момент настаивать на своем было бы неразумно. Том погасил факел, и мы вновь полезли наверх – к кратеру, до коего было уже недалеко.

Кратер Ома-апиа оказался широкой впадиной, лишенной всякой жизни, окруженной кольцом чудовищных статуй. Подобного я не видела никогда в жизни: то были колоссальные каменные монолиты до десяти метров в высоту, причем большая часть фигуры приходилась на голову с едва заметным намеком на тело внизу. Столь же величественные, сколь и абстрактные, их грубые лица были обращены к центру кратера. Казалось, статуи пристально, терпеливо наблюдают за ним.

Пожалуй, Сухайла заинтересовали бы и они. Нет, они вовсе не являлись драконианскими: ни малейшего сходства с драконами, ни единого характерного признака драконианского искусства… и все же что-то в этих каменных часовых явно напоминало статуи из драконианских руин.

– Это боги-праотцы, – ответила Хили-и на вопрос Тома, коего я не расслышала. – Стоят на страже, чтобы предостеречь нас, если Ома-апиа проснется.

Я с трепетом вспомнила о том, что вулкан под ногами, возможно, и не относится к действующим, однако еще далеко не угас.

– А тот, второй пик тоже только дремлет? – спросила я, указывая на противоположную оконечность Кеонги, где высился Иосале.

– Теперь уже нет. Разве вы не знаете эту историю?

Мы покачали головами, и Хили-и начала рассказ.

Ома-апиа и Иосале были богами, сотворившими весь этот архипелаг – только не в дружеском согласии, а воюя друг с другом. Швыряя друг в друга камнями, они пробивали морское дно – и из воды, в огне и клубах пара, поднимались остров за островом.

– И эта смута не кончалась, пока другие боги не соединили их в браке, – закончила Хили-и, указав на плодородную долину меж двух вершин.

– Однако Ома-апиа все никак не угомонится, – с усмешкой сказал Том.

– Не все семьи на свете живут мирно, – ухмыльнулась в ответ Хили-и.

Мы принесли с собой жертвы – венки из цветов, слегка увядших, пролежав в наших рюкзаках больше половины дня. Следуя указаниям Хили-и, мы бросили их в кратер. Венки яркими пятнами легли на голую землю, а Хили-и тем временем – и некоторое время после – негромко пела, дабы действия наши не потревожили богиню вулкана.

День клонился к вечеру, и времени для исследований почти не оставалось. Спустившись с вершины, мы отыскали место для привала – укромное, уютное, а, главное, куда меньше обросшее различными тапу. Оставив Тома распаковывать одеяла, Хили-и поманила меня за собой.

– Идем. Я покажу тебе Рауаане.

Обогнув вершину, мы оказались с подветренной стороны острова. Внизу этот берег всего лишь суше и менее плодороден: большая часть осадков достается наветренной стороне, тогда как подветренная ими обделена. Здесь, на такой высоте, из земли не росло ни травинки.

– Почему здесь ничего не растет? – спросила я Хили-и.

Голос мой прозвучал еле слышно: казалось, эти голые камни леденят душу. Я видела дождь над вершиной и знала, что здесь отнюдь не безводная пустыня, где нет места ничему живому, однако ни намека на зелень вокруг не наблюдалось.

– Дождь здесь ядовит, – негромко ответила Хили-и. – Так ядовит, что убивает саму землю. Смотри: вон там и рождена твоя душа.

Длинный шрам мертвой земли стрелой тянулся к небольшому островку совсем недалеко от подветренного берега Кеонги. Помня сказание о накаи, видя отравленную землю перед собой, я ожидала, что Рауаане окажется мрачной черной скалой, всем своим видом оповещающей мир о лежащем на ней проклятье. Но нет – островок был укрыт пышной зеленью, немногим отличавшейся от той, что украшала наветренную сторону Кеонги. Возможно, находясь в тени Кеонги, он был не столь плодороден, а от его вулкана не осталось почти ничего. Островок опоясывали бирюзовые лагуны и широкое разорванное кольцо коралловых рифов, возвышавшихся над волнами – геологическое строение, вполне обычное для старых островов, и сверху, пожалуй, очень похожее на глаз.

Одним словом, это был всего лишь остров, во всем подобный сотням других островов Немирного моря.

– А где же накаи? – спросила я. – Те, которые превращены в камень?

Раскрытой ладонью Хили-и шлепнула меня по плечу – да так, что я едва устояла на ногах. Подобно всем пуйанцам, сложения Хили-и была крупного и намеренно дала мне почувствовать, сколь тяжела ее рука.

– С такими вещами не шути, – сказала она. – Радуйся, что их не видно: один взгляд на них погубит даже тебя.

Все это натолкнуло меня на одну мысль – уж не указывает ли легенда на куда более прозаические факты? Нашла же я драконьи кости в пещере близ Друштанева! Что, если и накаи были неким видом драконов – возможно, морскими змеями, возможно, другим, ныне вымершим – и кости их сохранились до наших дней? Конечно, как это могло произойти, я объяснить не могла. Разве что недра Кеонги смогли воссоздать тот природный химический процесс, что послужил предтечей нашему, более совершенному…

Все это казалось слишком фантастичным, слишком надуманным, однако на следующий день, когда мы с Томом взялись за работу, я вновь вернулась к тем же мыслям.

Здесь, наверху, действительно обитало множество ящериц-огневок. Они гнездились в кустах и папоротниках чуть выше опушки леса и встречались по всей верхней части склона, охотясь на насекомых, гекконов, крыс и некоторых мелких птиц. В отличие от большинства разновидностей драконов, держались они стаями, в среднем насчитывавшими по меньшей мере, дюжину особей, а зачастую и более.

Как правило, бояться им некого. Единственным опасным для них хищником является орел, да и тот нападает, только если сочтет, что огневки угрожают его гнезду. По этой причине данный вид имеет много характерных особенностей, в иных обстоятельствах оказавшихся бы губительными – начиная от обыкновения гнездиться на земле и заканчивая необычайно ярким окрасом шкуры, цвет коей может варьироваться от сливочно-желтого до огненно-алого.

Причина моего особого интереса к этим созданиям заключалась в том, что их экстраординарное дуновение – электрический разряд, сродни крохотным искоркам, которым обязаны своим названием искровички, однако значительно мощнее. По словам Хили-и, при сильных извержениях Алуко-о их можно было видеть танцующими в воздухе среди туч пепла, а искры их сверкают во мраке, как настоящие молнии.

Увы, наблюдать такое самой мне не посчастливилось. Надеюсь, вы простите мне эти сожаления, хотя извержение такого масштаба обернулось бы немалыми бедами и разрушениями для жителей Алуко-о, каковым я, конечно же, ничего подобного не желаю.

С утра Хили-и отправилась к опушке леса, изловила в силок птицу, использовала ее как приманку, дабы побудить огневок продемонстрировать свои охотничьи способности, и подстрелила одну из ящериц отравленным дротиком.

– Разве убивать их – не тапу? – спросила я.

На островах столь многое было окружено запретами, что я, никого ни о чем не спросив, пришла к выводу, будто охота на ящериц-огневок – страшное преступление. Как выяснилось, я ошибалась. Вооружившись скальпелем, Том принялся анатомировать тушку для изучения. Тут нас ожидало открытие: орган, порождающий электрический разряд, почти не отличался от тех, что я некогда обнаружила у искровичков! Мои таксономические рассуждения снова зашли в тупик.

Чтобы обдумать это открытие, я пошла прогуляться, а Том с Хили-и тем временем отправились на поиски яиц. Ящерицы-огневки прячут их в диатремах[16] – по этой-то причине они и обитают только у вершин активных вулканов. Граница безжизненных земель лежала совсем рядом, и я, отринув дурные предчувствия, двинулась через россыпи щебня.

Воздух здесь пах неожиданно сладко – разве что слегка отдавал мускусом. Все вокруг свидетельствовало о вулканической активности, хоть и не столь интенсивной, как у Алуко-о: там и сям по земле, словно после землетрясения, змеились трещины, в воздух поднимались струйки дыма и пепла… Я осторожно обходила их, время от времени посматривая вдаль, в сторону Рауаане, но большей частью внимательно глядя под ноги.

Далеко не весь щебень был каменным. Два года спустя, после возвращения в Ширландию, я беседовала с одним геологом, питающим особый интерес к вулканам, и он подтвердил правоту Хили-и: дожди в этом месте действительно были «ядовиты». Дело в том, что вулканический газ, поднимающийся из трещин, в соединении с водой образует слабые кислоты – слишком слабые, чтобы нанести вред человеческой коже, но очень даже способные сделать почву с подветренной стороны совершенно непригодной для растительной жизни. Эти-то кислоты и сослужили нам нежданную службу – точно так же, как в той огромной пещере неподалеку от Друштанева.

Ящерица-огневка

Должно быть, все эти осколки кости я отыскала в россыпи щебня. Позже мои карманы оказались набиты ими доверху, а Хили-и подтвердила, что видела здесь подобные и раньше. Все это были кости ящериц-огневок, кое-как законсервировавшиеся и раздробленные на мелкие части, однако вполне опознаваемые, как эпифизы – то есть суставные концы длинных полых костей. Несомненно, имелись среди щебенки и осколки других частей скелета, но я, по-видимому, не сумела отличить их от камня.

Мое повествование столь умозрительно, потому что почти ничего из этого я не помню, а если и помню, то крайне смутно. Я размышляла о классификации видов, порой обращаясь мыслями к мифу о Рауаане. Думала, помнится, и о настойчивом стремлении Хили-и отвлечь наше внимание от других островов… что кеонгане могут там прятать? Мысли так и метались от одного к другому, и мне никак не удавалось вернуть их на нужный путь…

И это все. Очнулась я только на стоянке.

* * *

Кое-что из недостающего известно мне со слов спутников.

Найдя кладку яиц огневок, Том рассудил, что мне наверняка захочется зарисовать ее in situ[17], нетронутой, и отправился искать меня – но безуспешно. Тогда он принялся громко звать меня, и вскоре к нему присоединилась Хили-и. Встревоженные мыслью, что я могла упасть со склона и сильно пострадать, они начали обыскивать окрестности.

Да, я действительно упала, но вовсе не со склона. Том обнаружил меня издали, бьющейся в судорогах среди каменной россыпи. Подбежав ко мне, он попытался привести меня в чувство, но тут же услышал остерегающий крик Хили-и, велевшей ему поскорее убираться с мертвой земли. Хвала небесам, Том вправду восстановил силы после болезни: он вскинул меня на плечо, вынес с каменной россыпи и нес, не останавливаясь, до самой стоянки, где Хили-и объявила, что мы наконец в безопасности.

Вулканическая почва источает множество газов, и некоторые из них гораздо коварнее других. Очевидные выбросы газа я обходила, но со временем вошла в облако такого, которого было не разглядеть. Услышав о замеченном мною сладком аромате, Хили-и принялась распекать меня за то, что я не ушла оттуда немедля. В переводе упомянутое ею название означало нечто вроде «воздуха ядовитого сна». Как выяснилось, он обладает странным воздействием на разум, и, если бы не Том, вовремя вынесший меня с россыпи, там бы мне и пришел конец.

– Ты мне ни слова не сказала о подобных опасностях! – сказала (точнее, закричала) я.

Хили-и извинилась за этакую оплошность, хотя выражение ее лица яснее всяких слов говорило: «Тебе и самой должно было хватить ума сообразить, что мертвая земля небезопасна». Однако это меня отнюдь не смягчило. Сей инцидент перепугал меня до глубины души. Страшнее всего казалась даже не близость смерти, а жуткий провал в памяти. На сон все это было ничуть не похоже: я шла по каменной россыпи – и вдруг оказалась в лагере с карманами, доверху набитыми осколками костей, абсолютно не помня, как их подобрала. Как будто на время моим телом завладел кто-то другой, а я об этом – ни сном, ни духом…

Мои читатели прекрасно знают, что я совсем не суеверна и даже не слишком религиозна. Однако в этот миг я всерьез – и с немалой тревогой – задалась вопросом: что, если островитяне правы, и я действительно одержима духом дракона, причем в буквальном, а не в переносном, как до сих пор полагала, смысле? Скажи Хили-и, что подобные вещи для ке-анакаи дело обычное – я бы поверила ей не задумываясь, и, может, даже усомнилась бы в здравии собственного рассудка. Но к счастью (хотя, с другой стороны, радоваться тут определенно было нечему) в ответ на мой вопрос она лишь раздраженно отмахнулась.

– Нет, – буркнула она, – с ке-анакаи такого не бывает. Только с дурами.

Осматривая множество новых синяков и ссадин, я обнаружила в карманах коллекцию фрагментов костей. Последнее повлекло за собой долгую дискуссию по-ширландски, в ходе коей я пересказала Тому миф о Рауаане, и мы заговорили о возможности найти там ископаемые кости.

– Туземцы точно не позволят вам отправиться туда на поиски? – спросил он.

– Для них это – все равно что самоубийство, – ответила я. – Но, полагаю, настоящие трудности возникнут после того, как я вернусь, вполне живая и здоровая. Вспомните их реакцию, когда они решили, будто я – ке-анакаи.

– Как же, помню, – вздохнул Том. – Вилы и факелы… Ну что ж, можно попробовать, когда «Василиск» будет готов к отплытию. Осмотрим остров, отправимся дальше, и пусть себе реагируют на это, как хотят.

В обычных обстоятельствах это было бы крайне заманчиво, но за последние дни я дважды побывала на волосок от гибели и была вовсе не в настроении вновь рисковать жизнью так скоро. Более того, я немедля отправилась бы вниз, если бы только могла достичь берега до темноты, однако ночь застигла бы меня посреди лавовой трубки. Пришлось взять себя в руки и, как всегда, искать убежища в работе, занявшись зарисовкой гнезда огневок.

Глава пятнадцатая.

Спираль на песке – Разговор с сыном – Некое существо – Гости на Кеонге – Тайные заботы – Идея Сухайла – Вождь возражает – Верхом на драконе

В последующие недели, пока Экинитос и его люди трудились над починкой «Василиска», мы совершили еще несколько вылазок к вершине вулкана. Это вовсе не означало пренебрежения к морским змеям (благодаря своему возможному положению в эволюционном древе возбуждавших во мне куда больший интерес, чем огневки), но в сложившихся обстоятельствах изучать их было нелегко. Мысль о наблюдении за ними с хрупкой корабельной шлюпки меня ничуть не привлекала, не говоря уже о том, что всякая попытка выйти на ней в море, скорее всего, навлекла бы на нас гнев местного вождя, Па-оаракики. Не горели желанием охотиться за змеями и кеонгане, в чем их было трудно упрекнуть: возможно, местные змеи не так крупны, как северные, но их водяная струя вполне способна разнести каноэ на куски. Посему я с огромным энтузиазмом изучала образчики чешуи и зубов, коими снабдили меня островитяне, а время от времени, подыскав местечко повыше, наблюдала за змеями в море, однако заточение на суше неизбежно обрекало меня на изучение ее обитателей.

Ящерицы-огневки весьма напоминают стрекодраков, обитающих в Зеленом Аду Мулина: и те и другие невелики и лишены передних конечностей (хотя стрекодракам их заменяет лишняя пара крыльев). Но если стрекодраков отдельным энтузиастам удавалось содержать в клетках, как птиц, то огневки упорно возражали против подобного обхождения и либо умирали в неволе, либо прожигали себе путь на свободу, вновь и вновь применяя для этого свои искры.

Ловить огневок я даже не пыталась, удовлетворившись изучением их гнезд и наблюдением за особенностями их кормления (и, естественно, стараясь вновь не попасться в ловушку вулканических газов: сей опыт был не из тех, которые хотелось бы повторить). Особенно интригующим оказался язык их общения – ряд разнообразных трескучих трелей, очевидно, служивших им для координации усилий во время охоты и предупреждения об опасности. Если кто-либо из читающих эти мемуары интересуется драконами и обладает терпением, достаточным для доставки капризного оборудования на другой конец света и восхождения с ним на вулкан, знайте: располагая звукозаписями языка огневок, драконоведы смогут изучить его значительно детальнее.

Даже потерпев крушение у берегов тропического острова, мы не могли пренебречь принятыми на себя обязательствами. К счастью, изоляция Кеонги предоставляла нам богатый выбор птиц, неизвестных Орнитологическому Обществу, и Том взялся за сбор образцов для Мириам Фарнсвуд. Как правило, он изготовлял из них чучела (нужно заметить, перевозить чучела птиц бесконечно проще, чем их полных жизни собратьев), однако в тот день отправился к одному из птицеловов за живыми образчиками. Несмотря на безумный щебет и свист пары привязанных к палке танагров, я даже не заметила его возвращения и, наконец-то осознав, что он здесь, подскочила от неожиданности на чурбачке, заменявшем мне табурет.

– Что с вами?

– Пытаюсь опознать выражение вашего лица, – ответил Том.

Сколько же я просидела вот так, забыв о раскрытом блокноте на импровизированном столе, с высыхающим в руке пером?

– Это – выражение лица женщины, поглощенной некой идеей, но надеющейся, что, если сию идею очень старательно игнорировать, она рано или поздно отвяжется.

Том воткнул палку в землю, чтоб птицы уселись и успокоились, подошел ко мне и едва не оперся о стол, но вовремя вспомнил, что этот стол еще ни разу не выдерживал его веса. Вот и сейчас стол заметно покосился, и посему Том предпочел прислониться к дереву.

– Вообще-то вы не из тех, кто будет надеяться, что возникшая идея отвяжется сама по себе. Если она верна, зачем ее игнорировать? А если нет… такие вы, как правило, без разговоров пришибаете палкой.

Сия метафора превратила мой вздох в негромкий смех.

– В самом деле, зачем ее игнорировать… Похоже, Том, вы были правы. Не стоило отсылать ту статью в «Вестник морских исследований».

Том сдвинул брови.

– Будь дело только в развитии прежних идей, вы не были бы так озабочены.

– Именно. Проблема в другом. Я думаю… нет, я все больше убеждаюсь, что прежние гипотезы были неверны, – я показала ему блокнот с зарисовками чешуи морских змеев. – Островитяне в один голос утверждают, что змеи мигрируют. Хили-и говорит, что они откладывают яйца на Рауаане – правда, своими глазами я этого не наблюдала. А мест, где откладывали бы яйца арктические змеи, никто еще не находил. Принято считать, будто их кладки находятся на такой глубине, что мы не в силах до них добраться… Но что, если они откладывают яйца здесь, на этих островах?

– Путь миграции слишком уж длинен, – усомнился Том. – А как же насчет… ах, да, понимаю. Разница в размерах означает и разницу в возрасте. Но, чтобы подтвердить это, нужна коллекция образцов чешуи побогаче нашей.

– Да, – кивнула я. – И наших наблюдений еще недостаточно, чтобы утверждать что-либо с уверенностью. Но вот вам новая гипотеза: морские змеи выводят потомство здесь, в тропиках. Подрастая, они мигрируют, но не до самых северных широт: молодь слишком мала, чтоб выжить в арктическом холоде. А вот с возрастом путь миграции все больше и больше отклоняется к северу.

Слушая, Том чертил на песке под ногами спираль, с каждым витком сужающуюся к полюсу.

– Змеи растут, – продолжала я, – и чем крупнее становятся, тем неуютнее им в теплых тропических водах: здесь они страдают от перегрева. И, по-видимому, в какой-то момент становятся слишком стары для размножения, а может, новые места обитания просто слишком холодны для выведения потомства из яиц.

– Не исключено, что холод лишает их и усиков, и способности выпускать водяную струю: резкое втягивание внутрь ледяной воды может вызвать шок, несовместимый с жизнью.

Том отряхнул руки.

– Возможно. Но все же это нуждается в подтверждении.

– Однако я должна этим поделиться! – в отчаянии сказала я. – Нельзя же проверить идею, о которой никто не знает! И сидеть сложа руки в ожидании, когда кто-нибудь другой додумается до нее и затем действительно сможет проверить, тоже невыносимо.

– Тогда вам придется отречься от вашей прежней гипотезы…

Том погрузился в молчание. Он не хуже меня знал, к чему это приведет.

Конечно, ученый отнюдь не должен бояться строить гипотезы, публиковать их, читать критические отзывы и проверять, перепроверять, пересматривать свои мысли в соответствии с критикой. Однако таким, как я, здесь очень даже было чего бояться. Прежде всего, научный авторитет мой был, мягко говоря, сомнителен. К тому же, отречение от первоначальных идей могло превратить меня в посмешище, и вовсе не из-за самих идей, а из-за того, кто я такая. Неверный шаг, который легко простили бы именитому ученому, с моей стороны сочли бы фатальной ошибкой.

О той дурацкой поспешности мне больно вспоминать до сих пор. В глубине души я страстно жалела, что не повременила, как советовал Том. Однако то хмельное возбуждение, с которым я набрасывала первый черновик, обсуждала его с Томом, редактировала, приводя в более завершенный вид, и отсылала на рассмотрение… нет, с этим я не рассталась бы ни за что. День, когда я взяла в руки номер «Вестника морских исследований» и увидела на его страницах собственную статью, и ныне вспоминается мне, как один из самых славных в моей жизни… когда его удается разглядеть сквозь густую завесу стыда.

Конечно, последствия настигли меня позже. Здесь я описываю их только потому, что сии мемуары посвящены ключевым экспедициям в моей карьере, и данный том закончится прежде, чем эффект той статьи успеет проявиться полностью. С тех пор, как я сделалась одним из крупнейших ученых мира, людям свойственно смотреть на мои ошибки сквозь пальцы, а между тем мне хотелось бы, чтобы читатели знали: не все мои научные идеи были одинаково состоятельны.

Спасать престиж не позволяла совесть. Том вопросительно поднял бровь. В ответ я покачала головой.

– Нет. Развитие науки важнее улучшения моей репутации. К тому же, если первоначальная моя гипотеза неверна, рано или поздно это обнаружится. Что ж, пусть мне хотя бы поставят в заслугу исправление собственной ошибки… – я горько усмехнулась и вскинула ладони, предупреждая все, что мог бы возразить Том. – Но урок я усвоила, и с опровержением торопиться не стану – тем более что в данный момент его и отослать невозможно. Подождем, пока не соберем побольше данных.

Хуже признания собственной неправоты могла оказаться лишь новая ошибка. Однако для сбора новых данных следовало дождаться возможности покинуть Кеонгу: на местном материале, тем более – не имея экземпляра для анатомирования, я уже сделала все, что могла.

Беспокойство мое росло день ото дня: ну, сколько можно сидеть взаперти на одном-единственном острове? Как ни странно, то же самое происходило и с Джейком, хотя мальчишке с его наклонностями полагалось бы чувствовать себя здесь как в раю. Море плескалось прямо под боком, и как же заманчивы были его прохладные волны в лучах тропического солнца! Ему бы собирать кораллы и раковины, упражняться в се-эгалу, рыбачить с острогой, пока все тело не сморщится от постоянного пребывания в воде, словно темная-темная изюмина… И, в самом деле, он так и поступал, но регулярные вспышки раздражительности наглядно свидетельствовали: с ним что-то неладно. Изображавшая его мать Эбби справлялась с ними, как могла, но как-то вечером я незаметно отвела сына в сторонку и спросила, в чем дело.

В ответ он ковырнул ногой песок, сложил руки за спиной, отвел взгляд в сторону и пожал плечами – столь же уклончиво, сколь и неубедительно.

– Все в порядке, – сказал он.

– Тебя обижают другие мальчишки? – спросила я.

Это казалось наиболее вероятной причиной проблем, однако Джейк покачал головой.

– Нет. Просто… надоело мне быть сыном мисс Эбби.

Сначала я подумала, что он злится на гувернантку из-за постоянных поучений, что можно, а чего нельзя. Это бывало и раньше – как и у всех детей, у него случались периоды бунтарских настроений. Однако в эту минуту Джейк был напряжен так, словно едва сдерживал желание шагнуть вперед и прижаться ко мне, чего не делал уже не одну неделю.

Я опустилась на колено и взглянула на него снизу вверх. Давным-давно, когда Джейк был совсем мал, а меня терзали скорбь и противоречия, я держалась от него на расстоянии. А теперь, на Кеонге, была так поглощена мыслями, что до этого самого дня и не замечала, как разделяющая нас брешь разрастается вновь.

– Мне тоже тебя не хватает, – прошептала я, и это было правдой.

Тут терпению Джейка пришел конец. До сих пор он превосходно играл свою роль, но в эту минуту бросился ко мне и обнял за шею. Забыв о риске быть замеченной кеонганами, я на мгновение прижала его к себе.

– Корабль скоро починят, – пообещала я, от всей души надеясь, что не ошибаюсь. – И вот тогда все будет по-прежнему.

В таком положении мы оставались недолго. Вскоре осторожность и детская гордость заставили Джейка отстраниться, однако его походка вновь обрела утраченную на время упругость. Нет, сын никогда не говорил об этом прямо, но, очевидно, помнил мой отъезд в Эригу и опасался, что я вновь захочу избавиться от него, а теперь, убедившись в обратном, смог с легким и радостным сердцем вернуться к обычным забавам.

После этого я старалась не забывать о мелких, незаметных для кеонган знаках привязанности к сыну и вовлекать его в свои повседневные дела, когда ему хватало на то терпения и интереса. Однако случалось это не слишком уж часто, поскольку я дни напролет изучала ящериц-огневок, подолгу спорила с Томом о таксономии, и рисовала диаграмму за диаграммой, пытаясь хоть как-то упорядочить огромное множество разновидностей драконов. Указать на схожие признаки и объявить, что делу конец, было мало: система классификации должна основываться на логике. Каким образом из низших форм развились высшие? Какие из них отнести к низшим, если семейство включает всех, от искровичков до болотных змеев и от огневок до волкодраков? А если не всех, где пролегает граница?

Я не сомневалась, что ко всему этому должен быть какой-то ключ, какая-то еще не пришедшая мне в голову концепция, с помощью коей можно придать всему этому осмысленный вид. Тем не менее решение упорно ускользало из рук, с какой стороны к нему ни подступись.

И вот в один прекрасный день, на исходе второго месяца нашего «кеонгского сидения», когда я в очередной раз корпела над диаграммами, ко мне подошла Хили-и.

– Что это? – спросила она. – Ты тратишь на них столько времени…

Читать, тем более по-ширландски, она не умела, и мои диаграммы не говорили ей ни о чем. Цель нашего плавания я объяснила ей давным-давно, но лишь в общих чертах – дескать, мы изучаем драконов – и в подробности с тех пор не вдавалась.

Но тут мне пришла в голову новая мысль, и я отложила перо.

– Хили-и… ты говорила, что узнала во мне ке-анакаи по моему интересу к ящерицам-огневкам и морским змеям, так?

Она кивнула.

– А отчего так? То есть… выходит, ты считаешь, будто и огневки, и морские змеи принадлежат к одной и той же категории?

– Так оно и есть, – ответила она.

– Да, согласна. Но вот я знаю, почему так считаю: я видела схожих с ними зверей по всему миру, а ты всю жизнь прожила на этих островах. Огневки невелики, живут стаями, обитают возле вершин вулканов, питаются местной живностью и плюются молнией во все, что их тревожит. Морские змеи крупны, живут поодиночке, обитают в океане, поедают рыбу в невероятных количествах, а в то, что их тревожит, плюют струей воды. Да, и те и другие покрыты чешуей, имеют головы схожей формы, на этом их видимое сходство и заканчивается. Между тем, чешуей покрыты многие живые существа, включая рыб – но ты же не скажешь, что рыбы относятся к той же категории, верно?

Хили-и покачала головой.

– Есть на свете такая песнь, «О-этаива» – ты ее, конечно, никогда в жизни не слыхала. В ней рассказывается, как появился мир, один зверь за другим. Вот в этой песни огневки и морские змеи идут вместе.

Заинтригованная пуще прежнего, я черкнула для себя заметку: отыскать того, кто сможет прочесть мне эту песнь целиком, а в переводчики взять Сухайла. (В тот момент я и не думала уделять этому битых четыре часа – как оказалось, именно столько времени занимает исполнение сей песни от начала до конца.)

– Но почему? – спросила я. – В песни говорится, что между ними общего?

– Потому что когда-то, на заре мира, они были одним и тем же зверем, – ответила Хили-и. – А после накаи изменили их.

Вероятность происхождения огневок и морских змеев от непосредственного общего предка была крайне мала, какую из моих диаграмм ни возьми. Но, если сделать скидку на поэтические вольности, с точки зрения эволюционного развития это вполне могло быть правдой.

– Поразительно, – пробормотала я.

Во взгляде Хили-и мелькнуло любопытство.

– А какое тебе до этого дело? Так далеко обычно не заходят даже ке-анакаи – по крайней мере, я о таких не слышала.

В который раз передо мной встал фундаментальнейший вопрос всей моей жизни! С одной стороны, ответ на него все время менялся – год от года, от человека к человеку, с другой же оставался неизменным, менялись лишь мои неловкие попытки облечь его в слова.

На сей раз я сказала:

– Это же тайна! Наверное, я просто не могу увидеть тайну и не попробовать ее раскрыть.

В стране, где тапу запрещают даже обсуждать определенные материи, такой ответ мог оказаться небезопасным. Улыбки на лице Хили-и как не бывало.

– Гляди, не прогневай богов. Есть вещи, которые должны оставаться в тайне.

– Постараюсь, – ответила я (ведь это вовсе не означало обещания остановиться).

* * *

Возвращаясь из очередной вылазки к вершине Ома-апиа, мы вышли из лавовой трубки и заморгали от яркого солнца. И тут я заметила нечто новое: целую армаду каноэ, приближавшихся с юго-востока, да не обычных рыбацких скорлупок – больших, на дюжину и более гребцов каждое, с огромным катамараном в центре.

– Похоже, у вас гости, – сказала я Хили-и.

Та не ответила, но пристально сощурилась, будто могла проникнуть в их суть издали. Возможно, действительно могла – на парусе самого большого каноэ был отчетливо виден символ, более всего напоминавший абстрактное изображение акулы.

– Ты узнаешь его? – спросила я.

Выражение ее лица свидетельствовало, что символ она узнала, и я надеялась втянуть ее в разговор.

Хили-и покачала головой, и на лице ее, словно по волшебству, засияла улыбка.

– Чужаки, – сказала она, употребив слово, означавшее, скорее, островитян из других уголков Немирного моря, чем не-пуйанцев.

Сказано это было небрежно, как ни в чем не бывало. Та же небрежность отразилась и в ее действиях: не удостоив каноэ даже второго взгляда, Хили-и двинулась к деревне. В отличие от нее, я задержалась настолько, чтобы запечатлеть в памяти символ на парусе, а покончив с этим, заметила кое-что еще – какой-то неясный силуэт вдалеке, не похожий ни на прямоугольную парусную оснастку антиопейских судов, ни на «крабью клешню» парусов архипелага Раенгауи. В отсутствие ориентиров для сравнения я не могла определить ни его размера, ни расстояния, отделявшего его от берега, но прежде этого округлого мутного пятна в дымке над водой на горизонте, определенно, не наблюдалось.

Однако медлить далее не стоило. Ясно было одно: увиденное встревожило Хили-и, и при том ей очень хотелось, чтоб я оставила все это без внимания, а я явно задержалась дольше, чем следовало. Я поспешила за ней и всю дорогу до лагеря говорила только о ящерицах-огневках.

В лагере никто не обмолвился о гостях ни словом. Должно быть, они пристали к берегу вне пределов видимости, за дальним концом мыса. Я поздоровалась с сыном, но, занятая поисками Экинитоса, не уделила должного внимания его восторженным рассказам о се-эгалу.

Экинитос присматривал за матросами, заменявшими сломанные доски в борту «Василиска».

– Вы не могли бы уделить мне минутку? – спросила я.

В ответ он махнул рукой, что означало «говорите», однако я покачала головой.

– Возможно, тема не из тех, которые стоит обсуждать на публике.

Вот тут Экинитос обратил все внимание на меня. Подобрав костыль, он проследовал за мной к камню у берега, позволявшему с удобством устроиться на безопасном удалении от посторонних ушей.

Здесь я рассказала ему и об увиденном флоте, и о странном силуэте вдали, и об усиливающемся ощущении, будто вокруг что-то неладно – будто кеонгане что-то скрывают от нас.

– Вот только я и представить себе не могу, что бы это могло быть, – сказала я в заключение. – Мои познания касаются драконов и прочей живой природы, а не людей и человеческой политики. Может, я вижу беду там, где ее нет и не было?

Как мне хотелось, чтоб он ответил «да»! Не будь «Василиск» поврежден, я встретила бы перспективу локальной угрозы значительно увереннее, зная, что в случае надобности мы легко сможем покинуть опасные воды. Однако до завершения ремонта судна мы были заперты на Кеонгских островах, в тесном соседстве со всеми их зловещими тайнами.

Но Экинитос не сделал мне такого подарка.

– Мои люди расспрашивают туземцев уже не первую неделю, – сказал он, ковырнув песок концом костыля и перевернув обломок витой раковины. – Ясности никакой, но некоторые намеки… В объятиях женщин мужчины часто болтают глупости… Но, кажется, островитяне готовятся к войне.

– К войне?! – воскликнула я. – С кем?

Экинитос покачал головой.

– Этого я не знаю. Вероятнее всего, с йеланцами. В конце концов, супруга короля доводится Ваиканго двоюродной сестрой. В точности такие символы, как вы описали, рисуют на парусах туземцы с Раенгауи. Ставлю свой запасной становой якорь: один из тамошних вождей прибыл на Кеонгу с визитом. Хотя… – тут он досадливо поморщился, – якорь-то мы потеряли в шторм.

– Но кеонгане же не выжили из ума настолько, чтобы вторгаться в Йелань, – недоуменно сказала я. – Так им своего предводителя явно не выручить. В чужих водах, против йеланских кораблей… они лишатся всех преимуществ, что имеются здесь.

– Я понимаю. И сами они это прекрасно понимают. Скорее всего, готовятся к обороне. А то нынешний император еще никого не покорил, а отличиться ему как-нибудь да надо.

В йеланской истории я в те дни была не сильна (сейчас, впрочем, тоже), но мысль Экинитоса понимала. Йелань был (и по сей день остается) огромной империей, достигшей своего нынешнего размера благодаря императорам династии Тайсин, активно расширявшим свои владения, завоевывая соседние земли, наподобие Ва-Хина. Со временем это превратилось в нечто вроде обычая: правитель, желающий сохранить уважение подданных, был просто обязан присоединить к империи хоть какие-нибудь новые земли и населяющие их народы.

Между тем дальнейшее расширение владений сделалось затруднительным. Соседи по дайцзинскому континенту – Видвата, Шолар, Хаккото – были не из мелких государств, которые легко покорить военной силой; война с такими – предприятие трудное, дорогостоящее и при том вовсе не гарантирующее непременного успеха. Посему император вполне мог обратить пытливый взор в сторону Немирного моря, хотя йеланцы и не лучшие моряки на свете. Да, в сравнении с империей архипелаг Раенгауи был территорией незначительной, но все же это была бы победа, причем относительно легкая – особенно теперь, с захватом в плен Ваиканго…

Да, но мы-то находились на дальней от Йеланя стороне архипелага!

– По-моему, здесь не самое удобное место для подготовки к войне, – сказала я. – Слишком уж оно изолировано. Вот разве что все остальные острова Раенгауи уже захвачены…

Экинитос вздохнул и хлопнул ладонью по камню, на коем сидел (на редкость бурное проявление досады с его стороны).

– Пока сидим здесь, нам остается только гадать. Возможно, те, кого вы видели – беженцы, а может – эмиссары, явившиеся молить о помощи. А может, у дальнего берега Лааны стоит целый военный флот.

Я от души надеялась, что это не так. А если и так – быть может, они подождут с началом войны, пока мы не починим «Василиск» и не уйдем подальше от этих вод?

– Долго ли нам еще чиниться? – спросила я.

– Слишком долго, – мрачно ответил Экинитос.

* * *

Вы можете счесть, что дважды (и даже трижды, считая лихорадку денге) чудом избежав смерти, я стала осторожнее и некоторое время воздерживалась от новых глупых поступков… Впрочем, если вы читаете мои мемуары с первого тома, вам это и в голову не придет.

В свое оправдание могу сказать одно: новое безрассудство затеяно было не мной. Да, мне и самой приходила на ум эта мысль, но я решительно прогнала ее прочь. Вернулся к ней, навел необходимые справки, решился воплотить ее в жизнь, а после уговорил присоединиться и меня не кто иной, как… Сухайл.

Вначале он прочесал воды окрестных лагун в поисках археологических находок, но не нашел почти ничего.

– Будь у меня колокол, – сказал он как-то раз, – тогда бы другое дело. Если здесь что-нибудь и есть, оно погребено в иле. Чтобы искать, нужно откачивать воду. Но без колокола…

Он только пожал плечами. В отсутствии колокола винить было некого. Даже если бы он после моих наблюдений за морскими змеями не остался под водой на внешней стороне рифов, то до тех пор, пока «Василиск» вновь не окажется на плаву, проку от него не было бы никакого. Возможно, и после этого – тоже: если все возможные находки лежат на дне лагун, кораблю к ним не подойти.

Лишенный возможности заниматься археологией, Сухайл попробовал было помогать в ремонте, однако, не будучи ни плотником, ни моряком, ощутимой пользы принести не смог. Тогда он принялся беспокойно бродить по острову, бывая везде, где не запрещено, и испытывая силу и ловкость всеми доступными способами.

Неудивительно, что его внимание сразу же привлек и спорт под название се-эгалу. Воду Сухайл любил не меньше, чем мой сын, и катание по волнам никак не могло не привлечь его жаждущий приключений дух. Быстро освоив общие принципы (хотя до мастерства более опытных кеонган ему, конечно, было далеко), он начал уговаривать заняться этим и меня.

Я неизменно отказывалась. За время пребывания на Кеонге мое умение плавать заметно улучшилось, но покорять волны я была не готова. Кроме того, я просто не видела смысла осваивать се-эгалу, имея возможность провести время куда более продуктивно – за работой.

Но вот о другом, куда более опасном виде водного спорта, того же сказать не могу.

Началось с того, что Сухайл стал еще беспокойнее, чем раньше. Не в силах сосредоточиться даже на расшифровке драконианской письменности, он рыскал по лагерю, будто кот, которого не пускает за порог ливень. Все это могло означать только одно: он что-то затевает. Краем глаза наблюдая за ним, я понимала: он исподволь склоняется к некоему решению, и, когда с этим будет покончено, я обо всем узнаю.

И в самом деле: момент принятия решения я увидела собственными глазами. Как раз в это время я устроила перерыв в зарисовке фрагментов костей огневок и поднялась из-за стола размять спину.

Сухайл сидел на берегу, вытянув ноги и погрузив босые пятки в песок, а в руках, лежащих на коленях, держал палку. Теоретически, он намеревался выстругать из этой палки что-то полезное либо эстетически ценное, но, очевидно, забыл об этом, так как уже несколько минут его нож просто снимал с нее стружки безо всякого руководства свыше. Внезапно он бросил это дело, вогнал нож в песок, поднялся, встал, широко размахнулся и зашвырнул палку в набегавшие на берег волны.

Обернувшись, он увидел меня. Широкая улыбка на его лице внушала радостное волнение пополам с дурными предчувствиями.

– Миссис Кэмхерст, – сказал он, – не хотелось ли вам когда-нибудь прокатиться верхом на драконе?

Мои мысли в тот момент были целиком посвящены ящерицам-огневкам, слишком мелким для верховой езды. Не понимая, к чему он клонит, я пробормотала нечто невразумительное.

– Кеонгане так делают, – пояснил Сухайл, увидев мое непонимание. – Они рассказывали, что ездят верхом на драконах. На морских змеях, миссис Кэмхерст.

Теперь об этом вспомнила и я. Когда нам с Сухайлом пришлось покинуть водолазный колокол, один из островитян прыгнул за борт и увел змея в сторону от нас. Судя по рассказам следящих за змеями мальчишек, самые молодые (и, видимо, самые бесшабашные) из туземных парней проделывали такое нередко.

К несчастью, Сухайл задал этот вопрос в присутствии сына, а тот был очень молод и, в определенных отношениях, совершенно бесшабашен. (Нет, это отнюдь не упрек; все мы в детстве в определенных отношениях бесшабашны – вспомнить хоть, что вытворяла я, будучи девочкой.) Джейк как раз развлекался, разбирая свою коллекцию морских диковин, со времени прибытия на Кеонгу достигшую величины воистину сногсшибательной. Услышав слова Сухайла, он взвыл от восторга и вскочил на ноги.

– Ого! Ну, пожалуйста, мам? Можно?

От одной мысли об этом Сухайл изумленно захлопал глазами: не всякий взрослый кеонганин отважился бы на такой подвиг.

– Тебе – ни в коем случае, – ответила я.

Конечно же, отказ мой повлек за собой долгий спор. К тому времени, как мне удалось убедить Джейка, что ему совершенно нечего делать даже рядом с морскими змеями, к нам в качестве публики присоединились Эбби и Том… и тут Джейку пришла в голову новая мысль.

– Мам, но ты-то уж точно должна! – сказал он. – Это же исследовательская работа, верно? Не можешь же ты упустить такой шанс, когда речь о драконах! Это – совсем как я прокатился на драконовой черепахе, только лучше!

Далее последовала целая речь – и все в том же ключе. Не знай я, что подобное физически невозможно, могла бы сказать, что в следующие пять минут Джейк ни разу не сделал паузы, дабы перевести дух. Вскоре Сухайл устал дожидаться, когда же Джейк замолчит, и попросту перебил его:

– Вы ведь не знаете, когда змеи отправятся мигрировать дальше. Что, если возможность попробовать вскоре исчезнет?

– То есть возможность покончить с жизнью? – ядовито сказала я. – Такие возможности я и сама нахожу регулярно.

– Но неизменно в ходе работы, не так ли? – рассмеялся Сухайл. – Ваш отменно разговорчивый сын кое в чем прав: это действительно исследовательская работа.

– И что же нового я смогу узнать о морском змее, болтаясь на его усиках? Такого, чего не узнаю, благоразумно наблюдая за ним со стороны?

– Что значит быть одним из них, – ответил Сухайл. – Ощущение скорости, брызг в лицо, игры его мускулов… Разве можно понять, что есть лошадь, лишь наблюдая ее бег со стороны?

Я мысленно прокляла его за это сравнение. При всей пространности наших бесед я ни словом не обмолвилась о своем детском увлечении лошадьми, временно заменившем мне запретное увлечение драконами. Он попал в яблочко чисто случайно, однако был абсолютно прав: наблюдая, беседуя со знатоками и рисуя лошадей, я смогла узнать о них многое, но некоторые открытия без непосредственного контакта были бы невозможны.

А самое главное, ответом на его вопрос было «да»: мне очень хотелось прокатиться верхом на драконе.

Едва я взглянула на Тома, тот отрицательно покачал головой. Море он так и не полюбил, с каким бы энтузиазмом Джейк ни расписывал его прелести. Что до меня самой, мне в море нравилось, однако…

– Я не так уж хорошо плаваю, – напомнила я Сухайлу.

Сухайл тут же понял, что я поддаюсь, и улыбнулся шире прежнего: отвергнув его идею наотрез, я обошлась бы без столь прагматических возражений.

– Ваш сын утверждает, что вы стали плавать намного лучше, чем раньше. К тому же я вам помогу. Туземцы говорят, что вдвоем безопаснее.

– Поможете?! – воскликнула я. – Но мне припоминаются некие запреты на физические контакты между нами?

Ироническая усмешка на губах Сухайла свидетельствовала, что он уже думал над этой проблемой и отыскал для нее некое сомнительное – так сказать, проблематичное – решение.

– А я, помнится, слышал, что вы – не мужчина и не женщина, но ке-анакаи. Ни о каких запретах на контакты с оными мне неизвестно.

Семантическая казуистика… однако возразить было нечего. Отрицать свой статус ке-анакаи было бы неразумно, а объявить себя мужчиной или же близкой родственницей Сухайла – по рождению ли, или во браке – я не могла.

Дождавшись, когда я взгляну ему в глаза, Сухайл тихо сказал:

– Я не позволю вам утонуть.

Дыхание перехватило в горле. Только собрав все силы, мне удалось ответить:

– Что ж, значит, из пасти морского змея придется спасаться самой.

* * *

Никто не смеет утверждать, будто я способна отправиться на свидание со смертью без скрупулезно составленного плана!

Молодые кеонгане, катающиеся на морских змеях, как правило, из тех, кто почитает демонстрацию храбрости, выносливости и силы делом мужской чести. В воду они идут обнаженными, будто для вечернего купания, и даже не думают жаловаться на жуткие порезы, оставленные острыми кромками змеиной чешуи.

Нам ничего особенного демонстрировать не требовалось, и посему я посоветовала Сухайлу не ограничивать купальный костюм обычной набедренной повязкой.

– Может, в одежде и тяжелее, – сказала я, – зато руки-ноги целее будут. Как бы акулы ни опасались приближаться к змеям, без лишней крови в воде хотелось бы обойтись.

Подумали мы и о том, не надеть ли перчатки, но вскоре отвергли эту мысль: слишком уж многое зависело от надежности хватки, а мокрая кожа значительно снизила бы оную.

Чаще всего змеев наблюдали с подветренной стороны острова, в некотором отдалении от зловещего Рауаане. (Что и неудивительно: если Хили-и не ошибалась, их самки должны были стремиться туда для откладывания яиц.) Дабы покататься на змее, кеонгане выходили в море на нескольких каноэ и начинали петь и бить в барабаны, призывая змея подняться на поверхность.

– Вполне возможно, это и вправду действует, – заметил Том, услышав об этом. – Они ведь ставят барабаны на дно каноэ и отбивают ритм, а звук отдается в воде. Вероятно, змеи приучены откликаться.

– Приучены? Но как? – с сомнением спросила я. – Ощутимых выгод им послушание не приносит, катать на себе всадников они, согласно всем свидетельствам, не слишком-то любят. Не слышала я и о том, чтоб кеонгане наказывали их за неявку на зов.

Том пожал плечами, соглашаясь с сими доводами.

– Значит, просто традиция.

Как только (и если) змей появляется неподалеку, желающий проехаться дожидается, пока животное не подойдет поближе. По уверениям кеонган, нападения змеев на каноэ случались «очень редко», если только их не злить: местные лодки были им слишком привычны, да к тому же держались на поверхности воды, а данной зоной змеи практически не интересуются (большая часть их добычи обитает под водой, на глубине как минимум одного-двух метров). Когда же змей приближается, ездок ныряет в море и что есть сил плывет к нему, стремясь ухватиться за пару усиков.

– Поймать не один, а пару очень важно, – объяснил Сухайл. – Если держаться только за один, то на ходу вас будет мотать из стороны в сторону, и вы лишитесь всякой возможности править. А ухватившись за два, сможете держаться ровно – ну, более или менее.

Я не без оснований подозревала, что в моем случае ни о каком «более» не может быть и речи, и тем не менее совет был неплох. Как нам рассказывали, при помощи пары усиков опытные наездники могут даже направлять змея, куда пожелают – по крайней мере до некоторой степени.

– А нельзя ли нам взять кого-нибудь из этих опытных с собой? – спросила я.

Нашим наставником в сих материях был дюжий малый более двух метров ростом. Склонившись надо мной, он насмешливо хмыкнул.

– Вначале мужчина должен сам показать, чего стоит.

– Я не мужчина, – возразила я, но это его ничуть не смягчило: облегчать себе путь не позволялось никому, не исключая и нас с Сухайлом.

Провожать нас на подвиг вышла целая процессия. Вокруг собралась почти вся команда «Василиска», мой сын с Эбби и Хили-и с Лилуакаме, не считая огромной толпы туземцев. Островитянам очень хотелось посмотреть, как иноземцы покажут себя в противоборстве с драконами глубин. Вот почему, услышав бой барабанов и увидев в свете раннего утра новую процессию, направлявшуюся к нам, я поначалу решила, что и вождя привело сюда то же самое.

Но грозная мина на его лице свидетельствовала, что вождь явился отнюдь не ради потехи. Остановившись в некотором отдалении, Па-оаракики сказал (тут я обойдусь невероятно кратким изложением, ибо кеонгская риторика весьма витиевата):

– Я запрещаю.

– Отчего же? – в столь же витиеватых выражениях спросил Сухайл.

– Потому, что вы – иноземцы, – ответил вождь.

За этими словами последовала целая речь – что-то о недостаточном уважении к богам, хотя мы старательно следовали всем полученным загодя указаниям, включая молитвы и жертвоприношения морю в виде цветочных венков. Возможно, вождь догадывался, что душу мы в эти ритуалы не вкладывали. С въедливостью, достойной лучшего из стряпчих, Сухайл принялся допрашивать его, пытаясь добиться внятного объяснения, отчего нам нельзя проехаться на морском змее, но вскоре мне сделалось ясно, что никакого объяснения попросту нет – все дело лишь в произволе вождя.

Хотя, возможно, причина состояла в чем-то большем. Вождь то и дело испепелял взором тех, кто учил Сухайла искусству езды на змеях, что явно обещало им скорое возмездие. Может, причина в том, что они собрались вывезти нас с берегов Кеонги? Посещать другие острова мы не намеревались, однако сам выход в море тоже можно было счесть нарушением запрета. Вот только… у меня сложилось стойкое впечатление, что запрет этот был наложен, дабы помешать нам узнать что-либо о других островах и о том, что может на них находиться. Отчего же теперь под запретом оказались и морские змеи?

Уследить за нитью разговора настолько, чтобы начать строить догадки, я не могла: слишком уж он был быстр. Вместо этого я принялась наблюдать за окружающими. Лилуакаме из уважения к вождю приняла почтительную позу, но хмурый взгляд, устремленный в песок, свидетельствовал о том, что возражения его ей непонятны. Хили-и, напротив, взирала на меня со значением – вот только на что намекал ее взгляд?

Хили-и округлила глаза и подняла брови, словно бы ожидая от меня неких действий, но, видя мое непонимание, вздохнула и подняла взгляд к небу, очевидно, моля богов ниспослать ей терпения. До грубости откровенно смяв юбки, она ухватилась за собственный пах.

Считать Хили-и женщиной вошло у меня в привычку, поскольку именно за таковую я приняла ее с первого взгляда, а ширландский язык не слишком-то приспособлен для разговоров о тех, кто не относится ни к женскому, ни к мужскому роду. Сим жестом она напоминала мне о том, что она – ке-анакаи… и что подобным людям в кеонгском обществе отведена особая роль.

– Прошу прощения, – заговорила я, прерывая дискуссию.

Вождь воззрился на меня так, словно с ним вдруг заговорило самое нелюбимое из его весел.

О цветистой учтивости местной формальной речи мне нечего было и мечтать. Пришлось обходиться фразами, которые я была в состоянии связать без промедлений.

– Морские змеи – творение накаи, – сказала я. – Я же – ке-анакаи. Возможно, иноземцам и непозволительно пытаться оседлать их. Но ке-анакаи позволено многое из того, что не позволено остальным.

Будь я и вправду самым нелюбимым из весел вождя, он тут же сломал бы меня о планшир или вышвырнул в море. Однако я была человеком, и спор со мной создал бы для него кучу новых проблем. Пойдет ли он наперекор обычаям, касающимся ке-анакаи? Если так, Хили-и, стоявшая всего в паре шагов, была готова бросить ему вызов. Станет ли он отрицать мою принадлежность к оным? Лилуакаме, согласно всем кеонгским традициям – моя супруга, стояла еще ближе, свидетельствуя о том, что в глазах туземцев я к женщинам не отношусь. Верхушка местного общества связана великим множеством тапу, и вождь никак не мог позволить себе проявить неуважение к обычаям собственного народа.

В конце концов он указал на меня веером из пальмовых листьев и громко провозгласил:

– Ке-анакаи подвластны богам, как и все остальные. Так пусть же боги тебя и судят!

Судя по дальнейшим событиям, боги обладают весьма извращенным чувством юмора.

* * *

Гребцы вывели каноэ из бухты и взяли курс вдоль берега Кеонги, направляясь к подветренной стороне. Пресная вода из ручья, впадавшего в море близ деревни, проточила в кольце рифов брешь. Миновав полосу сильного прибоя, мы оказались в водах, глубокая синева коих свидетельствовала о резком увеличении глубины. Я пристально вглядывалась в волны, но ни одного змея вокруг не наблюдалось.

Однако островитян это нимало не смутило. Каноэ со мной и Сухайлом на борту в сопровождении еще двух лодок направилось к подходящему, по мнению гребцов, месту, а прочие остались в кольце рифов – их пассажирам предстояло наблюдать за нами из лагуны. Сощурившись, я едва смогла различить Тома, Эбби с Джейком и Лилуакаме с Хили-и. Сын ободряюще поднял вверх оба больших пальца, и я, несмотря на все тревоги, не смогла сдержать улыбки.

Но стоило только зазвучать барабанам – и от моей улыбки не осталось и следа. Кеонгские барабаны относительно невелики, и дно каноэ не слишком хорошо отзывалось на звук, но это отнюдь не мешало их рокоту казаться зловещим, неумолимым, как тиканье часов. Несмотря на утренний зной, меня охватила дрожь. Что до Сухайла – его лицо, как всегда, сияло лучезарной улыбкой, но в эту минуту мне впервые в жизни пришло в голову, что эта улыбка не только означает отсутствие страха, но и служит защитой, броней против него.

Чтобы собраться с духом, я, как всегда, обратилась мыслями к работе. Конечно, у меня не было ни блокнота (поскольку купания в воде он пережить не мог), ни уверенности в том, что я останусь жива и смогу записать какие-либо результаты сегодняшних наблюдений, однако ни то ни другое естественно-научному мышлению не преграда. Размышляя о подводном мире, я вглядывалась в волны и посему первой заметила характерные упругие кольца, появившиеся на поверхности.

– Вон он, – сказала я.

От напряжения голос прозвучал совсем негромко, однако это было много лучше недостойного визга.

Барабанщики сменили ритм. Сухайл поднялся со скамьи и встал во весь рост, легко одолевая качку.

– Да, вижу. Ну а теперь, если он будет так любезен подойти поближе…

Я поднялась вслед за ним: в нужный момент нам следовало действовать со всей возможной быстротой. Теперь зверь был виден отчетливо – в прозрачной морской синеве темнела длинная, извилистая тень. Бесцельность его блужданий несколько обнадеживала: я видела, как ведет себя агрессивно настроенный морской змей, и понимала, что этот, скорее, попросту любопытствует. Однако сему обстоятельству не суждено было длиться долго.

Змей показался на поверхности совсем рядом с одним из сопровождавших нас каноэ. На миг над водой мелькнула его голова. Едва я успела разглядеть те самые усики, за которые нам предстояло ухватиться, как зверь вновь ушел в глубину.

– Приготовьтесь, – сказал Сухайл.

Никакой необходимости в этом предупреждении не имелось; по-видимому, сей призыв был адресован ему самому в той же мере, что и мне.

Нырнув, змей описал под водой круг и снова вернулся к нам. Только тут я заметила, что, поддавшись какому-то глупому импульсу, затаила дыхание. Сопровождавшие нас каноэ разошлись в стороны, и их барабанщики смолкли. Теперь над водой рокотал только наш барабан. Вот змей придвинулся ближе…

– Пошли! – в один голос крикнули мы с Сухайлом и прыгнули за борт.

За этим последовал бешеный рывок к змею. В каком-то смысле это и есть самая трудная часть катания на морском змее: тут необходимо верно оценить, когда и где его голова окажется в пределах досягаемости, и стартовать к нужной точке с упреждением, достаточным, чтобы не промахнуться. Сухайл тут же вырвался вперед, но и я не отставала, молотя руками по воде, будто мельница. Впереди показалась змеиная голова. Казалось, огромный глаз взирает на меня в абсолютном недоумении. Блеснув чешуей, змей пронесся мимо. За что же хвататься?..

Есть! Кончик усика скользнул по ладони. Я тут же вцепилась в него обеими руками, и змей потащил меня за собой, в глубину. Теперь оставалось нащупать еще один усик, но второго под руку не попадалось. Тогда я полезла вперед, перехватывая усик, словно веревку. Зарисовав не одну и не две подобные головы, я представляла себе расстояние между этими усиками и понимала: чем ближе к их основанию, тем больше шансов нащупать второй.

Едва я достигла цели, змей вновь вынырнул на поверхность. Глоток свежего воздуха показался мне сущим благословением. Похоже, непокорному скакуну пришлось не по нраву тащить меня за собою в воде (как я уже говорила, их усики крайне чувствительны), и он предпочел воздух, обладающий значительно меньшим сопротивлением. Поскользнувшись на его чешуе, я перекатилась на бок, но тут же смогла ухватиться левой рукой за второй усик, упереться в тело змея коленями и наконец-то оценить положение.

На спине змея я была одна. Каноэ отошли в стороны, а Сухайл плескался в воде неподалеку. Не сумев ухватиться за усики с первого раза, он не унывал и дожидался новой возможности.

Усики оказались слишком толстыми и скользкими, к тому же я никак не могла отделаться от мысли, что это – часть тела живого существа, но в остальном они ничем не отличались от обычных поводьев. Правда, змей не был, подобно лошади, обучен повиноваться легким прикосновениям повода к шее, однако им вполне можно было править, как это делают неопытные всадники – изо всех сил дергая то за один усик, то за другой.

Сей способ оказался не столь эффективен, как можно было ожидать. Я вновь почувствовала себя маленькой девочкой верхом на огромной лошади, почти не замечающей моих ничтожных усилий, однако некоторое действие они возымели. Мало-помалу змей повернул в сторону Сухайла.

Улучив момент, Сухайл сумел поймать один из усиков, однако остальные находились внизу, в воде. Сухайл потянулся было ко второму, но тут же оставил эти попытки. Как выяснилось позже, он пришел к тому же выводу, что и я: если ухватить усик так далеко от моей позиции, змей может повернуться набок и сбросить меня со спины.

И в этот момент я решила рискнуть. Отпустив левый усик, я ухватилась левой рукой за правый, а освободившуюся правую руку протянула Сухайлу.

В результате мы оба едва не очутились в море. Особой силой я не отличаюсь, а надежной опорой шкура змея послужить не могла: чешуя располосовала на ленты и брюки на коленях, и кожу под ними, а Сухайл был так тяжел, что едва не стащил меня вниз. Но тут нам невольно помог сам змей: он повернулся на левый бок, поднимая Сухайла вверх, и после недолгой возни у нас оказалось целых три усика на двоих – за средний мы ухватились вместе.

Только после этого я осознала, что мы действительно мчимся верхом на драконе.

Нет, от всей души рекомендовать сие развлечение читателям я не могу. Помимо множества кеонган, погубленных данной забавой, это просто не слишком-то комфортабельно. Резаные раны на локтях и коленях немилосердно разъедала морская соль. Всякий раз, как змей пытался нырнуть, меня едва не смывало с его спины (к счастью, он вскоре осознавал ошибочность этой тактики и вновь выныривал на поверхность). Снова и снова он набирал внутрь воду и выпускал ее мощной струей – именно так морские змеи защищаются от того, что их раздражает, а сообразить, что от этой докуки привычным способом не избавиться, зверь был не в силах. Тем не менее этот способ вполне мог и сработать: тело змея всякий раз содрогалось так, что нам едва удавалось удержаться. Таким образом, вся поездка до последней секунды представляла собой тяжелую борьбу за то, чтобы остаться на борту.

Но, несмотря на все эти неудобства, это был один из прекраснейших моментов моей жизни! Утратив всякое ощущение пространства и времени, я не имела ни малейшего представления, давно ли нырнула в море и куда нас могло занести с тех пор. Остались лишь солнце, вода, могучее тело змея под ногами, острова, неожиданно возникавшие впереди и так же быстро исчезавшие из виду, когда змей сворачивал в сторону, да Сухайл рядом. Все то время, когда мы находились на воздухе, он хохотал, как сумасшедший, и если я не следовала его примеру, то только потому, что от восторга у меня перехватило дух. Я неслась верхом на драконе! В эти минуты я чувствовала себя непобедимой.

Вдруг змей снова нырнул. Увидев впереди, под водой, тень – темный, неправильной формы овал – я едва успела подумать: «О, это же пещера…»

В следующий же миг змей потащил нас внутрь.

Часть четвертая,

в которой мы раскрываем ряд тайн – как древних, так и современных

Глава шестнадцатая.

В подводной пещере – Зловещий Рауаане – Яйца в воде – Коридор, ведущий вглубь – Потаенные руины – Огневик – Тень у выхода – На что годна драконья кость

Соображай я хоть чуточку быстрее, я отпустила бы усики змея в ту же секунду, как впереди показалась пещера.

Всякий раз, когда змей уходил под воду, я точно знала: если не хватит воздуха, стоит лишь разжать пальцы и поскорее плыть на поверхность. С двумя людьми, вцепившимися в чувствительные усики, змей не желал погружаться слишком глубоко, так что шансы вновь утонуть практически равнялись нулю (опасность последовала бы позже – после того, как освободившийся змей обернется и начнет высматривать меня). Однако ж в пещере было далеко не столь безопасно: всплыть на поверхность я не могла, а змей плыл под самым сводом, пытаясь соскрести со спины нежеланный груз (в чем только чудом не преуспел).

Если предшествовавшие минуты были одним из самых великолепных переживаний в моей жизни, то следующие несколько секунд по праву можно отнести к самым ужасным. Я оказалась перед жутким выбором. Что делать? Отпустить усики и положиться на то, что я успею выбраться из пещеры вовремя? Или остаться верхом на змее в надежде, что он вырвется на открытую воду прежде, чем расшибет меня о каменный свод?

В подобные критические моменты мысли обретают удивительную ясность. Помню, сколь хладнокровно я рассудила, что если даже успею выбраться из пещеры, то, вероятнее всего, воздуха до поверхности мне не хватит. Конечно, на открытой воде можно было надеяться, что меня заметят хоть с одного из трех каноэ (в конце концов, однажды меня уже вернули к жизни), но захлебнувшись в пещере, я, безусловно, была бы обречена.

Все это промелькнуло в голове в считаные мгновения – не более. Нерешительность удержала меня на месте, а затем мы углубились в пещеру так далеко, что надежды выбраться наружу собственными силами исчезли без следа. Теперь единственный шанс остаться в живых представлял собой змей – только он еще мог вынести меня на поверхность, если прежде не сотрет в порошок.

Говоря о надежде, мы часто уподобляем ее лучу света. В данном случае сие оказалось отнюдь не метафорой. В пещере было не так уж темно: солнечный свет проникал внутрь сквозь оставшийся позади вход, причудливо преломляясь во мраке, однако то тут, то там воду пронзали лучи света с других сторон. Кроме того, свет брезжил и впереди. Пещера явно была сквозной.

Рассекая воду огромным телом, змей вырвался наружу, в теплые, неглубокие воды лагуны. Испытывать судьбу и проверять, куда ему придет в голову направиться далее, я не стала. Едва увидев свет над головой, я изо всех сил оттолкнулась ногами от звериного туловища и устремилась к поверхности. Воздух, наполнивший легкие секунду спустя, был неописуемо сладок.

За всем этим я совершенно потеряла из виду Сухайла, но вовсе не потому, что он куда-то исчез – просто мысли были заняты создавшимся положением настолько, что для него в них не осталось ни уголка (признание крайне неприятное, однако абсолютно правдивое). Однако, оглядевшись, я тут же увидела его рядом, в какой-то паре метров от меня. Он жадно хватал ртом воздух, а глаза его были полны страха – ведь еще минуту назад мы оба были на волосок от гибели…

…Угроза коей, кстати, отнюдь не миновала. Разъяренный морской змей был совсем рядом, и действовать следовало без промедлений.

– Скорее! – крикнула я. – Прочь из воды!

К счастью, до суши было рукой подать: слева от выхода из пещеры виднелся довольно пологий склон. В кровь раздирая ладони о коралл – гостеприимного пляжа поблизости как-то не оказалось, – мы выбрались из воды. Местами вокруг росли невысокие кустики, однако привычной вулканической почвы под ногами не наблюдалось, и это подсказывало, что мы не на Кеонге. Сами того не желая, мы нарушили указ, запрещавший нам покидать остров. Но тогда где же мы?

Все еще тяжело дыша, я огляделась. По обе стороны от нас над волнами простерлись коралловые рифы – узкое, почти лишенное растительности кольцо вокруг лагуны, глубины которой едва хватало для змея, все еще рыскавшего неподалеку в поисках столь сильно обозливших его созданий. Внутри кольца возвышался знакомый силуэт вулкана, немилосердно выщербленного множеством оползней. Остров был невелик и, окруженный кораллом, очень напоминал зеленый глазной зрачок…

Сказанное мною далее привести здесь никак невозможно.

Сухайл встревоженно обернулся.

– Что? Что случилось?

Он огляделся так, словно ожидал увидеть морского змея, карабкающегося за нами на сушу.

– Мы на Рауаане, – со смехом, граничившим с истерикой даже по моему собственному мнению, ответила я.

* * *

С виду остров отнюдь не производил впечатления чего-то зловещего. Воды лагуны (там, где их не взбаламутил змей) были прозрачны, словно хрусталь. Над деревьями порхали птицы. Единственной зловещей ноткой могло показаться полное отсутствие следов человеческой жизни, приправленное мыслями о том, что могут сделать с нами наши хозяева-кеонгане по возвращении.

Если оное вообще состоится…

Оглянувшись, я увидела позади силуэт Кеонги. Казалось, до нее не так уж далеко: отсюда мы могли разглядеть даже каноэ, искавшие нас среди торчавших из вод меж островами скал. Рука словно сама собой метнулась к плечу Сухайла и потянула его вниз. Миг – и оба мы улеглись на колкий, шершавый коралл.

– В чем дело? – прошептал Сухайл, встретившись со мной взглядом.

– Кеонгане, – ответила я. – Нам ведь было запрещено покидать Кеонгу, и одно это уже достаточно скверно. А этот остров – тапу для всех. Если они увидят нас здесь…

Продолжения не потребовалось. Прикрыв глаза, Сухайл пробормотал что-то себе под нос – по-видимому, выругался по-ахиатски – и осторожно пополз вперед, пока не достиг той точки, с которой смог оценить наше положение.

– Сможем ли мы добраться до Кеонги вплавь? – спросила я, не в силах заставить себя говорить в полный голос, хотя на таком расстоянии кеонгане никак не могли нас услышать (да, над водой звуки разносятся очень и очень далеко, однако ветер дул в нашу сторону).

– Ни единого шанса, – не задумываясь, ответил Сухайл. – Плыть придется против течения, потому-то змей и повернул сюда. Думаю, тут не справиться даже мне одному – по крайней мере, без отдыха. Вдобавок, мы оба ранены.

Изрезанные чешуей змея колени и локти изрядно кровоточили, как и ссадина на плече, полученная по пути сквозь кольцо коралловых рифов, когда змей едва не сшиб меня со спины о свод пещеры. Между тем в здешних водах было полно акул – мы оба видели их собственными глазами. Конечно, приближаться к морским змеям они не рисковали, но два человека, плывущих сами по себе, стали бы для них легкой добычей.

При этой мысли у меня похолодело в груди.

– Тогда выбора нет. Придется подать знак гребцам в каноэ и надеяться на лучшее.

– А может, и не придется, – возразил Сухайл, глядя в сторону соседствующей с Кеонгой Лааны.

На мой взгляд, до Лааны было заметно дальше, чем до Кеонги… но, с учетом упомянутого Сухайлом течения, доплыть до нее и вправду могло оказаться проще. Однако расстояние все равно выглядело устрашающе.

– Да, – подтвердил Сухайл, когда я сказала об этом вслух. – Придется подождать, пока не остановится кровотечение. А еще неплохо бы прихватить с собой нечто плавучее – хотя бы толстую ветку…

Извернувшись на камне, Сухайл вновь устремил взгляд на меня.

– Вот только неизвестно, – продолжал он, – как долго нас будут искать. Если решимся ждать, можем утратить всякую надежду на помощь.

Прижавшись лбом к согретому солнцем кораллу, я собралась с мыслями.

– Сюда они в любом случае не пойдут. Не посмеют: эти рифы тоже считаются частью острова. Если мы хотим, чтобы нас спасли, придется выплыть в море между двумя островами и надеяться, что нас заметят. Ну, а затем – молиться, чтоб нас не убили за то, что мы побывали на Рауаане… или уже за одно то, что покинули Кеонгу.

Не говоря уж о том, чтоб не попасться в зубы акул или морских змеев…

Сия мысль натолкнула меня на новую идею, но в следующий же миг она была перечеркнута и бесповоротно отвергнута. В лагуне за спиной царил мир и покой: привезший нас сюда змей исчез. Таким образом, будь я даже готова рискнуть еще раз оседлать морского змея и направить его назад, в подводную пещеру, отвезти нас в безопасное место было бы некому.

Как следствие, и выбирать нам было не из чего.

– Попробуем добраться до Лааны, – резюмировал Сухайл.

Я сползла вниз – туда, где смогла сесть, надежно укрывшись за коралловой стеной – и устремила взгляд к райской зелени проклятого острова в лучах тропического солнца.

По словам Хили-и, именно здесь откладывали яйца морские змеи.

А, как я уже говорила, близкая гибель – еще не повод для отказа от естественно-научных интересов…

Я оглянулась на Сухайла.

– Пока мы еще здесь… Как вы полагаете, можем же мы хоть немного… оглядеться?

* * *

В отсутствие змея, оставившего воды лагуны в покое, доплыть до острова было легче легкого. И тем не менее, когда я вышла на берег, натруженные руки так и ходили ходуном. После бешеной скачки по морю в горле совсем пересохло. Сухайл сбил с пальмы несколько недозрелых кокосов, расколол их о камень, и мы жадно, даже не пытаясь соблюсти хоть некое подобие приличий, выхлебали обнаруженную внутри воду.

Утолив жажду, он с любопытством взглянул на меня.

– Так какова же в точности история этого острова?

Прежде он слышал лишь фрагменты, но не всю легенду целиком. Я пересказала ему то, что слышала от Хили-и – сказание о древних чудовищах-накаи и о герое, превратившем их в камень.

– Вот интересно… – начала я, но тут же умолкла.

О консервации драконьей кости Сухайл ничего не знал. Видел фрагменты, собранные мною на Ома-апиа, но я постаралась не привлекать к ним внимания, и он, вероятнее всего, решил, что так и должен выглядеть процесс распада. Посему сообщать о том, что мне интересно, не обнаружатся ли на этом острове новые ископаемые скелеты драконов, не стоило.

К счастью, Сухайл нашел в незавершенной фразе иной смысл:

– Не может ли здесь оказаться руин? Ну что ж, это сказание не так уж отличается от Книги Тиранов. Больших городов здесь, конечно, не было, но, может быть, найдутся следы мелких поселений.

Наш общий исследовательский энтузиазм вернул мне толику сил.

– Пойдемте, посмотрим? – с улыбкой сказала я.

Вскоре у меня появился повод порадоваться тому, что в лагере я постоянно ходила босиком. Без этого здесь было бы далеко не уйти. Поначалу мы с Сухайлом шли по берегу, но местный песок изобиловал мелкими острыми осколками детрита. Несмотря на затвердевшую кожу на подошвах, мне вечно приходилось останавливаться, чтоб вытащить очередной осколок, вонзившийся в пятку либо между пальцев.

– Они ведь не амфибии, не так ли? – спросил Сухайл.

– Насколько нам известно, нет. Дышат воздухом, но адаптации к жизни на суше не демонстрируют. Вдобавок, просто слишком тяжелы. Я ожидаю обнаружить их яйца в воде.

Прикрыв глаза ладонью, я пригляделась, пытаясь различить в прозрачных прибрежных водах нечто, похожее на кладку. Шляпа и платок остались в каноэ, и стриженые волосы слиплись от засохшей соли.

Сухайл остановился и задрал голову.

– Думаю, с дерева будет виднее.

По деревьям он лазал не так ловко, как местные жители – те-то с детства привыкли взбираться на пальмы при помощи одних лишь рук да ног. Руки Сухайла были сильны, но куда меньше загрубели от мозолей, да и в пятки во время сего предприятия впилось немало заноз. Однако он не жаловался и через несколько минут достиг удобной для наблюдений высоты. Я дожидалась его доклада внизу, изо всех сил стараясь не прыгать от нетерпения.

– Кажется, вижу что-то вон там, – наконец сообщил он, освободив руку и указав в направлении берега (того самого места, до коего мы совсем немного не дошли).

Спустившись вниз и более-менее избавившись от заноз, он отряхнулся и вслед за мной направился к лагуне. Помня о времени, я старалась идти поскорее: кто же поверит, будто мы не были на Рауаане, если мы задержимся на целый день? Добравшись до небольшой бухточки первой, я вошла в воду.

И вправду, на дне – в месте столь мелком, что даже удивительно, как огромным животным удалось вновь выбраться с него на глубину – мирно покоилась кладка яиц. Наполовину зарытые в песок, студенистые на ощупь, они оказались полупрозрачными – настолько, что сквозь скорлупу мне удалось разглядеть смутные силуэты эмбрионов внутри. Не сочти я, что вне водной среды зародыш, скорее всего, погибнет – непременно попробовала бы увезти хоть одно домой, даже не задавшись вопросом, как сумею доплыть с ним до Лааны.

Я раз за разом ныряла в воду с головой, изучая кладку, а Сухайл наблюдал за лагуной с берега. Наконец я вернулась на сушу, намереваясь предложить ему поменяться местами – конечно, драконоведом он не был, но, может быть, тоже был бы рад взглянуть на яйца морских змеев поближе…

Слова застряли в горле. Тонкий ручеек, струившийся к морю, я заметила еще по дороге к воде, но откуда он течет, внимания не обратила. Теперь же я ясно увидела, что ручей вытекает из темного проема, очень похожего на вход в лавовую трубку. Тот коридор, на Кеонге, был украшен изнутри чудесной резьбой. Что, если обитатели этого острова, кем бы они ни были, сделали то же самое?

– Нам нужно поискать что-либо плавучее, – напомнил Сухайл, едва я вышла из воды.

– Вы правы, – согласилась я. – Но тут есть нечто, заслуживающее внимания.

Убедить его оказалось несложно. Более того, едва я коротко описала, что увидела, никаких прочих убеждений и не потребовалось – вот с каким человеком меня занесло на необитаемый остров! Мы поднялись к устью пещеры, и та действительно оказалась лавовой трубкой, только куда более заросшей и занесенной землей, чем ее кеонгская визави.

Сухайл внимательно осмотрел стены и даже огладил их ладонями, в надежде нащупать то, что могло ускользнуть от взгляда, но не нашел ничего. Тем временем я вглядывалась в темноту коридора. При нас не было ни факелов, ни каких-либо средств для добычи огня, но мне показалось, что впереди брезжит свет.

– Пройдемте немного вглубь, – предложила я. – Просто посмотрим, что там.

Сухайл согласился и на это.

Однажды я ответила на один особо несуразный вопрос о том, как я провожу научные исследования, сказав: «По порядку. Шаг за шагом». И, сколь бы ни груб был сей ответ, в нем есть немалая доля истины. Именно так – шаг за шагом, звено за звеном – и были сделаны почти все мои открытия. Каждый новый шаг влечет за собою следующий, так что порой самое главное – не поддаваться призывам здравого смысла и не поворачивать назад.

* * *

Коридор оказался узок. Местами – особенно там, где свод просел и обвалился – пройти было нелегко. Как раз сквозь такой провал внутрь и проникал замеченный мною свет, однако, добравшись до него, мы с Сухайлом разглядели впереди новые проблески света. Так мы и продолжали идти вперед и, дойдя до конца, увидели перед собой настоящее чудо.

С первого же взгляда было ясно: это никак не природное вулканическое образование. Возможно, полость в склоне вулкана и образовалась сама по себе, но руки, вооруженные инструментами, придали ей более правильную форму и превратили ее в зал, отгороженный от всего вокруг – только пролом в потолке, подобно отверстию в вершине купола, позволял взглянуть на небо. Озаренный косым лучом солнца, зал выглядел, будто зачарованный сказочный чертог.

Никаких сомнений насчет того, кто некогда населял Рауаане, более быть не могло. Статуи вдоль стен свидетельствовали об этом яснее всяких слов. Да, они сильно пострадали под действием времени и стихий, некоторые распростерлись по полу, разбитые на куски, однако все это, бесспорно, было творением дракониан.

Сухайл осел на колени, словно не желая уделить ни крохи внимания даже столь простой задаче, как удерживаться на ногах. В благоговейном восторге оглядывая нашу находку, он беззвучно шевелил губами – по-видимому, то была молитва, а может, и мысли о том, что он наблюдает.

Как это ни странно, мой собственный восторг был смешан с изрядной долей разочарования. Сама того не сознавая, я возложила все свои надежды на предположение, что «люди, обращенные в камень» окажутся ископаемыми скелетами драконов. Но так уж вышло, что сие открытие – до сих пор неизвестные науке драконианские руины, без сомнения, крайне интересные для археологов, однако никак не связанные с естественной историей – принадлежало скорее Сухайлу, чем мне.

Однако разочарование не могло длиться долго. Только не в таком месте! Все это – особенно гирлянды лиан, свисавших из отверстия в потолке, и следы дождевой воды на полу – тут же напомнило мне Великий Мулинский Порог и остров среди водопада. Казалось, в окутанных мраком, обросших мхом и ползучими стеблями статуях таится ужасная сила… Неудивительно, что эти места повергают кеонган в такой ужас!

Я мысленно прокляла обстоятельства, помешавшие взять с собою блокнот: все записи и зарисовки придется делать позже, по памяти.

Подумав об этом, я начала наблюдать и откладывать в памяти каждую деталь. Всецело поглощенная сей задачей, я вздрогнула от неожиданности, услышав голос Сухайла.

– В жизни ни о чем подобном не слыхивал, – прошептал он.

– Но эти статуи выглядят практически так же, как и те, что я видела раньше, – возразила я, указывая на каменные фигуры у стены.

– В какой-то мере – да, но пещера? Ведь дракониане не строились под землей. А что до статуй… – Сухайл вспрыгнул на каменный блок, так глубоко ушедший в землю, что трудно было сказать, природный он или же рукотворный. – Я видел фрагменты подобных, но чтобы в такой сохранности…

Он обернулся ко мне. Судя по выражению лица, восторгу его не было предела.

– Это же уникальная находка!

Видя его упоение, я невольно рассмеялась.

– Я полагала, сэр, вас интересуют материи более мелкие. Жизнь простонародья, штрихи картин их повседневности…

Ответный смех зазвенел, отразившись от каменных сводов.

– Да, да! Но такое… такое оставит равнодушным разве что каменное сердце!

Спрыгнув с камня и склонившись над одной из рухнувших статуй, Сухайл принялся раздвигать стебли плюща и лиан, закрывавшие ее лицо. Я осторожно двинулась к противоположной стене, жмурясь и ойкая всякий раз, когда босая пятка ступала на что-либо острое. Там, по другую сторону зала, виднелось нечто наподобие широкой и неглубокой ямы, и мне захотелось взглянуть, что может оказаться на ее дне.

Когда я, наконец, увидела это, то позабыла обо всем и даже не обратила внимания на нечто острое, на удивление больно впившееся в пятку. Так и замерла на месте с занозой в ноге, не в силах поверить собственным глазам.

Землетрясения сдвинули их с мест, а в промежутках скопилось множество песка и прочего мусора, принесенного дождевой водой, но, несмотря на все это, сомнений в округлости форм лежавших на дне предметов быть не могло. Яйца!

Нетвердым от изумления (не говоря уж о занозе в ноге) шагом я двинулась вперед. Теперь настал мой черед упасть на колени и начать копать в попытках высвободить одно яйцо из земли.

Яйцо оказалось неожиданно тяжелым и твердым на ощупь. Потому-то яйца и уцелели: фоссилизация превратила органические вещества в нечто наподобие камня. Да, но что же поспособствовало этому? Уж не процесс ли, подобный процессу консервации драконьей кости? И какой разновидности драконов они принадлежали? Не морским змеям – в этом я была абсолютно уверена. Скорее, каким-либо иным – земноводным, а то и сухопутным, причем значительно крупнее ящериц-огневок. Разновидность драконов, не встречающаяся на Пуйанских островах в наши дни… от одной мысли об этом сердце замерло в груди.

Сухайл окликнул меня, но я не нашла в себе сил ответить. От разочарования не осталось и следа. Одной этой пещеры было довольно, чтобы составить академическую репутацию нам обоим.

В пещере на Руаане

Он подошел взглянуть, что меня так заворожило – и тоже застыл на месте, лишенный дара речи.

– Вот оно, доказательство, – в благоговейном восторге прошептала я. – Эти яйца отложены здесь отнюдь не случайно, не какой-либо предприимчивой особью, наткнувшейся на укромное место для кладки. Они помещены сюда драконианами. Дракониане действительно укрощали драконов – укрощали и разводили.

А может, даже приручили и одомашнили? От множества догадок просто голова шла кругом!

Голос Сухайла звучал вряд ли громче моего:

– Была такая гипотеза… О том, что найденные нами статуи – то есть фрагменты статуй, о которых я вам рассказывал – изображают богов плодородия. Или покровителей молодняка – в этом мы не были уверены… до сих пор.

Мой взгляд скользнул вдоль рядов окаменевших яиц, брошенных здесь древними скотоводами. Что за напасть заставила дракониан бежать? Если моря в самом деле поднялись, как утверждал Сухайл, не за три же дня это произошло! Что могло помешать жителям острова забрать с собой и драконов, готовых вот-вот родиться на свет?

– По-видимому, яйца утратили жизнеспособность, – ответила я вслух сама себе. – Иначе потомство вывелось бы задолго до того, как они окаменели. Но отчего так много разом? Что же произошло?

Вынув из пятки занозу, я поднялась и начала осматривать яму. Большинство яиц, на три четверти погребенных в слежавшейся почве, было бы затруднительно сдвинуть с места, но не прошло и минуты, как я нашла именно то, что искала – яйцо, разбитое упавшим сверху камнем. Итак, что же внутри? Ценою сорванного ногтя осколок удалось высвободить, и… Перевернув его, я обмерла.

Камень внутри мерцал даже сквозь корку засохшей грязи. Я вытерла его рукавом, и по запястью заплясали отблески целой дюжины разных оттенков. За всю мою жизнь я не видела – и даже не могла бы себе вообразить – камня хотя бы вдвое меньшей величины! Да, из-за огромной величины и темного фона окаменевшей скорлупы блеск его несколько мерк, однако двух мнений насчет того, что я держу в руках, не было и быть не могло.

– Сухайл, – прошептала я.

Он тут же шагнул ко мне – и остановился, как вкопанный, едва увидев разбитое яйцо в моих руках.

– Да это же… быть не может…

– Яичный белок, – подтвердила я. – Окаменевший яичный белок. Вот, значит, что такое огневики…

О том, что огневики обычно встречаются близ драконианских руин, мы знали уже не одну сотню лет… однако ученые неизменно полагали, будто причина – в особом пристрастии властителей сей древней цивилизации к этим камням. Их редкость и полное отсутствие природных месторождений объясняли простой гипотезой: единственная на весь мир копь – или же две-три копи – были исчерпаны либо заброшены и забыты еще в доисторические времена. Пока что самым богатым из обнаруженных «источников» являлся отнюдь не природного происхождения клад, найденный нами в Выштране.

Отчего же никому на всем белом свете не удалось отыскать нетронутого яйца по сей день? Воздействием времени и природных стихий этого было не объяснить. Для создания мирового запаса огневиков требовалось великое множество окаменевших яиц. Окаменевших, а после расколотых… словно бы намеренно!

Не помню, сколь много подобных мыслей слетело с моего языка, пока я стояла посреди ямы, полной драконьих яиц, сколько принадлежали Сухайлу, а сколько было рождено совместными усилиями позже. Естественно, прийти ко всем сделанным нами выводам в тот же самый момент мы не могли. Для этого потребовалось время и новые изыскания. Однако в тот день на проклятом острове Рауаане мне удалось ухватиться за кончик нити, а далее оставалось только тянуть и тянуть – годами, без остановки, – пока в руках наконец-то не оказался весь клубок.

Мы откопали оставшуюся часть расколотого яйца, и я провела пальцем вдоль трещин в огневике.

– Скелет эмбриона, – пояснила я. – Если очень осторожно разъять на части одно из целых яиц, мы сможем выяснить, какую породу драконов здесь разводили.

– Вот только унести его с собой будет нелегко, – предостерег Сухайл.

– Но неужели придется так все это здесь и бросить? Как знать, удастся ли попасть сюда снова!

И, для начала, выбраться отсюда живой…

Разрываемый надвое прагматическими соображениями и исследовательским любопытством, Сухайл помолчал и решительно кивнул.

– Выбирайте, по возможности, яйцо помельче. Попробуем.

* * *

Я выбрала самое мелкое из яиц, обещавшее хоть какую-то надежду на скелет внутри. Но даже ему вскоре предстояло оказаться значительным бременем: пятнадцати сантиметров в длину, оно было сравнительно тяжелым (хотя огневики, по счастью, относятся к легким камням). Разорвав рубашку, Сухайл смастерил нечто вроде пояса, коим и привязал яйцо к телу. Я попросила простить меня за этакие неудобства, но он лишь отмахнулся от извинений. Мы оба понимали, что плавает он много лучше, чем я; если кому-то из нас и удалось бы доплыть до Лааны с подобием мельничного жернова на шее, то только ему.

Погруженные в глубокие раздумья обо всем увиденном и о том, что в самом скором времени предстоит предпринять, мы двинулись по лавовому коридору назад, к берегу. Это-то обстоятельство и спасло наши жизни: болтай мы на ходу, нас непременно заметили бы и, весьма вероятно, убили.

Сухайл, шедший впереди, остановился так внезапно, что я едва не натолкнулась на него.

– В чем… – начала было я.

Более мне не удалось издать ни звука. Зажав мне рот ладонью, Сухайл прижал меня к стене коридора за толстой веткой, занесенной сюда каким-то давним наводнением, да так и застрявшей внутри.

Из-за этого сомнительного укрытия я могла разглядеть вход. У входа мелькнула тень, слишком большая, чтобы принадлежать птице. Спустя секунду я услышала и голос.

Речь была не ширландской и не кеонгской – больше мне, совершенно сбитой с толку, не удалось понять ничего. Затем вход в лавовую трубку заслонило нечто темное, как будто кто-то встал перед нею и наклонился, заглядывая внутрь.

Только темнота коридора да быстрота реакции Сухайла и позволили нам остаться незамеченными. Не смея даже дышать, я крепко зажмурилась, чтобы меня не выдали белки глаз. Вжимаясь спиною в камень, я лихорадочно (и безо всякого проку, так как поделать с этим все равно ничего не могла) размышляла: что еще может оказаться различимым в темноте? Одежда? Практичного серого цвета, да еще потемнела после недавнего купания в море. Кожа? Загорела на солнце, хоть и осталась заметно бледнее кожи Сухайла, и вдобавок за время блужданий под землей успела (на что я надеялась всею душой) сильно испачкаться. Драгоценностей я не носила, глаза мои были зажмурены… всего этого должно было хватить.

Однако с закрытыми глазами я не могла видеть, что делает человек у входа, и неведение не на шутку усиливало страх. Услышав треск ветки под его ногой, я пожалела, что не могу раствориться в застывшей лаве. Вздумай он только войти в коридор…

Нет, этого ему на ум не пришло. Раздраженно окликнув кого-то еще, незнакомец отошел прочь. И тут я узнала его язык, хоть и не смогла разобрать ни слова.

Он говорил по-йелански.

После его ухода мы ждали еще минут десять. Пустив по ветру все понятия о пристойности, я наслаждалась теплом крепкого плеча Сухайла, прижатого к моему. Однако не могли же мы оставаться здесь вечно! В конце концов он отстранился, и мы уставились друг на друга сквозь мрак.

– Вам удалось понять их? – шепотом спросила я.

Сухайл кивнул.

– Это солдаты. Возвращаются в лагерь.

Эти слова встряхнули меня, словно искра ящерицы-огневки. Йеланские солдаты, здесь, на Рауаане?! Да еще, по всей видимости, больше двух? Но как им, скажите на милость, удалось пробраться сюда никем не замеченными? Конечно, подветренные берега Кеонги и Лааны населены в значительно меньшей степени, но это отнюдь не означает «необитаемы»! Я и вообразить не могла, чтобы хоть одному йеланскому судну удалось пробраться сюда втайне. Вот разве что ночью… но в таком случае им невероятно повезло: в темноте они непременно должны были разбиться о рифы.

Как ни странно, сии пугающие практические размышления придали мне сил. В глубине души я пребывала в ужасе перед смертельно опасным заплывом к берегам Лааны. Возможность сосредоточиться на чем-то ином, пусть даже столь зловещем, вернула моей воле толику былой твердости.

– Мы должны выяснить, сколько их и что они замышляют.

Сухайл взглянул на меня так, словно я повредилась в уме.

– Вы намерены отправиться следить за солдатами?

– Если они готовят вторжение… – оборвав фразу на полуслове, я отрицательно покачала головой. – Нет, их не может оказаться так много, иначе им не удалось бы укрыться от кеонган. По-видимому, это разведка. И у них должна быть лодка, которую мы сможем похитить или хотя бы повредить. А если и не сможем, то, сообщив обо всем островитянам, можем предстать перед ними в совсем ином свете.

Взгляд Сухайла не изменился ни на йоту.

– Даже и не знаю, что это – мужество или… безрассудство.

– Разница меж ними не так уж велика, – сухо ответила я. – Пожалуй, и то и другое, плюс прежний опыт. Очутиться между армией вторжения и ее целью мне уже однажды довелось. И на сей раз я даже не в плену.

По крайней мере, на данный момент – и я от души надеялась, что так оно и останется.

Судя по выражению на лице Сухайла, об эриганских событиях он что-то слышал – и уж точно не от меня. Он запрокинул голову, словно устремив взгляд сквозь каменный свод к небу в мольбе о помощи.

– Тогда я сам пойду и взгляну. А вы должны плыть на Лаану. Если меня и схватят, то островитяне по крайней мере смогут узнать, что йеланцы здесь.

– В одиночку мне туда ни за что не доплыть, и мы оба это прекрасно понимаем. Если уж разделяться, то это мне следует проследить за солдатами, а на Лаану плывите вы.

Пожалуй, план был вполне разумен, однако я знала: на такое Сухайл не пойдет никогда в жизни. Любой угодивший в лапы йеланцев, по всей вероятности, будет взят в плен, и подвергать даму такому риску он просто не мог. В ответ он потребовал обещания немедля бежать, если нас заметят, и постараться так или иначе добраться до Лааны как можно скорей. С этим я согласилась, и мы вместе двинулись следом за солдатами.

Найти их не составило никакого труда. Очевидно, они обыскали остров и обнаружили, что он необитаем, а может быть, даже заранее были осведомлены о его дурной славе. Убежденные, что вокруг нет ни души, они даже не пытались замести следы, а их соотечественники расположились лагерем на самом виду.

Услышав впереди голоса, мы с Сухайлом принялись искать на склоне удобное место для наблюдений (пришлось немало поползать на животе, плюс – постараться не ругаться вслух, когда изрезанные чешуей змея колени упирались в землю). Как же я была рада, что на мне брюки! Наконец, Сухайл, ползший впереди, остановился. Из этого я поняла, что он видит лагерь, но поначалу целиком отнесла его неподвижность на счет стремления остаться незамеченным.

Однако, подобравшись к нему и улегшись рядом, я увидела куда больше, чем ожидала.

Нависшая над лагерем громада йеланского судна тянулась вдоль всего берега, от поворота до поворота. В воздухе легонько покачивался огромный, похожий на толстую сигару баллон, оплетенный веревочной сетью с подвешенным к ней снизу пропеллером и длинной, узкой гондолой. Пожалуй, последняя – а вовсе не все судно в целом – и поразила меня так, что дыхание застряло в горле.

Канаты и парусина несколько затрудняли обзор, однако ошибки быть не могло: сооружение, подвешенное к баллону, было собрано из костей.

Йеланцы построили целигер.

Причем – из драконьей кости.

Глава семнадцатая.

Целигер – Поиски женщины – Отлет с Рауаане – Как приняли нас на Лаане – Кого и что мы там обнаружили – Вопросы политики Немирного моря – Снова в полет

– Так вот как они втайне проникли сюда, не напоровшись на рифы, – прошептал Сухайл, не сводя глаз с лагеря. – Прилетели по воздуху…

По-видимому, он был весьма впечатлен. Что до меня, мне чуть не сделалось дурно. Попытки строить целигеры предпринимались и ранее – это я знала от Натали Оскотт, однако подробностей, не питая особого интереса к данным материям, почти не помнила. Как правило, все упиралось в проблему тяжести: доступные в те времена средства преодоления земного притяжения были относительно маломощны, отчего вес каркаса, механизмов и гондолы сильно ограничивал высоту и дальность полета.

Драконья же кость обладала двойным достоинством: высокой прочностью при минимальном весе. Построенные из нее, целигеры могли бы преодолевать значительные расстояния. В том, что человечество, едва проведав о возможности консервации драконьей кости, немедля найдет ей применение, я не сомневалась ни минуты – и даже сама однажды воспользовалась костями степного змея для сооружения импровизированного планера, – но подобного никак не ожидала.

Так вот для чего в Йелане истребляют драконов!

Между тем глаза сами собою принялись опознавать кости. Естественно, больше всего оказалось длинных полых, связанных проволокой и канатами в каркас, но кому-то из йеланских инженеров хватило смекалки найти применение и мелким костям, не обладавшим столь же правильной формой: по углам виднелись позвонки, а борта были собраны из лопаток… Учитывая обстоятельства, сей целигер в любом случае показался бы мне зловещим, а уж благодаря материалам, из коих был построен, выглядел откровенно жутко. Однако имелась в нем и некая мрачная красота: подобно создателям огромного реликвария в Коштраци, украшенного скелетами истребленных крестьян, строители сего судна превратили смерть в своего рода искусство.

Меж тем все внимание Сухайла было обращено на лагерь и йеланских солдат (их оказалось четверо). Взглянув на целигер, он озадаченно наморщил лоб.

– Из чего же он сделан?

– Из кости, – ответила я. – Позже объясню.

Чем дальше, тем больше во мне росла твердая, как кости погубленных драконов, решимость обратить сию новинку против ее же создателей. Теперь я знала, или, по крайней мере, догадывалась, что за силуэт виднелся на горизонте в тот день, когда к Кеонге прибыл флот с Раенгауи. И если целигер мог летать на такие расстояния, оставлять его в руках йеланцев нельзя было ни за что.

Повернувшись к Сухайлу, я полоснула его отчаянным взглядом.

– Мы сможем похитить их судно?

Он округлил глаза.

– Сможем ли мы пробраться на борт? Вполне. Сможем ли после привести его в движение? Возможно. А вот сможем ли довести его туда, куда хотим попасть… – он с шипением втянул воздух сквозь сжатые зубы. – Я пару раз летал на воздушном шаре, но это не простой воздушный шар.

Тем не менее его опыт намного превосходил мой. Я поднималась в воздух всего раз, на планере, и то потерпела крушение.

– Мы должны попробовать, – прошептала я. – Не может же это оказаться опаснее попытки добраться до Лааны вплавь. Вдобавок лишив их судна, мы вполне можем предотвратить все, что бы они ни замышляли.

Если целигер не удастся похитить, я твердо решила как-нибудь вывести его из строя.

Мы крадучись спустились вниз, обогнули лагерь и, оставаясь незамеченными, подобрались как можно ближе к целигеру. Все это время я не уставала мысленно благословлять технические соображения, ограничивавшие численность экипажа до четырех человек, и дурную славу Рауаане, благодаря которой они не выставили часовых. Если бы не это, у нас с Сухайлом не было бы ни единого шанса.

Тем временем солдаты уселись за ужин, приготовленный на превосходно укрытом от взглядов костре. Глядя на них… нет, услышав их беседу, Сухайл сдвинул брови.

– Что они говорят? – еле слышно, одними губами, спросила я.

– Похоже, они кого-то ищут, – прошелестел он в ответ.

Первым делом я подумала о Ваиканго, короле Раенгауи, коего йеланцы, опасаясь роста его могущества, объявили пиратом. Неужели он бежал из плена? Его кузина была замужем за местным королем, и, рассудив, что йеланцам не придет в голову искать его на Кеонгских островах, он вполне мог укрыться у нее. Возможно, тот самый флот чужих каноэ и вез столь важного пассажира?

Но Сухайл недоуменно продолжал:

– Размышляют, как лучше втайне проникнуть на другие острова, чтобы найти…

Оборвав фразу, он отвел взгляд и замолчал. Наконец я подтолкнула его под локоть. Взглянув на меня, Сухайл слегка покачал головой.

– Чтобы найти ее, – закончил он. – Они ищут какую-то женщину.

Сдержать возглас изумления стоило немалых усилий.

– Вы уверены? – прошептала я.

Сухайл кивнул.

Я призадумалась, что за женщина могла удостоиться йеланского целигера, тайно посланного на ее поиски – и тут же ухватилась за ствол пальмового дерева, служившего мне укрытием. Ответ напрашивался сам собой.

Да, но это же просто безумие! Меня депортировали из Йеланя, и я подчинилась. Теперь я знала достаточно, чтобы прийти к заключению, что именно этот целигер и послужил причиной для депортации. Йеланским властям отнюдь не хотелось, чтобы я взялась выяснять, куда и для чего идет драконья кость, и раскрыла секрет их изобретения. Но зачем им преследовать меня здесь, на Кеонге? Нет, эта мысль была еще безумнее изначальной: никто во всем мире просто не мог знать, где я нахожусь! Шторм занес нас сюда, на Кеонгские острова, по чистой случайности. Отыскать меня здесь? Невозможно, если только не прочесать все Немирное море частым гребнем. Зачем, скажите на милость, йеланцам так утруждаться – и, более того, посылать в погоню тот самый целигер, который они столь усердно старались сохранить от меня в тайне?

Вопрос, однако ж, был не из тех, на которые можно ответить, прячась на берегу тропического острова в ожидании возможности похитить целигер. Рассказать о своих догадках Сухайлу я все равно не могла и потому, не слишком-то успешно вытряхнув все эти мысли из головы, вплотную занялась проблемой похищения.

– Не стоит ли дождаться темноты? – спросила я.

Сухайл покачал головой.

– В темноте я не разберусь в управлении. Чем скорее приступим, тем лучше.

Отвлекать внимание солдат было ни к чему. Подобные действия лишь насторожили бы йеланцев, и, вероятнее всего, осознав, что мы пытаемся угнать судно, они отреагируют на это куда как оперативнее. План был предельно прост: уйдя из пределов их видимости, мы спустились к воде, отплыли от берега, а там развернулись и поплыли обратно, держась так, чтобы громада целигера заслоняла нас от ужинавших солдат. Любой производимый нами шум надежно заглушал рокот прибоя. Стремительный рывок по песку, и…

Борта гондолы были достаточно высоки, чтобы, присев, укрыться за ними. Так я и сделала, а Сухайл принялся осматриваться: в отличие от меня, он хотя бы мог прочесть йеланские надписи. Я занялась осмотром гондолы, дно коей было собрано из лопаточных костей, плотно, словно мозаика, пригнанных друг к другу. По крайней мере, у этих йеланцев ничто не пропадает даром…

Вскоре Сухайл тронул меня за плечо и жестами дал инструкции: по его сигналу дернуть вот этот рычаг, повернуть против часовой стрелки вот это колесо, а затем крутить вон ту рукоять что есть сил. Я кивнула. Казалось, сердце в груди бьется так громко, что солдаты на берегу непременно услышат. Все это было сущим безумием – еще большим, чем прыжок с водопада: земное притяжение хотя бы не питало ко мне личной вражды и не разыскивало меня по всему Немирному морю.

Сухайл размотал ряд тонких тросов вдоль бортов гондолы, оставив их свободно продетыми в скобы, перевел дух и разом выпустил концы.

Веревки скользнули за борт. Освобожденный от балласта целигер пошел вверх.

Йеланцы, хохотавшие, сидя у костра, заметили это не сразу. Я дернула рычаг, повернула колесо и встала, чтоб дотянуться до рукояти. Едва оказавшись на ногах, я почувствовала себя жутко уязвимой. Солдаты были не столь беспечны, чтобы забыть о винтовках: каждый держал оружие под рукой, на песке. Твердо уверенная, что в следующую же секунду стволы их будут нацелены на меня, я не могла оторвать от этих винтовок глаз.

Тут один из солдат поднял взгляд, увидел взлетающий целигер и замер с разинутым ртом. В иных обстоятельствах его вид не мог бы не вызвать улыбки. Оправившись от изумления, он вскочил, вскинул руки кверху и заорал.

Гонка началась. Понятия не имею, что делал Сухайл за моей спиной, однако в результате машина целигера ожила и зарокотала. Я старательно крутила рукоять, налегая на нее всем весом. Пропеллер начал вращаться. Солдаты повскакали на ноги и схватились за винтовки. Один из них прицелился в меня. Я съежилась, стремясь как можно надежнее укрыться за бортом из драконьей кости, но рукояти не бросила.

Пригнуться слишком низко я не могла, и потому увидела, как другой солдат ударил по стволу нацеленной на меня винтовки. Треснул выстрел, но пуля прошла много ниже нас, а мой невольный избавитель яростно заорал на стрелка. Третий бросился за нами по берегу и прыгнул с высокого камня вверх, пытаясь ухватиться за свисавший с борта гондолы канат, но промахнулся и с плеском рухнул в воду. Остальные разразились воплями, засуетились, забегали, но больше не стреляли. Отчего бы это?

Вскоре мы достигли такой высоты, что попасть по нам в любом случае сделалось затруднительно.

– Можно больше не крутить, – со вздохом облегчения сказал Сухайл. Я отпустила рукоять и перевела дух. – Теперь подержите вот это.

Ветер понес нас прочь от Рауаане – к несчастью, совсем не в нужном нам направлении. Целигер был оборудован чем-то наподобие рулевого пера, расположенного под баллоном – его-то румпель мне и выпало держать. Сухайл заметался из стороны в сторону, пытаясь развернуть целигер к ветру, в сторону обитаемых островов. Гондола угрожающе закачалась.

Наконец целигер развернулся, описал полукруг и прошел мимо темной громады Рауаане. Словно впервые за несколько дней сделав полноценный вдох, я, наконец, осознала: летим! Ощущение полета оказалось не таким острым, как в первый раз – там-то все было намного проще: только я да крыло планера, – но, нужно заметить, лететь на целигере было куда удобнее. Устремив взгляд в ослепительное зарево заката, я улыбнулась.

Целигер лег на курс. Удовлетворенный работой двигателя, Сухайл отвязал от тела яйцо, положил его на дно гондолы, поднялся на ноги и, глядя в сторону, спросил:

– Знаете, что они кричали, когда мы взлетели?

– Конечно, нет, – ответила я. – Из йеланского мне известны от силы слов двадцать.

Сухайл повернулся ко мне.

– Они кричали: «это она».

Оба мы замолчали. Тишину нарушал лишь рокот двигателя да свист ветра. Я просто не знала, что сказать. Сухайл смотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. Казалось, я и сама больше не понимаю, кто я!

– Зачем они могут разыскивать вас? – спросил он.

– Не знаю, – призналась я. – Могу только кое о чем догадываться. Это судно… Когда мы были в Ва-Хине, кто-то не поленился добиться моей депортации. Думаю, из опасений, что я узнаю об их целигере. Вернее, об их целигерах – вряд ли они ограничились постройкой лишь одного. Но вот зачем им брать на себя труд… – не успев завершить мысль, я умолкла и осторожно, чтобы не потревожить руля, взглянула за борт. – Похоже, мы падаем. Или так и должно быть?

Сухайл выругался. Целигер быстро терял высоту; по моим оценкам, до воды оставалось не более сотни футов. Сухайл вновь заметался по гондоле, но даже мне было очевидно, что все его старания тщетны: слишком уж резкими, раздраженными выглядели движения его рук, а целигер между тем продолжал снижаться. До волн было уже рукой подать, но и берег острова был совсем близок. Нет, то была не Кеонга – ее знакомый силуэт темнел на фоне неба далеко справа. Одолевая встречный ветер, целигер принес нас к ее соседке, Лаане. По-видимому, второй мой воздушный полет, как и первый, вот-вот должен был завершиться крушением; вопрос только, куда мы упадем – в море или на сушу.

* * *

В последний миг мы крепко ухватились за борта гондолы, надеясь, что драконья кость, канаты и парусина защитят нас от удара. И вправду: последние местами пострадали, но вовсе не катастрофически. Накрывший гондолу баллон сбил нас с ног. Удар о дно гондолы вышиб весь воздух из легких, но в остальном я отделалась лишь незначительным пополнением богатой коллекции синяков и ссадин.

Лежа на костяном дне гондолы, я помимо собственной воли расхохоталась. То был приступ истерики, порожденный внезапным чувством облегчения. Что бы ни ожидало нас впереди (а я уже в тот миг прекрасно понимала, что нашим неприятностям еще далеко не конец), мы целыми и невредимыми вернулись на земную твердь, где нам более ничто не угрожало.

По крайней мере, так я полагала в течение двух-трех благословенных минут.

Крики заставили нас вскочить на ноги. Очевидно, жители Лааны не проморгали целигера, летящего к ним со стороны проклятого острова. Сего предостережения оказалось довольно, чтобы созвать отряд воинов, каковые теперь и мчались по берегу к нам – судя по оружию в руках, вовсе не с тем, чтоб убедиться в нашем здравии.

Сухайл попытался заслонить меня собой, но открытая конструкция гондолы обрекла его на поражение. Огромные руки схватили меня и выволокли наружу, а секунду спустя та же судьба постигла и Сухайла.

– Дайте же объяснить! – в один голос крикнули мы по-кеонгски.

Нет, пока что никто не причинил нам никакого вреда, но и желанием выслушивать нас островитяне, очевидно, не горели.

И тут я услышала громкий, властный окрик:

– Не троньте их!

Кричали по-ширландски. Единственной женщиной, от коей я слышала родной язык в течение многих месяцев, была Эбби Кэрью, но этот голос принадлежал не ей. Извернувшись в руках державших меня воинов, я – к немалому своему потрясению – увидела, толпу, расступившуюся перед идущей к нам антиопейкой.

Ростом она была высока – хотя, конечно же, не выше островитян – и держалась, как высокородная. В отличие от меня, она была одета в платье, некогда вполне изящное, однако на данный момент порядком поношенное. Подойдя ко мне, она легко (насколько я могла судить, не более чем силой воли) высвободила меня из рук островитян.

Покончив с этим, незнакомка продолжила спор с лаанскими воинами на их родном языке – хоть и с акцентом, заставившим меня заподозрить, что первым она освоила какой-то иной диалект. Основной ее аргумент заключался в том, что нас с Сухайлом необходимо допросить, а кроме нее объясниться с нами, по всей вероятности, не сможет никто. Из этого я сделала вывод, что она не успела услышать, как мы говорили по-кеонгски, а о нашем двухмесячном пребывании на соседнем острове не имела ни малейшего представления.

Ее неведение меня ничуть не удивило – я и сама все это время даже не думала обнаружить на Лаане соотечественницу. Теперь, однако ж, кусочки мозаики – запрет покидать Кеонгу и посещать другие острова, йеланские солдаты в поисках некоей женщины – начали складываться воедино. Возможно, они ищут вовсе не меня, а ее. А вот зачем… Стоило приглядеться к ее профилю, резко очерченному подбородку и полным губам – и в мыслях забрезжила ужасающая догадка.

Опустив взгляд, я обнаружила, что кеонгане тщательно следят за тем, чтобы не наступить на ее тень, и не позволяют собственной тени упасть на нее.

– Мы слышали об этих людях, – сказал один из воинов, прервав спор и кивнув на меня. – Это ке-анакаи с Кеонги, муж Лилуакаме. А это – один из других живущих там чужаков.

Естественно, они о нас слышали. Зачем бы здесь, на подветренном, почти необитаемом берегу Лааны, могло собраться столько воинов, если не с тем, чтобы стеречь что-либо… или кого-либо? А подобные стражи наверняка должны быть в курсе всех важных событий Кеонгского архипелага – например, крушения судна с группой иностранцев. «Вы не йеланцы, – сказали нам при первой же встрече. – Может быть, вы ширландцы?» Да, причины ожидать появления ширландцев у них действительно имелись!

– Прошу прощения, – сказала я по-кеонгски. Незнакомка бросила на меня резкий взгляд. – Мы должны предупредить: йеланцы втайне от вас проникли на ваши острова. Мы видели их собственными глазами. Они кого-то разыскивают.

Говоря все это, я позаботилась о том, чтоб отвести взгляд от незнакомки, однако Сухайл проявил куда меньше сдержанности.

– Откуда ты это знаешь? – властно спросил один из воинов.

Тут требовалось выбирать слова с сугубым тщанием: неосторожное высказывание могло стоить нам с Сухайлом жизни.

– Мы покинули Кеонгу не по собственной воле. Местные воины вывезли нас в море, чтоб мы смогли прокатиться на морском змее. Это нам удалось, но, упав с его спины, мы оказались в воде далеко от Кеонги – так далеко, что вернуться вплавь не могли. Однако, увидев на Рауаане йеланцев, мы похитили у них вот это судно, чтобы вернуться и предупредить вас.

Услышав это, воины жарко заспорили – слишком быстро, чтоб я смогла их понять. К счастью, ни одному из них не пришло в голову спросить, ступала ли на проклятый берег наша нога. Конечно, обольщаться не стоило: в свое время этот вопрос непременно возникнет… но до тех пор у нас был шанс придумать, как избежать кары.

В данный момент островитян куда более заботили иные материи – появление йеланцев и как с ними быть. Нет, даже это не смогло побудить их к отправке на Рауаане боевых каноэ, однако воины решили принять целый ряд иных мер: прочесать окрестности и проверить, нет ли поблизости других йеланцев; сообщить о двух заблудших овцах на Кеонгу; предупредить… Последнее, косо взглянув на нас, оставили недосказанным – по-видимому, это не предназначалось для наших ушей. Еще, конечно же, следовало сообщить обо всем вождю – не Па-оаракики, с которым мы имели дело на Кеонге, но вождю Лааны, коему подчинялись схватившие нас воины.

Нас же решили посадить под замок. Нет, не в буквальном смысле: весь металл на островах был привозным, а от замков в местном обществе практической пользы никакой. Однако на берегу, в некотором отдалении, стояли несколько хижин, охраняемых другими воинами. Сухайла впихнули в самую большую из них, а меня с несколько большим почтением препроводили в меньшую.

– Вам придется разделить ее со мной и Анной, – сказала ширландка, вошедшая за мной. – Но ничего: у нас гораздо уютнее, чем у мужчин.

В отличие от хижины, в которой я поселилась после свадьбы, стены этой были глухими, а воздух внутри – довольно спертым. Но, невзирая на это, интерьер по кеонгским меркам оказался неплох: пол был застелен мягкими тюфяками. В хижине нас ожидала еще одна женщина – судя по виду, также высокородная, но в последнее время претерпевшая немало невзгод. Пожалуй, Анна была двумя-тремя годами старше своей компаньонки (хоть и моложе меня), но, когда незнакомка вскинула руку, предупреждая всяческие расспросы, без колебаний повиновалась.

Впрочем, избавления от расспросов для меня сие отнюдь не означало.

– Кто вы и как здесь оказались? – спросила незнакомка, повернувшись ко мне.

– Меня зовут Изабелла Кэмхерст, – ответила я.

На это она изящно приподняла бровь.

– Кэмхерст… Где я могла слышать вашу фамилию?

– Я – натуралист-драконовед…

– О! – воскликнула она, просветлев лицом. – Да. Вы были замешаны в ту самую историю в Байембе!

В свое время об упомянутой ею истории немало посплетничали бульварные газетенки, но я сильно сомневалась, что она узнала обо мне именно из них. Что же делать? Сознаться, или же попридержать язык?

Особой воздержанностью на язык я не отличалась никогда в жизни.

– Да, – подтвердила я. – Да, Ваше Высочество.

Анна быстро шагнула вперед, но вскинутая ладонь компаньонки заставила ее остановиться. Обе женщины воззрились на меня, словно на неизвестное науке насекомое – вполне возможно, ядовитое.

– Как вы об этом узнали? – спросила принцесса.

– Вы очень похожи на своего дядюшку, – ответила я. – И кеонгане старались не наступить на вашу тень.

Да, то была она – принцесса Мириам, племянница короля, посланница короны, совершавшая кругосветный дипломатический вояж, помимо прочего предусматривавший и посещение Йеланя. Хотя это отнюдь не объясняло, как она оказалась на Кеонгских островах в положении титулованной пленницы, за коей втайне охотятся йеланские солдаты… одно было ясно: ищут они вовсе не меня, а ее. Конечно, внешне мы были ничуть не похожи, но не могли же йеланцы ожидать, что обнаружат двух ширландок там, где и одной-то быть не должно! Вдобавок и возможности как следует разглядеть меня им не представилось…

Вздохнув, принцесса жестом пригласила меня сесть.

– Прошу простить меня, но я надеялась, что вы посланы адмиралом Лонгстидом. Он, несомненно, разыскивает меня.

В ответ я беспомощно развела руками.

– Боюсь, я даже не знакома с ним, Ваше Высочество. Я – действительно ученый-натуралист, путешествующий по Немирному морю для изучения драконов. И… даже не подозревала о вашем исчезновении. И, боюсь, – чуть помедлив, добавила я, – я спутала все планы вашего спасения. Йеланцы прибыли сюда на целигере, который вы видели на берегу. И без него вряд ли сумеют сообщить кому-либо, что вы найдены.

Я ожидала от нее упреков или же, в лучшем случае, снисходительного прощения моей оплошности. Но вместо этого она гордо вскинула голову.

– Оно и к лучшему. «Спасения» руками йеланцев я предпочла бы избежать, если только это возможно.

Иронии, вложенной в это слово, невозможно было спутать ни с чем иным.

– Вы не желаете принять их помощь? – изумленно спросила я. – Понимаю, они не относятся к нашим друзьям, но, если кеонгане держат вас в плену…

Принцесса оглянулась на Анну. В ответ та только пожала плечами, будто бы говоря: «Решение за вами». Кто такая эта Анна? Никогда не интересовавшаяся жизнью высшего общества, я не смогла бы вспомнить этого даже под страхом смерти: представители знати известны мне разве что по титулам, а не по именам. Очевидно, одна из придворных дам, взявшаяся сопровождать принцессу. (Как выяснилось позже, это была графиня Эстонбийская.)

– Здесь все не так просто, – в конце концов ответила принцесса. – Как вы заметили, йеланцы нам не друзья, и одной из целей моего вояжа был сбор сведений, которые помогут дядюшке и его министрам понять, стоит ли тратить силы на улучшение отношений.

– Так вы – шпионка?! – воскликнула я, в который раз продемонстрировав, насколько была права, отказавшись от всех дипломатических постов, что предлагала мне ширландская корона.

Принцесса подняла брови.

– Нет, миссис Кэмхерст, я не шпионка. Однако распорядилась навестить некоторые порты, не значащиеся в официальном маршруте следования. Одним из них была Луака, что на острове Раенгауи.

– Для встречи с Ваиканго, – пробормотала я, понемногу начиная понимать, в чем дело. – Так мы намерены заключить с ним союз? Нет, глупый вопрос, ведь он в плену.

– Однако мы узнали о сем факте уже в Немирном море, – пояснила принцесса. – После некоторых споров с капитаном Эмери я решила не отказываться от визита на Раенгауи. Конечно, Ваиканго – самый сильный кандидат на то, чтобы возглавить противостояние экспансии Йеланя в данный регион, однако далеко не единственный. И нам, по меньшей мере, стоило бы выяснить, сможет ли кто-либо повести островитян за собой вместо него, или же с его пленением созданная им коалиция рухнет. А что касается союза…

Принцесса умолкла и смерила меня пристальным взглядом. Не зная, что она хочет увидеть, оставалось только сидеть смирно да попытаться принять вид дамы разумной, достойной всяческого доверия.

– На это я не могу ответить ничего определенного, – закончила принцесса. – По сему поводу ширландской короной никаких решений не принималось.

Однако это было вполне возможно. «Интересно, что же мы им предложим? – подумала я. – Дипломатическое признание или военную помощь?» К последнему мы пробовали прибегнуть в Байембе. Правда, мои действия невзначай поставили на этих планах жирный крест, но это отнюдь не препятствовало попробовать в другом месте. Аванпост наподобие Пойнт-Мириам, названного в честь той самой принцессы, что в эту минуту сидела рядом со мной, послужил бы прекрасным плацдармом для развития ширландской торговли в Немирном море, преградив путь йеланцам, а далее, возможно, позволив бы бросить вызов и хойваарцам…

Что ж, по крайней мере, мне хватило ума не высказывать этих мыслей вслух.

– Так вот отчего вы не хотите быть спасенной йеланцами! Это даст им слишком большое преимущество в переговорах с Ширландией. Но зачем островитяне держат вас в плену?

Хмыканье Анны означало, что столь возмутительного вопроса она не простит мне до гробовой доски. Принцесса же только вздохнула.

– Им подвернулась возможность, и они ее не упустили. Когда я заявила, что Ширландия может подумать над оказанием им помощи, они попросили нас организовать рейд на Хутьон и освободить Ваиканго. Естественно, я отказала – хоть и объявила, что со временем мы сумеем найти возможность уладить дело путем дипломатического давления. Но боюсь, подобные туманные посулы оказались не слишком-то убедительны… и посему они взяли нас в плен, надеясь в обмен на меня выторговать у йеланцев своего пленного предводителя.

Действительно, принцесса в руках дороже двух обещаний дипломатической помощи в небе. Никаких гарантий тому, что ей удастся убедить дядюшку и его министров (не говоря уж о Синедрионе) вмешаться в конфликт на стороне Ваиканго, не существовало и существовать не могло. А если бы и удалось, дело вполне могло затянуться – на год, на два, а то и лет на пять. Если в чужеземной тюрьме томится не собственная высокопоставленная персона, а чужая, подобные вопросы редко решаются быстро.

– Полагаю, вас прячут здесь, зная, что йеланцы будут искать вас на островах Раенгауи?

– Не только йеланцы, но и ширландцы, – ответила принцесса. – Уверена, не дождавшись возвращения капитана Эмери в срок, адмирал Лонгстид не стал сидеть сложа руки.

Из этого следовало, что поиски – рано ли, поздно ли – неизбежно приведут флот даже сюда, в труднодоступные воды Кеонги. Пожалуй, единственной причиной тому, что они еще не добрались сюда, послужило нежелание оповещать о пропаже принцессы Мириам весь белый свет. Так началось состязание, кому – йеланцам или ширландцам – удастся отыскать ее первым… и в данный момент Йелань был на грани успеха.

Очевидно, ход мыслей принцессы полностью совпадал с моим.

– Что скажете? Не могли бы вы как-либо сообщить обо всем нашему флоту?

– Боюсь, что нет, Ваше Высочество, – ответила я и вкратце описала ей плачевное состояние «Василиска».

Конечно, с безумного Экинитоса сталось бы угнать кеонгское каноэ и попытаться добраться на нем до более знакомых вод, однако, не относясь к ширландским подданным, он вряд ли согласился бы пойти на такой риск – по крайней мере, без соответствующей награды. Но прежде, чем я успела поведать обо всем этом принцессе, мне в голову пришла новая мысль – куда безумнее предыдущей.

В тот же миг та же самая мысль пришла в голову и принцессе.

– Целигер, – сказали мы в один голос.

– Только с ним нам с Сухайлом не слишком-то повезло, – предупредила я. – Имей он побольше времени, чтобы освоиться с управлением… но такой роскошью мы, по всей видимости, не располагаем.

– Кто такой этот Сухайл? – спросила она. – Явно ахиат… как же он оказался здесь?

Я экстрактивно описала ей наши взаимоотношения – от намикитланского партнерства до случайной встречи в Сундале и всего, происшедшего далее.

– Вы ему доверяете? – спросила принцесса, выслушав мой рассказ до конца.

– Да, – ответила я. Слово вырвалось наружу, не дожидаясь одобрения мозга. – Не знаю его родословной, но во всех прочих отношениях он – истинный джентльмен, и при том исключительно смел. Не сомневаюсь, он сделает все, что в его силах, чтобы помочь нам.

По-видимому, Анну это ни в чем не убедило.

– Мириам, раскрывать инкогнито перед иностранцем…

– Альтернатива – остаться в плену, а то и рисковать послужить йеланцам рычагом политического давления. Но если побег все равно невозможен, это – вопрос второстепенный.

Внимание Мириам вновь обратилось ко мне.

– Расскажите все, что вам известно об этом целигере.

В иных обстоятельствах – как следует отдохнув, или хотя бы не на исходе одного из самых утомительных в жизни дней – я могла бы принять более взвешенное решение на предмет того, что следует рассказать принцессе, а что сохранить в секрете. Однако возможности отдохнуть мне не представилось, а день и вправду выдался крайне утомительным, и потому я здесь же, в крохотной душной хижине, поведала ей почти обо всем.

Единственной причиной этому «почти» послужило то, что принцесса взяла на себя труд возвращать меня к основной нити разговора всякий раз, как я слишком далеко отклонялась в сторону. Таким образом, она не узнала ни повести о том, как мы с Джейкобом открыли метод естественной консервации драконьей кости, ни прочих подробностей наших выштранских похождений. Однако я рассказала ей и о Фредерике Кембле – химике, нанятом мною для продолжения изысканий Гаэтано Росси; и о краже со взломом, по моим убеждениям, организованной маркизом Кэнланским; и о «Ва-Ренской ассоциации грузоперевозок», ныне извлекавшей из краденых результатов исследований выгоду. Не умолчала я и о недавнем интересе к охоте на драконов, по всей видимости, негласно поддерживаемой йеланской армией.

– Значит, целигер у них далеко не один, – подытожила принцесса. Судя по ее тону, я только что утяжелила бремя ее забот еще на пару килограммов. – Сдается мне, миссис Кэмхерст, что вам также срочно необходимо переговорить с адмиралом. Он должен узнать обо всем этом как можно скорее.

Против этого возразить было нечего, но и ее энтузиазма я не разделяла. Действительно, Ширландия должна была узнать о йеланской новинке, однако раскрывать секрет консервации драконьей кости тем, кто немедля примется думать об извлечении из этого выгоды, мне совершенно не хотелось.

Но, как бы там ни было, нам воистину требовалось бежать – если не ради меня, то ради принцессы. И лучшего способа бегства, чем целигер, сколь бы ни ограничена была дальность его полета, под рукой не имелось.

Если уж бежать, то бежать следовало как можно скорее. Поскольку кеонгане не питали никакой вражды ни к принцессе, ни к ее народу, ширландская делегация содержалась, так сказать, в дружественном заточении (насколько подобное вообще возможно). Удерживали принцессу только потому, что она являла собою наилучший способ выручить Ваиканго. Под домашний арест ее посадили только после того, как воины заметили приближающийся целигер, так как не знали, что это может предвещать, а отменять арест не торопились из-за вестей о йеланцах.

– Им очень не хотелось прибегать к откровенному рукоприкладству, – объяснила Мириам в ответ на мой вопрос, как ей удалось вырваться на волю после нашего появления.

Все остальное время ширландцам разрешалось гулять по окрестностям небольшими группами – хоть и под охраной, дабы никто не пытался ускользнуть в глубину острова.

– Держать нас под строгим надзором просто не было надобности, – сказала Анна. – Допустим, мужчинам удалось бы одолеть охрану – и что в этом проку? Нас поместили на этой стороне острова потому, что здесь почти нет поселений, а из немногих имеющихся убрали все каноэ. Да, мы могли бы покинуть это место, но все равно были бы лишены возможности уйти с острова. Нас отыскали бы и изловили задолго до того, как мы успеем угнать пригодное для открытого моря судно откуда-либо еще.

Конечно, с появлением целигера положение изменилось. Благодаря нашему неудачному приземлению, кеонгане не думали, что он способен улететь далеко, однако, если и не усматривали угрозы в нем, то очень даже видели оную в йеланцах. Гонцы уже отправились в путь; вскоре сюда явятся новые воины, и принцессу увезут в более надежное место.

Между тем, бежать на целигере всем было невозможно. Отправиться в полет могли всего несколько человек – вопрос лишь, кто?

В первый же день неволи принцесса настояла на том, чтобы садиться за стол вместе со всею своей командой. Это шло вразрез с местным тапу, гласившим, что мужчины и женщины должны питаться отдельно, но Мириам сочла разумным сохранить возможность общения с капитаном Эмери – как раз на подобный случай. В тот вечер кеонгане запретили разводить огонь, однако ж позволили нам выйти из хижин и разделить холодный ужин из мякоти кокосов, бананов и толченых клубней таро, что обеспечило нам возможность поговорить.

Все это время мужчины расспрашивали Сухайла так же, как Мириам – меня, и, естественно, загорелись той же самой идеей. Под видом обращенных друг к другу просьб передать тарелку Анна с капитаном быстро составили план. Лететь на целигере предстояло четверым: Сухайлу, как обладателю практического опыта и некоторых знаний о воздушных шарах; некоему лейтенанту Хэндсону, разбиравшемуся и в воздушных шарах, и в двигателях; а также нам с принцессой.

Будь у меня возможность, насчет собственной кандидатуры я бы поспорила. Дальность полета целигера была неизвестна, но наверняка увеличилась бы с уменьшением веса гондолы. Таким образом, мое присутствие вполне могло лишить принцессу Мириам шанса добраться до Капа-оа (ближайшего острова за пределами Кеонгского архипелага) и обречь Ее Высочество на гибель в морской пучине. Однако она сочла чрезвычайно важным как можно скорее передать все мои знания о йеланских целигерах по назначению, и это значило, что я должна лететь с нею. Слишком настойчиво возражать было нельзя: кеонгане непременно заметили бы, что здесь что-то нечисто. Конечно, по-ширландски они не понимали, но опознать интонации спора вполне могли.

– Люди они хорошие, – негромко сказала мне принцесса в ожидании подходящего момента для атаки. Удар должен был последовать вскоре: над островом сгущались сумерки; еще немного – и управления целигером будет не разглядеть. – Конечно, аплодировать их поступку я не могу: брать меня в плен – это слишком… однако их положение вполне понимаю. По всем имеющимся сведениям, Ваиканго – не только талантливый правитель и полководец, но еще и весьма достойный человек. Я бы скорее предпочла видеть среди наших союзников его, чем императора Йеланя.

Я искоса взглянула на нее.

– Вы в самом деле намерены высказаться в их пользу по возвращении? Невзирая на то, что они сделали?

Принцесса должным образом обдумала ответ. В отличие от меня, она обдумывала загодя все, что собиралась совершить.

– Да, – в конце концов сказала она. – Похитившие меня должны понести наказание: оставлять без ответа такое нельзя. Но, думаю, виновные с самого начала знали, что в конечном счете их ждет кара. Конечно, в их глазах мое достоинство не столь велико, как достоинство их собственных принцесс, однако правила хорошего тона нарушены. Подобные деяния не остаются без последствий, и они согласились взять эти последствия на себя – ради блага своего народа.

Все это было высказано тоном, исполненным спокойного уважения. Окажись на ее месте я – вряд ли смогла бы вот так же все понять и все простить. Лабане, захватившие меня в плен в мулинских болотах, тоже были верными солдатами своего инкоси и знали, что, отправившись в Зеленый Ад, рискуют жизнью, однако это не пробудило во мне ни капли милосердия к ним. Впрочем, лабане не проявили ко мне и половины той любезности, с какой кеонгане обошлись с Мириам.

Принцесса строго взглянула в мои глаза.

– Запомните это, – сказала она.

Прежде, чем я успела уточнить, что именно должна запомнить, наши мужчины бросились на кеонган.

Схватка вышла нелегкой. Охранники-кеонгане были на редкость огромны, сильны, да к тому же вооружены, ширландцы же с Сухайлом – безоружны, и, по приказу Мириам, старались избежать смертоубийства. Однако они заметно превосходили островитян числом: большей части воинов пришлось отбыть по различным делам. Вдобавок полной победы нам и не требовалось – они должны были всего лишь отвлечь охрану, обеспечив нам четверым возможность добежать до целигера.

Мы помчались по песку к воздушному судну, лежавшему на борту посреди берега, высоко над линией прибоя. Осмотрев механизмы, лейтенант Хэндсон швырнул мне две большие фляги.

– Быстрее! Наполняйте. Соленая вода – не лучший вариант, но…

Конца фразы я не расслышала. Мириам подхватила одну из фляг, я – другую, и обе мы побежали к морю.

Пока мы бегали по воду, лейтенант с Сухайлом чем-то гремели в гондоле и без остановки ругались. Очевидно, в машине что-то сломалось, и для починки требовался клин.

– Ветку! – крикнул Сухайл, как только мы вернулись с водой. – Примерно такой длины и не толще большого пальца!

Берег был не самым подходящим местом для поиска веток: вокруг росли только пальмы. Однако мы с Мириам взбежали повыше и принялись рыться в опавших листьях в поисках стебля нужной величины. Тем временем схватка в отдалении, среди хижин, продолжалась. Кто-то – судя по росту и ширине плеч, кеонганин – побежал к нам, но машина целигера уже заработала, и мы вполне могли бы успеть взлететь, оставив его позади. Оставалось одно: найти клин. Наконец мне под руку подвернулось что-то подходящее, и я рванулась к целигеру, крикнув принцессе:

– Нашла! Бежим!

Ответом мне был сдавленный крик за спиной.

Гонцы отправились за подмогой, и вот подмога пришла. Должно быть, двоим, появившимся из-за деревьев, удалось преодолеть нежелание прибегать к рукоприкладству в отношении царственных особ, и теперь они крепко держали Мириам. Я замерла, как вкопанная, с пальмовым листом в руке. О том, чтобы освободить ее самой, нечего было и думать, а если Сухайл с лейтенантом придут на помощь, бегущий к нам кеонганин помешает целигеру взлететь…

– Бегите! – невообразимо твердо – твердо и повелительно крикнула принцесса Мириам. – Бегите! Найдите адмирала и сообщите ему, где я!

Я и по сей день не знаю, что придало мне прыти – повиновение или обычная трусость. Сорвавшись с места, я понеслась к целигеру. Сухайл втащил меня на борт, я рухнула на дно гондолы, гондола качнулась – и берег остался внизу.

Глава восемнадцатая.

Над морем – Кое-что на дне гондолы – Паруса на горизонте – Бежим – Вновь паруса – Пожелания главы посольства – Баталия при Кеонге

– Она ожидала этого, – тоскливо сказала я, глядя вверх, на веревочную сеть, оплетавшую баллон целигера. – И даже не пыталась бежать.

– По-моему, точнее будет сказать, что планы принцессы предусматривали и такую возможность.

С этими словами Сухайл взял у меня пальмовый лист, очистил черенок и воткнул его куда-то в чрево непокорного механизма.

Лейтенант Хэндсон помог мне встать.

– Приказ на сей счет был отдан целую вечность тому назад, вскоре после того, как нас захватили в плен. У кого появится возможность бежать, тот обязан бежать. Кеонгане не причинят ей вреда, а мы сможем привести помощь.

При этом, отправься принцесса с нами, кеонгане перевернули бы небо и землю в стремлении вернуть ее… Внезапно мне пришла в голову новая мысль: а ведь принцесса и не собиралась подниматься на борт! С тремя пассажирами вместо четырех целигер полетит и быстрее, и дальше, а если мы пропадем в море, она останется жива… Хотя нет, последнее – вряд ли: страха перед смертью она не выказывала. Между тем, без нее наши шансы действительно заметно улучшались, как бы Анне с капитаном Эмери ни хотелось избавить ее от кеонгского плена сию же минуту.

Теперь ее спасение целиком зависело от нашей скорости. Конечно, йеланцы еще не знали, что пропавшая принцесса находится на Лаане, но, несомненно, вскоре должны были задаться вопросом, куда пропал не вернувшийся с задания целигер. Более того, кеонгане наверняка догадаются, что мы, покинув пределы их архипелага, непременно постараемся сообщить обо всем своим, а значит, перевезут Мириам в другое место, и очень скоро.

Поднявшись на ноги, я осторожно прошлась по гондоле. Возможно, драконья кость столь прочна, что выдержит любой удар, однако из-за легкого веса конструкция казалась угрожающе хрупкой.

– Чем я могу помочь?

Конечно же, ответом оказалось «ничем». Сухайл с лейтенантом поделили обязанности между собой, а трех человек для управления целигером не требовалось.

– В обычных обстоятельствах я бы сказал, что ночные полеты крайне опасны, – сухо сказал лейтенант. – Но здесь столкнуться не с чем – разве что с зазевавшейся чайкой или с поверхностью моря. Пока мы держимся на разумной высоте, все будет хорошо. Вам лучше пока немного отдохнуть, миссис… э-э…

Тут он осекся, по всей видимости, только сейчас осознав, что даже не представляет себе, кто я и отчего включена в группу беглецов.

– Кэмхерст, – подсказала я.

Мы коротко обсудили дальнейшие планы, целиком сводившиеся к тому, чтобы «лететь на Капа-оа, надеясь не упасть до прибытия», после чего мне оставалось только прилечь да постараться уснуть: я ведь и вправду устала до полного изнеможения.

Наш целигер

В углу гондолы имелся соломенный тюфяк – по-видимому, для того, чтоб члены экипажа могли вздремнуть. Однако, устроившись на нем, я обнаружила в углу кое-что еще – окаменевшее яйцо с Рауаане. В полете к Лаане Сухайл отвязал его от тела, а после падения о нем попросту забыли.

Я изогнулась, пряча яйцо от глаз Хэндсона: оно тоже являло собою тайну, причем ее еще не поздно было уберечь. Если ширландскому флоту станет известно о невероятных запасах огневика на Рауаане, они, конечно же, захотят увезти домой отнюдь не только принцессу, а я вовсе не желала, чтоб остров подвергся разграблению – особенно до того, как будет должным образом исследован и изучен.

По счастью, Хэндсону с Сухайлом было не до меня. Они без устали восторгались машиной, которая, как мне удалось понять, далеко превосходила компактностью те, к коим был привычен Хэндсон. Мне даже подумалось, нет ли и в ней деталей из драконьей кости (позднее выяснилось, что так оно и было). Сунув яйцо в бухту каната, я улеглась перед ней в надежде, что как-нибудь сумею незаметно вынести находку с целигера. С первого взгляда оно ничем не напоминало огневик – ведь скорлупа-то казалась лишь тусклым булыжником, – и тем не менее привлекать к нему излишнее внимание не стоило.

Мысли никак не давали уснуть. Слишком уж многое свалилось на меня за один день, и встреча с принцессой начисто вышибла из головы открытия, сделанные на Рауаане, не говоря уж о захватывающей дух скачке верхом на морском змее. Отчаянно хотелось спокойно обдумать увиденное да раздобыть бумаги и зарисовать все это, пока подробности не ускользнули из памяти, однако ж в гондоле первого в мире действительно удачного целигера для этого было не место, а в полете с целью спасения племянницы самого короля – и не время. Лежа в темноте, я всматривалась в профиль Сухайла на фоне звездного неба и слушала, как он шепчет запоздалые молитвы по-ахиатски. Я не могла даже вспомнить, когда же сама молилась в последний раз, и от души надеялась, что Том, Джейк и Эбби не слишком волнуются за меня. Интересно, кто-нибудь удосужился сообщить им, что нас обнаружили на Лаане?

Так час тянулся за часом, пока над морем не забрезжил рассвет… и тут на горизонте показались паруса.

* * *

Я поднялась с первыми проблесками зари. Поспать удалось лишь урывками. Что до Сухайла, он не сомкнул глаз ни на минуту. Таким усталым и изнуренным я не видела его еще никогда. Они с лейтенантом все сильнее и сильнее тревожились о топливе: ветер не слишком благоприятствовал нашим стараниям добраться до Капа-оа, а йеланские навигационные приборы – уж насколько в них удалось разобраться – утверждали, будто в самом скором времени мы рискуем упасть. Помнится, я еще пожалела, что никто не додумался сделать гондолу водонепроницаемой – ведь драконья кость превосходно плавает. Освободившись от баллона, мы получили бы в свое распоряжение замечательное каноэ – правда, без паруса и весел.

Поскольку остальные были заняты машинерией целигера, первой паруса заметила я.

– Взгляните, – сказала я, вмешавшись в их негромкую дискуссию. – Не корабли ли вон там, вдали?

Оба вмиг оказались рядом.

– Да, – просияв от облегчения, подтвердил Хэндсон. – К ним придется идти против ветра, но это лучше, чем надеяться дотянуть до Капа-оа. Поворачиваем.

Надежда на спасение вдохнула в нас новую жизнь. Мы развернули целигер пропеллером к ветру и устремились в сторону парусов. Теперь, когда ветер подул в лицо, я наконец-то смогла почувствовать нашу скорость, коей не ощущала прежде, в полете над безликим ночным морем. Машина целигера действительно представляла собою великое достижение технической мысли, и хотя в сей неприятной ситуации мы оказались, не в последнюю очередь, из-за йеланцев, я не могу не отдать им должное: без их инженерного искусства мы бы не выкарабкались из нее живыми.

Но даже при такой скорости паруса приближались невероятно медленно. Встав на носу гондолы, я, не отрываясь, смотрела на них, словно мой напряженный прищур мог уменьшить оставшееся расстояние. Похоже, кораблей было довольно много. Три? Нет, пять – по меркам этого региона, целый флот! И форма парусов, на мой антиопейский взгляд, казалась какой-то странной…

– Сухайл! Лейтенант! – громко, чтобы меня сумели расслышать, сказала я. – Я не моряк и не слишком хорошо знаю эту часть света, но, по-моему, парусами такой формы обычно вооружены йеланские суда? Или я ошибаюсь?

Оба вновь поспешили ко мне и в тревожном молчании устремили взгляды к горизонту. Затем Хэндсон выругался (еще одно подтверждение тому, что человек может быть моряком и джентльменом одновременно, но, когда шпора попадает в цель, моряк неизменно одерживает верх).

– Точно говорите, это паруса джонок! Хотя используют их не только йеланцы. Суда могут быть сундальскими или…

У борта одного из приближавшихся судов – и, кажется, не касаясь воды – покачивался огромный силуэт в форме вытянутого эллипса. С такого расстояния мы не могли разглядеть гондолы внизу, однако ошибиться было невозможно. Еще один целигер!

– Йеланцы, – тем самым отменно спокойным тоном, в котором я давно сумела распознать свидетельство чрезвычайного внутреннего напряжения, сказал Сухайл. – И они идут нам навстречу.

Мы переглянулись. В глазах у всех троих явственно читался один и тот же вопрос: позволим ли мы себе очутиться в йеланском плену или рискнем погибнуть в открытом море?

– Даже если забыть о положении принцессы, – заговорила я, – они будут отнюдь не рады узнать, что мы раскрыли тайну их целигеров.

– И к тому же угнали один из них, – добавил Сухайл.

Вновь выругавшись, Хэндсон бросился к панели управления.

Мне и по сей день остается только гадать, что подумали йеланцы, увидев, как один из их собственных целигеров вначале приближается, а затем разворачивается и пускается в бегство. Однако, какие бы дискуссии ни развернулись в этот момент на палубах их кораблей, верной интерпретации нашего поведения не пришлось долго ждать. Всего через минуту после того, как мы развернулись кормой к ветру и со всею возможной поспешностью устремились прочь, второй целигер величаво поднялся в воздух и помчался в погоню.

Мы существенно опережали преследователей, но беглецам это может помочь лишь в том случае, если им есть где спрятаться. Перед нами же простиралось открытое море, и даже на небе не было ни облачка, за коим мы могли бы укрыться. Вдобавок, йеланцы располагали полным запасом топлива, а их познания в управлении воздушными судами безмерно превосходили наши. Да, чтобы настичь нас, им потребуется время… однако они настигнут. В неизбежности сего исхода никто из нас не сомневался.

Наш целигер несся над волнами, второй мчался следом. Йеланский флот вскоре исчез из виду, и это, по крайней мере, уравняло шансы. В мыслях моих уже возникли дикие образы абордажной схватки в небесной выси: опасаясь продырявить баллон и потерять целигер в море, йеланцы, конечно же, не стали бы стрелять в нас из винтовок. Так прошел час, а может, и больше, и преследователи мало-помалу приближались. Но прежде, чем они подошли достаточно близко, чтобы что-либо предпринять, Сухайл воскликнул:

– Смотрите! Там, впереди!

Впереди, на горизонте, вновь показались мачты.

– Снова йеланцы? – еле слышно спросила я.

Прочесывая Немирное море в поисках принцессы, они вполне могли разделиться. Если это новые суда Йеланской империи, выбора между пленом и неизбежной гибелью у нас больше нет… если, конечно, первое не приведет прямиком ко второму.

– Нет! – восторженно заорал Хэндсон. – Прямые паруса! Это антиопейцы! И…

Тут он осекся и во вполне буквальном смысле слова затаил дух.

Паруса впереди росли. Три корабля, рассредоточившись, двигались к нам. Люди на палубах суетились, явно встревоженные приближением двух целигеров. Их было прекрасно видно, так как наше судно быстро теряло высоту, и даже я могла бы сказать, что звуки, издаваемые двигателем, не сулят ничего хорошего. Матросы поспешно наводили на нас пушки, но стрелять им было ни к чему: мы, со всей очевидностью, падали в море сами, без всякого вмешательства артиллерии.

Однако выстрелы затрещали сзади: это йеланцы открыли по нам огонь из винтовок. Мы поспешили укрыться за бортами гондолы, и наш целигер пошел книзу круче прежнего: пули пробили баллон (на что стрелки, возможно, и рассчитывали). В тот же миг их целигер описал в воздухе широкую дугу, развернулся к ветру и понесся назад, к своему флоту вдали.

По-видимому, они надеялись, что мы утонем в море, и образец новейшего целигера не попадет в руки иностранцев. Однако, как я уже говорила, драконья кость обладает превосходной плавучестью. В достаточной мере облегченная, гондола вполне могла бы продержаться на воде, пока изумительная машина целигера не будет спасена.

– Скорее! – закричала я. – Бросайте за борт все, что только можно!

Впрочем, мы плюхнулись в волны прежде, чем успели избавиться от сколь-нибудь значительного количества балласта. Падение баллона перевернуло гондолу набок, и Сухайл с Хэндсоном тут же прыгнули за борт, дабы не обременять ее собственным весом. Я же отчаянно вцепилась в костяной фальшборт, так как крепко прижимала к груди окаменевшее яйцо, надежно обмотанное тряпкой.

– Эй, на… то есть за бортом! – с благословенно отчетливым эстерширским выговором крикнули сверху. – Кто вы такие, дьявол вас раздери?!

Так мы и отыскали ширландский флот.

* * *

Вначале из воды выудили нас, а следом – и целигер, и даже его баллон. Последний не затонул: как выяснилось, его внутренний каркас также был сделан из драконьей кости, и посему он остался на плаву. Мрачно глядя на все эти кости, я едва ли не жалела, что они не отправились на дно моря. Однако я уже рассказала о драконьей кости принцессе, которая и отправила меня сюда, сообщить обо всем адмиралу, и запихнуть сего кота обратно в мешок помогла бы лишь гибель Мириам (думаю, нет нужды говорить, что смерти я ей отнюдь не желала).

Первым опомнился Хэндсон. Невзирая на то, что с виду он более всего напоминал мокрую небритую крысу, лейтенант четко, по всем флотским правилам, отсалютовал капитану. Корабль капитана Эмери принадлежал именно к этому самому флоту, однако из-за столь жуткого вида, не говоря уж о полуголом ахиате и женщине в мужском платье в качестве спутников, признали Хэндсона не сразу. Но, едва уяснив себе, кого выловили из воды, ширландские моряки немедля начали сигналить ближайшему судну, коим оказался «Конборо», флагман адмирала.

Встреча наша отнюдь не являлась простым совпадением. Как выяснилось, зная, что йеланцы разыскивают Мириам, ширландское командование старалось опередить их. И те и другие углубились в Немирное море настолько, что мысли их устремились в сторону Капа-оа, а если принцесса не обнаружится и там, они намеревались проследовать к Кеонге. Подожди мы еще немного – и помощь явилась бы к нам сама, без всякого побега.

Однако в этом случае спасательная экспедиция оказалась бы далеко не столь хорошо информирована о положении дел. Посему в самом скором времени меня – все так же в мужском платье, но хотя бы сухом и целом – доставили к адмиралу.

Большая часть внимания адмирала Лонгстида была обращена на лейтенанта Хэндсона – единственного члена нашего скромного экипажа, внушавшего адмиралу хоть некоторое доверие. Я, мало того, что была женщиной, снискала на родине слишком дурную славу (да, моя фамилия оказалась адмиралу знакома), а Сухайл и вовсе был ахиатом. Однако принцесса отправила в побег меня, как более остальных осведомленную о йеланских целигерах, и, памятуя о втором целигере, на всех парах умчавшемся прочь, адмирал, естественно, нуждался в объяснениях. И более того: теперь я заподозрила, что слова Мириам, сказанные перед самым началом побега, были вовсе не пустым звуком. Ей явно хотелось убедиться, что я вполне понимаю ее точку зрения.

По завершении нашего повествования я добавила:

– Думаю, вы пожелаете поторопиться, сэр. Не то чтобы вы мешкали, нет, но я подозреваю, что в эту самую минуту к Кеонге спешат йеланцы.

– По нашим последним сведениям, они направлялись к Капа-оа, – нахмурился адмирал.

– Действительно. Но если… э-э… реквизированный, – думаю, Хэндсон употребил это слово, так как оно звучало намного пристойнее, чем «похищенный», – нами целигер принадлежал к этой эскадре, то им известно, куда он был послан. По направлению нашего бегства они также могут понять, что йеланской команды на борту не было, а тот факт, что мы прибыли к вам, сколь бы случайным ни был на деле, сообщит противнику о том, что этот целигер попал в руки ширландцев. Возможно, они подумают, что и принцесса с нами, но, тем не менее, наверняка решат обследовать Кеонгские острова и, по возможности, спасти своих.

Поразмыслив над этим, Лонгстид покачал головой.

– Возможно, вы и правы, миссис Кэмхерст. Однако это почти ничего не меняет. Нам нужно достичь Кеонги прежде, чем эти туземные дьяволы успеют перепрятать Ее Высочество. Мне вовсе не улыбается начинать охоту с начала. Немирное море – слишком уж большой стог сена.

Сей выбор выражений относительно кеонган внушал немалые опасения.

– Прошу извинить меня, сэр, но прежде, чем я уйду… Ее Высочество немало говорила о своих чувствах к островитянам. Она признает, что те, кто принимал прямое участие в ее пленении и содержании в неволе, должны понести наказание, однако ей не хотелось бы мстить всему их народу. Она в полной мере сочувствует их цели, хоть и осуждает некоторые методы ее достижения.

– Для меня, миссис Кэмхерст, их цели гроша ломаного не стоят! – прорычал адмирал. – Я сделаю все, что потребуется для спасения Ее Высочества.

– Простите сэр, но все это я говорю не от собственного имени. Хотя, со своей стороны, добавлю: по моим впечатлениям, кеонгане, в общем и целом, гостеприимны и дружелюбны, и уж конечно, я скорее сочту друзьями их, чем йеланцев. Однако в данный момент я довожу до вашего сведения пожелания принцессы. Начав враждебные действия против кеонган, вы навлечете на себя ее недовольство.

Загривок адмирала Лонгстида побагровел.

– Это мое судно, мэм, и…

– Не спорю. Но ведь главой посольства назначена Ее Высочество, не так ли? Включен ли в полученные ею инструкции негласный визит на Раенгауи?

– Включен, мэм, – негромко сказал Хэндсон, видя, что адмирал медлит с ответом.

– Тогда все ясно, – подытожила я. – Если вас атакуют, защищайтесь любыми средствами, хоть я и надеюсь, что вы из обычной порядочности постараетесь свести смертоубийство к минимуму и при первой же возможности сделать шаг к примирению. Но удар по кеонганам без всяких попыток прибегнуть к дипломатии будет прямо противоречить пожеланиям главы посольства.

В сем пересказе моя речь звучит весьма уравновешенно, но, откровенно говоря, несмотря на всю скромность в выборе выражений, терпение мое держалось на волоске. Да, я вполне понимала досаду адмирала, истратившего впустую так много драгоценного времени и сил, и вместе со всеми, кто был в курсе дела, стремилась исправить этот промах. Однако на Кеонгских островах находились мои родные и друзья, к которым я причисляла и некоторых местных жителей. К тому же мне не хотелось бы оплошать в выполнении задачи, по всей видимости, возложенной на меня принцессой Мириам.

– Идем на Кеонгу! – прорычал адмирал. – А что предпринять по прибытии… там посмотрим.

* * *

По пути на Кеонгу ветры нам отнюдь не благоприятствовали. Казалось, они противостоят нам, защищая архипелаг. По крайней мере, так мне сообщили: сраженная усталостью, сама я почти все это время проспала. Адмирал оказался джентльменом – настолько, что на время уступил мне свою каюту, где я и рухнула с ног, набираясь сил, пока сие возможно.

Проснулась я только затем, чтобы поужинать и узнать, что на Кеонгу мы прибудем не ранее завтрашнего утра. Нет, до нее было не так уж далеко, но, как я упоминала выше, архипелаг сей окружен множеством рифов, украшающих вершины еще не рожденных или давно погибших островов, и, невзирая на все свое нетерпение, Лонгстид ни за что не повел бы суда во тьму, скрывающую опасности.

В это же время ко мне подошел и Сухайл.

– Что сталось с нашей рауаанской находкой? – спросил он.

Тон его был небрежен, словно речь шла о чем-то вовсе неважном, однако он выбрал момент, когда поблизости не оказалось никого из моряков, и не упомянул о предмете разговора прямо.

– Она здесь, – ответила я. – Лейтенант, помогший поднять ее на борт, все недоумевал, отчего я придаю такое значение какой-то языческой безделице – резному каменному яйцу, но он же, в конце концов, не натуралист…

– И в самом деле, – согласился Сухайл.

В этот миг он не улыбался, однако в глазах его мелькнули веселые искорки. Пока яйцо не разбито, все мои выдумки о нем также останутся в неприкосновенности.

После этого я снова уснула и пробудилась лишь перед самым рассветом. Поднявшись на палубу, я обнаружила, что наш маленький флот из трех кораблей осторожно движется вперед, а матросы, стоя у борта с промерным лотом, постоянно следят за глубиной. Мы вошли в коварные воды, окружавшие Кеонгский архипелаг. Повсюду тревожно белела пена прибоя; казалось, вода над рифами бурлит, словно кипяток в котле. Глядя на все это, я невольно затаила дыхание.

Один из способов, коими мореплаватели (особенно не имея под рукой современных навигационных приборов) отыскивают острова, – это наблюдение за небом. Над сушей нередко скапливаются облака, которые покажутся на горизонте задолго до того, как человеческому взгляду удастся различить впереди землю. Они-то и оповестили нас о близости Кеонги… но, когда мы подошли ближе, облака над островом показались мне несколько необычными. Вдобавок, к рокоту волн прибавился странный звук, весьма напоминавший бой барабанов.

– Дым, – негромко пробормотал Сухайл за моей спиной.

Пальцы стиснули бортовое ограждение до боли в суставах. Сухайл не ошибся: остров был затянут густой пеленой дыма. Конечно, это вполне могло означать извержение вулкана, и в глубине души я едва ли не надеялась, что так оно и есть. Однако мои надежды тут же пошли прахом.

– Артиллерийский огонь! – крикнул кто-то из лейтенантов.

Йеланцы действительно отправились на Кеонгу – и опередили нас.

По-видимому, в пути они встретились с союзниками. Вдоль берега выстроились целых семь йеланских судов, восьмое же налетело на рифы и загорелось. Над Рауаане тоже поднимался столб дыма: увидев соотечественников, оставшийся на острове экипаж целигера развел сигнальный костер. Однако кеонгане держались начеку и к появлению йеланских кораблей были готовы.

Да, как выяснилось, от нас прятали отнюдь не только принцессу Мириам! Однажды Экинитос, по большей части в шутку, сказал, что за дальним берегом Лааны может скрываться целый военный флот. Ошибся он только в одном – в местоположении. В ожидании того, что обменять Ее Высочество на Ваиканго прежде, чем йеланцы отыщут ее, не удастся, военный флот островитян – великое скопище пуйанских каноэ едва ли не со всех уголков Немирного моря – был рассредоточен по всему архипелагу. Стоило йеланцам приблизиться, все они вышли в море, сформировали линию обороны невдалеке от берега и принялись ждать.

Приняв сие за доказательство присутствия Мириам, йеланцы не замедлили открыть огонь, что и послужило началом баталии.

Битвы вообще не отличаются красотой, но эта оказалась исключительно страшной. Пуйанский флот был вооружен лишь несколькими винтовками при полном отсутствии артиллерии. Экинитос приказал своим людям перетащить пушки с «Василиска» на мыс, что позволяло помочь островитянам оборонительным огнем, но этого было очень мало. Большая часть туземных воинов шла в бой, имея при себе лишь копья да дубины, утыканные акульими зубами. В неглубоких прибрежных водах маневренность и скорость каноэ обеспечивала островитянам некоторое превосходство над йеланскими судами, а их количество и малые размеры означали, что, если пушечное ядро и угодит в одну из лодок, пять остальных успеют подойти вплотную… но здесь островитян встречал ружейный огонь. Пули так и косили воинов, повергая их в море. Там, где флоту каноэ удавалось подойти к кораблю, островитяне карабкались на палубу со всех сторон – так, что разом не отогнать, – однако потери среди туземцев были невероятно велики.

Таковы оказались плоды обычной боевой тактики. Между тем, у обеих сторон имелось в запасе совершенно неожиданное оружие, и обе не замедлили прибегнуть к нему.

Выше, описывая собственный опыт езды на морском змее, я упоминала о том, что более опытные кеонгане могут в определенных пределах управлять сими животными. Так вот, в тот день в водах Кеонгского архипелага я получила возможность убедиться в этом воочию. Как выяснилось, они катались на змеях не только для потехи или затем, чтобы похвастать силой и мужеством, – так они практиковались, готовясь к войне.

В волнах вокруг йеланской эскадры бушевали, ярились полдюжины змеев. Два корабля шли ко дну: по всей видимости, борта их не выдержали жуткого напора выпускаемых змеями водяных струй. От той же причины пострадали и несколько каноэ – ведь змеи рыщут по собственной воле, куда и когда взбредет в голову, а всадник в силах лишь попытаться развернуть зверя мордой к неприятелю или хотя бы в открытое море. Таким образом, в качестве орудий войны и ездовых животных змеи опасны для своих почти в той же мере, что и для противника. Однако не стоит недооценивать психологический эффект от их появления. Идя на Кеонгу, йеланцы рассчитывали легко смести с дороги заслон из пары дюжин местных каноэ, но на поверку столкнулись с многими сотнями – плюс огромные морские звери, бьющиеся на стороне островитян!

Но и их собственное тайное оружие сеяло смерть с небес. Второй целигер кружил и кружил над смешанной с кровью водой – так высоко, что и самый сильный из островитян не смог бы попасть в него копьем, однако достаточно низко, чтобы его экипаж мог точно стрелять в гущу битвы внизу. Вначале они истребляли гребцов в каноэ, но, когда в драку вступили морские змеи, переключили внимание на них и тех, кто ими правил. Поначалу змеев было больше: теперь два из них безжизненно качались на волнах кверху брюхом, а третий носился вокруг сам по себе, круша без разбору все, что попадется на глаза.

Я отнюдь не забыла решимости адмирала Лонгстида спасти принцессу. Если ее не успели перевезти куда-либо еще, она до сих пор находилась на Лаане, и путь к ней нам преграждала Баталия при Кеонге. В надежде убедить адмирала не прибавлять к нацеленным на островитян орудиям свои пушки, я помчалась на квартердек.

К моему удивлению, адмирал спокойно стоял у борта, внимательно наблюдая за боем, но приказа вмешаться не отдавал.

– Разве вы не вступите в бой? – спросила я.

– Пусть сами повырежут друг дружку, – отвечал он. – Подозреваю, с этой штуковиной в воздухе йеланцы победят, но окажутся сильно обескровлены. Вот тут-то мы подойдем поближе и скажем «здрасте». Они уберутся с дороги. А если не уберутся, мы примем соответствующие меры.

Сколь бы ни мало хотелось мне, чтоб адмирал открыл огонь по кеонганам, сие решение остаться в стороне ужаснуло меня в той же мере.

– Вы намерены просто сидеть сложа руки и смотреть, как там гибнут люди?

– А что же мне, миссис Кэмхерст – рисковать ради них жизнями своих? Я послан сюда не затем, чтобы ввязываться в локальные войны. Если удастся мирно пройти мимо них к принцессе, я так и поступлю. Если они откроют огонь по нам, отвечу тем же, но в противном случае буду выжидать.

Сильнее всего – и тогда, и сейчас – меня бесило, что адмирал Лонгстид был абсолютно прав. Вмешавшись в схватку, он легко обратил бы йеланцев в бегство: они уже были порядком потрепаны, а ширландские суда намного превосходили йеланские в величине и огневой мощи. Но зачем ему было делать это? Возможно, мы и враждовали с йеланцами, но не настолько же, чтоб рисковать развязать войну этаким образом.

Однако вот так стоять в стороне от битвы, глядя, как целигер безнаказанно истребляет беспомощных людей и зверей с воздуха… от этого просто разрывалось сердце.

Больше всего на свете не выношу бездействия.

Позднее люди утверждали, будто в этом я лгу, но я и вправду не помню, как приняла решение. Помнится, только подумала, что обязана что-либо сделать, и тут же оказалась у борта и бросилась вниз, слыша, как Сухайл что-то кричит мне вслед.

Громкий всплеск – и я ушла глубоко под воду, но вскоре всплыла на поверхность, где меня сразу же окатило волной нового всплеска. Проморгавшись, я увидела рядом Сухайла.

– Что вы делаете? – спросил он, резко мотнув головой, дабы стряхнуть воду с лица.

– Адмирал ближе к бою не подойдет, – едва переводя дух, ответила я. – Придется прибегнуть к другому средству.

Средство сие было совсем рядом. Я видела его приближение, прежде чем прыгнула за борт. То был морской змей – либо один из тех, что потеряли всадников в бою, либо просто любопытствующий. Не успел Сухайл описать степень моего безумия хотя бы двумя словами, как я рванулась к нему. Нет, Сухайл был совершенно прав, но и собственного безумия отрицать не мог (как и немалой доли рыцарской чести: увидев, что я затеваю, он даже не подумал предоставить все дело мне).

Первая поездка не прошла для нас даром. С минимальными усилиями ухватившись за усики, я почувствовала себя едва ли не опытной наездницей. Вскоре мы, как и в прошлый раз, оседлали змея и вдвоем развернули его в сторону поля битвы. Это оказалось несложно: кровь в воде просто не могла не привлечь его внимания. Но, оказавшись на месте, мы столкнулись разом с двумя проблемами, каждая из коих намного превосходила сложностью проблему простой езды. Для начала нам надлежало понять, чем мы можем помочь, а затем – отыскать способ сделать это.

Первым делом мне пришло в голову, по примеру других всадников, направить змея на йеланские корабли. Но это было бы весьма затруднительно: путь к цели преграждал жуткий хаос в воде. Добираясь до кораблей, нам предстояло обогнуть множество каноэ, что явно намного превосходило наши способности в управлении змеем – особенно под йеланским огнем с кораблей и с целигера, и в результате весь нанесенный нами урон достался бы той стороне, которую я стремилась поддержать. В море было так тесно, что я никак не сумела бы направить удар змея в нужную сторону – ведь в этом-то мне практиковаться не довелось.

Сухайл что-то крикнул, однако я его не слушала. Взгляд мой скользнул наверх, к целигеру.

Будь наш в рабочем состоянии, мы могли бы воспользоваться им в бою, но весь газ, закачанный йеланцами в баллон для создания подъемной силы, вышел сквозь пулевые пробоины, а машина побывала в воде. Таким образом, добраться до вражеского целигера было невозможно, а стрелок из меня, даже если бы я догадалась прихватить с корабля винтовку, все равно совершенно никудышный.

Но кое-кто – кое-кто другой – вполне мог оказаться в силах попасть в цель даже на такой высоте.

Пройдя над полем битвы из конца в конец, целигер приблизился к нам и приготовился к развороту. Тут я увидела, что один из солдат в гондоле заметил нас. Пока он находился слишком далеко, чтоб выстрелить наверняка, однако вскинул винтовку и замер в ожидании. И это явно означало смерть – мою либо Сухайла.

– Тяните! – крикнула я и, претворяя собственные слова в дело, дернула змея за усики изо всех сил.

Нет, поднять огромную голову змея нам было бы не по силам даже вдвоем, но я на это и не рассчитывала: надежда была на то, что разозленный зверь вскинет голову сам. Так оно и вышло. Бока змея задрожали – верный признак того, что он втягивает внутрь воду и вот-вот ударит струей, однако его голова едва приподнялась над волнами, а этого было бы до обидного мало.

В голове промелькнуло, по меньшей мере, полдюжины мыслей. Строение черепа змея. Усики в руках. Кольцо в бычьем носу. Прочность драконьей кости. Вероятность свалиться со змея, так и не успев проверить собственной гипотезы; фонтанчики от пуль, с приближением целигера пронзавших воду все ближе и ближе к нам… и над всем этим – внутренний голос, криком кричащий: «Что же ты делаешь?!»

А сделала я вот что. Отпустив усики змея, я бросилась вперед, вдоль его длинной морды. Змеиные ноздри также были окаймлены бахромой усиков, причем куда более тонких, чем над глазами. Вот за них-то я и ухватилась. И дернула.

Я надеялась заставить змея поднять голову под таким углом, что выпущенная им струя ударит по целигеру и, по возможности, повредит его, как струи других змеев повредили йеланские суда. Детали из драконьей кости могли и выдержать, но если бы мне удалось повредить механизмы, или выбить солдат из гондолы, или продырявить оболочку баллона, я могла бы успеть спасти многих из уцелевших островитян.

Как ни стыдно мне, ученому-натуралисту, в сем признаваться, я совершенно упустила из виду тот факт, что еду верхом на младшем кузене животного, убитого нами в полярных широтах.

Змей не просто поднял голову. Вся верхняя половина его тела взвилась в воздух, подобно готовящейся к атаке змее – именно так вел себя его старший брат, атакуя «Василиск». Как следствие, я повисла в воздухе, отчаянно вцепившись в кромку его ноздри. Он в самом деле выпустил водяную струю – куда она нацелена, мне было не разглядеть – и в следующий же миг врезался во что-то твердое. Голова змея столкнулась в воздухе с пролетавшим над нами целигером!

В воду мы рухнули вместе – и змей, и его всадники, и летучая машина. Приблизившись и полагая, что нанести ответный удар нам нечем, йеланцы опустились слишком низко. Вдобавок на подобную глупость до меня не отваживался никто: кеонгские всадники прекрасно знают, что ноздри змея весьма нежны и хвататься за них – верный способ взбесить животное до полной неуправляемости. Мало этого: из моего безрассудства не вышло бы никакого проку, не окажись мы на самом краю битвы, в водах настолько спокойных, что экипаж целигера счел безопасным снизиться, дабы стрелять наверняка.

Однако они снизились, а я оказалась слишком невежественной, чтоб понимать, сколь неразумно хватать морского змея за нос. Так, благодаря неведению, мне и удалось вывести целигер из строя.

В последующие месяцы и годы я видела множество гравюр с изображениями данной сцены – некоторые из них в ходу и по сей день. Все они изображают меня гордо выпрямившейся на голове змея – ноги непоколебимо упираются в чешую, волосы величаво развеваются по ветру (благополучно игнорируя тот факт, что на данный момент не успели отрасти и до десяти сантиметров) – и нередко в платье (по-видимому, оттого, что юбки развеваются по ветру куда внушительнее, чем брюки). Ни одного изображения, где я болталась бы в воздухе, что есть сил вцепившись в змеиную ноздрю, в природе не существует. Но, как бы ни прозаична была реальность моего деяния, позднее оно обросло таким множеством вымыслов, что широтой его известности я ничуть не удивлена. Все это видели экипажи ширландских кораблей; все это видели йеланцы; все это видели островитяне… хвала небесам, этого не видел мой сын: довольно с меня и того, что было, когда он услышал рассказы о подвиге матери. Однако сей поступок действительно принес мне немало доброй славы – и, по мнению многих, положил конец Баталии при Кеонге.

Глава девятнадцатая.

Возвращение на Кеонгу – Храм – Изгнание – Пхетайонг – Читаю почту – Письмо, полученное Сухайлом – Жизнь в Ширландии – Новое хобби – Гипсовый слепок

Реальность, повторюсь, была далеко не так эффектна. После падения целигера бой продолжался. Йеланцы не желали уступать еще довольно долго и сдались лишь после того, как для адмирала Лонгстида сделалось очевидно, что он может завоевать некую толику расположения обеих сторон, вмешавшись и прекратив кровопролитие, в противном случае обещавшее не на шутку затянуться. В конце концов Ширландия предстала перед обеими сторонами в роли миротворца, вначале прибегнув к военной силе, а затем, с появлением принцессы, и к дипломатии.

Вся сия процедура оказалась сущим чудом умолчания: я даже ныне не смогла бы сказать, как это удалось устроить. Заявлять вслух, где на самом деле пребывала Ее Высочество, никому не хотелось: слишком уж много вокруг собралось нежеланных свидетелей – от некоторых йеланских моряков и экипажа «Василиска» до невероятного множества островитян (как местных, так и явившихся с военным флотом с иных островов), не знавших, что принцесса находилась на Лаане. Признание правды поставило бы в крайне неловкое положение всех без исключения. Посему все до единого предпочли сделать вид, будто принцесса прибыла с ширландской эскадрой, будто мы с Сухайлом никуда не улетали на похищенном целигере, а к месту баталии верхом на морском змее я явилась прямиком с берегов Лааны, где отдыхала и набиралась сил после первого, вчерашнего опыта. Без слухов, конечно же, не обошлось – как, впрочем, и всегда, – но до сего момента широкая публика даже не подозревала, что некогда Ее Величеству довелось побывать в положении политической заложницы в самом дальнем уголке Немирного моря (не имея на то личного королевского позволения, я не раскрыла бы сей тайны и теперь).

Однако все это произошло позже. Ну, а сразу после моего подвига мы с Сухайлом забарахтались в воде, спеша убраться от сбитого целигера как можно дальше. Морской змей, решивший, что во всех его страданиях виновато воздушное судно, принялся крушить его со всем возможным старанием. Йеланский экипаж устремился следом за нами; один из солдат, очевидно, вознамерился броситься на нас, как морской змей на целигер, но, к счастью, ему помешало прибытие спасательной шлюпки. Как выяснилось, мой прыжок за борт заметили с «Бойна», одного из двух остальных кораблей маленького флота адмирала Лонгстида, и, не зная, что происходит, отправили к нам помощь.

Матросы втащили нас в шлюпку, а затем занялись йеланцами, рассудившими, что ширландский плен предпочтительнее дальнейшего пребывания в воде невдалеке от разъяренного морского змея, каковой в любую минуту может отправиться на поиски новой добычи. Несмотря на всю прочность драконьей кости, над целигером он поработал от души. Правда, драконья кость устояла под натиском его клыков, но канаты и проволочные стяжки – нет, и в результате окрестные волны являли собою весьма обширную и пеструю остеологическую экспозицию.

По завершении баталии мы в сопровождении дюжины боевых каноэ прибыли на берег Кеонги. Здесь адмирала Лонгстида приветствовал вождь, но я почти не видела их встречи: протолкавшаяся ко мне сквозь толпу Лилуакаме (первое дружеское лицо с момента возвращения!) поманила меня за собой.

– Куда мы? – спросила я, охваченная внезапным страхом.

Отчего моя жена здесь, но с нею нет ни моих спутников, ни сына, если только с ними не случилось чего-то ужасного?

– В храм, – ответила Лилуакаме. – Поспеши.

Храм находился на той самой площадке, что бросилась мне в глаза сразу же по прибытии на Кеонгу – на высоком мысу, отделявшем бухту, где стоял «Василиск», от места проживания вождя. Здесь оказалось несколько матросов, присматривавших за пушками, вытащенными на мыс перед боем по приказу Экинитоса, но я не обменялась с ними ни словом. Заверив меня, что с остальными все благополучно, от дальнейших разговоров Лилуакаме отказалась. За время нашего недолгого сожительства я еще ни разу не видела ее такой: сосредоточенная, целеустремленная, она вела меня за руку, словно ребенка, коему сейчас некогда что-либо объяснять. Усталая, совершенно сбитая с толку, я была только рада следовать за ней.

Сам храм, по ширландским меркам довольно скромный, являл собой впечатляющий образец строительного искусства для островитян. Состоял он из ряда мощенных камнем площадок и невысоких стен, сложенных без единой капли известкового раствора. Стены ограждали целую систему помещений, причем вход во внутренние был ограничен тапу куда более, чем во внешние, и всякой церемонии, в соответствии с ее характером, было отведено особое место. В самую крайнюю из внешних загородок и втащила меня Лилуакаме: по-видимому, впускать меня хоть на шаг далее внутрь возможным не сочли. Здесь нас ждала Хили-и.

Повинуясь ее наставлениям, я прошла процедуру очищения и покаяния, каковая, согласно ее словам, должна была помочь мне снискать некоторую толику милосердия со стороны Па-оаракики после того, как вождь завершит дела с адмиралом Лонгстидом. (Как выяснилось позже, Сухайла отвели с той же целью в храм, предназначенный для воинов.) Все выглядело так, будто проступок, в коем мне следовало покаяться, заключался в нарушении запрета покидать Кеонгу. В самом деле, отчасти оно так и было, и я не стала спрашивать, известно ли ей, что преступление мое куда серьезнее. Считалось, что ке-анакаи, ступившего на берег Рауаане, ждет смерть, однако я вернулась живой. Подозреваю, Хили-и знала обо всем, но не могу сказать, каким оказалось ее заключение – усомнилась ли она в моей одержимости духом дракона, или в реальности проклятия, лежавшего на Рауаане, или же попросту отнесла меня к весьма счастливым исключениям.

На выходе из храма меня встретили товарищи и соотечественники. Джейк обнял меня с такой силой, что ни вздохнуть, ни охнуть. Его примеру последовала и Эбби. Усталый и изнуренный более обычного, Том протянул мне руку, однако я крепко обняла его – и к дьяволу всех сплетников на свете. В последние дни мне довелось претерпеть столько тревог и опасностей, что обычным рукопожатием тут было никак не обойтись.

По счастью, разбирательство с двумя заблудшими овцами в списке первоочередных дел у кеонган не значилось: прежде им нужно было разобраться с последствиями баталии. Четырем йеланским кораблям удалось уйти, однако островитянам и без того предстояло рассортировать множество пленных, заключить необходимые соглашения и решить немало иных вопросов. Всем нам, прибывшим на «Василиске», было велено оставаться на берегу бухты, где матросы – в зависимости от того, насколько пристально наблюдал за ними Экинитос – то занимались ремонтом, то болтались без дела, обмениваясь слухами о недавних событиях. Боюсь, немалой доле капитанской ругани они были обязаны мне: Экинитос, естественно, желал знать, куда я пропала и что натворила, и неведение привело его в столь же дурное расположение духа, как некогда – сломанная нога.

Здесь я провела три дня, а после этого к нам снова явилась Хили-и.

– Твое счастье, – сказала она. – Поскольку ты принесла жертву в храме…

(Дабы никто не подумал, будто я резала горло свинье, в скобках замечу, что жертва состояла из цветов.)

– Поскольку ты принесла жертву в храме, тебя всего лишь прогонят прочь.

– Прогонят? – переспросила я, словно не поняв ее слов.

Ведь я все эти три дня планировала новую вылазку к вершине Ома-апиа, а там и морские змеи успели бы успокоиться… Исследования только-только начались – как же мне было уехать?

Но взгляд Хили-и означал, что мне следует благодарить судьбу за столь счастливый исход.

– Да. Своими подвигами ты заслужила великую мана, но и нарушила тапу. Всему есть предел – даже для ке-анакаи, а его, – тут она кивнула на Сухайла, – не защищает живущий в нем дух дракона. Вы должны уйти и больше не возвращаться.

Некогда я была выслана из Байембе – но собственным правительством. Затем меня выдворили из пределов Йеланя – но в результате политических махинаций, каковые я решительно осуждаю при любых обстоятельствах. И вот меня впервые в жизни изгоняли из страны те самые люди, чье расположение и дружбу я надеялась заслужить… От этого было больно и обидно. И даже мысли о том, что я воистину заслужила их расположение и дружбу – отчего меня и не казнили сразу, – ничуть не облегчали этой боли.

Увы, протестовать не имело смысла: адмирал Лонгстид в любом случае не собирался оставлять меня на Кеонге. Дипломатические достижения принцессы были материями деликатными, будто едва проклюнувшиеся ростки, и он не мог позволить мне затоптать их неуклюжими ножищами. А я бы затоптала – даже сама того не желая, в силу самого характера своего участия в последних событиях. Я похитила целигер, принадлежавший Йеланскому Военно-Морскому Флоту; я нарушила кеонгские тапу; я знала о том, что на самом деле произошло с Ее Высочеством, значительно больше положенного – естественно, адмиралу хотелось удалить меня из сих мест, пока я не натворила чего-либо худшего.

К несчастью, «Василиск» еще не годился для плавания, хотя припасы и материалы, предоставленные небольшим ширландским флотом, значительно ускорили ремонт. Посему нас – то есть, меня и изгнанного вместе со мною Сухайла, а также ни за что не согласившихся бы разделиться с нами Тома, Джейка и Эбби – поспешили спровадить на «Бойн», наименьший из трех кораблей эскадры, и переправить в Пхетайонг.

Расставание оказалось горьким. Перед отъездом я, нарушив брачный обет, дабы сдержать обещание свободы, развелась с Лилуакаме. Несомненно, уже мечтая о возлюбленном, она с ослепительной улыбкой поблагодарила меня за все. Конечно, с собою в Ширландию я бы ее в любом случае не взяла, да и самой ей туда вовсе не хотелось, однако как странно было прощаться с той, кто – хоть и совсем недолго, и всего лишь ради нелепого маскарада в угоду местным обычаям – а все же была мне женой! Впрочем, даже и это прощание вполне могло бы не состояться: с остальными знакомыми островитянами – например, с теми, кто повез нас в море для катания на морском змее – я не смогла перемолвиться даже словом. Мало этого: из головы никак не шли мысли о незавершенной работе. Я надеялась украдкой нанести визит на Рауаане, когда «Василиск» будет готов к отплытию, но теперь и это сделалось невозможным. Я больше не могла вернуться на вершину Ома-апиа для продолжения наблюдений за ящерицами-огневками. Я больше не могла расспросить Хили-и, что говорят сказания ее народа о существах, обитавших на проклятом острове, и поискать в них зерна истины, пережившие многие сотни лет пересказов и приукрашиваний. Все, что осталось – рабочие дневники, собственная память да окаменевшее яйцо, которое я забрала с адмиральского флагмана.

Последними словами Хили-и, сказанными перед расставанием, было:

– Не грусти. В тебе живет дух дракона. Ты умрешь, и твоя душа вернется сюда.

По-видимому, это должно было меня утешить.

* * *

В Пхетайонге мы занимались текущими делами и ждали «Василиск». Адмирал оказался столь любезен, что снабдил нас кредитным письмом, так что мы, по крайней мере, смогли позволить себе приличный отель; если же сия идея принадлежала принцессе (что тоже вполне возможно), я очень благодарна ей за это.

Труднее всего было решить, что отписать в «Уинфилд Курьер». После крушения «Василиска» редакция не имела от меня никаких вестей – и как же теперь продолжать нить повествования? Мне предстояло объяснить два с лишком месяца молчания и описать все, что произошло за это время, но ведь в одно письмо этакой истории не уместить. Более того, кое о чем следовало умолчать – о Рауаане, о целигере, о Ее Королевском Высочестве, – но и сделать вид, будто ничего примечательного не произошло, было нельзя: какие-нибудь россказни вскоре достигнут родины иными путями, и то, что напишу я, не должно было выглядеть ложью.

Результат вы можете лицезреть в «Вокруг света в поисках драконов». Потехи ради, сравните этот текст с прежним и отыщите точки расхождения. То был всего лишь краткий отчет в угоду текущему моменту – правда, не слишком удачный: к моему возвращению в Ширландию известия о Баталии при Кеонге достигли ушей широкой публики, и я была вынуждена рассказать обо всем поподробнее. Но к этому я успела подготовиться за время пути.

Спустя неделю с небольшим за нами прибыл «Василиск» с водолазным колоколом, брошенным на рифе близ Кеонги, в трюме. Сей дружеский жест Экинитоса в адрес Сухайла немало способствовал ощущению, что экспедиция вновь идет своим чередом. С великим энтузиазмом взялись мы строить планы путешествия на Ала-асе-ама, где я впоследствии (как многим из вас известно) смогла продолжить изучение ящериц-огневок.

Но прежде чем нам удалось отправиться в путь, наши планы подверглись внезапным и совершенно неожиданным изменениям.

В Пхетайонге нас догнал пакет с почтой, из тех, что порой следовали за нами из порта в порт не по одному месяцу. Казалось, все эти письма получены из совершенно иной жизни – вот как успел померкнуть в памяти мир моих корреспондентов! Узнав, что «Вестник морских исследований» принял к публикации мою статью с ошибочной гипотезой на предмет эволюции морских змеев, я поспешила настрочить ответ, в коем умоляла попридержать публикацию, пока я не смогу написать новую версию… но, увы, он прибыл по адресу слишком поздно. Далее я прочла и ответила на множество прочих писем, и в ходе сего занятия наконец-то узнала, какие слухи породили на родине мои, казалось бы, совершенно безобидные путевые очерки.

Первым порывом было сжечь все эти письма и сделать вид, будто я никогда не получала их – в конце концов, иного обхождения сплетни и не заслуживают. Однако таиться от человека, которого все это также касалось, было бы непорядочно, и после долгого расхаживания из угла в угол (не говоря уж об изрядном количестве ругани) я отправилась на поиски Сухайла.

Нашла я его на берегу, невдалеке от гавани, сидящим на покрытом засохшими водорослями обрубке бревна с трепещущим на ветру письмом в руках. Страница была испещрена убористыми строками ахиатской вязи. Разглядеть большего я не смогла: увидев меня, он спрятал письмо, хоть и знал, что я все равно не в силах прочесть ни слова.

Но не могли же ширландские слухи так быстро достичь его родины!

– Что-то случилось? – спросила я.

Глупый вопрос: одно выражение его лица чего стоило! Пока я подходила, я заметила, что Сухайл был мрачнее тучи, хотя теперь эта мрачность сменилась покорностью судьбе.

– Вести из дому, – ответил он. – Мой отец умер.

– О… – протянула я.

Казалось, все слова разом исчезли из головы. А я-то терзалась из-за грязных лживых сплетен, как будто моя потрепанная репутация важнее всего на свете! Мне стало крайне стыдно.

– Мои соболезнования.

Сухайл покачал головой, словно отвергая невысказанные обвинения в скорби. О его семье я до сих пор не знала ничего – он отдалился от родных настолько, что даже не упоминал их имен. По-видимому, и разрыв с отцом, что бы ни послужило ему причиной, поводом для скорби не являлся.

– Благодарю вас, – сказал он, словно не сразу догадавшись, что простое мотание головой – не слишком-то пристойный ответ на соболезнования. – Однако боюсь, все это значит, что я должен вернуться в Ахию.

– Что? – заморгала я. – Прямо сейчас?

– Да.

Лицо его вновь помрачнело: казалось, под маской смирения оно превратилось в камень.

– Конечно; как глупо было спрашивать… В такое время вашим родным нужно, чтоб вы были рядом.

– Нет, дело не в этом… не совсем в этом. Скорее… – оборвав фразу, Сухайл вновь покачал головой. – Впрочем, неважно. Вот только отправиться с вами на Ала-асе-ама я не смогу.

Сердце сжалось в груди. Сама того не сознавая, я привыкла считать его участником нашей экспедиции, таким же полноправным товарищем и коллегой, как Том. Однако нас свел слепой случай, и ныне тот же случай уводил его прочь.

Прежде я уже писала о сожалениях при расставании с теми людьми, с коими познакомилась в путешествиях. Признаюсь, эта разлука оказалась горше всех остальных. Плечом к плечу со мной он перенес куда больше испытаний, чем кто бы то ни было другой, за исключением Тома; с ним я поделилась секретами, которых не могла открыть даже Тому. Наши отношения были далеки от респектабельных – и с последствиями сего обстоятельства мне еще предстояло столкнуться – однако я очень дорожила ими. Одна лишь решимость не омрачать завершение партнерства конфузом и смогла удержать меня от проявлений печали во всей ее глубине.

Дабы не выдать ее, я полезла в карман, вытащила небольшой блокнот, написала в нем несколько строк, вырвала страницу и отдала ее Сухайлу.

– Вот. Здесь мой фальчестерский адрес. Надеюсь, вы хотя бы будете писать по возможности.

Улыбка, с коей он принял листок, была лишь бледной тенью его былой улыбки. Я не смогла не отметить, что при этом он постарался не касаться моих пальцев: мы вновь вернулись в рамки приличий.

– Благодарю вас, – сказал он. – Желаю всего наилучшего и всевозможных удач в дальнейшем путешествии. Мир вам, садикати, что в переводе с ахиатского означает «мой друг».

Следующим же вечером он сел на корабль, отправлявшийся в Элерку, и отбыл. И, сколь бы быстрым ни было расставание, навеянная им печаль не покидала меня еще долгое время спустя.

* * *

Об остальной части экспедиции я не могу поведать вам ничего такого, что было бы хоть на десятую долю таким же интересным, как описанные события. Посему перейду прямо к тому, что случилось по возвращении в Ширландию – и, таким образом, не попало ни в серию очерков для «Уинфилд Курьер», ни в травелог, составленный из оных позже.

Правда, часть этих событий и без того широко известна. Как я и предсказывала, работа, проделанная во время экспедиции, принесла Тому звание действительного члена Коллоквиума Натурфилософов. Это его одновременно и обрадовало, и огорчило. Да, быть признанными этим научным сообществом стремились мы оба, однако членство Тома отнюдь не превратило окружающий мир в место, где его происхождение не означало бы ничего. Конечно, такого он и не ожидал, однако без разочарования дело все же не обошлось.

Коллоквиум не поступился принципами до такой степени, чтобы принять в свои ряды и меня, однако в ближайший же акинис, во время великолепной церемонии в Синедрионе король пожаловал меня Орденом Белого Рога и титулом Кавалерственной дамы Изабеллы Кэмхерст. Официально сии почести были наградой за мужество и решительность в действиях при спасении форта Пойнт-Мириам от нападения армии Иквунде. Пересмотрев данные события, ширландская корона пришла к заключению, что, вопреки всем обвинениям в государственной измене, я действовала в лучших интересах Ширландии, и посему Его Величеству угодно наградить меня. (Что, однако ж, не помешало упомянутому выше безымянному члену Синедриона отвести меня в сторонку, дабы напомнить, что мне все так же ни при каких обстоятельствах не позволяется возвращаться в Байембе.)

Томас Уикер

Конечно же, вся эта история была лишь ширмой, скрывавшей истину: на деле рыцарского звания меня удостоили за спасение Ее Высочества, ныне – правящей королевы. Все это было еще одной ее благодарностью, хотя, естественно, никто не говорил об этом прямо. Перед отплытием с Кеонги адмирал Лонгстид предупредил, что, хоть полусловом проговорившись о сих материях, я буду отдана под суд и, вероятнее всего, окажусь в тюрьме, и посему я держала язык за зубами.

Как гласит известная пословица, безумен бедняк, а богач просто экстравагантен. Точно так же вышло и с рыцарством: если в качестве миссис Кэмхерст я считалась женщиной с безнадежно дурной репутацией, то как Кавалерственная дама Изабелла Кэмхерст сделалась всего лишь несколько скандальной и потому вполне достойной различных приглашений. Самые легкомысленные приглашения на светские рауты я отвергала, но вскоре братья Ниланд обратились ко мне с предложением опубликовать мой травелог в виде книги «Вокруг света в поисках драконов», первое издание коей разошлось менее чем за два месяца. Затем я отправилась в лекционное турне по королевству, и, если публика порой больше интересовалась моей личной жизнью, чем научной работой, или в зале отыскивался шумный критикан, вознамерившийся высмеять мой отказ от первоначальной гипотезы о происхождении морских змеев, я жаловалась на это лишь в тесном кругу ближайших друзей.

Как бы ни радовали все эти достижения (не говоря уж о весьма своевременном улучшении финансового положения), со временем я начала скучать по миру и покою своего дома на Харт-сквер, где ждали своего часа материалы, собранные во время экспедиции.

Большая часть предстоящей работы касалась вопросов таксономии. Урок преждевременной публикации статьи в «Вестнике морских исследований» не прошел даром: публиковать новой гипотезы я не собиралась, пока не удостоверюсь в ее основательности и, более того, не смогу подкрепить ее обширной коллекцией образцов и данными наблюдений. Необходимые образцы и данные оказались в моих руках лишь спустя годы, однако за это время мне удалось заложить незыблемый фундамент для сделанных позже открытий.

А еще я обзавелась хобби, немало озадачившим многих из окружающих. Во всеуслышание объявив, что интересуюсь окаменелостями, обнаруженными в различных частях света, я начала брать уроки у скульптора и камнереза – то есть учиться резать и шлифовать камень.

Истинной целью всего этого, конечно же, было разъятие окаменевшего яйца, уже более полугода покоившегося на книжной полке и с виду казавшегося всего лишь выточенным из камня яйцом (именно за таковое я его и выдавала). Учитывая стоимость таившегося внутри огневика, эту работу нельзя было доверить постороннему; всему необходимому следовало научиться самой. Наконец, сочтя себя подготовленной, я сделала с яйца гипсовый слепок, утяжелила его свинцом (дабы горничная не заметила разницы в весе), и процесс извлечения эмбриона начался.

Первым делом я очистила яйцо от внешней каменной оболочки, некогда – скорлупы. Огромный камень неярко замерцал: обычный характерный блеск огневика был приглушен его толщиной. Держа в руках невообразимое богатство, я собиралась разрезать его на куски (наверное, в эту минуту где-то, сам не зная отчего, неудержимо зарыдал дававший мне уроки камнерез).

Но меня куда более заботил не сам огневик, а его содержимое. Поднеся камень к лампе, я смогла разглядеть контуры эмбриона внутри, и от облегчения едва не лишилась чувств. Почти год – почти целый год меня снедали тревоги, что яйцо, унесенное нами с Рауаане, окажется стерильным, или его содержимое безвозвратно уничтожено в процессе окаменения.

С величайшей осторожностью я начала резать камень, подбираясь к ближайшей к поверхности косточке эмбриона, но, достигнув цели, обнаружила внутри не кость, а всего лишь пустоту, наполненную пылью. Вообразите мое разочарование: я-то надеялась, что процесс окаменения был схож с процессом консервации драконьей кости, и мне удастся извлечь из камня целый скелет! Не обнаружив ничего, кроме пыли, я была так обескуражена, что бросила все и спрятала яйцо подальше от глаз горничной.

И среди ночи проснулась с новой идеей. Разбуженная моим топотом и шумом, Натали обнаружила меня осторожно заливающей в очищенную от пыли полость гипсовый раствор.

– Что ты, скажи на милость, делаешь? – спросила она.

– Снимаю слепок с полости, оставшейся на месте скелета, – ответила я (Натали с Томом знали и о моем ненамеренном визите на Рауаане, и о нашей с Сухайлом находке). – Если проделать все очень аккуратно, возможно, я еще смогу кое-что узнать.

– А до утра это подождать не могло? – зевнув, спросила Натали.

Но к тому времени у меня было достаточно денег, чтобы ничуть не беспокоиться о расходах на свечи и керосин, и я продолжила работу.

Весь процесс занял не одну неделю. Я резала камень, пока не приближалась к очередной полости, затем сверлила в нем отверстие и заполняла полость гипсом. Проделав это на всех легкодоступных участках, я удалила их и принялась за те полости, что находились в глубине. Полость внутри была не сплошной, и посему слепки приходилось снимать поэтапно, всякий раз прерываясь для зарисовок общего вида, дабы исключить ошибки при сборке гипсового скелета в единое целое.

Наконец работа подошла к завершению, и я смогла посмотреть, каких же драконов разводили древние дракониане.

– Никогда подобного не видел, – сказал Том, когда я показала результат ему.

– В самом деле, – согласилась я. – Я уже заказала несколько трудов по эмбриологии, вскорости они будут доставлены.

В те времена мы не знали об эмбриологии драконов практически ничего, да и ныне знаем о ней до обидного мало, хотя с тех пор наши знания все-таки несколько продвинулись вперед и более не являют собою того же почти полного отсутствия информации, что и раньше.

Склонившись над столом, Том пригляделся к неровным ноздреватым слепкам, скрепленным проволокой в соответствии с изначальным положением костей – насколько мне удалось в нем разобраться.

– Крылья и хвост явно еще недоразвиты – особенно хвост, – заметил он.

– Возможно, полностью хвост развивался после того, как детеныш вылупится. В конце концов, и человеческие дети разительно отличаются пропорциями от взрослых, – сказала я, развернув слепки так, чтобы Том сумел взглянуть на них под иным углом. – Недоразвитые крылья – тоже вполне ожидаемо: подобное свойственно всем птицам. А вот суставы ног… да, трудно судить, учитывая качество слепков, но выглядят они как-то странно. Не могу сказать, что это – обычная стадия развития драконьего эмбриона или же указание на принадлежность к вымершему виду.

– Или к еще не открытому – хотя это менее вероятно, особенно в наши дни… – Том выпрямился и широко улыбнулся. – Сознайтесь: вы ведь уже строите планы сбора образцов драконьих яиц, дабы анатомировать их и зарисовать последовательность развития.

Я невольно улыбнулась в ответ.

– Вы угадали только потому, что мыслите в том же направлении. Но – да, тут требуются образцы для сравнения. Все это может послужить связующим звеном между сказками о драконианах и ныне существующими драконами… если, конечно, их ручные драконы с тех пор действительно вымерли.

– Будете публиковать? – спросил Том, кивнув на слепки.

Вопрос заставил призадуматься. Делиться новыми знаниями с научным сообществом – прямая обязанность любого ученого: без этого никто не сможет оценить его работы и обнаружить, чего в ней недостает. Вдобавок, один человек просто не в силах открыть всего на свете, и потому ученым, работающим в одной и той же области, крайне важно строить свои исследования, основываясь на достижениях коллег. Но, ошибшись в гипотезе на предмет морских змеев, я начала опасаться публиковать то, в чем еще не уверена. Кроме этого, не стоило забывать и о вопросе, где и как мне удалось найти образец: я вовсе не желала, чтобы на Рауаане слетелись стаи искателей сокровищ.

– Пока что нет, – медленно проговорила я. – Конечно, со временем это должно стать известным, и я напишу обо всем, дабы, случись что со мной, информация не оказалась безвозвратно утрачена, но посылать статью кому бы то ни было воздержусь. Я просто еще не готова делиться этим открытием с другими. Для этого нужно узнать больше.

Теперь, оглядываясь назад, я радуюсь этому решению, как никогда раньше. Обычно я полагаю секретность злейшим врагом науки, но в данном случае, если бы не она, о должном контроле над последовавшими событиями мне оставалось бы только мечтать.

Однако я, как водится, забегаю вперед. До получения необходимых мне ответов оставался не один год: тут требовалось дождаться кое-каких новостей из Байембе и результатов новых исследований в иных частях света. И все же главным сокровищем, вывезенным мною с Рауаане, оказалась отнюдь не куча кое-как обработанных осколков огневика, упрятанная в шляпную коробку на верхней полке моего гардероба, – им был вот этот самый гипсовый слепок, а также все порожденные оным вопросы.

Тайна Лабиринта

Предисловие

Подозреваю, при виде заглавия этого тома немалая доля читательской аудитории сочтет, что содержание его будет полностью посвящено известному открытию, сделанному мной в Лабиринте Змеев. Действительно, в свое время речь пойдет и о нем – на сей счет можете не опасаться, однако если вас заботит оно и только оно, вам следует немедля закрыть эту книгу и приобрести экземпляр превосходного труда Наоми Сонгфилд «Под взором Стражей». В ее книге вы найдете то, что желаете, в самых скрупулезнейших подробностях, на какие только можете надеяться (и вдобавок немало тех, о коих и не подозревали).

Прочие, полагаю, приобрели эту книгу ради всего остального – то есть ради описания несчастных случаев и счастливых событий, предшествовавших этому открытию и последовавших за ним. То был чрезвычайно сложный период моей жизни, и рассказывать о нем непросто. На протяжении одного-единственного года мне довелось столкнуться с дилеммами этического, интеллектуального и политического характера; по собственной и чужой воле рисковать жизнью; пережить одну из самых обидных неудач в карьере, добиться одного из величайших своих достижений и принять решение, направившее мою жизнь в совершенно иное русло.

В довершение всего, история эта – весьма личного свойства. Знаю, знаю: странно говорить такое о периоде, привлекшем к себе столь пристальное внимание общества, но… Даже я, при всем своем отсутствии стыда, работая над этими записками, нередко испытывала смущение – ведь многие из их эпизодов никак не описать без подробного изложения собственных мыслей и чувств. Конечно, в этом и состоит задача любых мемуаров, и, принимаясь за дело, я это вполне сознавала, однако, когда настал час говорить о подобных материях, признаться, засомневалась. Какого бы признания ни удостоились мои научные свершения, иллюзий, будто и личные мысли, и чувства, и поступки мои способны достичь того же, я отнюдь не питаю.

Что ж, как бы там ни было, это моя история, и я буду рассказывать ее так, как сама сочту нужным. И, в силу сих обстоятельств, последую тем самым извилистым путем, что привел меня в Лабиринт – путем, изобилующим всеми мыслимыми препятствиями, от сложнейших научных проблем до покушений на убийство, – и приглашаю тебя, мой благосклонный читатель, пройти его вместе со мной.

Изабелла, леди Трент

Фальчестер

26 вентиса 5661 г.

Часть первая,

в которой мемуаристка, вопреки противодействию с самых разных сторон, находит работу

Глава первая.

Приглашение на службу – Проблемы драконоводства – Условие лорда Россмера – Вспоминаю старого друга – Научные изыскания – Подготовка к отбытию – Размышления о прошлом

Бесцеремонный, пренебрежительный отказ, полученный, невзирая на то, что вы прекрасно подходите для данной работы, – дело малоприятное. Но тем приятнее впоследствии видеть, как отказавшим приходится подавиться собственными словами.

Благодарить же за сие удовольствие следовало Томаса Уикера, моего давнего коллегу по научным изысканиям. Он был действительным членом Коллоквиума Натурфилософов, а я – нет. Сие досточтимое научное сообщество изредка снисходит до того, чтобы принять в свои ряды человека не слишком высокого происхождения, но дамам, сколь бы далеко ни тянулась в прошлое их родословная, ход туда закрыт. Посему, строго говоря, и отказ получила не я, а Том.

За пост, в коем ему было отказано, шла жесткая конкурентная борьба. Естественная история была не такой уж старой научной дисциплиной, а драконоведение и вовсе начало оформляться в отдельную область науки совсем недавно. Этому немало поспособствовали публикации Тома, а также и мои, однако мы были отнюдь не единственными: в Антиопе насчитывалось минимум полдюжины ученых со схожими интересами – в первую очередь высокочтимый герр доктор Станислау фон Лосберг.

Но дело в том, что вся эта полудюжина жила за границей – главным образом, в Айверхайме и Тьессине. В Ширландии же не имелось никого, способного сравниться квалификацией с Томом – особенно после того, как он стал действительным членом Коллоквиума. Естественно, когда открылась должность, на которую требовался именно специалист-драконовед, выбор в первую очередь должен был пасть на него – и так оно и вышло.

Любые слухи, будто он ответил отказом, лживы. От должности Том не отказывался. Напротив, он известил потенциальных нанимателей о том, что мы – он и я – с радостью примем их предложение. Когда же ему ответили, что предложение касается только его одного, он заверил, что я в жалованьи не нуждаюсь: недавнее лекционное турне и публикации принесли мне весьма неплохой доход. (На самом-то деле жалованью я была бы рада, поскольку доход оказался не столь велик, как мог бы, но ради такой возможности поступилась бы им, не раздумывая.) Тем не менее Тому дали понять, что, вне зависимости от финансовых вопросов, мне в данном заведении не рады. Однако Том твердо держался того, что нанимать его – значит, нанимать нас обоих. Тогда вместо нас должность отдали Артуру Хальстаффу, барону Тавенорскому, и на этом все успокоилось.

До поры до времени.

Спустя полтора года те же самые наниматели едва не на брюхе к нам приползли. Лорд Тавенор ушел в отставку, не добившись никакого успеха, да, кроме того, и с местным населением не поладил. Посему предложение, сделанное Тому, было возобновлено. И Том согласился – почти на тех же условиях, только на сей раз сказал, что, по зрелом размышлении, жалованье мне придется как раз кстати. И ясно дал понять: если согласие на его условия для работодателей неприемлемо – что ж, пусть хоть вешаются!

Вот вкратце и вся история о том, как я оказалась на службе в Вооруженных Силах Его Величества и отправилась в пустыни Ахии, растить для армии стада драконов военного назначения.

* * *

Проблема разведения драконов в неволе была не нова: приручить их и приспособить для собственных нужд люди мечтали с доисторических времен. Попытки приручения принимали все мыслимые формы – от прыжков на спины взрослым особям, дабы объездить их и поставить под седло (что неизменно заканчивалось увечьями, а то и гибелью всадника), до похищения детенышей или яиц из-за мнения, что молодняк приручить легче, а также до содержания драконов в клетках – в весьма оптимистической надежде вдохновить их на размножение.

Последнего сложно добиться даже от менее опасных диких животных. Гепарды, например, в брачных играх крайне прихотливы и очень быстро переходят от полного равнодушия к дикой страсти, а затем и к нападению на бывших возлюбленных. Другие животные от брачных игр иногда отказываются вовсе – из-за стеснительности ли, или по какой-то иной причине. Как известно, йеланские гигантские панды в вольерах императорского зверинца ни разу не дали потомства.

Пожалуй, мне стоит вас честно предупредить: поскольку данный том мемуаров посвящен моим ахиатским исследованиям, в нем – по необходимости – будет немало сказано о брачных играх драконов и прочих животных. Тем, чьи чувства слишком нежны для такой откровенности, могу посоветовать попросить более крепких духом друзей прочесть эту книгу за них и пересказать им в тщательно отцензурированной версии. Правда, боюсь, редакция выйдет коротковата.

Так вот, драконы в сем отношении еще менее сговорчивы. Йеланцы, в частности, пытаются разводить драконов с давних времен, но, несмотря на несколько грандиозных эпохальных заявлений, убедительных доказательств успеха с какими-либо видами драконов, кроме самых мелких, до сих пор не представили. Драконы крупные, из тех, которые первым делом приходят на ум всякому, услышавшему слово «дракон», идти навстречу желаниям людей отказываются наотрез.

Однако в то время, в третьем десятилетии нового века, нам более всего требовалось поладить именно с крупными драконами.

Причиной тому, конечно же, была драконья кость. Невероятно легкая и феноменально прочная, драконья кость – вещество просто чудесное… когда его сумеешь заполучить в руки. Причудливый химический состав драконьей кости ведет к тому, что после смерти драконов, не защищенные более их плотью и кровью, их кости разлагаются с невероятной быстротой. Но вот однажды чиаворцу по имени Гаэтано Росси удалось разработать метод их сохранения, каковой был украден у него нами с Томом Уикером, а после, в свою очередь, украден у нас и продан некой промышленной компании из города Ва-Хин. За три года до того, как я отправилась в Ахию, широкой общественности стало известно о том, что йеланцы строят из драконьей кости весьма надежные целигеры – воздушные суда, которые можно использовать не только ради забавы.

– Если бы вы без промедлений поделились тем, что узнали, с Короной, – сказал нам с Томом лорд Россмер при первой встрече, – сейчас мы не оказались бы в таком положении.

О том, что сия информация хранилась в секрете именно затем, чтоб избежать этого положения, я говорить не стала. Во-первых, потому, что это было правдой лишь отчасти, во-вторых же – из-за того, что Том чувствительно наступил мне на ногу. Открывшаяся перед нами возможность стоила ему немалых трудов, и он вовсе не хотел, чтобы я пустила все прахом, наговорив дерзостей бригадиру армии Его Величества. Посему я изложила свои мысли более сдержанно.

– Понимаю, это может показаться неправдоподобным, однако мы имеем перед йеланцами значительное преимущество. Я убеждена: благодаря стараниям Фредерика Кембла наши изыскания в области синтеза драконьей кости намного опережают их. Кембл работал над этой проблемой несколько лет, в то время, как весь прочий мир еще не знал ничего.

Сие замечание лорд Россмер проигнорировал. Следующие его слова были обращены к Тому:

– Если драконы могут принести нам пользу, над их трупами я не пролью ни слезинки. Но в то же время я человек практического ума. Большая часть достойных внимания железных рудников Ширландии уже исчерпаны, а плацдарм в Байембе, благодаря вашей спутнице, утрачен. Если сейчас ради исходного материала истребить половину драконов, спустя поколение начнутся войны из-за оставшихся. Нам необходим возобновляемый запас, а это значит, что их нужно разводить.

Ни для Тома, ни для меня все это новостью не было. Слова лорда Россмера предназначались не для того, чтоб сообщить нам нечто новое, – они были лишь прелюдией к дальнейшему разговору.

– Ваша работа, – продолжал он, – должна проводиться в условиях строгой секретности. Возможно, метод сохранения кости миру и известен, но в драконоводстве пока еще никто не преуспел. Государство, добившееся цели и поставившее драконов себе на службу, получит долговременное преимущество над соперниками, и упускать этот шанс мы не намерены.

Однако овладеть этим секретом предстояло не одному государству, а двум. В Ширландии к тому времени «драконов настоящих» не осталось – только их дальние родственники наподобие искровичков, с которых я когда-то, многие годы назад, начала свои исследования. Политика сводит в одной постели самых странных партнеров, и в этом случае мы оказались в постели с Ахией: ахиатские пустынные драконы идеально подходили для наших целей – если, конечно, нам удастся побудить сих животных к сотрудничеству.

– Мы, конечно же, сделаем все, что в наших силах, – сказал Том. – Однако вдвоем с такой работой не справиться… полагаю, лорд Тавенор имел штат ассистентов?

– Да, безусловно. Некоторое количество ахиатских работников и комплекс зданий, служащий также казармами для нашего воинского контингента в Куррате. И один джентльмен, с которым вы будете поддерживать связь… – лорд Россмер порылся в каких-то бумагах. – Хусам ибн Рамиз ибн Халис аль-Аритати. Шейх одного из туземных племен. Нам гарантировали, что он вполне достоин доверия.

– Полагаю, мы также получим доступ к рабочим дневникам лорда Тавенора? – спросила я. – О своей работе он не публиковал ничего. Очевидно, успеха он не добился, иначе вы не искали бы ему замену, но все же мы должны знать, что именно он делал, дабы не тратить попусту времени на повторение его ошибок.

В зависимости от того, что обнаружится в его дневниках, нам предстояло потратить немало времени именно на повторение его ошибок в попытках выяснить, где Тавенор ошибся – в гипотезах или в выборе методов. Но это мы с Томом обсудили загодя, и мой вопрос был нужен только затем, чтоб подготовить почву для реплики Тома.

И мой товарищ, весьма убедительно наморщив лоб, подхватил:

– Да, отсутствие публикаций – при таких-то масштабных научных целях – меня немало смущает. По-видимому, все оказалось впустую. Я понимаю, что вопросы, касающиеся размножения драконов в неволе, не подлежат разглашению, но нам хотелось бы, чтобы вы поняли следующее: кавалерственная дама Изабелла Кэмхерст и я вольны предавать гласности все остальные свои открытия, как сочтем нужным.

Как странно было слышать из уст Тома этот титул! Столь формально мы не держались друг с другом со времен Мулина; напротив, у нас существовал молчаливый уговор: разнице в положении между нами места нет. Однако, ведя дела с людьми наподобие лорда Россмера, без формальностей было не обойтись.

– Остальные открытия? – вскипел от негодования бригадир. – Мы посылаем вас выращивать драконов, а не метаться из стороны в сторону, изучая все, что придет в голову!

– Конечно же, мы полностью посвятим себя этой задаче, – самым примирительным тоном, на какой только была способна, ответила я. – Но, занимаясь ею, несомненно, откроем тысячи подробностей анатомического и поведенческого характера, которые совсем ни к чему хранить, как государственную тайну. Вот, например, Матье Семери из Тьессина снискал немалую известность, изучая виверн в Бульскево. Мне очень не хотелось бы, чтобы в глазах мирового научного сообщества Ширландия выглядела отстающей – и только потому, что мы будем вынуждены хранить молчание обо всем, что удастся узнать.

Как ни жаль, в этот момент ситуация не позволяла втайне поклясться самой себе поступить по-своему, послав к чертям возможные последствия. Такое подходило для ношения брюк в поле или для дружбы с мужчинами, раз от раза порождавшей всевозможные слухи… однако, нарушив соглашение с Вооруженными Силами Его Величества, мы с Томом вполне могли угодить в тюрьму. Я была твердо намерена в полной мере воспользоваться такой прекрасной возможностью обнародовать исследования, но для этого требовалось заручиться согласием лорда Россмера.

Между тем лорд Россмер, не утруждаясь скрывать подозрений, спросил:

– И что же именно вы предполагаете публиковать?

Я покопалась в мыслях в поисках самой скучной научной тематики, какую только можно вообразить.

– О, например… особенности ухода за чешуей после питания, свойственные пустынным драконам. Вылизываются ли они, подобно кошкам? Или, может, валяются в песке? А если так, как сказывается на их чешуе абразивное действие песка?..

Уловка подействовала: лорд Россмер тут же заскучал.

– Благодарю вас, кавалерственная дама Изабелла, этого довольно. В Куррате все материалы для публикаций вам надлежит представлять на рассмотрение полковнику Пенситу, с приложением списка отдельных ученых и научных изданий, в которые вы намерены отослать ваши статьи. При необходимости он будет консультироваться с генералом, лордом Фердиганом, и далее – да, все, что они одобрят, можете публиковать. Но окончательное решение принимают они и только они.

Надзор военных не слишком-то меня радовал, но на лучшее, судя по всему, рассчитывать не стоило.

– Благодарю вас, – сказала я, стараясь говорить как можно искреннее.

– Когда мы сможем начать? – спросил Том.

Лорд Россмер фыркнул.

– Мог бы я посадить вас на корабль завтра же – так бы и сделал. Если вы каким-то чудом не заставите драконов расти быстрее, на получение необходимого количества материала уйдут годы – и то при условии немедленного успеха. Йеланцы, вне всяких сомнений, работают над той же проблемой, так что времени у нас, считайте, нет.

– Ну, а поскольку посадить нас на корабль завтра же не удастся, то?.. – напомнила я.

– Когда вы будете готовы к отъезду?

Тон вопроса ясно давал понять: идеальный ответ – послезавтра, а с каждым лишним днем вынужденного ожидания расположение духа лорда Россмера будет становиться все хуже и хуже. Мы с Томом обменялись взглядами.

– В ближайший селемер? – предложил Том.

Опыта путешествий у меня накопилось достаточно, чтобы успеть подготовиться.

– Да, это вполне осуществимо, – согласилась я.

– Блестяще! – откликнулся лорд Россмер, сделав пометку в календаре. – Я извещу вас сразу же, как только мы зарезервируем билеты. Вас, мистер Уикер, разместят в Мужском Доме курратского Квартала Сегулистов. Вы, кавалерственная дама Изабелла, будете жить в местной семье, у некоего Шимона бен Надава. Конечно, он – также сегулист, хотя, как вы, возможно, понимаете, храмовник. Боюсь, магистриан в Ахии – по пальцам перечесть. Меблировкой и тому подобным вас обеспечат; везти с собой все хозяйство ни к чему.

По слухам, лорд Тавенор именно так и сделал – и, оставив должность, был вынужден везти все свои пожитки обратно за собственный счет. Я, к счастью для лорда Россмера, привыкла обходиться немногим. В сравнении с моей каютой на борту «Василиска» любое, самое жалкое жилище показалось бы просто королевским дворцом – хотя бы из-за одной только возможности свободно гулять снаружи.

Конечно, до отъезда следовало уладить сотню различных формальностей, но для таких, как лорд Россмер, все это были сущие пустяки. Вызвав адъютанта, он представил ему нас и поручил сему офицеру заняться всем остальным, а нас отпустил улаживать собственные дела.

Спустившись по лестнице вниз, мы с Томом вышли на оживленные улицы Дробери (в те времена фальчестерская штаб-квартира Вооруженных Сил Его Величества еще располагалась там), минуту помолчали, глядя на прохожих, а затем, будто по молчаливому уговору, уставились друг на друга.

– Ахия, – с легкой улыбкой на лице сказал Том.

– Действительно.

Я прекрасно понимала, что помешало ему улыбнуться от всей души. Мой собственный восторг также сдерживали недобрые предчувствия. Экспедиция на борту «Василиска» тоже в какой-то мере прошла под патронажем других сторон, а именно – Ширландской Географической Ассоциации и Орнитологического Общества, но это было совсем не то, что пристальный надзор, ожидавший нас впереди.

Я ни за что не созналась бы в этом Тому, с великим трудом добившемуся моего участия в сем предприятии, однако перспектива работы на Вооруженные Силы Его Величества меня не слишком-то радовала. Во время своих заграничных приключений с военными я сталкивалась не раз, но до сего дня никогда не стремилась иметь с ними дело по собственной воле. К тому же я понимала: если нам удастся добиться размножения драконов в неволе, как того хочется Короне, то в результате мы низведем их до положения домашнего скота – животных, вскармливаемых и взращиваемых только затем, чтобы отправиться на убой ради человеческой выгоды.

Однако альтернатива была еще хуже. Если выяснится, что драконов невозможно разводить, на них начнется охота, и в скором времени их дикой популяции придет конец. Выросшая в деревне, я привыкла к тому, что резать овец и кур – дело самое обычное. Теперь мне предстояло внушить себе то же отношение к драконам, как бы ни тяжело было даже помыслить об этом.

Мы вышли на угол Рафтер-стрит, и Том помахал рукой, подзывая кэб-двуколку. К этому времени мне бы хватило средств на содержание собственного выезда, стоило только пожелать, однако я от такого давно отвыкла (впоследствии друзьям и подругам пришлось долго убеждать меня в том, что если миссис Кэмхерст или даже кавалерственная дама Изабелла может вести себя как угодно, то леди Трент ездить в наемных экипажах не подобает). Едва мы уселись и тронулись в путь, Том взглянул мне в глаза и спросил:

– Будете его разыскивать?

Делать вид, будто я не понимаю, о ком идет речь, не было ни малейшего смысла. Примерно так же бессмысленно было бы и изображать беззаботность, однако я постаралась – не столько в надежде обмануть Тома, сколько ради приличия.

– Сомневаюсь, что его удастся отыскать, даже если попробовать, – сказала я, любуясь городскими видами за окном. – Должно быть, имя Сухайл в Ахии носят многие.

Да, речь шла о нем – некогда нашем спутнике на борту «Василиска», том самом, что побывал со мной на проклятом острове Рауаане, вместе со мной угнавшем йеланский целигер и пытавшемся спасти принцессу. Прежде, чем расстаться с ним в Пхетайонге, я дала ему свой фальчестерский адрес, но за три года, минувшие с тех пор, не получила от него ни одного письма. Возможно, он потерял блокнотный листок с моими каракулями, но разыскать меня и без того было бы несложно: среди натуралистов-драконоведов не так уж много дам, и второй Изабеллы Кэмхерст среди оных не значилось.

Слова мои были не только маской, призванной скрыть сожаление, но и реверансом в адрес истины. Сколь бы хорошо я ни знала (или полагала, будто знала) самого Сухайла, я почти ничего не знала о нем – ни имени отца, ни родового имени, ни даже названия его родного города.

Как будто подслушав мои мысли, Том сказал:

– Осмелюсь предположить, что среди археологов Сухайлов намного меньше.

– Да, если допустить, что он еще не оставил археологии, – со вздохом заметила я. – У меня сложилось отчетливое впечатление, что после смерти отца некий долг призвал его домой. Возможно, ради этого долга он был вынужден поступиться собственными интересами.

Несмотря на всю сдержанность тона, слово «вынужден» выдало меня с головой: когда-то я ради родных на время отреклась от своих интересов, и эти «серые годы», как я их назвала, оказались ужаснейшим периодом моей жизни, если не считать времени, проведенного в скорби по мужу, Джейкобу. Зная, сколь страстно Сухайл влюблен в свою работу, я и вообразить не могла, что он откажется от нее без колебаний.

– Можно будет навести справки, – мягко сказал Том. – Какой от этого вред?

Пожалуй, это могло бы смутить Сухайловых родных, но я никогда в жизни их не видела и ничего о них не знала, а потому тревоги за их чувства не испытывала. Однако и давать волю надеждам только затем, чтобы они тут же рухнули, не стоило.

– Наверное, никакого, – согласилась я, и Том был настолько любезен, что позволил мне не продолжать.

* * *

По возвращении домой, на Харт-сквер, времени на меланхолию не осталось. Через полторы недели нам предстоял отъезд, и нужно было спешить. Велев горничной взяться за ревизию моего дорожного гардероба, я прошла в кабинет, дабы решить, какие книги следует взять с собой.

С годами кабинет стал для меня источником душевного спокойствия и радости. Элегантностью кабинетов некоторых джентльменов он не отличался; пожалуй, кое-кто счел бы его «захламленным». Помимо книг, здесь хранились мои рабочие дневники, карты, наброски и завершенные картины, собранные в экспедициях образцы и множество безделушек, привезенных из путешествий. Поверх стопок бумаг покоились морские раковины, собранные Джейком, одну из книжных полок подпирала копия яйца, вывезенного с Рауаане. (Вырезанный из окаменевшего белка настоящего яйца огневик до сих пор втайне хранился на самом верху платяного шкафа, хотя несколько обломков я за это время огранила и продала.) Высоко на стене, над книжными полками, красовалась неровная вереница гипсовых слепков окаменевших следов доисторического дракона, год назад обнаруженных Конрадом Вигфюссоном на юге Отоле.

На столе – там, где я оставила его с утра – лежал крупный коготь. Присланный неким охотником за окаменелостями из Ишнаца, этот коготь являл собой неразрешимую загадку. Приславший оценивал его возраст в десятки тысяч лет, если не более. Изумительная возможность заглянуть в далекое прошлое драконов… конечно же, если допустить, что коготь действительно принадлежал дракону. Соответствующих ему костей, обычно помогающих в классификации образцов, охотник за окаменелостями рядом не обнаружил. В этом случае подсказкой могло послужить само отсутствие костей: если владелец когтя принадлежал к «драконам настоящим», естественно, кости его распались, не успев окаменеть. (Да, естественная консервация драконьей кости возможна, но необходимая для этого химическая среда встречается в природе так редко, что кости древних драконов науке почти неизвестны – какое бы множество шарлатанов и жуликов ни уверяло вас в обратном.)

Итак, допустим, это мог быть дракон. Но в таком случае – дракон чудовищной величины, рядом с которым крупнейшие из современных пород казались бы карликами: длина когтя от основания до острия лишь самую малость не достигала тридцати сантиметров. Том высказал предположение, что размер когтя мог не соответствовать величине прочих частей тела дракона, и с точки зрения биологии это вполне возможно, однако каким могло быть назначение столь огромного когтя – остается загадкой по сей день. Охота? Самозащита? Привлечение самок? Догадок много, но фактов – ни одного.

На самой высокой полке в кабинете стоял ящик. Его невзрачная наружность наталкивала на мысль, будто внутри нет ничего интересного, однако под его крышкой, втайне от всех, кроме нас с Томом, хранилось величайшее из моих сокровищ.

Убедившись, что дверь заперта, я сняла ящик с полки и подняла крышку. На дне лежали комья застывшего гипса, скрепленные меж собой проволокой. Возможно, читавшие предыдущий том моих мемуаров помнят: то был гипсовый слепок полостей внутри окаменевшего яйца с Рауаане – пустот, некогда занятых телом зародыша.

К несчастью, слепок был слишком хрупок, чтоб рисковать везти его морем в Ахию, и притом в буквальном смысле уникален. Я изучала его сотню раз, зарисовала со всех мыслимых углов и вполне могла взять с собой эти рисунки, но непосредственного наблюдения не заменит ничто, а потому я оглядела его в последний раз, стараясь запомнить каждую мелочь.

Я была уверена, но пока не могла доказать, что он наглядно подтверждает существование некоего неизвестного нам, ныне вымершего вида драконов, действительно прирученного древними драконианами, как говорится в легендах. Благодаря неподатливости большинства драконьих пород, эти легенды считались в лучшем случае сомнительными, однако сей утраченный вид вполне мог оказаться более покладистым. Да что там, я не раз думала: уж не эта ли покладистость и послужила причиной его вымирания? Некоторые породы собак одомашнены нами настолько, что выжить на воле уже не способны. Если дракониане вырастили подобное животное, с исчезновением их цивилизации вполне могло исчезнуть и оно.

Однако все эти рассуждения были всего лишь умозрительными гипотезами. К тому же, если даже внешний вид эмбриона из-за окаменения белка и изъянов слепка вызывал серьезные сомнения, кто мог бы догадаться, как выглядела взрослая особь? В те времена о развитии драконьих эмбрионов было известно до обидного мало.

Оставалось надеяться, что в Ахии, имея достаточно времени и погибших (что неизбежно) детенышей для препарирования, удастся получить удовлетворительный ответ.

В дверь кабинета постучали.

– Минутку! – откликнулась я, убирая слепок в ящик, забираясь на кресло, чтобы вернуть его на полку, подальше от посторонних глаз, и чувствуя за собой нешуточную вину.

В самом деле, мне ли ворчать на армию Его Величества, затыкающую натуралистам рот, в то время, как я сама сижу на бесценных научных данных, словно собака на сене? И если бы только это! В ящике стола, в каком-то метре за моей спиной, лежали под спудом не менее ценные данные!

Проблема со слепком заключалась в том, что мне не хотелось объяснять, откуда он взялся. Сама я очутилась на Рауаане непреднамеренно, а вот остальные, едва узнав о рауаанских руинах, устремятся туда целенаправленно. Можно сказать, бросятся целыми толпами, как только прослышат, что в кладке окаменелых яиц таится сокровище – множество крупных неограненных огневиков. С того самого дня, как слепок был готов, я изо всех сил старалась измыслить правдоподобную историю его происхождения, не исказив правды выдумкой и не раскрывая лишнего, но успеха до сих пор не добилась.

Что до бумаги в ящике стола… в данном случае мои побуждения не отличались и десятой долей того же благородства.

– Войдите! – сказала я, спустившись с кресла и отойдя от упомянутой полки.

Дверь отворилась, и в кабинет вошла Натали Оскотт. В прошлом моя сожительница и компаньонка, она обзавелась собственным домом вскоре после того, как Джейк пошел в школу.

– Учительница ему больше не нужна, – объяснила она, – а тебе вовсе не помешает лишнее место для книг.

Последнее было лишь вежливым предлогом. Когда-то я обещала подготовить ее к жизни независимой и эксцентричной старой девы, и нужного результата достигла, хотя я вряд ли вправе приписывать сию заслугу себе. Натали нашла свое призвание в технике и мало-помалу обзавелась кругом друзей-единомышленников, не оставлявших ее без приличной работы. Правда, в средствах она была довольно ограничена – вне всяких сомнений, оставшись приличным членом высшего общества, она жила бы много богаче, – однако вполне могла самостоятельно оплачивать собственные счета и предпочитала довольствоваться этим. Препятствовать я даже не помышляла, хотя без нее и Джейка в доме порой становилось одиноко.

Войдя, она окинула меня любопытным взглядом.

– Странные вещи творит с тобой жизнь в одиночестве. Чем ты таким занималась, что мне пришлось ждать в коридоре?

– Ты же меня знаешь, – с беззаботной улыбкой ответила я. – Танцевала, напялив на голову панталоны, и не могла принять тебя в этаком виде. Присаживайся. Том сообщил тебе новости?

Том с Натали жили не по соседству, но по пути домой он вполне мог завернуть в мастерскую, где Натали и ее друзья возились со своими железками.

– О вашем отъезде на будущей неделе? Да, сообщил. Что собираешься делать с домом?

Я села за стол и положила на сукно подставки для письма чистый лист бумаги.

– Думаю, просто запру. Теперь я могу себе это позволить, да и подыскивать съемщика времени нет. Если хочешь, живи на здоровье. В конце концов, ключи у тебя есть.

– Спасибо, не стоит. Хотя за книгами наведываться буду, если ты не против на время собственного отсутствия уступить роль библиотекаря мне.

Мысль была превосходной, и я поблагодарила Натали. Так называемый «Летучий Университет», основанный в моей гостиной, разросся до целого множества собраний во множестве фальчестерских домов, однако моя библиотека все так же служила в сей паутине одним из важнейших узлов. Правда, мои книжные полки не могли удовлетворить всех возникавших запросов, и это натолкнуло меня на новую мысль.

– Вдобавок у меня здесь несколько книг, которые нужно вернуть владельцам. Одну, по-моему, Питеру Лансбери, а еще две или три – Джорджине Хант.

– Я их прихвачу, – согласилась Натали. – Тебе и без того забот хватает. Что это ты пишешь? Уж не письмо ли Джейку?

Так оно и было, хотя дальше даты и приветствия дело пока не продвинулось. Ну, как сообщить тринадцатилетнему сыну, что через неделю я уезжаю за границу, вернусь неизвестно когда, а его взять с собой не могу?

Натали знала Джейка не хуже меня.

– Не забудь проверить багаж до того, как корабль выйдет в море, – со смехом сказала она. – Не то, прибыв в Ахию, обнаружишь сына в сундуке среди шляпок.

– Ахия – это пустыня, и, следовательно, не слишком ему интересна.

Однако Джейку все равно захотелось бы ехать со мной. Когда он был еще мал, я оставила его дома, отправившись в Эригу, а когда подрос, искупила вину, взяв его с собой в кругосветное плавание. Сей поступок заронил ему в голову кое-какие идеи. Любовью всей его жизни стало море, но, если брать шире, в голове у него намертво отпечаталось, что путешествовать в иные страны непременно должен каждый мальчишка, причем – регулярно. Я устроила его в лучшую школу, какую только позволяли положение и средства – в Сантли-колледж, в те времена к наивысшему разряду еще не принадлежавший, – но мальчишка, купавшийся в море среди драконьих черепах, неизбежно должен был там заскучать.

Как ни странно, мысли о сыне тут же потянули за собой мысли о животных – не должны были, но тем не менее. В конце концов, Джейк был сыт, одет, обут, и в моей заботе не нуждался – в отличие от некоторых других живых существ.

– Хочешь взять к себе моих медоежек? Или лучше отдать их Мириам?

Натали скорчила гримасу.

– Как настоящей подруге, мне следовало бы сказать: да, я с радостью присмотрю за ними, но, если честно, я слишком часто засыпаю прямо в мастерской, чтоб брать на себя заботу о каких-либо живых существах. Жаль будет, если ты вернешься и обнаружишь, что твои зверушки мертвы.

– Значит, Мириам.

Конечно, медоежки – не птицы, по коим специализировалась Мириам Фарнсвуд, однако Мириам они нравились. Понимая, что письмо Джейку требует полной сосредоточенности, я отложила перо и хрустнула пальцами.

– О чем я еще могла забыть?

– Приличные платья для пребывания в городе, брюки для выходов в поле. Шляпки. Хотя нет, там ведь придется повязывать голову платком, верно? Что еще… Инструменты для препарирования. Конечно, там тебя должны обеспечить скальпелями, лупами и всем остальным, и у мистера Уикера есть собственный набор, твой подарок, но береженого бог бережет. Я слышала, у ахиатов есть какое-то масло или мазь, защищающая кожу от солнца – возможно, и тебе она не помешает.

Натали подняла взор к небу, изучая потолок, будто в надежде найти там список необходимого.

– С малярией в Ахии как?

– Насколько я знаю, имеется. Но тут придется рискнуть: аманиане выпивку не одобряют.

Конечно, и среди аманиан не все блюдут предписания веры одинаково ревностно, но мне не хотелось с самого начала создавать о себе превратное впечатление, сойдя с корабля с ящиком джина в багаже.

После этого Натали поинтересовалась, где мне предстоит жить, и, выслушав ответ, сказала:

– Палатки? Другое походное снаряжение?

– Лорд Россмер ясно дал понять, что от меня требуется сидеть в Куррате и работать над заданием военных.

Натали иронически прищурилась, и я рассмеялась.

– Да-да, знаю, знаю. Но если научные поиски вдруг, чисто случайно, заведут меня в пустыню, я наверняка смогу найти подходящие палатки у местных торговцев. Вместе с верблюдом, который их повезет.

– Тогда ты вполне готова, – сказала Натали. – Насколько это возможно.

Что означало «не готова и наполовину», но с этим фактом я смирилась давным-давно.

* * *

В Сенсмуте, встретившись с Томом и глядя на судно, что вскоре повезет нас к берегам Ахии, я невольно вспомнила прошлое.

Четырнадцать лет назад мы стояли здесь же, почти на том же самом месте, готовясь отбыть в Выштрану. Но в тот день нас было четверо: мы с Джейкобом, Том и его покровитель, лорд Хилфорд. Джейкоб не вернулся домой живым, а лорд Хилфорд отошел в мир иной прошлой весной, после многолетнего прогрессирующего недуга. Счастье, что лорд успел увидеть своего протеже действительным членом Коллоквиума Натурфилософов, хотя я достичь того же не смогла…

Должно быть, Тому вспомнилось то же самое.

– Не слишком похоже на тот, первый отъезд, – сказал он.

– Да, – согласилась я. – Но я думаю, оба они были бы рады видеть, чего мы достигли.

Резкий, пронизывающий ветер с моря навевал тоску о жаркой пустыне, ждавшей нас впереди. Нелепую тоску, нелогичную: акинис, даже в Ахии, на юге Антиопы, – месяц не самый теплый, однако там, конечно, теплее, чем в Ширландии. Ну, а пока, чтобы спастись от холода, оставалось одно: обратить мысли к будущему – к ахиатским пустынным драконам.

Во многих отношениях они являют собой, так сказать, квинтэссенцию драконов. Именно их образ и возникает перед глазами, когда слышишь слово «дракон». Золотая, как солнце, чешуя, породившая легенды, будто драконы спят на грудах втайне накопленного золота, отчего их шкура со временем покрывается слоем сего драгоценного металла; огненное дыхание, опаляющее, словно жар самой пустыни в разгаре лета… За свою научную карьеру я видела немало различных драконов, включая таких, которых можно было назвать драконами лишь с немалой натяжкой, но пустынного дракона видела вблизи только раз – да-да, того самого карлика-альбиноса в королевском зверинце, много лет назад. Теперь же мне предстояло увидеть их во всем великолепии.

– Спасибо, Том, – сказала я. – Знаю, я это уже говорила, и, видимо, повторю еще не раз, но повторение эти слова как-нибудь да перенесут. Этой возможностью я целиком и полностью обязана вам.

– И вашей собственной работе, – напомнил он, но тут же печально улыбнулся и добавил: – Не за что. Спасибо вам. Мы ведь добились этого вместе.

В словах его слышалось столько неловкости, что я не стала продолжать. Я просто подняла голову, подставила лицо морскому ветру и устремила взгляд в сторону судна, на котором мы вот-вот должны были отплыть в Ахию.

Глава вторая.

Прибытие в Румиш – Встреча в порту – Курительный салон – Вверх по реке, в Куррат – Шимон и Авива

Сама природа снабдила румишскую гавань грандиозными, внушающими благоговейный восторг воротами. По обе стороны узкой полоски воды высятся огромной клешней два скальных мыса. Во времена войны между ними легче легкого было протянуть цепь, дабы преградить вражеским судам вход в гавань. Однако калифы династии Сарканидов сочли, что этого мало, и украсили оба мыса парой монументальных драконианских статуй, вывезенных из так называемого Храма Безмолвия, что в Лабиринте Змеев. Морские ветры не пощадили драконоглавых фигур, и ныне, как ни печально, черты их почти неразличимы, но от того их неколебимая стать выглядит ничуть не менее впечатляюще.

Пока корабль приближался к этим недвижным стражам, я стояла у леера и рисовала карандашом, то и дело вскидывая взгляд на их громадные силуэты. Сентиментальные чувства к сей древней цивилизации среди моих слабостей не числились, однако после того, как мы открыли разрушенный подземный храм на Рауаане, мой интерес к драконианам день ото дня рос как на дрожжах. Что за породу драконов выводили они на этом острове? С какой целью? Дожили ли их драконы до наших дней, или исчезли в глубине минувших тысячелетий? В тот день, при входе в румишскую гавань, я позволила себе на минуту поддаться сентиментальности: ведь эти изъеденные временем каменные исполины вполне могли видеть ответы на все мои вопросы собственными глазами…

Затем мы миновали ворота и оказались в гавани. Здешний порт оказался не таким оживленным, как в Джайдире, расположенном в устье средней из трех ахиатских рек: вход в джайдирскую гавань значительно шире, и посему она куда лучше подходит для крупномасштабной морской торговли. Однако не остается обделенным и Румиш, где можно встретить флаги всех антиопейских стран. Даже в те дни движение сквозь узкие ворота регулировалось местными властями, дабы пролив не оказался закупорен судами настолько, что это могло бы привести к крушению.

На пирсе нас ждали двое в тускло-коричневых мундирах ширландской армии. Один из них носил фуражку и полковничьи погоны. Второго я тут же узнала без всяких знаков различия.

– Эндрю!

Мой восторженный вопль почти потерялся в портовом шуме. Бросив дорожную сумку, я поспешила вперед и повисла на шее брата – единственного из родственников, с кем действительно сохранила добрые, а не всего лишь сносные отношения.

– Я думала, ты все там же, в Койяхуаке!

– Я там и был, до недавнего времени, – ответил брат, со смехом кружа меня в воздухе. – Но прошел слух, что ты можешь приехать сюда, и я попросил перевода. Только заранее предупреждать не хотел: вдруг дело не выгорело бы.

– Другими словами, не мог упустить шанса застать меня врасплох, – укоризненно сказала я.

Далекая от раскаяния ухмылка брата подсказывала, что слова мои угодили точно в яблочко, но тут нас прервал строгий оклик.

– Капитан Эндмор!

Ворота в румишскую гавань

При звуках собственного имени Эндрю вытянулся в струнку и одернул китель, бормоча извинения в адрес полковника Пенсита. Мой укоризненный взгляд не шел ни в какое сравнение с укоризной в глазах полковника. Нетрудно было догадаться, какой разговор предшествовал нашей встрече на пирсе: Эндрю (из всех сил стараясь сохранять приличествующее офицеру достоинство) упрашивает полковника позволить ему встретить нас, и Пенсит дает согласие – при условии, что Эндрю будет вести себя надлежащим образом. В молодости брат несколько лет валял дурака в университете, но затем решил, что армейская служба подойдет ему лучше, однако это «лучше» все-таки не означало «идеально». Я ссудила его средствами на приобретение лейтенантского патента (высшее звание, какое я могла приобрести, не продавая слишком большой партии огневиков за раз), а после того, как его командир был убит, он получил повышение, но вряд ли сумел бы когда-нибудь подняться выше, так как не воспринимал военную службу с должной серьезностью, как бы хотелось его начальству.

Тут Пенсита отвлек Том.

– Насколько я понимаю, вы здесь, чтоб отвезти нас в Куррат? – спросил он, подавая полковнику руку.

– Да, мы наняли речную барку, – ответил Пенсит. – Однако выгрузка вашего багажа с корабля и погрузка его на барку займет целый день, и посему мы с капитаном Эндмором сняли номера в отеле. Так что у вас есть шанс привести себя в порядок с дороги, а затем можете присоединиться ко мне в курительной.

Последнее явно было адресовано Тому и только Тому, но не мне. Дамам курить не подобало (хотя, конечно, некоторые курили и в те времена, а ныне курильщиц среди дам стало гораздо больше), и, таким образом, курительные салоны являли собой исключительно мужскую территорию. И не захочешь, а призадумаешься: намеренно ли Пенсит пытается исключить меня из разговора, или это просто бездумный рефлекс?

В любом случае, указав на это, я выглядела бы склочницей – особенно после того, как Эндрю с ухмылкой ткнул меня локтем в бок:

– А у нас с тобой будет шанс потрепаться, а?

– В самом деле, – согласилась я.

Раздраженная репликой Пенсита, я все же не могла отрицать, что мне не терпится побыть с братом. Отношения с прочими близкими родственниками были уже не так скверны, как раньше: почетное рыцарское звание хотя бы в какой-то мере сузило брешь между мной и матерью, но я, со своей стороны, поддерживала связь с ней скорее ради семейной гармонии, чем по велению сердца. С отцом мы, напротив, ладили неплохо, однако я до сих пор не избавилась от его образа, сложившегося в детстве – образа мелкого языческого божка, коего следует задабривать жертвами, но невозможно полностью понять. Эндрю же оставался единственным родственником, к кому я испытывала искреннюю привязанность – кроме, разумеется, сына.

Отойдя в сторону, Эндрю прикрикнул на кучку туземцев – портовых грузчиков, взявших на себя труд перетащить наш багаж с корабля на барку. Те неохотно поднялись на ноги и принялись за дело. Затем мы отправились в отель, располагавшийся на вершине чрезвычайно крутого холма, открытой любым прохладным ветеркам, на какие только могла расщедриться пустыня.

Как и во многих отелях Южной Антиопы, женские номера – ради удобства постоялиц – были отделены от мужских. Поэтому, поднявшись смотреть свою комнату, Эндрю я оставила во дворе. К моему возвращению он успел заказать чаю, причем такого сорта, которого я прежде не пробовала. Горячий чай оказался весьма кстати: день выдался хоть и солнечным, но много холоднее, чем я ожидала.

– А знаешь, – заговорил Эндрю с таким видом, который мог означать только одно: сейчас он скажет нечто чрезвычайно прямолинейное, – никак не пойму, отчего все думают, будто ты состоишь в отношениях с этим парнем, Уикером. Ведь с первого взгляда ясно: это полная чушь.

– Даже не знаю, благодарить тебя, или как, – с сухой иронией сказала я, опуская чашку на блюдце.

– Да ладно, ты прекрасно понимаешь, о чем я. С тем же успехом он мог бы быть евнухом. Здесь, кстати, есть настоящие евнухи, знаешь? Большей частью в правительстве. Клянусь: половина министров, с которыми мне довелось встречаться, без бубенцов ходит!

Да уж, армейская служба явно повлияла на манеры братца не самым чудесным образом.

– А со многими ли из правительства тебе приходится вести дела?

– Вести дела? Мне? Нет, какие там дела! Дела с ними ведет генерал, лорд Фердиган, и его штаб в Сармизи, ну и Пенсит иногда. Начальство то есть. А я – так, бумаги за ними таскаю.

Судя по тону, Эндрю был рад оставаться позади, и в этом я его вполне понимала. Меня тоже вряд ли собирались приглашать на встречи с местными министрами, поскольку ни ахиаты, ни мои соотечественники отнюдь не жаждали моего участия в делах дипломатических, и в целом я была этому только рада… однако в глубине души нередко возмущалась этакой дискриминацией – точнее, ее причиной.

Тут мне пришло в голову, что брат непременно присутствовал на множестве совещаний, касающихся и меня. Вопрос только – слушал ли он, о чем там говорилось…

– Что мне не помешает узнать, прежде чем с головой окунуться в работу?

Эндрю задумчиво склонил голову набок, снял фуражку и принялся обмахиваться ею, будто веером (вполне возможно, тем самым нарушая этикет, принятый среди военнослужащих). На мой взгляд, день был отнюдь не жарким, однако брат по дороге наверх, в отель, заметно взмок.

– Все вне себя. Никто не ждал, что дело так затянется: ведь наша передовая наука должна была решить задачу на раз-два; плевать, что люди пытаются разводить пустынных драконов с незапамятных времен – и без малейшего успеха, – он прекратил обмахиваться фуражкой и склонился вперед, опершись локтем о колено. – Если честно – нет, я и не думаю на тебя давить или еще что-то в этом духе, но – даже не знаю, долго ли протянет этот альянс. Нас с ахиатами вынуждает к сотрудничеству только одно – все эти дела с йеланскими целигерами. Если в скором времени какого-либо прогресса не наметится, союз может развалиться.

Все это меня ничуть не удивляло, однако новости были тревожными. Несомненно, в случае неудачи виноватыми окажемся мы с Томом, если останемся у руля, когда делу придет конец. Откровенно говоря, в этот момент я с ужасом подумала, что именно для этого нас, возможно, и выбрали – ведь на роль козлов отпущения мы подходим гораздо лучше, чем лорд Тавенор.

Что ж, если таков был их план, я исполнилась решимости его расстроить. Для этого прежде всего требовалась информация. Да, в Куррате нас ждали рабочие дневники предшественника, однако я предпочла бы вооружиться как можно лучше еще до прибытия.

– Ты не мог бы рассказать, чем занимался лорд Тавенор? Хоть что-нибудь, любые подробности?

Эндрю покачал головой, и тут я вспомнила, что в Ахию он прибыл совсем недавно.

– Так, может, ты хотя бы встречался с этим шейхом? С тем, который должен обеспечить нам драконов?

Брат просиял.

– Да! Правда, всего один раз, но Пенсит загодя устроил мне инструктаж. Как я понимаю, очень важный тип. Именно аритаты несколько поколений назад помогли нынешней династии калифов прийти к власти, а он у них сейчас главный.

– Зачем он участвует в этой программе? Ради политической выгоды?

– Нет… или, по крайней мере, не совсем. Земли его племени находятся в Джефи, и, видимо, там драконы встречаются чаще всего, – с ухмылкой объяснил Эндрю. – Он посылает кочевых родственников изловить пару-другую, а они волокут их к тебе, в Куррат.

Услышав это, я невольно воодушевилась. Возможно, вы сочтете меня сумасшедшей: ведь Джефи – самая южная часть Ахии, суровая, неласковая пустынная долина между двумя горными хребтами – Кедемами и Фараймами. Дождей там выпадает губительно мало, и местные кочевые племена пасут и поят верблюдов в разрозненных оазисах. Счесть подобные места привлекательными не могло бы даже столь теплолюбивое существо, как я.

Однако читатели ничуть не удивятся, узнав, что интерес мой вызван ничем иным, как обилием драконов. Джефи недалеко от Куррата, что вполне понятно – кому же захочется везти пойманных драконов дальше, чем нужно. А я решила до отъезда из Ахии обязательно понаблюдать за пустынными драконами в их естественной среде обитания, и теперь знала, куда ехать и к кому с этим обратиться.

Очевидно, догадавшись, о чем я думаю, Эндрю широко улыбнулся, но в следующий же момент сделался предельно серьезен.

– Изабелла, без позволения шейха я бы туда отправляться даже не пытался. Во-первых, ты можешь погибнуть. А если не погибнешь, аритаты убьют. Они не жалуют чужих в своих землях.

Не говоря уж о том, что подобное своеволие бросит тень на Ширландию… одним словом, самовольная поездка в пустыню ничьей любви мне не принесет.

– Я понимаю, – ответила я, в мыслях молясь о том, чтобы нам удалось установить с шейхом самые добрые отношения.

* * *

Барка, на коей мы отправились вверх по реке, в Куррат, шла небыстро, но я о том ничуть не сожалела: напротив, у меня появилась возможность как следует изучить берега.

Зафрит, самая южная из трех основных водных артерий Ахии, берет начало в Кедемских горах, отделяющих страну от Сегайе и Аггада. От реки, будто ветви от дерева, тянутся во все стороны хитросплетения оросительных каналов; в зимнее время года они сухи, но с приходом весны крестьяне разрушат земляные перемычки, отделяющие их от речного русла, и жизнетворная вода потечет на ячменные, просяные, пшеничные поля.

Вдоль берегов реки пустыня оказалась много зеленее, чем я себе представляла. Повсюду росли высокие травы, камыши, пальмовые деревья и прочие растения, которых мне не удалось опознать. Имелась здесь в изобилии и фауна – от рыб и лисиц до птиц в небесах. Но время от времени там, где земля поднималась выше уровня аллювиальной поймы, я видела, как зелень истощается, переходит в иссохшие почвы почти такого же тускло-коричневого цвета, как и мундир брата.

По-своему эти земли были смертоносны в той же мере, что и Зеленый Ад. Но если джунгли Мулина пытаются погубить путника весьма энергично, всеми доступными средствами, от хищников до паразитов включительно, пустыни Ахии чаще всего убивают одним лишь равнодушием. Шакалы могут ускорить конец их жертвы и попировать на трупе, но до охоты на подобную добычу снисходят крайне редко. За них все сделает жара и жажда: чаще всего в пустыне гибнут попросту от жажды и голода.

Однако в данный момент (а с точки зрения нанимателей-военных – и вообще) направляться туда мне было ни к чему. Конечно, в пустыне я впоследствии побывала, и не раз, но первым делом обратила внимание на населенные земли в пойме реки и властвующий над ними город.

Подобно многим старым городам, Куррат отличается бессистемной и запутанной застройкой. В отличие от ахиатской столицы, Сармизи, сколь-нибудь крупномасштабной планировки здесь не наблюдается: здесь не нашлось своего калифа Ульсутира, чтобы снести полгорода и перестроить его в более величественном стиле. Здесь нет ни Круглого Города в центре, ни разумно устроенной сети авеню, отделяющих одни сословия от других. Как и центральные части Фальчестера, этот город застроен без всякого порядка, и люди живут так, как распорядились случай и обстоятельства.

Однако это не помешало Куррату достичь определенной пышности, особенно поразительной из-за случайности расселения сословий. Правит городом эмир, что в переводе означает «повелитель», один из трех эмиров, служащих калифу. Его дворец стоит над рекой, на вершине невысокого холма, в окружении садов, спускающихся к кромке воды, будто огромная зеленая юбка. Разнообразные площади украшены стелами и статуями, вывезенными из драконианских руин, а сии реликвии прошлого перемежаются аманианскими молитвенными двориками, легко узнаваемыми по высоким остроконечным шпилям и затейливой мозаичной мостовой.

Район, где предстояло поселиться нам с Томом, оказался далеко не столь великолепен. Так называемый Квартал Сегулистов, одна из древнейших частей города, подобно многим старым районам, давным-давно был оставлен высшим обществом и отдан на откуп людям иных сословий. В данном случае, как можно понять из названия, почти все жители Квартала исповедуют сегулизм, хотя ими одними сегулистское население города не ограничивается. Ради вежливого упрощения можно сказать, что большинство их – байтисты, самую малость разбавленные магистрианами. Если же выражаться точнее, Квартал населен последователями целой сотни сегулистских учений, включая граничащие с ересью, а то и откровенно еретические. К примеру, там по сей день существует небольшой анклав эшитов, стремящихся разрушить Храм, дабы затем перестроить его в более чистом, по их понятиям, виде. Не стоило бы и говорить, что из-за сей цели они весьма непопулярны в Аггаде, однако в Куррате им жить разрешено, пока они повинуются законам калифа (и платят калифу подати).

Как и сказал лорд Россмер, Тома поселили в Мужском Доме, который содержится некоторыми из жителей Квартала специально для путешественников и новоприбывших иммигрантов. Правда, это означало житье в одной комнате с тремя другими мужчинами, но он не рассчитывал проводить там много времени днем: в часы, свободные от сна, он, вероятнее всего, будет работать на территории казарм, что послужат нам рабочей базой.

Путешественницы и иммигрантки появляются здесь куда менее часто, и потому для меня ничего наподобие Женского Дома не нашлось. Меня поселили в местной байтистской семье, у Шимона бен Надава и его жены Авивы.

Шимон был купцом и торговал тонким полотном из Аггада (давняя взаимная неприязнь двух этих народов торговле не препятствовала). Оба они достигли преклонных лет, первая жена Шимона умерла, дети их давно выросли, обзавелись собственными домами и семьями, но двое неженатых сыновей помогали отцу в торговых делах, водя караваны через Кедемы. Шимон с Авивой встретили меня во дворе своего дома с тазом воды, чтобы ополоснуть с дороги лицо и руки, а затем подали кофе и финики, дабы утолить мой голод.

– Большое вам спасибо за гостеприимство, – ничуть не кривя душой, сказала я.

В прежних экспедициях мне доводилось жить в самых разных условиях – от чиаворского отеля до корабельной каюты и шалаша из веток посреди болот включительно. С этим домом из них мог бы сравниться разве что чиаворский отель, и то в нем я надолго не задержалась.

– Мы вам очень рады, – ответила Авива по-ахиатски. То был один из двух известных ей языков: ширландского ни она, ни ее муж не знали, а я, будучи магистрианкой, почти не владела лашоном (наши богослужения проводятся на родном языке).

Невзирая на разделявшую нас преграду в виде скудости моих познаний в ахиатском и, может быть, еще одну, куда более серьезную – разницу в вере, Авива без колебаний приступила к исполнению обязанностей гостеприимной хозяйки. Оставив Эндрю во дворе, за разговором с Шимоном, я последовала за ней в дом. Дом их был устроен на южный манер: гости мужского пола на женскую половину не допускались, а выходящие на улицу окна женских комнат были забраны частыми ажурными решетками, позволявшими дамам любоваться внешним миром, оставаясь невидимыми для посторонних взглядов. Однако я рассчитывала проводить здесь немногим больше времени, чем Том – в Мужском Доме, и, боюсь, отнеслась ко всему, что показывала мне Авива, без должного интереса.

Все мои мысли были заняты следующим днем: назавтра полковник Пенсит с братом должны были наконец-то отвести нас туда, где нам предстояло работать.

Глава третья.

Дар аль-Таннанин – Знакомство с шейхом – Дневники лорда Тавенора – Метод выведения детенышей из яиц и его результаты – О содержании драконов – Нелегкая задача

Место нашего назначения находилось за пределами города, невдалеке от Квартала Сегулистов. То была резиденция богатого министра, служившего курратскому эмиру лет девяносто назад, а после того, как министр впал в немилость, перешедшая в собственность эмира. Однако поместье вдали от свежего речного бриза эмира не заинтересовало и за многие годы успело сильно обветшать. По приказанию калифа нынешний эмир передал его в пользование представительства Ширландии, для разведения драконов.

Полуразрушенное состояние поместья было нам только на руку: сие обстоятельство избавляло нас от забот о его сохранности – надо сказать, забот немалых, когда речь идет о содержании драконов. Отремонтированные должным образом и приведенные в пристойный вид постройки служили кабинетами либо казармами для небольшого гарнизона под началом полковника Пенсита, а остальные были отведены под научную работу. В скором времени нам с Томом предстояло оценить их сохранность… но для начала нам предстояло встретиться с шейхом, который должен был наблюдать за нашей работой.

Хаджи Хусам ибн Рамиз ибн Халис аль-Аритати оказался не совсем таков, каким я его себе представляла. Услышав, что он – шейх племени, живущего в пустыне Джефи, я тут же вообразила себе престарелого кочевника из тех, что порой встречаются в романтических сказаниях антиопейского юга: белый головной платок, пропыленные длинные одеяния, лицо, выдубленное беспощадным солнцем и ветром, как обувная кожа… Вместо этого я увидела перед собой человека лет сорока, ничем с виду не отличавшегося от ахиата-горожанина – ни одеждой (тюрбан, богато вышитый долгополый халат), ни ухоженностью (кожа нежна и мягка, аромат духов). Да, мои ожидания основывались на расхожих стереотипах, которые чаще всего имеют мало общего с действительностью, но я поняла это только гораздо позже.

Он встретил нас в парадном дворе поместья, в окружении ширландских и ахиатских солдат. Тому он пожал руку, я ему руки не подала, заменив сей приветственный жест почтительным реверансом. (Поскольку сию поездку вряд ли можно было назвать выходом в поле, на мне были не брюки, в коих я привыкла работать, а юбки. Откровенно говоря, в Ахии я много ходила в юбках, а иногда и в длинных одеяниях на местный манер, хотя и брюки надевала, если нам предстояла работа, требующая значительного напряжения сил.)

По-ширландски шейх изъяснялся с заметным акцентом, заставившим меня заподозрить, что язык он начал изучать недавно – скорее всего, после того, как наши государства заключили меж собой соглашение. Однако я владела ахиатским куда как хуже и посему была очень рада его предупредительности.

– Мир вам, – сказал он. – Добро пожаловать в Дар аль-Таннанин, Дом Драконов.

– Мы очень рады наконец-то оказаться здесь, хаджи, – ответила я. Насколько я знала, сей титул был не просто данью этикету: шейх совершил паломничество в священный город Дарриб и вполне заслужил данный знак уважения. – Нам не терпится взяться за дело.

Говорить было непривычно, поскольку мне пришлось прикрыть лицо уголком платка, наподобие вуали. Как мне сказали, то было знаком почтения к человеку его положения. Однако платок заглушал слова настолько, что я постоянно сомневалась, достаточно ли громко говорю, и эти сомнения так и остались сомнениями: шейх, ничего не ответив, отвернулся и повел нас во внутренний двор.

Один из его слуг подал традиционное ахиатское угощение – кофе и финики. Мне, правда, не предложили: Ахия – одна из тех стран, где мужчинам и женщинам не полагается публично принимать пищу вместе. Однако я была только рада: сама я всегда предпочитала кофе (особенно сваренному по-ахиатски) чай, не говоря уж о том, что управляться с импровизированной вуалью было бы трудновато, а опустить платок я пока не рискнула бы, опасаясь, как бы хозяин не счел это оскорблением.

Выждав сколько необходимо, дабы не проявить неучтивой поспешности, шейх заговорил:

– Если я или мое племя можем быть чем-либо полезны, вам нужно только сообщить об этом мне. Все, что мы имеем – ваше, все – ради блага наших народов.

Конечно, этого не следовало понимать буквально. Да, щедрость в Ахии ценят весьма высоко, но одна лишь ритуальная фраза, произнесенная хозяином, как того требует обычай, вовсе не означает, что он жаждет поделиться с гостями всем своим богатством и имуществом, даже если таков приказ калифа. Но мы с Томом и не намеревались выпрашивать больше, чем было необходимо.

– Вначале, – сказала я, – мы проведем ревизию того, что имеется, и ознакомимся с работой, проделанной нашим предшественником. Без этого понять, что еще может потребоваться, не представляется возможным. Однако мы весьма высоко ценим вашу любезность.

Шейх щелкнул пальцами. Некий юноша из его свиты со всех ног метнулся к нему и замер рядом.

– Насиф ибн Исмаил отведет вас осмотреть драконов, – сказал шейх.

Говори он не по-ширландски, а по-ахиатски, я поняла бы, что он имеет в виду под этим «вас». Но в нашем языке вежливое местоимение второго лица может указывать и на единственное, и на множественное число, а на пол того, кому адресовано высказывание, не указывает вовсе. Оставалось одно: полагаться на язык тела – разворот плеч, наклон головы и прочие признаки, каковые ясно и недвусмысленно указывали на то, что не только последняя фраза шейха, но и вообще все им сказанное предназначалось для одного Тома, а не для нас обоих.

Точно таким же пренебрежением встретил меня полковник Пенсит в Румише, а сколько раз я терпела подобные унижения прежде – и не сосчитать. И терпимость моя к подобным вещам таяла год от года.

– О, ве-ли-ко-лепно! – воскликнула я, а уж Том с Эндрю знали меня достаточно хорошо, чтоб не принять мой жизнерадостный тон за чистую монету. – Я буду очень рада увидеть драконов: в конце концов, именно ради них я и проделала столь дальний путь.

Будучи глух к нюансам человеческого общения, Пенсит не занял бы столь ответственной должности.

– Кавалерственная дама Изабелла, – поспешно сказал он, – возможно, вы предпочтете начать с бумаг лорда Тавенора? Лейтенант Мартон вас проводит и все покажет. А вы заодно сможете укрыться от солнцепека.

И не будете путаться под ногами… Мне захотелось возразить, поскольку Пенсит, очевидно, полагал, что самое лучшее для меня – работа секретарши. С другой стороны, мне очень не хотелось устраивать скандал в первый же день на новом месте, да и резон в его предложении имелся: скорейшее ознакомление с рабочими дневниками предшественника могло принести намного больше пользы, чем осмотр самих драконов. Последнее покажет только текущее положение дел, первое же позволит разобраться, что происходило здесь до сих пор.

Но, несмотря на все это, уступать было сущей мукой. Уж очень хотелось взглянуть на драконов и не хотелось терпеть дискриминацию. Только умоляющий и в то же время сочувственный взгляд Тома и смог меня остановить. Что ж, хорошо. Соглашусь, а чего я на самом деле стою – докажу со временем.

Лейтенант, назначенный мне в помощь, проводил меня сквозь арочные ворота и запыленный дворик в относительно исправное здание.

– Рабочий кабинет лорда Тавенора здесь, – сообщил он, указывая на дверь, ведущую в просторную комнату.

Заглянув внутрь, я увидела стол и множество разномастных полок (все – девственно пустые). Плитка на полу была усеяна трещинами, в узорчатых решетках окон там и сям зияли бреши.

– А папки с архивами – там, дальше по коридору. Принести их вам, мисс… э-э… мэм… э-э… миледи?

– «Кавалерственная дама Изабелла» вполне подойдет, – сказала я, опуская вуаль. Конечно, лейтенант Мартон такого обращения не заслуживал, но в тот момент мне было просто необходимо держаться формальностей: если уж люди не проявляют ко мне уважения по собственной воле, буду принуждать их к сему по мере возможности.

Лейтенант вытянулся в струнку, и, кажется, едва не отсалютовал. Неужели я держусь настолько внушительно? Самой мне так не казалось, однако ж…

– Слушаюсь, кавалерственная дама Изабелла! С чем вы желаете ознакомиться в первую очередь?

За отсутствием информации я даже не подозревала, что на это ответить.

– А каковы возможные варианты?

– Архив разбит на три основных раздела, – пояснил лейтенант. – Все о проекте размножения драконов в неволе, все о проекте выведения их из яиц и счетные книги.

Счетные книги – это, конечно же, ни к чему… однако две прочие категории можно было трактовать сколь угодно широко. Предположительно, усилия лорда Тавенора были сосредоточены главным образом на размножении и выращивании драконов в неволе, но все авторитетные драконоведы сходились на том, что успех сего предприятия (при условии, что оный вообще достижим) наиболее вероятен, если драконы выведены из яиц и, следовательно, привычны к контактам с человеком. Посему, что ни выбери, я – в зависимости от аккуратности, с коей лорд Тавенор вел дневники – вполне могла оказаться лицом к лицу с целыми горами бумаг.

Что ж, чтение его дневников никак не могло занять больше времени, чем он писал их, так отчего бы не начать с самого начала?

– Имеется ли в разделе о выведении драконов из яиц что-либо наподобие дневника? – спросила я, рассудив, что о втором проекте Том, без сомнения, что-либо да выяснит во время экскурсии к драконам.

Мартон кивнул.

– Вот его-то мне и принесите, – решила я. – Все тома, сколько бы их ни было.

Томов оказалось не так устрашающе много, как можно было ожидать. В конце концов, развитие любого наугад взятого яйца – довольно долгий промежуток времени, в течение коего со стороны не наблюдается ровным счетом ничего. Посему я быстро пролистывала аккуратные ежедневные пометки «без перемен», сделанные рукой лорда Тавенора, останавливаясь только на записях о более примечательных событиях.

Но даже при сем обстоятельстве я не успела покончить с дневниками до того, как в кабинет вошел Эндрю с огромным подносом.

– Шейх накрыл нам изрядный стол, – с опаской сказал он, – но здесь мужчины и женщины друг при друге не едят – по крайней мере, так мне сказали. Ну, я на правах члена семьи и вызвался отнести тебе твою долю.

С подобной практикой мне уже довелось столкнуться во время нашего «кеонгского сидения», однако там со мной была Эбби Кэрью и сын, по младости лет к кругу мужчин не причисленный. Более того: благодаря своему необычайно удобному, так сказать, двойственному гендерному статусу я могла садиться за стол хоть с женщинами, хоть с мужчинами – с кем только пожелаю. Здесь же все обстояло иначе: как единственной в Доме Драконов даме, мне предстояло каждый день принимать пищу в одиночестве, если только рядом не окажется Эндрю.

– На сегодня сойдет и так, – сказала я. – Шейх ведь не станет приезжать сюда каждый день, верно? Я думаю, да. Пусть ахиаты держатся своих обычаев, а я впредь не намерена отделяться от ширландских коллег. Любая возможность обсудить ход работы слишком ценна, чтоб упускать ее.

По крайней мере, в еде меня никто не ограничивал. Я убедила лейтенанта Мартона присоединиться к нам, но справиться с угощением не удалось даже объединенными усилиями.

– Этого от вас и не ожидают, кавалерственная дама Изабелла, – пояснил лейтенант. – Это просто знак гостеприимства. Что останется – пойдет слугам. Обычно, когда все не настолько формально, мы просто посылаем за едой на базар.

После еды я уделила несколько минут составлению списка необходимого. Не хватало, нужно заметить, буквально всего: лорд Тавенор не оставил после себя даже подставки для письма. Конечно, я захватила в Ахию настольный письменный прибор, но предпочла бы держать его в доме, чтобы при надобности работать по вечерам. Покончив со списком, я вновь с головой погрузилась в изучение рабочих дневников, чем и занималась до самого появления Тома.

Судя по вежливому покашливанию, предназначавшемуся явно для того, чтоб обратить на себя мое внимание, какое-то время он простоял в дверях незамеченным.

– Ох! – воскликнула я, заложив очередной дневник карандашом и закрывая его. – Мне так неловко… боже милостивый, неужели уже так поздно?

В кабинете заметно стемнело, но я, увлеченная работой, и не замечала этого – только все сильнее и сильнее наклоняла страницы в сторону окна.

– Пришлось продираться сквозь уйму формальностей, – с чувством сказал Том, – но время потрачено не совсем уж впустую. Я так понимаю, предыдущая, проходная комната предназначена для секретаря?

– Да, для лейтенанта Мартона, если мы не заменим его кем-либо другим. Он спрашивал, не потребуется ли нам второй кабинет где-нибудь в другой части здания. Для меня, конечно же, хотя вслух он этого не говорил, – сообщила я, потирая переносицу и гадая, не означает ли начинающаяся головная боль, что мне пора обзавестись очками. – Я… э-э… возможно, мне следовало ответить, что он может понадобиться вам? Понимаете, люди привыкли приходить сюда, и мне не хотелось бы, чтоб меня отодвинули в какой-нибудь пыльный закуток, с глаз долой.

– Совершенно верно, – сказал Том, войдя и присев на край стола (кроме кресла, занятого мной, сесть было некуда). – Этого кабинета хватит для нас обоих: ведь ни я, ни вы не станем загромождать его слоновьими бивнями и эриганскими масками. Начнем с того, что поделим его на двоих, а станет тесно – я перееду куда-нибудь.

Я взглянула на него с безмолвной благодарностью. Стремление положить конец снисходительности Мартона толкнуло меня к разглашению того факта, что мое положение в свете выше положения Тома, чего я обычно старалась всячески избегать. Кроме этого, действительным членом Коллоквиума был он, а не я, следовательно, и главный кабинет по праву должен был занять он.

– Что вам удалось выяснить? – спросил Том, указав на заваленные грудами книг полки за моей спиной.

– Многое, – ответила я, – и все это либо обескураживает, либо просто злит. Если бы не платок, половину волос я бы себе уже повырывала.

Тут я должна ненадолго прервать повествование: прежде чем продолжать, мне следует принести извинения. Сохранить личность нашего предшественника в тайне никак невозможно: кто занимал эту должность до нас – факт общеизвестный, и имя его помнят многие. Боюсь, сказанное мной далее будет граничить с пасквилем, однако и изложить своей повести без явной критики в адрес работы лорда Тавенора я не могу. Остается лишь надеяться смягчить ее, упомянув о том, что я весьма уважаю этого человека, чей труд – при всех недостатках оного – послужил прочным фундаментом, на коем зиждутся наши с Томом достижения. Даже не знаю, чего бы нам удалось добиться, если бы не он. Как бы там ни было, приношу ему самые искренние извинения.

Том молча ждал.

– Яйца, – заговорила я, открыв блокнот и отыскав нужные страницы, – доставляют в Куррат аритаты, народ шейха. Но системы в этом нет никакой: они попросту отыскивают кладку и забирают яйца, невзирая на стадию их развития. Выходит, лорд Тавенор получал все, что угодно, от только что отложенных яиц до тех, из коих вот-вот выведутся детеныши.

Согласно записям, однажды детеныш появился на свет из яйца прямо в пути, чем немало напугал кочевников.

Услышав все это, Том страдальчески поморщился.

– М-да, это объясняет плачевное состояние одного из детенышей, которых мне показали. Здоровьем он, мягко говоря, не блещет.

– Скорее всего, это объясняет плачевное состояние многих особей, хотя их нездоровье, возможно, не столь очевидно.

В те дни наши познания о развитии драконов были еще крайне скудны, однако всякий, обладающий хотя бы зачатками осведомленности о предмете, знал, что драконьи яйца требуют весьма осторожного обращения. Во время доставки из пустыни в Дар аль-Таннанин многие спонтанно прекратили развитие, из остальных же часто рождались неполноценные особи. При этом прослеживалась явная зависимость: чем раньше яйца изымались из кладки, тем меньше оставалось надежд на полноценное потомство.

Будь дело только в том, чтоб получить новорожденных детенышей, мы могли бы попросить аритатов как-либо помечать найденные кладки и возвращаться за яйцами незадолго до того, как детеныши будут готовы покинуть скорлупу. Однако текущей задачи это, конечно же, не решило бы: сумев побудить драконов к размножению в неволе, мы тут же столкнемся с проблемой выведения из их яиц здорового потомства в искусственных условиях.

Если лежавший передо мной дневник на что и годился, то только в качестве подставки подо что-либо более полезное. Я подняла его, но лишь с тем, чтоб тут же презрительно отшвырнуть в сторону.

– Он ни единого раза не выезжал в поле. О да, Тавенор прилежно собирал данные и сделал все возможное для воссоздания здесь естественных условий, но все его данные – либо из вторых рук, либо догадки. О необходимых для инкубации условиях он не узнал практически ничего. Того, что имеется, далеко не достаточно.

Таков был стиль работы джентльмена-ученого, некогда распространенный весьма широко. В некоторых кругах он сохранялся и до сих пор, хотя сия практика – или, точнее, уважение к оной – доживала последние дни. Когда-то наши предшественники во всех областях науки вместо эмпирических данных довольствовались обработкой разрозненных наблюдений, сделанных неспециалистами, и ни на чем не основанных утверждений древних писателей. Как же обидно было сознавать, сколько столетий даже величайшие умы своего времени без малейших тому доказательств верили, будто паук не может пересечь дорожку из соли – и это только одно из множества самых вопиющих заблуждений! Точные науки отринули этот стиль работы первыми, однако в науках естественных, наподобие естественной истории или этнографии, он продержался дольше и в те времена еще не был окончательно изжит.

Лорд Тавенор держался традиции, гласившей, что джентльмену не пристало пачкать рук, собирая данные лично. Его сведения были получены от путешественников, от шелухим, от купцов, торгующих в разных местностях. В данном случае он полагался на свидетельства аритатов – несомненно, внимательных наблюдателей и лучших знатоков собственной среды обитания, однако проводить точные измерения, необходимые для научной работы, им самим даже в голову не пришло бы, а лорд Тавенор, похоже, об этом и не просил.

– Вижу, вам хочется выехать в поле, – сказал Том. – Что ж, можно попробовать, как мы и планировали с самого начала, но у меня такое впечатление, что шейху это придется не по вкусу. Вполне возможно, лорд Тавенор испрашивал его позволения и получил отказ.

– Если и так, здесь он об этом ничего не пишет, – проворчала я, но тут же смягчилась. – Однако, может быть, вы и правы. Эти дневники полностью посвящены яйцам, но не переговорам, которые он о них вел.

Том взял со стола дневник, полистал его (позаботившись, чтоб мой карандаш остался на своем месте) и отложил в сторону.

– Во всяком случае, прежде чем о чем-то просить, нужно полностью ознакомиться с рабочей базой.

На практике это, скорее всего, означало, что послать к шейху с просьбой следует Тома, хотя сия перспектива уязвляла меня до глубины души.

– А что со взрослыми драконами? – спросила я, чтобы отвлечься от обид.

– Думаю, все то же самое, – со вздохом ответил Том. – Естественно, ни у шейха, ни у Пенсита достаточно подробного описания брачных игр драконов нет. Однако… сказать по чести, я очень сомневаюсь, что лорду Тавенору удалось бы воссоздать необходимые для размножения драконов условия, даже зная их от и до.

Да, этого не удалось бы и нам, невзирая на всю научность нашей методики. У драконов, способных к полету, немаловажной деталью брачных игр является воздушный танец; позволив же им взлететь, мы мигом лишились бы всех изловленных особей.

– Так что же он тогда пробовал? – спросила я, так как до дневников, касавшихся размножения драконов в неволе, еще не добралась.

Избавлю читателей от подробного пересказа всего того, что поведал мне Том: лица заинтересованные могут найти все подробности в «Драконах Ахии», где нашей работе в Дар аль-Таннанине посвящена целая глава. Здесь же довольно будет сказать, что лорд Тавенор был превосходным коннозаводчиком (одна из причин, в силу коих он и получил назначение в Ахию) и в поисках способа свести вместе пару пустынных драконов так, чтоб животные не пострадали сами и не ранили друг друга либо смотрителей, применил к решению проблемы все свои познания и всю свою изобретательность. Он разработал великое множество разнообразных случных шлеек, а в какой-то момент даже прибег к способу, каковой я, не вдаваясь в детали, назову просто: «при посредстве человека».

– Шейх уже уехал? – спросила я, дослушав рассказ Тома.

Том кивнул, и я поднялась на ноги – с такой поспешностью, что едва не опрокинула кресло, зацепившееся ножкой за трещину в плиточном полу.

– Тогда мне ничто не мешает взглянуть на драконов собственными глазами.

Том тоже встал, но без малейшего энтузиазма.

– Изабелла… – тут он запнулся и нервно забарабанил пальцами по столу. – Я кое о чем не упомянул. Много лет назад вы видели тех драконов, что содержались в королевском зверинце. То были карлики, с которыми совладать несложно. Здесь же большая часть молодняка неполноценна, но далеко не все, и уж тем более – не взрослые особи, изловленные на развод. Лорду Тавенору пришлось искать способ удержания их в неволе. И он… он вас сильно расстроит.

Я замерла, крепко прижав ладони к бедрам.

– Что вы хотите сказать?

– Он пробовал цепи и намордники, – неохотно сказал Том, – но они оставляли потертости на шкуре, потертости загноились, и это стоило ему трех экземпляров. Затем два человека погибли, снимая с дракона намордник перед кормежкой – умерли от ожогов. Пришлось ему перейти к другим методам.

– Том… – сглотнув, я почувствовала, что в горле совсем пересохло. – Задержки не сделают дурные новости приятнее.

– Сухожилия супракоракоидальных мускулов, – пояснил Том. – Он их подрезал, чтобы драконы не смогли улететь. А еще, испытав метод на одном из трупов, выжег раскаленным ножом органы, порождающие их экстраординарное дуновение.

Запустив руку за спину, я нащупала подлокотник кресла и только после этого, с великой осторожностью, рискнула сесть.

– Если вам не хочется наблюдать их лично, – предложил Том, – я возьму это на себя.

– Нет.

Это слово слетело с языка само по себе, рефлекторно, естественно, неудержимо, словно дыхание.

– Нет, я на них взгляну.

Слова сии были продиктованы отнюдь не профессиональными амбициями. Да, без мыслей о том, что, отказавшись от какой-либо части работы и взвалив ее на Тома, я только укреплю те самые суждения, против которых мы оба боремся изо всех сил, дело не обошлось. Но я настаивала на своем не поэтому.

Я отказалась от всяких поблажек, так как была слишком неравнодушна к драконам, чтоб отворачиваться от их страданий.

Обычно мужчины порицают женщин, в особенности женщин-ученых, за избыток сентиментальности. Рассуждения их таковы: мы, женщины, слишком глубоко, слишком остро чувствуем, и эти чувства, будучи ненаучными, вредят подобающей ученому беспристрастности. Таким образом, согласно логике сего силлогизма, женщины для научной работы не годятся. На это я в разные годы дала ряд ответов, порой простых и коротких, порой более пространных и затейливо выстроенных, однако данная книга – воспоминания (то есть по определению нечто личное), и потому я скажу коротко: все это – полный вздор.

Да, при одной мысли о том, что проделано с драконами, мне сделалось дурно. Ведь я действительно к ним неравнодушна и в сих воспоминаниях данного факта не скрываю, хотя на протяжении своей научной карьеры изо всех сил старалась его не афишировать, дабы завоевать доверие в кругу коллег. Понимала я и практическую необходимость, лежавшую в основе действий лорда Тавенора: держать в неволе здоровых взрослых драконов, не приняв хоть каких-то мер к ограничению их возможностей, попросту неразумно. Однако я отнюдь не считаю, что признание данной необходимости подразумевает отречение от всех человеческих чувств касательно наших методов и их последствий. Более того: с наукой, не заботящейся о подобных вопросах, мне не хотелось бы иметь ничего общего.

Таким образом, смотреть пойманных драконов я отправилась с великой тяжестью на сердце (сейчас я уже не стесняюсь в этом признаться). Увиденное нимало не утешило меня.

Драконов держали в больших открытых ямах за оградой, пристроенной к старой стене поместья. Дно ям находилось на такой глубине, что выпрыгнуть наружу драконы не могли, а сами ямы слегка расширялись книзу, чтобы животные не смогли вскарабкаться наверх. Каждая из ям была снабжена небольшим отнорком – пещеркой, где драконы могли по мере надобности укрываться от солнца, изнутри облицованной камнем для имитации естественных каменных укрытий, в коих драконы нередко устраивают жилье, и приятно прохладной в сравнении с раскаленным на солнце песком.

Однако драконов все это не радовало. Они, хоть и являются животными, отнюдь не лишены чувств, и это ясно было видно по их позам и поведению. Драконы наши выглядели вяло, глаза их потускнели, неухоженную чешую покрывала пыль. Искалеченные крылья волочились по песку; на кончике левого крыла одной из самок виднелась повязка, оберегавшая потертое место от новых повреждений.

Короче говоря, они оказались ничуть не похожи на сказочных драконов, великолепных золотых змеев, парящих в небе над своими пустынными владениями. Настолько, что сердце защемило в груди.

– Неудивительно, что они не желают размножаться, – сказала я Тому. – Как известно, чем сильнее лошадь расстроена, тем меньше она склонна к спариванию. Думаю, то же самое верно и для драконов.

– Значит, мы должны найти способ улучшить их расположение духа, – откликнулся он. – Хотя каким образом… понятия не имею.

На тот момент наши «конюшни» состояли из самца и двух самок: третья самка за время, прошедшее от отъезда лорда Тавенора до нашего прибытия, зачахла. Проявив недюжинную образованность, но воображения – не более чем у меня в возрасте семи лет, лорд Тавенор дал им имена по порядку номеров: одну из самок звали Примой, самца – Квартусом, а вторую самку – Квинтой. (Секундус и Терция некоторое время назад пали, вместе с Секстой, Септимусом и Октой.) Я обошла по кругу все три занятых ямы и спустилась в четвертую, дабы осмотреть ее изнутри. Внутри яма не слишком напоминала привычный для драконов ландшафт, но вообразите себе реакцию полковника Пенсита с шейхом, если бы я попросила их разбить на рабочей базе пустынный парк гигантской величины!

Том наблюдал за моими изысканиями сверху, опершись на барьер.

– Возможно, тут подошла бы огромная клетка, – сказала я, подняв голову. – Вернее, две клетки, одна внутри другой. Измерив предельную досягаемость струи пламени, получим ширину зазора между решетками, необходимую, чтобы никто не пострадал. И еще нужно сделать клетку высокой – на манер каркаса Невидимого Дома на Всемирной Выставке. Конечно, сорок метров – для дракона не высота, но хотя бы немного полетать они смогут.

Улыбку Тома нетрудно было разглядеть даже со дна ямы.

– И какую-нибудь тележку на рельсах для подачи корма, – подхватил он. – Вот только чистить такую клетку, боюсь, будет затруднительно: придется прокрадываться внутрь, пока драконы спят.

Если бы мы смогли добиться от драконов стабильного размножения, Корона выстроила бы им по нашим указаниям хоть сотню клеток, и сколь угодно роскошных. Однако животные сии не пойдут нам навстречу, если мы не сумеем улучшить условия их содержания… Замкнутый круг! Однако пренебрегать любыми идеями, пусть даже самыми фантастическими, не стоило, поскольку они вполне могли натолкнуть нас на более реалистичные решения.

Взобравшись наверх, я остановилась передохнуть. Сухой ветер гладил щеки, точно шелк. Я чувствовала себя совершенно опустошенной.

Том положил мне руку на плечо (не наедине подобные ободряющие жесты он позволял себе крайне редко).

– Ничего, Изабелла. Мы найдем способ.

Я согласно кивнула:

– А если не выйдет, то уж никак не из-за недостатка стараний!

Глава четвертая.

Бутуз – Медоежки и применение оным – В поисках эвкалиптов – Непонятная враждебность – Гонец из пустыни – Сложенный лист бумаги

Я положила себе за правило навещать драконов каждый день, включая и молодняк, содержавшийся в небольших вольерах. Последний насчитывал одиннадцать экземпляров, начиная с детеныша едва шести месяцев от роду и заканчивая тем, коему вскорости предстояло войти в пору драконьего отрочества.

Содержать молодняк было много проще, чем взрослых особей: у пустынных драконов экстраординарное дуновение развивается только по достижении физической зрелости. Им лорд Тавенор в именах отказал вовсе, ограничившись номерами – подозреваю, из соображений, что дело того не стоит, учитывая, сколь многие детеныши рождались на свет нездоровыми и вскоре гибли. Кроме этого, кто-либо мог бы рассудить, что давать им имена неразумно, ибо имена порождают привязанность, а привязанность порождает печаль, когда жизнь животного подходит к концу. Однако была зима, новых партий яиц мы не получали, а звать молодняк по номерам мне не нравилось, и потому я присвоила всем детенышам настоящие, полноценные имена.

Немалую симпатию внушал мне старший, коего я прозвала Эсклином, в честь легендарного ширландского разбойника: вопреки всем надеждам лорда Тавенора на то, что, живя в неволе с самого рождения, дракон привыкнет к контактам с людьми, созданием он рос вздорным, неуживчивым, не слишком-то склонным привыкать к кому бы то ни было. Скорее всего, сие обстоятельство должно было обречь Эсклина на скорый конец – если он не угомонится с возрастом, его, вероятнее всего, пустят под нож ради драконьей кости, – однако пока что он походил на здорового дикого дракона более всех остальных. Крыльев ему, опасаясь, что это раньше времени сведет животное в могилу, еще не подрезали, но и летать не позволяли.

Но особую привязанность я испытывала к самому младшему из молодняка. Возможно, сентиментальность моих слов заставит вас удивленно поднять брови – и не без причины, однако мои отношения с этим созданием были куда больше похожи на общение хозяйки с собакой или кошкой, чем на обращение ученого с объектом исследования.

Привязанность зародилась, когда я, обходя вольеры молодняка, сказала Тому:

– Должно быть, это тот самый неуклюжий… э-э… бутуз, о котором вы упоминали?

Так он и получил свою кличку – Бутуз. Его яйцо было доставлено в Дом Драконов вскоре после того, как было отложено, и вылупившийся из яйца детеныш оказался очевидно аномальным. Взвесив детеныша, лорд Тавенор подтвердил собственные подозрения: тот был слишком тяжел для своей величины, а данное обстоятельство означало, что его кости, не обладая типичной для драконьих костей пористостью, представляют собой сплошную однородную массу.

Бутуза я полюбила всем сердцем с самого начала. Из дневников лорда Тавенора мне было известно, что наш предшественник планировал его усыпить: бесполезный для наших научных изысканий, детеныш представлял собой только лишнюю статью расходов. Однако соответствующего распоряжения лорд Тавенор перед отбытием так и не отдал, и посему Бутуз остался в живых – ковылять по своему вольеру да время от времени хлопать куцыми крылышками, которым никогда в жизни не удержать его в воздухе.

Усыпить его у меня просто рука бы не поднялась, и я созналась в этом Тому.

– Если хотите, могу обосновать это с научной точки зрения, – предложила я за обедом в нашем общем кабинете. – Не сомневаюсь: обоснование выйдет великолепным, дайте только минутку на подготовку. Что-нибудь этакое, об изучении развития путем наблюдения как за удачными, так и за неудачными экземплярами. Если анормальность развития имела место уже в момент рождения, мы можем даже продвинуться ближе к решению проблемы размножения в неволе: в конце концов, слишком тяжелый для полета дракон не нуждается в подрезке сухожилий.

– Однако истинная причина вовсе не в этом, – заметил Том.

– Конечно, не в этом. По-моему, бедное животное не заслуживает смерти только потому, что кто-то напортачил в уходе за яйцом.

Тут я хотела сказать кое-что еще, но призадумалась, подбирая куском лепешки сдобренную специями простоквашу со дна тарелки.

Том истолковал мои колебания совершенно верно.

– И теперь гадаете, что за жизнь его ждет?

Я не сдержала вздоха.

– Он никогда не поднимется в воздух. И, видя, как чахнут взрослые… хотя они, конечно, знали, что такое полет, прежде чем утратили способность летать. Возможно, он не будет скучать в той же мере. Однако со здоровьем у него неважно, и вполне вероятно, что с возрастом положение ухудшится. Стоит ли обрекать его на жизнь без полета, усугубленную страданиями, из одного лишь ложного сострадания? Не милосерднее ли усыпить его без боли?

Бутуз

Том лишь беспомощно пожал плечами.

– Как нам судить? Мы ведь не можем знать, что обо всем этом думает он сам.

– В случае лошади или кошки судить можно, – заметила я. – Или хотя бы догадываться. Но это оттого, что признаки их настроений нам известны. У отца была собака, ковылявшая по дому так, будто уже тремя лапами в могиле, однако… лежит она у его ног, время от времени постукивая хвостом по голени, и сразу видно: она все так же рада его обществу.

Я не раз думала, но так и не спросила отца, что же случилось с этой собакой в итоге. Безусловно, она умерла, но как? Естественной смертью, или однажды, когда виляние хвостом прекратилось, отец усыпил ее из жалости? Не будь я взрослой женщиной тридцати трех лет от роду – возможно, написала бы ему, прося совета.

– Вот вам, наверное, и ответ, – сказал Том. – Изучим их получше, а уж потом и будем принимать необратимые решения.

Так Бутуз остался жить. Нет, ручным он не стал, и я не выпускала его из вольера бегать за мной по пятам (из опасений лишиться пятки), но регулярно навещала, приносила ему отборные кусочки мяса, делала для поправки его здоровья все, что могла. После того, как дальнейшие события на долгое время увлекли меня прочь из Куррата, мне сообщили, что Бутуз впал в нешуточное уныние – уж насколько мы в то время могли об этом судить. Жизнь его оказалась не такой долгой, на какую мог бы надеяться обычный представитель его вида: пустынный дракон, сумевший прожить три года (в течение коих многие молодые особи гибнут от зубов прочих хищников), вполне может дотянуть лет до сорока, а некоторые, по слухам, живут и много дольше. Бутуз дожил всего лишь до семи. Увеличение в размерах усугубляло его физические затруднения день ото дня, однако в ином случае жизнь его могла бы оказаться значительно короче; я же, хоть и не умею читать мысли драконов, ничуть не сомневаюсь, что отпущенному ему времени он был очень и очень рад.

* * *

Наблюдения за Бутузом навели меня на размышления о продолжительности жизни и сроках полового созревания – это вопросы исключительной важности для разведения любых животных. Продолжение жизни Бутуза действительно принесло науке ощутимую выгоду: именно он подал мне идею, в конечном счете приведшую к результатам просто-таки революционным.

Проблема заключалась в следующем: пустынные драконы спариваются всего раз в году, ближе к концу влажного сезона, и каждая самка откладывает около десятка яиц. Ее потомство достигает половой зрелости примерно через пять лет, но, как правило, до семилетнего возраста собственного потомства не производит. Даже если бы мы с Томом добились успеха в момент прибытия и изловили для наших нужд всех драконов, какие только нашлись бы в пустыне, хоть сколь-нибудь регулярного приплода пришлось бы дожидаться многие годы. Конечно, ожидать от нас немедленного успеха не приходилось – это было всем понятно и допустимо, однако каждый неудачный сезон означал – ни много ни мало – еще один год задержки.

Одним словом, тут были необходимы эксперименты с животными, размножающимися гораздо быстрее.

Идея пришла мне в голову во время очередного утреннего обхода вольеров и ям. Переводчиком нам служил лейтенант Мартон: мы с Томом изучали ахиатский, однако то, что можно почерпнуть из учебника, заметно отличалось от разговоров на улицах Куррата, а нам требовалось фиксировать все, что местные работники могли сказать о здоровье и поведении драконов. Чтобы внести какие-либо полезные изменения, следовало досконально разобраться в сложившемся положении.

Но я, конечно же, не могла удержаться от построения теорий и гипотетических сценариев. Все это привело к мыслям о тех разновидностях драконов, что куда менее привередливы к условиям размножения. Тут-то идея и родилась.

– Медоежки! – в восторге едва не уронив блокнот в одну из ям, воскликнула я.

– Что? – не понял Том.

– Мои медоежки! Мириам Фарнсвуд может прислать их сюда!

Том сдвинул брови. Нос его уже шелушился, обожженный палящим ахиатским солнцем: пустынная зима в этом отношении сравнительно мягка, однако его ниддийские корни просто не подходили для данных широт.

– Возможно, но зачем?

– Затем, что они, – победно пояснила я, – будут размножаться так же, как все живое!

И не просто размножаться. Самки медоежек откладывают лишь по одному яйцу за раз, но за этим следит медоежка-самец. Он повторяет брачные игры, пока не сочтет, что яиц отложено достаточно. Убирая яйца, когда он отвернется, можно заставить его повторять спаривание снова и снова, намного чаще, чем в естественных условиях. Таким образом, располагая всего лишь парой медоежек, мы смогли бы обеспечить себя более-менее постоянным запасом яиц (сей факт я некогда обнаружила, забрав одну кладку для изучения).

До сих пор особой пользы данное открытие мне не приносило: в качестве домашних животных медоежки не настолько хороши, чтоб раздавать потомство всем своим друзьям и знакомым, будто котят. Но мою пару подарил мне сам Бенедетто Пассалья, великий исследователь и путешественник, описавший повадки медоежек на воле во всех мыслимых подробностях. Эксперименты с условиями инкубации их яиц могли преподать нам немаловажные уроки в части инкубации яиц драконов.

– От точного соответствия все это будет довольно далеко, – заметил Том, выслушав мои объяснения (боюсь, не отличавшиеся внятностью по причине великого множества неполных фраз, в коих явно недоставало жизненно важных фрагментов информации). – Медоежки – не из тех животных, кого я бы мог счесть близкими родственниками пустынных драконов.

Медоежки пустынным драконам и вовсе не родственники – разве что в самом широком таксономическом смысле. Как, безусловно, известно читателям, интересующимся драконоведением, они обитают в эвкалиптовых лесах Лютъярро, прямо в противоположной Ахии точке планеты.

– Однако данные мы получим, – сказала я. – Намного больше, чем имеем сейчас.

– Что верно, то верно. Давайте поговорим с полковником Пенситом и посмотрим, согласится ли он организовать доставку.

* * *

Просьба доставить нам медоежек была далеко не самым странным из наших запросов, и Пенсит удовлетворил ее без возражений. Однако, планируя их содержание, мы столкнулись с кое-каким затруднением.

– В определенное время года они питаются насекомыми, – объяснила я Эндрю, сопровождавшему меня из дома Шимона и Авивы в Дар аль-Таннанин, – но основная их пища – эвкалиптовый нектар. Несколько эвкалиптов есть у меня дома, в теплице. Как ты думаешь, возможно ли выкопать один и переправить сюда? Или при перевозке он погибнет?

Брат рассмеялся. По моему мнению, сопровождать меня не было никакой нужды, но эти прогулки по оживленному городу до поместья за его стенами, а на закате – обратно, доставляли мне немалое удовольствие. Из всех родных Эндрю всегда был мне ближе всех остальных – как по возрасту, так и по складу характера, однако не виделись мы давно: он поступил на армейскую службу вскоре после того, как я отправилась вокруг света на «Василиске», и с тех пор воинские обязанности постоянно удерживали его вдали от дома. Теперь же я могла болтать с ним каждое утро и каждый вечер, на самые разные темы – от обязанностей перед родными до мест, где нам довелось побывать.

– Ты меня спрашиваешь? – откликнулся он.

Тон его ясно давал понять, сколь бесплодным окажется сие направление следствия.

Ответить мне не удалось: нам предстоял выход за городские ворота. В городе было немало ворот, сквозь которые свободно могла проехать пароконная повозка, но находились они совсем не по пути. Посему я покидала Куррат и возвращалась домой сквозь старые Верблюжьи Ворота, названные так оттого, что в них едва мог протиснуться вьючный верблюд. К тому времени, как нам удалось протолкаться наружу (ахиатские правила приличия воспрещают физические контакты между женщинами и мужчинами, не состоящими в родстве, но в подобных местах запрет отступает перед лицом неизбежности), Эндрю перестал улыбаться и призадумался.

– На самом-то деле здесь много садов и парков, и в некоторых полно разной экзотики. Естественно, в тех, что принадлежат богачам. Мартон должен знать лучше: он у нас завзятый садовод. Может, и эвкалипты у кого-нибудь найдутся.

Это было бы много лучше, чем перевозить в Куррат одно из моих деревьев или выращивать новые из саженцев.

– Спасибо, – сказала я, и мы поспешили вперед, в Дом Драконов.

Мартон не знал, где в городе можно найти эвкалипты, но обещал навести справки. Несколько дней спустя он явился к нам кабинет, когда мы с Томом оба были на месте, в необычайном возбуждении.

– Все проще, чем я думал! – сообщил он. – Один из ахиатских коллег говорит, что похожие деревья, кажется, имеются в саду шейха. То есть хаджи Хусама ибн Рамиза.

Это и в самом деле было удачей – скорее всего.

– Я напишу ему и спрошу, можем ли мы зайти и взглянуть, – сказал Том, потянувшись за пером и бумагой. – Вам лучше знать, подойдут ли они вашим медоежкам.

Письмо он отправил с нарочным, и следующим же утром ответ ожидал нас в кабинете. Еще не закончив чтения, Том сдвинул брови.

– Что там? – спросила я.

– Пишет, что я могу прийти завтра, – сделав ударение на третьем слове, ответил Том.

Только Том? Не мы оба?

– Но вы ведь писали о нас обоих, не так ли?

– Конечно, об обоих, – отвечал Том с явным ниддийским акцентом (верный знак, что он не на шутку зол). – Но его ответ предельно ясен. Нет, вот так прямо: «Изабеллу оставьте дома», – он не пишет… но имеет в виду именно это.

Я не знала, что и думать. Мной не однажды пренебрегали по причине женского пола, но с такой откровенностью, да при условии, что дело настолько серьезно – пожалуй, еще никогда. Об ошибке или недопонимании речи здесь быть не могло, учитывая, как со мной обошлись по приезде.

Лейтенант Мартон, доставивший письмо, торчал в дверях.

– Этот шейх… не замечен ли в дурном отношении к женщинам? – спросила я, повернувшись к нему.

– Нет, кавалерственная дама Изабелла, – живо, с некоторой опаской ответил он. – По-моему, у него две жены.

От замечания, что человек может иметь сколько угодно жен и все же обходиться с ними крайне нелюбезно, я воздержалась.

– Так, может, ему не нравятся исключительно ширландки? – спросила я. – Или сегулистки? Или женщины-ученые? Или женщины, любящие носить синюю одежду?

Каждый из этих вопросов звучал резче прежнего. Пришлось умолкнуть и сделать медленный глубокий вдох. После этого я заговорила спокойнее.

– Том, тогда, пожалуй, поезжайте один.

Том выпрямился и расправил плечи едва ли не на военный манер.

– Нет, Изабелла. Поедем вместе. Корона наняла нас обоих – возможно, под давлением и без особой радости, – однако обоих. И я не оставлю вас здесь, будто вы – всего лишь моя ассистентка, годящаяся только на то, чтоб содержать в порядке бумаги да заваривать чай.

Именно ради этих обязанностей меня согласились взять в ту, первую экспедицию, в горы Выштраны… При этой мысли сердце болезненно сжалось, отозвалось особой, едва ли не сладкой болью. Подумать только, сколь далеко ушли мы вперед с той поры! И не только я, проделавшая путь от столь тривиального начала к текущему своему положению. В былые времена мы с Томом шипели друг на друга, будто уличные коты, и это соперничество переросло в незыблемый союз! Тогда, многие годы назад, я ни за что не смогла бы предсказать подобного исхода… однако рада ему так, что словами не выразить.

– Благодарю вас, – с чувством сказала я, но тут же встряхнулась и расправила плечи. – Так, вы говорите, завтра? Что ж, давайте не будем тратить впустую сегодняшний день.

* * *

Шейх просил нас – вернее, Тома – прибыть к вечеру, то есть ближе к концу нашего обычного рабочего дня. С утра я прихватила из дому перемену одежды и наскоро вымылась при помощи таза с водою и тряпки, прежде чем переодеться. Конечно, от пыли по пути к шейху не уберечься: пыль в местном климате – неизбежное зло… но позаботиться о юбках, не забрызганных кровью Бутузова завтрака, мне было вполне по силам.

Хаджи Хусам ибн Рамиз ибн Халис аль-Аритати жил у реки, в просторном роскошном дворце, главные здания коего располагались на небольшой возвышенности, ничем не заслоненные от приятных прохладных ветров. Слуга, ждавший в парадном дворе, повел нас к арке, ведущей во внутренний двор. Уже в этот момент мне сделалось ясно, что планы хозяина пошли вкривь и вкось: его человек явно готовился препроводить Тома в некие иные, исключительно мужские пределы… но вести туда женщину было бы против приличий. (Читатели-ширландцы могут представить себе это место чем-либо наподобие курительного салона, читателям же из других стран, целиком полагаясь на их смекалку, предоставлю возможность подыскать подходящую замену самим.) Во внутреннем дворе нас усадили в плетеные кресла и, не подав даже кофе с финиками, оставили ждать.

Через пару минут я негромко сказала Тому:

– По-моему, он сомневается, стоит ли вообще к нам выходить.

– Пусть лучше не сомневается, – отвечал Том. – Иначе последую примеру Пенсита и, если шейх откажется от сотрудничества, такой скандал подниму…

Скандалить только ради возможности заниматься делом мне бы совсем не хотелось. Дабы отвлечься от неприятных мыслей, я принялась разглядывать двор. Дворцов калифа близ Сармизи я еще не видела, и посему сочла это место апофеозом ахиатской изысканности, но даже в сравнении с ними здесь было весьма и весьма красиво. Стены украшены затейливой лепниной, некоторые – ярко раскрашены, с жардиньерок вдоль галереи наверху свисает пышная зелень… Фонтан в центре двора венчала никейская статуя – возможно, копия, но, может быть, и настоящая древняя реликвия удивительной сохранности. Учитывая богатство и высоту положения шейха, я бы поставила на второе.

Между тем терпение Тома подходило к концу. По-моему, он был готов вновь заговорить, или даже подняться и уйти, но тут из арки слева от нас появился шейх.

Видеть нас – точнее, подозреваю, меня – он был явно не рад и даже не старался скрыть этого.

– Приводить с собой нежеланных гостей – в обычаях вашей страны? – спросил он Тома, пренебрегая обычными приветствиями.

Это с его стороны было потрясающим нарушением законов гостеприимства. Согласно местным традициям, нежеланных гостей просто не существует: ахиатский кочевник может умирать от голода посреди пустыни, однако с гостем обязан поделиться последними крохами. В то время я не понимала, сколь возмутительно его поведение, но тем не менее была сражена наповал – в переносном, конечно же, смысле.

Но Том воспринял сей демарш куда спокойнее и, как ни в чем не бывало, сказал:

– Прошу прощения, хаджи, но мы к вам по делу, и наш долг перед Короной – прежде всего. Я просил об аудиенции и для себя, и для кавалерственной дамы Изабеллы, так как в работе мы – равноправные партнеры. И даже будь это не так, идея, которую мы стремимся воплотить в жизнь, целиком принадлежит ей. Она знает, что для этого необходимо, гораздо лучше, чем я. Придя один, я только впустую потратил бы и ваше, и свое время.

По всему судя, шейху хотелось сказать, что мы и так тратим его время впустую. Меня так и подмывало пустить по ветру всю деликатность и без обиняков спросить, чем вызвано недовольство в мой адрес: час от часу становилось яснее, что его неприязнь выходит далеко за рамки обычных предубеждений, с коими мне доводилось сталкиваться прежде. Но, как бы я ни кипела изнутри, нельзя было забывать о том, что я представляю здесь Корону Ширландии, и что любой мой поступок может бросить тень не только на мою собственную персону, но и на всю нашу страну. Посему я прикусила язык – в буквальном смысле, хотя и только на миг – и сказала:

– Прошу прощения, хаджи. Давайте покончим с делом как можно быстрее и безболезненнее.

Вероятно, мысли шейха шли схожим путем. В конце концов, он был официальным представителем правительства Ахии, и любой его поступок также мог бросить тень на весь его народ. Без всякого изящества плюхнувшись в одно из плетеных кресел, он жестом пригласил присаживаться и нас.

– Так в чем же дело?

По счастью, времени на подготовку ответа я не пожалела и теперь в самой лапидарной манере объяснила ему потенциальную ценность медоежек как объекта сравнительного исследования и необходимость кормить их эвкалиптовым нектаром для укрепления здоровья.

– Нам сообщили, что эвкалипты можно найти в ваших садах, – сказала я. – Если мне будет позволено осмотреть деревья, я смогу оценить, способны ли они прокормить племенную пару. Если да, мы организуем доставку моих медоежек сюда и тем расширим исследования.

Выслушивая мои объяснения, шейх неотрывно глядел на скульптуру, венчавшую фонтан. Судя по выражению его лица, зрелище не доставляло ему особого удовольствия, но было предпочтительнее альтернативы. Стоило мне замолчать, он раскрыл было рот для ответа, однако появление нового посетителя оборвало его на полуслове.

За объяснениями я слышала, как он появился: из парадного двора донесся стук наподобие цокота лошадиных копыт по булыжной мостовой, за коим последовал короткий обмен репликами, слишком тихими, чтоб мне удалось разобрать хоть слово. Но я даже не думала, что всадник войдет к нам, пока шейх не метнул взгляда в сторону арки, сквозь которую во двор проводили нас с Томом, а за спиной моей не раздался звучный голос.

– Брат, у меня дурные вести, – сказал новоприбывший по-ахиатски.

Если Хусам ибн Рамиз обманул мои ожидания, оказавшись ничуть не похожим на пустынного кочевника, то этот человек оправдал их целиком. На нем был длинный балахон из вылинявшего льна, поношенные сапоги верблюжьей кожи, а поверх всего этого – темный плащ. За спиной его развевался на ходу перевязанный веревкой головной платок, а угол платка даже прикрывал рот и нос новоприбывшего от пыли. Подняв руку, он откинул с лица сию импровизированную вуаль, но я узнала его еще до этого.

Только инстинкт и помешал мне прошептать: «Сухайл?»

Судя по резкости шага, он был явно не в духе, однако изумление при виде того, что шейх не один, пересилило дурное настроение.

– Прошу прощения. Я не думал, что ты не один, – сказал он, остановившись сразу же за порогом.

В знак почтения к шейху я прикрывала лицо платком, а теперь и голову повернула так, чтоб было не разглядеть даже глаз. Сердце забилось втрое быстрее обычного. Шестерни в голове завертелись, зажужжали, сцепились зубец к зубцу с точностью часового механизма. Спрашивать, отчего шейх настолько не рад меня видеть, больше было ни к чему. Прекрасно помня все, что претерпела от собственных родных – точнее, от тех из них, кто не одобрял моих поступков и образа жизни, я в полной мере понимала: мое поведение в течение следующих нескольких минут – и не только мое, но и поведение Сухайла – оставит неизгладимый отпечаток на всем, что последует далее.

– Ты, – казалось, тон шейха способен обратить воду в лед, – должен быть в пустыне.

– Знаю, – ответил Сухайл. – Но бану сафр… Погоди-ка, – он перешел на ширландский. – Уикер, вы ли это?

Том неуклюже поднялся с кресла.

– Именно так. Но я… не ожидал увидеть вас здесь.

Я едва не расхохоталась. Мне думалось, что отыскать Сухайла будет не легче, чем песчинку в пустыне: ведь он мог жить в любом уголке Ахии, а то и вовсе уехать за границу, но вместо этого оказался братом того самого человека, с кем долг велел нам сотрудничать!

– Я тоже, – с вполне понятным изумлением в голосе ответил Сухайл. – Что привело вас в Ахию?

Глазеть на плитку, коей был вымощен двор, до бесконечности я не могла, невзирая на всю красоту затейливой мозаики. Я подняла голову, устремила взгляд в точку чуть правее Сухайла и учтиво кивнула ему.

– Мир вам, сэр.

Сухайл уставился на меня. Лицо мое было наполовину прикрыто платком, но он, конечно же, узнал мой голос, как я – его. Да и кто еще из ширландок мог бы оказаться здесь в компании Тома Уикера?

Лицо его приняло совершенно непроницаемый вид. Казалось, он не узнает меня. Вздохнув, он слегка кивнул мне, но руку к сердцу, против обыкновения, не поднял.

– И вам мир, – ответил он и вновь обратился к Тому: – Позвольте-ка угадать… Вы – преемник лорда Тавенора?

Возможно, Том не заметил единственного числа, а может, просто предпочел оставить сие без внимания – судить не берусь. Знаю одно: в кои-то веки мне от души захотелось, чтоб он не защищал мое положение слишком уж энергично.

– Да. Точнее, не я, а мы с Изабеллой. Мы и не знали, что вы в этом тоже участвуете.

– А я и не участвую, – беспечно пояснил Сухайл. – Мой долг – быть там, в пустыне.

Вновь перейдя на ахиатский, он обратился к шейху:

– Однако… прошу простить мое вторжение. Брат, когда у тебя выдастся минутка, нам нужно поговорить.

Разговор с нами не вызвал в нем ни малейшего интереса – это было видно невооруженным глазом. Том неловко откашлялся и сказал:

– Мы прибыли только с тем, чтобы взглянуть на эвкалипты в саду. Хаджи, если угодно, все, что необходимо, нам мог бы показать и слуга, и мы бы более не отвлекали вас от дел.

Похоже, шейха это устраивало как нельзя лучше: он кликнул слугу еще до того, как Том закончил фразу. Сухайл, не дожидаясь, пока нас передадут провожатому, скрылся в одной из арок. Я же, приняв скромный, кроткий вид и от души надеясь, что выглядит сие убедительно, смирно ждала провожатого, но мысленно вновь и вновь повторяла: «Сухайл ибн Рамиз ибн Халис аль-Аритати…»

Три года назад, при первом знакомстве с Сухайлом, все это не сказало бы мне ни о чем. Познаний моих не хватило бы даже на то, чтоб перечислить хотя бы тьессинскую высшую знать, не говоря уж об ахиатской. Выходит, он – младший брат шейха, потомок племени, помогшего правящей династии калифов взойти на трон? О, тогда нетрудно было вообразить, как гневался его брат, услышав сплетни о нашем поведении во время совместных путешествий по свету! Интересно, знал ли кто-либо с ширландской стороны о том, что мой попутчик-археолог – брат шейха? Или хаджи Хусаму удалось сохранить сию родственную связь в тайне от них? По-видимому, последнее, иначе кто-нибудь непременно швырнул бы этот факт Тому в лицо, когда он настаивал на том, чтобы Корона отдала должность нам обоим.

Идя по саду, я не замечала ничего вокруг, хотя теперь, по прошествии времени, могу сказать: сад был великолепен. Одно лишь чувство долга заставило меня сосредоточиться на эвкалиптах, когда они оказались прямо перед носом – роскошные растения, способные прокормить минимум дюжину медоежек, не то что мою парочку.

– Да, вполне подойдут, – сказала я. – Давайте вернемся к работе. Не стоит отвлекать шейха более необходимого.

Том держал рот на замке, пока мы не покинули дворца, и только после этого сказал:

– Как-то это… на удивление холодно.

– Так было нужно, – сказала я, остановившись и прислонившись плечом к стене лавки (проталкиваться сквозь толпы людей, когда в голове царит такая кутерьма, было просто невозможно). – «Должен быть в пустыне», еще бы. Том, я полагаю, шейх предпринял кое-какие шаги, дабы я случайно не наткнулась на Сухайла и наоборот. И теперь все его старания пошли прахом.

– Думаете, Сухайл просто притворялся?

От этого вопроса похолодело в животе. Насчет намерений шейха я даже не сомневалась: все это как нельзя лучше объясняло и его неприязнь ко мне, и отказ принимать меня во дворце, пока нужда не заставит. Но что, если все его страхи беспочвенны? Что, если его брату мой приезд в Ахию безразличен?

Поверить в это я не могла. Даже если бы из памяти Сухайла начисто выветрились все теплые воспоминания о нашей дружбе, он не держался бы со мной так холодно. Наоборот, сам факт сей холодности свидетельствовал: он ничего не забыл. Следовательно, все его действия имели одну лишь цель: убедить брата, что ничего неуместного наша встреча за собой не повлечет.

– Он даже о Джейке не спросил, – заметила я. За время плавания сын сильно привязался к Сухайлу: обоих связывала общая любовь к морю. – Да, я уверена: все это – только притворство.

С этим Том спорить не стал.

– И что же дальше? – спросил он.

Хороший вопрос. Как ни неловко в этом признаваться, я много раз воображала, что может случиться, когда мы с Сухайлом встретимся вновь… однако ни разу не принимала в расчет, что наша встреча может состояться далеко не в такой непринужденной обстановке, как прежние.

Что я могла ответить? Только одно.

– Я буду делать свое дело, – сказала я, оттолкнувшись от стены. Если бы мы вернулись в Дом Драконов, а не в Квартал Сегулистов, было бы легче: там я могла бы полностью отвлечься от невеселых мыслей. – И никому не дам повода говорить, будто отправлять меня сюда было ошибкой.

Однако я с самого начала сознавала, что это ложь. В моем столе в доме Шимона и Авивы хранился сложенный лист бумаги, и я позаботилась бы о том, чтоб он попал в руки Сухайла, даже если бы для этого мне пришлось перелезть через стену шейхова дворца.

Глава пятая.

Услуга брата – Рутинная работа – Теряем Приму – Новое пополнение – Борьба с драконом

Увы – или, возможно, здесь лучше сказать «по счастью» – лазанье через дворцовую стену не могло бы принести ни малейшей пользы.

Посему мне хватило ума обратиться за помощью к тому, кто уж точно не усложнил бы положение – то есть к брату, к Эндрю. Да, он вполне мог поднять меня на смех, однако ему я могла поведать о своих внутренних противоречиях, не опасаясь, что это повредит моей репутации в обществе. (Тому я доверяла еще больше, но любое предпринятое им действие неизбежно рассматривалось бы в свете гулявших о нас с ним сплетен.)

На следующий день, после того, как Эндрю проводил меня домой, я пригласила его во внутренний двор, где можно было поговорить без лишних ушей, и спросила:

– Вот интересно, нельзя ли попросить тебя об одной услуге?

– Конечно, можно, – откликнулся Эндрю и тут же заулыбался. – Не придется ли мне пожалеть об этих словах?

– Для этого причин нет. Опасности тут никакой… и вовсе ни к чему корчить такую разочарованную мину, – со смехом сказала я. – Дело касается семьи шейха. Как выяснилось, его младший брат Сухайл был нашим попутчиком во время плавания на «Василиске».

– Понятно, – протянул Эндрю. – Ага. Понятно…

Сколь бы ни редко мы виделись в последние годы, слухи обо мне дошли и до него – некоторые, несомненно, не без помощи матери.

– Все эти сказки – вздор и полная чепуха, – заверила я. – Сухайл просто мой хороший друг и уважаемый коллега-ученый. Но, судя по всему, шейх наших отношений не одобряет, и мне не хотелось бы усилить его враждебность поступком, который может быть расценен как попытка сближения. Так вот, не мог бы ты передать ему от меня сообщение? Ничего неподобающего, даю слово. Дело всего лишь в том, что я обнаружила кое-какой материал, достойный исследования. Думаю, Сухайлу он будет интересен.

Замечаний насчет того, что я назвала Сухайла лишь первым именем, Эндрю отпускать не стал. То была давняя привычка, оставшаяся при мне со времен плавания на «Василиске», когда я не знала ни других его имен, ни украшающих оные титулов.

– Так тебе нужно, чтоб я передал ему этот материал? Или просто сообщить, что он у тебя?

– Хотелось бы мне вручить ему этот материал самой, будь это возможно, – призналась я. – Но если не выйдет, то – да, передай ты от моего имени.

Брат пожал плечами.

– Хорошо. Посмотрим, что тут удастся сделать.

К несчастью, сделать ему удалось только одно – следующим же вечером сообщить, что Сухайл уже покинул Куррат.

– Уехал назад, в пустыню, – сказал Эндрю. – Сам шейх ездит туда нечасто, вот и назначил брата своим представителем у кочевников.

Я призадумалась. Когда же началась сия практика? Сразу же после того, как Сухайл вернулся домой вследствие смерти отца? Или после того, как шейх узнал, что на смену лорду Тавенору приезжаем мы с Томом?

Так или иначе, теперь до Сухайла было не дотянуться. Досадное положение… Оставалось одно: надеяться, что вскоре он снова приедет в Куррат, или мы с Томом получим разрешение отправиться в пустыню сами. Как и сказал Эндрю, Сухайл был представителем шейха у аритатов, а именно они обеспечивали нас драконьими яйцами и живыми драконами. Таким образом, разыскать его будет несложно.

Однако ни того, ни другого в самом скором времени ожидать не стоило, а между тем работа скучать не давала.

Дар аль-Таннанин жил в собственном, особом ритме, установившемся под началом лорда Тавенора. Животных надлежало кормить, чистить их ямы и вольеры, следить за их здоровьем. По эромерам, дабы ахиаты могли отправиться в молитвенные дворики, это бремя брали на себя ширландские солдаты; по кромерам ахиаты платили им той же услугой. (В эти дни наши солдаты вместо чтения Писания обычно предавались безделью. Домов Собраний в Куррате не было – только байтистские молельни, а Эндрю рассказывал, что набожность его товарищей прямо пропорциональна величине опасности для жизни.)

Мы с Томом провели эти недели, знакомясь со всем необходимым – с распорядком дня Дар аль-Таннанина, с рабочими дневниками лорда Тавенора и, конечно же, с самими драконами, с коими я познакомилась так близко, как никогда прежде.

Обычно мы гонялись за ними по дикой глуши, наблюдали их из укрытий, а вблизи объекты изучения осматривали только мертвыми. В Ахии же я впервые в жизни увидела в каждом из них индивидуальность. Лентяй Квартус, по-видимому, был вполне доволен затяжным бездельем: порой он и просыпался-то только затем, чтобы проглотить очередной кусок. Полной противоположностью ему была Квинта – существо беспокойное, раздражительное; именно она за время пребывания в должности лорда Тавенора несколько раз едва не сумела выбраться из ямы, что и послужило причиной их углубления. Один из детенышей, получивший кличку Шмыг, обладал безграничным любопытством, а со всем, что мы бросали в его вольер, играл, словно с игрушками.

Непосредственной пользы для нашей работы из всего этого было не извлечь, и потому заметки о подобных материях я писала в личном блокноте, а не в официальных рабочих дневниках Дар аль-Таннанина. Подобные наблюдения мы с Томом хотели опубликовать отдельно от материалов о тех задачах, что привели нас сюда: все это если и не способствовало успеху в разведении пустынных драконов, то пополняло копилку наших знаний о них. Однако спешить с публикациями мы, вне зависимости от надзора военных, не собирались. Для начала следовало собрать как можно больше сведений.

Я прекрасно знала, что говорят обо мне на базе. Упорное нежелание Тома принимать эту должность без меня вновь подстегнуло слухи, будто мы с ним – давние любовники. Подозреваю, но наверняка утверждать не могу, что Эндрю защищал мою честь при помощи кулаков. По крайней мере, за что-то Пенсит да подвергал его взысканиям, причем не раз. О причинах я не спрашивала. Мало-помалу слухи среди ширландцев прекратились. Продолжились ли в ахиатских кругах – не знаю и знать не хочу.

Несмотря на эти досадные недоразумения, рутинная работа доставляла мне радость, и так дело шло около месяца.

А затем, как это часто бывает, на нас внезапно обрушилась целая лавина событий.

* * *

Началось все со смерти Примы. Первая из взрослых драконов, доставленных в Дар аль-Таннанин, хворала она давно, однако старушкой оказалась крепкой и цеплялась за жизнь еще долго после того, как наши ассистенты начали пророчить ей скорый конец. Но вот тяготы неволи одержали верх, и Прима умерла.

Утрата сия меня встревожила. Казалось, причина – в нашей с Томом оплошности, хотя болезнь Примы началась задолго до нашего приезда в Ахию. Однако это предоставило нам бесценную возможность досконально изучить ее анатомию. Мы рассекли мертвое тело от носа до хвоста, кости отдали на консервацию (здесь ничто не пропадало впустую), а остальное подвергли детальному исследованию. Целый день напролет я только и делала, что зарисовывала сложную сеть кровеносных сосудов, покрывающую внутреннюю поверхность крыльев и, вкупе с таким же обилием вен с изнанки затылочного гребня, помогающую драконам регулировать температуру тела.

Но не прошло и недели со смерти Примы, как мы получили известие, что аритаты изловили еще одного дракона и в данный момент везут добычу в Куррат.

– Еще одна самка, – облегченно вздохнул Том, прочитав письмо. – Сухожилия супракоракоидальных мускулов подрезаны, горло прижжено, но, если верить письму, она уверенно идет на поправку.

Мы обсуждали возможные способы удержать драконов в неволе, не калеча их, но камень преткновения оставался прежним: пусть даже нам удастся изобрести для них подходящие клетки – такие, которых они не смогут ни расплавить, ни сжечь, проблема транспортировки животных к означенным клеткам так и останется открытой.

В рассуждении, что запах другого дракона может вызвать у новоприбывшей стресс, мы решили поместить ее не в ту яму, что осталась от Примы, а в соседнюю, довольно давно пустовавшую, и, затаив дух, принялись ждать.

Новое пополнение прибыло в Дар аль-Таннанин в самом конце небулиса, в сопровождении целой кавалькады кочевников-аритатов. Животное ехало привязанным к большой повозке, запряженной верблюдами на длинных-длинных постромках. За время путешествия верблюды явно не успели привыкнуть к сему грузу: их ноздри тревожно раздувались всякий раз, как ветер нес запах дракона вперед. Как только они подтащили повозку поближе к яме, их выпрягли и увели прочь. Я надеялась, что их как следует угостят: кочевники славятся любовью и заботой, коими окружают своих верблюдов, а всякое животное, вынужденное тянуть повозку со своим природным врагом, заслуживает награды.

Мы с Томом наблюдали за прибытием со стены поместья.

– Бог ты мой! – ахнул Том, разглядев цепи, которыми зверь был привязан к повозке. – Мы просто обязаны разработать систему получше.

– «Системой получше» мог бы стать перенос всей базы целиком в пустыню, – пробормотала я. – И драконам, и их яйцам пошло бы на пользу, если б их не приходилось возить так далеко.

Конечно, тогда нам пришлось бы возить в пустыню все необходимое, а это обошлось бы недешево. Пустыня может прокормить небольшие группы пастухов-кочевников, но не стационарную рабочую базу – по крайней мере, без больших финансовых вложений и множества хлопот.

Том спустился вниз, осмотреть новоприбывшую, а я задержалась, дабы закончить рисунок, а еще, в какой-то мере – ради спокойствия остальных. Неважно, что, изучая драконов, я объехала вокруг света и, мало этого, даже прилюдно ездила на них верхом – никто не желал подпускать кавалерственную даму Изабеллу к опасному зверю, пока тот не посажен в яму. (Как видите, высокое положение в обществе имеет свои недостатки.) Однако имелась у меня и еще одна, скрытая причина: рисование давало повод разглядеть сцену во всех подробностях. А если я порой и делала паузу, наблюдая за сновавшими из стороны в сторону людьми и пытаясь разглядеть ту самую знакомую походку… что ж, нужно же дать руке отдых!

К тому времени, как наши люди приготовились снять новоприбывшую с повозки, я углядела среди кочевников двух потенциальных кандидатов, однако с любыми активными действиями следовало подождать. Впрочем, оно и к лучшему: ведь я даже не знала, что намерена делать, а посему самым разумным было заняться текущими делами.

Том подошел к новенькой со шприцем и ввел ей дозу хлоралгидрата, согласно составленным лордом Тавенором наставлениям. Но, несмотря на успокоительное, процесс оказался весьма и весьма мудреным. Точной дозы мы в то время еще не определили, и посему были вынуждены балансировать на тонкой грани: при слишком малой дозе животное осталось бы слишком подвижным, слишком большая же могла вызвать несовместимые с жизнью судороги. Некоторое время Том пристально наблюдал за животным, и, наконец, подал знак начинать. Наши люди загодя обвязали драконье туловище веревками, теперь же – отомкнули цепи, удерживавшие зверя на повозке, и поволокли новенькую к яме.

Пожалуй, все прошло бы более гладко, содержи мы окрестную землю в лучшем состоянии. Однако почва вокруг была довольно камениста, и на пути им подвернулся большой валун, торчавший из земли. Веревки зацепились за него, и два человека отправились освобождать их.

Возможно, дракониху растревожило их движение, а может, она просто притихла, выжидая удобного случая – этого я сказать не могу. Знаю одно: внезапно она рванулась изо всех сил, изогнула длинное тело, высвободила из петли лапу и ударила ею ближайшего из солдат. Тот рухнул на землю. Второй с громким криком отскочил назад. Веревки ослабли еще сильнее, и в следующий же миг все четыре лапы зверя оказались свободны.

Полной свободы это не означало. Веревки, связывавшие лапы новенькой, были лишь частью ее уз, основная масса коих притягивала крылья к телу, плюс те концы, за которые люди тащили зверя вперед. Однако теперь, встав на четыре лапы, дракониха обрела точку опоры, позволявшую броситься наутек… что она и не замедлила сделать – с немалой, надо заметить, энергией.

Не введи ей Том успокоительное, дело кончилось бы рысканьем у самых стен Куррата весьма разозленного пустынного дракона с подрезанными крыльями и неминуемой пулей в голове животного. Но вместо этого у нас начались состязания в перетягивании каната: с одной стороны – множество отчаянно вопящих людей, с другой – дракониха, мотавшая стянутой веревками мордой в манере, недвусмысленно свидетельствовавшей, что она вмиг поджарила бы тут всех до хруста, если бы только могла.

Вскоре новенькой удалось поднять лапу над натянутой веревкой и наступить на нее. Не ожидавшие рывка люди кубарем покатились по земле. Я бросила планшет для рисования и поспешила к ним – сама не знаю зачем, так как мой невеликий вес вряд ли мог бы заметно повлиять на результат состязания. По счастью, мысль о помощи пришла в голову не одной мне.

Один из кочевников кинулся к вырвавшейся из рук наших людей веревке, поймал ее, прижал к земле, но тут же упустил, наступив на подол своего одеяния. Рвущаяся ткань затрещала едва ли не громче драконьего рыка. Слетевших с его языка слов я перевести не смогла, однако уверенно опознала тон: яростный протест, да к тому же высказанный прекрасно знакомым мне голосом.

Сухайл неуверенно поднялся на ноги. Платок соскользнул с его головы. Оскалив зубы в решительной улыбке, он вновь прыгнул за ускользавшей веревкой. Передняя лапа зверя метнулась к нему. Сухайл отбил удар ногой и тут же отскочил в сторону, уворачиваясь от вскинутой драконьей головы. Однако к тому времени солдаты успели подняться на ноги, и несколько человек поспешили ему на помощь. Передав им веревку, Сухайл подхватил другую, брошенную ему кем-то из кочевников. Эта веревка заканчивалась петлей, и со второй попытки Сухайлу удалось затянуть ее на передней лапе драконихи.

Последовал сильный рывок. Лишившееся опоры, животное грузно рухнуло наземь. Люди засуетились вокруг, спустя минуту-другую дракониха вновь была связана и разом обмякла, точно недавнее напряжение сил полностью лишило ее боевого задора – или хлоралгидрат наконец-то подействовал. Дракониху вновь поволокли вперед, и вскоре она, водворенная в яму, устало свернулась клубком на дне, под наклонной стеной.

Сухайл отвернулся от ямы и увидел меня. Не заметить меня, единственную женщину в обозримых пределах, стоявшую всего в десятке метров от него, было бы невозможно. Судя по отсутствию всякой реакции, он прекрасно знал, где я нахожусь, причем довольно давно, однако не встретился со мной взглядом и вообще ничем не показал, что заметил мое присутствие. Он просто подобрал головной платок и сокрушенно покачал головой, взглянув на пострадавшую одежду.

Несомненно, ничего ужасного в том, чтобы подойти к нему и поблагодарить за помощь, не было. Но я не сделала ни шагу, не проронила ни слова, пока ко мне не подошел Том.

Он тоже помогал тащить новенькую к яме и весь взмок от пота.

– Мы должны найти лучший способ, – тяжело дыша, сказал он.

– Да, – согласилась я, глядя вслед кочевникам и окруженному ими Сухайлу. – Это уж точно.

Глава шестая.

Амамис и Гикара – Помощь Махиры – Вольер в саду – Чинная беседа – Запоздалый подарок

Смерть Примы и появление Саэвы[18] (названной мной так за исключительную свирепость) были только двумя переменами из всех, что произошли у нас в то время. Спустя неполных три дня после сего инцидента на очередном корабле из Ширландии прибыли мои медоежки.

Я назвала их Амамисом и Гикарой, в честь тех самых брата с сестрой, легендарных основателей Спурены. Ничуть не уступая своим тезкам в стойкости, медоежки перенесли не одно, а целых два морских путешествия – правда, в куда более роскошных условиях. Я опасалась, что тяготы плавания дурно скажутся на их аппетите и по прибытии им потребуется особый уход, однако, стоило мне поставить перед ними блюдца меда, медоежки с азартом бросились к ним и принялись лакать сладкую тягучую жидкость шершавыми язычками. Когда тускло-зеленая Гикара отпихнула своего более яркого супруга от блюдца, тот попытался плюнуть в нее (таков их способ самозащиты, претендующий на своего рода экстраординарное дуновение), но без толку. Ядовитые свойства плевку медоежек придают токсины, содержащиеся в нектаре эвкалипта, но во время плавания Амамиса с Гикарой кормили клеверным медом.

Однако вскоре им предстояло перейти на обычную пищу. Несмотря на напряженность наших отношений, шейх разрешил мне для блага науки воспользоваться деревьями из его сада. Оставалось одно: разобраться, как это лучше устроить. Вряд ли шейху понравилось бы, начни я являться к нему на порог каждый день, и, дабы он не приписал мне нечистых помыслов, я особо подчеркнула, что и не думаю просить об этом. Все это значило, что вместо меня о медоежках придется заботиться кому-то из его домашних.

Конечно, я надеялась, что это может оказаться Сухайл. Правда, надежда была невелика, и совершенно справедливо, но как знать, кто решится взвалить эту задачу на свои плечи?

Однажды утром, прибыв в Дом Драконов, я узнала от лейтенанта Мартона, что в кабинете меня ждет дама из дворца шейха.

– Дама? – переспросила я. – Вы уверены?

– Вполне, – ответил он, словно удивившись глупости вопроса. – Ее имя – хаджи Махира.

Женщина, ждавшая меня в кабинете, была одета, будто супруга имама, аманианского предстоятеля на молитве: длинный плащ, лицо прикрыто вуалью, хотя меня вряд ли можно было принять за мужчину, коему следует адресовать сей знак почтения. Когда я вошла, она поднялась на ноги и сказала по-ахиатски:

– Мир вам, умм Якуб.

– И вам мир, – механически откликнулась я.

Умм Якуб – так нарекли меня в Ахии: согласно местным обычаям, родителей именуют отцами либо матерями их детей, а Якуб – ахиатская форма имени Джейкоб.

– Вы… вас прислал шейх?

Насколько я знала, имамом он не был, но одна из его жен, будучи весьма набожной, вполне могла бы одеваться в подобной манере. В конце концов, она ведь тоже совершила хадж.

Гостья указала на окна и двери:

– Не затруднит ли вас закрыть их?

От этого в комнате сделалось бы душновато… но ничего, переживу. Я затворила за собой дверь, прошла к окнам, опустила жалюзи, а, обеспечив тем самым приватность беседы, повернулась к гостье и обнаружила, что она откинула с лица вуаль.

Линия носа, тонкие очертания губ – все это тут же показалось мне знакомым. Однако шейх схожих черт не имел, и мне сделалось интересно, в кого же пошли Сухайл с сестрой – в отца или в мать.

– Я – Махира бинт Рамиз, – представилась она, подтверждая мою догадку. – Живу я в доме брата Хусама, и, услышав о ваших исследованиях, предложила помочь. Если для вас это приемлемо, можете показать мне, какого ухода требуют эти создания.

За время, проведенное в Ахии, мой ахиатский значительно улучшился, но большая часть сих улучшений лежала в области раздачи указаний и выслушивания докладов туземных работников, чего не вполне хватало для светской беседы. Я указала гостье на кресло, мимоходом пожалев о том, что на базе нет приемной, обставленной более удобно. Учитывая долгосрочность нашей работы, приемная могла бы пригодиться еще не раз. Надо бы не забыть справиться, возможно ли устроить нечто в этом роде: пока что, к моему стыду, под рукой у меня не было даже кофе с финиками.

Предложить гостье я могла лишь одно – вопросы.

– Вы – ученый-натуралист?

Это оказалось бы невероятной удачей, и притом было не так уж нереально, учитывая склонность Сухайла к наукам. К моему разочарованию, Махира бинт Рамиз покачала головой.

– Нет, я учусь, чтобы стать имамом. Для женщин, – уточнила она, видя мое изумление.

Это вполне объясняло ее манеру одеваться. Я едва не заметила, что не ожидала от сестры Сухайла подобной набожности (сам он, как и я, придерживался собственной веры без особого рвения), но вовремя прикусила язык. Сказать откровенно, в присутствии хаджи Махиры я чувствовала себя, словно за чаем с кузеном Джозефом из Кенуэя, принявшим сан магистра. Нет, он никогда не упрекал меня в недостатке благочестия, но одно его присутствие неизменно внушало мне смутное чувство вины.

– Надеюсь, это не будет для вас слишком обременительным и нисколько не отвлечет от учения, – сказала я.

– Ничуть, – заверила гостья. – Я сама попросила у Хусама позволения помочь. Я часто учусь в саду, и мне не составит труда делать, что необходимо.

Шестерни разума защелкали, зажужжали; и если некоторые из них действительно взялись за проблемы, касавшиеся медоежек, то остальные занялись расчетами, ни малейшего отношения к профессиональным материям не имевшими. Если заботы о медоежках возьмет на себя Махира, то я смогу иметь дело не с шейхом, а с ней. Точнее, мне придется иметь дело с ней, поскольку препоручить это Тому было бы против приличий – тем более при ее набожности. Подумать только: правила хорошего тона, воспрещающие женщине вести дела с посторонними мужчинами, в кои-то веки играют мне на руку! Это вполне могло предоставить кое-какие возможности.

Однако с подобными соображениями следовало подождать.

– Им много не требуется, – сказала я. – В отношении ухода медоежки куда менее привередливы, чем пустынные драконы! Если вы сможете накрыть эвкалипты сеткой, чтобы они не улетели, этого будет вполне довольно. На самом деле, возможно, и сетка ни к чему, но лучше не рисковать: новых придется выписывать из самого Лютъярро.

Махира улыбнулась, отчего ее сходство в Сухайлом сделалось еще явственнее.

– В самом деле. Но смогут ли наши эвкалипты прокормить их?

– Да, ваших деревьев и насекомых им будет довольно, однако я расскажу, за какими признаками ухудшения их здоровья необходимо следить. Если покажутся недокормленными, можно уведомить меня, будем разбираться.

Пошарив в ящике стола, я отыскала нужный блокнот и начала вкратце излагать свой план.

– Самое важное – яйца. За ними придется следить ежедневно. Нет, каждый день они появляться не будут, но мне хотелось бы, чтоб вы собирали их через строго определенные промежутки времени после откладывания, а это значит, нам нужно знать, когда они отложены.

Заинтересованная, Махира склонила голову набок.

– Что же вы собираетесь с ними делать? Видимо, это необходимо для исследований, но я не в силах понять, что общего между яйцами медоежек и пустынными драконами.

– Если все пойдет, как я рассчитываю, мы сможем узнать немало полезного о том, какие изменения окружающей среды они способны перенести, а какие – нет, а также с какого момента этими изменениями можно пренебрегать без нежеланных последствий.

В блокноте были подробно расписаны планы экспериментов – плоды сотрудничества с другими членами Летучего Университета. Моя область науки не так уж часто позволяет проводить опыты в лабораторном стиле, но в данном случае скрупулезный сравнительный подход был вполне применим. В зависимости от того, сколь долго мне будет позволено экспериментировать, я могла бы испытать яйца медоежек во всех возможных вариациях и сочетаниях значимых условий развития.

Махира слушала мои объяснения со всем вниманием умной женщины, совершенно не разбирающейся в предмете, но готовой взять на себя труд подумать и хоть что-нибудь да понять.

– Допустим, часть яиц окажется жизнеспособной… – сказала она, дослушав объяснения до конца. – Что же вы будете делать со всеми этими медоежками?

Прекрасный вопрос. Кости можно было отдать на консервацию, но проку из этого, ввиду их миниатюрности (длина медоежки, даже взрослой, редко превышает четырнадцать сантиметров), вышло бы не много.

– Наверное, раздавать, как котят, – со смехом ответила я. – Если они вам понравятся, вы, безусловно, сможете оставить пару себе. Остальных можно пустить на дипломатические подарки.

– Эвкалипты у нас редкость, – напомнила Махира. – Но мы можем вырастить новые и дарить вместе со зверьками.

Условившись со мной о том, что медоежек я доставлю завтра утром, а к тому времени новый дом для них будет готов, Махира ушла. Я же, выйдя из кабинета, обнаружила, что наше затворничество породило на базе немало толков, коим и пришлось положить конец, объяснив, в чем дело.

– Сестра шейха? – сказал Том, услышав мой рассказ.

За этими словами чувствовался невысказанный вопрос.

– Да, – с улыбкой подтвердила я.

Зачем же лезть через стену, если у меня есть предлог войти в парадную дверь?

* * *

Наутро, придя в резиденцию шейха, я застала Махиру в саду. Прикрывая лицо вуалью, она раздавала указания слугам, заканчивавшим устанавливать сетку. Вход в эвкалиптовую рощицу они устроили из арочной шпалеры, и элегантность вольера для медоежек превзошла все мои ожидания.

Мои зверушки оживленно щебетали в клетке, вцепившись в прутья и выставив наружу узкие мордочки. Отпустив слуг, Махира откинула вуаль и наклонилась, чтоб разглядеть их поближе.

– Они меньше, чем я думала, – заметила она.

– В противном случае, – пояснила я, – их было бы гораздо труднее держать в неволе.

Открыв дверцу клетки, я отступила назад и поманила Махиру за собой. Медоежки весьма любопытны и относительно смирны, но куда более предприимчивы, если не стоять у них над душой.

Через пару минут они осторожно выбрались из клетки и быстро нашли дорогу к ближайшим цветам эвкалиптов. Гикара тут же уткнулась мордочкой в один из них, будто ее морили голодом целый месяц кряду.

– Вот маленькая обжора, – с нежной улыбкой сказала я.

Мы принялись обсуждать вопросы ухода за ними. Ближе к концу разговора я заметила мелькнувшую за сеткой и листвой эвкалиптов фигуру человека, направлявшегося к нам.

– Мы кого-либо ждем? – спросила я.

Махира не потянулась к вуали и не проявила ни малейшего удивления.

– Я уж думала, он не появится.

Поднырнув под сетку, закрывавшую арку, новоприбывший выпрямился. Сухайл…

Сердце затрепетало в груди. Да, я надеялась, что сия договоренность предоставит мне возможность поговорить с ним, но вовсе не ожидала этого так скоро.

– О небо, – невольно ахнула я, воровато оглянувшись по сторонам. – Беды из этого не выйдет?

Сухайл рассмеялся, хоть и не без некоторой натужности.

– Откуда же взяться беде, когда вы под таким надежным присмотром? – удивилась Махира.

Пожалуй, она была права. Если уж присутствия родной сестры Сухайла, да к тому же учащейся на имама, недостаточно, более надежной компаньонки не сыскать во всем мире.

– Благодарю вас, – сказала я, стараясь ничем не выдать, насколько ей благодарна.

Амамис и Гикара

Махира пожала плечами.

– Хусам осторожничает сверх меры. И это может вызвать куда больше слухов, чем если просто позволить вам вести себя как разумные взрослые люди. Если понадоблюсь, я буду заниматься вон там.

Достав из кармана плаща книгу, она отошла к небольшой скамейке в уголке эвкалиптовой рощи, неподалеку от Амамиса с Гикарой, увлеченно обследовавших новые владения.

Мы с Сухайлом неловко замерли у входа, не глядя друг на друга. Он нарушил молчание первым.

– Прошу простить меня за то, что не писал, – сказал он по-ширландски все с тем же знакомым легким акцентом.

– О, не стоит извинений, – заверила я.

Ответ прозвучал слишком громко. Умерив тон, я продолжала:

– Рада узнать, что у вас все благополучно.

Сухайл кивнул (я видела это краем глаза). Руки его были сложены за спиной.

– Моя семья… все наше племя… в последнее время испытывает некоторые трудности. И, надо сказать, уже довольно давно. Не первый год. Я был слишком занят этим.

Я поразмыслила, что бы такого сказать, чтоб это не прозвучало глупо, но в голову не пришло абсолютно ничего.

– На мой взгляд, сейчас семья ваша поживает неплохо.

Сухайл поднял руку, сорвал эвкалиптовый листок, растер меж пальцев и вдохнул его свежий аромат.

– Вполне. Хусам не давал мне скучать. Поручал присматривать за делами – в основном, здесь, в Куррате, пока сам ездил ко двору калифа. До тех пор, пока не отослал меня в пустыню.

От этого вопроса я удержаться не смогла:

– А как давно это случилось?

– Незадолго до отъезда вашего предшественника, – с иронической улыбкой отвечал он.

Иными словами, в то время, когда шейх узнал о неизбежном отъезде лорда Тавенора и о том, что на смену, по всей вероятности, прибуду я – а если не я, так Том, с ног до головы запятнанный сотрудничеством со мной. Но этого я сказать вслух не могла и посему перешла к более безобидной, по собственным рассуждениям, теме:

– Чем же вы занимаетесь там, в пустыне? Поиском драконианских руин?

Об этом спрашивать явно не стоило. Лицо Сухайла сделалось непроницаемым, словно каменное.

– Нет. Отражаю набеги бану сафр. Одного из мятежных племен.

Эта фраза ровным счетом ни о чем мне не говорила, и я не стала продолжать расспросов: в тот миг меня интересовала отнюдь не внутренняя политика Ахии.

– Извините. Надеюсь, обходится без особого кровопролития?

– Обходилось. До недавнего времени.

Я вспомнила о дурных вестях, привезенных Сухайлом в тот, первый приезд, и у меня защемило сердце.

– А как поживаете вы? – тоном человека, пытающегося уйти от слишком мрачной темы, спросил Сухайл. – С виду у вас все в порядке.

Я вкратце поведала о событиях, что привели нас с Томом в Ахию, и с немалым удовольствием рассказала о некоторых подвигах Джейка в Сантли. На протяжении рассказа Сухайл сделался несколько больше похож на себя самого и даже рассмеялся, услышав об инциденте у школьного рыбного пруда. В конце концов, это же он научил моего сына хорошо плавать, хотя вряд ли имел в виду подобное применение сей науке.

Но выражение глаз Сухайла узнать было несложно. Два долгих года, в юности, в тот самый период жизни, что назван в первом томе моих мемуаров «серыми годами», я видела его каждый день – в зеркале. Ради родных я отреклась от интереса к драконам, и после этого моя жизнь утратила все краски. Волею случая, мое примерное поведение в конце концов было вознаграждено, и о пути, что привел к текущему положению дел, я не жалела ничуть. А вот Сухайл…

Сказать ему обо всем этом я не могла. Я слишком мало знала о его положении, и беспардонно вмешиваться, полагая, будто я знаю, что для него окажется лучше, только потому, что сама пережила нечто подобное, было бы верхом самонадеянности. Быть может, ему уже подыскали невесту из хорошей семьи, которая не станет возражать против того, что муж будет разъезжать по свету, изучая древние развалины. Быть может, Сухайл вовсе не прочь выручить брата, когда племени требуется помощь. Возможно, сложившаяся ситуация – не навсегда, и, чтобы вернуться к прежней жизни, ему нужно лишь немного потерпеть. Все это было в равной степени вероятным – и уж точно совсем не моим делом.

Однако кое-что другое было делом моим и только моим. А именно – то, что со дня той, первой встречи во внутреннем дворе резиденции, неизменно хранилось у меня в рукаве, поджидая удобного случая. И если оно хоть немного скрасит «серые годы» Сухайла, на душе у меня станет намного легче.

Вынув из рукава свернутый лист бумаги, я попыталась, приличия ради, хоть немного расправить его.

– Вот. Это вам, – сказала я, и, видя настороженный взгляд Сухайла, добавила: – Нет-нет, ничего неподобающего. Можете вывесить это на главной площади города, и никто слова дурного не скажет.

В самом деле, большинству даже не понять, что это…

Сухайл принял у меня бумагу и развернул ее. Разворачивать пришлось довольно долго: то был лист папиросной бумаги, в расправленном виде довольно большой. Покосившись в сторону Махиры, я заметила, что она смотрит на нас, не скрывая любопытства.

Стоило Сухайлу увидеть, что перед ним, у него задрожали руки.

– Это тот самый камень.

Да, то был Камень с Великого Порога, как его называют в наши дни, хотя тогда сие название, ныне общеизвестное, существовало только в моей голове. Эту каменную плиту с вырезанными на ней письменами я обнаружила, обследуя Великий Мулинский Порог, но о ее научной ценности даже не подозревала. Между тем на ней, как, без сомнения, известно большинству читателей, имеется двуязычная надпись – один и тот же текст, изложенный по-дракониански и на нгару. Первый язык в то время был для нас тайной за семью печатями, но второй вполне поддавался переводу; таким образом, Камень с Великого Порога послужил ключом к шифру, позволившим наконец-то расшифровать драконианские письмена и раскрыть их секреты.

– Некто вернулся к тому самому водопаду, – пояснила я, совершенно забыв, что не говорила Сухайлу, где находится камень, – и снял для меня оттиск. Я хотела, чтоб он достался вам.

Сухайл поднял на меня полный изумления взгляд и пригляделся к бумаге пристальнее.

– Так это – оригинал?! Изабе… э-э… умм Якуб, – поправился он, – будь о нем где-либо напечатано, я бы услышал, даже сейчас. Сколько же он пролежал у вас?

Щеки мои обдало жаром. Еще немного, и я начала бы ковырять ногой землю, как девчонка, застигнутая за какой-то проказой.

– Совсем недолго.

Сухайл молчал, не сводя с меня взгляда.

– Ну, хорошо: чуть больше года.

Сухайл издал невнятный звук – то ли отрывисто хохотнул, то ли взревел от ужаса.

– Во имя всего свя… уж вам-то следовало бы понимать! Держать в тайне нечто настолько важное для…

– Я все же не полная дура, – с сарказмом сказала я, прекрасно понимая, что все-таки выставила себя дурой, по крайней мере, отчасти. – Копий – несколько, и в моем завещании сказано, что в случае моей смерти они должны быть переданы научному сообществу. Я ни за что не позволила бы столь важным данным пропасть! Но…

Щеки пылали огнем. Отведя глаза в сторону, я встретилась взглядом с Махирой, что мне отнюдь не помогло: сестра Сухайла взирала на нас с неприкрытым любопытством.

– Понимаете, всю важность этой находки я осознала только благодаря вам. Без вас мне и в голову не пришло бы просить кого-либо вернуться туда и снять оттиск. И перевести его я не могу: я и современными языками владею из рук вон плохо. Да, среди моих знакомых есть ученые, работающие над проблемой драконианского, но никому из них не сравниться с вами в целеустремленности, и к этой находке никто из них не имеет ни малейшего отношения. Вот я и подумала, что будет справедливо, если первым этот текст получите вы.

Сухайл выслушал мои объяснения, не проронив ни слова. В конце концов я сумела заставить себя взглянуть на него, и от увиденного у меня захватило дух. Да, он вправду переживал «серые годы», и я только что влила в них целую реку красок! Он снова был полон жизни – таким я его не видела с самого дня расставания в Пхетайонге.

Возможно, держа оттиск в секрете от всех в надежде когда-нибудь передать его Сухайлу, я пустила по ветру весь свой профессионализм… но в эту минуту о принятом решении ничуть не сожалела.

Сухайл аккуратно – как бы чего не размазать – сложил бумагу по прежним сгибам. Конечно, оттиск был покрыт фиксативом, но осторожность лишней не бывает.

– Что ж, упрекать вас и дальше я никак не могу, – признал он. – Благодарю вас. Ваш подарок просто бесценен. Но обещайте обнародовать этот текст хотя бы теперь.

– Даю слово.

Нужно заметить, что сие обещание я честно намеревалась сдержать. Но, передав оригинал Сухайлу, я не могла сделать этого немедля: все прочие копии оставались дома, в Ширландии. К тому же долг перед Вооруженными Силами Его Величества не оставлял мне времени на подготовку текста к публикации, и наниматели остались бы крайне недовольны, начни я тратить время на труды, никак не связанные с текущими задачами. Знаю, все это слишком уж смахивает на отговорки, но, клянусь честью, задержка с публикацией была ненамеренной.

В этот момент Сухайл заметил любопытный взгляд Махиры и заговорил по-ахиатски, да с такой быстротой, что я едва могла разобрать одно слово из четырех. Сумела понять одно: он объясняет сестре, что за бумага вызвала у него столь бурную реакцию. Я же тем временем, не стараясь понять его слов, наблюдала за Махирой. Та выглядела задумчиво, почти никак не проявляла мыслей и чувств, но я полагала, что она довольна. Если мои догадки касательно ее привязанности к брату были верны, столь дорогой для него подарок должен был порадовать и ее. Действительно ли было так или нет, поступка моего она, по-видимому, не порицала.

Сухайл спрятал бумагу в карман вышитого халата и приложил правую руку к сердцу.

– Я никогда не забуду вашей щедрости, – сказал он. – Но… мне пора.

– Конечно, – сказала я и, не подумав, подала ему руку.

Сухайл отступил назад и с сожалением улыбнулся.

– Здесь вы уже не ке-анакаи.

То было напоминание о временах, когда мы вместе застряли на Кеонге. Среди кеонгских туземцев я считалась не женщиной и не мужчиной, а существом совершенно иным – «одержимой драконом», душой древнего чудовища, возродившейся в человеческом теле. В метафизическую часть сей концепции мы с Сухайлом не верили, однако ее социальный аспект был вполне реален и позволял обойти многие требования приличий… но лишь на время, и время это прошло.

– Да, конечно. Прошу прощения, – сказала я, сложив руки на животе и склонившись в неловком реверансе. – Надеюсь, мы еще увидимся. Думаю, чтобы наладить дела здесь, нам с Томом понадобится выехать в пустыню, и ваша помощь в этом была бы очень кстати.

– На все воля Господа, – ответил Сухайл.

Несмотря на всю ее проникновенность, прозвучала сия ритуальная фраза не слишком-то оптимистично.

Сухайл ушел, оставив меня с Махирой. Та отложила книгу, подошла ко мне и с неожиданной прямотой сказала:

– Он очень хотел поговорить с вами.

Я с ним – тоже.

– Спасибо вам за то, что устроили эту встречу, – сказала я, сама удивившись грусти в собственном голосе. Эта грусть, не менее чем всякое чувство долга, и послужила причиной следующих слов: – Теперь мне пора вернуться к работе. Пожалуйста, извещайте меня, как поживают медоежки.

Часть вторая,

в которой мы дерзаем отправиться в пустыню, где к нашей работе проявляют интерес с весьма неожиданной стороны

Глава седьмая.

Планы поездки в пустыню – Полковник Пенсит озабочен – Особенности ахиатской политики – Верхом на верблюдах – Знакомство с пустыней

– Если мы хотим попасть в пустыню, – сказал Том, – для этого нужны безупречные основания. Подробные. Не просто соображения, какую пользу это может принести, а подробный план исследований.

В наши дни подобными планами никого не удивить, но в те времена они были потрясающим отклонением от нашего обычного образа действий, заключавшегося в том, чтоб выехать в поле и на месте рассмотреть, что удастся обнаружить. (Этот способ прекрасно работал, когда набор имеющихся знаний был мал, и ученому достаточно было протянуть руку, а уж новые данные свалятся с неба сами.) Целую неделю мы с Томом трудились над планом, не покладая рук. Мы понимали: отказ в первом запросе только затруднит удовлетворение последующих, и, таким образом, первая попытка имеет наибольшие шансы на успех.

Шансы сии еще возросли бы, если бы поездки в пустыню пытался добиться только один из нас. Но, говоря откровенно, Дом Драконов не требовала нашего внимания ежедневно. Над установлением внутреннего распорядка прекрасно потрудился лорд Тавенор, и мы с Томом были нужны только в экстренных случаях (нужно заметить, нечастых), либо для изменения стандартных процедур. Менять что-либо в последних до получения данных, могущих служить основанием для нововведений, было бы нежелательно, и потому каких-либо резонов, не позволяющих нам ехать в пустыню вдвоем, кроме возможного несогласия полковника Пенсита, я не находила.

– Пожалуй, лучше всего сказать ему правду, – предложила я. – Вы много лучше меня разбираетесь в анатомии, но чтоб наилучшим образом зафиксировать все наши анатомические открытия, необходима я и мое мастерство рисовальщицы.

– И еще вы – лучший исследователь повадок, – согласился Том. – А не расписать ли подробно, кто возьмет на себя какие задачи? Некоторыми мог бы заняться любой из нас, но если мы скрупулезно распределим их все, от и до, то создадим впечатление, будто одному без другого ехать бессмысленно.

Вернувшись из Дар аль-Таннанина к себе, в дом Шимона с Авивой, я провела еще несколько часов, уточняя планы на предмет яиц медоежек. Животные эти откладывают яйца в гнездах из листьев, скрепленных смесью слюны и нектара, который, засыхая, приобретает густую, вязкую консистенцию. Часть яиц я собиралась оставить in situ, для сравнения – или, как это принято называть, в качестве контрольных экземпляров, а остальные поместить в различные условия. Каждое гнездо предполагалось снабдить термометром и поручить лейтенанту Мартону фиксировать температуру через равные промежутки времени. Я даже загодя приготовила бирки на лапы будущего потомства и указания сохранить всех погибших и мертворожденных для последующего изучения.

– Для всех участников будет лучше, если я на время уеду, – с сухой иронией сказала я Эндрю, показывая ему свои планы. – Мы начнем с незначительных отклонений и будем увеличивать их постепенно, так что данные, достаточные для каких-либо выводов, придется собирать не один месяц. Между тем лейтенант Мартон наверняка предпочтет, чтоб я не заглядывала ему через плечо каждые пять минут.

Проглядев мои записи, брат только покачал головой. Планы занимали добрый десяток страниц. Пятнадцать лет назад, проводя Великое Исследование Искровичков, я полагала, что подхожу к делу со всей возможной скрупулезностью, однако в то время была совсем новичком в научных методах. Теперь, овладев оными в большей мере, я действительно могла работать весьма и весьма скрупулезно.

– Когда ты упрашивала меня таскать тебе книги из отцовской библиотеки, – задумчиво проговорил Эндрю, – я и подумать не мог, к чему это приведет…

Слышать это было странно: по-моему, мой жизненный путь с самого начала и до текущего момента представлял собой идеальную прямую. Однако Эндрю, пожалуй, был в чем-то прав: одно дело – думать, что когда-нибудь младшая сестренка, возможно, займется изучением драконов, и совсем иное – встретить ее в чужой стране, за разработкой программы разведения драконов, да еще спешащую из-за угрозы надвигающейся войны.

– Надеюсь, это уведет меня много дальше, – с улыбкой сказала я. – Я пока что останавливаться не собираюсь.

На следующее же утро после того, как Том ознакомил с нашим предложением полковника Пенсита, Эндрю явился ко мне и сообщил, что мне надлежит, не заходя, как обычно, в собственный кабинет, явиться с докладом в то здание, где располагались солдаты. Я довольно охотно отправилась с ним, рассудив, что Том присоединится к нам там же, но в этом, как выяснилось, ошиблась.

– Кавалерственная дама Изабелла! Прошу, садитесь, – приветствовал меня полковник Пенсит, указав на плетеное кресло перед своим столом.

Между тем его адъютант притворил за мной дверь, и сие обстоятельство от меня не укрылось.

– Разве мы не ждем Тома?

– Его не будет, – ответил полковник. – Чаю?

– Да, пожалуйста, – механически ответила я, не зная, что и подумать.

Нужно отдать Пенситу должное: он не стал попусту тратить время на любезности, что только прибавило бы мне тревог.

– Я прочел предложение, присланное мистером Уикером, и нахожу его вполне здравым. Но есть один нюанс, а именно… наши отношения с аритатами.

Я сделала глоток чаю, дабы выиграть время на размышления, но, проглотив терпкий настой, так и не нашла причин, препятствующих разговору без обиняков, и посему спросила:

– Вы говорите о неприязни между мной и шейхом?

– Меня больше тревожит его брат, – сказал Пенсит, опускаясь в кресло.

Я никогда не посещала школы, но много раз слышала рассказы братьев, и в эту минуту почувствовала себя мальчишкой, вызванным к директору за какие-то прегрешения. Но я-то была женщиной взрослой и тут же напомнила себе о сем факте. К тому же, стесняться перед Пенситом мне было нечего, а прислушиваться к его суждениям обо всем на свете – вовсе не обязательно.

– Прежде, чем вы, кавалерственная дама Изабелла, приехали сюда, – продолжал он, – я ознакомился с вашими репортажами о кругосветном плавании на «Василиске». Хаджи Сухайл ибн Рамиз был вашим попутчиком, не так ли?

– Да, именно так, – со вздохом ответила я, отставив чашку в сторону, что предоставило мне возможность незаметно сцепить пальцы под столом, да как можно крепче. – Не лучше ли перейти прямо к сути? Вы опасаетесь, что я запятнаю честь Ширландии любовной связью с неженатым человеком?

– Этого я не говорил.

Естественно, не говорил – только намекал. Я на миг стиснула зубы и заговорила:

– Полковник, нет ли у вас привычки допрашивать подчиненных об их отношениях со всеми знакомыми дамами? Могу заверить: многие из них, если не большинство, сделали куда больше заслуживающего осуждения, чем я. Возможно, в это трудно поверить, но главная моя цель и забота здесь – драконы. Я взялась за их изучение вовсе не в надежде подыскать нового мужа. Более того: замужество принесло бы мне больше неудобств, чем выгод, так как немногие мужья на свете способны смириться с образом жизни, к которому я привыкла. Что до скандальных отношений, не связанных узами брака… это еще более неприемлемо, так как люди нередко сомневаются в моей профессиональной репутации и без подобных поводов для сомнений. Посему, сэр, можете быть спокойны. У меня нет намерений запятнать честь государства. Тем более когда рядом имеются драконы для изучения.

К тому времени, как сия отповедь, от фразы к фразе становившаяся все холоднее, подошла к концу, полковник Пенсит замер за столом, вытаращив глаза. Он явно был смущен, что вызвало во мне некую противоестественную жалость (я ожидала, что он разозлится). Когда я замолчала, он захлопнул раскрытый от изумления рот и, очевидно, твердо решил не открывать его, пока не будет абсолютно уверен в том, какие слова слетят с его языка.

– Что ж, – наконец заговорил он, скрипнув плетеным креслом, – рад это слышать. Потому что вполне согласен с вами и мистером Уикером: вам очень не помешало бы собрать побольше новых данных, а значит – выехать в пустыню. Ну, а поскольку там находится брат шейха… э-э…

Полковник откашлялся, и после этого в кабинете воцарилось неловкое молчание.

Памятуя о только что сказанном Пенситу, я изо всех сил постаралась не выказать радости от перспективы вновь увидеть Сухайла, да еще без присмотра его брата.

– Я очень рада, что мы пришли к соглашению, полковник. Когда нам с Томом следует быть готовыми к отъезду?

– По-видимому, как только я смогу вас отправить. Но подготовка займет некоторое время.

Поднявшись из-за стола, Пенсит прошелся из угла в угол, сложив руки за спиной на военный манер.

– Скажите, кавалерственная дама… что вам известно о внутренней политике Ахии?

Я заморгала, не понимая, к чему сия перемена темы.

– О внутренней? Боюсь, немногое.

– Понимаете ли вы, что означают слова «мятежные племена»?

Точно так же выразился и Сухайл там, в саду, но я об этом забыла, и после никого не расспрашивала.

– Я слышала их… но не более.

– Ахиаты, – пояснил Пенсит, – бывают, так сказать, двух типов. Сами они делят себя на «людей городов» и «людей пустыни» – по сути, на городских жителей и кочевников. Однако происхождение у всех одно: проследите родословную любой городской семьи, и увидите, что все они – выходцы из пустыни. Носят те же племенные имена, сыновей на несколько лет отправляют в пески, чтоб не забывали корней… и все в таком же роде. Но в последние лет этак сто эти две группы начали отдаляться одна от другой. Поэтому, придя к власти, правящая династия калифов решила вновь связать города с пустыней воедино. Теперь всеми племенами управляют шейхи наподобие Хусама ибн Рамиза, живущие в городах, за что им жалуют некоторые привилегии. Но некоторым племенам такой порядок не по нраву, и они отказываются подчиняться жителям городов.

– Понимаю. Это и есть «мятежные племена», – сказала я, вспомнив, о чем Сухайл говорил в саду. – И одна из таких групп называется… если не ошибаюсь, бану сафр?

Судя по брошенному на меня взгляду Пенсита, мне стоило бы скрыть свои познания в сем вопросе. Полковник, несомненно, задумался о том, где я могла их приобрести.

– Именно, бану сафр. Давние враги аритатов и, таким образом, враги калифа, поскольку его династия пришла к власти при аритатской поддержке.

Все это должен был знать Том, но говорить об этом полковнику я не стала – из опасений спугнуть установившийся между нами дух искренности и согласия, благодаря коему полковник заговорил со мной как с человеком, а не ходячей загвоздкой в облике женщины. Тем более что, проявив некую осведомленность, я вполне могла на этом не останавливаться.

– И, насколько я понимаю, не так давно с ними имели место… проблемы.

– Чертова уй… Прошу прощения, кавалерственная дама Изабелла. Множество, множество проблем. Вот почему я и завел этот разговор. Я прочел ваш с мистером Уикером план и вижу: вы можете внести в науку весьма ценный вклад. Но за последние несколько месяцев бану сафр совершили чуть ли не десяток набегов на стойбища аритатов. Погибли люди. Вы должны понять мою озабоченность.

Посреди речи полковника я раскрыла было рот, дабы уточнить, что я всего лишь надеюсь внести в науку весьма ценный вклад, но вовремя прикусила язык. Все это отвлекло меня настолько, что для продолжения разговора пришлось собираться с мыслями.

– Мне уже доводилось присутствовать при вооруженных столкновениях, полковник. И не раз.

– Я бы сказал, тем больше причин соблюдать осторожность.

– Согласна.

Я поднялась и подошла к стене с огромной картой Ахии.

– Вы не могли бы показать, о какой местности идет речь? Я знаю, что земли аритатов находятся в Джефи, но где лежат их границы?

Пенсит фыркнул.

– Границы? Границ я вам показать не могу. Они весьма ревностно оберегают их от врагов, но на карты вещи подобного сорта не нанесены. По крайней мере на те, что мне доводилось видеть. Но вот… – он подошел ко мне и обвел пальцем часть котловины между хребтами Кедемов и Фарайм. – Вот эта часть, грубо говоря, и принадлежит аритатам. А вот здесь кочуют бану сафр.

– А откуда нам доставляют драконов?

Пенсит фыркнул громче прежнего.

– Об этом вам лучше знать, кавалерственная дама Изабелла – все документы у вас. А если и в них не сказано, ничем помочь не могу. Знаю только, что здесь, – полковник постучал ногтем по карте в предгорьях Кедемов, – здесь драконов – как блох на собаке. Туземцы даже назвали эти места Лабиринтом Змеев.

В самом деле, название мне пришлось по душе.

– Так вот и ответ! Лабиринт находится вдали от территории бану сафр. И мы можем без всяких опасений отправиться туда.

– Вы отправитесь туда, где находятся аритаты, – возразил полковник, вернувшись к столу. – Вас одних, кавалерственная дама Изабелла, пустыня в два счета погубит даже зимой. А вот как только вы встретитесь с аритатами – да, всенепременно просите их увести вас как можно дальше от опасности.

Очевидно, сам того не сознавая, полковник заговорил так, будто моя поездка в пустыню – дело решенное. Я едва сумела сдержать улыбку. На некоторых людей прекрасно действует следующая тактика: отвлеки их внимание материями практическими – логистикой и тому подобным, они и забывают, что десять минут назад намеревались отстранить вас от дел. А к тому времени, как вспомнят, становится поздно: пойдя на попятный, только дураками себя выставят.

– Чем раньше мы отправимся, тем лучше, – сказала я. – Наша работа сильно зависит от времени года, и мне не хотелось бы упускать сезон.

Пенсит сделал пометку в своих бумагах.

– Я переговорю с шейхом. Снаряжением вас снабдим из армейских запасов, а если верблюдов и лошадей удастся выжать из него, это было бы идеально.

– Благодарю вас, полковник, – ответила я и поспешила удалиться, пока он не сообразил, что проиграл спор.

* * *

Эндрю отправили с нами – якобы затем, чтоб обеспечить в операции, считавшейся военной, присутствие военных, но кроме этого, подозреваю, и мне в провожатые. Обычно подобные меры меня весьма раздражают, но в данном случае я ничего не имела против. Сказать откровенно, отъезд казался чем-то сродни празднику: я отправлялась в экспедицию, в компании двух самых дорогих мне людей, прочь от суровых взглядов общества, а впереди меня ждали драконы.

Однако, когда мы собрались у караван-сарая на курратской окраине, я вела себя самым примерным образом. Отряд наш был невелик: я, Том, Эндрю и пятеро аритатов, которым предстояло охранять нас и заботиться о животных. Последнее было абсолютно необходимо, так как животные более чем вдвое превосходили числом людей: воспользовавшись оказией, шейх отправил своему племени несколько новых племенных жеребцов и верблюдов.

Будучи совершенно не знакомы с наукой езды на верблюдах, мы с Томом и Эндрю ехали на лошадях.

– Однако придется осваивать, – сказал Том, неприязненно глядя на невзрачных, неуклюжих с виду животных. – Там, в пустыне, они куда выносливее лошадей.

В первые два дня мы, более озабоченные иными транспортными вопросами, на это не отвлекались. Но на третье утро Том обратился к одному из ахиатов, человеку по имени Юсуф, с вопросом, не слишком ли обучение езде на верблюдах замедлит наш караван.

Юсуф с сомнением оглядел нас.

– Без привычки будет нелегко, – заметил он.

– А привычка достигается только упражнением, – сказала я самым рассудительным тоном.

Я еще ходила в юбках, но нашему грандиозному эксперименту это воспрепятствовать не могло. Пустынные кочевники все время носят длинные одежды, нередко ничего не надевая под них, как я узнала впоследствии. Верблюжье седло позволяет принимать множество разных поз. Искусные наездники могут сидеть, едва ли не скрестив ноги, так что ступни торчат вбок по обе стороны шеи животного, я же остановила выбор на более простой посадке – зацепилась коленным сгибом за переднюю луку седла, а другую ногу перекинула через ступню.

Такая посадка имеет некоторое сходство с ездой на лошади в дамском седле. Некто мог бы вообразить, будто для меня сие не составит никакого труда, но, говоря откровенно, дамским седлом я не пользовалась многие годы, предпочитая надевать юбку-брюки и ездить верхом. Мало этого, верблюжий шаг несколько отличается от лошадиного… не говоря уж об ощущении, порождаемом высоким ростом и горбом на спине «скакуна»: будто сидишь на верхушке очень шаткого холмика, с коего, несомненно, вот-вот свалишься. В противовес этому должна заметить: хотя верблюды и славятся зловредным нравом, верблюдица, на которой ехала я, оказалась животным вполне покладистым. Нет, я далека от того, чтобы назвать ее милой или привязчивой: скотина эта явно была себе на уме (поведение ее оказалось не слишком-то предсказуемым), однако мне доводилось ездить на куда менее сговорчивых лошадях, а любознательность ее натуры была достойна уважения.

Езда на верблюде действительно оказалась делом нелегким, но мало-помалу мы приспособились и двигались вперед довольно быстро. Здесь, вдали от реки, нас со всех сторон окружали скудные поля. Почва, из коей местные крестьяне умудрялись извлекать некую пользу, была невероятно суха – чудо, что она вообще приносила хоть какие-то плоды. Однажды, вскоре после полудня, проделав около половины пути, мы въехали в узкую долину меж подозрительно ровных, отвесных склонов. Лишь много позднее мне рассказали, что в древности, в эпоху дракониан, она могла быть каналом. Археологи обнаружили много свидетельств тому, что когда-то долину окружали обильные поля, конечно же, требовавшие большего количества воды, а в одном месте в стенке имелась брешь, из-за которой канал, по всей вероятности, и пересох.

Но в тот день я видела вокруг всего лишь еще один кусок унылой, совершенно не живописной земли, отделявшей меня от драконов. Продолжительность путешествия раздражала, заставляя меня, будто девчонку, запертую в одной карете с самой нелюбимой из теток, всей душой тосковать и думать: «Когда же мы наконец приедем?» Конечно, по отношению к спутникам это было несправедливо: всех их я любила куда крепче, чем самую нелюбимую из теток… однако дни все равно тянулись, будто недели.

Возможно, все вышло бы много быстрее, если б мы наняли барку вверх по реке и поехали сушей оттуда, однако тогда наш путь пролег бы по землям тааруфов, состоявших с аритатами не в самых дружеских отношениях. Только теперь я начала понимать, что Ахия (судя по картам – единое государство), вовсе не так монолитна, как мне казалось прежде. Старания властей добиться единства городов и пустыни несколько изменили сие обстоятельство, но племена по-прежнему контролировали свою территорию и подчинялись скорее собственным шейхам, чем калифу, восседавшему на троне.

Поэтому мы и отправились в путь посуху – через земли бану залит и далее, по владениям ишаридов. С течением времени поля уступали место все более и более сухой земле, и наконец мы – мало-помалу, сами не заметив, как – въехали в настоящую, без всяких сомнений, пустыню.

Пустыня вовсе не состоит из одних лишь песчаных барханов. Да, обычно пустыни представляют себе именно такими, однако мест, где сей образ совпадает с действительностью, в мире сравнительно мало. Как правило, пустынная земля камениста, жестка, кое-как поддерживает редкие колючие кустики и более пышную (если в этих местах, вдали от рек, хоть что-нибудь заслуживает сего эпитета) растительность оазисов и вади[19], угнездившихся в складках бесплодной местности. Вся наука выживания в пустыне заключается в умении отыскивать эти складки и сберегать воду в пути от одной до другой.

Более всего изумил меня тот факт, что перед нами – пустыня в самую зеленую ее пору: зимние дожди близились к концу, и все вокруг пребывало на пике цветения. Островки скудной зелени надолго сменялись твердой, спекшейся почвой, на коей не росло ни былинки, но стоило нам перевалить очередную возвышенность – и взгляду открывался ковер из дикой лаванды или алых анемонов, раскинувшийся в низинке меж двух холмов. Месяц-другой – и все это исчезнет без следа, сожранное верблюдами или выжженное, иссушенное неумолимым солнцем, однако в сей краткий промежуток времени пустыня словно кидалась из крайности в крайность – от мрачного, унылого бесплодия к чудесам жизни и красоты.

По ночам холод пробирал до костей, хотя дни были теплыми и неизменно солнечными. Солнце палило немилосердно; чтоб защитить лицо и шею, мне приходилось надевать и шляпу, и платок, а обнаженную кожу мы, не-ахиаты, смазывали особой мазью, дабы избежать ожогов. Правда, действовала мазь не так хорошо, как мог бы надеяться, например, Том, страдавший от солнца более всех остальных, но лучше уж хоть что-то, чем ничего.

Сейчас, задним числом, мне кажется, что этот монотонный, гладкий путь в пустыню был чем-то наподобие знака свыше. Нет, великим делам вовсе не обязательно должны сопутствовать тяготы и лишения, и экспедиция, начавшаяся без неурядиц, вовсе не обязательно пойдет вкривь и вкось… но почти весь мой опыт свидетельствовал об обратном. Посему иррациональные предрассудки подсказывали, что мне следовало бы насторожиться: такое безоблачное начало могло означать, что мы либо ничего не добьемся, либо немедленно по прибытии столкнемся с неприятностями.

Глава восьмая.

У аритатов – Пустынная мать и пустынный отец – Гальбы – Задранный верблюд – Огонь в ночи

Шатры аритатов тянулись вдоль края вади цепочкой островерхих темных силуэтов на фоне зелени. Среди шатров расхаживали верблюды. Количество их – и шатров, и верблюдов – просто поражало: ведь я полагала, что кочевники должны жить мелкими группами, не более пары дюжин человек. Однако дело обстояло совсем не так. В то время племя аритатов занимало более трех сотен шатров (таков принятый среди кочевников метод подсчета населения) и владело десятками тысяч верблюдов. Конечно, в стойбище, куда мы прибыли, жили не все аритаты – все племя собирается на одном месте крайне редко, – однако и эта отдельная группа могла похвастать более чем полусотней шатров, в каждом из коих жило до десяти человек.

Подъехав поближе, мы спешились, и сопровождавшие нас ахиаты подбросили вверх по пригоршне песка (облако песка и пыли в воздухе служит в пустыне знаком мирных намерений). В ответ двое кочевников оседлали верблюдов и поскакали нам навстречу.

При сей первой встрече мои скромные лингвистические способности, как обычно, оказались не на высоте. Конечно, мой ахиатский улучшался день ото дня, но говоры сельских жителей всегда значительно отличаются от речи горожан, а именно городской (и не просто городской, а литературной) речью я и пыталась овладеть до сих пор. Из наших сопровождающих на городском диалекте лучше всех говорил Юсуф, отчего мы и общались в основном с ним, но, оказавшись среди кочевников, он словно бы перешел на некий совершенно иной язык.

Встречавшие указали нам шатер, стоявший в некотором отдалении от остальных. Провожаемые любопытными взглядами множества мужчин, женщин и детей, высыпавших из своих шатров, мы повели верблюдов туда. Ширландцев они видели не впервые, так как до нас, в самом начале всего этого предприятия, здесь побывал отряд наших солдат, высланный разведать обстановку, но я была первой ширландкой, посетившей их стойбище, да еще выглядела в платье цвета хаки весьма экзотично.

Шатер, куда нас отвели, стоял в стороне от других из-за его величины: если большая часть шатров держалась всего на одной центральной опоре, создававшей внутри одну «комнату», и лишь немногие могли похвастать тремя, в этом шатре их насчитывалось целых пять. У порога нас ожидал человек, одетый роскошнее остальных – в длинный белый (насколько сие позволяла обстановка) балахон. Это был шейх местного клана, хаджи Наиль ибн Даббас, человек, в иные времена не подчинявшийся бы никакой высшей власти. Теперь же, с учреждением единого управления пустыней и городами, он подчинялся в некоторых вопросах Хусаму ибн Рамизу. Благодаря сему факту и нашему статусу гостей, он приветствовал нас с величайшим почтением.

Нас немедля усадили на подушки и подали кофе с финиками. В углу, скрестив ноги, сидел человек, игравший на местном струнном инструменте под названием «ребаб». Снаружи зарезали и принялись разделывать верблюда для нашего ужина – и вовсе не одного из тех, что возят грузы в походах. Таким образом, мясо его было нежным, что также является знаком немалого уважения. (Естественно, все это выпало на нашу долю не из-за собственных наших заслуг, а потому, что мы прибыли от Хусама ибн Рамиза. Накормить нас жестким мясом старого верблюда или, что еще хуже, не подать верблюжатины вовсе было бы непростительным оскорблением в его адрес.) К нам присоединилось еще несколько человек из клановой знати, а остальные слушали у входа, стараясь не упустить ни слова из нашей беседы.

В кои-то веки мы не столкнулись с вежливым (а порой и не слишком-то вежливым) изумлением, с которым столь часто воспринимают нашу работу. Многим людям трудно понять, отчего мы с Томом рискуем жизнью ради каких-то научных знаний… однако стоит сказать им, что эти знания можно применить в войне – и никому даже в голову не придет сомневаться в нашем умственном здравии. Наиль ибн Даббас особой воинственностью не отличался, так как с приходом к власти нынешней династии калифов аритаты зажили жизнью куда более мирной, чем прежде, однако воинскую доблесть ставил превыше всего остального и, зная, что мы изучаем драконов с военными целями, всячески это приветствовал.

В присутствии людей, облеченных властью, мне всегда делалось не по себе, и потому я была только рада отужинать с женами и прочими родственницами шейха, а не в мужской компании. И обрадовалась еще сильнее, когда мы наконец-то покинули шейхов шатер. К тому времени снаружи совсем стемнело, путь освещал лишь тоненький серп луны, и мне оставалось только одно – слепо полагаться на Юсуфа. Так мы пересекли стойбище и подошли к еще одному шатру, ничем не отличавшемуся от остальных, крытому темным войлоком из козьей шерсти.

Полог над входом, с наветренной стороны, был приподнят. Внутри шатра мерцал неяркий свет. Сторожевой пес встретил нас лаем, но кто-то, выступив наружу, потрепал его по макушке, и лай стих. Несмотря на полную темноту, по одному лишь силуэту, я тут же узнала Сухайла – и, в свою очередь, замерла от неожиданности, точно так же, как он, увидев нас во дворе дома брата. Конечно, я знала, что он в пустыне, у аритатов, но это племя состоит из множества кланов, разбросанных по множеству стойбищ. О том, что Сухайл именно здесь, меня никто не предупредил.

Ничего странного в этом не было. Скорее всего, никто здесь не имел причин думать, будто мне не все равно. По-видимому, сплетни и слухи о моем поведении так далеко не добрались.

Том с удивлением приветствовал его и получил в ответ извинения.

– Я только что вернулся в стойбище, – объяснил Сухайл, – иначе застал бы вас еще в шатре шейха. Мы не ожидали вас так скоро. Прошу, входите.

Приглашение было адресовано всем четверым – Тому, мне, Эндрю и Юсуфу. Воспользовавшись удобным моментом, я одернула платье, поправила прикрывавший волосы платок и последовала за мужчинами.

По-видимому, Сухайл вернулся с охоты. На шестке в углу шатра сидел великолепный сокол, а женщина, сидевшая у огня, ощипывала одну из десятка некрупных птиц – вероятно, плодов усилий Сухайла (или, точнее, его сокола). Вытерев руки, она поднялась и, вместе с еще одним мужчиной, приветствовала нас на местный манер.

Оба они были много старше Сухайла и смуглее лицами.

– Это умм Азали и абу Азали, – представил их Сухайл. – Моя пустынная мать и мой пустынный отец.

Все это было сказано по-ширландски, так что о недопонимании не могло быть и речи.

– Пустынная мать? – переспросила я, окинув женщину взглядом.

Особого сходства между пожилой парой и Сухайлом не наблюдалось – даже с учетом того, что оба заметно исхудали от пустынной жизни. Сухайл отнюдь не был толст, но рядом с кочевниками, словно бы сшитыми из дубленой кожи, и он, и мы все казались упитанными до неприличия.

– Они растили меня, как приемного сына, – пояснил Сухайл. – Таков обычай, многие из нас, городских, его придерживаются. Дабы не забывать, откуда мы родом.

Да, о чем-то в этом роде упоминал и Пенсит. Мне захотелось расспросить Сухайла подробнее, однако это было бы невежливо. Старики захлопотали вокруг, усаживая нас и угощая кофе с финиками. Несмотря на смешанное общество, присоединилась к нам и умм Азали, а посему и мне уклониться не удалось. В результате той ночью я допоздна не могла заснуть: вообще-то я не имею привычки пить кофе после захода солнца.

Беседа оказалась приятной, хотя и довольно-таки непоследовательной, а местами вовсе неразборчивой. В пустыне всякий путник обязан поделиться с хозяевами новостями из пройденных земель. По пути сюда Юсуф разговаривал со всеми встречными кочевниками и теперь пересказывал все, что слышал от них, но для меня это мало что значило – даже когда удавалось понять, о чем идет речь. Я в основном молча изучала шатер, сшитый из широких полос козьего войлока и удивительно скудно обставленный. Казалось, я вновь очутилась среди мулинцев, и в некотором смысле так оно и было: ведь аритаты тоже народ кочевой, а материальное имущество для кочевника – скорее не роскошь, а бремя.

Как вы, возможно, понимаете, наблюдала я и за Сухайлом – незаметно, исподволь. Здесь он был куда больше похож на себя прежнего, и это радовало, но также немного удивляло. Помня о его любви к морю, я едва ли не ожидала, что здесь, среди безводной пустыни, он зачахнет от тоски. Однако в шатре пустынной матери и пустынного отца ему явно было гораздо уютнее и спокойнее, чем во дворце брата. А если он почти не говорил со мной и даже не глядел в мою сторону – что ж, я обещала Пенситу держаться в рамках приличий, и подобная помощь с его стороны была даже кстати.

Наконец Сухайл перешел на ширландский, и я снова вернулась к общей беседе.

– Завтра, – сказал он Тому, отвечая на вопрос, коего я не расслышала. – Сегодня уже слишком поздно. Кроме этого, здесь было много споров о том, кто примет вас в своем шатре. Будь я в отъезде, вы остановились бы у шейха, однако я здесь, и в споре победил абу Азали.

Разговор шел о нашем ночлеге. Конечно же, снаружи было слишком темно, чтоб устанавливать привезенную с собой палатку, но я как-то не думала, к чему это может привести, и теперь слова Сухайла вызвали во мне разом облегчение и тревогу. С одной стороны, у шейха я чувствовала бы себя неуютно, с другой же, если кто-нибудь узнает, что я ночевала с Сухайлом под одной крышей…

Однако под той же крышей нашли приют Том, Эндрю, абу Азали с умм Азали и Юсуф. Что непристойного можно совершить в такой тесноте? Разве что невзначай наступить на кого-нибудь, поднявшись среди ночи. Так или иначе, никто из остальных, похоже, не усматривал во всем этом ни малейших причин для тревог, а посему и я воздержалась от возражений.

На следующее утро мы занялись обустройством собственного жилья. При помощи фраз, которым научил его Сухайл, Том официально, от имени всей нашей ширландской троицы, испросил у шейха позволения стать «протеже» абу Азали – иначе говоря, гостями под его защитой и покровительством. Так поступают кочевники, задерживаясь в гостях надолго. Позволение шейха дало нам право разбить палатку рядом с шатром абу Азали, будто членам его семьи. Более того, пустынные родители Сухайла приставили к нам девушку по имени Шахар, дочь их сына Азали, дабы та заботилась о наших бытовых надобностях. Для нее это сочли хорошей школой: вскоре ей предстояло войти в тот возраст, когда она сможет выйти замуж и сделаться хозяйкой в собственном шатре.

Все это сразу же заставило меня вспомнить о Лилуакаме – туземной девушке, что была моей «женой» во время вынужденной задержки на Кеонге. Конечно, здесь не нужно было ничего делать для вида, и Шахар не требовалось повода для отсрочки брака до тех пор, пока жених не будет к нему готов, однако мое хозяйство вновь послужило учебным полигоном для будущей жены. За дело Шахар взялась весьма целеустремленно и твердо пресекала все наши с Томом попытки взять часть ее обязанностей на себя. Возможно, из собственной старательности, а может, из почтения к нам как соратникам Хусама ибн Рамиза – об этом я судить не могу.

Таким образом, мы – в кои-то веки – оказались избавлены от всех забот, кроме собственных изысканий. В связи с этим мы с Томом на следующий же день начали расспрашивать, кто мог бы указать нам путь к драконам.

Расспрашивать пришлось абу Азали, так как Сухайл куда-то исчез. Объяснить, что нам требуется, оказалось задачей не из легких – пришлось прибегнуть к помощи Юсуфа, – но, едва поняв, в чем дело, пустынный отец Сухайла обрушил на нас целый водопад слов. Выслушав его ответ, Юсуф скроил брезгливую мину.

– Вам нужен один из гальбов, – объяснил он. – Аль-Джелида. Сейчас его в стойбище нет, и никто не знает, когда он вернется.

– Кто же такие гальбы? – поинтересовался Том.

Юсуф выразительно сплюнул наземь.

– Мерзкие пожиратели падали. Однако пустыню знают.

Конечно, ответ сей мало что мог объяснить. В ходе дальнейших расспросов выяснилось: гальбы – племя («Если они вообще достойны так называться», – не преминул заметить Юсуф), непохожее ни на одно из иных ахиатских племен.

Мало этого, некоторые утверждают, будто они и вовсе не ахиаты, а потомки иного народа, пришедшего в Ахию из каких-то других земель. Так ли это, или нет, образом жизни они разительно отличаются от всех прочих кочевых племен. Постоянной территории они не имеют и платят другим племенам пошлины за покровительство и право прохода через их владения. Закон запрещает им владеть лошадьми, а у большинства нет даже верблюдов. Вместо этого они разводят овец и ослов особой породы, ценящейся в Ахии выше любых других. Живут гальбы в основном охотой, а кроме того продажей окрестным племенам товаров собственной выделки и оказанием лекарских услуг. По этой причине, а еще оттого, что им запрещено ходить в набеги и воевать, кочевники презирают их, как простых ремесленников; репутацией же «пожирателей падали» они обязаны тому, что не разделывают туши скота и дичи ни по сегулистскому, ни по аманианскому закону.

Однако пустыню – чего не отрицал даже Юсуф – гальбы знают превосходно. Поскольку в войны они не ввязываются, а ходить имеют право по всей Ахии, обычные племена время от времени нанимают их в проводники, и гальбы указывают им путь к новым пастбищам либо к укромным источникам воды. Очевидно, в поисках кладок драконьих яиц аритаты также прибегали к помощи гальбов, и человек по прозванию аль-Джелида был одним из тех, кто помогал этому стойбищу.

Порасспросив других кочевников, Том узнал, что аль-Джелида ушел отнести семье заработанное – а может, закопать его в потайном месте, как обыкновенно поступают гальбы, не испытывая срочной нужды в деньгах. (Пятьдесят лет тому назад ширландский путешественник Сол Уэсткомб даже издал сенсационную повесть о тайных сокровищах «гелибов», за коими без малейших успехов охотился в здешних горах, пока не погиб под обвалом. Скорее всего, отыскав скудную плату, полученную аль-Джелидой, он был бы немало разочарован.) Но жители стойбища заверили Тома, что сейчас помощь гальбов нам ни к чему: яиц в это время года не найти, а чтоб отыскать драконов, достаточно собственных глаз.

Живя у мулинцев, мы были вынуждены то и дело откладывать работу: отказ от участия в жизни стоянки неминуемо сочли бы непростительно антиобщественным. Однако здесь мы находились с санкции шейха, и посему нам надлежало заняться своими делами в самом срочном порядке. Возможность приступить к делу представилась на следующий же день – точнее, на следующую же ночь.

Мы с Эндрю отправились разыскивать Сухайла. Оставив нас на попечении своих пустынных отца и матери, он куда-то исчез. Из объяснений умм Азали мне удалось понять, что его можно найти в шатре местного шейха. К этому шатру я подошла с трепетом: что, если, явившись без предупреждения, я нанесу ему оскорбление? – но младшая жена шейха, Генна, встретила меня у входа, как ни в чем не бывало. От нее я узнала, что Сухайл где-то в стойбище.

В конце концов мы отыскали его меж двух рядов шатров, в окружении четверки грациозных, поджарых псов. То были салуки, собаки местной породы, известной не менее ахиатских скакунов и верблюдов, борзые – широкогрудые, узкобедрые, словно гепарды или степные змеи Байембе, с длинными, пышными очесами на задней части ног. Они резвились вокруг Сухайла, вывалив языки и скаля зубы в собачьей улыбке, а тот ласковой рукой трепал их за уши. Стоило нам приблизиться, собаки замерли, настороженно уставившись на нас. Мы с Эндрю протянули им пальцы, но, даже обнюхав нас, салуки остались начеку и игры не возобновили.

– Умм Якуб, – почтительно приветствовал меня Сухайл, поднявшись с корточек и отряхнув руки от пыли. – Капитан Эндмор. Надеюсь, вы устроились неплохо?

– Да, прекрасно, – ответила я. – Шахар бинт Азали… Ваша… она ведь считается вашей племянницей, верно? Она навела уют в нашей палатке с быстротой, достойной всяческой похвалы. Просто счастье, что у нас такая помощница.

Это была не самая изящная из светских бесед, какие мне доводилось вести, но, к счастью, в самом скором времени нас выручила внезапно поднявшаяся суматоха. На краю стойбища раздались крики и топот. Обернувшись на шум, я увидела мальчишку, галопом мчавшегося к нам на верблюде. Казалось, всадник вот-вот соскользнет, свалится с верблюжьего горба, но не тут-то было. Подскакав к нам, он осадил верблюда так резко, что едва не перелетел через его голову, спрыгнул наземь и, не переводя дыхания, заговорил. О чем – я понять не смогла. Пришлось ждать перевода.

Выслушав мальчишку, Сухайл повернулся к нам.

– Дракон задрал и унес одного из верблюдов, – пояснил он.

– Проклятье! – воскликнула я и тут же виновато втянула голову в плечи. Общение с Эндрю сказалось на моих манерах не лучшим образом. К счастью, Сухайл слышал от меня крепкие выражения и прежде, когда я слишком много времени проводила среди моряков, ничуть не уступавших в сем отношении брату. – Не помешаю ли я пастухам, если буду сопровождать их на выпас в будущем? – спросила я, сбавив тон. – Сидя в лагере, я никогда не увижу дракона за охотой.

Сухайл мимолетно улыбнулся, но эта улыбка тут же померкла, сменившись прежней сдержанной замкнутостью.

– Вы пропустили лишь самое начало охоты. Если вам хватит смелости – то есть если вы не боитесь львов и гиен, – сможете увидеть много больше.

Мера моей храбрости (не говоря уж о безрассудстве) была ему прекрасно известна.

– Уж не хотите ли вы сказать… – я осеклась, подняв от изумления брови. Сердце затрепетало, точно у юной леди на первом балу. – Уж не хотите ли вы сказать, что все эти истории правдивы?!

– Откуда же мне знать, что за истории вам доводилось слышать? – ответил он с непринужденностью, какой я не замечала за ним со времени приезда в Ахию. – Однако вскоре вы сами сможете убедиться, что правда, а что – нет.

Засим Сухайл отвел нас к еще одному из кочевников – к некоему Хайдару ибн Вахиду. О возрасте его судить было нелегко: пустыня обходится с человеческой кожей неласково, и загорелое, обветренное лицо нового знакомого вполне могло принадлежать человеку от тридцати до шестидесяти. То был не пастух, скорее охотник, нередко выезжавший в пустыню с соколом на перчатке и возвращавшийся с богатой добычей – дрофами, рябками, турачами, кроликами, лисами и тому подобным. Выслушав просьбу Сухайла, он оседлал верблюда и покинул стойбище, а вскоре после полудня вернулся, указал на черные пятнышки в небе и не без труда пояснил на городском диалекте:

– Стервятники. Нам нужно туда… но не очень близко.

Незадолго до наступления сумерек мы – я, Эндрю и Том – выехали из стойбища в сопровождении Хайдара с двумя его товарищами. Сухайл, к немалому моему сожалению, с нами не поехал. Наши ахиатские спутники отыскали возвышенность невдалеке от того, что привлекало внимание стервятников. Направив туда бинокль, я увидела верблюжью тушу, несколько поклеванную падальщиками, однако еще не сожранную целиком. Дракона поблизости не оказалось.

Мы подождали несколько часов, но результата это не принесло. Для меня это было первой ночевкой в пустыне – не в шатре, не в палатке, а под открытым небом. Впечатления, если не считать пронизывающего холода… Скажу кратко: пустынная ночь фантастически прекрасна и в то же время жутка. Звезды в небе сверкали так, что не сравнить ни с чем. Серп прибывающей луны вскоре скрылся за горизонтом, но все вокруг было словно бы соткано из серебра и мрака, а каждый звук разносился на многие мили. Услышав хриплый рев льва, я сжалась в комок, но Хайдар успокаивающе покачал головой.

– Лев далеко, – пояснил он. – Сюда не придет.

Куда больше тревог – и вместе с ними надежд – внушил мне пугающий хохот, раздавшийся где-то поблизости. Услышав его, ахиаты взялись за оружие, я же попыталась определить, кто издает этот звук, но не сумела.

– Кто это?

– Гиены, – едва различимым шепотом ответил Хайдар. – Скоро верблюда найдут.

В темноте туша была еле-еле видна, но прежде, чем свет померк, я приблизительно запомнила, где она, и после недолгих поисков навела окуляры бинокля на ее темный, едва различимый силуэт. Вскоре вокруг него замелькали тени, и я вновь услышала странный клекот, столь подозрительно похожий на человеческий смех.

Хайдар, не раз видевший все это, на тушу верблюда не смотрел. Он наблюдал за небом в ожидании тени, что заслонит звезды.

– Сейчас… – прошептал он, и я едва успела вовремя опустить бинокль.

После долгих часов в темноте вспышка показалась потрясающе яркой. Снизу донесся жалобный вой и скрежет когтей о камень: уцелевшие гиены бросились в бегство. Но дракон описал дугу (я едва могла разглядеть его, отслеживая движение черной тени на фоне звезд), вновь ринулся вниз и пустил вслед убегающей дичи новую струю пламени. Поспешно вскинув к глазам бинокль, я отыскала взглядом туши гиен. Некоторые еще горели – особенно те, что остались лежать близ дохлого верблюда. Дракон опустился на землю и приступил к пиршеству.

Некоторые рассказы о пустынных драконах – чистая фантазия. К оным я причисляю и джиннов – духов, якобы порождаемых «бездымным огнем» драконьего дуновения. Однако, увидев эти вспышки в ночи, я поняла, откуда могли взяться подобные легенды. К тому же в том, что драконы – охотники крайне хитрые, нет ни малейших преувеличений. Они достаточно умны, чтобы, задрав одного зверя, использовать его как приманку для падальщиков, коим отводится роль главного блюда.

Ночная охота

Охотясь этаким образом, дракону нередко удается добыть столько мяса, что он остается сытым неделю и даже более. После этого он зачастую не в силах подняться в воздух и залегает где-нибудь поблизости, а если подходящего места рядом не найдется, с трудом ковыляет назад, в сторону родной пещеры, совершая короткие планирующие перелеты там, где позволяет рельеф местности. Укрывшись в безопасном месте, он впадает в спячку до тех пор, пока вновь не почувствует голод, и пробуждается только затем, чтоб передвинуться на солнце либо укрыться в тени – смотря чего душа пожелает.

К тому времени, как мы вновь оказались в уюте стойбища, меня неудержимо трясло от холода, но впечатления того стоили. В ходе работы я еще не раз совершала ночные вылазки и по мере возможности наблюдала за ночной охотой драконов, жалея об одном – что не могу, словно кошка, видеть в темноте. Даже научившись следить за звездным небом, первое появление дракона я нередко упускала: обычно они безмолвно планируют вниз, чтоб не спугнуть дичь хлопаньем крыльев.

Таким образом, начало работы оказалось весьма многообещающим. К несчастью, вскоре она была прервана – и никем иным, как давними врагами аритатов, бану сафр.

Глава девятая.

Угнанные верблюды – Сухайл едет в погоню – Не в нас ли причина беды? – Сквозняк – Кошмарное путешествие – Бану сафр

Нападения бану сафр я не видела, точно так же, как не видела и нападения дракона на верблюжье стадо, поскольку на пастбище меня не было, однако пронзительные вопли, рев верблюдов и треск выстрелов слышала даже издали.

В тот момент я сидела у входа в палатку, в компании одного из лохматых, столь непохожих на грациозных салуки сторожевых псов, сопевшего у моих ног, и пыталась нарисовать сцену ночной охоты, основываясь не столько на скудных зрительных наблюдениях, сколько на собственной фантазии. Услышав внезапный шум, я вздрогнула и едва не обронила карандаш.

– Что это? – спросила я, сама не понимая у кого: никто из случившихся рядом по-ширландски не понимал.

Выглянувшая из палатки Шахар уставилась в сторону шума, сосредоточенно прикусив губу. Я повторила вопрос по-ахиатски, но не смогла понять ответа, пока Шахар не изобразила жестами, будто стреляет из ружья, хватает что-то и пускается наутек. Правительство Ахии предприняло серьезные шаги, дабы пресечь взаимные набеги кочевых племен, но окончательно изжить их не смогло, и так называемые мятежные племена были склонны нарушать сей эдикт чаще всех остальных.

Я бросилась к привязанному возле палатки верблюду, но безуспешно: Шахар схватила меня за рукав и остановила. Из града обрушившихся на меня слов я поняла лишь то, что я – идиотка, и в этом наша помощница была совершенно права. Чем я могла бы помочь, бросившись в бой безоружной? Однако Сухайл совсем недавно уехал осмотреть стада, а за ним – из любопытства – увязался и Эндрю.

Конечно же, к верблюду кинулась не только я. Практически все мужчины стойбища вскочили в седла с оружием в руках и мигом умчались, спеша присоединиться к битве. Однако набеги, по самой сути своей, заканчиваются в считаные минуты, и вскоре кочевники вернулись в стойбище, ведя с собой верблюдов – за вычетом тех, что были угнаны.

Вернулись с ними и Сухайл с Эндрю, но облегчение мое оказалось недолгим.

– Мы едем в погоню, – сообщил запыхавшийся Эндрю, спрыгивая с седла. – Если сумеем отбить верблюдов, пока скотокрады не доберутся до своей территории…

– Мы?! – едва не взвизгнув, перебила я. – Эндрю, ты с ними не поедешь.

– Отчего бы нет?

Мой главный резон состоял в том, что я не желала его потерять и не верила, что он удержится от риска… однако об этом я умолчала (но теперь – напишу, и, таким образом, Эндрю, наконец, узнает правду).

– Думаешь, полковник Пенсит скажет тебе спасибо за вмешательство в междоусобную стычку туземных племен?

– Кто бы говорил! – фыркнул в ответ Эндрю.

Я смерила его ледяным взглядом.

– Кроме этого, тебе просто не поспеть за остальными. На лошади – возможно, но взгляни: они седлают верблюдов, а на верблюде ты и ездить-то не умеешь. А с тактикой их ты знаком? А с уловками, к которым прибегают грабители, чтоб замести следы? А когда они наконец догонят грабителей, чем ты сможешь помочь? Много ли проку от одного лишнего стрелка?

Выпалив все это, я перевела дух и заговорила мягче:

– Эндрю, я понимаю: ты – солдат. И знаю, каково это – сидеть без дела, когда другие идут в бой. Но сам посмотри: не все же едут в погоню – даже из тех, кто отражал набег.

В самом деле, тех, кто собирался в путь и навьючивал верблюдов, было совсем немного – какая-то дюжина всадников. Среди них я заметила и Сухайла.

Первого, совсем негромкого ответа Эндрю я не расслышала.

– Хорошо, Изабелла, я никуда не поеду, – повторил он, повысив голос.

Я повернулась к нему и крепко стиснула его ладонь.

– Спасибо, – сказала я. – Мне и без того тревог хватает.

Тут появился и Том с винтовкой в руках и еще двумя на плече.

– Господи милостивый, и вы туда же? – невольно ахнула я.

Но Том молча прошел мимо, к Сухайлу и остальным, готовившимся к отъезду. Я подошла поближе как раз вовремя, чтобы услышать его слова:

– Возьмите. Думаю, пригодятся.

Приглядевшись, я заметила, что большинство преследователей вооружены лишь луками да копьями. У некоторых имелись и винтовки, но таких было меньше половины, и Сухайл к ним не принадлежал.

– Ваш полковник снабдил вас оружием, чтобы вы пользовались им сами, – сказал Сухайл, окинув взглядом винтовку, что протягивал ему Том.

– Ну, так сегодня я им и воспользуюсь, чтоб одолжить вам, – непреклонно ответил Том. – Сейчас оно вам куда нужнее, чем мне. Только верните, когда закончите.

С этими словами он едва ли не силой сунул винтовку в руки Сухайла, а две остальные прислонил к боку Сухайлова верблюда, бросившего на него раздраженный взгляд.

– Патронов у вас…

Не успели эти слова слететь с языка Сухайла, как Том вынул из задних карманов две картонки патронов и подал ему. Сухайл поморщился.

– Я хотел сказать, что патронов у вас не так уж много, и стоило бы их поберечь. Чтобы разделаться с этими собаками бану сафр, ружья нам не нужны.

– Но ведь и не помешают, – заверил его Том. – Доброй охоты.

Продолжать спор Сухайл не стал. Изо всех сил сцепив пальцы и прижав руки к груди, я наблюдала, как отряд мстителей садится в седла. Естественно, Сухайл не мог не пойти с ними – ведь он представлял здесь брата и потерял бы лицо, уклонившись от боя. Однако тревог моих это не уменьшало.

С их отъездом в стойбище воцарилась тишина. Во время набега несколько человек пострадали, но стоически переносили боль, пока их жены промывали и перевязывали раны. Высчитывая, как скоро отряд может вернуться, я едва могла усидеть на месте. Слишком уж много в этой задаче неизвестных… Насколько тверды их намерения? Сумеют ли они перехватить грабителей прежде, чем те доберутся до границы земель бану сафр? Если нет, повернут ли аритаты назад, или продолжат преследование на вражеской территории? Да, это было бы смело, но и куда более опасно…

Как бы там ни было, к ночи их ждать не стоило. Эндрю вызвался помочь аритатам стеречь верблюжьи стада – на случай, если, пользуясь отсутствием лучших воинов, к нам явится второй отряд грабителей: по-видимому, такова была тактика самых хитрых кочевников, хотя в данный момент подобного никто не ожидал. Я переоделась ко сну на своей половине палатки, которую делила с Томом, хоть и опасалась, что сие, за отсутствием в палатке других женщин, сочтут непристойным. Без злословия, надо заметить, не обходилась еще ни одна из наших экспедиций – даже в тех случаях, когда мы не делили меж собой одной и той же палатки. Однако пока официальным хозяином палатки числился Эндрю, он имел полное право дать приют в ней любому гостю, какому пожелает, даже в присутствии младшей сестры.

– Спасибо вам за то, что одолжили ему винтовки, – сказала я Тому из-за разделявшей нас занавеси.

– Не за что, – ответил Том, и, помолчав, добавил: – Я отдал бы левую руку за то, чтоб отправиться с ними. Эти набеги чинят аритатам бесконечные хлопоты, а причина, сдается мне, в нас.

Конечно, вражда между этими племенами тянулась с давних пор… но, насколько я могла судить, далеко не всегда проявлялась столь энергично.

– Боюсь, вы можете оказаться правы.

– К тому же я совершенно не представляю, что с этим делать, – добавил Том. – Вопрос-то не только в научном любопытстве: тут государство замешано, да не одно. Доставлять нам драконов и их яйца аритатам велел сам калиф.

Я согласно кивнула, хоть Том и не мог видеть этого сквозь толстый козий войлок занавеси.

– Тем больше причин поскорее достичь той точки, когда нам больше не понадобятся поставки из пустыни.

С этим я замолчала, погрузившись в раздумья, от коих меня вскоре отвлек Том, заметивший:

– Что-то вы притихли. О чем думаете?

Я грустно улыбнулась.

– Я думаю, нам следовало завести этот разговор до того, как я переоденусь ко сну, чтоб я могла пройти на ту сторону, не оскандалившись с головы до ног. А еще я не могу понять, какое дело бану сафр…

– До драконов? Сам уже об этом задумывался. Если помните, до того, как к власти пришли Мурасиды, они держали сторону прежней династии. Может, просто стремятся помешать калифу во всем, что бы он ни предпринял?

Как ни неприятно в сем признаваться, я от души надеялась, что Том прав. Это значило бы, что участие в сем предприятии Ширландии к конфликту относится лишь косвенно, и, таким образом, мы – только предлог, запалившая костер искра, но не хворост.

Все эти мысли вкупе с тревогой за Сухайла никак не давали уснуть. Обычно в поле я сплю как бревно, причем бревно весьма и весьма утомленное, но в эту ночь мне удавалось лишь ненадолго задремать, чтобы тут же проснуться от малейшего шума – от верблюжьего фырканья, от смеха вдали у костра и даже оттого, что за занавесью беспокойно ворочается Том. Я уж совсем было собралась окликнуть его и спросить, отчего ему не спится, но вдруг почувствовала на щеке легкое дуновение.

Проживи я в этой палатке подольше – сразу же заподозрила бы неладное. Но в тот момент я попросту решила, что это Эндрю, сменившийся с поста, откинул полог, чтобы войти внутрь. Однако в следующий же миг мой медлительный мозг указал на тот факт, что сквозняком тянет совсем с другой стороны.

Я повернулась к задней стенке – как раз вовремя, чтобы увидеть чью-то ладонь, а в ней – лоскут мокрой ткани.

Немедля откликнувшись на мое движение, ладонь зажала мне нос и рот и не позволила издать ни звука. Надо мной склонился некто, почти неразличимый в темноте. Пытаясь освободиться, я вцепилась в его предплечье и взбрыкнула ногами в надежде опрокинуть что-нибудь и поднять шум. Но поблизости не оказалось ничего подходящего, а самые отчаянные мои усилия не оставили на коже врага и следа. Будь проклята полевая работа, лишившая меня длинных ногтей и оставившая безоружной!

Но вовсе не эти неудачи заставили меня прекратить борьбу. Сознание, отделившись от тела, взмахнуло драконьими крыльями, взмыло в ночное небо… и больше я не видела, не слышала, не чувствовала ничего.

* * *

Очнулась я на спине верблюда, галопом мчавшегося во тьму.

В первой моей реакции на это не было ровным счетом ничего героического. Меня вырвало. Интенсивный приступ тошноты буквально вывернул меня наизнанку, а тряска вкупе с ночной темнотой, мешавшей устремить взгляд в одну точку, положения отнюдь не облегчала.

Сидевший впереди раздраженно буркнул что-то вполголоса. Конечно, я инстинктивно отвернулась в сторону, но это его не спасло. Однако, мало-помалу придя в себя, я не почувствовала за собой ни малейшей вины. Сомнений быть не могло: он (а если не он, то кто-то из его товарищей) одурманил меня до бесчувствия, после чего похитил.

Я попыталась закричать, но горло словно онемело. Однако даже мой жалкий писк заставил похитителя выхватить из-за пояса кривой нож и поднять его так, чтобы клинок блеснул в скудном свете звезд. Смысл сего жеста был предельно ясен, и я послушно умолкла.

В любом случае, никакого проку крики принести не могли. Судя по рельефу местности – ровной пустынной земле, совсем не похожей на вади, у которого стояла наша палатка – от стойбища аритатов мы успели порядком удалиться. Конечно, в пустыне звуки разносятся далеко, но на таком расстоянии мой крик, вероятнее всего, попросту приняли бы за хохот гиены – и то в самом лучшем случае.

Что тут еще можно было предпринять? Я попыталась выжать из растерянного разума хоть что-нибудь конструктивное, но все мои усилия результата не принесли. Начав брыкаться, я могла бы потерять равновесие и свалиться с верблюжьей спины, однако это кончилось бы только синяками да, может быть, парой сломанных костей. Одолеть сидевшего впереди силой нечего было и надеяться, а если бы это и удалось, остальные, ехавшие рядом, живо дали бы мне укорот.

Подумав об этих остальных, я начала оглядываться и вскоре увидела Тома. По пояс обнаженный, все еще без сознания, он трясся на другом верблюде, позади всадника. Только теперь, с великим запозданием, мне пришло в голову, что шум на половине Тома, принятый мной за обычное беспокойство во сне, по-видимому, произвел одурманивший его похититель. Если б не эта треклятая занавесь… хотя ее отсутствие тоже ничем бы не помогло: похитители просто точнее синхронизировали бы нападение, а то и применили силу. Некоторым утешением служило то, что смерть наша им явно была не нужна. В противном случае им проще было бы перерезать нам глотки на месте, не выкрадывая нас из стойбища.

Гонятся ли за нами аритаты? Привязанная за руки к седлу, оглянуться назад я не могла. Пожалуй, все зависело от того, удалось ли похитителям увезти нас тихо. Вполне возможно, о нашем исчезновении еще никто не знал. Но как только узнают…

Я обмякла, расслабилась, стараясь не навалиться на сидевшего впереди (о, если бы соображения благопристойности вынудили их усадить меня на собственного верблюда!). Лучшие воины стойбища отправились в погоню за скотокрадами. Может быть, тот, первый набег был устроен только для отвода глаз? Как бы то ни было, аритаты вряд ли смогли бы выделить много народу для второй погони. Конечно, на сей раз Эндрю не останется в стойбище ни за что, но много ли он сумеет сделать в одиночку?

Все эти соображения нимало не обнадеживали, но хотя бы позволили забыть о пронизывающем холоде, от коего пальцы босых ног успели онеметь до бесчувствия. Прижав ступни к теплым верблюжьим бокам, я съежилась в комок. Рассвет показался благословением небес, невзирая на то, что привала за ним не последовало. Остановились мы лишь незадолго до полудня, среди каких-то камней; несколько человек укрылись в их скудной тени, а остальные устроили из плащей нечто вроде крохотных палаток и скорчились внутри.

К тому времени меня начала терзать жажда. День выдался нежарким, но воздух был ужасно сух, а я не пила с самого вечера. Гордость так и подзуживала отказаться от протянутого мне тем, кто присматривал за мной, бурдюка: понимая, что это внушит мне чувство благодарности, я очень не хотела тем самым еще сильнее упрочить его власть над собой. Однако без воды было не обойтись, и чем дольше отказываться от угощения, тем драгоценнее покажется оно в итоге. Приняв бурдюк, я сделала глоток – всего один глоток, после чего похититель вырвал кожаный сосуд из моих рук.

Тома держали отдельно, в тени другого камня. Сколь бы плохо ни защищала меня ночная рубашка, ему, до пояса обнаженному, приходилось много хуже: его спина и плечи уже покраснели от солнечных ожогов.

– Простите, – сказала я своему надсмотрщику, стараясь как можно правильнее, пусть и на городской манер, выговаривать ахиатские слова, – не найдется ли у вас халата или плаща, чтобы укрыть нас от солнца?

Тот не ответил. Полоснув меня раздраженным взглядом, он поднялся и отошел к человеку, коего я тут же отметила, как предводителя захватчиков. Но забрезжившим в сердце надеждам не суждено было сбыться: вернулся мой страж всего лишь с тряпичным кляпом, который, несмотря на все мои протесты, и сунул мне в рот. Вскоре после этого схожим образом заткнули рот и Тому, и так мы проделали весь остаток пути – за вычетом тех редких минут, когда нас освобождали, чтоб напоить и накормить.

В то время я еще не понимала, отчего нам не заткнули рты с самого же начала. С полной уверенностью сказать не могу, но полагаю, что им было известно: по пробуждении средство, которым нас одурманили (позднее опознанное как эфир), вызовет неудержимую тошноту, и с кляпами во рту мы рискуем захлебнуться рвотными массами. Это-то и породило немало интересных вопросов: где они раздобыли эфир? У кого научились им пользоваться? Конечно, первооткрывателем сего препарата был ахиатский химик Шурак ибн Раад аль-Адраси… однако это отнюдь не означало, что эфир несложно достать даже посреди пустыни.

Недолгое время спустя нас усадили на верблюдов и повезли дальше. К ночи мне сделалось очевидно, что погоня вряд ли настигнет нас прежде, чем мы доберемся до вражеской территории, и посему, безуспешно пытаясь уснуть, дрожала я вовсе не только от холода.

Давние мои читатели и почитатели, возможно, помнят, что некогда, во время выштранской экспедиции, меня уже похищали посреди ночи. Однако разница между сими двумя ситуациями не могла бы быть более резкой. В тот, первый раз я оказалась в рискованном положении только по собственной глупости, теперь же не сделала ничего глупее попытки уснуть в собственной палатке. К тому же прежние мои похитители оказались людьми относительно достойными – да, контрабандистами, однако всего лишь зарабатывавшими на жизнь не слишком законными способами и отнюдь не желавшими кровопролития. В данном случае было очевидно: похитителям я нужна живой, но страдания, перенесенные мной в пути, их ничуть не заботят.

Из этого следовало, что на сей раз никакие уговоры меня не спасут.

Лежа на жесткой земле, я смотрела в ночное небо. Огоньки звезд покачивались, расплывались перед глазами. Сморгнув слезы, я разглядела в вышине знакомое созвездие – Кролика Коунели. Зрелище это, против всех ожиданий, оказалось столь уютным и успокаивающим, что я едва не разразилась смехом пополам с рыданиями. «Ну вот, – подумалось мне. – Хоть что-то привычное».

Кроме этого, знакомое созвездие позволило мне понять, в какую сторону мы направляемся. Из-за рельефа местности наш путь был несколько извилист, однако в общем и целом двигались мы к юго-востоку. Это могло оказаться полезным, и я сохранила сии сведения в памяти.

Путь продолжался весь следующий день (с обычной остановкой, когда солнце достигло зенита), и незадолго до заката мы прибыли во вражеское стойбище. К этому времени состояние Тома сделалось совсем скверным: обожженная солнцем, кожа его покрылась жуткими волдырями. Я еще во время первого привала распустила волосы, по мере возможности прикрыв ими шею, но мои пятки обгорели почти так же сильно, как и Томова спина. Планируя побег, все это следовало принять к сведению, иначе далеко не уйти.

Я не на шутку опасалась, что нас оставят лежать на голой земле. Но нет: нас оттащили в шатер, и после того, как один из захватчиков напоил нас, не стали затыкать ртов. По-видимому, причин бояться шума больше не было.

Это означало, что мы наконец-то можем переговорить.

– Том, с вами все в порядке? – немедля спросила я.

Глупый, конечно, вопрос – и все же в подобные моменты без него никогда не обходится. Том попытался сесть, но тут же душераздирающе вскрикнул, опершись о землю покрытым волдырями плечом.

– Лежите, не двигайтесь, – сказала я, оглядываясь вокруг в рассуждении, чем бы ему помочь. Шатер был практически пуст, но невдалеке стоял кувшин, в котором обнаружилась вода. Зачерпнув ее дешевым жестяным ковшиком, я напоила Тома, а затем утолила жажду сама. После этого я отыскала на полу тряпку (по-видимому, когда-то она была мужским головным платком), смочила ее и приложила к самым скверным из волдырей. От прикосновения к ним Том зашипел сквозь стиснутые зубы, но тут же расслабился и сказал:

– Да, так легче. Благодарю вас.

– Насколько я понимаю, эти люди – бану сафр, – заговорила я, не столько потому, что считала эту информацию важной, сколько затем, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. – Если Сухайл с остальными отправились отбивать у врага какой-то пяток верблюдов, стоит надеяться, что они сделают то же и ради нас.

– Конечно. Надежда умирает последней… – Том шевельнулся, меняя позу, и снова скривился от боли. – Изабелла, если вам выпадет шанс бежать, бегите. Не ждите меня.

– Не говорите глупостей, – ответила я. Сердце забилось в груди с такой силой, что я едва ли не чувствовала на языке вкус собственного пульса. – Одна в пустыне я и двух часов не протяну.

Тем не менее о бегстве думал не только Том. Два дня и одна ночь… Верблюд легко может совершить такой переход без воды, да и человек переживет это путешествие. Но это – при условии, что мы сумеем найти такой же прямой путь назад, каким прибыли. Если же нет, уходить без запаса воды – в чистом виде самоубийство.

Не собиралась я и уходить одна, без Тома. Да, нам сохранили жизнь… но если один исчезнет, как знать, останется ли второй в безопасности (сколь ни опрометчивым было считать безопасным наше теперешнее положение)?

– Теперь, оказавшись здесь, освобожденные от кляпов, мы сможем хоть с кем-нибудь переговорить, – сказала я. – Возможно, предложить сделку… Ведь им же наверняка что-нибудь нужно.

– Выкуп, – предположил Том. – Но представьте, сколько времени займет доставка письма в Куррат, к Пенситу, или в Сармизи, к лорду Фердигану, и скоро ли последует ответ. Похоже, мы здесь надолго.

На сей ободряющей ноте мы замолчали.

Прежде чем за нами пришли, я дважды успела заново смочить тряпку на волдырях Тома. Увидев, что мы воспользовались водой из кувшина, один из вошедших выругался: по-видимому, то был хозяин шатра. Но докучали мы ему недолго: нас подняли на ноги и провели через стойбище в другой шатер.

Там нас ждала женщина. Увидев ее, я была немало удивлена: до этого я воспринимала бану сафр только как наших врагов и ожидала обнаружить здесь нечто вроде военного лагеря. Но это, конечно, было просто нелепо, ведь бану сафр – такое же племя, как и прочие, с женщинами, детьми и всеми остальными элементами обычной жизни. Не будь я полностью сосредоточена на том, чтоб удержаться на ногах, заметила бы все это и раньше, но… Во время езды я старалась держать ступни прижатыми к верблюжьим бокам, чтоб солнце не сожгло пяток, однако верхней части ступней уберечь не удалось, да и земля в стойбище была сплошь усеяна острыми камнями.

Женщина увела меня за занавеску и принялась осматривать, а кто-то еще, по всей видимости, занялся Томом.

– Меня зовут Изабелла, – негромко сказала я, пока она хлопотала вокруг. – Как вас зовут?

Ответа не последовало. Тогда я попробовала снова, вот только напряженность обстановки отнюдь не улучшила моего ахиатского:

– Пожалуйста, вода. Мои ноги – болеть. Холод – хорошо.

Но, судя по всему, осматривали меня не с тем, чтоб облегчить мои страдания: никакой помощи я не дождалась.

По завершении осмотра меня отволокли обратно в основную часть шатра. Там ждал какой-то человек. Вскоре ко мне присоединился Том, коего бросили рядом со мной на колени. Про себя я решила, что перед нами местный шейх: одет он был лучше остальных и держался так, будто привык повелевать.

– Вы говорите по-ахиатски? – спросил он.

Том кивнул. Измученный, он едва мог удержаться на коленях.

– Немного, – ответила я.

– Вы – соджана, – объявил шейх. – Вам это понятно?

– Пленники? – переспросила я по-ширландски, что, естественно, никакой пользы не принесло.

Припомнив слова, коими мы пользовались в отношении драконов, я перешла на ахиатский:

– В неволе?

Шейх кивнул.

– Прошу вас, – заговорила я прежде, чем он успел продолжить, – скажите, что вы хотите? От нас или от остальных. Деньги? Верблюды?

Как будет по-ахиатски «выкуп», я не знала, да к тому же никак не могла составить нужную фразу и объяснить, что буду рада вступить в переговоры.

Но шейх только покачал головой.

– За вами приедут другие. До тех пор останетесь здесь.

Другие? Вряд ли под оными имелись в виду аритаты. Некая неизвестная мне сторона? Но бану сафр – мятежное племя, не подчиняющееся городскому шейху… Однако речь вполне могла идти о каком-нибудь более влиятельном шейхе, правящим другим кланом бану сафр. А может, я ошибалась, и передо мной был вовсе не шейх. Настоящий шейх мог, например, отсутствовать, возглавляя скотокрадов, угнавших у аритатов верблюдов, а этот – дожидаться его возвращения.

– Если мы…

Тут я запнулась, в мыслях кляня свою неспособность к языкам. Я собиралась спросить, принято ли среди кочевников нечто наподобие белого флага, какого-либо знака мирных переговоров, под коим нам могут позволить снестись с друзьями и попросить их не совершать ничего неразумного, но не знала как. И даже не была до конца уверена, что хочу об этом просить: как бы я ни опасалась возможных последствий, предпринятая друзьями контратака могла оказаться лучшим шансом для бегства. Как знать, что случится после того, как нас передадут этой неведомой третьей стороне?

Шейх не стал дожидаться, когда я разберусь, что же хочу сказать, и уж тем более – как это сказать. Он молча покинул шатер, оставив нас наедине с нашими охранниками.

Глава десятая.

Похититель, Брат и Жена – Странности в стойбище – Первая попытка – Снова сквозняк – Новое путешествие, на сей раз не настолько кошмарное – Отъезд Сухайла

Об отношениях наших пленителей несложно было догадаться. Судя по внешнему сходству мужчин и поведению женщины, я предположила, что двое мужчин, обитавших в шатре, – братья, а женщина – жена одного из них. Тот, что был ее мужем, участвовал в нашем похищении, а его брат – нет. Имен их я так точно и не узнала. По-моему, наш похититель мог зваться Муассиром, но при нас они держались молчаливо и друг к другу обращались крайне редко. В мыслях я называла их просто Похитителем, Братом и Женой.

Мы с Томом были привязаны к центральным опорам шатра прочными кожаными веревками, коих не могли бы так просто разорвать или развязать. Некоторую свободу передвижения они оставляли, но небольшую. Впрочем, мы в любом случае никуда уходить не спешили. Том почти все время лежал ничком на застеленной тряпьем земле, по мере возможности оберегая обожженную кожу, но, несмотря на все его старания, часть волдырей полопалась. Всякий раз, как мне давали воды, я оставляла часть, чтобы промыть его ожоги в надежде избежать заражения. По шатру мне приходилось ползать на четвереньках, подняв ступни в воздух, дабы ни обо что не оцарапаться. Но и это было возможно только в то недолгое время, когда мы с Томом оставались наедине: в ахиатском обществе показанная кому-либо пятка считается ужасным оскорблением, и в первый раз, едва подняв подошвы ног, дабы не повредить их, я тут же навлекла на себя карающий удар Брата. Это едва не привело к катастрофе. Том, бросившийся мне на помощь, тоже получил удар, а я рухнула наземь, бормоча извинения на смеси ахиатского с ширландским, и урок сей запомнила крепко.

С самого начала мне удалось одержать одну, пусть небольшую, победу. Похитители выволокли меня из палатки в одной лишь ночной рубашке, и я не могла забыть об этом обстоятельстве ни на минуту. Оказавшись в шатре Похитителя, я додумалась вот до какой тактики. Сжавшись в комок под одним из ковров, я принялась во весь голос требовать, чтобы меня надлежащим образом укрыли от взоров всех этих посторонних мужчин. В скором времени Жена приняла мою сторону: по данному пункту мы с ней сумели достичь единства. Конечно, я вспоминаю эту женщину без малейших симпатий и сомневаюсь, что она подняла голос в мою защиту, желая мне благополучия, однако я очень благодарна ей за сию, пусть невеликую, поддержку, какие бы побуждения ею ни руководили.

Таким образом, я получила приличную одежду, и головной платок, и даже пояс – Жена швырнула его мне с комментарием, коего я дословно понять не смогла, но тон явно подразумевал, что женщина, расхаживающая неподпоясанной, может навлечь на себя любые непотребства. Вещи были порядком поношены и не слишком чисты, однако ценности трофеев это ничуть не умаляло.

Представился нам и случай несколько отдохнуть от мер, предпринятых похитителями, дабы помешать нашему бегству. На следующий же день бану сафр свернули стойбище, направляясь к нетронутым пастбищам. Нас с Томом посадили в паланкин на спине одного из верблюдов и плотно задернули занавеси. Посему мы не видели, куда направляемся, и не могли быть замечены разведчиками, случись они поблизости, но также оказались укрыты от солнца. Да, внутри тут же сделалось душно, однако альтернативный вариант мог бы погубить Тома в считаные часы.

До новых пастбищ добирались два дня. Том полагал, что бану сафр заметают следы, чтоб помешать нашим друзьям отыскать нас. К этому времени у меня не осталось никаких сомнений: нас везут совсем не туда, куда увели краденых верблюдов. Пожалуй, бану сафр действительно устроили тот, первый набег лишь для отвода глаз, а истинной их целью были мы. Но кого же они дожидались?

Что ж, если побег невозможен, я хотя бы смогу получить ответ на этот вопрос.

Бегство представлялось делом в лучшем случае нелегким, и с дурно спланированной попыткой я спешить не хотела – из опасений лишь ухудшить положение. Острых предметов, которыми можно разрезать привязь, возле нас с Томом не оставляли. И даже в случае успешного освобождения от уз нам предстояло бы еще покинуть палатку никем не замеченными, либо без шума одолеть надсмотрщиков, после чего – украсть пару верблюдов (конечно, мы могли бы ехать и на одном, как по дороге сюда, но от этого животное быстро устанет, и преследователям будет легче настичь нас). В голову приходили грандиозные замыслы – к примеру, вспугнуть верблюдов, чтобы все стадо в панике ринулось прочь, вынудив бану сафр выбирать между пленниками и основным источником пропитания. Однако склонны ли испуганные верблюды бежать, не разбирая дороги, а если и да, то как вспугнуть целое стадо разом?

В поисках слабых мест, коими можно воспользоваться, я мало-помалу начала примечать кое-какие странности. Взять хоть ковры, устилавшие пол шатра – явно совсем новые: не испачканы, ворс не вытерся, узоры ничуть не поблекли. А посуда? Жена готовила пищу в медных котелках без единой царапины или щербинки, свойственных старой кухонной утвари. А множество золотых украшений? Дешевка, что было ясно даже мне, однако Жена весьма ими гордилась, и во время переезда на новые пастбища я видела, как она демонстрирует их другой женщине – причем в той самой манере, в коей обычно хвастают новыми приобретениями.

Все это указывало на богатство, обретенное в самом недавнем прошлом. Возможно, награду, полученную Мужем и Братом за доблесть. Правда, большая часть награды, по-видимому, предшествовала нашему похищению, но ведь бану сафр докучали аритатам уже довольно давно, а шейхам надлежит быть щедрыми к своим сторонникам. Но где раздобыл все эти богатства сам шейх? Бану сафр не поддерживали с городом связи, позволявшей богатеть их собратьям. Могли разве что вымогать с оседлых жителей деревень так называемое «братское» – то есть деньги за защиту и покровительство, что было весьма распространено до нынешних политических нововведений. (Конечно, можно сказать, что налоги, ныне взимаемые городскими шейхами и распределяемые ими среди своих племен, суть то же самое «братское», только под иным названием, но это непринципиально.) Однако положение «мятежного племени» вынуждало бану сафр ютиться на скудных отдаленных территориях, и деревни в пределах их досягаемости никак не могли обеспечить им великих богатств. Если так, откуда же взялись деньги?

– Вероятно, – прошептала я Тому, когда нам выпал шанс перекинуться словечком, – они поступают от тех, кто должен приехать за нами. От тех, кто дал задание помешать нашей работе.

Я более не сомневалась: участившиеся набеги – не просто следствие давней вражды. Они подхлестнуты попытками ловить и разводить драконов. Не стали бы бану сафр утруждаться похищением ширландских натуралистов из одной лишь нелюбви к аритатам.

– Еще я видел удивительно много винтовок, – прошептал в ответ Том. – По всему стойбищу. Новыми они не выглядят… но где эти люди их взяли?

Возможность поговорить выпадала нечасто. Наши тюремщики приходили в ярость, стоило только заговорить по-ширландски или на любом ином непонятном для них языке, а говори мы по-ахиатски, они, безусловно, могли бы следить за каждым нашим словом. Однако Жена каждый день уходила из шатра по воду или по иным домашним надобностям, и тогда мы могли пошептаться. Обсудили возможность бежать во время ее отсутствия, если только удастся освободиться от привязи. Однако долго изображать ахиатку я не смогла бы даже в местной одежде, а Том все так же оставался одет в одни брюки, в которых лег спать. Выводя наружу, ему давали халат и головной платок, но при его ожогах счесть сие милосердием было нелегко. Возможно, ночью вне шатра мы имели бы больше шансов на успех, однако по ночам рядом с нами, локоть к локтю, спали трое врагов.

К несчастью, позволить себе дожидаться удобного случая мы не могли. Дней через пять после прибытия на новое место Тому удалось подслушать обрывок весьма настораживающего разговора.

– Скоро нас передадут, – хрипло, поспешно шепнул он мне, вернувшись в шатер. – Не знаю, кто за нами прибудет, но…

Но, кто бы это ни был, нам определенно не хотелось попасть в его лапы. Я закусила губу, лихорадочно размышляя.

– Значит, сегодня ночью…

Том покачал головой.

– Раньше. Просите вывести вас из шатра и бегите.

Покидать шатер вместе в одно и то же время нам не позволяли. Том уже принял это во внимание и поднес палец к моим губам, едва я собралась отказаться бросить его в плену одного.

– Я их отвлеку, – сказал он.

Тут разговор пришлось прекратить: вернувшийся в шатер Брат уже глядел на нас с подозрением.

В другое время я бы заспорила. Пусть даже Том отвлечет наших надзирателей – шанс на успешное бегство был ничтожен. Но непреклонное, решительное выражение его лица было знакомо мне слишком хорошо. Будь даже я вольна высказать все, что у меня на уме, разубедить его никакая моя речь не смогла бы. Оставалось одно: не упустить возможность, сколь она ни мала.

Дабы унять подозрения Брата, я немного выждала, изо всех сил стараясь держаться как ни в чем не бывало. Однако и медлить не стоило: вскоре домой вернется Жена, и тогда мое жалкое подобие плана обратится в ничто. Обычно она сопровождала Похитителя или Брата, когда те выводили меня наружу по естественным надобностям, и нужду приходилось справлять под ее бдительным взором. Ни желания, ни умения совладать с ней силой у меня не имелось. Пользуясь ее отсутствием, я заговорила, указывая на настоятельную необходимость выйти из шатра.

Брат не хотел выводить меня без присмотра Жены, но я не умолкала. Наконец он что-то буркнул (судя по тону, выругался), отвязал меня от опоры и повел наружу, под яркое утреннее солнце.

Он вывел меня за границу стойбища, в то место, что было отведено для подобных дел, и явно вознамерился остаться рядом. Я смерила его ледяным взглядом. Скривившись от отвращения, он повернулся ко мне спиной. Этого было мало. Однако, попробуй я отослать его с глаз долой, за небольшую возвышенность, отделявшую нас от шатров, он тут же заподозрит неладное… Взгляд сам собой упал на булыжник, случившийся неподалеку, а в голову полезли весьма недобрые мысли.

Но прежде, чем я успела принять то или иное решение, из стойбища донеслись крики. Брат шагнул вперед, прислушался, взбежал на гребень возвышенности и сделал еще несколько шагов вниз, по противоположному склону. Все его внимание было приковано к поднявшейся суматохе. Несомненно, все это было делом рук Тома. При мысли о том, что он мог предпринять, дабы поднять такой шум, у меня защемило сердце.

Однако его старания не должны были пропасть даром. Подобрав подол одолженных одежд, я пустилась бежать.

Впереди виднелись холмы, поросшие редкими деревцами, среди которых вполне можно было укрыться. Конечно, Брат отправится на поиски или позовет подмогу, а через какое-то время по моему следу пустят салуки. Прежде чем это случится, мне следовало разжиться верблюдом или лошадью, иначе к свободе не приблизиться и на полмили.

Заметив движение впереди, я поняла: даже полмили – оценка весьма и весьма оптимистичная. Там, среди камней, скрывался человек. Вооруженный, с лицом, прикрытым платком от пыли… по всей вероятности, часовой. Я резко свернула вправо, морщась от боли в босых ногах на каждом шагу. За спиной раздались новые крики: Брат заметил мое бегство на волю. Я прибавила прыти, но выжать из себя больше не смогла. Не успела я пробежать и сотни метров, как Брат врезался в меня сзади и сбил с ног, разом выбив из легких весь воздух.

Последовавшее далее оказалось весьма неприятным. Брат отволок меня в стойбище – в буквальном смысле отволок, не позволив даже подняться на ноги. За непокорство нас с Томом сильно избили, причем ему пришлось куда хуже, чем мне. Покончив с этим, нас снова швырнули в шатер – подозреваю, единственно ради пущей надежности, не то оставили бы валяться в пыли, на привязи, будто сторожевых псов.

Лежа ничком на ковре, Том еле слышно прошептал:

– Очень жаль. Но мы должны были попробовать.

Один его глаз заплыл так, что превратился в узкую щелку.

– Совершенно верно, – самым решительным тоном, на какой только была способна, откликнулась я. – Том… как полагаете, верхом сегодня ночью ехать сможете?

Том приподнял голову – ровно настолько, чтобы взглянуть на меня, и тут же опустил ее, пока никто ничего не заметил. Возможности продолжить разговор нам не представилось, но в этом не было нужды: мы знали друг друга достаточно, чтобы понять дальнейшее без слов. Никто не ожидал от нас второй попытки к бегству сразу же после того, как первая провалилась в самом начале. Вдобавок мы были отнюдь не в той форме, чтобы что-либо предпринимать… но что они могли сделать с нами в случае новой неудачи? Еще раз избить? Убивать нас они явно не стали бы, даже будучи разозлены. Конечно, перспектива новых мучений меня не радовала, однако я все крепче и крепче убеждалась, что оказаться в руках тех, кто велел нас похитить, не желаю.

Второй план, за неимением возможности его усложнить, был так же прост, как и первый. Пока Жена, стоя на пороге шатра, перекликалась с подругой из шатра напротив, я успела снять с крюка на центральной опоре масляную лампу, плеснуть немного масла на узлы нашей привязи и вернуть лампу на место. Стоило надеяться, что так будет легче отвязаться, чем мы и собирались заняться, когда стемнеет.

Оставалось подождать, пока все не уснут. Когда дыхание наших тюремщиков выровнялось и оставалось ровным некоторое время, мы с Томом взялись за веревки. Том управлялся с узлами лучше, чем я, да еще наблюдал, как Похититель с Братом нас отвязывают, и посему освободился первым, а после помог освободиться мне.

В общем и целом, победа сия была невелика. Отвязавшись от опоры шатра, мы сделали лишь первый шаг из многих, которые следовало завершить прежде, чем мы сможем бежать, и далеко не самый сложный. Однако поднявшись и закусив губу от боли в пострадавших ногах, я почувствовала немалое воодушевление…

…а сразу же вслед за этим – легкое дуновение на щеке.

На сей раз его причина не вызвала никаких сомнений. Сквозняком потянуло отнюдь не со стороны входа, а сна у меня не было ни в одном глазу. Обернувшись, я увидела светлое пятно на фоне взрезанной задней стенки шатра и темную фигуру, беззвучно заглянувшую внутрь.

О предприятиях подобного сорта кочевники слагают легенды. Более того, среди них это один из самых любимых сюжетов. Однако сии подробности стали известны мне лишь много позже. В тот миг я подумала только одно: «Вот сумасшедший».

Аритаты действительно явились нам на помощь, и возглавлял их не кто иной, как сам Сухайл.

Сунув голову внутрь, он замер, позволяя глазам привыкнуть к темноте шатра. Том шагнул к нему, и я, опасаясь, что он не узнает в этом смутном, едва различимом силуэте Сухайла, схватила его за запястье. Том зашипел сквозь стиснутые зубы, и на миг мы, все трое, замерли из страха потревожить наших тюремщиков.

Однако хозяева шатра давно привыкли к стонам и оханью Тома по ночам. Никто из них не издал ни звука, не поднял головы, и вскоре Сухайл вновь распахнул разрез в задней стенке шатра – возможно, затем, чтоб окончательно убедиться в том, что видят его глаза, а может, поторапливая нас выбираться наружу. Я предпочла счесть верным последнее.

Пока мы с Томом выбирались из шатра, Сухайл сохранял неподвижность, а затем повел нас к границе стойбища. Одет он был в палевое, а лицо выбелил золой: в подобные ночи, при яркой луне, сей камуфляж намного превосходит по своим скрывающим свойствам темный. Обнаженный по пояс Том сливался с местностью куда лучше, чем я в одежде, одолженной у бану сафр.

Путь за пределы стойбища оказался одним из самых ужасных переживаний за всю мою жизнь. Аритаты пришли слишком малым числом, чтобы дать бану сафр бой, и любая попытка атаковать могла закончиться для нас с Томом самым плачевным образом. Поэтому мы покинули стойбище тем же самым образом, что и при похищении нас бану сафр; вся разница заключалась в том, что на сей раз мы с Томом шли собственными ногами.

Сухайл шел первым. Припав к земле в тени очередного шатра, он проверял, свободен ли путь, и перебегал в тень следующего. Тут нам пришлось попетлять, свернуть в одном направлении, затем в другом, обходя сторожевых псов и верблюдов, улегшихся спать у шатров. На полдороге я заметила, что мы не одни: чуть поодаль от нас держались еще двое аритатов – судя по винтовкам и кинжалам в руках, готовых убить всякого, кто попадется навстречу. После этого я шла вперед, едва дыша.

Легкие заработали в полную силу не раньше, чем мы миновали последний ряд шатров. Я понимала, что успокаиваться рано: заметив наше исчезновение, бану сафр пустятся в погоню, однако мы больше не рисковали случайно попасться кому-нибудь на глаза – по крайней мере, я была в этом уверена.

Думаю, то был не часовой. Кем он мог оказаться, я так и не узнала. Винтовки он при себе не имел и не на шутку удивился, когда мы, выбравшись из неширокой промоины, нос к носу столкнулись с ним.

Все произошло в мгновение ока. Он замер с отвисшей челюстью, изумленно таращась на нас, чья-то рука, возникшая сзади, зажала ему рот, другая мелькнула у горла, из коего тут же фонтаном брызнула кровь, угольно-черная в лунном свете.

Эндрю придержал убитого, пока тот не перестал биться в судорогах, и осторожно опустил тело на землю.

– Идемте, – прошептал он, – пока кто-нибудь не начал гадать, куда он подевался.

Оторопь из-за внезапного кровопролития сковала меня по рукам и ногам. Сухайл, не заботясь о приличиях, схватил меня за руку и потащил за собой. Верблюды были спрятаны неподалеку. Мы повскакали в седла и помчались прочь, пока бану сафр не заметили нашего исчезновения.

* * *

Много рассказывать об этой скачке не стану. Слишком уж ярко напоминала она другое отчаянное бегство – некоторые из читателей, возможно, вспомнят какое. Конечно, Том чувствовал себя куда лучше, чем раненый Джейкоб, но удержаться в седле без посторонней помощи не мог, и этого сходства оказалось довольно, чтобы расстроить меня до глубины души.

Эндрю держался рядом. Радость от встречи с братом в душе боролась с неприятными мыслями о том, что он действительно стал солдатом, а это ведь вовсе не только надеть мундир да разъезжать почем зря по чужим странам… Одежда его была забрызгана кровью, но остановиться, чтоб смыть ее, мы, конечно же, не могли. Да, убитый принадлежал к враждебному племени, похитившему меня и дурно со мной обходившемуся в стремлении помешать моей работе… однако прошло немало времени, прежде чем я перестала вздрагивать, вспоминая о его смерти.

Мы без оглядки мчались к владениям аритатов, и если вам никогда не доводилось оказаться верхом на скачущем галопом верблюде, вам трудно будет понять, каково мне пришлось. Двигаясь шагом или рысью, хороший верблюд может идти очень и очень ровно, однако в галопе усидеть на нем не легче, чем на лошади, взбрыкивающей задом. Конечно, мы не гнали верблюдов галопом на протяжении всего пути, поскольку это вернейший способ загнать животных насмерть, и все же поездка вышла весьма изнурительной: ведь мы резонно предполагали, что нас будут преследовать. Товарищи Сухайла уверяли, что вражеские верблюды – создания жалкие, не идущие ни в какое сравнение с верблюдами аритатов, но это не слишком-то обнадеживало.

Настроение наших спасителей-ахиатов ничуть не ухудшилось даже после того, как на следующую ночь небеса разверзлись, окатив нас ледяным дождем. Они хохотали, хлопали друг дружку по спине – одним словом, проявляли веселье, в корне противоречившее всем моим представлениям о кочевниках. Вскоре мне удалось понять, что никто из аритатов не совершал подобного тайного ночного набега на протяжении нескольких поколений, и посему враги полагали, будто они на такое неспособны. Такие деяния считались не столь славными, как открытый набег и скачка в битву на лихом коне, однако, бесспорно, гораздо более романтичными. Один из воинов, похоже, думал, что это произведет должное впечатление на девушку, которую он надеялся взять в жены. Он ехал, гордо расправив плечи, и то и дело прихорашивался на ходу.

Что ж, лично я действительно была впечатлена – до полной утраты каких-либо способностей к красноречию. Попытка поблагодарить Сухайла за взятый на себя ради нас риск превратилась в какое-то невнятное мычание.

– Мне следовало действовать быстрее, – ответил он, глядя вперед, точно меж ушей своего верблюда. – Когда вы бросились бежать…

Я бросила на него изумленный взгляд. Значит, та фигура, что я увидела в отдалении… Значит, это был вовсе не часовой бану сафр? Выходит, только страх помешал мне приглядеться и узнать его, как в любых иных обстоятельствах!

– Возможно, это и к лучшему, – сглотнув, сказала я. – Приди вы ко мне на помощь, как знать, что тогда могло бы случиться с Томом?

– Тогда вам не пришлось бы терпеть побои, – заметил Сухайл, все так же глядя вперед. – Но та, первая попытка позволила нам понять, в каком из шатров вас держат. Мы этого не знали, и я очень вам благодарен.

Следовательно, халат и головной платок, в которых Тома выводили из шатра, были не просто данью приличиям, но и еще одной мерой безопасности, призванной укрыть его от чужих глаз.

– Давно ли вы отыскали их стойбище?

Сухайл расправил плечи и нехотя улыбнулся.

– Накануне днем. Но в этом, похоже, не было надобности. К моему появлению вы уже почти выбрались из шатра. Выходит, мы всего лишь привели верблюдов, чтобы доставить вас домой.

Дела обстояли далеко не так, но я не смогла подыскать слов, чтобы сказать об этом, и посему спросила:

– О нашем исчезновении кому-нибудь сообщили? Кроме жителей стойбища?

Я вовсе не планировала привлечь к себе его взгляд, однако на сей раз неожиданно добилась успеха. Сухайл повернул голову так резко, что влажные концы платка, прикрывавшего нос и рот, взметнулись в воздух.

– Конечно, нет! Ну, что они могли успеть? А я знал, что мы сможем вернуть вас назад.

Последнее прозвучало довольно хвастливо, но ведь он в самом деле вернул нас назад, так что спорить с этим было бы трудно. К тому же я была рада узнать, что вскоре в пустыню не примчится ширландская кавалерия, дабы развязать войну, в которой больше не было надобности… по крайней мере, я от души надеялась, что надобность сия миновала.

– Теперь придется сообщить, – со вздохом сказала я. – Хотя бы потому, что я уверена: тут происходит нечто большее, чем несколько набегов, порожденных стародавней враждой.

После этого я рассказала ему обо всем, что мы с Томом заметили в стойбище, – и о свидетельствах недавно полученного богатства, и о необычайном множестве винтовок.

Услышав о винтовках, Сухайл нахмурился.

– Вот и мне показалось, что винтовок у них многовато, – пробормотал он, оглядываясь назад, словно мог оценить арсенал бану сафр прямо отсюда. – Кто же мог им заплатить? Мувалы? Или…

Не закончив фразы, он покачал головой. Мне, полной невежде в делах ахиатской политики, эти названия не говорили ни о чем. Важно было другое: у нас на руках свидетельства какого-то заговора, расследование коего лучше предоставить более компетентным людям, чем я.

Стойбище аритатов оказалось не там, где мы его покинули, и я вновь почувствовала благодарность к нашим спасителям. Они не просто вызволили нас из лап бану сафр: без них мы были обречены блуждать по пустыне, будто герои священного писания. Увидев нашу палатку, загодя поставленную умм Азали рядом с ее шатром и в полной готовности ждавшую нас с Томом, я едва не лишилась самообладания. Умм Азали осмотрела наши ожоги и прочие повреждения, объявила их не настолько серьезными, чтоб прибегать к помощи гальбов, и занялась нашим лечением, а Сухайл отправился с докладом к хаджи Наилю.

Вернулся он незадолго до заката, когда Том спал, а Эндрю ушел в соседний шатер за ужином. Дабы не потревожить Тома, я встретила его снаружи.

– Надеюсь, вы оба вскоре поправитесь? – негромко спросил он.

– Да, только немного отдохнем, – подтвердила я. – Кое-какие ожоги нуждаются в лечении, но ничего, заживут.

– Прекрасно, – сказал он. – Возможность сообщить об этом брату и вашему полковнику будет очень кстати.

Эти слова застали меня врасплох, хотя и не должны были.

– То есть… вы возвращаетесь в Куррат?

Сухайл пожал плечами и отвел взгляд. Шатры отбрасывали на землю длинные тени, и я невольно отметила, насколько стойбище аритатов похоже на то, из коего нам совсем недавно пришлось бежать. Кочевники способны отличить одно племя от другого по одним лишь верблюжьим следам, но этакое искусство мне недоступно.

– Придется, – ответил он. – Не могу же я отделаться письмом вроде: «виноват, потерял ваших натуралистов, но вернул их назад живыми и более-менее здоровыми».

Да, с этой точки зрения он, пожалуй, был прав.

– Понимаю.

– Вот только вас бросать не хотелось бы, – после некоторых колебаний сказал он.

Нетрудно было вообразить, что творилось у него в голове. Отправился в погоню за скотокрадами, вернувшись, обнаружил наше исчезновение, и теперь снова должен был оставить нас без присмотра. Как знать, что может случиться в его отсутствие?

– Вы думаете, бану сафр повторят нападение?

– Да. Мы убили одного из них, и они захотят отомстить. Но во время погони за скотокрадами мы предупредили обо всем фириинов – еще один аритатский клан, кочующий неподалеку. Они будут присматривать за бану сафр и предупредят, если увидят воинов, направляющихся сюда.

Как только кочевникам удается уследить за местонахождением и передвижениями друг друга в необъятных просторах пустыни? Это было мне совершенно не понятно, но я полностью полагалась на его веру в соплеменников, и посему сказала:

– Но вы же не бросаете нас. В конце концов, вы служите брату, а не Тому и не мне. И в Куррате действительно должны узнать обо всем, что здесь произошло.

Во время прежних путешествий я часто мысленно называла выражение лица Сухайла открытым и лучезарным. Однако здесь, в Ахии, оно редко бывало таким же, а теперь и вовсе окаменело, превратившись в непроницаемо вежливую маску.

– Если вы уверены…

– С языком трудновато, – созналась я, – но ничего. Не в первый раз. Ваш долг – быть там, в городе, и мне совсем не хотелось бы отвлекать вас от дел.

– Что ж, прекрасно, – подытожил Сухайл.

На следующее же утро он покинул стойбище.

Глава одиннадцатая.

Откочевываем – Аль-Джелида – В поисках драконов – «Любовное послание» – Жизненные перемены – Драконы в воздухе – На краю Лабиринта

Дабы понять, какую я совершила ошибку, потребовались целых две недели и язвительное замечание брата.

Прошли эти две недели в постоянных хлопотах. Вскоре после нашего возвращения аритаты снялись с места и откочевали подальше от бану сафр, несмотря даже на то, что южные пастбища были далеко не так хороши (позднее мне рассказали, что другие аритатские кланы собрали отряд воинов, которые не давали бану сафр покоя, пока мы не уйдем). Нам с Эндрю и Томом, как гостям, помогать хозяевам не полагалось, даже если б мы с Томом успели оправиться от ожогов, ушибов и ран, но вынужденное безделье раздражало меня сверх всех ожиданий.

– По крайней мере, здесь наш багаж возят верблюды, – с сухой иронией заметил Том, не хуже меня помнивший, сколь нелегко было таскать за собой оборудование и снаряжение в Мулине, сквозь джунгли Зеленого Ада, на собственных спинах (плюс спины мулинцев, которых удавалось уговорить помочь).

На сей раз тащить на себе ничего не пришлось, и я была чрезвычайно этому рада. Сменной одежды я обычно много не брала: в поле я часто ношу одно и то же платье еще долго после того, как дома сочла бы его неприемлемо грязным. В одной из седельных сумок хранились бинокли, термометры и прочее исследовательское оборудование, в другой – книги, чистые блокноты, рисовальные карандаши, хирургические инструменты Тома и прочее в том же роде. В целом багаж наш был не так уж объемен, однако не стоит забывать про палатку и всю ее обстановку. На это Хусам ибн Рамиз не поскупился, и жили мы в роскоши, сравнимой лишь с роскошью шатра местного шейха.

Помня о возложенных на них обязанностях, аритаты учли наши нужды и выбрали для нового стойбища вади, возле коего мы с большей вероятностью могли бы отыскать драконов.

– Похоже, я понимаю, отчего шейх прислал им новый племенной скот, – заметил Том. – Работа на нас наверняка стоила им немало верблюдов и лошадей.

Я тоже прекрасно помнила верблюда, послужившего приманкой во время той самой ночной охоты.

– Тогда я рада, что им возместили ущерб. Думаю, до окончания сего предприятия без новых потерь не обойдется.

Однако мы с Томом прибыли в пустыню, дабы наблюдать жизнь, а не смерть. Нам нужно было увидеть не охоту, а брачные игры – воздушные танцы, отнюдь не привлекающие стервятников, которых можно заметить издали. В общем, задача предстояла не из легких.

* * *

Пустынные драконы не устраивали брачных игр над гостеприимным вади, где кочевники пасли верблюдов. Верные своему названию, они предпочитали небо над каменистыми пустошами меж относительно плодородных участков земли.

Я в неоплатном долгу перед аль-Джелидой, тем самым гальбом, о коем мы слышали по прибытии. Пока мы с Томом пребывали в плену, он возвратился в стойбище, и мы при первой же возможности познакомились с ним, дабы заручиться его помощью в выслеживании драконов.

Как уже упоминалось, я не обладаю теми энциклопедическими знаниями, что позволяют кочевникам отличать одни племена от других по мелким деталям – по форме верблюжьих следов, по манере повязывать головные платки, по силуэтам шатров. Однако даже я с первого взгляда могла бы сказать, что аль-Джелида – не из аритатов. Одет он был в длинную рубаху из шкуры джейрана, а волосы повязывал лоскутом ткани, а не покрывал обычным среди кочевников головным платком, перетянутым веревкой. Если зимой большинство аритатов носили шерстяные носки и сапоги верблюжьей кожи, а летом – сандалии, то аль-Джелида в любое время года ходил босиком, и пятки его были твердыми, как черепаший панцирь.

Он часто странствовал по пустыне в одиночку – дело просто неслыханное! Межплеменные конфликты даже в те относительно мирные времена случались нередко, а одинокий путник – легкая добыча для врага. Но гальбы ни с кем не враждуют. Многие презирают их, как нищих попрошаек, но им разрешено странствовать по всей Ахии, и редко кто удосуживается чинить им неприятности. Стойбища их малы и редко превышают численностью большую семью, а отдельных гальбов можно встретить в самых неожиданных местах – например, посреди Джефи, за выслеживанием драконов.

Что думал он о нашей работе? Не знаю. Возможно, для него это не имело ни малейшего значения: нанятый нам в проводники, он был готов вести нас на поиски чего угодно, будь это хоть драконы, хоть саранча, хоть трюфели, прекрасно дополняющие рацион кочевников во время зимы. Он не сказал ни слова против, когда шейх начал настаивать на том, чтоб с нам пошел и Хайдар – тот самый человек, что водил нас посмотреть на ночную охоту дракона. Сколь мне помнится, аль-Джелида никогда ни на что не возражал и не жаловался. Держался он флегматично, как каменный.

Хайдар отправился с нами для охраны и тайны из этого не делал. (Если бы только мы позволили, он прихватил бы с собой еще девятерых товарищей, но такой отряд в высшей степени затруднил бы нашу работу. Том убедил шейха, что Хайдара, Эндрю и его самого в качестве вооруженной охраны вполне достаточно.) Его присутствие в лагере оказалось просто манной небесной: проводя большую часть времени в пустыне, на охоте, он регулярно снабжал нас свежей дичью, что позволяло отдохнуть от однообразной диеты из фиников, кофе и пресных лепешек.

Так, впятером, мы и выехали в поле. Увидев меня в брюках (чем могут похвастать немногие), аль-Джелида, по своему обыкновению, не проявил к этому ни малейшего интереса, Хайдар неодобрительно нахмурился, но ничего не сказал (дабы он не усомнился в моих моральных устоях, я позаботилась надеть пояс), а Эндрю, картинно прикрыв глаза ладонью, громко объявил, что слагает с себя всякую ответственность за мое поведение. Но, отправляясь в Джефи на поиски драконов, я вовсе не желала, чтоб юбка или платье лишили меня возможности двигаться быстро.

Первый найденный нами дракон оказался самцом. Я отметила его логово на собственноручно вычерченной карте, но поблизости мы надолго не задержались – ведь нас интересовали не столько полеты, сколько их результат. Самка, как сообщил нам аль-Джелида, не станет гнездиться ближе десяти километров от самца, и потому, отъехав подальше от каменного карниза, под коим обитал дракон, мы двинулись по кругу в поисках следов ее присутствия. Чтоб отыскать самку, потребовался не один день: в окрестностях нашлось много скальных образований, вполне пригодных для логова. Наконец мы ее обнаружили и начали готовиться к наблюдениям.

Мы разбили скромный бивак в небольшой впадине, из которой легко могли наблюдать за логовом. Вахту пришлось нести поочередно, так как перед самым нашим прибытием наша «дичь» весьма удачно поохотилась: мы даже увидели, как она тащит набитое брюхо наверх, по каменистому склону, к своей пещерке. Оставалось одно: ждать, пока голод вновь не выгонит ее наружу. В общем и целом мы провели в этом месте более недели, сидя без дела в надежде на удачу. Таким образом, у нас оказалось немало свободного времени для иных занятий.

Мы с Томом воспользовались им для изучения пустыни в целом, дабы получить представление о естественной среде обитания драконов. Жизни в пустыне немало – по крайней мере зимой: от крупных млекопитающих вроде онагров и сернобыков до жуков, скорпионов и всевозможных пауков. Однако у кочевников в обычае коротать время безделья за беседами, а потому и нам пришлось потратить много времени на разговоры – по вечерам у костра либо на вахтах, следя за логовом самки. Во время одной из последних, оставшись со мной наедине, Эндрю и просветил меня, в чем я ошиблась.

По-моему, о Сухайле я упоминала не так уж часто. Сколь мне помнится, большая часть моего внимания, как обычно, была посвящена работе. В тот момент я заговорила о нем только потому, что разговор зашел о возможных успехах дракониан в разведении драконов. И тут Эндрю ни с того ни с сего (по крайней мере, с моей точки зрения) сказал:

– Знаешь, Изабелла, если уж тебе хочется, чтоб этот парень был здесь, не стоило отсылать его прочь.

– Не стоило… что? – переспросила я, в полной растерянности уставившись на брата. – Не понимаю, о чем ты. Я вовсе не отсылала Сухайла прочь.

Сидя в тени высокого камня, Эндрю обмахивался шляпой, точно веером, и теперь взмахнул ею, будто отметая мои слова.

– Ладно, ладно. Я имел в виду: не стоило запрещать ему возвращаться.

Растерянность тут же уступила место негодованию.

– Я и такого вовсе не говорила! Просто сказала…

– Что его долг – быть там, в городе. Перевод: его возвращения ты не желаешь.

Ничто на свете не могло бы быть столь далеко от истины, однако сказать об этом Эндрю не повернулся язык.

– Так что же я, по-твоему, должна была сказать?

Эндрю поднял глаза к небу.

– Ну, например: «возвращайтесь скорее». Или: «мы будем ждать вас здесь». Хотя последнее, пожалуй, не очень – мы ведь откочевали на новое место. Могла бы попробовать так: «я кое-что позабыла в Куррате, пожалуйста, милый мой, прихватите на обратном пути».

– Сухайл же не собака, чтоб посылать его за тапочками! И «милым» его называть вряд ли уместно, когда… – я поспешила умолкнуть, дабы не сболтнуть чего-нибудь лишнего. – Эндрю, я изо всех сил стараюсь вести себя безукоризненно. И нечего подстрекать меня к обратному.

– Ого! – Эндрю подался вперед, по-портновски скрестил ноги и упер локти в колени. Глаза его заблестели над покрасневшими от солнца щеками с хитрецой, на которую даже он не имел ни малейшего права. – Так вот куда ветер дует!

– А морские метафоры при твоей службе просто нелепы!

Но моя колкость была предназначена лишь для того, чтобы отвлечь его от неудобной темы, и оба мы это знали. Эндрю надолго умолк, наслаждаясь моим смущением, и, наконец, сказал:

– Следовало мне догадаться давным-давно, когда ты просила передать ему то любовное послание.

Мой возмущенный возглас спугнул ящерок с ближайших камней.

– Никакое это не любовное послание!

– В твоем-то случае? – Эндрю захохотал. – В твоем случае «кое-какой материал для исследований» – все равно что прядь волос, перевязанная надушенной ленточкой!

Пожалуй, единственный раз в жизни я порадовалась стойкости солнечных ожогов. Правда, от них ужасно шелушилась кожа… но и румянец на щеках был незаметен. В тот день, когда я, стоя на краю драконьей ямы в королевском зверинце, познакомилась с Джейкобом, Эндрю был рядом и помнил, сколь необычным оказалось его сватовство. Действительно, если бы я стремилась найти нового мужа, интеллектуальный подарок мог бы выразить мою симпатию и уважение намного откровеннее, чем любой общепринятый символ любви…

Однако все это к делу совершенно не относилось. В пустыню меня привели не личные соображения, а профессиональные.

– Эндрю, мне хватает других забот. Ты служишь в армии и не хуже меня понимаешь, насколько важны наши исследования. Твое назначение в Койяхуак… ведь ты охранял там шахты? Хотя – не нужно, не отвечай: если и так, тебе, очевидно, нельзя этого разглашать.

В теории драконью кость можно было синтезировать. Процессом сим мы еще не овладели, но если когда-нибудь овладеем, потребуется сырье – в том числе некоторые минералы, коими изобилует Койяхуак.

– Сейчас, – продолжала я, – наши лучшие шансы на успех – здесь, в этом проекте. Мы должны противопоставить йеланским целигерам собственные, иначе отстанем от йеланцев и сдадим им наши позиции во всем мире. Если отсутствие Сухайла помогает мне сосредоточиться на работе, это только к лучшему.

– Но ведь не помогает, – заметил Эндрю, поднимаясь на ноги и отряхивая ладони от пыли и мелких камешков. – Я же вижу: ты задумываешься о чем-то постороннем по десять раз на дню. Кроме того, одно другому не помеха.

Тут я почувствовала себя такой усталой, точно была лет на десять старше брата, а не годом моложе.

– Помеха, Эндрю, в том-то и дело. Понимаешь, нас с тобой меряют разными мерками. Люди охотно простят оплошность, слабость, мелкий личный каприз, если речь идет о мужчине. Поцокают языками, посплетничают о твоем поведении… но, в самом худшем случае, проступок твой бросит тень только на тебя самого. Если же оступлюсь я, это отразится далеко не только на мне. Любая допущенная мной ошибка – несомненное доказательство тому, что женщины не годятся для профессиональной деятельности, лишнее подтверждение того, что Короне не следовало допускать женщину к такой должности. Мои недостатки – вовсе не только мои. Вот почему я не могу позволить себе слабостей, способных укрепить мнение, сложившееся обо мне и обо всех женщинах на свете.

Эндрю нахмурился и наподдал ногой камешек, подняв в воздух облачко пыли.

– Бред! Прости за грубость, Изабелла, но… ты совсем не такая, как другие женщины. И люди об этом знают.

– О да, – с сарказмом сказала я. – Я сделалась исключением из правила. Прекрасная увертка, не так ли? Если я – исключение, все, чего я достигну, никак не отразится на прочих женщинах, потому что я не такая, как они. Но данное разграничение куда-то исчезает, словно по волшебству, когда речь заходит о моих огрехах. Вот в этом случае – да, уж тут я – такая же женщина, как и все остальные.

Никогда в жизни я не видела брата таким смущенным. В последний раз, когда нам довелось одновременно оказаться в одной стране, я ни за что не заговорила бы с ним о подобных вещах. Сама не понимаю, что подтолкнуло меня заговорить об этом теперь – возможно, доверие к Эндрю, возможно, досада, накопившаяся за время, прожитое в Куррате, а может и (наверняка!) сожаления об отъезде Сухайла. Так гневно я не обсуждала этой темы даже с Томом, понимавшим мое отношение к сему вопросу лучше всех, за исключением разве что Натали.

Дабы избавиться от неловкости, Эндрю вернулся к предыдущей теме.

– Так вот, о Сухайле. Изабелла, я видел, с каким лицом он готовился к отъезду. По-моему, ты сделала ему больно.

Тут уж настал мой черед вздрогнуть и отвести взгляд, но фортуна не бросила меня в беде: в тот же миг пустынный ветер донес до нас скрежет когтей о камень. Повернувшись на звук, я увидела нашу дракониху на пороге ее пещеры.

Дракониха широко разинула пасть, со вкусом зевнула и улеглась у самой границы тени – погреться на солнышке. Чешуя ее там, где ветерок сдувал с нее пыль, сверкала золотом, широкий затылочный гребень время от времени приподнимался, улавливая токи воздуха, чем, вероятно, помогал избежать перегрева благодаря густой сетке кровеносных сосудов, покрывавшей его внутреннюю поверхность, так же, как и внутренние поверхности крыльев. Лежала она так неподвижно, что случившаяся неподалеку лисица рискнула пробежать мимо самой ее морды, но не успевшая проголодаться дракониха отреагировала на это, всего лишь приоткрыв глаз.

Все эти наблюдения не стоили особого внимания, однако позволили прекратить разговор с Эндрю. Развивать тему далее он не стал даже по возвращении в лагерь, после того, как нас сменил Том, оставшийся наблюдать за логовом до темноты.

Однако ж читатели мои, возможно, понимают, что слова Эндрю засели под моей кожей, точно заноза. Неужели я, сама того не желая, нанесла Сухайлу обиду? Ведь я всего лишь хотела сказать, что мы отнюдь не пропадем, если нас на время оставить одних… но теперь, вспомнив свои слова, поняла: их можно интерпретировать и в совершенно ином свете. С этой точки зрения звучали они холодно, неблагодарно, словно мне просто не терпится наконец-то избавиться от него.

Нет-нет, конечно же, он так не подумал – особенно после того, как я была столь благодарна ему за спасение. И тем более после того, как передала ему оттиск Камня с Великого Порога. Вспомнив, что сказал о последнем Эндрю, я покраснела, но тем не менее уцепилась за эту мысль. Правда, назвать его «символом любви» было бы сильным преувеличением, но того, что это знак дружбы, мне бы и в голову не пришло отрицать. И Сухайл, несомненно, понял это, не правда ли?

Однако спросить об этом в его отсутствие я не могла. Могла лишь строить догадки да размышлять, что скажу ему по возвращении.

Ну, а пока что у меня имелась работа, ни на минуту не позволявшая заскучать.

* * *

Готовые к спариванию, самки пустынных драконов подают окружающим определенный сигнал, приглашая в гости представителей противоположного пола. Выглядит это весьма импозантно: самка поднимается на вершину самого высокого холма, бархана или скалы в окрестностях и издает громогласный рев, словно бы разносящийся от края до края пустыни. Рев сей сопровождается изрыганием пламени; по данной причине представление начинается незадолго до рассвета, когда вспышки видны с очень большого расстояния.

Драконы-самцы, желающие представить свои кандидатуры на ее рассмотрение, слетаются к данному месту и рассаживаются в ряд у основания возвышенности. Каждый старается показать себя в наивыгоднейшем свете: самцы распускают гребни, расправляют крылья во всю длину, дабы выглядеть как можно крупнее – самцы пустынных драконов уступают размерами самкам, и самым маленьким нечасто удается привлечь внимание возлюбленной.

Собрав вокруг себя ухажеров, самка рычит и дышит пламенем в сторону тех, кого сочтет непригодными. Рассказывают, хотя лично я этого не наблюдала, что особо стойкий самец может выдержать сии нападки и остаться на месте, однако обычно отвергнутые удаляются прочь. Вскоре на месте остаются лишь двое-трое, удостоившиеся расположения самки. Они-то и участвуют в брачных полетах.

Взмахнув крыльями, самка взвивается в воздух. Ухажеры следуют за ней, однако, не имея преимущества в высоте, отстают. Все это дает самке значительную фору, чем она и пользуется без зазрения совести, кружа и паря над пустыней. Здесь более мелким самцам, благодаря исключительной ловкости и проворству, иногда удается преуспеть куда лучше, чем можно ожидать. Но дракон, полагающийся на сию тактику, должен добиться успеха как можно быстрее, иначе не добьется ничего: вскоре полет превратится в испытание на выносливость, и победа достанется собратьям покрупнее. Драконы маневрируют в небе, стараясь занять выгодную позицию, бросаются друг на дружку по мере возможности либо необходимости, и дело нередко заканчивается тем, что раненый самец вынужден покинуть поле боя. Такое случилось при первом же наблюдении за брачными полетами, и пострадавший зверь на некоторое время лишился возможности охотиться. Полагаю, следующего лета он пережить не сумел: дракону, не успевшему отъесться за влажный сезон, просто не хватит жировых запасов, чтоб продержаться несколько месяцев в условиях нехватки корма.

Представление достигает третьего, финального акта, когда одному из самцов удается занять положение над самкой. Теперь он может ринуться вниз, на нее, и, как правило, самка этому не мешает, хотя однажды я наблюдала, как самка весьма недвусмысленным образом отвергла несостоявшегося возлюбленного (о причинах могу лишь гадать, и ни одна из догадок не может претендовать на научность). Дальнейшее в корне противоречит стремлению самки выбрать самцов покрупнее: во время копуляции она вынуждена парить, удерживая в воздухе обоих. Копуляция длится недолго, но тем не менее самке приходится нелегко, и не один брачный полет заканчивается неудачей, поскольку участники, дабы избежать падения, поневоле должны разъединиться раньше срока.

Наблюдать воздушную стадию процесса с земли – задача не из легких. Как известно, во время воздушных танцев драконы проделывают путь длиной в километры, и зачастую единственным удобным местом для наблюдения является та самая возвышенность, на коей самка начинает представление. Мы с Томом сделали выбор в пользу более активного метода, а именно – прыгнуть в седла и поглядеть, на что способны знаменитые ахиатские кони.

Скакуны наши проявили себя просто блестяще. Не раз и не два я, очертя голову, пускала кобылу в галоп, за взмывшими в небо драконами, только затем, чтоб поднять ее на дыбы и развернуть, когда они повернут мне навстречу. В любое иное время мы с Томом являли бы собой великолепную приманку, добычу, которую проще простого схватить или изжарить струей пламени. Но в такие минуты все внимание драконов сосредоточено на брачных танцах, посему мы без всякой опаски бешено неслись за ними по земле, перекрикиваясь, делясь результатами наблюдений, и часто не слыша друг друга за громким драконьим рыком.

Все это было делом крайне утомительным. К моменту окончания брачных полетов я с радостью рухнула бы где-нибудь в ближайшей же тени, но останавливаться было рано: самые важные наблюдения еще впереди.

Эндрю ожидал нас, укрывшись под небольшим утесом, на безопасном удалении от высотки, на коей наша самка начала представление. Мы с Томом подъехали к нему, и я спрыгнула с седла, не осадив кобылы (трюк, к коему я не прибегала с пятнадцати лет, однако мне не хотелось терять ни единой минуты). Верблюды стояли наготове, на коленях, и поднялись едва ли не прежде, чем мы успели сесть в седла. Если для резких смен направления на скаку лучше всего подходили лошади, на то, что требовалось нам теперь, были способны только они.

Брачный полет

Оставив лошадей Эндрю, мы устремились за аль-Джелидой – вначале галопом, дабы наверстать упущенное, а со временем перешли на шаг, коим верблюд может идти очень и очень долгое время. Дракониха парила впереди, порой поднимаясь повыше, порой лениво кружа из стороны в сторону в поисках подходящего места для кладки. Солнце взошло высоко, во рту у меня не было ни капли воды уже несколько часов, но земля впереди неуклонно шла на подъем, и я хлестнула верблюдицу палкой, подгоняя ее наверх.

Едва я достигла гребня возвышенности, верблюд, одолженный аль-Джелидой, рванулся вперед и поравнялся со мной. Оказавшись рядом, аль-Джелида наклонился в седле, схватил мою верблюдицу за повод и резким рывком остановил ее.

– Что вы делаете? – воскликнула я.

Он указал вперед и произнес слово, которого я прежде не слышала.

Подобное случалось со мной в путешествиях так часто, что и не сосчитать. Я принялась мысленно перебирать возможные варианты перевода: «опасно», «запрещено», «проклято» и так далее. Но Том, остановивший верблюда по другую сторону от меня, пояснил:

– Изабелла, вспомните карту.

Преследуя дракониху, я совершенно утратила чувство направления, и сориентироваться на местности сумела не без труда, а между тем цель наша удалялась с каждой секундой. Солнце, повисшее прямо над головой, ничем помочь не могло. Только взглянув вперед и отметив, что далее местность становится все более и более неровной, я сообразила, где мы.

Мы остановились на краю Лабиринта Змеев.

Лабиринт Змеев – любопытное геологическое образование, раскинувшееся у подножья Кедемских гор. За многие тысячи лет потоки вод с горных вершин превратили песчаник в затейливый лабиринт каньонов и лощин. Некоторые чрезвычайно узки; ехать по ним – все равно что пробираться по коридору без потолка. Оазисы в Лабиринте имеются, однако земли под поля почти нет, и ныне здесь не живет никто.

Тысячи лет назад все, конечно же, обстояло иначе.

Местные драконианские руины славятся на весь мир с тех самых пор, как были заново открыты аггадским разбойником Йоэлем бен Тамиром во время бегства от погони. Что это – город или же просто некий комплекс культовых сооружений, являлось предметом затяжных научных дискуссий. Никейский антиквар Георгиос Аргиропулос, первым составивший обстоятельное описание этого места, наделил каждую найденную постройку цветистым именем, причем многие назвал храмами, и именования сии прочно вошли в обиход, хотя в большинстве случаев совершенно ничем не подкреплены. Вполне естественная реакция человеческого воображения: столкнувшись с безмолвными, монументальными остатками прошлого, мы без колебаний полагаем их чем-то особенным, как будто наше благоговение перед ними бесспорно свидетельствует об их сакральной природе.

Из-за труднодоступности данного региона эти руины долго оставались неизвестными. Продолжительные странствия по Лабиринту весьма и весьма опасны: не говоря уже об обитающих в нем хищниках, путешественник рискует попасть под горный обвал, а то и заблудиться в извилистых ущельях. Мало этого: зимой и весной здесь часто случаются внезапные наводнения, порожденные грозовыми ливнями в горах, и неосторожный путник легко может утонуть. Специалисты полагают, что в древние времена дракониане строили здесь дамбы и уменьшали риск наводнений, отводя воду куда потребуется, но этих дамб давным-давно не существует. Чего нельзя сказать об опасностях Лабиринта.

Однако опасен он или нет, а дракониха наша направлялась именно туда.

– Нам нужно понаблюдать ее гнездовое поведение, – сказала я, безуспешно пытаясь вырвать повод из руки аль-Джелиды. – А как только улетит, замерить все необходимое – температуру, заглубление кладки…

Аль-Джелида рассек воздух ладонью свободной руки.

– Нет.

Том подхлестнул верблюда и остановил его впереди, преградив мне путь. Словно бы выражая мое собственное состояние духа, моя верблюдица щелкнула на них обоих зубами.

– Изабелла, будут же и другие полеты, – сказал Том. – И самки, устраивающие гнезда там, где мы не рискуем утонуть.

Я указала на каньоны впереди:

– Там абсолютно сухо!

– Да-да. В данный момент. Но насколько дождливо сейчас в горах?

Этого мы знать не могли… что и представляло собой часть проблемы.

– Вода, – продолжал Том, – может застичь вас в мгновение ока. И как вы собираетесь ее преследовать, когда она легко пролетит над любыми препятствиями, которые вам придется объезжать? Знаю, риска вы не боитесь… но это будет чертовски глупая смерть.

«Чертовски глупая смерть…» Измени мне удача хоть чуточку, этими самыми словами можно было бы описать множество поступков, совершенных мной в жизни. Однако твердый взгляд Тома смирил мой порыв возразить. Безрассудные решения и поступки прошлого отнюдь не обязывали меня продолжать в том же духе при всяком удобном случае. Ну, а смеяться над моей осторожностью Тому даже в голову бы не пришло, и мне незачем было волноваться за свою репутацию.

Мысль о том, что могут подумать люди, разом лишила меня всякого пыла. Неужели моя скандальная слава засела в голове настолько глубоко? И мой репортаж о путешествии на «Василиске», и выступления с лекциями по возвращении… невзирая на все мои намерения, все это слишком уж часто склонялось к сенсационности в ущерб научности. Да, история об отчаянном штурме Лабиринта Змеев вышла бы просто великолепной. Но я приехала сюда не за новой славой искательницы приключений, а для изучения драконов, причем не просто ради вклада в естественно-историческую науку, но ради благополучия всего своего государства. Рискуя жизнью в ситуации, не обещавшей шансов на успех, я не приблизилась бы к цели ни на шаг.

За этими соображениями таилась и другая, еще более неприглядная мысль: мне хочется ехать вперед только потому, что аль-Джелида сказал «нет».

Бросив поводья, я подняла руки в знак отказа от всяких намерений продолжать погоню. Том одобрительно кивнул и испустил вздох облегчения. Мы подняли бинокли, провожая нашу дракониху взглядами, но почти сразу же после этого она круто пошла вниз и скрылась из виду за выступом скалы. Представив себе, как она роет яму в каком-нибудь месте, где жаркое солнце пустыни отыщет и согреет ее яйца, я мысленно поклялась увидеть все это собственными глазами – и в самом ближайшем времени.

Глава двенадцатая.

Наблюдаем за кладкой – Умм Азали – Детство Сухайла – Поэтическое сказание – Молодняк на охоте – Планы возвращения

Как и предрекал Том, тот брачный полет был отнюдь не последним. Со временем мы разработали неплохую систему наблюдений: заняв три разные позиции, мы с Томом и Эндрю делили территорию меж собой, и теперь нам не нужно было гоняться за драконами всем разом, дабы что-нибудь увидеть. Вдобавок лишь немногие самки отличались той же осторожностью, что и первая: большинство откладывало яйца в более легкодоступных местах.

Однажды мне представилась на редкость роскошная возможность понаблюдать за сим процессом, взобравшись на вершину высокой скалы прямо над местом кладки. Отгребая лапами землю – в стороны, а не отбрасывая ее за спину меж задних ног, подобно собакам, самка вырыла неглубокую яму, присела над ней и отложила яйца, общим числом шесть. Затем она забросала кладку песком, приникла к земле и дунула на нее поверху, заметая следы своей деятельности. (В скобках замечу: вопреки многим легендам, пустынные драконы вовсе не дуют на место кладки огнем. От этого песок неизбежно спечется, и пятно застывшей стекловидной массы подскажет всякому интересующемуся хищнику, что угощение здесь, внизу, только и ждет, чтобы его откопали.)

Мы отметили место кладки и вернулись к ней на следующий день – к тому времени, как самка наверняка должна была улететь. Согласно свидетельствам кочевников, самки обычно периодически навещают кладку и вновь закапывают яйца по мере необходимости, однако пустынные драконы не высиживают яиц, а посему мы могли осматривать гнездовье, сколько пожелаем. Бережные раскопки вознаградили нас множеством новых данных, от заглубления кладки (около пятнадцати сантиметров: вполне достаточно, чтоб яйца не обнажились, если ветер не слишком силен, и не настолько глубоко, чтоб они оказались в полной изоляции от внешнего мира) до температуры почвы (добрых тридцать градусов у поверхности в самое жаркое время суток и градусов на десять ниже там, где находятся яйца). Стоя у края ямы, я воочию видела, сколь хорошо дракониха выбрала место. Находилось оно на дне небольшой котловины, неплохо защищенном от ветра, но ничем не укрытом от солнца. Если наши догадки о роли тепла в процессе инкубации яиц были верны, то и другое могло оказаться важнейшими условиями их успешного развития.

– Хотите взять? – спросил Хайдар, указав на яму, когда мы закончили осмотр.

– Нет-нет, ни в коем случае, – ответила я. – Место, конечно же, запомним и отметим, но если забрать яйца сейчас, они, вероятнее всего, просто погибнут. Мы еще слишком мало знаем, чтоб вмешиваться в процесс так рано.

Впрочем, одно яйцо Том забрал, но не для инкубации, а в целях препарирования и изучения. Химического оборудования у нас при себе почти не было, однако он по мере возможности исследовал белок и желток, а скорлупу я бережно упаковала в коробку с песком для последующего изучения. Характер ее поверхности сильно отличался от текстуры скорлупы зрелых яиц, и сравнение вполне могло принести какую-либо пользу.

– Даже если мы не сможем их разводить, – сказал мне Том однажды вечером, доедая скудный ужин, – то хотя бы узнаем немало нового.

– Сможем. Непременно сможем, – уверенно ответила я, однако воспоминания о брачных танцах пустынных драконов во всем их великолепии тут же заставили в сём усомниться.

* * *

До сих пор я почти не рассказывала о пустынной матери и пустынном отце Сухайла; думаю, сейчас самое время это исправить.

Подобно многим прежним описаниям моих взаимоотношений с людьми, то, что я изложу далее, складывалось постепенно, в течение долгого времени, из множества кратких бесед, из многих минут откровенности и общей гармонии. Я не узнала всего этого, так сказать, единым махом (мимоходом замечу, что выражение сие берет начало в описании дракона за охотой), однако, дабы лишний раз не испытывать терпения читателей, изложу здесь вкратце, опустив либо сгладив неизбежные лингвистические затруднения.

С умм Азали я познакомилась много ближе, чем с ее мужем. Так было почти везде, где мне довелось побывать, за исключением только Кеонги: там мой ближайший союзник не считался ни мужчиной, ни женщиной, обычно же самые близкие отношения у меня складываются с другими женщинами. Все это – следствия той же сегрегации, что я испытывала на родине, тех же предрассудков, утверждающих, будто разговор с женщиной интересен главным образом другим женщинам, разговор же с мужчиной – мужчинам, и вместе им не сойтись. Я изо всех сил изживала подобные предрассудки в Летучем Университете, однако каждая новая экспедиция приводила меня в новое общество, где на борьбу с ними не хватало ни времени, ни сил, за исключением тех случаев, когда это было необходимо для работы.

Лишь спустя долгое время после отъезда из пустыни я осознала, что в некоторых отношениях кочевники-аритаты обходились со мной, точно с мужчиной. Такое порой бывает с вдовами, либо с разведенными, либо с женщинами, вышедшими из детородного возраста: утрата связи с главным признаком женственности, материнством, сокращает условную дистанцию, отделяющую их от круга мужчин. От пространных комментариев на сей счет воздержусь, замечу лишь, что положение вдовы и отсутствие спутников-детей вновь превратили меня в, так сказать, нечто среднее, хоть и не до такой степени, как на Кеонге.

Отношения, сложившиеся с умм Азали, были не из тех, которые можно назвать близкими – в основном потому, что я проводила в пустыне, в погоне за драконами, куда больше времени, чем в стойбище. Однако со мной она держалась неизменно дружелюбно – по-видимому, благодаря нашей дружбе с Сухайлом, отчего я и сочла вполне естественным поговорить о Сухайле с ней.

– Давно ли вы его знаете? – спросила я как-то раз.

– С самого детства, – ответила умм Азали. – Он прожил у нас на воспитании четыре года. А на будущий год ждем к себе его племянника Джафара. Кто же последует за шейхом, который не знает пустыни!

В это время я штопала огромную прореху в одном из платьев, разорванном о колючий куст, а умм Азали пекла лепешки. В поле многие беседы проходят именно так, когда один или оба заняты неким полезным делом: как правило, это гораздо продуктивнее прямолинейных расспросов.

– Но ведь Сухайл жил с вами не только на воспитании?

Умм Азали пожала плечами, разминая тесто сильными, ловкими пальцами.

– То приезжал, то уезжал. И не всегда останавливался у нас – особенно с тех пор, как увлекся этими руинами еще сильнее, чем в детстве. Но навещает нас часто.

Ну конечно! Где же еще Сухайл мог бы настолько увлечься драконианскими руинами, как не здесь? Да, аль-Джелида помешал мне углубиться в Лабиринт, но во время работы мне постоянно попадалось на глаза то одно, то другое – начиная от статуй, вырезанных в скале, до каменных стел, треснувших надвое и посему брошенных в каменоломне. Изъеденные временем древние реликвии были повсюду, куда ни взгляни.

– А сколько ему было лет? Ну, когда он приехал к вам на воспитание?

– Когда приехал… пожалуй, лет восемь, – с улыбкой ответила умм Азали. – Помню, косы на бегу так и развевались!

Я и до этого замечала, что аритатские мальчишки часто заплетают волосы в пару длинных косиц, свисающих на грудь. Вообразив себе Сухайла с косичками, я даже не заикнулась о том, что у меня на родине подобный стиль свойственен исключительно маленьким девочкам.

О драконианских руинах и его интересе к ним я, если не ошибаюсь, завела разговор днем позже. Явно не разделявшая сего интереса, умм Азали снова пожала плечами.

– Помнится, он все воображал себя древним князем, повелителем пустыни… Обычные детские глупости. Но больше всего его привлекал их язык. Стоило нам проехать мимо одной из этих надписей, ему всякий раз хотелось узнать, о чем там говорится.

«Возможно, мы вскоре получим ответ, – подумала я, – если только ему удастся перевести письмена на Камне с Великого Порога. Быть может, он – там, в Куррате – работает над ними прямо сейчас?»

Умм Азали много рассказывала о своей семье. Не только о Сухайле и его брате Хусаме, принятом ими с мужем на воспитание за несколько лет до Сухайла, но и о собственном сыне Азали, и о его детях, и о своей дочери Сафии, вышедшей замуж за одного из племянников абу Азали, и даже о своем сыне по имени Абд ас-Салам, по выражению умм Азали, «отпустившем бороду». Этот оборот речи, означавший, что он стал имамом – то есть духовным лицом, никогда не стригущим волос и бороды, я поняла далеко не сразу. Теперь он жил в городе на краю пустыни, в тех местах, куда аритатам предстояло откочевать по окончании зимних дождей, когда пустыня пересохнет настолько, что больше не сможет прокормить стада. (Отнюдь не самое набожное из кочевых племен, аритаты молились только дважды в день, месячный пост же блюли по мере возможности, а не по указаниям календаря. Но среди прочих племен встречаются вовсе безбожные: к примеру, во время плена я ни разу не замечала кого-либо из бану сафр за молитвой – хотя тогда я, признаться откровенно, вообще мало что видела, сидя в шатре.)

Все это казалось мне просто изумительным, однако вовсе не из великого интереса к их детям и внукам (с родней умм Азали, за исключением Шахар, я почти не встречалась). Причина заключалась в ином: из этих рассказов слагался образ мира, в котором жил Сухайл, и его прошлого: каким он был в детстве, как рос в пустыне, какую роль играл среди аритатов в качестве представителя брата по вопросам драконов… Узнав, что когда-то он воображал себя драконианским князем, я увидела его совсем в ином свете – не говоря уж о некоторых других историях (от изложения коих я воздержусь), услышанных от умм Азали в исключительно женской компании, когда разговор принимал определенно предосудительное направление. Во время знакомства и плавания на «Василиске» он почти не рассказывал о себе, и я знала лишь, что он отлучен от семьи. Теперь, после встречи с родной ему (в определенном смысле) женщиной, с которой Сухайл, по-видимому, сохранил теплые отношения, он выглядел в моем представлении совершенно иным.

Со временем я набралась смелости расспросить о причинах отлучения и начала с вопроса:

– Вы знаете, как мы с Сухайлом познакомились?

– Во время его путешествий, – ответила умм Азали.

– Да. Мы встретились, благодаря случаю – по-моему, весьма счастливому случаю, и не один раз, а дважды. Как грустно было расставаться, когда он получил известие о смерти отца…

Умм Азали уклончиво хмыкнула. Вокруг не было никого: солнце достигло зенита, жара загнала нас в шатер, стойбище почти опустело. Абу Азали с сыном уехал на пастбище, а Том с Эндрю ушли в шатер шейха, дабы отдать должное его гостеприимству и чисто мужскому обществу. Одним словом, момент для расспросов выдался вполне подходящий.

– Об отце Сухайла я не знаю почти ничего. Знаю только, что до Хусама ибн Рамиза шейхом был он, и что с Сухайлом они были не слишком близки, – продолжала я. И, после некоторых колебаний и раздумий, добавила: – Вы, несомненно, заметили мою фамильярность… ведь я называю Сухайла только личным именем. Это оттого, что других он во время нашего знакомства не называл. А как-то раз обмолвился, что отец отнюдь не обрадовался бы, пользуйся он полным именем.

На сей раз реакция умм Азали оказалась не столь уклончивой: она даже не хмыкнула, а фыркнула.

– Хаджи Рамиз ибн Халис не хотел, чтоб его имя было связано с делами сына.

– Но почему?

Да, моя скандальная слава отразилась и на Сухайле, но это произошло много позже нашего знакомства. Если Сухайл и натворил что-либо скандальное без моего участия, до нашей первой встречи, я об этом не слышала.

– Все эти древние руины, – пояснила умм Азали. – Абу Хусам хотел, чтоб его младший сын отпустил бороду. Человек он был набожный, о безбожных идолопоклонниках и слышать не желал.

О безбожных идолопоклонниках? По-видимому, это дракониане, решила я, не без труда разобрав ахиатскую фразу.

– И что же дальше?

Умм Азали поджала губы.

– Он пригрозил посадить сына под замок до тех пор, пока тот не отречется от всех древних ересей. И Сухайл бежал.

Во рту пересохло – и по причинам, с пустынным воздухом никак не связанным. Я вспомнила, как некогда, в четырнадцать, сама испытывала сильный соблазн сказать «к черту пушки» и пуститься в погоню за своей мечтой, невзирая на последствия. Но я этого не сделала. Выдержала, пережила «серые годы», после послушно отправилась на поиски мужа – с весьма удачными результатами. По-видимому, Сухайл в свое время поступил наоборот.

Мне захотелось спросить, когда и куда он бежал, не совпадало ли его бегство с тем самым путешествием, в коем мы встретились и познакомились, и если да, отчего он оказался столь хорошо обеспечен? Недостатка в деньгах во время нашего знакомства он явно не испытывал, однако не отец же финансировал его побег, и уж тем более раскопки драконианских руин! Но, видя, что умм Азали неловко продолжать этот разговор, я решила оставить его – до лучших времен.

Совсем иной образ Сухайла продемонстрировал мне абу Азали. Здесь я должна буду на время прерваться, дабы объяснить вот что. Среди ахиатских кочевников высоко развита поэзия: сие искусство обладает тем несомненным преимуществом, что не требует никаких материалов и никого не обременяет в пути. Провести среди них хотя бы день, не услышав стихов, попросту невозможно: дети читают их за игрой, мужчины и женщины – за работой и во время отдыха, дабы отвлечься от нелегких трудов или приятно провести время. Стихи помогают им не забывать собственной истории, обсуждать спорные точки зрения, вызывать смущенные смешки в приватной дружеской обстановке… а также рассказывать обо всем на свете.

Выше я уже говорила: о подвигах наподобие того, что совершил Сухайл, прокравшись среди ночи в стойбище врага, выкрав оттуда нас и уйдя никем не замеченным, кочевники слагают легенды. В самых прозаических вариантах речь идет о краже верблюда или овцы, более романтические сказания повествуют о похищении сына шейха. В последнее время – думаю, ввиду того, что никто из аритатов не совершал подобного уже многие поколения – декламировали их нечасто, однако после подвига Сухайла сказания эти обрели чрезвычайную популярность. Естественно, в скором времени кто-то взял на себя труд сложить по такому поводу новое.

Абу Азали вспоминал эти стихи, не упуская ни единого удобного случая. Казалось, он вот-вот лопнет от гордости за приемного сына. Я от души жалела, что не владею местным диалектом настолько, чтоб оценить стихи в оригинале. Насколько мне удалось понять, сказитель сравнивал Сухайла с пустынным драконом, летящим в ночи столь беззвучно, что лишь угасание звезд свидетельствует о его появлении. (Лишь много позже я узнала, что благодаря своей лингвистической бездарности избежала великого конфуза: мой собственный поэтический образ оставил меня в нешуточном недоумении. Я просто не понимала, что делать – то ли возмущаться, то ли хохотать. Во-первых, в сказании имелись описания моей красоты, в коих меня уподобляли верблюдице – у кочевников сие почитается высшей похвалой, однако с моей точки зрения данный комплимент ни на чем не основан и в корне противоречит моим собственным эстетическим взглядам. Во-вторых, поэт приписал мне склонность при всяком удобном случае лишаться чувств, что, несомненно, пришлось бы весьма по вкусу моей подруге детства Аманде Льюис, но никакого сходства с реальностью, надеюсь, не имеет.)

Таким оказался еще один, новый образ Сухайла – благородного воина, сына шейха, человека великой учености и отваги. Мне он показался удивительно точным и в то же время – нет: в отваге Сухайла я не раз могла убедиться сама, однако как воина его прежде не воспринимала. Мы ездили верхом на морских змеях, угнали один целигер и сбили другой (ни много ни мало – при посредстве морского змея), а однажды я стала свидетельницей тому, как он одним ударом отрубил человеку руку, но только затем, чтобы спасти ему жизнь, причем впоследствии еще долго не мог оправиться.

На самом же деле Сухайл не был ни тем ни другим – ни отважным благородным разбойником из поэтического сказания, возникшим скорее благодаря канонам жанра, чем деяниям самого Сухайла, ни маленьким проказником и фантазером из воспоминаний умм Азали. Не был он и тем человеком, которого я знала во время плаванья на «Василиске», поскольку тот человек словно бы не имел ни собственного контекста, ни прошлого. Настоящий, реальный образ Сухайла ибн Рамиза находился где-то в точке пересечения трех этих образов и многих других, о которых я в то время даже не подозревала.

Одним словом, на самом деле я совершенно не знала Сухайла. Знала одно: я не хочу, чтобы он вновь стал мне чужим, сколько бы правила приличия ни требовали обратного.

* * *

Кроме погонь за драконами в брачных полетах и поисков кладок яиц мы с Томом уделили некоторое время наблюдению за молодняком.

– В конце концов, – сказал Том, – после того, как детеныши выведутся из яиц, нам их еще растить. Возможно, мы сумеем отучить их от самых неудобных привычек, если узнаем, как они к ним приучаются.

Конечно же, к первому удобному моменту для таких наблюдений мы опоздали. Детеныши пустынных драконов выводятся из яиц в разгар лета – на пике бескормицы, что с биологической точки зрения крайне странно. Мало этого: мы знали, что в это время пустынные драконы впадают в эстивацию, то есть, в летнюю спячку. Она не столь глубока, как гибернация (то есть, спячка зимняя), и прерывается краткими пробуждениями, однако все это означало, что взрослые особи не слишком заботятся о потомстве (в самом деле, по сравнению с самкой пустынного дракона даже я выгляжу образцом заботливой матери).

Однако мы вполне могли узнать что-либо новое, наблюдая за поколением прошлого года, к сему времени примерно шести месяцев от роду. Охотятся они не в столь живописной манере, как взрослые, поскольку экстраординарным дуновением еще не обладают. Добычей им служат ящерицы, кролики и крупные нелетающие птицы – земляные дрофы, представляющие собой значительную часть рациона кочевников. Вскоре мы обнаружили, что с драконьим молодняком люди конфликтуют куда чаще, чем со взрослыми особями: при необходимости кочевники могут устроить охоту на взрослого дракона, но из справедливых опасений быть сожженными заживо всячески избегают этого. Молодняк же для них – попросту конкуренты, против коих ведется постоянная война.

Первые попытки маленьких драконов охотиться с виду весьма забавны. В этом возрасте они еще не слишком хорошо умеют летать и потому, взмыв в воздух, быстро падают вниз в надежде приземлиться прямо на добычу, однако цели сей достигают далеко не всегда.

– Если они выводятся из яиц, когда их родители спят, как им вообще удается выжить? – однажды спросила я Тома.

Том покачал головой, не сводя глаз с очередного объекта наблюдений.

– Возможно, пожирают друг друга после рождения. А если нет, их убивает кто-то еще, иначе пустыню заполонили бы тысячи голодных драконов.

Учитывая то, что мы знали о болотных змеях и их детенышах, пожирание друг друга казалось вполне правдоподобным.

– Но даже целым гнездом братьев и сестер долго не прокормиться.

– Это верно.

Неловко приземлившись, полугодовалый дракончик едва не рухнул носом в пыль, однако вовремя расправил крылья, удержал равновесие и как ни в чем не бывало, с ленцой, двинулся вперед. Вылитый кот, пытающийся убедить зрителей, будто обычная грация ему вовсе не изменила!

Том повернулся ко мне, сверкнув улыбкой на покрасневшем от солнца лице.

– Единственный способ найти ответ – вернуться сюда позже.

Оба мы понимали, что вскоре должны возвращаться в Куррат. Аритаты и сами готовились к отступлению: зимние дожди, благодаря которым пустыня на краткий срок расцветает, закончились, и вскоре пастбищам предстояло оскудеть. В такое время большая часть пустынных жителей откочевывает к границам более густонаселенных земель, в оазисы и поймы рек, где можно переждать летнюю сушь, а сердце пустыни остается во власти драконов.

Однако необходимость закончить дело не слишком заботилась о наших личных удобствах. Чтоб изучить драконов со всею возможной полнотой, за ними следовало наблюдать круглый год – даже в условиях настоящего пекла.

Укрывшись в тени палатки, мы с Томом принялись строить планы.

– Вернемся на время в Куррат, – сказал он. – Пенсит вскоре захочет нас видеть, и, кроме того, здесь сейчас все равно делать нечего. Лучше приедем снова… ну, например, в начале калориса, как полагаете?

– Лучше в конце мессиса. Все зависит от того, как будут обстоять дела в Доме. Но в любом случае заранее, недели за две до рождения детенышей, чтобы понаблюдать и эстивацию, и все прочее.

Об отчаянном желании прокрасться в пещеру спящего дракона я умолчала, но Том, судя по его иронической улыбке, прекрасно знал, что у меня на уме.

Перед отъездом мы поручили аритатам привозить нам яйца через равные промежутки времени, а не по той системе, что установилась при лорде Тавеноре, когда находки переправляли в Дар аль-Таннанин сразу же после того, как охотники обнаружат новую кладку. Таким образом, мы сможем довольно точно оценить степень созревания яиц, и это позволит аккуратнее экспериментировать с условиями их инкубации, подобно моим опытам над яйцами медоежек.

Термометры мы оставили Хайдару, обещавшему мерить температуру каждой кладки, пока детеныши не выйдут на свет. Палатку подарили умм Азали с абу Азали, а те порешили отдать ее Шахар, когда та выйдет замуж. Аритаты двигались в ту же сторону, что и мы, но для нас слишком медленно, и посему мы выехали вперед, в сопровождении вооруженной до зубов охраны, присланной шейхом.

В то утро, когда мы покидали стойбище, я оглянулась назад, в сторону Лабиринта Змеев. Я знала, что непременно побываю там, однако даже не подозревала, к чему это приведет.

Часть третья,

в которой цивилизация оказывается не менее опасной, чем пустыня

Глава тринадцатая.

Снова в Куррате – Враги аритатов – Целигеры в Ва-Хине – Результаты экспериментов с медоежками – Улучшение условий содержания – Ухудшение самочувствия

По счастью, возвращение в Куррат обошлось без приключений. Шимон с Авивой приветствовали меня без особой помпы – а точнее сказать, просто вновь приняли меня на постой. Здесь ко мне относились совсем не как к гостье семьи, что было особенно хорошо заметно по сравнению с жизнью в стойбище. По сути, я просто остановилась в очень маленьком отеле, обеспечивавшем должный присмотр за моей добродетелью и твердостью в вере. Поскольку никаких реальных ограничений присмотр сей на меня не налагал, и никаких претензий хозяева мне не предъявляли, все оставались довольны.

В их доме меня ожидало письмо с призывами не стесняться и перед возвращением в Дар аль-Таннанин отдохнуть с дороги денек-другой. Том же по прибытии в Мужской Дом Квартала Сегулистов получил письмо, гласившее, что Пенсит желает видеть его на следующее утро.

– Забота о моем хрупком здравии, несомненно, подорванном испытаниями, что выпали на мою долю… – пробормотала я. – Весьма трогательно, но я, пожалуй, как-нибудь обойдусь.

– Мне бы твои выходные, – с мелодраматическим вздохом заметил Эндрю. – Но… такова уж армейская служба!

На следующее утро они с Томом первым делом зашли за мной, и мы отправились в Дом Драконов вместе. Увидев меня, Пенсит не сказал ни слова, но проявил немалую заботу о моих удобствах – вплоть до того, что усадил меня в кресло, чего никогда прежде не делал. Вскоре мне сделалось ясно: он полагает, что я до сих пор не оправилась от испытаний, пережитых при похищении. Желание спросить, не забыл ли он, что Тому пришлось куда хуже, или просто ничуть не волнуется о его самочувствии, я задавила в зародыше. (Конечно же, и то и другое было неправдой, но очень уж мне захотелось его уколоть. С момента возвращения в Куррат не прошло и суток, а моя ершистость уже подняла голову вновь.)

– Вы получили наше донесение касательно бану сафр? – спросил Том. – О винтовках и прочих признаках внезапного богатства. Не говоря о том, где они могли взять препарат, которым лишили нас сознания. Не думаю, что это была какая-нибудь травяная настойка.

– Наш доктор считает, что это был эфир, – подтвердил Пенсит. – На основании описанных вами симптомов. И – нет, в пустыне его не изготовить, если только у них не было большой химической лаборатории, которой вы не заметили. Будь я проклят, если… прошу прощения, кавалерственная дама Изабелла. Понятия не имею, где они его раздобыли. И выяснить это шансов не много.

– И ни у кого никаких догадок? – нахмурив брови, спросил Том.

– О, чего-чего, а догадок хватает! Я бы сказал, с избытком. Отправить эфир бану сафр можно было через любое из племен, не любящих аритатов или самого калифа. Таких вокруг более чем достаточно, – пожав плечами, полковник махнул рукой и устало откинулся на спинку кресла. – Мне известно одно: ахиаты ведут расследование и черта с… э-э… вряд ли сообщат о результатах нам.

Это было досадно, но вовсе не удивительно. Естественно, ахиаты не станут рассказывать нам о своих внутренних конфликтах, которыми наше правительство может воспользоваться к собственной выгоде.

– Но, не имея информации, мы не сумеем помешать им в будущем, – заметила я.

Судя по раздражению на лице, Пенсит в моих напоминаниях на сей счет не нуждался.

– Будь моя воля, я вывел бы в пустыню роту и преподал бы этим бану сафр такой урок, что не скоро забудут. Конечно, до тех, кто стоит за всем этим, таким манером не дотянуться, но хоть одного из орудий они бы лишились. К несчастью, калиф подобного ни за что не позволит.

Да уж, конечно! Допустить такое – все равно что расписаться в неспособности навести порядок в стране.

– В этом отношении аритаты сделали все, что могли, – сказал Том. – После первого происшествия нам ничто не угрожало.

– Что ж, теперь вы здесь, и до бану сафр далеко, – резюмировал Пенсит, сцепив пальцы и подавшись вперед, как свойственно людям, собирающимся перейти к делу. – Надеюсь, за такой срок вам удалось узнать что-либо полезное?

– Могу дать почитать наши рабочие дневники, если пожелаете, – ответила я.

Должно быть, это прозвучало слишком любезно: Том бросил на меня строгий взгляд и сказал:

– Нам удалось собрать немало данных о том, о чем мы раньше могли только догадываться. Уверен, в самом скором времени это принесет плоды. В этом году репродуктивный сезон миновал, но это дает нам время подготовиться к следующей зиме. Мы с Изабеллой подготовили некоторые соображения на предмет изменения условий содержания драконов, чтобы склонить их к более естественному поведению.

Пожалуй, мне этого со столь серьезной миной сказать бы не удалось. Наши «соображения» варьировались от каких-либо разбрызгивателей сверху, которые могли бы заставить драконов поверить, будто сезон дождей начался среди лета, до сложной системы подвесных ремней, в которой драконов можно раскачивать, имитируя полет. Хоть какой-нибудь практичностью отличалась только идея вольера для спаривания – с пьедесталом для самки и местом для всех имеющихся в наличии самцов вокруг. Но много ли пользы принесет она без последующих полетов?

Проверить это можно было только опытным путем, чего мы в данный момент, как и предупредил Том, сделать не могли. Перспектива задержки, даже объективно неизбежной, привела Пенсита в очевидное раздражение.

– Между тем, – заговорила я, прежде чем он успел раскрыть рот, – мы подготовились к более систематической работе с яйцами. Изучив данные, полученные на медоежках, мы сможем изменить условия инкубации так, что значительно повысим процент успешных результатов.

Если это и умиротворило Пенсита, то лишь отчасти: ведь нам надлежало решить проблему разведения драконов в неволе, а не просто выводить их из яиц. Интересно, чего он ожидал, узнав, что на смену лорду Тавенору прибудем мы? Неужели наша репутация достигла таких высот, что он всерьез рассчитывал на немедленный успех? Или просто ждет результатов с таким нетерпением, что не в силах смириться ни с одной неудачей?

По-видимому, дело было в последнем.

– Шар земной, знаете ли, не перестал вращаться, пока вы пребывали в пустыне. Йеланцы развернули в Ва-Хине целый воздушный флот – тридцать целигеров. Как утверждают наши источники, новой, улучшенной конструкции. А сколько целигеров у нас? Пять! И этого прискорбно мало.

Когда я слышала об этом в последний раз, наш воздушный флот состоял лишь из четырех целигеров: один был большей частью воссоздан из деталей, выловленных в Немирном море, а еще три – построены из материала, добытого позже. По-видимому, и кости покойной Примы не пропали даром.

В Дар аль-Таннанине

– Йеланцы уже пытались где-либо применить свой воздушный флот? Или только развернули?

Пенсит смерил меня весьма неприятным взглядом.

– Вы, кавалерственная дама Изабелла, предпочли бы, чтоб мы дожидались фактического начала войны? Одной ее угрозы более чем достаточно.

Я отнюдь не забыла Баталии при Кеонге и страшного урона, нанесенного обороняющимся внизу кинжальным огнем с борта одного-единственного целигера. Правда, подобная тактика, примененная против противника, способного ответить артиллерийским огнем, особой пользы не принесет, однако Эндрю уже не раз рассуждал при мне об иных возможностях. С целигеров можно сбрасывать бомбы на корабли либо укрепленные позиции, а вне боя – наблюдать за маневрами противника, снабжая точной и своевременной информацией свое командование.

Да, наличие брата-военного не всегда способствует спокойствию духа!

– Мы делаем все возможное, сэр, – отвечал Том.

Пенсит с усталым вздохом кивнул.

– Да, конечно. Что ж, не смею более задерживать.

Лишние пять минут успеха добиться не помогли бы, но я была очень рада покинуть кабинет полковника и вернуться в куда более (с моей точки зрения) уютный мир драконов и их насущных надобностей. Лейтенант Мартон в наше отсутствие справлялся с делами как нельзя лучше. Любопытный Шмыг умер, не дождавшись нас, однако он был слаб здоровьем еще до нашего отъезда, и его смерть меня ничуть не удивила.

– Я пытался раздобыть льда, чтоб сохранить тушу до вашего приезда, – виновато сказал Мартон, – но ничего не вышло.

Том поблагодарил его, и мы начали обход. Бутуз, к немалой моей радости, оказался жив, и мой любимец Эсклин, старший из молодняка и жуткий разбойник, тоже. Саэва, взрослая самка, доставленная в небулисе, поранила хвост, и рана загноилась, но смотрители сумели приспособиться регулярно промывать рану и менять повязку, так что наша подопечная уверенно шла на поправку.

Завершив обход и обнаружив все в полном порядке, Том принялся вводить запланированные нами изменения, основанные на данных полевых наблюдений, а я взялась за отчеты об эксперименте с яйцами медоежек.

Конечно же, ожидать каких-либо определенных результатов было рано. Даже медоежки размножаются не так быстро, чтобы снабдить меня сотнями яиц, необходимых для полноценного испытания их жизнестойкости, а в идеале эксперименты следовало по завершении повторить – лично либо препоручив это кому-нибудь – и проверить, совпадут ли полученные данные (как любят заявлять самые ученые из моих друзей, случившееся однажды может не повториться, но то, что случилось дважды, непременно случится и трижды). Однако Мартон тщательно выполнил все мои просьбы, и теперь у меня имелись некие начатки системы, каковые мне не терпелось применить на практике.

Менять условия инкубации я решила по одному за раз, начав с того, которое полагала самым значимым – с температуры. Какой предельный нагрев, какое предельное охлаждение могут выдержать яйца, не утратив жизнеспособности? В наши дни температуру можно контролировать буквально с точностью до доли градуса. Тогда же, в прошлом, мы смогли только поместить яйца в различные места, начиная от подвалов и заканчивая крышами Дар аль-Таннанина. Каждый день, через равные промежутки времени, Мартон измерял их температуру, а по ночам поручал сию задачу одному из своих сержантов. По утрам некоторые яйца переносили из подвала в более теплое место, а вечером возвращали назад, имитируя естественные, природные перепады температуры, другие держали в холоде постоянно, а несколько штук уютно устроили у камина. Одним словом, данных накопилось изрядно – и это было только начало.

Одна из пустовавших комнат Дома превратилась в хранилище информации. Я потратила целый день, вычерчивая весьма подробный график, наглядно демонстрировавший все, что удалось узнать. На горизонтальной оси отсчитывались сутки, прошедшие со дня откладывания яиц, на вертикальной же – температура, а изменения условий инкубации каждого яйца были представлены разноцветными чернильными кривыми.

– Очень красиво, – одобрил Эндрю, глядя, как я вешаю график на стену, – но что все это значит?

Я сделала шаг назад и, постукивая по бедру молоточком для вбивания кнопок, окинула взглядом свое творение.

– Это значит, я могу видеть все, что происходит.

Отложив молоточек и вооружившись карандашом, я вновь подошла к графику и принялась перечеркивать некоторые из кривых.

– Вот это – яйца, из которых вывелись слабые здоровьем особи. А это… – я пометила еще несколько кривых крестиками, – это те, из которых детеныши не вывелись вовсе. Как видишь, они переносят жару куда лучше, чем холод. Вполне ожидаемо, учитывая естественные условия инкубации. Исходя из этого, некто мог бы задаться вопросом, не покажут ли обратного опыты с яйцами выштранских горных змеев…

– Некто? Да, этот мог бы. С него станется.

Я оставила его легкомысленный тон без внимания.

– А еще из всего этого видно, что колебания температуры тоже очень важны. Чем жарче, тем более необходимо обеспечить яйцам возможность остыть. Без этого из них с большей вероятностью выводятся недоразвитые особи. Если то же верно и для драконьих яиц, возможно, нам необходимо пересмотреть методы их перевозки. Понимаешь, драконы зарывают кладку в песок на определенной глубине, а корзины, в которых аритаты везут яйца к нам, гораздо меньше. Это может означать, что в дневное время яйца подвергаются чрезмерному нагреву, а ночью остывают слишком сильно – или, наоборот, недостаточно, если аритаты держат корзины у костра или вовсе не снимают их с верблюдов. Нужно это выяснить. И ведь мы еще даже не приступали к изменению влажности! Это будет следующим шагом.

– И как же ты собираешься это делать? – засмеялся Эндрю. – Держать яйца в паровых ваннах?

– Конечно, нет. Мне нужно проверить, как влажность взаимодействует с температурой. Паровые ванны дадут слишком много тепла. А вот закрытые ящики с пульверизаторами для увлажнения воздуха вполне подойдут.

Вначале Эндрю решил, что я шучу, однако оставил подобные мысли, когда я действительно отправила его обойти курратских парфюмеров и посмотреть, не продает ли кто из них пульверизаторы. (В Куррате пульверизаторов не нашлось. Сей метод применения парфюмерии более свойственен жителям Северной Антиопы, и посему оборудование пришлось заказывать в Чиаворе. Можете представить, как странно взглянул на меня Пенсит, услышав подобное требование!)

Кроме этого, мне нужно было осмотреть выживших детенышей медоежек. Их содержали в одном из пустовавших зданий Дар аль-Таннанина и кормили нектаром, доставленным из садов шейха, однако уже было очевидно: пора искать лучшее решение. Даже если инкубация следующих партий яиц будет проходить в куда менее благоприятных условиях, мы в самом скором времени окажемся по колено в детенышах медоежек, а эвкалипты шейха такую ораву не прокормят. Я разослала письма владельцам других садов, в коих могли найтись эвкалипты, а между тем нам следовало накормить еще немало драконьих ртов.

В то же время случилось и кое-что еще, но об этом я пока умолчу: в тот момент событие сие показалось пустяковым, а его истинную значимость я поняла лишь много позже. Упоминаю о нем сейчас лишь для того, чтобы читатели, интересующиеся процессом совершения научных открытий, смогли точно воссоздать в уме последовательность шагов, что привела меня к конечным выводам. Люди, далекие от науки, нередко полагают, будто новые знания возникают в моменты озарений: вот происходит нечто важное, и ученый в тот же миг восклицает: «Нашел!» На самом же деле мы вполне можем не замечать важности текущих событий и оценить ее далеко не сразу.

* * *

Пока я занималась всем этим, Том трудился над улучшением условий содержания наших драконов. С этого времени мы начали подкармливать их обугленным мясом. Конечно, мясо они съели бы в любом виде, от удирающего прочь до основательно подгнившего, однако мы надеялись, что запах жареного улучшит их аппетит и поспособствует укреплению здоровья. Кроме этого, Том начал агитацию за постройку второй базы, в значительном удалении от первой. В конце концов, если самки пустынных драконов не желают гнездиться в радиусе десяти километров от самцов, как может сказаться на них постоянное присутствие самцов в каких-то двадцати метрах?

– Пожалуй, здесь нам подходящего места не найти, – сказал он однажды за ленчем. У нас вошло в привычку обедать у себя в кабинете вдвоем, дабы не нарушать местных обычаев слишком явно (Эндрю вскоре прекратил присоединяться к нам, заявив, что наши беседы непостижимы для человека, в чьих жилах не течет драконья кровь). – Я вот все думаю о той территории, что мы объезжали по пути к аритатам. Знаю, знаю: она принадлежит другому племени, однако там и к драконам заметно ближе, и от речного транспорта недалеко. Если б калиф отдал приказ, мы могли бы целиком перенести базу туда. На мой взгляд, там было бы гораздо удобнее.

– А если он не может отдать такого приказа? – заметила я.

Том поморщился, кроша в пальцах кусок лепешки.

– Да, здесь не средневековая Ширландия, – вздохнул он. – Здесь земли не принадлежат королю, который волен раздаривать их баронам по собственному усмотрению. Территории принадлежат племенам, и запросто распоряжаться ими калиф не вправе. По крайней мере, так мне объяснили.

– А может, обратиться прямо к ним? – предложила я, но отвергла эту мысль, даже не успев ее закончить. – Нет. Иностранцы, пытающиеся застолбить за собой земельные угодья, подвластные калифу – или местному шейху, неважно… Представляю, как это будет воспринято!

Как видите, задач перед нами стояло немало, а поиски их решения затрудняла смена времен года. Я уже говорила, что люблю тепло, и это чистая правда, но даже самые первые дни ахиатского лета сказались на моем самочувствии не лучшим образом. Я начала слабеть день ото дня, испытывать приступы головокружения, и вскоре обнаружила, что каждый день после ленча должна ненадолго прилечь, пережидая разгар жары, однако от слабости это не избавляло. Я старалась компенсировать перерывы, заканчивая работу позже, но все равно чувствовала себя совсем разбитой и никак не могла сосредоточиться на делах. Вскоре к этому прибавилось ухудшение пищеварения, и даже самые простые дела начали казаться непосильным бременем.

То же самое, пусть не в столь острой форме, испытывал и Том – хотя, вполне возможно, на самом деле ему приходилось не легче, только он не подавал виду и стоически, как подобает мужчинам, терпел недомогание. Однако вскоре он начал тревожиться о моем самочувствии, а когда я, по его примеру, пробовала держаться, как ни в чем не бывало, мерил меня пристальным, строгим взглядом.

– Не хотелось бы повторять Мулин, – сказал он однажды днем, после того, как я поднялась с дивана.

Там, в Зеленом Аду, я попыталась перенести на ногах, не прекращая работы, первые симптомы хвори, оказавшейся желтой лихорадкой.

– Я вовсе не настолько больна, – заверила я Тома. – Просто устала от жары.

– Так отдохните, – посоветовал он. – Не волнуйтесь: скоро акклиматизируетесь.

Мне захотелось возразить: ведь в Эриге мне акклиматизации не требовалось вовсе – по крайней мере, до такой степени. Вдобавок в тот день умер один из детенышей, мы собирались провести аутопсию и посмотреть, не удастся ли определить причину гибели, и мне очень хотелось при сем присутствовать. Однако Том разбирался в медицинских материях лучше меня, а я никого не привела бы в восхищение, упав головой в ведро с внутренностями.

– Тогда я навещу Махиру, – предложила я. – Давно собиралась, но была слишком занята. В садах шейха прохладно, а заодно и медоежек осмотрю.

Том заулыбался.

– Ну конечно, отдохнуть, не найдя способа провести время с пользой, вы просто не в состоянии. Впрочем, идея неплоха. Ступайте, а если завтра потребуется остаться дома, не волнуйтесь – мы управимся и без вас.

Мне вовсе не хотелось, чтобы в Доме управлялись без меня. Управятся однажды – управятся и дважды, да еще, чего доброго, сочтут, будто я здесь лишняя. Но я знала, что ответит Том, выскажи я сии мысли вслух, и будет абсолютно прав. Стиснув зубы, я задавила в зародыше всю жалость к собственной персоне и отправилась во дворец.

Глава четырнадцатая.

Чувствую себя хуже прежнего – Необычный доктор – Гипотеза Нур – Корзина для Тома – Проверяем гипотезу

Вы вполне можете предположить, что я откладывала визит к шейху не только в силу занятости. И будете совершенно правы.

После нашего возвращения Сухайл заглядывал в Дар аль-Таннанин дважды, но оба раза – совсем ненадолго, и уходил прежде, чем я успевала узнать о его появлении. Учитывая решение, принятое в пустыне, мне следовало бы искать встречи с ним энергичнее – хотя бы затем, чтоб извиниться за прежнюю холодность. Но принять решение – это одно, а вот исполнить его – совершенно другое.

Я даже не знала наверняка, стоит ли искать его в резиденции шейха. К этому времени аритаты откочевали на летние квартиры, и Сухайл вполне мог пребывать среди них, либо сопровождать тех, кто регулярно ездил в пустыню и доставлял нам драконьи яйца. А если даже он здесь, в городе… что я ему скажу? Все, что приходило на ум, казалось слишком прямолинейным, а между тем без посторонних встреча наверняка не обойдется. Как бы ни нравилась мне Махира, я не смогла бы сказать Сухайлу, сколь высоко ценю его дружбу, когда она сидит всего в десятке футов от нас. Пожалуй, можно спросить, как продвигается перевод… ведь это уж точно вопрос вполне нейтральный? Не имея способностей к языкам, я даже примерно не представляла, сколько времени может потребовать перевод части текста, написанной на нгару. Надо думать, немало – ведь я была вполне уверена, что раньше он этого языка не изучал.

Поразмыслив, я рассудила, что сей вопрос вполне безобиден. Интерес к предмету его страстного увлечения позволит проявить дружескую сердечность, не выходя за рамки приличий. Итак, если Сухайл снова заглянет к нам в сад, спрошу о Камне с Великого Порога.

Махира встретила меня с радостью, велела подать угощение, и некоторое время мы болтали о моих приключениях в пустыне. О нашем похищении она уже слышала и немало шокировала меня довольно резкими замечаниями о судьбах, что должны пасть на головы этих собачьих отродий бану сафр.

– Разве имаму позволительно говорить такое? – спросила я.

Махира рассмеялась.

– В дни старины, – пояснила она, – кочевники сажали незамужнюю девицу в особый паланкин и везли с собой в битву, как знамя. Женщины, зовущие мужчин на подвиги в сражении с врагом, – давняя ахиатская традиция.

Все это живо напоминало древние сказания Нидди и Уэйна, хотя, конечно, паланкинов в них не фигурировало.

– Надеюсь, теперь всем битвам конец, – сказала я. – После этого возмутительного инцидента люди вашего брата прекрасно поддерживали мир и покой – по крайней мере, в непосредственной близости от нас.

Эта реплика должна была подготовить почву для следующей, дабы вопрос о втором ее брате не показался неуместным. Однако нужные слова застряли в горле, так как я не сумела отыскать способа придать им должную безобидность – учитывая, что она, по всей вероятности, слышала то самое сказание о Сухайловом подвиге. Вместо этого я принялась по мере сил пересказывать Махире новости об умм Азали и других аритатах. Да, она жила в большом городе, однако интерес к новостям из пустыни сохранился во всех ахиатских сословиях.

Покончив с беседой, мы отправились в сад, осматривать медоежек. Когда я вошла в их затянутый сеткой вольер, Амамис с Гикарой дремали, разомлев на жаре, так что изловить их оказалось делом пары секунд.

Не обращая внимания на возмущенный щебет, я широко развела крылья Гикары, осмотрела ее со всех сторон, а затем подвергла той же процедуре Амамиса. Медоежки пребывали в добром здравии: чешуя их лоснилась, хохолок Амамиса отливал яркой сапфировой синевой, и оба, не проявив ни малейшей апатии, улизнули прочь, стоило только их отпустить.

– Вы прекрасно ухаживаете за ними. Благодарю вас, – сказала я Махире.

– Они – украшение нашего сада, – ответила она. – Надеюсь, опыты над их яйцами позволили вам узнать много нового.

Медоежки скрылись в листве. Я сощурилась, глядя, как они карабкаются по веткам, ища, куда бы еще сунуть нос.

– Это требует времени. Чтоб точно оценить жизнестойкость яиц, мы должны испытывать ее до предела, и здесь понадобится гораздо больше серий экспериментов, чем мы успели провести до сих пор. Если вы согласны продолжать работу, я с радостью оставлю медоежек у вас. Вот только чем бы отблагодарить вас за труды?

Я обернулась к Махире, намереваясь спросить, не хочется ли ей завести в садах собственную пару медоежек. Правда, потомство Амамиса с Гикарой, во избежание близкородственного скрещивания, для этого не годилось, но в знак благодарности я вполне могла выписать из Лютъярро еще одну пару. Однако, как только я повернулась, перед глазами все поплыло. Качнувшись вбок, я ухватилась за дерево и мешком осела на землю.

Махира бросилась ко мне и присела надо мной с таким проворством, что подол ее одеяния вздулся пузырем.

– Что с вами?

– Нет-нет, все в порядке, – ответила я, прекрасно понимая, сколь глупо это звучит. – Просто голова вдруг закружилась…

Махира помогла мне подняться, усадила на скамейку и села рядом, придерживая меня за локоть. Возражать против этих предосторожностей у меня не было сил.

– Да, – призналась я, – я уже около недели чувствую некоторое недомогание. Думала, что все это из-за жары… старалась побольше пить… но до такого прежде не доходило. Боюсь, уж не заболела ли…

В последние слова было вложено немало досады. Болезни – почти неизбежные спутники любого путешественника, и я познакомилась с ними гораздо ближе, чем хотелось бы. Хворь не только отвлекла бы меня от работы, но и выставила слабой в глазах мужчин, на коих я так старалась произвести обратное впечатление. Однако я уже видела, чем заканчиваются попытки перенести болезнь на ногах, за работой, и вовсе не желала довести себя до полного изнурения.

– Хотите, я вызову к вам своего личного доктора? – предложила Махира.

– О, нет, – поспешно ответила я, – в этом нет необходимости.

– Уверяю вас, вы никого этим не обремените. И дело свое она знает прекрасно.

Услышав это, я оборвала возражения на полуслове.

– Она? Ваш доктор – женщина?

Махира возмущенно подняла брови.

– По-вашему, я позволила бы осматривать свое тело мужчине?

После такого ответа вряд ли стоило говорить, что я сочла это само собой разумеющимся. Как, может быть, известно некоторым из читателей, первый университет в Ахии был основан женщиной, матерью одного из калифов – очевидно, она-то и встала на сторону обучения медицине девушек, дабы вопросы приличий не препятствовали заботе о здоровье пациенток. Чтобы сия точка зрения распространилась в умах, потребовалось две сотни лет, и даже в наши дни женщины-медики встречаются не так уж часто, однако богатые и набожные дамы нередко прибегают к их услугам.

Признаюсь, мысль была весьма привлекательной. Многие годы бесцеремонные осмотры, ощупывания и выстукивания докторов-мужчин вгоняли меня в краску; консультация же с доктором-женщиной наверняка окажется много легче.

– Я буду очень признательна ей за помощь, – сказала я.

Если б я только знала, что спускаю с цепи сим ответом! К тому времени, как вихрь суматохи наконец унялся, меня, точно по волшебству, перенесли из вольера медоежек на женскую половину дворца, уложили на софу и напоили чем-то прохладительным. Затем ко мне приставили девочку-служанку с опахалом и запретили вставать до прихода женщины-доктора, появившейся с невероятной быстротой – по-видимому, благодаря высокому положению Махиры, родной сестры самого шейха.

Представившись как Нур бинт Ахмад, она спросила о симптомах моего недуга.

– В последнее время я слишком быстро устаю, – созналась я. – И голова иногда кружится. А еще участились приступы мигрени. Возможно, тепловой удар?

Но этого по ее меркам оказалось недостаточно. Она принялась расспрашивать подробно: в какое время эти симптомы обостряются, долго ли продолжается обострение, что именно я при этом ощущаю, и так далее, и тому подобное, проверила пульс, осмотрела глаза, язык и некоторые иные части тела, от упоминания коих я воздержусь из соображений пристойности (да, я не против откровенности, когда она необходима для дела, но в данном конкретном случае никакой надобности в ней нет).

Когда сей допрос подошел к концу, мне стало ужасно стыдно. Изумленная деловой хваткой Нур, я задумалась, в чем корень этого изумления, и осознала, что просто не ожидала от женщины глубины познаний и мастерства, сравнимых с мужскими. Одним словом, я недооценила ее. С таким же точно отношением я то и дело сталкивалась на протяжении всей своей научной карьеры, и вот, пожалуйте – сама подозреваю в некомпетентности женщину, знающую о человеческом организме несравненно больше, чем я. Бог мой, она закончила университет и имела ученую степень, тогда как я, несмотря на все свои научные свершения, похвастать тем же не могла. Несомненно, некомпетентные женщины-медики на свете бывают, однако хватает и докторов-мужчин, неспособных отличить сломанной кости от воспаления мозга, однако я, невзирая на ручательство Махиры, не смогла оценить Нур по справедливости.

Мне захотелось извиниться перед Нур… но ведь она не знала, что я о ней подумала, а если что-либо и поняла по моему поведению, лучше всего было загладить вину, проявив к ней должное доверие.

– По крайней мере, это не желтая лихорадка, – сказала я, когда она закончила расспросы. – Ею я уже переболела.

А также лихорадкой денге на Мелатанских островах и малярией, подхваченной в Пхетайонге, но ими можно заболеть и во второй раз. Правда, Пенсит снабдил нас джином и тоником для профилактики малярии, но полностью полагаться на это средство не стоило.

Нур наморщила лоб, легонько коснувшись пальцами края платка (очевидно, привычная поза, свидетельствовавшая о глубокой задумчивости).

– Где вы живете? – спросила она.

– В Квартале Сегулистов, в доме байтистской семьи, – ответила я.

– А где принимаете пищу?

– Обычно – в Доме Драконов… это поместье невдалеке от городских стен. Проснувшись, завтракаю дома, но обедаю всегда там, а зачастую там же и ужинаю.

Нур ненадолго задумалась и кивнула, словно подводя итог некоей мысленной беседы. Отвернувшись от меня, она окликнула Махиру, сидевшую в противоположном углу комнаты, дабы не мешать нам.

– Возможно ли оставить умм Якуб здесь на день-другой? – спросила Нур, когда Махира подошла к нам.

– Что?! – воскликнула я, вскинув голову. – Я вовсе не настолько больна!

Нур смерила меня серьезным взглядом.

– Я не думаю, что вы больны, – сказала она. – Я полагаю, вас отравили.

Опрокинь кто-либо мне на голову ведро ледяной воды, даже это не потрясло бы меня сильнее.

– Это… это невозможно.

– Откуда вам доставляют еду?

– С базара, – медленно проговорила я. – На базар посылают работника… по-моему, его зовут Маазир.

Нур помрачнела.

– Не хотелось бы обвинять этого человека без доказательств. Но если вы останетесь здесь, и ваше состояние улучшится…

Несмотря на жару и духоту, я похолодела с головы до пят.

– Но Том ест то же, что и я и, кажется, не чувствует недомогания… ну, разве что самую малость.

Однако Том обладал выносливостью быка. В Бульскево он был укушен виверной и перенес отравление как ни в чем не бывало.

– Господи милостивый… – выдохнула я.

– Ему тоже не следует есть пищу с базара, – сказала Нур.

Если это было правдой, если кто-то действительно подмешивал нам в пищу яд – с ведома Маазира или без, – то делали это с умом. Могли бы подсыпать чего-нибудь такого, что погубит нас обоих в течение часа, невзирая на всю выносливость Тома. Вместо этого нас предпочли оставить без сил постепенно – таким образом, чтоб это нетрудно было принять за болезнь. Ну, а со временем мы умрем, а может, им достаточно попросту помешать нашей работе… Так или иначе, у нас возникла возможность поймать злоумышленника – но лишь при условии, что мы его не спугнем.

– Я предупрежу Тома, – сказала я. – Если я незаметно принесу ему еды, он сможет поужинать ею вместо того, что принесет с базара Маазир. Который час?

Из-за ажурных решеток на окнах судить о времени суток было затруднительно. Конечно, регулярные призывы к молитве слышны в Куррате повсюду, однако они еще не успели встроиться в мои биологические часы, как у аманиан.

– Скоро начало вечерней молитвы, – ответила Махира.

– Тогда я должна поспешить.

Вечерняя молитва начиналась с закатом. Том, безусловно, торопился завершить аутопсию до сумерек, и, следовательно, еще не ужинал. Возможно, его выносливость и помогла бы ему пережить еще день без особого ущерба для здоровья, но не могла же я сознательно позволить ему есть отравленное, если имеется хоть малейший риск, что Нур не ошибается!

Я попыталась встать, но доктор положила мне руки на плечи, не позволяя встать с софы.

– Вы никуда не пойдете. В доме найдется, кому доставить по назначению и сообщение, и еду.

– Хватило же мне сил дойти сюда, – возразила я, еще раз попытавшись подняться, однако, чтоб удержать меня на месте, особых усилий не требовалось, и Нур, очевидно, понимала это не хуже, чем я.

– А что, если кто-нибудь подслушает ваше предостережение и решит прибегнуть к более жестким мерам? – сказала она.

– Тем больше у меня причин быть там, с Томом. Или вы предлагаете бросить его в опасности?

– Умм Якуб, – вмешалась Махира, прежде чем наш спор успел разгореться еще жарче, – я велю нашему повару приготовить для него корзину. Если он получит подарок из дворца шейха, отказ от ужина с базара никому не покажется странным. А предупредить его можно и позже, вдали от посторонних ушей.

Ослиное упрямство подзуживало настаивать на моем изначальном плане… однако нельзя было не признать, что предложение Махиры куда разумнее.

– Хорошо. Только я предпочла бы ночевать у себя, – сказала я.

Дабы убедиться, что состояние мое не ухудшается, Нур потребовала, чтоб я на некоторое время осталась лежать на софе. Вскоре после заката я наконец-то покинула дворец – с сопровождающими, с собственной корзиной, в которой хватило бы пищи не только на ужин, но и на завтрак, и даже на ленч, и со строгим наказом назавтра остаться дома, а в Дар аль-Таннанин – ни ногой.

Теперь предстояло самое трудное: найти уважительную причину для нашего с Томом отсутствия (впрочем, самым трудным было даже не это: я отроду не умела спокойно сидеть на месте, когда назревает беда). Размышляя над этим в одиночестве, за ужином, в своей комнате, я горько рассмеялась.

– Наверное, – сказала я тарелке вареного нута, – можно просто сказаться больными. Тогда отравитель решит, что добился своего.

При условии, что не задался целью довести сию драму до внезапного трагического конца…

Не успела я покончить с ужином, как ко мне постучалась Авива.

– Внизу ждет ваш брат, – сообщила она, заглянув в комнату.

– О, господи, – невольно выдохнула я, поднимаясь из-за стола. – Ну конечно, еще бы. Иду.

В нетерпении расхаживавший по двору Эндрю обернулся на звук моих шагов, как ужаленный.

– С тобой все в порядке? – спросил он, но прежде, чем я успела ответить, продолжил: – Ну да, какое там! Я слышал, там, у шейха, ты в обморок упала. Сядь, ради бога.

– «В обморок» – это, пожалуй, преувеличение, – сказала я. – Голова закружилась, вот и все. Я вполне в силах стоять и даже ходить.

– Что ж, присядь хоть ради моего спокойствия, а?

В этом я уступила – хотя бы ради возможности поговорить о чем-то еще, кроме моей устойчивости или же нехватке таковой.

– Это не малярия ли? – спросил Эндрю, переболевший сей хворью в Койяхуаке и прекрасно знавший ее симптомы.

– Нет, не малярия. На самом деле…

Тут я запнулась и призадумалась. Стоит ли рассказывать Эндрю о подозрениях Нур? С одной стороны, это встревожит его куда сильнее известия о моем обмороке. С другой стороны, если дело действительно в яде, об этом нужно поскорее сообщить Пенситу, дабы злоумышленника арестовали. Но может ли за всем этим стоять сам Маазир? Или же он работает на кого-то еще? Если так, кто он – соучастник или слепое орудие?

Все эти мысли вводили меня в замешательство с самого начала ужина, и к ответу я с тех пор не приблизилась ни на шаг. Оставалось только жалеть, что первым ко мне не пришел Том, и я не смогла рассказать обо всем ему, прежде чем впутывать в дело брата.

Между тем мое молчание встревожило Эндрю сильнее прежнего. Присев передо мной на корточки, он взглянул мне в глаза.

– Так что же с тобой? Что-то еще хуже малярии?

– В некотором смысле… – я с силой протерла глаза, однако в голове от этого ничуть не прояснилось. – Нур… то есть, доктор Махиры… Она считает, э-э… Она считает, что моя болезнь – не случайность. Что она кем-то подстроена.

– Ты хочешь сказать… – обдумав мои туманные намеки по порядку, Эндрю вскинул голову и изумленно поднял брови. – Чушь какая-то! Кто, говоришь, так считает? Смотревший тебя доктор – причем женщина?

– Не смей так говорить, – сказала я. – Она прекрасно знает свое дело. Я хочу проверить ее гипотезу, воздержавшись от еды, которую доставляют нам в Дом Драконов. Время ухудшений моего самочувствия навело Нур на мысль, что проблема в пище с базара. Если же Нур ошибается – что ж, обращусь к другому доктору.

– Но кому могло прийти в голову тебя отравить? – возразил Эндрю. – Ни один из ширландцев такого не сделал бы. А ахиаты – наши союзники. Зачем им устраивать подобные диверсии?

– Политика… – с сарказмом вздохнула я. – Кто-то же заплатил бану сафр за наше похищение. Вполне логично предположить, что, потерпев неудачу, они могут прибегнуть к другим методам. А может, виной всему – сумасшедший одиночка, вбивший себе в голову, будто наша работа подрывает естественный порядок в мире. Сейчас нам этого не узнать никак. Для начала нужно убедиться, что дело действительно в яде. Без этого все остальное – только пустые домыслы.

Возможно, дурное самочувствие помрачило мой разум, а может, я слишком сосредоточилась на том, чтоб убедить Эндрю в своей правоте – так или иначе, шагов за спиной я не слышала и даже не подозревала, что мы не одни, пока в разговор не вмешался Том.

– В яде? – переспросил он. – Уж не о вивернах ли речь?

– Нет, – отвечал Эндрю, поднявшись на ноги. – Речь о том, что кто-то пытается отравить Изабеллу.

– И вас, – поспешно добавила я, что, если вдуматься, было отнюдь не лучшим способом смягчить заявление Эндрю. Скорее, наоборот.

Я в общих чертах изложила гипотезу Нур. Выслушав, Том пришел в ужас.

– Вот, значит, откуда этот особый ужин, – пробормотал он. – А я-то думаю: с чего бы вдруг шейх так расщедрился…

– Если Маазир вправду подмешивает вам в еду яд, для шейха это будет позор, – заметил Эндрю. – По-моему, сам Маазир – не аритат, но нанял его наверняка кто-то из них.

– Давайте-ка по порядку, – вмешалась я. – Существенного улучшения самочувствия я пока не наблюдаю, но, думаю, после одного приема безвредной пищи ожидать заметных перемен рано. Сможем ли мы придумать убедительную причину для завтрашнего отсутствия?

– Или просто прихватите еду с собой, – предложил Эндрю. – Вы ведь и раньше часто обедали вдвоем взаперти. Принесенное Маазиром спрячете в корзину, или еще куда, а потом скормите драконам, пока никто не видит.

Я в ужасе уставилась на брата.

– Вот уж на это я определенно не пойду! Мы и понятия не имеем, как скажется подобное угощение на драконах, отравлено оно или нет!

Одна мысль о том, чтобы подвергнуть такому риску Бутуза или кого-либо из взрослых драконов, возмутила меня до глубины души. Если уж экспериментировать с их рационом, то точно зная все его ингредиенты и следуя четкому плану.

Том заложил руки за спину и принялся расхаживать по дворику, от стены к стене.

– Через какое время мы будем точно знать, в пище ли дело? Суток хватит?

– Нур говорит, для полной уверенности лучше выждать двое суток.

Том поджал губы.

– Ну, хорошо, двое – так двое. Допустим, уверенности мы достигли. И что дальше? Поставим в известность Пенсита?

Эндрю, перешнуровывавший ботинок, вскинул на нас изумленный взгляд.

– Вы намерены с этим подождать? А я собирался сообщить Пенситу сегодня же.

Мы с Томом быстро переглянулись, дабы убедиться, что согласны друг с другом.

– Не надо, – сказала я.

– Это еще почему?

– Потому, что Пенсит попрет напролом, – фыркнул Том.

– Да. Он ждать двое суток не станет, – согласилась я. – Закует Маазира в кандалы и устроит шейху скандал. А Маазир, возможно, ни в чем и не виноват. Возможно, отравитель – тот, у кого он покупает еду. А может, дело вообще не стоит выеденного яйца! Может, у меня просто тепловой удар. Прежде, чем спускать с цепи Пенсита, мне нужны доказательства.

– Но…

Эндрю насупился и умолк с таким видом, будто ему страсть как хочется продолжать спор, но никаких аргументов в голову не приходит. Сейчас он сделался очень похож на самого себя в возрасте лет девяти, но мне хватило здравого смысла не говорить об этом вслух.

– Прихватим еду с собой, – подытожила я, – и поглядим, что из этого выйдет. Дальнейших действий без дополнительных данных не предпринимаем.

Глава пятнадцатая.

Оборванец-поденщик – Переулок у базарной площади – Пленник Сухайла – Подозрительный порошок – Союзники бану сафр – Новости от полковника Пенсита – О чем нам не сообщили

Не все, однако ж, оказались столь же терпеливы.

На следующий день, когда Маазир, как обычно, отправился на базар, я чисто случайно (ну, хорошо, отнюдь не случайно) подошла к окну, обращенному к воротам. Сама не знаю, что я ожидала увидеть – не мешочек же с ядом, которым он небрежно помахивал бы на ходу? – но чувствовала, что за ним нужно понаблюдать.

Увидела я простого поденщика, словно бы невзначай двинувшегося следом. Поденщиков на базе хватало каждый божий день: у нас имелось множество черной работы, без коей было не обойтись, – уход за скотом, служившим кормом драконам, чистка вольеров и тому подобное – и те, кто брался за эти работы, постоянно менялись. Некоторые жили в городе, другие же были кочевниками, желавшими заработать немного денег и прикупить кой-чего, прежде чем возвращаться в пустыню.

Именно ко второй разновидности относился и замеченный мной поденщик, являвший собой далеко не лучший ее образец: одежды грязны, сплошь в заплатах да дырах, головной платок пропылен насквозь. Ходил он прихрамывая, подволакивая ногу, но, стоило Маазиру скрыться за воротами, его походка мигом изменилась. Не успела я и глазом моргнуть, как оборванец быстрым шагом пересек двор и тоже исчез за воротами.

Я затаила дух. В сердце начали зарождаться самые мрачные подозрения.

Нужно заметить, сбегать по лестнице в юбках нелегко: неизменно рискуешь запутаться в них и рухнуть вниз головой. Однако я благополучно выбежала во двор, приоткрыла ворота и выглянула наружу.

Маазир был уже далеко. За ним, словно бы сам по себе, шел оборванец-поденщик.

Либо Маазир был ни в чем не виновен, либо делал свое черное дело так давно, что перестал опасаться слежки. (А может, был достаточно искушен, чтобы не озираться, если это не выглядит безобидной случайностью, но в то время я даже не подозревала о подобной возможности и посему в расчет ее не приняла.) Поденщик был настолько поглощен преследованием, что тоже не оглядывался назад и не заметил, как я двинулась следом за ним.

От Дар аль-Таннанина до ближайших городских ворот было недалеко. Здесь, в людской толчее, я едва не потеряла поденщика. Пришлось держаться к нему так близко, что мне сделалось не по себе. Один-единственный взгляд через плечо – и он меня непременно заметит: в этих местах я, ширландка, резко выделялась на фоне толпы даже в неприметном, неярком платье цвета хаки. Хорошо еще, что мне выпало следить за поденщиком, а не за Маазиром: поденщика Маазир в лицо не знал, а меня просто не смог бы разглядеть издали.

Так мы и тащились по городу друг за другом, словно гирлянда, сплетенная из цветов подозрения. Перед людной базарной площадью Маазир вдруг свернул в переулок. Поденщик прибавил шагу – несложно догадаться зачем: потерять преследуемого в извилистых переулках Куррата проще простого. Я же, напротив, замедлила шаги, так как остаться незамеченной в переулке было бы чрезвычайно трудно, а то и вовсе невозможно. Прежде я шла за ними, не рассуждая, но продолжать в том же духе явно не следовало.

Однако ушли они недалеко. Заглянув за угол, я успела увидеть поденщика, стремительно вбежавшего в дверь. Изнутри раздались крики, а затем Маазир, выскочив в переулок, бросился назад, мне навстречу.

Я заступила ему дорогу, не имея в голове ничего, хоть отдаленно напоминающего план действий. Драться я не умела, сбить его с ног не смогла бы. Как же его остановить? Я замерла в нерешительности. В следующий же миг Маазир, достигнув конца переулка, врезался прямо в меня и оттолкнул к стене. Спеша выбраться на главную улицу, он, кажется, даже не узнал меня, несмотря на одежду.

Не мешкая ни секунды, я сделала единственное, до чего сумела додуматься: подняла руку, указывая на беглеца, и закричала по-ахиатски со всей чистотой произношения, на какую только была способна:

– Держите его! Он на меня напал!

Да не подумает никто дурного о курратских джентльменах! Несколько человек изумленно оглянулись, кто-то, сообразив, в чем дело, подхватил мой крик, и прежде, чем Маазир успел сделать хоть двадцать шагов, его схватили за ворот и поволокли ко мне.

Я замерла у входа в переулок, не зная, что предпринять. Обвинив Маазира, придется разбираться с ним, однако я подозревала, что главное происходит позади, в доме, из коего выбежал Маазир.

– Прошу вас, ведите его за мной, – сказала я, когда пойманного подтащили ближе. – Мой провожатый здесь, внутри.

Как вы помните, набожностью я не отличаюсь, однако в эту минуту от всей души молилась о том, чтобы мои подозрения не оказались беспочвенны.

Видя, к чему идет дело, Маазир рванулся прочь, завопил, требуя отпустить его, но тщетно. Мы двинулись в переулок, сопровождаемые чуть ли не половиной базара: поднятая мной суматоха привлекла немало любопытных. Войдя в распахнутую дверь, я не смогла сдержать облегченного вздоха.

У дальней стены, прижимая кого-то к полу, стоял на коленях Сухайл. Ругаясь себе под нос, он пытался связать запястья отчаянно сопротивлявшегося противника сорванным с головы пропыленным платком. Мое появление заставило его на миг отвлечься, и схваченному удалось высвободить руку. Невдалеке на полу лежал нож. Противник Сухайла потянулся за ним, но не тут-то было. Тогда он изогнулся, стараясь сбросить с себя Сухайла, однако Сухайл с силой ударил его раскрытой ладонью в плечо, вновь придавил к полу и наконец-то сумел связать ему руки.

В момент их борьбы я смогла разглядеть схваченного. Тот был одет на местный манер – в узорчатый халат и тюрбан, однако ни то ни другое никак не могло скрыть характерных йеланских черт лица.

Комната за моей спиной тут же наполнилась народом. Много людей для этого и не требовалось: все помещение в длину и ширину не превышало четырех метров, к тому же Маазир продолжал рваться из рук державших его людей. Зеваки недоуменно гудели: вот этот оборванец-поденщик и есть мой провожатый? За что схвачен и связан тот, на полу? Сухайл поднялся, сорвал платок с головы Маазира, связал им ноги йеланца, чтоб тот уж наверняка не удрал, взглянул на меня и спросил по-ширландски:

– Как вы здесь оказались?

– Я могла бы спросить вас о том же, – едва переводя дух, ответила я. – Отчего вы следили за Маазиром?

Но тут здравый смысл, слегка замешкавшийся под натиском треволнений, взялся за дело вновь.

– Ну конечно! Махира рассказала вам о случившемся.

Сухайл пригладил кудри, растрепавшиеся во время борьбы с йеланцем. Он тоже не на шутку запыхался, глаза его диковато блестели.

– Изабелла, вам подмешивали в пищу яд.

Это было еще не доказано, но теперь, когда возможный злоумышленник лежал у Сухайловых ног, сделалось много более вероятным. И этого злоумышленника Сухайл отправился ловить один, ни словом не предупредив меня…

– Вас же могли убить!

– И это говорит женщина, последовавшая сюда за мной.

При этих словах руки его дрогнули, и причиной тому, что я при этом почувствовала, никак не могла оказаться жара. Я узнала это движение: ему неудержимо хотелось схватить меня за плечи и убедиться, что я не пострадала. Ошибки быть не могло: ведь мне самой хотелось сделать то же самое – настолько, что от невозможности поддаться сему порыву закружилась голова. Один-единственный удар ножом, почти таким же, что лежал на полу, под ногами Сухайла, лишил меня мужа… Однако мы были не одни, и я могла лишь стиснуть кулаки так, что ногти глубоко впились в ладони.

Собравшись с мыслями, Сухайл обратился к любопытствующим по-ахиатски, но говорил так быстро, что я не разобрала ни слова. Кто-то связал руки Маазиру, после чего тот обреченно поник головой и, как только ему это позволили, опустился на пол и скорчился в углу. Несколько человек двинулись к выходу и, насколько мне удалось понять из их разговора, отправились за мировым судьей.

Я занялась обыском комнаты. Комната была почти пуста – всего два небольших сундука и несколько засаленных подушек на полу. Жил схваченный йеланец явно не здесь. В сундуках не нашлось ничего интересного, кроме нескольких отрезов ткани да каких-то потрескавшихся тарелок.

Я – невеликий знаток законов даже собственной страны, не говоря уж об ахиатских, однако прекрасно понимала: дабы в чем-то обвинить обоих схваченных, необходимы улики более веские, чем подозрения какого-то доктора, к тому же женщины. Возможно, слова Сухайла оказалось бы вполне довольно (смотря до какой степени в городе уважали брата шейха), но проверять это на опыте мне не хотелось.

Связанный йеланец на полу встрепенулся и заворочался. Поначалу я решила, что он пытается улизнуть… но выбраться наружу мимо Сухайла и еще трех человек, оставшихся с нами, у него не было ни шанса, да к тому же он ни на пядь не продвинулся к двери. Тем не менее я едва не бросилась хватать его, но вовремя вспомнила о приличиях.

– Сухайл! – резко сказала я.

Оглянувшись, Сухайл перевернул отчаянно извивавшегося йеланца на спину, сунул руку за отворот его халата и, как тот ни сопротивлялся, извлек из-за пазухи пленного небольшой мешочек. Завязки мешочка были ослаблены; из горловины на ладонь Сухайла посыпался какой-то порошок. Сердце мое забилось вдвое быстрее прежнего.

– Вот, – сказала я, подавая ему одну из тарелок.

Бросив в нее мешочек, Сухайл отряхнул ладони и замер, настороженно глядя на собственные пальцы.

– И что же теперь делать?

Не зная точно, что там, в мешочке, об этом я могла только гадать. Конечно, его содержимое не погубило нас с Томом… но в каком количестве яд добавляли в нашу еду? Взяв в руки угол своего головного платка, я уставилась на него так, точно никогда в жизни не видела тканей, моргнула и снова пришла в себя. Нож йеланца так и лежал на полу. Подняв его, я отрезала от платка квадратный лоскут, и Сухайл тщательно вытер им руки.

– Хорошо, что мать еще в детстве отучила меня грызть ногти, – пробормотал он, безуспешно пытаясь улыбнуться.

Вскоре после этого прибыл мировой судья. Я передала ему тарелку с мешочком и порошком, а Сухайл объяснил, что йеланец пытался избавиться от улик. Наших пленников повели в местный острог, но разбирательство на время отложили: ненадолго задержавшись у уличного водяного насоса и вымыв руки, Сухайл настоял на том, что прежде проводит меня назад в Дар аль-Таннанин.

Я чуть не сказала, что не нуждаюсь в сопровождении – в конце концов, пришла же я сюда самостоятельно и вполне могла бы таким же манером вернуться – однако вспомнила разговор с Эндрю в пустыне и вовремя прикусила язык. Компании Сухайла я была только рада – и к черту всех шептунов!

Минуты две-три шли молча. Затем Сухайл резко спросил:

– Вы вправду думали справиться с этими двумя сами?

Во рту пересохло. Чего бы ни отдала я в эту минуту за бокал лимонада!

– Нет. Я знала, что до этого не дойдет. Вас, Сухайл, я узнала даже в этих лохмотьях. По походке.

Он изумленно взглянул на меня и тут же отвел глаза. Сглотнув, дабы хоть как-то смочить горло, я продолжала:

– Да, я вела себя глупо, но ведь и вы тоже. Что, если бы этот человек оказался не один, а с друзьями?

На его счастье, Маазир предпочел бежать, а не вступил в драку…

– Я несколько утратил ясность мыслей, – негромким, едва различимым в базарном гомоне голосом сознался Сухайл.

Тяжесть всего невысказанного повисла меж нами, будто на веревке, готовой лопнуть в любой момент. Сухайл не впервые видел меня в минуты опасности. Он был со мной в водолазном колоколе во время нападения морского змея и откачал меня после того, как я едва не утонула. Вместе мы ездили верхом на морских змеях, вместе угнали йеланский целигер, вместе участвовали в Баталии при Кеонге. Однако ни разу за все это время от него не требовалось сидеть сложа руки, и никогда еще угроза моей жизни не являла собой столь коварный, столь целенаправленный злой умысел. Естественно, все это подействовало на него отнюдь не лучшим образом.

Сухайл

Как и на меня. Стоило только представить, что могло произойти в той тесной комнатушке, пока я останавливала Маазира, руки начинали неудержимо дрожать. Один удар тем самым ножом, и Сухайл не шел бы сейчас рядом…

Я облизнула губы, стараясь сосредоточиться на насущных материях.

– Этот человек… йеланец… Маазир шел к нему?

– Похоже на то, – ответил Сухайл, расправив плечи. – Может, с донесением, может, чтоб пополнить запас яда – точно сказать не могу. Вот их допросят, тогда все и узнаем.

Однако это ничуть не мешало мне строить предположения.

– Могу вообразить, насколько йеланцам хотелось бы сорвать или хотя бы замедлить нашу работу. Чтоб помешать Ширландии – а заодно и Ахии – построить собственный воздушный флот, они пойдут на все. Пожалуй, нам повезло, что их не было там, в пусты…

Оборвав фразу, я замерла на месте, как вкопанная. Сухайл тоже остановился и изумленно вскинул брови.

– Бану сафр… – проговорил он.

– Они могли бы вступить в союз с йеланцами? – спросила я.

– В союз? Нет. В вашем понимании – нет. Но взять от них плату – вполне, особенно если это даст шанс нанести удар моему племени, – объяснил Сухайл, едва не скрипнув зубами от гнева. – Эта вражда длится многие поколения. Желания навредить нам у них всегда в избытке, проблема лишь в ресурсах.

Теперь затруднения, с коими аритаты столкнулись в пустыне, обернулись совсем иной стороной – как и все неудачи в Доме Драконов. Сколько из них были случайностью, а сколько – результатом вредительства? Оставалось только благословлять ширландскую армейскую дисциплину и ахиатскую верность соплеменникам, благодаря которой самые высокопоставленные ахиаты в Дар аль-Таннанине были выходцами из племени аритатов. Если бы не сии обстоятельства, против нас мог бы действовать не один Маазир, а целая дюжина.

– Изабелла, – заговорил Сухайл. – Знаю, вы не считаете это необходимым, но… отныне вы не должны никуда выходить без охраны. Ни вы, ни Том.

Теперь дело было уже не в приличиях. Захват йеланского агента мог положить конец стараниям врагов… но мог и подтолкнуть их к более жестким мерам.

– Да, – согласилась я, чувствуя, как спина покрывается гусиной кожей. – Думаю, это разумно.

* * *

При допросе схваченных я не присутствовала: подобные зрелища считаются неподходящими для дам. Том вполне мог бы пойти, но также предпочел воздержаться.

– Если и в Ахии все то же самое, что у нас, любоваться там нечем, – скривившись, сказал он.

Мои чувства на сей предмет были весьма противоречивы – можно сказать, меня кидало из крайности в крайность. Казалось бы, я твердо уверена, что даже помыслить о том, как судейские выбивают из схваченных признание, без содрогания не могу, но в следующую же минуту вспоминаю, что они натворили, и думаю: «И поделом им». Порошок, от которого йеланец не сумел избавиться, оказался мышьяком – ядом, в больших дозах либо при продолжительном приеме смертельным. При обыске в доме Маазира обнаружился тайник с крупной суммой денег, которой он никак не мог заработать достойным путем, а среди базарных торговцев нашлось несколько человек, видевших, как он захаживал в тот же дом прежде, и не раз. Одним словом, улик и без признаний имелось в избытке.

Охранные меры сделались намного строже. Утренним прогулкам до Дома Драконов в компании Эндрю настал конец. Теперь брат являлся за мной в сопровождении троих вооруженных солдат, а перед этим забирал из Мужского Дома Тома. Мне казалось, что это уж слишком, и мысли сей я не скрывала, но послаблений не последовало. У ворот Дар аль-Таннанина выставили часовых, вольеры и ямы стерегли армейские патрули, пищу для людей и корм для животных тщательно проверяли каждый день.

Однако такое положение дел сохранялось недолго. Едва мы начали привыкать к новому распорядку, как нам сообщили, что до начала работы, прямо с утра, нас хочет видеть полковник Пенсит.

– Ох, не к добру это, – заметил Том, шагая рядом со мной по курратским улицам в окружении охраны.

– Эндрю, – спросила я, – что стряслось? Уж не йеланцы ли снова чем-то угрожают?

Но брат только покачал головой.

– Если и угрожают, мне никто не доложил. Пенсит хочет с вами поговорить, а больше мне ничего не известно.

Что ж, по крайней мере, полковник был столь любезен, что принял нас без проволочек, и долго нервничать мне не пришлось. Адъютант даже не попросил нас обождать в приемной, а сразу же провел в полковничий кабинет.

Не тратя времени даром, я с порога задала ему тот же вопрос, что и Эндрю. Пенсит точно так же, как Эндрю, покачал головой.

– Нет, вовсе нет. Напротив. Учитывая недавние… э-э… недоразумения, вы, вероятно, будете рады услышать, что тревожиться вам больше не о чем. Я только что получил известие: мы закрываемся.

«Рада» было вовсе не тем словом, которым я воспользовалась бы для описания своей реакции. Я замерла с раскрытым ртом, в изумлении глядя на Пенсита. Точно так же отреагировал на новости и Том.

– Закрываемся? – не веря собственным ушам, прошептала я.

– Да, кавалерственная дама Изабелла. С проектом разведения драконов в неволе покончено.

– Но… – казалось, все слова разом выпорхнули из головы, а мысли заметались, будто в неуклюжих попытках поймать их. – Вы ведь не дали нам и года! Мы едва успели собрать данные о брачном поведении драконов на воле и о естественных условиях инкубации яиц, и даже не начали применять полученные знания в…

Пенсит поднял ладони – по-видимому, с тем, чтоб успокоить меня.

– Мне очень жаль, кавалерственная дама Изабелла, но решение принято не мной. Приказ получен из Сармизи, от лорда Фердигана.

– Оставьте нам хоть какой-то шанс, – сдавленно, будто кто-то крепко сжал его горло, проговорил Том. – Хотя бы шесть месяцев. Если за это время мы не сумеем продемонстрировать существенного прогресса…

Голос Тома звучал все тише и тише и, наконец, умолк на полуслове. Пенсит возвышался за столом, бесстрастный, непоколебимый. Дело было ясное: не видать нам ни шести месяцев, ни даже шести дней. Даже в самом циничном расположении духа я не могла себе вообразить, что из-под наших ног вот так бесцеремонно, неожиданно выбьют почву. Великие перспективы, должность, которая могла стать апогеем моей научной карьеры, – всему этому конец. Все пошло прахом… Окажись Пенсит в пределах досягаемости – наверняка не сдержалась бы и влепила ему пощечину.

Первым пришел в себя Том.

– Что же нам теперь делать? – глухо спросил он.

– Сворачивать работы, естественно, – бодро ответил Пенсит, явно обрадованный тем, что мы с ним больше не спорим. – Кости взрослых особей можно пустить в дело. Яйца – если хотите, вернуть в пустыню или препарировать, это неважно. Вот молодняк – пожалуй, проблема… Но о приведении поместья в порядок не тревожьтесь: об этом позаботятся люди шейха.

От легкомыслия его предложений к горлу подступила тошнота. Погубить всех наших драконов – не по необходимости, не ради новых знаний, но просто оттого, что они больше не нужны… Избавиться от них, будто от мусора, самым простым и доступным способом, отобрав в процессе все мало-мальски ценное…

Ни дальнейших вопросов Тома, ни ответов Пенсита я не слышала. Мысли мои были заняты только Бутузом, Эсклином, Саэвой да Квартусом с Квинтой – всеми нашими подопечными, всеми живыми существами, за которых я отвечала. Вскоре всех их ждет смерть, а меня – сборы, корабль и отправка домой.

Разговор подошел к концу. Том вывел меня из кабинета, положив руку мне на плечо – и к дьяволу все, что могут сказать люди. Вместе мы поднялись на стену, окружавшую поместье: думаю, он хотел увести меня подальше от всех остальных, прежде чем я взорвусь.

Но я была так опустошена, что взрыва не последовало.

– Я была права, – мрачно сказала я, устало прислонившись к раскаленному солнцем камню. – Они заранее решили, что проект провален, но не хотели обвинять в этом лорда Тавенора. Вот и назначили нас в козлы отпущения… – в глазах угрожающе защипало, но я стиснула зубы и сдержала слезы. – Я надеялась, нам дадут хотя бы год…

Устремив взгляд вниз, на драконьи ямы и здания Дар аль-Таннанина, Том покачал головой. Ветер ерошил его волосы, приводя их в полный беспорядок.

– Нет, не сходится.

– Еще как сходится, – горько возразила я.

– Я о другом… – Том сделал паузу, стиснул пальцами край стены и с неожиданной живостью повернулся ко мне. – Представьте на минуту, что ахиатам надоело наше присутствие, и они хотят указать нам на дверь. Что в этом случае сделаем мы? Нет, не мы с вами лично, а Ширландия в целом. Армия.

– Известно, что – уйдем.

Том рубанул воздух ребром ладони.

– Нет. Если это ахиаты желают нас выставить, мы начнем возражать. Пытаться доказать, чего стоим. Тянуть время. Взгляните: этот проект, этот союз обеспечивает Ширландии военный плацдарм в Ахии. Мы в данный момент сильнее, но нуждаемся в их драконах. И если они вдруг решат устраниться от всей этой возни, мы просто так не отступимся, будем стоять на своем. И тогда Пенсит потребовал бы от нас поскорее продемонстрировать хоть какой-то ощутимый сдвиг. Однако ж не требует!

– Ну вот. Значит, это Ширландия, – сказала я. – Как я и думала.

– Тоже не сходится. Подумайте, Изабелла. Допустим, наш проект – пустая трата времени, и Корона больше не верит в его успех. Пусть даже так – зачем его сворачивать? От этого они ничего не приобретут, а только потеряют удобный предлог для присутствия в Ахии ширландского военного гарнизона. Какая им с этого выгода?

Никакой. Сворачивать проект не было никакого смысла – разве что наше присутствие в Ахии больше не окупается. К тому же, сколь ни малы наши шансы на успех… Малая вероятность все-таки лучше нулевой! Если нас отзывают в Ширландию, значит, мы больше не нужны. Значит, кто-то нашел другое решение проблемы.

– Синтез, – едва различимо даже для меня, на выдохе, прошептал Том.

Искусственная драконья кость. И не просто вещество – его мы умели делать уже не первый год. Кому-то удалось воссоздать его структуру, густую сеть микроскопических пор, сообщавшую драконьей кости невероятную легкость и прочность. Мы пытались разводить драконов ради их кости, необходимой для постройки целигеров и прочих машин, которые укрепят державную мощь Ширландии, позволят победить Йелань на мировой арене. Но если ширландцы научились производить сей материал в лаборатории, это же много проще того, чего мы пытаемся добиться в Дар аль-Таннанине!

Конечно, на родине это сообразили. Раз у нас есть синтетическая драконья кость, мы с Томом больше никому не интересны.

Меня охватили самые противоречивые чувства. Допустим, синтез устранит необходимость истреблять драконов ради их кости, по крайней мере, для Ширландии. Но ведь правительство будет бдительно хранить его тайну – куда надежнее, чем мы с Томом хранили лабораторные записи Гаэтано Росси. Все прочие страны так и останутся в зависимости от природных источников. И, если Ширландия запустит в небо воздушную армаду, будут вынуждены строить свои летающие суда, из любых доступных материалов.

Да, я всем сердцем надеялась на успех синтеза с тех самых пор, как мы обнаружили в Выштране первые образцы драконьей кости в превосходной сохранности, но теперь не могла не сожалеть о его результатах. Так или иначе, места в Ахии я лишилась! Между тем Корона вряд ли предаст сие достижение гласности в ближайшем будущем, а значит, мы, я и Том, отправимся домой с позором, со славой натуралистов, не сумевших добиться размножения драконов в неволе. И все останется позади: и Дар аль-Таннанин, и моя работа… и Сухайл.

Хотя…

– О чем вы думаете? – насторожился Том.

– Я думаю, – заговорила я, выбирая выражения как можно осторожнее, – что отправлять нас домой – несусветная глупость.

Том склонил голову набок и наморщил лоб.

– Не только из-за несостоявшихся научных открытий, которые мы можем сделать здесь… хотя и это тоже, – продолжала я. – Взгляните: как быстро вы смогли догадаться, отчего наша работа больше не нужна? Кто поручится, что те же мысли столь же быстро не придут в головы кому-либо еще?

– Йеланцам…

– Да. Мы точно знаем, что они следят за нашей работой. Но и другие страны вполне могут догадаться. Отправить нас домой – все равно что объявить на весь мир: Ширландия добилась успеха!

Присев на край стены, Том скрестил руки на груди. Все его оживление как рукой сняло; теперь он сделался тих и мрачен.

– Помешать Ширландии они не смогут – разве что решатся на серьезные меры, граничащие с объявлением войны. Но время на подготовку получат.

Безусловно, наши военные умы пожелают как можно дольше держать все это в секрете, дабы увеличить преимущество над противником. К поддержке этой цели я особого интереса не питала: на мой взгляд, войны – попросту помеха моей работе (хотя честность требует признать, что в некоторых случаях они ей, напротив, способствуют – взять хотя бы наше присутствие в Ахии). Однако в данный момент наши цели вполне совпадали.

– Если нам позволят остаться здесь и продолжать работу, это поможет водить весь мир за нос несколько дольше.

Том вскинул брови и негромко, отчетливо выговаривая каждое слово, сказал:

– Но тогда мы превратимся в приманку!

Под этим углом я положения не рассматривала. Сравнить пользу от дымовой завесы с ценой ее поддержания успела, а вот сопутствующего риска не учла.

– Том, мы уже превратились в приманку. Не вызови нас с самого утра Пенсит, все пошло бы точно так же, как вчера: мы с вами работаем над разведением драконов в неволе, йеланцы пытаются нам помешать.

– Между нырянием в кишащую акулами воду затем, чтобы что-то достать со дна, и продолжением купания только потому, что ты все равно уже в воде и пока не съеден, есть кое-какая разница.

– Мы и продолжим попытки достать что-нибудь со дна. Разница лишь в том, заботит ли кого-нибудь на берегу наша… ладно, оставим эту метафору.

Я помассировала кончиками пальцев виски. По удалении из рациона яда мое здоровье значительно окрепло, но солнце слепило невыносимо, шляпу я забыла в кабинете Пенсита, а одного головного платка для защиты глаз было мало.

– Послушайте, Том, йеланцы вовсе не так опасны, как многое другое, с чем нам доводилось сталкиваться. От яда, по крайней мере, можно уберечься, а вот от штормов и болезней никакая осторожность не спасет. Вам хочется остаться здесь или нет?

Не сводя с меня глаз, Том поджал губы, затем отвернулся и принял прежнюю позу: оперся ладонями о край стены и устремил взгляд во двор. На этот раз я тоже последовала его примеру.

На сколь же крутую гору вздумали мы взобраться, пытаясь разводить в неволе одних из крупнейших, опаснейших хищников на свете… Я с самого начала испытывала немало сомнений в успехе и сомневалась в нем до сих пор. Но, думая только о нем, легко было не заметить прекрасных видов, открывающихся с середины склона, лишиться удовольствия от восхождения если не на высочайший пик, то хотя бы на гребни горных отрогов.

По-видимому, настал мой черед углубиться в извилистые закоулки метафор. Выражаясь же попросту, мы проделали в Дар аль-Таннанине немало важной и нужной работы, и это был еще не конец. Пусть даже нам не удастся достичь главной цели – не стоило позволять этому соображению затмить все прочие возможности.

Вдобавок внизу, в вольерах и ямах, обитали создания, чьи жизни полностью зависели от нас. Безусловно, кто-либо мог бы заметить, что наше вмешательство жизни драконов отнюдь не улучшило, но, раз вмешавшись в нее, я не чувствовала себя вправе бросить все и спокойно умыть руки.

– Да, – негромко ответил Том. – Хочется.

Я стиснула его руку. Секунду спустя он развернул кисть ладонью кверху и ответил на рукопожатие.

– Вот и хорошо, – сказала я. – Идемте, поговорим с Пенситом.

Глава шестнадцатая.

Ходатайство к лорду Фердигану – Смена среды обитания – Совсем иной огонь в ночи – Эсклин – Пленник – Мой способ самозащиты – Предложение Эндрю

Выражения следовало выбирать с особой тщательностью. По всей вероятности, полковник не был осведомлен о, так сказать, камерной стороне дела. Лорд Фердиган – тот мог знать обо всем, но вовсе не сказал бы нам спасибо, открой мы рты шире необходимого. В конце концов мы убедили нашего военного куратора дать нам время и не сворачивать работ, пока наше предложение не дойдет до командующего.

Но мы прекрасно понимали, что доверять сие предложение третьей стороне не следует.

– Ваш титул впечатлит его сильнее, – сказал Том.

Я тут же замотала головой.

– Будь я мужчиной – да. Но он – военный, и женщины, кроме дальних родственниц на родине, которым он порой пишет письма, к его миру не принадлежат. – (В скобках замечу: исключения из данного правила не являются женщинами, которых он мог бы выслушать с уважением.) – К тому же вы – действительный член Коллоквиума, а я – нет. Положитесь на это.

– И на собственный пол, – с сарказмом добавил он. – Я упрекнул бы вас в стремлении избегать политиков, если это, конечно, можно приравнять к упреку… однако ваши доводы вполне справедливы, – Том тяжко вздохнул. – Значит, я пакую багаж и еду в Сармизи.

Я бы поехала с ним, но никому из нас не хотелось оставлять Дом Драконов без присмотра. Пусть Пенсит и обещал дать нам время обратиться с ходатайством к генералу, но с него вполне сталось бы рассудить, что лорд Фердиган несмотря ни на что велит нам выполнять полученный приказ, и начать подготовку к свертыванию. Посему я осталась в Куррате продолжать работу.

В данный момент это означало прием драконьих яиц, доставляемых аритатами по расписанию, составленному нами с Томом. При помощи переводчика я обсудила с ними улучшения методов перевозки, основанные на данных экспериментов с яйцами медоежек. Конечно, изменения на данном этапе неминуемо повлекли бы за собой погрешности в данных: более зрелые яйца наверняка окажутся более жизнеспособными, хотя бы потому, что дольше пребывали в естественных условиях. К несчастью, контрольными данными я не располагала, поскольку предыдущие партии были собраны без всякой системы, а позволить себе жертвовать для сравнительного исследования яйцами данного сезона не могла. Но ждать целый год с испытанием новых методов возможности также не было, а посему здоровье и жизнеспособность яиц, или хотя бы надежда на оные, значили много больше, нежели строгость эксперимента.

Что ж, по крайней мере, на основании имеющихся данных можно было лучше заботиться о новых поступлениях. Летом в Куррате далеко не так жарко, как в Джефи, и потому мы подогревали в жаровнях песок для яиц примерно до той температуры, что должна была превалировать южнее. В ожидании новых выводков я пыталась измыслить для взрослых драконов режим упражнений – согласно собственной гипотезе о том, что, побуждая подопечных к движению, смогу улучшить их здоровье, а с ним и добиться относительно естественного поведения. Кроме этого я продолжала наблюдать за ходом экспериментов с яйцами медоежек и за растущим молодняком (причем провела несколько малоуспешных экспериментов касательно близкого соседства детенышей и взрослых) – словом, пыталась в одиночку работать за двоих и в результате постоянно недосыпала.

Не прожив в таком темпе и недели, я желчно сказала Эндрю:

– Назови хоть одну вескую причину, отчего бы мне просто не ночевать здесь?

Брат изумленно разинул рот.

– Здесь? То есть, у себя в кабинете?

– Не мели чушь. Здесь нет места для матраса – придется его каждое утро сворачивать или спотыкаться о него весь день. Но вокруг полно пустующих комнат. Что мешает мне занять любую?

– Зачем? У тебя же прекрасная комната в городе.

Я поднялась с кресла и принялась расхаживать из угла в угол. Как бы я ни устала, вихрь мыслей в голове не давал усидеть на месте.

– Вот именно, в городе. Я слишком много времени трачу на дорогу. Не говоря уж о тревогах по поводу возможных покушений. Что, если йеланцам взбредет в голову напасть на меня там? Стоит ли подвергать опасности Шимона и Авиву только потому, что они согласились приютить меня в своем доме?

Тут Эндрю разом сделался серьезен.

– Если даже и так… Изабелла, здесь же воинская часть. Ну, что-то вроде. Я что хочу сказать: тебе придется спать в одном коридоре с солдатами.

– С теми самыми солдатами, которым я доверила собственную безопасность? Не вижу, что дурного в более близком соседстве, – ответила я, словно подначивая брата возразить.

Эндрю одернул мундир и картинно поднял брови.

– Ты понимаешь, что случится, если ты это сделаешь? Тогда и мне придется ночевать здесь.

Изумленная, я остановилась посреди комнаты.

– То есть… разве ты здесь не ночуешь?

– Нет. По крайней мере, не каждую ночь. Я… – Эндрю запнулся и покраснел. – Есть у меня другие пункты базирования.

С одной стороны, мне страшно захотелось спросить, какие же. С другой – я прекрасно понимала, что на самом деле не хочу этого знать. Бывает в личной жизни братьев такое, о чем лучше не спрашивать.

– Уверена, я и сама прекрасно справлюсь.

Эндрю трагически вздохнул.

– Конечно, уж ты-то справишься. Вопрос только, что делать с твоим самоуправством остальным. Ладно, поговорю с Пенситом.

В отличие от брата, Пенсит мою идею одобрил: она избавляла его от необходимости каждое утро посылать за мной солдат в Квартал Сегулистов. Мне обустроили спальню и наняли местную девушку для ежедневной уборки. Я сочла это признаком обнадеживающим: все, придававшее моей жизни в Ахии хотя бы видимость постоянства, говорило в пользу продолжения проекта. Не желая расставаться с этой мыслью, я улеглась спать на новом месте следующей же ночью – отчего и оказалась в Доме Драконов, когда в ней начался пожар.

* * *

Конечно, по ночам в Дар аль-Таннанине выставляли караулы, однако дополнительной фортификацией мы как-то не озаботились. Глубоко за полночь кто-то швырнул в окно со сломанными ставнями зажигательное устройство. Второе такое же подожгло сарай, где держали корм для скота. Третье, по-видимому, предназначалось для яиц в песке, но застряло в ветвях одного из чахлых деревьев, оставшихся от давно погибших садов, и дерево запылало, словно факел.

К тому времени, как я протерла глаза и выбралась из постели, солдат подняли по тревоге на борьбу с огнем. Завернувшись в простыню (скромная дань приличиям), я замерла у окна, глядя на пляшущие языки пламени. Парализованная нерешительностью, я не знала, что предпринять. Куда бежать, что спасать первым? Яйца? Рабочие дневники? Взрослые драконы в помощи не нуждались: они содержались на открытом воздухе, вдали от всего, что могло бы легко загореться, к тому же, благодаря своему экстраординарному дуновению, были довольно устойчивы к огню. А вот молодняк… их вольеры располагались куда ближе к месту пожара, и отравление дымом могло оказаться для них весьма и весьма опасным – особенно для тех, кто не отличался крепким здоровьем.

Подобрав подол, чтоб не споткнуться, я поспешила к ним. Дым был достаточно густым, чтоб у меня запершило в легких, однако кашель пока не начался. Подгоняемая страхом перед тем, что могу обнаружить, я подбежала к пристройке, где находились вольеры молодняка, и распахнула дверь.

Благодаря закрытой двери и окнам, воздух внутри оставался на удивление чистым. Возможно, лучше было так и оставить их закрытыми, но фонаря я с собой не взяла, а искать его в потемках не хотелось. Вместо этого я отворила одно из окон и в свете луны принялась осматривать подопечных.

Большая часть молодняка бодрствовала, разбуженная шумом снаружи. Увидев меня, детеныши оживились, придвинулись к решеткам, зарычали, будто спрашивая, почему я не принесла ничего перекусить. Но я была далека от мысли протягивать им руку, как собакам или лошадям: в ободряющих почесываниях за ухом они вовсе не нуждались, а мне попытка сделать нечто в этом роде стоила бы пальца. Я просто внимательно осмотрела их, но никаких симптомов надвигающегося удушья не обнаружила. Даже оставшиеся лежать всего-навсего спали, порой приоткрывая глаза и недовольно поглядывая на тех, кто потревожил их сон.

Одним словом, в данный момент молодняку ничто не угрожало. Но если пожар разгорится сильнее, все могло обернуться иначе – причем в считаные минуты.

Что предпринять в этом случае? Выпустить молодняк на волю? Некоторые из детенышей были относительно безобидны – как, например, Бутуз, попросту неспособный догнать никого, заметившего его приближение. Иное дело – старший, разбойник Эсклин. Этот с некоторой долей вероятности мог даже улететь, хотя поработать крыльями ему в жизни доводилось нечасто.

Пойду ли я на такой риск, чтоб он не задохнулся в дыму? Едва я задалась этим вопросом, ответ отыскался сам собой.

Да, пойду.

Впрочем, не стоило ставить телегу впереди лошади. Возможно, подобных мер и не потребуется. Если открыть ставни еще одного окна, я смогу разглядеть, что происходит, и принять более обоснованное решение. Однако прежде, чем я успела сделать хоть шаг, в пристройку вошел кто-то еще.

Свет луны падал под таким углом, что лицо вошедшего осталось в тени, но мне довольно было и силуэта: сгорбленная поза явно свидетельствовала о том, что он не желает оказаться замеченным. Увидев меня, он замер, стиснул в руке нечто непонятное, в следующий миг поднял руку, и в лунном луче блеснул клинок.

Меч.

И вовсе не ахиатский ятаган. Клинок был прямым, совершенно незнакомого мне вида. Впрочем, для необходимых расчетов определять его тип и не требовалось. Вольеры молодняка так просторны, что мечом ему детенышей не достать, если только те сообразят держаться подальше… но ведь некоторые не додумаются, особенно – почуяв кровь. О да, в намерениях пришельца можно было не сомневаться: он пришел погубить наших юных подопечных. Обнаружив здесь меня, он был весьма удивлен, и, следовательно, явился не по мою душу.

Я застыла на месте, стоя к вольерам спиной. Оружия при мне не имелось: во время осмотра детенышей я бросила даже простыню, а ночная рубашка никак не могла послужить защитой от длинного клинка.

Вошедший прорычал что-то на языке, коего я понять не смогла. Однако звучание его речи не оставляло сомнений, что сокрыто в тени.

Человек этот был йеланцем.

Молясь о том, чтоб Эсклину не пришло в голову угоститься кусочком моей руки, я сделала шаг назад. Из всех детенышей, что могли бы оказаться у меня за спиной, Эсклин был самым подходящим и в то же время самым неподходящим для моего плана – в зависимости от того, как юный дракон предпочел бы поступить.

– Прошу вас, – заговорила я. – Я просто зашла взглянуть, все ли с ними в порядке.

Естественно, сказано это было по-ширландски: ответить по-йелански я не смогла бы при всем желании. Но суть заключалась отнюдь не в том, чтобы вступить в разговор: мне нужно было выиграть время.

Нет, обмануть себя йеланец не позволил. Он подошел ко мне – так близко, что я сумела различить черты его лица. Злобно сощурившись, он задал новый вопрос, не более понятный, чем первый – судя по тону, спрашивал, что я там делаю.

И мгновением позже получил ответ.

Я, пряча руку за спиной, высвобождала из проушины крюк, запиравший вольер, а при его словах рывком распахнула дверь и отскочила подальше в сторону.

Для Эсклина, сидевшего в клетке, внезапный прыжок йеланца вперед выглядел в точности как нападение. И в этом он ничуть не ошибался – правда, целью являлась я, а не он, но в такие тонкости мой вздорный подопечный вникать был не склонен.

Готовый рухнуть на него удар он предотвратил, впившись клыками в занесенную руку. Йеланец взвыл и принялся отбиваться уцелевшей рукой – поначалу безуспешно, но затем ему пришло в голову ткнуть Эсклина пальцем в глаз. Это и впрямь вынудило дракона отпрянуть назад, но не без солидной порции мяса в пасти, а меч йеланца с лязгом отлетел в угол. После этого дело приняло еще более жуткий оборот, и мне едва хватило здравого смысла выскользнуть за дверь и запереть ее за собой. Оставалось только молиться, чтоб Эсклин не сумел протиснуться наружу сквозь окно.

Вскоре нашим солдатам и работникам удалось совладать с пламенем: к счастью, огонь заметили прежде, чем он успел набрать полную силу. Одно только дерево еще ярко пылало в ночи – и то лишь потому, что им сочли уместным заняться в последнюю очередь.

Эндрю я отыскала у казарм и, отмахнувшись от всех восклицаний по поводу моего неглиже, заговорила:

– Мне нужна помощь с молодняком. По крайней мере, с одним из детенышей. Я… мне пришлось его выпустить, а вот уговорить вернуться в вольер добровольно… не удается.

– Выпустить? – переспросил Эндрю, изумленно воззрившись на меня. – За каким… да еще в ночной рубашке… Изабелла, что, черт побери, происходит?

– Идем, покажу, – сказала я.

Слова эти, более всего прочего, были следствием шока: сиюминутный жар возбуждения миновал, теперь меня бил озноб, и я изо всех сил старалась не думать о том, на что обрекла йеланца. Конечно, понаблюдав за драконами на охоте с мое, не обзавестись луженым желудком и стальными нервами просто невозможно, однако вид пожираемой драконом газели и вид пожираемого драконом человека – вещи, знаете ли, очень и очень разные. Случалось мне видеть подобные смерти и прежде, но от души надеюсь не привыкнуть к этому зрелищу никогда.

Что сказал брат, открыв дверь в пристройку с вольерами… об этом я предпочту умолчать. Скажу лишь, что он отозвался об увиденном в самых грязных и отвратительных выражениях. Я осталась снаружи, а мужчины занялись обузданием юного дракона. Призвать его к порядку удалось без особых затруднений: наевшись, он сделался апатичен и миролюбив. Как только он был водворен в вольер, мы с Эндрю отправились к Пенситу, докладывать о случившемся.

– Господи боже, – медленно выдохнул полковник, когда я покончила с объяснениями. – Слыхал я о ваших подвигах на Кеонге… но будь я проклят, если поверил хоть слову.

Меня это заметно покоробило. Он был отнюдь не впечатлен – скорее испуган, и вовсе не без причины. Поступок мой, несмотря на всю его эффективность, восхищения не заслуживал. Крики йеланца отдавались в ушах до сих пор, а еще я жутко замерзла.

К счастью, последнее не укрылось от Эндрю.

– Бог ты мой, Изабелла… так, давай-ка я сбегаю за одеялом.

Оставшись вдвоем, мы с Пенситом замолчали. Он, не отрываясь, смотрел на меня, я же старалась не встречаться с ним взглядом, пока в кабинет не вернулся Эндрю с колючим одеялом из солдатских казарм. Я с радостью завернулась в грубую шерсть – не столько из скромности, сколько желая поскорее согреться. Пустынные ночи могут быть весьма холодными даже летом, а весь мой внутренний жар давным-давно остыл.

– Сэр, – заговорил Эндрю, как только я приняла более пристойный вид, – Уординдж докладывает: одного мы взяли. Загвоздка в том, что ни по-ширландски, ни по-ахиатски он не понимает.

Его слова вмиг вывели меня из полуобморочного состояния.

– Полковник, если у вас нет никого, владеющего йеланским…

Полковник сделал жест, интерпретированный мной как признание, что так оно и есть.

– По-йелански говорит брат шейха, Сухайл ибн Рамиз. К тому же, я полагаю, аритаты все равно пожелают принять участие в расследовании.

Я также полагала, что Пенсит предпочел бы обойтись без них, но в этом его шансы на успех были невелики. Полковник стиснул зубы и перевел взгляд на Эндрю за моей спиной. Должно быть, брат кивнул или пожал плечами, так как полковник сказал:

– Благодарю вас. За эти сведения и… и за смекалку, проявленную при обороне объекта. Ну, а теперь… Капитан Эндмор, проводите кавалерственную даму Изабеллу в ее комнату.

В другое время я не позволила бы столь беспардонно убрать меня с глаз долой, но только не сегодня. Одеяло я унесла с собой, укрылась всем, чем только могла, свернулась клубком в постели и наконец-то уснула.

* * *

Несмотря на беспокойную ночь, проснулась я, в силу привычки, рано. Оно и к лучшему: что бы ни произошло, работу в Доме Драконов следовало продолжать.

Работники кормили драконов. В попытках приблизить их режим к естественному, мы снабжали их мясом каждые три дня, и так уж вышло, что день кормежки выпал как раз на сегодня. Старательно избегая смотреть на парное мясо в чаше весов, я сосредоточила все внимание на стрелке и записях. Знать, сколько съел каждый из подопечных, было очень важно, хоть я и предпочла бы не отмечать, что сегодня у Эсклина совершенно нет аппетита.

Вскоре прибыл Сухайл в сопровождении целой толпы других ахиатов, но присоединяться к ним я не стала. Мне ничуть не хотелось присутствовать при допросе пленного – тем более что о результатах мне, безусловно, в свое время сообщат. Покончив с необходимым минимумом дел, я поднялась на стену и присела в сторонке, подставив лицо жаркому летнему бризу и впитывая тепло всем телом.

Здесь меня и отыскал Эндрю.

– Поджариться собралась?

– Это единственное на весь Дар аль-Таннанин место, где мне не мешают думать, – пояснила я. – А если что, я, вот как сейчас, могу заметить помеху заранее и приготовиться.

Эндрю присел рядом, прислонившись спиной к каменному парапету.

– И что же у тебя на уме?

Я испытала странное облегчение оттого, что он не стал спрашивать, все ли со мной в порядке. Оба мы знали, что это не так, и в притворстве не было никакой необходимости.

– О том, что вчера сказал Пенсит. Насчет моих подвигов на Кеонге.

– То есть о битве?

Поджав колени к груди (не самая изящная поза для дамы), я крепко сцепила пальцы и отвела взгляд.

– Когда ты перерезал горло тому человеку в стойбище бану сафр, мне сделалось очень не по себе. При виде того, как ты убиваешь. Однако чем больше я об этом думаю… понимаешь, когда я при помощи морского змея сбила целигер, никто не погиб. Но вот в Выштране я спровоцировала горных змеев напасть на боярина с его людьми. В Мулине мы выпускали в болота саблезубов, чтобы остановить наступление лабане, а минувшей ночью я выпустила Эсклина из вольера – именно с целью натравить на этого человека.

Эндрю – обычно самый болтливый из братьев – хранил молчание до тех пор, пока я не совладала с собой и не закончила мысль:

– Своими руками я не убила никого. Но раз за разом устраиваю так, чтоб за меня это сделали драконы.

– Драконы же не оружие, – возразил Эндрю. – Просто животные. Ведут себя, как всегда. А ты… ты всего-навсего этим пользуешься.

– Ну, и какая разница? Возможно, так даже хуже. Винтовка или сабля сделаны специально для убийства, им все равно, как пользуется ими хозяин. А драконы – живые существа. Есть ведь у них, кроме убийства, и другие цели, и я им – вовсе не хозяйка.

Эндрю опустил взгляд, уставившись на собственные ногти.

– Изабелла, ты то и дело подвергаешь себя опасности. Нужно же тебе как-то защищаться. Ну… хочешь, стрелять научу?

Подобного предложения я не ожидала. Не ожидала вовсе ничего – просто погрязла в раздумьях о содеянном, не слишком задумываясь о будущем. Эндрю же говорил с видом человека, понимающего, что будет навсегда отлучен от семейных торжеств, если о его поступке прослышат дома, однако вполне к этому готового.

А вот готова ли я?

Я живо представила себе эту картину: саму себя с винтовкой на плече или пистолетом у бедра. Я много раз попадала в опасное положение – и неизменно была вынуждена полагаться на заступничество окружающих. Если не драконов, то других людей – Эндрю, перерезавшего горло одному из бану сафр, Дагмиры, разбившей увесистую склянку о голову Гаэтано Росси, мулинцев, пригрозивших Велюа и охотникам-йембе… Даже мулинские «непорочные» не гнушались ни охоты ради необходимости, ни защиты собственной земли – просто сами воздерживались от насилия по религиозным соображениям. Разве вынуждать других драться за себя более этично?

Нет, так я не думала, однако… Имей я при себе оружие во время прошлых злоключений, как знать, чем все могло бы обернуться? Вполне вероятно, враги обошлись бы со мной куда жестче: ведь я представляла бы для них куда большую опасность, да и сама я также могла бы обойтись с ними куда жестче. Недаром в пословице говорится: возьмешь в руки молоток – все вокруг гвоздями покажется. Будь у меня огнестрельное оружие, я и мыслила бы иначе, в любой момент готовая решить дело силой. Возможность сия порой весьма и весьма соблазнительна, а посему вполне могла бы повлечь за собой много больше смертей, в том числе мою собственную.

Вооруженная или нет, в поле я могла погибнуть с примерно равной вероятностью. А если так, лучше уж умереть, не сумев выпутаться из беды силой ума, чем не сумев одолеть беду силой оружия.

– Пожалуй, уметь постоять за себя было бы неплохо, – сказала я, подумав и выбрав самое подходящее к случаю выражение. – Но не стрелять и не убивать: не хочу, чтобы это превратилось в стандартную реакцию на любую опасность. Я знаю, на свете существуют менее радикальные методы самозащиты. Вот их-то мне и хотелось бы освоить.

(Вскоре после возвращения из Ахии я вскользь упомянула об этом разговоре в Фальчестере, во время одного из публичных выступлений, умолчав о том, что предложение получила от брата. Благодаря той степени известности, которой я достигла к тому времени, слова мои были подхвачены великим множеством людей: одни сочли их объединяющим кличем, другие же – свидетельством окончательного падения людских нравов. О последних не имею сказать ничего. Что же касается первых – отмечу, что среди них нашлось немало энтузиастов, взявших на себя труд преподавать дамам простейшие навыки самозащиты. Я очень сожалею, что без этого не обойтись… но, пока необходимость в самозащите существует, осуждать дам, защищающих себя собственными руками, не могу. Тем более что и сама сделала тот же выбор.)

Однако сей разговор принес плоды отнюдь не сразу. Забот в Доме Драконов хватало, да и укромного места, где Эндрю мог бы учить меня чему-либо вдали от посторонних глаз, не имелось – разве что превратить в тренировочный зал собственную спальню. Тем не менее после этого разговора на сердце сделалось значительно легче, и я смогла спокойно, с ясной головой, продолжить работу.

Глава семнадцатая.

История вредительства – Оцениваем шансы на успех – Будущее Дар аль-Таннанина – Вшестером в пустыню – Разумность и отсутствие таковой

Новости, привезенные Томом по возвращении, оказались неоднозначными.

– Нам разрешили остаться, – первым делом сообщил он, понимая, что без этого все сказанное не оставит в моей голове ни следа. – Хотя лорд Фердиган так и рвался отправить вас домой – на том основании, что мне может позволить рисковать головой, сколько заблагорассудится, а вот вам – нет.

– Как будто я прежде не рисковала головой без его позволения, – хмыкнула я. – Что ж, новость прекрасная, однако, судя по выражению лица, это еще не все.

– Так и есть, – подтвердил Том, устало плюхнувшись в кресло: в дороге он страшно спешил, и путь оказался нелегок. Возмущенное этаким обхождением, кресло пронзительно скрипнуло. – Теперь плохая новость: дополнительного финансирования нам не дадут. А может, и имеющееся урежут.

Урежут? Страшно было подумать, по каким статьям. Корм? Работники? Поместье нам предоставил калиф, и я даже не подозревала, кому мы платим за аренду – ему или же местному эмиру, однако переезд, безусловно, обошелся бы гораздо дороже.

– Да-а… Вот тебе и расселение самцов с самками на нужное расстояние! Но отчего он велит нам потуже затянуть пояса?

Том принялся тереть глаза.

– Такое чувство, будто песок всю роговицу стер подчистую. С точки зрения лорда Фердигана все это больше не научные исследования, а отвлекающий маневр, на каковой много денег не требуется. В этом отношении, если нас лишить средств, выйдет даже эффективнее: тогда йеланцы решат, что у нас нет ни шанса на существенный прогресс.

При таком подходе у нас действительно не будет ни шанса на существенный прогресс… Я подошла к своему креслу и тоже села, только куда аккуратнее, чем Том.

– Вам уже рассказали, что сделали йеланцы, пока вас не было?

Судя по тому, как замерла в воздухе рука Тома, мои слова были для него новостью. Таким образом, сообщить ему о поджоге, о схваченном поджигателе и обо всем, что тот показал на допросе, выпадало мне.

– Вредительство, – сказала я, – зашло много дальше, чем мы думали. Помните, как умирала Прима? Он рассказал, что кто-то прокрадывался к ней по ночам и кормил отравленным мясом, причем довольно долго. Мы думали, ее аппетит ухудшается единственно из-за нездоровья, но нездоровье было вовсе не случайным, а, кроме того, она получала дополнительный корм.

Плечи Тома словно свинцом налились: пожалуй, окажись кто-либо из отравителей рядом, ему бы не поздоровилось.

– После этого они решили отравить нас, – продолжала я. – Прибегли бы к этому раньше, но мы уехали в пустыню, и их командир предпочел свалить вину на бану сафр, не рискуя чем-либо выдать себя в Дар аль-Таннанине. Что может последовать дальше, даже не знаю. Одно могу сказать: ничего хорошего.

Я вздохнула и откинулась на спинку кресла. Плетеное сиденье прогнулось под моей тяжестью.

– Мы думали, что первым актом войны будет флот целигеров, выдвигающийся на позиции, – негромко, мрачно сказал Том. – Однако им может стать и брошенная в окно зажигательная бомба.

Если на то пошло, первым актом войны была Баталия при Кеонге… а может, целигер, угнанный нами с Сухайлом с Рауаане… а может, ограбление лаборатории Фредерика Кембла, подстроенное маркизом Кэнланским… а может, и похищение блокнота Гаэтано Росси из погреба под резиденцией выштранского боярина, совершенное лично мной. Сколь далеко тянется эта цепочка? Какое из этих событий можно обвести кружком и сказать: вот с чего все началось?

Как бы там ни было, для государств война начнется в момент ее официального объявления. И не исключено, что воспламенившая запал искра окажется той же самой, из коей разгорелся пожар в Доме Драконов.

Мы прибыли сюда работать для нужд обороны, но в силу успехов, достигнутых кем-то другим, надобность в этом отпала. Мало этого: наши попытки продолжить работу, дабы отсрочить конфликт, вполне могли привести к обратному результату. Этого было довольно, чтобы заставить меня усомниться во всем, что мы делаем.

– Том… как вы полагаете, у нас может получиться? Ну, эта затея с разведением драконов.

Том прекратил тереть глаза и молча взглянул на меня. Кожа его загорела, насколько это возможно, однако так и оставалась не смуглой, а красной; белки глаз слегка налились кровью. С виду он казался невероятно усталым, да и я, пожалуй, выглядела не лучше. Нет, наша жизнь в Ахии особыми трудностями не отличалась – в Мулине во многих отношениях приходилось труднее, однако здесь работе не видно было конца. Сколько бы нового мы ни узнали, но ответа на основной вопрос, ради коего сюда и прибыли, до сих пор не нашли.

– В конечном счете – да, – медленно проговорил Том. – Так ли, иначе ли, а получится. Если не у нас, то у других. Только времени уйдет много.

По всей вероятности, годы. Научная работа подобного сорта – дело долгое: проверка гипотез и методов, оценка результатов, внесение поправок, новые эксперименты… Кое-что из этого можно было завершить за один репродуктивный сезон, но далеко не все.

– Я тут подумала о брачных полетах и роли температуры в процессе инкубации яиц. Что, если температура важна и при зачатии? Мы же знаем: брачный полет просто обязан резко поднимать температуру тела: такие физические нагрузки, да на такой жаре… Как известно, шишки некоторых видов сосны раскрываются и разбрасывают семена только во время лесных пожаров. Что, если и с драконами то же самое? Тогда как же разводить их без брачных полетов? Строить им гигантские духовые шкафы, чтоб грелись в свое удовольствие? Или… – чувствуя, что меня заносит, я прервала болтовню и покачала головой. – Слишком много вопросов. Можно провести здесь остаток жизни, а всех ответов так и не найти.

– Такова уж жизнь ученого. Всего на свете не узнать никогда, – со вздохом сказал Том, склонившись вперед, упершись локтями в колени и хрустнув пальцами. – Но… да, я вас понимаю. Значит, хотите все это бросить?

– Нет! – ответила я, да так горячо, что сама себе удивилась. Минуту назад я думала именно об этом, если не прямо, то косвенно, но стоило Тому задать вопрос – и колебаний как не бывало. – Просто интересно, когда мы сможем сказать, что сделали достаточно.

На этот вопрос ответа у Тома не имелось. Не было его и у меня, и мы еще долго сидели в молчании, прежде чем вновь взялись за работу.

* * *

Общее настроение в Дар аль-Таннанине заметно переменилось. Несмотря на все наше притворство, работа продолжалась вяло, без огонька, и это чувствовали все.

Трудно описать, как это сказалось на мне. Я по-прежнему каждый день работала с драконами, в том окружении, где меня, пусть не сразу, нехотя, однако ж признали достойным уважения ученым – все это прелести своей отнюдь не утратило. Однако в глубине души, где-то на подсознательном уровне, я начала сомневаться: может, и это, и все, чего уже удалось добиться, – зря? Сколько ни тверди себе о горах, и о восхождении на оные, и о ценности видов с середины склона, даже если не достигнешь пика, я-то приехала сюда, чтоб одолеть гору целиком, от подножия до вершины, и перспектива вынужденного отказа от этой цели обескураживала.

Мы просто не сознавали, сколь высок этот пик и сколь круты его склоны. Когда мы прибыли в Ахию, Эндрю сказал, что на нас возлагают большие надежды, считают, что наша непревзойденная квалификация ученых превозможет проблему, пусть даже весь мир безуспешно бьется над ней не первую тысячу лет. Однако разводить в неволе крупных хищников – вообще дело нелегкое, а уж драконов – тем более. Сколько же лет я готова потратить на поиск решения?

Однажды вечером, уткнувшись взглядом в чистый бумажный лист, я надолго задумалась, что написать Джейку. Вскоре у сына начинались летние каникулы, и он хотел провести их здесь, со мной. Будет ли этот приезд его единственным шансом увидеть Ахию до того, как мне придется ее покинуть? А может, напротив – подтверждением тому, что мне здесь еще жить и жить?

Решение зависело не от меня: со временем новости о синтезе станут общеизвестны, и после этого необходимость содержать нас здесь отпадет окончательно.

Я еще не успела переодеться ко сну. Час был поздним, а наутро мне, как всегда, предстояло подняться ни свет ни заря, однако я встала из-за стола и отправилась прогуляться по поместью.

Территорию по-прежнему патрулировали, хотя предводитель йеланцев, вне всяких сомнений, погиб в зубах Эсклина. Я приветственно кивнула встречному часовому. В ответ он, к немалому моему удивлению, спросил:

– У вас все в порядке, кавалерственная дама Изабелла? Что-то вам с мистером Уикером сегодня не спится.

– Значит, и Том не спит? – сказала я. – Не знаете, где его можно найти?

Солдат направил меня к ямам, где содержались взрослые драконы. Придя туда, я увидела Тома, стоявшего у одной из них, опершись на ограждение и поставив ногу на его нижний прут. Услышав шаги, он оглянулся, и, судя по всему, ничуть не удивился моему появлению.

– Мне кое-что пришло в голову, – сказал он.

– И мне, – откликнулась я, встав рядом с ним у ограды. – Но давайте начнем с ваших мыслей.

– «Василиск», – коротко пояснил Том. – Мы сумели проделать это путешествие без всякой поддержки Короны.

Друг друга мы знали так давно, что я не могла не догадаться, куда направлены его мысли.

– Путешествие на ограниченный срок и долговременный исследовательский проект – вещи несколько разные.

– Верно. Однако ничего невозможного тут нет.

Говорил Том негромко: совсем рядом, в пещерке на дне ямы, виднелся темный силуэт спящей Квинты, и нам вовсе не хотелось ее потревожить.

– Вдвоем, – продолжал он, – мы, вы и я, состоим в переписке почти со всеми драконоведами Антиопы, а с некоторыми и дружим. Конечно, сейчас вмешательство посторонних военным придется не по нутру – пока что проект курируют они. Но когда они утратят к нему интерес…

Мысли мои уже неслись вскачь по указанному им пути. Фундамент подобной затеи нужно закладывать загодя, это однозначно. Если будем тянуть, пока военные не закроют Дар аль-Таннанин, можем опоздать: взрослых драконов пустят на убой, от молодняка и яиц также избавятся тем или иным способом, и все придется начинать сначала. А вот если к тому времени у ворот выстроится очередь из заинтересованных лиц…

Тогда Дар аль-Таннанин сможет продолжить существование, и даже без нашего участия. Правда, это не тот пик, на который мы задумали взойти. Однако задача была достойной, из тех, коими можно гордиться. Если я покину Ахию, зная, что помогла создать нечто столь важное и основательное, то смогу куда спокойнее спать по ночам.

– Ну, а какие же мысли не дают уснуть вам? – нарушил затянувшееся молчание Том.

Я с улыбкой покачала головой.

– Это больше неважно. Вы уже подсказали мне решение.

О том, что Международное Общество Драконоведов началось там, близ Куррата, в Доме Драконов, известно многим. И я никогда не забывала отметить, что идея превращения нашей военной разработки в совместную научно-исследовательскую программу, собравшую вместе натуралистов-драконоведов из разных стран, принадлежит не мне, а Тому. Однако лишь немногие знают, что идея сия родилась тихой ночью, на краю ямы Квинты, когда неуверенность в будущем – как собственном, так и Дар аль-Таннанина – не давала нам с Томом уснуть.

В ту ночь я почти не сомкнула глаз, лихорадочно размышляя, с кем следует связаться в первую очередь, и даже составляя в уме необходимые письма. Конечно, дело предстояло нелегкое, однако впервые за многие месяцы дальнейший мой путь виделся мне четким и прямым.

Впрочем, я никогда в жизни не отличалась умением держаться прямых путей.

* * *

После этого разговора я сосредоточила все усилия на подготовке к новой вылазке в пустыню, и в скором времени сие едва не превратилось для меня в навязчивую идею. Я понимала: эта вылазка вполне может оказаться последним, что нам с Томом удастся сделать в Ахии, и твердо намеревалась провести ее как можно более продуктивно.

Однако летом Джефи человеку неподвластна.

– Ты хочешь вернуться туда?! – не веря своим ушам, воскликнул Эндрю. – Изабелла… ты понимаешь, что там сейчас жара не меньше сорока? Я слышал, бывает и за пятьдесят. И воды нигде не найти.

– Ну, это преувеличение, – сказала я. – Есть же там, в Лабиринте, оазисы.

Брат сдавленно охнул.

– Погоди… Ты хочешь отправиться не просто в Джефи… а в Лабиринт Змеев?!

– Конечно. Отчего он, по-твоему, так называется? Там обитают драконы, и именно их я приехала изучать. Там они гнездятся, там откладывают яйца…

– Там и людей заживо жрут…

– Сейчас лето. В такую жару они спят. Когда же мне еще, по-твоему, устраивать вылазку в Лабиринт? Зимой риск слишком велик: дожди, наводнения… Летом куда безопаснее.

«Безопасность» сия, конечно, была весьма и весьма относительной. Лабиринт полон опасностей круглый год. В его извилистых каньонах несложно заблудиться, вокруг полно хищников – хотя бы тех же драконов, считающих путников заманчивой добычей. Оазисы в самом деле имеются, но отыскать их непросто. На бумаге сия территория принадлежит аритатам, но летом они откочевывают в иные места – туда, где имеются пастбища, способные прокормить стада верблюдов. В глубинах Джефи остаются лишь купцы да дикие звери: первые следуют строго определенными маршрутами от источника к источнику, последние нередко держатся тех же самых мест.

Ехать большим отрядом было нельзя. Да, чаще всего – чем больше народу, тем безопаснее, но только не в этих условиях. Чем многочисленнее отряд, тем больше ему потребуется воды, и мы легко можем исчерпать очередной источник досуха, обрекая себя на гибель от жажды. Подолгу задерживаться на одном месте тоже будет нельзя, какие бы интеллектуальные соблазны не обнаружились поблизости. Ну, а как только наши припасы истощатся до определенного предела, придется возвращаться либо столкнуться с самыми неприятными последствиями.

– По крайней мере, там будет сухо, – как-то сказала я Тому в поисках светлых сторон предстоящего нам предприятия. – Может быть, я наконец-то избавлюсь от плесени, которой обросла в Мулине.

Мы с Томом ехали оба, на сей счет двух мнений не было. Несмотря на все мои возражения, собирался с нами и Эндрю.

– А иначе как я дома-то покажусь? – настаивал он. – Мать может сколько угодно не одобрять твоей работы, но если я брошу тебя на погибель… Нет, уж лучше погибнуть вместе с тобой, чем после попасться ей на глаза!

Конечно же, мы были не столь глупы, чтоб отправляться в пустыню втроем. Проводником с нами шел аль-Джелида, тот самый гальб, что помогал нам зимой. Лабиринт он знал лучше всех на свете – вплоть до каждого клочка тени и каждой трещины, в коей могла отыскаться вода. Присоединился к нам и Хайдар, также не раз помогавший нам прежде. Таким образом, набралось пятеро, а ехать, по совету Хайдара, следовало не более чем вшестером.

– Я хочу взять шестым Сухайла, – сказала я Тому.

На лице Тома отразилась настороженность.

– Разумно ли?

– Мне все равно, разумно это или нет. Я не желаю ехать в Лабиринт Змеев, где так много легендарных драконианских руин, без него.

Во время этого разговора Том сидел на корточках над ямой Квартуса. Взъерошив пальцами волосы, он вытер ладонь о брюки. Даже здесь, невдалеке от реки, мы трудились, постоянно покрытые слоем песка и пыли. Смешиваясь с потом, они оседали на коже, образуя зернистую, словно наждак, массу, от коей было не избавиться, сколько ни мойся: стоило вымыться – и масса эта тут же нарастала вновь. В Джефи и в Лабиринте с этим обещало быть еще хуже, так как там воды для мытья нет.

– Вы же понимаете, что о вас скажут люди.

– Они и без того говорят. Плевать.

Казалось, от этих слов под ребрами, за грудиной, вспыхнуло тугое, яростное пламя. Всю жизнь я металась из крайности в крайность, то отрекаясь от всякой заботы о том, что могут подумать люди, то старательно взвешивая последствия. Здесь, в Ахии, я вела себя сдержанно целых восемь месяцев, и мало-помалу терпение подошло к концу.

– Но, может, ему не плевать, – заметил Том.

– На свою репутацию? Или на мою? – я вскинула ладонь, прежде чем Том успел на это ответить. – Он не раз бывал и в пустыне, и в самом Лабиринте. Я абсолютно уверена, что он выведет нас оттуда живыми. Аль-Джелида… его я почти не знаю, а вот Сухайла – да. Он уже не раз спасал мне жизнь.

Я замолчала, предоставляя Тому время обдумать все это. В конце концов, поступок мой мог повредить не только моей репутации либо репутации Сухайла. Именно Том бился за то, чтобы в Дар аль-Таннанинский проект приняли и меня, хотя мог бы воспользоваться представившейся возможностью единолично, и с куда меньшими хлопотами. Все, что я натворю, могло бросить тень и на него.

– Спросите его самого для начала, – поразмыслив, сказал Том. – Решать-то не нам. Точнее, не нам одним.

– Благодарю вас, – ответила я, имея в виду его невысказанное согласие. – Не сомневаюсь, мы найдем способ все устроить.

Глава восемнадцатая.

Абсолютно благопристойная встреча – Препятствия – Решение – «Почему?» – Месть брату – Предостережение читателю – Различные реакции – Та ночь

Поначалу я решила обратиться за помощью к Махире. Однажды она уже помогла нам, устроив ту встречу в саду, и вполне могла сделать это еще раз. Однако подобный подход отдавал таинственностью, а для моих целей это вовсе не годилось. Зачем стесняться того, что обращаешься за помощью к опытному путешественнику, знатоку пустыни? Если уж мне было позволительно работать с аль-Джелидой и Хайдаром, то отчего не с Сухайлом?

На базе имелся небольшой запас титульных бланков для официальных писем, которыми я и воспользовалась. Опасаясь поддаться сомнениям в самой себе, я в тот же день составила письмо с просьбой к Сухайлу приехать в Дар аль-Таннанин в ближайшее удобное время и отослала его в резиденцию шейха.

Незадолго до заката пришел ответ, извещавший, что Сухайл прибудет к нам завтра поутру. Я уведомила об этом Тома, дабы встреча прошла в его присутствии (от употребления слов «под его присмотром» я воздержалась), и целую ночь не могла уснуть.

На следующее утро я поднялась, привела себя в порядок тщательнее обычного, чтоб компенсировать недостаток отдыха хотя бы этим, и отправилась на утренний обход, а Том занялся своими делами. Закончив первой, я отправилась в кабинет – ждать, когда настанет час взяться за следующее дело.

Вскоре лейтенант Мартон постучал в дверь, приоткрыл ее и доложил:

– Кавалерственная дама Изабелла, к вам прибыл хаджи Сухайл ибн Рамиз.

В голове промелькнула мысль, что надо бы позволить бедному лейтенанту держаться со мной не столь официально, однако высказать ее вслух я не удосужилась: голова моя была занята более важными материями.

– А где же Том? Он тоже должен быть здесь.

– Виноват, кавалерственная дама Изабелла, – неловко переминаясь с ноги на ногу, ответил Мартон. – По-моему, его задерживают некие дела.

(«Задерживают некие дела», как же! Знай я в то время, что происходит… хотя, честно говоря, даже не знаю, как бы тогда поступила. Пожалуй, неведение в кои-то веки обернулось к лучшему.)

Я заколебалась. Не попросить ли Сухайла подождать? Правила приличия требовали именно этого, но…

– Проводите хаджи Сухайла ибн Рамиза ко мне, – сказала я.

Как я уже говорила, стесняться мне было нечего. Нам предстояла деловая встреча. Если она и послужит предметом чьего-либо любопытства, ничего достойного сплетен любопытствующие не дождутся.

Войдя и встретив столь официальный прием, Сухайл удивленно приподнял брови, однако и сам весьма официально приветствовал меня, не приложив даже ладони к сердцу, что могло бы выглядеть неподобающе сердечным. Покончив с приветствиями, он сказал:

– Если я верно понял Хайдара, вы снова собираетесь выехать в пустыню.

– Да, в конце мессиса, а то и ранее, если успеем приготовиться. Поэтому-то я и пригласила вас к себе, – пояснила я, спрятав руки под стол, дабы никто не заметил моего волнения. – Вы много путешествовали по тем местам, не так ли? По Джефи в целом и, в частности, по Лабиринту Змеев. И именно летом, чтобы не рисковать попасть в наводнение.

Сухайл кивнул.

– Рад буду поделиться всеми своими знаниями.

– Полагаю, для этого у вас будут все мыслимые возможности. Мне хотелось бы… – мысленно выругавшись, я прикусила язык. – Точнее, мы с Томом все обсудили и просим вас отправиться с нами.

Должно быть, он обо всем догадался заранее, так как начал отрицательно качать головой, еще не дослушав меня.

– Нет, умм Якуб… это невозможно.

– Отчего же?

Сжав губы, я помолчала, дабы убедиться, что продолжение не прозвучит излишне резко, и лишь после этого решилась продолжать.

– С нами едет Эндрю. Неужели этого мало для соблюдения приличий?

– Дело не в приличиях, – сказал Сухайл, склонив голову. Казалось, ему очень хочется прижать к вискам кончики пальцев, чтобы изгнать головную боль. – Дело в слухах.

Я скрипнула зубами.

– Но мы не сделали ничего такого, что могло бы послужить толчком к ним.

– Ничего? – Сухайл рассмеялся, однако в смехе его слышались горькие нотки. – Отправься я домой немедля, как только вы прибыли в стойбище, так бы оно и вышло. Но я не хотел бежать в самый момент вашего приезда и решил задержаться на пару дней. Затем бану сафр угнали наших верблюдов, и пришлось догонять их, чтобы вернуть украденное. Пока я отсутствовал, бану сафр похитили вас. Поэтому я отправился вам на выручку. И теперь все аритаты до единого, и в пустыне и в городе, только и делают, что читают эти треклятые вирши – о том, как я глухой ночью прокрался во вражеское стойбище, дабы спасти от беды благородную даму. Да, вы-то держались просто восхитительно, а вот я…

Он покачал головой.

Несомненно, его «держались просто восхитительно» должно было послужить комплиментом, но я тут же пожалела обо всем, что сделала, дабы его заслужить. И, не сумев скрыть грусти, сказала:

– Но разве это помеха? Насколько я могу судить, действуя против бану сафр, вы заслужили похвалу, а не осуждение. Понимаю, ваш брат заботится о репутации семьи, но вы принесете куда больше пользы, помогая нам, чем сидя без дела только затем, чтоб избегать меня, – ведь на кону честь всего племени аритатов.

Немедленного ответа не последовало. Вскоре молчание сделалось столь невыносимым, что я с горечью добавила:

– Или дело даже не в этом? Не в приличиях, не в общем характере слухов, а во мне самой? Я пользуюсь дурной славой на родине и привезла эту дурную славу сюда. Будь на моем месте другая – та, чья репутация безупречна, возможно, иные факторы и могли бы сыграть главную роль. Но я не такова, и человеку порядочному не пристало знаться со мной.

В груди разгорался огонь ярости и стыда. Как же мне надоело подобное отношение! Однако, вспылив, ничего не добьешься. Чувства следовало сдерживать. Единственным выходом было бы сдаться, скрыться в безвестности и более никому на глаза не показываться… но пойти на такое я не могла. Именно тот путь, которым я следовала всю жизнь, привел меня к Джейкобу, Тому, лорду Хилфорду, и к самому Сухайлу. От надежды на дружбу с ним я не отреклась бы ни за что, пока на свете существует хоть какой-нибудь способ ее сохранить.

– Нет, дело не в вас, – ответил Сухайл так твердо, будто намеревался убедить в этом весь мир. – Иза… э-э… умм Якуб, к вам я отношусь лишь с величайшим уважением и восхищением и готов бросить вызов каждому, кто скажет иное. Но ради вашего доброго имени мне не следует ехать с вами. Подобное путешествие с женщиной, не родственницей и не женой…

– Тогда… что, если мы поженимся?

Порой мне кажется, что где-то между мозгом и языком стоит конторка, а за конторкой – клерк. Его работа – рассматривать высказывания по пути наружу и либо ставить на них положительную резолюцию, либо отправлять назад, на пересмотр. Если такой клерк и вправду существует, должно быть, мой измучен трудами настолько, что время от времени в отчаянии прячет голову под конторку и пропускает без разбору все, что ни придет мне на ум.

Сухайл изумленно поднял брови. Уставился в пол. Устремил взгляд в окно. И, наконец, сбивчиво заговорил:

– Временный брак… примерно такой же, как вы заключили с Лилуакаме на Кеонге… Знаете, возможно, это выход. Шекаритская школа права считает, что такое позволительно, тариббитская же утверждает, что нет. Брат – приверженец уйанитской школы, единого мнения на этот счет не имеющей. Однако… вполне может сработать.

Пока он не упомянул об этом, я даже не подозревала, что аманианское право признает временные браки. Решение было простым и элегантным: как он уже отметил, нечто подобное я проделала на Кеонге, женившись на Лилуакаме, а затем разойдясь с ней: к сему обязывало мое положение ке-анакаи. То же самое можно было сделать и теперь – стать, так сказать, честной женщиной, и тем заткнуть сплетникам рты. Конечно, по окончании срока брачного договора дома поднимется еще худший скандал – ведь ширландский закон уж точно ничего подобного не предусматривает… но пока что этого будет довольно.

Однако лодырь-клерк в голове продолжал отлынивать от дел, и я сказала:

– Я не имела в виду временный брак.

На миг Сухайл замер, а затем со всей возможной осторожностью спросил:

– Выходит, вы только что предложили мне стать вашим мужем?

Щеки мои обдало таким жаром, будто на меня дохнул пустынный дракон. Но я зашла слишком далеко, и отступать было поздно. Оставалось одно – идти вперед.

– По-видимому, да. Святые небеса…

Мы замолчали. Я не могла отвести от Сухайла взгляда, а он, очевидно, не мог отвести взгляда от меня. Его портрет я могла бы нарисовать даже с закрытыми глазами, а рисунком, что сделала с него однажды во время нашего путешествия, я любовалась за минувшие с тех пор годы столь часто, что и не сосчитать. И разыскать его подумывала задолго до того, как узнала, что еду в Ахию, да смелости не хватило.

В молодости я наивно думала, что предпочла бы дружбу с Джейкобом Кэмхерстом, так как мужчины, способного стать мне и другом, и мужем, не могла себе даже представить. Однако ему это удалось: вначале он стал мне мужем, а после и другом, и мы, шаг за шагом, двинулись к чему-то сродни настоящему научному сотрудничеству. Однако злая судьба отняла у меня Джейкоба прежде, чем мы успели продвинуться по этому пути достаточно далеко. Отношения же с Сухайлом начались с дружбы, и посему я упорно, старательно думала о нем, как о друге… но это было не все, чего бы мне хотелось.

– Но все говорят, будто вы не имеете намерений снова выходить замуж, – с легкой запинкой сказал он.

Я бы спросила, кто эти «все» и отчего полагают, будто это их дело, но более насущные материи возобладали.

– Да, не имела. До этой самой минуты. Намерения порой меняются.

– Но почему?

Именно этот вопрос я задала Джейкобу в тот день, когда он пришел просить моей руки, и теперь, точно так же застигнутая врасплох, прониклась к покойному мужу запоздалым сочувствием.

– Потому… потому, что не хочу ехать в Лабиринт Змеев без вас. И вовсе не из практических соображений – для этого у нас есть аль-Джелида и Хайдар. Я не хочу открывать для себя это место, если рядом не будет вас. Хочу, чтоб именно вы показали мне те руины, что вдохновляют вас, и присутствовали при всех открытиях, что удастся совершить мне. Отныне и навсегда.

Я сделала паузу и сглотнула. Во рту совсем пересохло.

– Я… Я тысячу раз говорила, что не хочу снова выходить замуж, потому что брак наверняка привнесет в мою жизнь множество запретов и ограничений. Вдовы пользуются свободой, которой жены лишены. Но, глядя на вас, я не вижу никаких препятствий своей карьере. Я вижу… – щеки мои вспыхнули жарче прежнего. – Вижу крылья. Вижу возможность взлететь выше, чем я могла бы сама по себе, в одиночку.

Слишком, слишком поздно мне пришло в голову, что нас, по всей видимости, может слышать и лейтенант Мартон, и вообще всякий, кто ни пройдет под окном.

Глаза Сухайла заблестели. Подавшись вперед, он пристально вгляделся в мое лицо в поисках… даже не знаю, чего. Свидетельств неискренности? Или любви? Или же помешательства в начальной стадии? Первого он не нашел бы ни за что, второе – определенно нашел бы сразу же, третье… вполне возможно, тоже.

Тем временем клерк за конторкой очнулся и принялся лихорадочно рыться в записях обо всем, случившемся при его попустительстве.

– Но вы ведь рассматриваете только временный брак, – неуверенно забормотала я. – Пожалуй, я зашла слишком далеко, предположив, будто…

– Все, что вы предполагаете, чистая правда.

Я умолкла. Лишь сердце билось так, что стук его казался громким, точно бой барабана.

– Я возьму вас в жены, – сказал Сухайл, – даже если брат в тот же миг от меня отречется. Кстати, должен предупредить: наверняка так и будет.

Что скажет на это моя мать? Одного мужа я потеряла в Выштране, другого нашла в Ахии… Словом, определенных мнений по сему поводу следовало ожидать не только от родных Сухайла.

– Тогда просто будем зарабатывать на жизнь археологией и драконоведением.

Сухайл рассмеялся, и смех его был тем самым – легким, радостным, запомнившимся мне с первого же раза, со времен путешествия на «Василиске».

– Честно сказать, даже не знаю: то ли вы – самая практичная из всех женщин, каких только мне доводилось знать, то ли – самая безрассудная.

– А отчего же не то и другое разом? – откликнулась я. Мысленно я воспарила в небеса, точно в гондоле целигера или на крыльях планера, что нарекла «Фуркулой», только на сей раз мне не грозило ни падение, ни гибель. – Ну, а теперь, пока я еще не совершила того, с чего начнется настоящий скандал, расскажите: как в Ахии заключаются браки?

* * *

Отправившись на поиски Эндрю, я обнаружила его за разговором с Томом. Вид брата сразу же показался мне крайне подозрительным.

Уперев руки в бока, я с деланным гневом воззрилась на брата и сказала:

– Значит, ты задержал Тома нарочно?

– О, господи, – ахнул Том, щелкнув крышкой карманных часов. – Я заставил Сухайла ждать?

– Ничуть, – заверила его я, надвигаясь на брата. Тот с робким, затравленным видом попятился назад. – Не знаю, дорогой братец, чего ты хотел добиться, но за вмешательство в мою жизнь жестоко поплатишься. Значит, репутация сестры тебя ничуть не заботит?

– Я…

– В наказание ты должен отправиться с нами к судье и быть свидетелем нашего бракосочетания.

Есть у меня ряд жизненных впечатлений, которыми я очень дорожу. Большая их часть так или иначе связана с драконами… но не все. Выражение на лице брата в тот момент – из числа последних.

* * *

Конечно же, все было не так уж просто. Требовался брачный контракт, хотя по аманианским законам оказалось достаточно обговорить все на словах в присутствии изумленного судьи. Сухайл должен был преподнести мне свадебный подарок, в качестве коего предложил лучших коней, верблюдов и все припасы, необходимые для второй вылазки в пустыню, а я согласилась подождать с осмотром всего этого до заключения официального брака. С сими материями постарались разделаться поскорей: мы так долго делали вид, будто всего лишь уважаем друг в друге коллег, что нам не терпелось положить притворству конец.

Должна заметить, молодежи (да и людям не столь уж молодым) совершать подобных поступков не рекомендую. До брака мы с Сухайлом оставили без внимания сотню вопросов. Пьянящая радость заставила на время забыть о них… но рано или поздно нам предстояло вернуться на землю, и, возвращаясь к недавней моей метафоре, при падении мы не на шутку рисковали погибнуть. Я – из Ширландии, он – из Ахии; где же мы будем жить? У ахиатов, в отличие от ширландцев, не бывает фамилий; отсюда вопрос: стать ли мне кавалерственной дамой Изабеллой ибн Рамиз, или Сухайлу – мистером Кэмхерстом, или же предпочесть нечто третье? Согласно аманианским обычаям, дети отца-аманианина должны воспитываться в отцовской вере, однако сегулистский закон гласит, что дети матери-сегулистки принадлежат к ее вере; как же нам решить эту дилемму? И это лишь три пункта из списка вопросов, которые надлежит оговорить во всяком тщательно продуманном брачном контракте, в противоположность поспешному устному соглашению, заключенному нами в тот день. Многие и многие пары связывали свои судьбы без оглядки на подобные материи в надежде, что их любовь преодолеет все мыслимые сложности, только затем, чтобы впоследствии, на горьком опыте, выяснить: не так-то все просто.

И все же любые мои предостережения на сей счет необходимо снабдить примечанием: в моем случае все обернулось самым великолепным образом. Ни разу в жизни я не пожалела о сделанном мной в тот день, хотя порой поддразнивала Сухайла: дескать, следовало бы мне выторговать побольше верблюдов. Одним словом, распоряжайтесь моими предостережениями, как вам будет угодно.

Том не возразил ни словом. Подозреваю, не слишком-то он был удивлен. Эндрю, напротив, никак не мог оправиться от изумления, видя, какие плоды принесла его проказа. Очевидно, он с самого начала ожидал, что из этого что-нибудь да выйдет, но не столь быстро, и во время всей церемонии бракосочетания смеялся сверх всякой меры. Судья, давний друг и бывший однокашник Сухайла, сразу же после нашего появления отвел его в сторону для приватной беседы, но все высказанные им возражения были улажены без шума.

Так мы с Сухайлом и поженились – спустя едва пару часов после моего импульсивного предложения… а засим вместе отправились оповестить об этом его родных.

Думаю, мой новоиспеченный деверь понял, что произошло, сразу же, как только мы ступили на порог. Возможно, потому, что никто из нас более не старался изображать равнодушие (нет, никаких непристойных выражений чувств, как это водится среди современной молодежи, мы себе не позволяли, однако улыбаться мужу я могла без опасений выйти за рамки приличий). Шейх встретил нас в обществе обеих жен, с коими я была знакома лишь мельком – тихой сухощавой Юсры и толстушки Иман, державшейся за ее спиной. С ними были и трое его детей, включая юного Джафара, которому предстояло отправиться на воспитание в пустыню с началом следующей зимы, и, конечно, Махира.

Сухайл сообщил родным о нашем браке, а я тем временем внимательно следила за их реакцией. Юсра даже не пыталась скрыть удивления. Иман, пожалуй, была удивлена не менее, однако скрыть это ей удалось много лучше. Более всех остальных был ошеломлен Джафар, тогда как двое младших не проявили к этаким скучным делам ни малейшего интереса. Махира – та явно была встревожена, что меня вовсе не удивило, но несколько обескуражило. Единственная из всей Сухайловой родни, она поощряла нашу дружбу, и посему я рассчитывала на ее помощь и одобрение. Однако она же была в семье и самой набожной, и это заставило меня заподозрить (как выяснилось позже, совершенно справедливо), что ее мысли немедля обратились к религиозным материям. Надо заметить, вера позволяет аманианину жениться на сегулистке, однако это отнюдь не значит, что путь сей легок.

Что до Хусама, его реакцию вам будет несложно вообразить самим. Нет, гнева он не проявил, хотя в каком-то смысле, это, пожалуй, было бы лучше. Напротив, он сохранял каменное спокойствие, как и приличествовало в присутствии посторонних – то есть в моем. Однако сие ничуть не помешало ему выразить явное недовольство.

Я решила смягчить его недовольство, чем могу.

– Я глубоко уважаю вашего брата с того дня, как впервые с ним встретилась, – сказала я, не уточняя, когда и где сие произошло, дабы пощадить Хусамовы чувства. Вряд ли он обрадовался бы, узнав, что в первый раз в жизни я увидела Сухайла без рубашки, ныряющим в море с высокого обрыва. – Он – один из умнейших людей, каких я когда-либо знала, а еще отважен и добр. Ваше племя оказало нам неоценимую помощь в работе. Думаю, будет вполне уместным закрепить дружбу наших народов таким образом.

Очевидно, с последним я хватила через край. Хусам сдвинул брови так резко, что я почти почувствовала легкое дуновение воздуха, и с радостью предоставила рассказывать о том, как у нас до этого дошло, и успокаивать домашних Сухайлу: в конце концов, он знал своих родственников много лучше, чем я.

Напряженность ситуации ухудшал мой ахиатский, все еще далекий от совершенства и посему не позволявший уследить за быстрой беседой. Я сидела молча, сцепив руки на коленях и изо всех сил стараясь незаметно для окружающих прочесть хоть что-нибудь в выражениях их лиц. Вскоре Сухайл предложил мне вернуться к делам в Дар аль-Таннанине, и я с радостью согласилась, хоть и подозревала: мой уход требуется лишь для того, чтобы предоставить остальным возможность выговориться и выкричаться без лишних ушей.

По дороге в Дар аль-Таннанин я слегка успокоилась. Что мог бы сделать Хусам? Приказать брату развестись со мной он был не властен, а если в этом я и ошибалась, подобный приказ только породил бы еще больший скандал.

О да, скандал вышел громкий! Начальные его стадии теперь припомнить нелегко: уж очень сильно затмила их романтическая версия нашей истории, возникшая несколько позже. Суть дела вкратце такова. Всякий раз, когда брак заключается в подобной спешке, люди немедля приходят к выводу, будто жених сломил целомудрие невесты силой (либо невеста поступилась оным сама), и естественные результаты всего этого появятся на свет менее чем через год. Конечно же, мой случай был совсем не таков – могу заверить: если я и умалчиваю в своем повествовании о некоторых деталях, то тут умалчивать не о чем. Однако до того как все убедились, что я вовсе не в тягости, прошли месяцы – месяцы, в течение коих слухи, с самого начала весьма оживленные, успели закусить удила и умчаться в горы и долы. Один, особо отвратительный, гласил, будто обесчестил меня не Сухайл, а кто-то из бану сафр – Сухайл же просто из жалости решил взять меня под крыло.

Знай я, кто это выдумал, непременно приперла бы к стенке и задала такого перцу!.. Увы, слух – существо о множестве голов, однако лишенное тела, и отыскать его автора было ничуть не легче, чем наладить отношения с новой родней. Все, что я могла сделать – в тот же день явиться в кабинет полковника Пенсита и объявить:

– Безусловно, работу я буду продолжать, как и прежде, на сей счет можете не тревожиться. Но спальня здесь мне больше ни к чему, так как я вышла замуж за Сухайла ибн Рамиза ибн Халиса аль-Аритати.

Полковник выдал взвешенный, сдержанный ответ:

– Так как вы… э-э… что?!

– Вышла замуж за Сухайла ибн Рамиза. Сегодня утром – вот для чего нам с Томом и Эндрю потребовалось уйти. Уверяю, в этом нет ничего неожиданного и предосудительного. Сухайл – ученый и джентльмен, которого я уважаю многие годы. Ну, а теперь он стал моим мужем.

Пенсит побагровел от кончиков ушей до воротничка.

– Вы, сидя в этом самом кресле, клялись, будто не желаете замуж.

– В то время так оно и было. Возможно, среди ныне живущих не найдется и двух человек, чьей женой я согласилась бы стать – тем более так скоропалительно. Но мне двух и не нужно. Вполне довольно одного.

Слова мои звучали весьма легкомысленно, что делу, естественно, вовсе не помогло.

– Значит, вот каковы ваши представления об избегании скандалов?

Легкомыслие не завело меня столь далеко, чтобы начать обсуждать вслух возможные альтернативы (и слава богу). Я просто ответила:

– Учитывая, что я не сделала ничего недостойного, меня совершенно не волнует, что могут сказать люди. Выйдя замуж, я буду делать в точности то же самое, что до замужества – продолжать исследования. Только теперь Сухайл сможет помогать мне всегда и во всем.

Наглой самоуверенностью можно преодолеть кое-какие препятствия, однако ж отнюдь не все. Еще до наступления ночи мне пришлось взять обратно все, сказанное Пенситу относительно моей спальни.

Сухайл прибыл в Дом Драконов вскоре после заката. Вид его был мрачен и решителен.

– Я надеялся, все пройдет лучше, – негромко признался он.

Сердце мое забилось быстрее.

– Что случилось?

– Ну, от семьи меня не отлучили. По крайней мере пока. Посмотрим, что скажет Хусам завтра утром. Но в доме меня видеть не желают.

Я вспомнила, как сама была отвергнута родными, против их воли погнавшись за собственной мечтой. Сердце отозвалось знакомой щемящей болью. Ничто на свете не могло бы заставить меня пожалеть о нашем с Сухайлом поступке… однако последствия, которые он навлек на Сухайла – дело совсем другое.

– Мне очень жаль, – сказала я, прекрасно понимая, насколько этого мало.

Сухайл покачал головой.

– Не стоит ни о чем сожалеть. Я знал, чем рискую, и с радостью пошел на этот риск. Но, между тем… пожалуй, на двоих места здесь маловато?

– Конечно, – не раздумывая, ответила я. – Возможно, кровати побольше до завтра не найти, но на одну ночь…

Сухайл остановил меня, положив руку мне на плечо. Пожалуй, столь незначительное прикосновение никак не могло много значить, и все же…

– На эту ночь, – сказал он, – мы подыщем место в городе. Я охотно разделю с тобой твою работу, любимая… но кое-чего делить с твоей работой не согласен. Например, этой ночи.

Часть четвертая,

в которой мы открываем много больше, чем кто-либо ожидал

Глава девятнадцатая.

Вместе в Доме Драконов – Слова древних – Испытание на прочность – Пустыня летом – Аль-Зинди – Самум – Битая скорлупа

Главная героиня, объявляющая, что с милым рай и в шалаше – избитый сюжетный ход множества романтических повествований. Я к столь драматическим высказываниям не склонна, однако сейчас, вспоминая былое, думаю: не так уж оно далеко от истины.

Поскольку в доме брата Сухайла упорно не желали видеть, мы так и прожили в Дар аль-Таннанине до самого моего отъезда из Куррата. Я перенесла вещи в более просторную комнату (по счастливой случайности расположенную на еще большем удалении от казарм, где спали остальные), и мы задумали обставить ее с комфортом, но, думаю, немногие из читателей удивятся, узнав, что дальше замыслов дело так и не пошло. До моего возвращения в Ширландию жилище наше оставалось обставленным как попало.

Да и велика ли нужда во всей этой меблировке? У меня был Сухайл, и Том, и драконы. Тащить с собой в пустыню Джейка я не собиралась ни под каким видом, как бы он ни умолял, но я написала сыну, что он может пропустить осенние занятия в Сантли и приехать к нам, в Ахию, на это время. Даже если моя командировка к осени завершится, встречу с новоявленным отчимом и знакомство с его родной страной Джейк вполне заслужил.

Большая часть хлама в нашем новом жилище принадлежала Сухайлу, перевезшему из дома брата в Дар аль-Таннанин всю свою библиотеку.

– Половину книг приходилось прятать под кроватью, – признался он, сковыривая крышку с первого ящика. – Как же прекрасно снова почувствовать себя взрослым!

Одолжив у него ломик, я вскрыла еще один ящик. По-моему, быстро распаковать ящик с книгами просто невозможно – по крайней мере, в том случае, когда книги принадлежат не вам: я тут же принялась просматривать их одну за другой. Конечно, три четверти названий я прочесть не могла, так как три четверти книг были на ахиатском или иных неизвестных мне языках, но это меня не остановило. Наконец, достав со дна увесистый том в зеленом переплете, я увидела нечто знакомое.

– Это ведь нгару? – спросила я, указав на символы на обложке.

Вы можете счесть это странным, но я совершенно забыла об отданном Сухайлу оттиске надписей на Камне с Великого Порога. С тех пор нам редко случалось видеться, а при нечастых встречах мы были слишком заняты другими хлопотами (наподобие Маазира и йеланского отравителя), либо были вынуждены делать вид, будто почти не знакомы. Нет, о Камне с Великого Порога я вспоминала не раз, но не в такие моменты, когда могла бы спросить Сухайла, как продвигается перевод.

Как выяснилось, перевод почти не стронулся с места.

– Это и есть одна из книг, которую приходилось прятать под кроватью, – пояснил Сухайл. – Что очень и очень жаль: чтобы заполучить ее, пришлось продать Абдул-Алиму ибн Нугману душу. Да, это словарь и грамматика нгару.

Приняв у меня книгу, он озорно улыбнулся.

– Но, думаю теперь, на положении бездельника-мужа выдающейся натуралистки, мне надо бы чем-то заняться, а между тем вышивать я не умею.

Но дело даже при его способностях к языкам продвигалось небыстро. Нгару Сухайл до того, как приобрел эту книгу у коллеги-языковеда, не изучал, и посвятил прошедшие с тех пор месяцы освоению необходимых основ. Перевод текста оказался сущей мукой. Сухайл при всяком удобном случае напоминал, что будет уверен в результате только после проверки специалиста, и не делился достигнутым даже со мной, пока не довел работу до конца. Хорошо, что дела в Доме Драконов не позволяли мне заскучать, иначе я торчала бы за спиной мужа, пока не свела бы его с ума. Особого интереса к древним цивилизациям и мертвым языкам я никогда не испытывала, но уж очень мне не терпелось узнать, о чем написано на древнем камне.

И вот, однажды вечером, за ужином вдвоем, Сухайл познакомил меня с плодами своих трудов.

– Начало вряд ли заставит чье-либо сердце забиться чаще обычного, за исключением разве что специалистов по истории древней Эриги. Это перечень имен – по-моему, родословная какого-то из ранних эриганских королей. Далее повествуется о том, как сей король в девятое лето своего правления повелел установить этот камень с тем, чтобы…

– Да, да, – с нетерпением сказала я. – Переходи к самому интересному.

На этот раз его улыбка была не озорной, а скорее сатанинской.

– Ты уверена? Если хочешь, я мог бы прочесть эту часть целиком, со сносками касательно моих сомнений в падежных окончаниях…

– Сухайл, мы одни. Если я запущу в тебя тарелкой, никто не увидит.

Сухайл рассмеялся, а затем, несколько успокоившись, начал читать:

– «Мы, ревностно твердые в вере, те, кто продолжает путь, брошенный всеми другими, верные истым владыкам, посвящаем сей камень имени и письменам их, насколько оные помним. Здесь, в самоцветах драгоценного дождя, в священных излияниях наших сердец да возродятся боги – надмирные создания, посланцы небес на земле. На крыльях богов вновь воспарим мы к высотам, и да оросит кровь изменников бесплодный камень их греха! Услышьте же нас, боги праматерей. Мы храним веру, пока солнце не взойдет на востоке и не вернутся к нам аневраи».

Даже весь мой восторг не мог помешать мне немедля вцепиться в эти слова и начать разбирать их по косточкам в поисках смысла.

– Солнце восходит на востоке каждое утро. Либо здесь ошибка в переводе – в чем лично я сомневаюсь, либо ошибка резчика, либо это какая-то древняя идиома. В последнем случае нам, очевидно, никогда не узнать, что они имели в виду. «Боги праматерей…» Вероятно, у них, как и у многих современных эриган, была принята матрилинейность. Но что может означать «аневраи»? Ведь нгару… – у меня захватило дух. – Ведь нгару появились вскоре после исчезновения драконианской цивилизации, верно? Неужели… неужели так называли себя дракониане?

– Возможно, – согласился Сухайл, улыбаясь от уха до уха. – А может, так назывались их боги. Трудно судить наверняка по одному-единственному тексту.

К тому же такому короткому, если отбросить всю ахинею насчет родословных и тому подобного… Однако на свете существовали сотни, а может, и тысячи других драконианских текстов!

– Но ведь теперь ты можешь прочесть их письмена и…

Сухайл предостерегающе поднял руку, умеряя мои восторги, прежде чем они унесли бы меня в небеса.

– Читать по-дракониански я не могу. Пока не могу.

Я в недоумении подняла брови.

Камень с Великого Порога

– Но ведь ты знаешь, что здесь сказано.

– Да. И следующая задача – понять, каким образом все это сказано. Из каких драконианских символов состоит слово «боги»? А из каких – «твердые в вере»? Последнее в драконианском языке – несколько слов или одно? А как спрягаются их глаголы? Каков порядок слов в предложении? Я прочел тебе этот текст по-ширландски, но в том же нгару порядок иной: не «бесплодный камень», а «камень бесплодный». Я даже не могу со всей уверенностью сказать, что драконианский текст означает то же самое… хотя «посвящаем сей камень письменам их, насколько оные помним» подсказывает, что это так.

Его объяснения крепко меня обескуражили. Я-то была уверена, что этот единственный ключ отопрет все замки и двери разом. Выходит, на самом деле все не так-то просто…

– Хорошо, пусть так, но… хоть чем-нибудь это поможет?

Сухайл округлил глаза.

– «Хоть чем-нибудь?» Да это же дар самого Господа, Хранителя, берегшего этот камень тысячи лет, Великодушного, вручившего нам это сокровище, равного которому нет во всем мире! Если бы не твоя находка, не твое открытие, мы могли бы трудиться еще десять поколений и не узнать даже того, что знаем сейчас.

От таких дифирамбов я покраснела с головы до ног.

– Ты достаточно уверен в переводе, чтобы отдать его другу на проверку?

Окинув взглядом бумагу, муж прикусил губу.

– Я… да. Пожалуй, да. Еще кое-что подправлю – в нгару система времен глаголов очень отличается от ахиатской и ширландской – и…

Я нежно накрыла его руку ладонью.

– Тогда предлагаю вот что. Отдай ему текст перед отъездом в пустыню, тогда ты не будешь сходить с ума от волнений, дожидаясь его вердикта. А вернемся – подготовишь результат к публикации.

– Подготовим вместе, – уточнил Сухайл, повернув руку ладонью кверху и крепко стиснув мою ладонь. – Эта публикация будет подписана нами обоими. Слово даю.

* * *

Нет, Сухайл не стал проводить каждой минуты бодрствования до самого отъезда за дальнейшим изучением нгару. Как признавал он сам, порой работу лучше всего оставить, отложить на время и освежить разум другими упражнениями.

Мы с Томом охотно предоставили распоряжение подготовкой ко второй экспедиции ему, поскольку он много лучше нашего знал, что для этого может потребоваться. Я была слишком занята медоежками: к этому времени у меня скопились экспериментальные данные еще за несколько месяцев, а до отъезда нужно было решить, как продолжать эксперименты в мое отсутствие.

Цель моя, как вы, должно быть, помните, состояла не в поиске лучших методов получения здорового потомства. Сейчас медоежкам – а точнее, их яйцам – предстояло, так сказать, испытание на жизнестойкость, дабы определить, какие условия процесса инкубации наиболее важны. Как говорят инженеры-механики, «испытание на прочность». Знать, что балка прочна, им мало: им нужно точно выяснить, какой вес она сможет выдержать, прежде чем треснет. А единственный способ это выяснить – конечно же, нагружать и нагружать ее, пока она действительно не треснет.

Именно этой точки и достигли мои исследования медоежек. Составленный мною план состоял из ряда сценариев инкубации при экстремальных температурах и влажности, по нескольку яиц для каждого, дабы убедиться, что гибель их – не случайность, а закономерность. Подвергнуть их сколь-либо значительному охлаждению я, за нехваткой средств на большие количества льда, не могла, а вот организовать нагревание было проще простого. Лейтенант Мартон получил указания повышать температуру постепенно, шаг за шагом, пока не достигнет уверенности, что ни одно яйцо из опытной партии не сможет сохранить жизнеспособность.

Вы можете сказать, что подвергать нерожденных животных подобным стрессам, зная, что одним из них это причинит вред, а других и погубит, жестоко – и будете абсолютно правы. Однако другого способа установить некоторые жизненно важные факты не существует. Пошла я на это отнюдь не с легким сердцем, и, выяснив все, что хотела, повторять бы не стала. И все же о решении подвергнуть яйца медоежек таким суровым испытаниям я жалеть не могу: по нашем возвращении из пустыни сии опыты принесли совершенно непредвиденные результаты.

* * *

На второй неделе мессиса мы – то есть я, Сухайл, Том, Эндрю, Хайдар и аль-Джелида на лучших верблюдах, которых сумел обеспечить Сухайл – вновь отправились в Джефи. Теперь, задним числом, мне думается, что отряд наш был до абсурда малочислен и крайне скверно подготовлен к тому, что могло ждать впереди. Но в то время мы, конечно, этого не знали, а приготовления Сухайла, с учетом всех известных обстоятельств, казались нам вполне резонными. Я, со своей стороны, руководствуясь опытом прошлой вылазки, в собственной готовности к путешествию ничуть не сомневалась.

И оказалась абсолютно неправа.

В предыдущих томах мемуаров я не раз заявляла, что я – создание теплолюбивое, к жаре устойчивое, и это правда. Но жара – дело одно, а Джефи в летние месяцы – совсем другое. Пожалуй, проще всего объяснить разницу можно вот как: если бы бану сафр похитили нас с Томом летом, не миновать бы нам смерти.

Воздух пустыни, сухой даже во время зимы, летом просто-таки высасывает из человека влагу. Вначале мне показалось, будто я на удивление мало потею. Но вскоре я поняла, что дело в другом: пот испаряется почти с той же быстротой, с какой выступает из пор, и тело с потрясающей скоростью обезвоживается. Все время с момента отъезда из Куррата и до самого возвращения, меня мучила жажда, не проходившая даже после того, как я пила: позволить себе напиться вволю мы не смогли ни разу. Беречь следовало не только воду, взятую с собой, но и ту, что удастся найти по дороге, так как некоторые источники, на которые нам приходилось полагаться, могли дать не более двух-трех литров, причем набирать эту малость приходилось по нескольку часов, а собственными удобствами жертвовать ради благополучия наших верблюдов. Вода, которую удавалось отыскать, всякий раз оказывалась горькой и неприятной на вкус, да вдобавок отвратительно воняла кожаными бурдюками, в коих хранилась.

Пыль и песок проникали всюду, набивались под ногти, скапливались в ушах. Казалось, стоит моргнуть – и веки заскрежещут, словно наждак. Солнечный свет был не просто изнурителен, он превратился в настоящую пытку: лучи его обрушивались на нас с высоты, а после, отраженные от песка, наносили второй удар, снизу. По совету Сухайла мы прикрыли лица газовыми вуалями, значительно ограничивавшими обзор, однако защищавшими глаза от ослепительного солнца.

Губы, дабы уберечь их от растрескивания, мы мазали жиром. Куда хуже приходилось обнаженным кистям рук. Тут несколько помогала мазь, которая должна была защищать кожу от солнца, но, несмотря на нее, все мы сильно обгорели.

В какой-то момент Эндрю прорычал:

– Какого дьявола я позволил втянуть меня во все это?!

Что ж, винить его я не могла. И даже не стала напоминать, что ехать с нами он вызвался сам (поступок с моей стороны, учитывая обстоятельства, весьма и весьма благородный).

И это был лишь мессис, самое начало лета! Мы отправились в путь так рано, задолго до того, как из яиц начнут выводиться детеныши, чтобы понаблюдать за драконами во время эстивации, увидеть их дремлющими в каменных пещерах. Но это означало, что пребывание в пустыне будет ужасно долгим. Две из верблюдиц, на которых мы ехали, были дойными, и их молоко в качестве добавки к рациону и альтернативы воде оказалось весьма кстати. Верблюды способны извлекать влагу из растений, для человека совершенно несъедобных, и, позволяя им пастись, а затем употребляя в пищу их молоко, мы могли несколько экономить взятые в дорогу припасы. Когда же припасы достаточно иссякнут, мы собирались пустить на убой одного из вьючных верблюдов, а при необходимости повторить сию процедуру дважды: подобных мер в таких путешествиях просто не избежать.

Вначале нам улыбнулась удача. В пустыне мы наткнулись на следы – ослиные, не верблюжьи, и аль-Джелида тут же сказал, что недавно здесь прошел караван его соплеменников-гальбов. Мы двинулись по следу и к концу дня нагнали караван, вставший лагерем у одного из колодцев бану залит. Караван, как водится у гальбов, был невелик – всего одна семья из восьми человек. Наши ахиатские спутники обменялись с ними новостями, что для кочевников (за исключением врагов) при встрече – дело обязательное, и узнали, что неподалеку обитает дракон. По-моему, услышав, что мы не собираемся обойти дракона стороной, а намерены направиться прямо к нему, гальбы сочли нас сумасшедшими, но расстались мы с ними дружески и, не тратя времени даром, поспешили к цели.

* * *

Бывать довольно близко от драконов мне доводилось не раз, а на одном из них я даже проехалась верхом, однако в проникновении в логово спящего дракона есть нечто особенно жуткое.

– Совсем как аль-Зинди. Он же – Зиндский Вор, – с широкой улыбкой заметил Сухайл.

Услышав, что никто из ширландцев в отряде прежде сей сказки не слышал, он с театральным возмущением ахнул и в тот же вечер, за скудным ужином, рассказал ее нам.

Сказка оказалась не такой обнадеживающей, как можно было ожидать. Думаю, самым просвещенным из моих читателей известно, что аль-Зинди – легендарный вор, пробравшийся в пещеру спящего дракона в поисках его золотых сокровищ. Сокровищ в пещере не нашлось, а дракон пробудился прежде, чем вор успел уйти, и аль-Зинди пришлось бежать в глубину пещеры. Поскольку все это – сказка, пещера, конечно же, представляла собой невероятно сложную череду извилистых коридоров и бездонных провалов. В этой сказке немало вариативных эпизодов, повествующих о небывалых чудесах, обнаруженных аль-Зинди в закоулках драконьего логова, но многие из них заканчиваются для вора весьма и весьма плачевно.

– Мораль сей басни такова, – заметил Эндрю, когда сказка подошла к концу. – Если дракон проснется, беги не внутрь, а наружу.

– Либо доверься разумной девушке-рабыне, встреченной на пути, – добавил Том. – Прислушавшись к ней, аль-Зинди всякий раз остается в живых, да еще и с богатой добычей.

Золотых сокровищ в драконьей пещере мы не нашли, и бежать в каком-либо направлении нам не пришлось. Двигаясь без лишнего шума и не наступая на драконий хвост, к спящему дракону можно подойти довольно близко, ничуть не потревожив его сна – настолько, что я сумела замерить частоту его дыхания. Дыхание дракона в период эстивации колоссально замедлено, как и все прочие функции организма – что, в числе прочего, позволяет животному пережить месяцы летней бескормицы.

Мое дыхание также значительно замедлилось на все время пребывания в пещере, хоть я и понимала, что слабое дуновение воздуха вряд ли способно разбудить зверя. Каждый звук казался невероятно громким – и шорох карандаша, и осторожные шаги по каменному полу, и даже быстрое биение собственного сердца. Последнее навело меня на мысль: нельзя ли измерить и частоту драконьего пульса на расстоянии, приставив к уху слуховую трубку (нет, я была далеко не столь безрассудна, чтоб измерять его пульс на ощупь).

Однако у пещеры наш отряд надолго не задержался. У нас имелась иная цель, а именно – кладка яиц, отмеченная зимой и нарочно оставленная аритатами нетронутой. Находилась она у самой границы каньонов и лощин Лабиринта Змеев, а если детеныши выведутся из яиц до нашего появления, у нас оставалась надежда найти неподалеку другую кладку (лично я надеялась, что она отыщется в самом Лабиринте) и понаблюдать также за ней.

Природа, однако, оказалась не склонна пойти нам навстречу.

* * *

Тот день выдался ветреным, и я была этому весьма рада. Да, ветер поднимал в воздух немало песка и пыли, но и навевал хоть какую-то прохладу; словом, если не поворачиваться к нему лицом, сия перемена погоды казалась на редкость приятной.

Но наших ахиатских спутников это не обмануло. Первым знак надвигающейся беды – дымку, с угрожающей быстротой сгущавшуюся на горизонте – заметил аль-Джелида. Он резко сказал что-то Сухайлу на диалекте кочевников, и лицо мужа разом утратило все признаки доброго расположения духа. Он завертелся в седле, оглядывая окрестности, но что искал, я даже не подозревала.

– Что случилось? – спросила я.

– Самум. Песчаная буря, – ответил он. – Нужно искать укрытие.

Конечно же, о самумах я знала, но примерно таким же образом, как и о том, что в Джефи летом жарко, и в данном случае отвлеченное знание отличалось от личного опыта не меньше. Все тут же оживились. Последовало недолгое совещание касательно того, успеем ли мы добраться туда, где сможем в безопасности переждать бурю, или же лучше удовлетвориться местом не столь подходящим, но поближе – и мы пустили верблюдов в галоп.

Но, как бы ни были быстры наши верблюды, самум настигал. К тому времени, как мы достигли маленького холмика, с одной стороны пологого, с другой же – круто обрывавшегося вниз, дымка на горизонте превратилась в тучу. Говоря «маленького», я выражаюсь вполне буквально: каменный уступ едва достигал полутора метров в высоту, а в ширину был так узок, что вшестером за ним было бы не укрыться. Сухайл велел мне сесть у подножья уступа, сжавшись в комок, по обе стороны от меня усадил Эндрю с Томом, и уложил верблюдов так близко, что, вздумай они повернуться набок – тут нам и конец. Сам он с Хайдаром и аль-Джелидой, за неимением иного укрытия, устроился с другой, подветренной стороны от верблюдов.

– Этим смажьте ноздри изнутри, – сказал Сухайл, подавая нам небольшой горшочек с жиром, которым мы пользовались для защиты губ. Заинтригованные, мы послушались. – Вот ветошь, заткните поплотнее уши. Лица обвяжите платками, как можно туже. Достаньте еще платки, обвяжите лбы – пониже, по самые глаза, оставьте только узкую щель. Если сумеете высидеть с завязанными глазами, то и глаза прикройте.

Когда с этой задачей было покончено, он запрокинул нам головы назад и несколькими каплями воды смочил ткань платков над нашими губами и носами. Сквозь щелку меж двух платков мне было видно, как то же самое проделывают аль-Джелида и Хайдар.

– Руки спрячьте под одежду, – добавил Сухайл. – Иначе ветром до крови обдерет.

На большее ему не хватило времени. Я уже слышала странный басовитый вой штормового ветра, совсем такой же, как при других штормах, в которые мне доводилось попасть, но с примесью незнакомой нотки – шороха песчинок, с невероятной скоростью несущихся вперед. Свет вокруг начал краснеть: это край тучи достиг солнечного диска. Сухайл быстро, умело обвязал платками лицо и съежился в комок с подветренной стороны от своего верблюда.

– Долго нам здесь сидеть?! – заорала я, перекрикивая нарастающий рев.

– Пока буря не уляжется! – крикнул в ответ Сухайл.

Мне захотелось сказать, что ответ его на редкость бесполезен. Естественно, мы останемся здесь до тех пор, пока не кончится буря, но мне-то хотелось узнать, сколь долго она продлится. В наивности своей я даже не подумала, что иного ответа он дать не мог… так как самум может продолжаться сколько угодно, от пары минут до нескольких часов.

Не могу сказать, сколько времени он продолжался. В котором часу аль-Джелида заметил тучу, я не помню. Знаю одно: когда мы смогли покинуть укрытие, день был на исходе, все же, что было до того – сплошные муки.

Самум атакует вас яростнее сильнейшего ливня. Дождь, проникающий под одежду, конечно же, неприятен, однако он не грозит засыпать вас, навеки похоронив под толщей песка. В какой-то момент, увидев, как моя верблюдица время от времени встряхивается, слегка приподнимаясь с песчаного ложа, чтобы избавиться от песка, скопившегося вокруг, и рассудив, что она умеет справляться с подобными бедствиями куда лучше моего, я принялась подражать ей.

Мне бы еще верблюжью способность смыкать ноздри, спасаясь от пыли! Пыль и песок коркой липли к платку, а там, где платок был плохо подоткнут, проникали внутрь. Несмотря на его защиту, я вскоре начала кашлять, отхаркивая сгустки слизи пополам с песком и постоянно чувствуя нехватку воздуха. Вскоре мне стало ясно, зачем Сухайл велел смазать жиром ноздри: без этого кожа растрескалась бы немедля.

Как же мне хотелось, чтоб муж был рядом! Однако я знала, отчего он не подсел ко мне: Сухайл был куда более привычен к подобным испытаниям, чем мои ширландские спутники, и потому уступил скромное убежище под полутораметровым каменным уступом нам троим. Однако большую часть времени я все равно сидела, зажмурившись, дабы уберечь глаза от жестокого ветра, а когда открывала их, едва могла различить сквозь багровую пелену Тома с Эндрю. Сухайл, сидевший за верблюдом по ту сторону от Тома, с тем же успехом мог бы находиться где-нибудь в Видвате. Однако я была бы очень рада видеть хоть его силуэт – напоминание о том, что подобные вещи вполне можно пережить.

В конечном счете хуже всего оказался звук: очень уж живо напоминал он время, проведенное в Байембе, когда в палатку то и дело проникали насекомые, и их жужжание грозило свести меня с ума. Здесь было много хуже: свист ветра оглушал и продолжался словно бы целую вечность. Клок ветоши, затыкавший одно из ушей, выпал; в попытке вернуть его на место я опрометчиво сдвинула с лица платок и едва не захлебнулась пылью. Ради возможности дышать пришлось оставить все как есть, а ветер свистел и завывал так громко, что я временно оглохла на одно ухо. Полуоглохшая, на грани безумия, сжавшись в комок между каменным уступом и боком верблюдицы, я с совершенно не свойственным мне пылом молилась о том, чтоб наши мытарства поскорей подошли к концу.

К тому времени, как самум унялся, я успела утратить чувство реальности настолько, что не поверила собственным глазам. Только после того, как Сухайл встал и поднял на ноги мою верблюдицу, я смогла убедиться, что мы спасены, а чистое синее небо над головой – вовсе не галлюцинация.

Стоило подняться на ноги, песок хлынул с меня лавиной, из каждой складки одежды, снаружи и изнутри. Кожу лица саднило. Осторожно развязав платки, я увидела, что их края окрашены кровью. Щель между ними, сколь ни была узка, позволила ветру посечь кожу, содрав ее верхний слой. Точно такая же отметина красовалась и на лице Сухайла. Смочив водой лоскут ткани, он подал его мне, и я, шипя сквозь стиснутые зубы, протерла пострадавшее место от песка и пыли.

Покончив с этим и подняв голову, я встретилась с ним взглядом. Запыленные губы Сухайла дрогнули в усталой улыбке.

– Ну что ж, песок и воду мы с тобой прошли, – сказал он, имея в виду сегодняшний самум и бурю, пригнавшую «Василиск» к Кеонге. – Для полной коллекции штормов не хватает только снежного бурана.

– Не искушай судьбу, – откликнулась я, не в силах сдержать ответной улыбки.

* * *

Кладку, примеченную зимой, удалось отыскать только благодаря помощи аль-Джелиды. Я полагала себя дамой весьма наблюдательной, особенно в части, касающейся зрительного восприятия, но пустыня, в которую я вернулась, выглядела совсем не так, как несколько месяцев тому назад. Съеденная животными либо засохшая и унесенная ветром, вся зелень исчезла, будто ее и не бывало. В районах песчаных барханов все барханы перекочевали с места на место. Даже недолгое отсутствие в этих краях подточило память настолько, что каждая лощина, каждый каменный выступ ничем не отличались от любых других.

Но когда аль-Джелида вывел нас к нужному месту, отыскать кладку яиц оказалось проще простого. Осколки яичной скорлупы были разбросаны на несколько метров во все стороны от гнезда.

– Проклятье, – тонким, словно иссохшим в пустыне голосом выругался Том.

Глядя на разоренное гнездо, я чувствовала себя такой же опустошенной, как и остатки скорлупы. Мы опоздали – опоздали, несмотря на всю свою спешку.

Ахиаты спешились и обошли гнездо. Подобрав несколько осколков скорлупы, Сухайл перебросился с аль-Джелидой несколькими фразами на диалекте кочевников, затем, повысив голос, перешел на ширландский и обратился к нам:

– Звери разрыли. Вероятно, гиены. Вот и следы лап на песке, и отметины от зубов на скорлупе.

Не сходя с верблюда, я опустила голову и вздохнула. Да, мы опоздали, но не потому, что ошиблись в оценке срока инкубации. Просто хищники нас опередили.

Уломав верблюдицу опуститься на колени и подойдя к разоренному гнезду, я поняла, о чем говорил Сухайл. Скорлупу не проламывали изнутри детеныши, выбирающиеся на волю. Ее крушили извне, да с такой силой, что несколько яиц превратились в мелкое крошево.

– И часто такое случается? – спросил Том, помахав в воздухе осколком скорлупы.

Аль-Джелида пожал плечами и что-то сказал.

– Когда как, – перевел Сухайл. – Он говорит, иногда драконы закапывают яйца недостаточно глубоко, а порой их обнажают сильные ветры.

Подойдя к одному из вьючных верблюдов, я достала из сумки блокнот с данными зимних наблюдений.

– Эта кладка находилась на той же глубине, что и остальные. Возможно, ее обнажил недавний самум?

Сухайл без раздумий покачал головой.

– Нет, самум так далеко не дотянулся. Да и гнездо было разорено гораздо раньше.

Выходит, поспеши мы еще сильнее, все равно не добрались бы сюда вовремя. Это слегка утешало.

В ту ночь мы встали лагерем неподалеку и принялись за скудный ужин, сделавшийся слишком привычным за время пути – жесткие, пресные лепешки, испеченные в золе костра, плюс крохотная чашечка кофе, чтобы запить их. По аманианскому календарю настало время месячного поста, но странствующие и путешествующие от сего требования освобождены, и Сухайл обещал Махире наверстать упущенное по возвращении в Куррат.

Мы с Томом развернули карты и начали поиски, но тщетно. Все прочие отмеченные нами кладки были обобраны аритатами и отправлены в Куррат. Если нам хочется понаблюдать за рождением детенышей в естественной обстановке, придется искать новую… да поскорей.

Когда мы сообщили об этом остальным, аль-Джелида только пожал плечами. Гальб знал пустыню, как никто другой. Чтобы найти драконьи яйца, помощь ширландских натуралистов ему не требовалась – ни когда-либо прежде, ни сейчас.

Однако поиски обещали оказаться не из легких.

– Лабиринт Змеев, – сказала я, указывая место на карте. – Там мы кладок не отмечали, и, следовательно, аритаты их не тронули. А драконов там, как известно, гнездится достаточно.

Лабиринт Змеев мы собирались навестить в любом случае, но позже, а вовсе не в качестве единственной возможности увидеть рождение юных драконов.

– Отыскать яйца под песком, не попавшись по пути в зубы хищников… – пробормотал Сухайл. – Нелегкая задача. А вот заблудиться там – проще простого.

Задремавший Эндрю на миг поднял голову:

– Но вы ж там бывали.

– Да, когда был молод и глуп, – улыбнулся Сухайл. – И еще пару раз, когда повзрослеть – уже повзрослел, а ума еще не набрался. Нет, я не говорю, что это невозможно, просто предупреждаю. Сердце Лабиринта – не для слабых духом.

– Слабые духом и в пустыню не ездят, – заметила я. – Давайте войдем в этот Лабиринт и посмотрим, что нам удастся найти.

Глава двадцатая.

В Лабиринте Змеев – Поиски яиц – Стражи Времени – Детеныши – Драконья песнь – Гладкий камень

Много раз в жизни пыталась я нарисовать Лабиринт Змеев, и всякий раз терпела неудачу. Ни карандаш, ни тушь не в силах передать, каков он. На это не способна даже фотография: любой фотографический снимок вместит лишь незначительную часть целого, а между тем получить истинное впечатление о Лабиринте, если он не окружает вас со всех сторон, просто невозможно. Местность сия изобилует каньонами до такой степени, что и не понять: то ли это возвышенность, изрезанная паутиной разломов, то ли низменность, усеянная холмами и плато. Во многих местах каньоны так узки, словно едешь по переулку, а не среди просторов пустыни. Многие тысячи лет ветры и бурные воды точили слоистый камень, придавая ему фантастические текучие, извилистые формы.

Здесь-то в давние времена и предпочли поселиться южноантиопейские дракониане. Именно эти места многие считают местом возникновения, самым сердцем их древней цивилизации. В то время они были населены куда гуще: дракониане строили дамбы, дабы сдерживать потоки воды с Кедемских гор, каждую зиму превращающие Лабиринт в смертоносную западню, а чтоб обеспечить себя артезианской водой, рыли колодцы, уже давно занесенные песком и заваленные камнями до полной непригодности. Ну, а чтобы укрыться от солнца и хищников, они углублялись в скалы, вырезая в них грандиозные залы, ныне считающиеся одним из величайших археологических чудес мира. В других местах они возводили стены и храмы из колоссальных каменных блоков, но здесь в этом не было нужды: древние обитатели Лабиринта попросту расширили и углубили то, что было выстроено самой природой.

Первые из местных руин мы увидели вскоре после того, как въехали в Лабиринт. Сухайл назвал эти статуи Вратами Пламени, и я прекрасно понимала отчего. То были фигуры драконов, воздевших распростертые крылья к небу, изваянные из превосходного, красного с золотом, камня. К несчастью, крылья оказались сильно попорчены пулевыми пробоинами: слишком уж много проезжих – и кочевников, и иностранцев – сочли их соблазнительными мишенями. Пока мы приближались к статуям, я смотрела на них во все глаза, стараясь понять, изображают ли они пустынных драконов или же представителей некоего древнего, утраченного вида. А может, тех самых, которых дракониане сумели приручить? Если, конечно, допустить, что разводили они только одну породу, хотя причин полагать, будто дракониане с Рауаане разводили на тропических островах тех же самых животных, что и их собратья из лабиринта каньонов по другую сторону света, у меня не имелось.

Однако вскоре я осознала, что, разглядывая лишь монументальные сооружения наподобие Врат Пламени, пропущу не меньше половины интересного. Повсюду в скалах виднелись дверные проемы и кучи обломков камня там, где пустые изнутри утесы обвалились, не выдержав испытания временем.

– Настанет день… настанет день… – пробормотал Сухайл себе под нос, пожирая взглядом какое-то определенное место.

Я вопросительно подняла брови. Он улыбнулся и пояснил:

– Краны. Достаточно рабочей силы, чтоб разобрать завалы. И… как знать, что может обнаружиться под ними?

Даже не будучи археологом, привлекательность его идеи я понимала вполне. Драконианские поселения грабили тысячи лет, со времен упадка этой цивилизации. В весьма плачевном состоянии пребывала даже пещера, найденная нами с Сухайлом на Рауаане. По всей вероятности, многие из этих обвалившихся залов были пусты – до некоторых мародеры в погоне за всем, что может сгодиться на продажу, докопались сотни лет назад, однако возможность представлялась очень и очень заманчивой.

Впрочем, заниматься подобными вопросами во время этой поездки мы не собирались. Напротив, я и эти-то руины успела хорошенько осмотреть лишь потому, что особой пользы в поиске кладок принести не могла. Драконы не откладывают яйца на дне каньонов, иначе кладки смыло бы зимними наводнениями. Посему им приходится подыскивать места повыше – на вершинах плато либо на террасах посреди склонов, где стены каньонов не слишком круты. При этом место для гнезда должно быть песчаным, что позволяет закопать яйца на нужную глубину, и находиться на солнце. Все это нам было известно, однако человек вовсе не обязательно сможет взобраться туда, куда легко и просто долетит дракон.

Привычный к этой работе, аль-Джелида карабкался наверх с феноменальным проворством, цепляясь крепкими, словно сталь, пальцами за самые крохотные каменные выступы. Забраться он мог много выше и дальше, чем кто-либо из нас, однако Сухайл, по мере возможности прибегавший к помощи веревок, отставал от него ненамного.

– Порой статуи и письмена можно найти в самых неожиданных местах, – со смехом объяснил он в ответ на мое удивление.

Более легкодоступные места, прочесывая все уголки и закоулки Лабиринта, обыскивали Том с Хайдаром и Эндрю, мне же оставалось одно – присматривать за верблюдами. О, я тоже искала, когда могла, но одежда слишком уж сковывала движения. Вдобавок я, даже переодевшись в брюки, значительно уступала спутникам-мужчинам в выносливости и силе, и посему о том, чтоб угнаться за ними, нечего было и думать. (Памятуя о сем обстоятельстве, при подготовке к следующей экспедиции я уделила должное внимание физическим упражнениям, и, нужно заметить, это оказалось очень кстати.) В утешение я взялась за работу над точной картой этих мест: по словам Сухайла, до меня подобную попытку предпринимал разве что Митонашри полтора века тому назад.

Поиски уводили нас в Лабиринт все глубже и глубже. Одна найденная кладка, подобно первоначальной нашей цели, оказалась разорена хищниками, а из другой уже вывелись детеныши, и это распалило мое нетерпение сильнее прежнего. Посовещавшись, мы с Томом решили воздержаться от ее изучения и двигаться вперед. То немногое, что мы могли бы узнать здесь, не стоило риска пропустить момент рождения детенышей в ином месте, а если уж из этого ничего не выйдет, вернуться никогда не поздно.

Под конец Сухайл слегка отклонился в сторону. Нет, не настолько, чтоб мы могли пропустить хорошее место – успехом нашей работы ради обычной прогулки он не рискнул бы ни за что, но, когда перед нами возник вопрос, свернуть ли направо или налево, выбрал левый путь, так как знал, куда он ведет. Таким образом, однажды утром, в начале калориса, когда лучи солнца падали вниз под самым эффектным углом, выехав из каньона, столь узкого, что двум верблюдам не разойтись, мы оказались лицом к лицу со Стражами Времени.

* * *

Если вы видели хоть какие-нибудь изображения Лабиринта Драконов, то этого сооружения не видеть не могли. Стражи представляют собой пять сидящих фигур полных двадцати метров в высоту, вырезанных в отвесной каменной стене каньона. Драконоглавые, крылатые, что так типично для драконианских статуй, они словно вглядываются в саму вечность. Между ними находятся четыре двери, а поверху тянется затейливый резной фриз с изображениями крохотных драконов в полете и человеческих фигур, закованных в цепи.

Помещение за дверьми долгое время являло собой загадку. Все четыре входа ведут в один и тот же низкий вестибюль, из коего сквозь единственный арочный проем можно попасть в следующий, более просторный зал. Должно быть, когда-то в этом зале имелась мебель, деревянные стенные панели либо еще что-то легковоспламеняющееся: стены зала оказались покрыты толстым слоем копоти, почти полностью скрывающей росписи, некогда украшавшие каждый квадратный дюйм стен. Различимы остались лишь разрозненные фрагменты, но все попытки отчистить копоть неизменно заканчивались уничтожением фресок. Стоит надеяться, что современные, более совершенные методы когда-нибудь позволят увидеть их целиком… но пока результат нулевой.

Конечно, мы отправились в Лабиринт вовсе не ради них, однако сия картина не могла оставить равнодушным даже человека, столь одержимого живыми драконами, как я. Если б и мне довелось расти невдалеке от подобных реликвий, как знать – возможно, и я увлеклась бы драконианами не меньше Сухайла. В Ширландии драконианских руин ничтожно мало, а те, что есть, не вызывают ничего, кроме разочарования, однако при виде Стражей Времени у меня захватило дух.

На ночь мы разбили лагерь неподалеку. Сухайл сознался, что однажды устроил себе постель прямо в вестибюле.

– Но больше – никогда, – с чувством сказал он. – В ту ночь мне ни на минуту глаз сомкнуть не удалось. Я был уверен, что Стражи знают о моей выходке и вовсе ее не одобряют.

Стражи Времени

Я прекрасно понимала, что он имеет в виду. Я отнюдь не суеверна, но мне тоже не хотелось спать под надзором этих каменных глаз, и на ночлег мы ушли за поворот – туда, откуда статуи было не видно.

Все время пребывания в Лабиринте мы стерегли лагерь по ночам: благодаря грунтовым водам, растительность в этих краях имеется даже летом, что привлекает сюда различных травоядных, за коими, в свою очередь, приходят и хищники, а наших крохотных костерков из верблюжьего помета недоставало, чтоб отпугнуть зверей. Одну меня в караул не ставили – не столько из-за пола, сколько из-за отказа учиться стрелять… однако в ту ночь я все равно почти не спала, раздумывая о драконианах и обо всем, что они могли знать о мире.

Наутро мои спутники начали обыскивать окрестности, а я осталась внизу и взялась рисовать Стражей Времени. Вряд ли в этом имелась какая-либо необходимость: Стражей рисовал и каждый заезжавший сюда путешественник, и даже те, кто в глаза их не видел, однако, глядя на эти древние изваяния, я не смогла отказаться от мысли запечатлеть их на бумаге собственной рукой. Задерживаться здесь надолго мы не могли и прекрасно сие понимали. Когда-то неподалеку был колодец (Сухайл показывал место), но его так завалило, что легче было бы выкопать новый. По воду приходилось ездить довольно далеко. Между тем одна из наших дойных верблюдиц после самума пала, а другая доилась не так обильно, как можно было надеяться.

Вскоре откуда-то сверху донесся победный вопль.

Обернувшись, я увидела Тома, стоявшего на краю плато напротив Стражей. Снизу он казался лишь серым пятнышком на фоне выцветшего от солнца неба. Он помахал мне шляпой, а свободную руку поднес ко рту и крикнул:

– Здесь!

Взбираясь на плато, он в кровь разодрал ладони – я обнаружила это, когда Сухайл отвел меня наверх более легким путем (заметьте: «более легким» отнюдь не значит, что путь оказался в прямом смысле легок). Однако страдания Тома окупились сторицей: посреди плато, во впадинке, засыпанной песком, он отыскал нетронутую кладку яиц.

С драконьей точки зрения место было идеальным. Плато располагалось на такой высоте, что тень укрывала его лишь под конец утра да к вечеру. При этом углубление в центре удерживало песок (иначе его сдуло бы ветром), и в этот песок наша дракониха отложила яйца. Да, как сие ни фантастично, однако мне крепко запало в голову, будто яйца эти отложены именно ею – первой самкой дракона, совершавшей брачный полет на наших глазах, той, чей след оказался потерян, когда аль-Джелида помешал мне углубиться за ней в Лабиринт. Конечно, вероятность была ничтожно мала… но разум мой не всегда оценивает вероятности рационально.

С точки зрения натуралиста в этом месте не хватало кое-чего весьма и весьма желательного. Поблизости не было воды. К тому же, дабы увидеть появление детенышей на свет, нам с Томом пришлось бы либо устроиться прямо во впадинке (идея не слишком разумная), либо взбираться на еще более крутой и высокий соседний холм и наблюдать в бинокли.

Как вы, вероятно, понимаете, на последнем мы и остановились. Тем временем Эндрю с аль-Джелидой взяли верблюдов и отправились по воду.

Ничто не может отвлечь от жуткой жары и жажды лучше, чем интеллектуальный триумф. Кладку мы нашли как раз вовремя: на следующий же день, когда мы с Томом старались получше растянуть плащи, дабы укрыться от солнца, детеныши начали выбираться из скорлупы. Не один час пролежала я на раскаленном камне, вытянувшись во весь рост и отводя от глаз бинокль только затем, чтобы зарисовать то, что видела. Сухайл расхаживал вокруг нас с полотном и палками и обеспечивал тень, чтоб мы, с головой уйдя в наблюдения, не погибли от теплового удара. К концу дня у меня началась мучительная мигрень, но это было мне безразлично: я наконец-то увидела, как рождаются на свет пустынные драконы.

Конечно, мы с Томом прочли все записи лорда Тавенора о выведении детенышей из яиц в Дар аль-Таннанине. Однако многие из них родились недоразвитыми, и насколько на процесс инкубации повлияла смена обстановки, оставалось только гадать. Посему в этот день мы отставили в сторону все свои прежние заключения и наблюдали рождение драконьих детенышей словно впервые, фиксируя любые подробности вплоть до самых незначительных мелочей.

Форма яиц была близка к правильной сфере – подобное распространено среди птиц, откладывающих яйца в ямки, из коих они не могут выкатиться. Бледной, песчаного цвета окраской с множеством более темных пятнышек яйца очень напоминали яйца рябков; по-видимому, сие в обоих случаях служит маскировкой от хищников, всегда готовых отыскать и разорить гнездо. Скорлупа с момента откладывания затвердела, что свойственно не всем видам драконов: как известно, яйца одних видов кожисты, студенисты, подобно яйцам рептилий, яйца других – больше похожи на птичьи. Дабы пробиться на волю, новорожденные проламывали скорлупу так называемым «яичным зубом» (на самом деле это особого рода чешуя, сбрасываемая вскоре после рождения).

Разительнее всего наши данные отличались от данных лорда Тавенора в части, касавшейся подскорлупной оболочки. Толщина ее заметно превышала указанную в его рабочих дневниках, и прежде, чем выбраться из скорлупы, детеныши тратили немало усилий, чтобы ее разорвать.

– Откуда такая толщина, как полагаете? – спросил Том, не отрываясь от окуляров бинокля.

– Возможно, атавизм. Напоминание о том, что некогда яйца были кожистыми, – сказала я, приподнявшись на локте, чтобы записать все, что наблюдаю. – Твердая скорлупа могла развиться позднее, под воздействием внешних факторов, а кожистая внутренняя мембрана сохранилась.

Гипотеза была красива, и я придерживалась ее много лет. Однако затем эксперименты, проведенные Томом, дали нам более точное объяснение: подскорлупная оболочка яйца пустынного дракона состоит из особого вещества, реагирующего на нагрев. При помощи канатиков – нитевидных образований, знакомых каждому, кто хоть раз в жизни разбивал в бокал куриное яйцо – она соединяется с желтком и обеспечивает новорожденного всеми питательными веществами, что в оном содержатся. Однако в то время мы этого еще не знали. Могли сказать лишь одно: детеныши выбирались из скорлупы весьма энергично и тут же принимались бодро расхаживать вокруг гнезда, хотя не получили ни крошки пищи.

Немногое на свете выглядит более жутко и восхитительно, чем новорожденные, к какому бы виду они ни принадлежали. Благодаря чешуе, юные драконы не производили впечатления кусков сырого мяса, что свойственно птенцам многих птиц, но были бледны, неуклюжи и часто падали носом в песок, не совладав с инерцией тела. Пожирать друг дружку они и не подумали – напротив, проявили поразительную склонность к стайности: с наступлением сумерек дракончики сошлись к осколкам скорлупы и сбились в кучу, дабы не озябнуть.

Нам с Томом пришлось покинуть плато засветло. Двигаясь ничуть не более грациозно, чем новорожденные драконы, мы добрались до лагеря, разбитого на дне каньона, и здесь, не занятая наблюдениями, я в полной мере ощутила все последствия дня, проведенного под безжалостным оком солнца. В то время я решила никому о сем не говорить, однако измучена была хуже, чем в плену у бану сафр – разве что не так обгорела. Выпив до капли предложенную Сухайлом воду, я рухнула на одеяло и забылась сном, чему не сумел помешать даже бешеный водоворот мыслей.

* * *

Невзирая на это, проспала я не более двух часов. Мой сон нарушил странный звук – негромкий низкий, но неумолчный. Повернувшись набок и оглядевшись, я увидела Сухайла. Он сидел рядом, расслабленно обхватив руками колени.

– Что это? – прошептала я.

– Думаю, драконы, – ответил он.

Воздух дрожал от ровного, успокаивающего гула многих голосов, то умолкавших, то вновь присоединявшихся к общему хору. Результат особой музыкальностью не блистал – даже я, не наделенная особой остротой слуха, чувствовала, что некоторые ноты звучат не в лад, – однако отличался своеобразной жутковатой красотой, наподобие волчьего воя, только нежнее.

– Они что же… поют?

Улыбку Сухайла несложно было разглядеть даже в темноте.

– Возможно, мурлычут. Как кошки. Об этом немало рассказывают, но сам я еще никогда не слышал.

Минуту спустя он снова улегся на одеяло, а я примостила голову ему на плечо. Не знаю, сколь долго слушала я их первобытную песнь: убаюкав меня, она проникла и в мои сновидения. Но все это время, сколько бы его ни было – ночлег на скромном биваке среди Лабиринта Змеев, рядом с любимым мужем, под монотонный драконий хор – хранится в памяти среди самых дорогих воспоминаний в моей жизни.

* * *

Возможность осмотреть гнездо представилась нам через три дня – именно столько времени новорожденные провели рядом, прежде чем оставить его навсегда. Не стану испытывать терпение читателей подробным описанием этих дней: они – всего лишь прелюдия к тому, что случилось после. Скажу одно: пришлось нелегко. Все это время мы прожили на последних глотках воды, коих едва хватало, чтобы душа не рассталась с телом, а радость от новых открытий поутихла и больше не отвлекала меня от жары и жажды.

По счастью, на третьи сутки, вскоре после полудня, в лагерь вернулись Эндрю с аль-Джелидой и привезли столько воды, сколько сумели набрать, не вычерпав источника досуха и не заставляя нас слишком долго ждать. Напиться вдосталь мне даже после этого не довелось, однако та горькая, отдающая козьей шкурой вода казалась вкуснее изысканнейших вин.

– Не поискать ли нам еще одного гнезда? – предложила я Тому.

Том поразмыслил над этим, прикусив губу, и, наконец, покачал головой.

– К тому времени, как мы его отыщем, детеныши давно выведутся. А между тем мы и так уже сильно искушаем судьбу.

По пути к источнику за верблюдами погнались шакалы, а брат был вынужден прятаться в расщелине от дракона, ненадолго прервавшего летнюю дрему. К тому же невдалеке от лагеря Сухайл обнаружил еще одно логово, и мы, скрестив пальцы, молились о том, чтоб зверю не вздумалось проснуться до нашего отъезда. Несомненно, именно об этом и подумал Том.

– По-моему, – заключил он, – лучше спокойно закончить обследование этого гнезда и возвращаться.

И вправду: рождение детенышей в Дар аль-Таннанине мы пропустили ради наблюдений за сим процессом в естественных условиях, а между тем наблюдения за новорожденными также могли принести немало пользы.

– Согласна, как ни отвратительно это признавать. Давайте посмотрим, не опустело ли гнездо. Если да – возможно, успеем выехать еще сегодня.

Действительно, гнездо опустело. На этой стадии юные драконы настолько безобидны, что Том сумел понаблюдать за двумя, покинувшими гнездо накануне, и за их первыми неуклюжими попытками поохотиться, однако на столь неровной местности далеко проводить их не смог. Я втайне уже размышляла о том, какие приготовления потребуются для наблюдений за молодняком на воле, но, каков бы ни оказался ответ, мы ни к чему подобному готовы не были. Посему я сосредоточилась на остатках их гнезда – по крайней мере, тем хватило любезности остаться на месте.

Осколки скорлупы были разбросаны по всему плато. Поначалу мы оставили все как есть, внимательно осмотрели впадинку со всех сторон, и только после этого решились ступить на песок, потревожив отпечатки драконьих лап. Затем мы начали собирать осколки. Среди них нашлось и несколько клочьев подскорлупной оболочки, ускользнувших от глаз новорожденных (большая часть сей субстанции оказалась съеденной). При нас имелось немного формалина – ровно столько, чтобы при случае сохранить образцы мышечных тканей одного из детенышей, но вместо этого мы воспользовались им для сохранения подскорлупной оболочки, дабы без спешки исследовать ее по возвращении в Куррат.

Поскольку другой возможности понаблюдать за выведением детенышей из яиц не предвиделось, к делу следовало подойти со всем тщанием. Собрав всю скорлупу, какую удалось найти, мы обнаружили свидетельства тому, что это место использовалось для гнездовья не впервые. Затем я устроилась во впадине и принялась шарить в песке, чтоб убедиться, что ничего не упущено.

Пальцы скользнули по камню.

На первый взгляд, ничего удивительного в этом не было. В конце концов, я сидела на вершине огромной каменной глыбы, и дно впадинки, по всей вероятности, не оказаться каменным просто не могло. Однако ему следовало бы оказаться неровным, шероховатым, а камень, попавшийся мне под руку, был плоским и гладким на ощупь.

Охваченная любопытством, я начала отгребать песок. Задача оказалась не из простых, так как песок сыпуч и склонен сыпаться обратно на дно любой ямы, но все же я сумела отыскать то, что нащупала. Да, гладкий камень был вовсе не тактильной галлюцинацией, вызванной долгим пребыванием на солнце. Проведя по нему рукой, я нащупала край.

Могу лишь предполагать, как выглядела я в тот миг со стороны. Я рухнула на колени и принялась расшвыривать песок горстями, будто самка дракона, готовящаяся отложить яйца, пытаясь расчистить находку и взглянуть на нее. Да, под песком лежал ровный камень – сантиметров двадцати в ширину, ничем не примечательный… однако ж столь правильных форм естественным путем не возникает. То был каменный брус, одним краем примыкавший к скале, а другим…

По-видимому, я инстинктивно догадалась, что передо мной, еще до того, как успела понять это умом. Поскольку, подав голос, окликнула вовсе не коллегу-натуралиста.

– Сухайл!

Какие бы нотки ни слышались в моем крике, он поднялся ко мне со дна каньона с быстротой просто-таки фантастической. Опустившись на колени в вырытую мной яму, он положил руку на каменный брус.

– Вот здесь, – сказала я, направляя его пальцы вглубь.

Секунда – и он нащупал то же, что и я. Второй плоский камень, рядом с первым, но несколько ниже.

– Ступени…

Голос его прозвучал не громче шороха тонкой струйки песка.

Мое сердце бешено стучало в груди – по причинам, с физическими усилиями не имевшим ничего общего.

– Здесь только две ступени, – сказала я. – Вполне возможно, это и все.

Возможно, и все. А возможно – далеко, далеко не все…

– Надо проверить, – сказал Сухайл.

Услышав мой зов, Эндрю с Томом тоже последовали за моим мужем, но куда медленнее. К тому времени, как они поднялись к нам, мы успели расчистить кусочек второй ступени и нащупать внизу, под песком, третью.

– Мы что-то нашли, – еле переводя дух, сказала я, – только пока не знаю, что.

– Вода, – вмешался Сухайл. – Нужна вода. Если песок не смочить хоть немного, все это вскоре обрушится на нас. Хотя нет, вода попросту испарится…

Муж замолчал, стиснув кулаки от досады. Досок или бревен, чтоб укрепить стены ямы, поблизости не было. Окинув взглядом впадинку, не превышавшую пяти метров в поперечнике, он наморщил лоб и кивнул.

– Корзины, – сказал он. – И все остальное, что можно наполнять песком, а после спускать его вниз.

Несмотря на общее возбуждение, мы поступили вовсе не столь безрассудно. Эту заслугу я отношу на счет Сухайла, твердо державшегося за скалу собственного профессионализма, какие бы штормы не угрожали увлечь его в пучину. Мы действительно начали вычерпывать из ямы песок, но осторожно, сваливая в определенное место и просеивая в поисках всего, что могло в нем оказаться. Все это, вкупе с подъемом обратно наверх пустых седельных сумок, выпало на долю наших злосчастных спутников, мы же с Сухайлом откапывали ступени.

Из-за этих предосторожностей дело двигалось медленнее, чем могло бы. Вначале мы расширили яму, расчистив пространство вокруг верхних ступеней лестницы до твердого камня, и обнаружили вертикальную шахту, выбитую в скале, что поумерило наши опасения касательно возможного обвала, а затем взялись откапывать лестничный проем от стены до стены. В тот первый день нам удалось очистить лишь первую ступеньку и часть второй, но к наступлению сумерек мы совершенно выбились из сил.

Когда копать из-за темноты сделалось невозможно, мы уселись вокруг костерка из верблюжьего помета и долго молчали, глядя друг на друга. Молчание нарушила я.

– Не знаю, – сказала я, – что может быть там, внизу. Знаю одно: я просто не в силах уехать, не попытавшись этого выяснить.

– Драконианские руины, что же еще, – сказал Сухайл, сосредоточенно глядевший куда-то вдаль. – По внешнему виду судить еще рано, однако расположение… Прямо напротив Стражей. Как будто туда-то они и смотрят. Случайностью это оказаться не может.

– А нет ли в легендах или исторических хрониках упоминаний о других народах, живших в этих краях? – спросила я.

Сухайл отрицательно покачал головой.

– Выходит, и это подземелье – драконианское, хотя бы по данной причине.

Доселе неизвестные драконианские руины… Находка могла оказаться сущим пустяком – к примеру, лестницей в ничем не примечательный погреб, где тысячи лет назад хранились съестные припасы. Возможно – вполне возможно – его давным-давно разграбили, не удосужившись отметить на карте для грядущих поколений. Однако в списках драконианских руин Лабиринта этот погреб не значился. О существовании его не знал никто из ныне живущих, кроме нас шестерых.

Эндрю раскинул руки в стороны и захохотал.

– Какие могут быть вопросы? Лично я остаюсь! Боже правый, да кто на нашем месте мог бы просто так взять и уйти?

Судя по выражению на лице аль-Джелиды, он вполне мог бы. Не будучи ученым, он интересовался лишь той работой, за которую получал плату, и более ничем. Но пока мы платим ему за спуск с плато седельных сумок с песком, он охотно останется здесь. Что до Хайдара, он был аритатом и ни за что не бросил бы соплеменника.

Я подняла взгляд на Тома. Губы его дрогнули в усталой улыбке.

– Я готов, – сказал он. – Как говорится, если уж нашел драконье логово, умри, а внутрь загляни.

Глава двадцать первая.

Лестница – Дверь – Кости в коридоре – Мятеж – Кое-чего не хватает – Слишком много сказок – Фрески – Задние лапы – Узкая щель – Вновь битая скорлупа – Осколок камня

Конечно, это был полный абсурд. Шесть человек, живущие на верблюжьем молоке и воде из источника, до коего целый день пути, откапывающие лестничный проем крохотными лопатками… Шахта была так узка, что вскоре копать вдвоем сделалось невозможно; пришлось работать, сменяя друг друга. А окажись она несколько длиннее, мы были бы вынуждены оставить эту затею вовсе. Припасы угрожающе оскудели, хотя Хайдар и пополнял их охотой, и если здесь, в Лабиринте, с голоду мы бы не умерли, то вполне могли погибнуть на обратном пути. Однако чем дальше двигалось дело, тем сильнее становилось желание довести его до конца, что бы там ни подсказывал здравый смысл.

Пятнадцать ступеней от вершины плато до подножия лестницы… Едва начав расчищать шестую, Эндрю окликнул остальных. Мы поспешили к шахте. Вертикальная стена напротив ступеней заканчивалась притолокой. С этого момента бросить все и уйти стало немыслимо. Всем нам очень хотелось – да что там «хотелось», просто необходимо было – узнать, что там, на дне.

Дальше Сухайл начал копать сам, уступая место другим только на время молитвы. Терпения мужа не описать никакими словами. В душе он, без всяких сомнений, сгорал от желания поскорей раскидать, расшвырять песок, однако ж не ускорил работы – напротив, замедлил ее. Вскоре сия осторожность была вознаграждена: в стене под притолокой обнаружилось нечто твердое, по ближайшем рассмотрении оказавшееся искореженными, изломанными остатками бронзовой петли.

Там, где была петля, когда-то имелась и дверь. Отсутствие двери означало, что нашим невысказанным надеждам на нетронутое помещение, по всей вероятности, сбыться не суждено, но мы продолжили копать.

И вот песок кончился. Воткнутая в дверной проем, под притолоку, лопата провалилась в пустоту. В этот момент я сидела на верхних ступенях лестницы, ожидая наполнения очередной седельной сумки, чтоб оттащить песок прочь, и едва сдержала желание броситься вниз, перебраться через мужа и хоть одним глазком заглянуть в дыру.

– Видишь что-нибудь? – спросила я.

– Нужен свет, – откликнулся он.

Я бросилась к краю плато и окликнула тех, кто оставался в лагере.

Нам принесли спички. Сухайл осторожно сунул огонек внутрь. Спичка не погасла, свидетельствуя, что воздух внутри вполне нормален. Тут уж дыхание затаила не только я.

Сухайл долго вглядывался в темноту и, наконец, оторвался от отверстия.

– Коридор, – сообщил он. – На стенах резьба, но деталей не разобрать. Нужно освободить дверной проем.

Невзирая на все наше нетерпение (особенно рьяно рвался вперед Эндрю), спешить он нам не позволил. Мы принялись расчищать от песка последние ступени и продолжали копать еще долго после того, как смогли бы проникнуть внутрь. Под песком обнаружились остальные петли, а затем и причина, в силу которой Сухайл настаивал на осторожности – остатки сломанной двери.

Состояние двери оказалось неважным. Легкие дожди не могли проникнуть сквозь песок глубже чем на два-три фута, однако какой-то сильный потоп, а то и не один, залил шахту до самого дна. От двери остались лишь фрагменты, и то сильно истлевшие. На случай, если бы нам вдруг хватило воды для нескольких акварелей, я прихватила в дорогу пару кистей, и теперь мы воспользовались ими, чтоб бережно очистить от песка дерево, готовое рассыпаться в труху. Расчищенная, дверь свидетельствовала о многом.

– Похоже, ее выломали снаружи, – сказал Эндрю.

Сгрудившись вчетвером на ступенях лестницы, мы пожирали взглядами открывшуюся картину. Сухайл, не касаясь дерева, провел пальцем в воздухе:

– Думаю, били сюда, отчего дверь треснула у верхнего края, причем от нее отделился фрагмент, соединенный с петлей. Фрагмент, очевидно, сгнил без остатка.

Последовавшее за этим молчание нарушил Том:

– Что же там было такое, ради чего стоило ломать дверь?

«Было…» Что бы там ни было, оно, несомненно, давно исчезло. Однако я знала взгляды Сухайла на археологию: если великие сокровища и разграблены, оставшиеся обломки да черепки могут хранить великое множество новых знаний.

Подсунув под один из фрагментов двери обложку блокнота, Сухайл попытался поднять его. Обломок тут же рассыпался в мелкое крошево.

– Проклятье, – ругнулся Сухайл. – Двери, похоже, не увезти. Даже подъема по лестнице не переживет.

Повернувшись ко мне, он коснулся моего колена.

– О, моя остроглазая, мой ангел карандаша! Не могла бы ты зарисовать ее?

Если угодно, представьте, что вы сидите у входа в доселе неизвестные драконианские руины. В конце каменного коридора, что тянется вдаль, в темноту, вас могут ждать любые чудеса… но вы не спешите взглянуть на них, так как вам велено нарисовать сломанную, полуистлевшую дверь. Да не одну лишь дверь, а и петли, и зеленую, изъеденную коррозией массу, в которую превратилась щеколда, и форму дверного проема, и ведущие к ней ступени!

Можете оценить, насколько я любила Сухайла и уважала его как археолога: я не рванулась вперед, топча трухлявое дерево, чтоб поскорее увидеть, что там, внутри. Я подчинилась его просьбе.

Покончив с этим, мы собрали все, что осталось от двери, – то есть все ее металлические части, и, бережно завернув их в лоскуты ткани, наконец-то двинулись внутрь.

Шли вчетвером: Хайдар и аль-Джелида остались приглядывать за верблюдами. Первым пошел Сухайл, но я следовала за ним, держа его за руку, в шаге позади, только потому, что идти рядом было бы тесновато. Сухайл с Эндрю несли фонари, и в их отсветах можно было разглядеть резьбу, украшавшую стены коридора по всей длине – шагающие фигуры драконоглавых, крылатых драконианских богов и людей, приносящих им жертвы.

– Вздумаешь просить, чтоб я остановилась и зарисовала все это, прежде чем идти дальше, пинка получишь, – шепнула я Сухайлу.

Сухайл рассмеялся в ответ.

Отчего шепнула? По всей очевидности, вокруг не было ни души, и я не потревожила бы никого, как громко ни говори. Однако повысить голос я не смогла бы даже за все железо Эриги.

Вскоре Сухайл остановился, да так неожиданно, что я врезалась в него сзади.

На стены он больше не смотрел. Проследив за его взглядом, я увидела нечто, лежавшее впереди на полу.

– Уж не… уж не кости ли там? – спросил Эндрю, взглянув вперед из-за моего плеча.

Думаю, вас не удивит, что первым делом мне пришла на ум мысль о драконьих костях. Конечно, по имеющимся данным дракониане искусством сохранения драконьей кости не владели, да и владеть при своем уровне развития химии, скорее всего, не могли, и взять драконью кость им было негде (разве что там, где ее консервировала сама природа), однако в последний раз, когда я обнаружила в подземелье груду костей, они оказались драконьими.

Но нет, эти кости принадлежали человеку. Сухайл перехватил фонарь, закрылся им на манер щита, будто скелет мог вдруг подняться и броситься на нас, и мы медленно двинулись вперед. Вспоминая жуткие сказки о злых духах, обитающих в драконианских храмах, все инстинктивно жались поближе друг к другу.

Однако ж вблизи кости ничуть не пугали. Лежали они там же, где пал, привалившись к стене, их владелец, и, к немалому моему удивлению, оказались не совсем обнаженными. Влага не проникла так глубоко, и в прохладном сухом воздухе тело естественным образом мумифицировалось. Правда, сохранность его была далека от совершенства, истлевшие одежды превратились в клочья… однако черты иссохшего лица оставались вполне различимы.

– У него нож, – негромко заметил Эндрю.

Стараясь ничего не потревожить, мы окружили мертвое тело. Эндрю не ошибался: под рукой мертвеца, будто оброненный при падении, действительно лежал бронзовый нож, припорошенный пылью. Припав почти к самому полу и приглядевшись, Том сказал:

– И в ребрах что-то застряло. Возможно, наконечник копья.

– Сначала выломанная дверь, теперь покойник… Что же здесь произошло? – пробормотала я.

– Изабелла, – с легкой дрожью в голосе заговорил Сухайл, – вот это попрошу зарисовать. И – да, резьбу на стенах тоже… но позже.

Как видите, даже его научная дисциплинированность оказалась не безгранична. Мы снова двинулись вперед. Теперь, зная, что искать, мы сразу же заметили темные пятна на полу и резном камне стен – по-видимому, следы крови. Вскоре коридор закончился еще одной дверью – на сей раз абсолютно целой и только слегка приоткрытой.

Казалось, сердце мое вот-вот вырвется из груди. Сухайл обернулся и оглядел нас. Не знаю, что сделали Эндрю с Томом; сама же я решительно закивала. Сняв головной платок, Сухайл обернул тканью руку (с тем, чтоб уберечь тысячелетнее дерево от пота и кожного жира, как объяснил он позже) и осторожно отворил дверь – ровно настолько, чтоб мы сумели проскользнуть внутрь.

Зал за дверью оказался именно таким, каким вы могли его видеть на многих рисунках и фотографиях – прямоугольным помещением с четырьмя распростершими руки и крылья статуями по углам. Стены зала украшали резьба и фрески; краски, не видевшие света со времен упадка драконианской цивилизации, нимало не потускнели. Одних этих фресок было бы довольно, чтоб счесть нашу находку новым чудом света: сохранностью они далеко превосходили все обнаруженные до сих пор, и из них ученым удалось почерпнуть сотни фактов касательно религиозных воззрений древних дракониан.

Более в зале не уцелело почти ничего: по всем признакам он был разграблен и разорен задолго до нашего появления. Некогда в центре помещения стоял бронзовый треножник – ныне он лежал на боку, отброшенный в сторону, а чаша, скатившаяся с него, была сильно выщерблена и смята. У левой стены обнаружилась куча обломков дерева, а под ней – множество глиняных черепков, впоследствии оказавшихся осколками табличек с драконианскими письменами (со временем все они были восстановлены). Свисавшие с потолка цепи поддерживали примитивные светильники – неглубокие бронзовые чаши, наполнявшиеся, судя по пятнам копоти на камне, чем-то вроде масла.

Один из светильников был сорван с цепей. Под опустевшими цепями лежали еще два покойника, сохранившихся не хуже их товарища из коридора. Причина смерти первого была очевидна без тщательного осмотра: ему проломили голову сбоку, у виска. Что сталось со вторым, судить было трудно: лежал он под первым, а трогать тела никому не хотелось.

Глядя на этих двоих, Эндрю крепко выругался себе под нос.

– Выходит, мифы не врали! Дракониане не просто пришли в упадок – они были низвергнуты мятежниками!

Здравый смысл подсказывал, что нескольких мертвецов для мятежа маловато, но инстинктивно, в душе, я соглашалась с братом. Люди эти не умерли естественной смертью, они погибли в бою. Судя по всему, это произошло в глубокой древности, и песок засыпал, укрыл это место на целые тысячи лет, обеспечив сохранность их тел. Их оружие, насколько мы сумели разглядеть его, не трогая тел, представляло собой бронзовые клинки грубой ковки – наверняка не лучшие из тех, что умели производить дракониане, и уж точно не те, коими были бы вооружены защитники храма. Следовательно, эти трое – враги, мятежники, те самые, кто выломал дверь и спустился вниз, чтобы разграбить все ценное. Ни одна археологическая находка в мире не сохранила картин далекого прошлого, подобно этой, и картина, представшая перед нами, оказалась батальным полотном.

Широко раскрытые глаза Сухайла так и сверкали в свете фонарей, вбирая, впитывая все подробности. То же благоговение, тот же восторг, с каким я наблюдала драконов в полете, чувствовались во всей его позе – и в приоткрытых губах, и в полной неподвижности тела, словно стоит ему шевельнуться, и все вокруг рухнет, рассыплется в пыль, обратится в мираж. Однажды, на Рауаане, мы вместе нашли драконианское подземелье, но оно пострадало в той же степени, что и все остальные. Это же пребывало в состоянии практически первозданном, и я могла лишь догадываться, какое воздействие оказала на него сегодняшняя находка.

Между тем Рауаане вспомнился отнюдь не только мне.

– Да, это на голову выше тех, первых найденных вами руин, – сухим, точно воздух подземелья, голосом прошелестел Том.

– Ошибаетесь, – немедля откликнулся Сухайл.

Услышав это, мы все повернулись к нему.

– О чем вы? – недоуменно спросил Эндрю.

Пальцы Сухайла сомкнулись в воздухе, словно пытаясь ухватить нечто неосязаемое.

– Рауаане. Ну, неужели не видишь?

Не могу обвинить наших спутников в непонятливости. С нами на проклятом острове они не были, при состоявшемся там разговоре не присутствовали и о содержании его даже не подозревали. Но я, еще раз оглядев статуи, стоявшие по углам, поняла все.

– Это те же фигуры, о которых ты говорил – боги плодородия или покровители молодняка. Одним словом, такие же, как статуи, которые мы обнаружили возле той искусственной кладки яиц.

Тут уж Эндрю отвел взгляд от Сухайла и воззрился на меня.

– Искусственная кладка?.. Рауа… как его там?.. Когда это ты успела найти драконианские руины?

Брату я рассказывала о многом, но не об этом: наверняка проговорился бы кому-нибудь, а то и, чего доброго, сам сломя голову умчался бы в Немирное море на поиски – даже если бы я ни словом не обмолвилась об огневике. Но в эту минуту мне было не до объяснений.

– Все приметы помещений, в которых дракониане выводили из яиц своих драконов, налицо. Но где же само хранилище для яиц?

Несмотря на эту загадку, назначение зала было вполне очевидно даже для неспециалиста, в отличие от Сухайла незнакомого с гипотезами о том, кого изображали статуи, взиравшие на нас с четырех сторон. Обо всем рассказывали фрески. Вереницы людей не просто несли подношения, они несли жертвы богам, стоявшим над сверкающими сферами – над яйцами. Всей символики изображений я не понимала, но это было и ни к чему. Яйца должны были находиться здесь, однако ничего подобного вокруг не наблюдалось.

Зал был не столь велик, чтоб яма для яиц могла ускользнуть от наших взглядов. Том даже подошел к мертвым телам в углу и заглянул под них – нет ли снизу чего-либо интересного. Чаша, когда-то стоявшая на треножнике, для подобного груза была явно слишком мала…

– Может, яйца приносили по одному за раз? – с сомнением предположил Сухайл.

Однако изнутри чаша оказалась обгорелой: очевидно, в ней зажигали огонь.

– В огне не стоит держать даже яйца пустынных драконов, – сказала я. – Скорее, здесь жгли приношения богам. Или благовония.

На скулах Сухайла заиграли желваки.

– И я еще разочарован! – с недоверчивым смехом воскликнул он. – На Рауаане мы совершили величайшее открытие в жизни, а здесь – величайшее открытие века. Такое везение дважды – дар самого Господа. Но… сдается мне, чего-то здесь не хватает. Уверен, это еще не все.

Эндрю широко раскинул руки и закружился на месте, расплывшись в дурацкой улыбке.

– Аль-Зинди! В сказках в таких подземельях всегда имеется потайная дверь!

– Похоже, – резко сказала я, – в последнее время ты прочел слишком много сказок.

Все мы умолкли, глядя друг на друга. Наконец Том с опаской заговорил:

– Стены… Видите – следы ударов.

Так оно и было. Местами каменная резьба порядком пострадала, причем вряд ли случайно, в бою. Я вновь обвела взглядом зал, на сей раз думая не столько о стенах, сколько о том, что в них произошло.

– Вот эти люди врываются внутрь. Защитники в этот момент здесь, или явятся позже и застанут ворвавшихся врасплох?

– Здесь, – ни секунды не медля ответил Эндрю. – Судя по тому, как упал тот малый в коридоре… он бился с кем-то, находившимся дальше по коридору, а не с тем, кто нагнал его сзади.

Брат двинулся по залу, освещая фонарем пятна и кучки истлевшего тряпья на полу.

– Крови многовато для тех двоих, – объявил он. – Видно, у оборонявшихся тоже без потерь не обошлось. Если так, их тела унесли позже.

Том взял у Сухайла фонарь и принялся осматривать поврежденный участок фрески.

– По-видимому, после того, как ворвавшиеся ушли. До этого кто-то некоторое время рубил стены. И, по-моему, безо всякой системы – скорее от досады. Если на минуту допустить, что где-то здесь имеется потайная дверь… быть может, они потеряли терпение, не сумев отыскать ее?

– А это вообще возможно? – спросила я.

– Наличие потайной двери? – улыбка Сухайла отнюдь не выглядела бы неуместно на лице мальчишки лет восьми. – Вполне. И расположена она должна быть…

Он повернулся кругом, глядя вверх, дабы сориентироваться в пространстве относительно плато над головой.

– Вот в этой стороне, – заключил он, указав на стену, в коей была пробита дверь в коридор. – Если, конечно, не внизу. В противоположном направлении места не хватит, а слева или справа помещение выйдет исключительно тесным.

Плато мы успели изучить вдоль и поперек и прекрасно представляли его себе во всех трех измерениях.

– Или за потайной дверью еще один коридор, – сказала я. – По-моему, иначе и быть не может: помещение вышло бы очень маленьким либо пересеклось бы с коридором, которым мы вошли. Но как же она, скажите на милость, может открываться?

От возбуждения Эндрю едва не запрыгал на месте.

– Каким-нибудь потайным рычагом или рукоятью! Но тут нужно быть осторожными: вдруг вместо двери ловушка сработает? Тогда из стен полетят отравленные стрелы, или потолок на головы рухнет…

Сухайл захохотал.

– Думаю, на этот счет можно не волноваться. Доказательств тому, что дракониане снабжали свои сооружения ловушками, наукой пока не обнаружено.

– Таких сооружений, как это, наукой тоже пока не обнаружено, – возразил Эндрю (и это было чистой правдой, хотя и являлось аргументом в пользу наличия ловушек).

Однако, с учетом затейливой резьбы и фресок, украшавших зал, отыскать рычаг, отпирающий потайную дверь (если допустить, что она существует), было весьма и весьма непросто. Нападавшие, очевидно, в этом не преуспели – как знать, удастся ли нам справиться лучше? Возможно, если в древние времена здесь действительно бушевал мятеж, им просто не хватило времени, и это несколько обнадеживало, но не могли же мы ощупать и подергать каждый квадратный сантиметр стен!

И все же после того, как первый час поисков наугад не принес никаких результатов, Сухайл именно это и предложил.

– Нужна система, – сказал он. – Иначе будем зря тратить силы, по нескольку раз осматривая одни и те же места, а нужного не заметим под самым носом.

Тут из коридора донесся возглас изумления и ругань по-ахиатски. То был Хайдар, явившийся убедиться, что мы не сгинули в подземелье навек, и вместо нас наткнувшийся на первое мертвое тело. Час и в самом деле был поздний, хотя здесь, под сводами храма, никакой разницы не чувствовалось.

– Вернемся завтра, – предложил Том. – Ждал этот храм тысячи лет, подождет и еще малость. Если здесь есть что искать, никуда оно за ночь не денется.

Эндрю с Сухайлом скривились, будто мальчишки, которым велят заканчивать игры и идти умываться к ужину. По-моему, мне удалось совладать с собой лучше – если не с сердцем, то хотя бы с лицом. Однако, отвлекшись от дела, я вдруг почувствовала, что зверски проголодалась, да и предложение Тома казалось вполне разумным.

– Да, – согласилась я. – Завтра – первым же делом сюда. Только бы ночью хоть ненадолго уснуть…

* * *

Наутро, вернувшись в храм, я не взялась за Великие Поиски Потайной Двери вместе со всеми. Вместо этого я прихватила с собой блокнот и все имевшиеся у нас фонари и уселась зарисовывать интерьер храма.

В наши дни подобными вещами занимаются фотографы. Знай мы, что наткнемся на бесценные драконианские руины, взяли бы с собой фотографический аппарат. Да, и фотографический аппарат, и человека, который умеет с ним обращаться, поскольку среди нас подобных специалистов не было. Но в те времена методы фотографирования, дела тогда еще совсем нового, имели один существенный недостаток: каждый кадр требовал невероятно долгой выдержки, что вряд ли подходило для съемки живых существ наподобие драконов, отнюдь не склонных сидеть на месте, позируя для портрета. Возможно, снимать их спящими или фиксировать при помощи фотографии особенности естественной среды их обитания и имело бы некий смысл, но для этого мне вполне хватало карандаша и бумаги, куда более устойчивых к жаре, песку и пыли. Таким образом, фотографический аппарат принес бы больше хлопот, чем пользы… по крайней мере, так мы рассуждали, готовясь к вылазке.

Вновь войдя в храмовый зал, Сухайл покачал головой.

– Будь у меня хотя бы малая толика сдержанности, волею Милосердного и Сострадательного отпущенная кролику, – сказал он, словно дивясь собственному безрассудству, – я закопал бы все это и немедля поехал в Куррат, за всем необходимым снаряжением, припасами и рабочей силой. Такая находка заслуживает лучшего обращения, которое мы обеспечить не в состоянии.

– Но мы же ничего не повредили, – возразила я в попытке его утешить.

В выражении лица мужа явственно читалось слово «пока».

– По крайней мере, ты должен позволить мне зарисовать все таким, как оно выглядит сейчас. Чтоб зафиксировать все, потребуются недели – и, кстати, хотя бы акварель, – но самое важное много времени не займет. А когда закончу, можем, как ты и предлагаешь, вернуться в Куррат. Если к тому времени больше ничего не найдем.

– Вы можете возвращаться, – пробормотал Эндрю, – а я не уйду, пока не отыщу сокровищ.

Мужчины взялись за систематический осмотр стены, а я приступила к рисованию. Начала с трех мертвых тел, затем зарисовала дверь в зал, но все это были лишь быстрые наброски. Наибольший интерес для меня представляли фрески, общим числом пять: пара по сторонам от входа, пара на боковых стенах и еще одна – огромная, во всю заднюю стену.

Последняя, самая большая, была посвящена приношению даров, изображенному в обыкновенной для драконианского искусства манере: люди много меньше существ с драконьими головами, головы и ноги тех и других изображены в профиль, в то время как тело развернуто анфас, что с точки зрения человека, привыкшего к современной технике передачи перспективы, выглядит весьма непривычно. Процессия приносящих дары тянулась горизонтальными рядами, каждый из коих был отделен от соседних декоративными полосами, заполненными письменами.

– Молитвы? – пробормотала я себе под нос, на скорую руку намечая эти полосы (копировать надписи я даже не пыталась: с них куда проще было снять оттиски). – Или, может, какие-нибудь воззвания?

Самый пространный текст – на сей раз расположенный вертикальными столбцами, каждый символ выкрашен красным – был вырезан на стене слева. Сколь странными казались яркие краски здесь, в этом зале, причем не только на фресках, но и на статуях! Внимательный осмотр прочих драконианских реликвий показал, что по крайней мере некоторые из других статуй тоже некогда были раскрашены, но мы привыкли видеть их одноцветными, каменными, и это сообщило сложившемуся в нашем сознании образу дракониан некий суровый аскетизм. Теперь, однако ж, у нас есть свидетельства тому, что цвет они любили не меньше, чем человек современной эпохи.

Обозначив письмена на этой фреске быстрыми небрежными штрихами, я сосредоточилась на изображении яйца, покоившегося снизу, у подножья каких-то красных колонн, на затейливо украшенном возвышении наподобие алтаря. С надписей, как и в предыдущем случае, гораздо легче было снять оттиски, а фрески по обе стороны от двери я решила оставить напоследок: слишком уж мешали Сухайл, Эндрю и Том.

Таким образом, очередь дошла до правой стены, с самого начала показавшейся мне наиболее интересной. На ней были изображены настоящие драконы, в драконианском искусстве встречающиеся нечасто – большая часть их скульптур, барельефов и настенных росписей посвящены людям или драконоглавым существам. Здесь же всю верхнюю часть стены занимали две крылатых рептилии и письмена между ними, и этих-то рептилий мне очень хотелось изучить подробнее.

Увидев их накануне, я сразу же подумала: не те ли это драконы, которых разводили дракониане, не представители ли той, по всей вероятности, вымершей разновидности? Но если это так, данная разновидность не слишком отличалась от пустынных драконов наших дней. Существа на стене выглядели почти такими же, как те, которых я целый год выслеживала в пустыне и кормила в Дар аль-Таннанине – естественно, не без поправок на художественные вольности: благодаря чешуе, покрытой сусальным золотом, они выглядели много ярче, блистательнее любого настоящего зверя, а странная перспектива драконианской живописи придавала им заметное сходство с цветами, сплюснутыми и засушенными меж книжных страниц.

Однако столь хорошо знакомые мне широкие, изящные затылочные гребни и веерообразные кончики хвостов не оставляли выбора. Я была вынуждена заключить, что передо мной и впрямь представители той же породы либо их очень близкие родственники. И если здесь разводили именно их, это означало две вещи: во-первых, дракониане выращивали не одну породу драконов (ибо я была твердо уверена, что наша находка на Рауаане не имела с пустынными драконами ничего общего), а во-вторых, сей древней цивилизации удалось то, чего не сумели достичь мы с Томом.

Мысль эта оказалась весьма обескураживающей, и, сколько я ни старалась убедить себя в том, что падать духом в момент такого грандиозного открытия просто глупо, легче не становилось. Дабы отвлечься, я со всем тщанием взялась за зарисовку правой стены… и тут заметила нечто странное.

Зал, несмотря на все наши фонари, был освещен отнюдь не идеально. Подняв фонарь, я двинулась к стене, чтобы взглянуть на нее поближе.

– Ай! – воскликнул Эндрю. – Фонарь мне нужен, иначе точку потеряю!

– Приставь к ней палец на время, – рассеянно посоветовала я. – Здесь у дракона лапы неправильные.

За спиной воцарилось недоверчивое молчание.

– В каком смысле «неправильные»? – спросил Том.

– Задом наперед. Словно швея замечталась и пришила их наоборот.

– Это же драконианские росписи, – фыркнул Эндрю. – У них всегда странный вид.

Но я уже перешла ко второму дракону.

– И у этого тоже. Пальцы, пусть даже при выпущенных когтях, должны быть направлены к краю стены. Вместо этого они направлены внутрь, к центру, как будто…

– Как будто на что-то указывают.

Незадолго до этого Сухайл в очередной раз поднялся наверх для молитвы. Месяц поста – время благочестивой жизни, и муж, даже не соблюдая поста, чувствовал себя обязанным не забывать о молитвах – тем более что от молитвы до молитвы пребывал в языческом храме. Возвращения его я не заметила, пока он не заговорил, остановившись за моим левым плечом.

– И чешуйки расположены неправильно, – сказала я. – Да, изображение чешуи вообще очень сильно стилизовано, но тут речь не о стиле. Они направлены в противоположную сторону. Но только здесь, на задних лапах.

При нас имелась мерная лента. Том вынул ее из кармана и с помощью Сухайла растянул по стене, образовав линию от лапы левого дракона к центру стены.

– Вот только не знаю, какому из направлений следовать, – заметил он. – Верхнему краю ступни? Или линии средней кости плюсны? Разница существенная.

Фигуры драконов были не вполне симметричны: их лапы были наклонены под разными углами, а это значило, что проведенные от них линии пересекутся не в центре стены. Лапы правого круче склонялись книзу, отчего точка пересечения также смещалась вправо.

– Довольно, если они укажут на определенный участок, – сказала я. – Как только мы его вычислим…

Едва я начала ощупывать стену, кончик указательного пальца скользнул по некой неровности – неприметной, неправильной формы выпуклости между штрихами одного из символов, и под нажимом камень слегка подался. Я инстинктивно нажала сильнее, и кусочек камня скользнул в стену.

Послышался щелчок.

Ощупывая стену, я присела на корточки и теперь отшатнулась назад столь резко, что чувствительно приложилась мягким местом к полу. Под лязг цепей, под громкий, протяжный скрежет часть стены передо мной сдвинулась вглубь…

…Меньше чем на десять сантиметров. Затем она дернулась, дрогнула раз-другой и остановилась: по-видимому, механизм был сильно изъеден временем, да и песку в нем скопилось немало. Однако мы действительно отыскали потайную дверь и сумели ее открыть!

Сухайл осторожно опустился рядом со мной на колено. Думаю, он собирался помочь мне подняться, но так и замер на месте, положив руки мне на плечи и устремив округлившиеся глаза на дверь. Казалось, колени мужа, подобно моим, ослабли настолько, что не могли удержать веса тела.

– Я знал, – прошептал Эндрю. – Я верил!

Что ж, его вера оказалась сильнее моей. Да, искали мы именно потайную дверь и высказали немало аргументов в пользу ее наличия, но все же гипотезы – дело одно, а доказательства – совсем другое. И если нападавшие не нашли этой двери – как оно, со всей очевидностью, и вышло, то…

То все, что за ней находится, осталось в первозданном виде. Драконианское подземелье, никем не тронутое с древних времен!

Я поднялась на ноги и помогла подняться Сухайлу. Он, не моргая, смотрел на дверь. Я облизнула губы, сглотнула, сделала глубокий вдох и заговорила:

– Лично мне очень не терпится взглянуть, что там, за дверью.

Том бросил на Сухайла вопросительный взгляд, но мой муж, похоже, совершенно утратил дар речи.

– Так что скажете? – спросил Том. – Не повредим ли мы чего, если откроем дверь силой?

Вопрос вернул Сухайлу способность рационально мыслить.

– Возможно, и повредим, – негромко, с опаской ответил он. – Судя по звуку, вся механика – из камня и бронзы, потому-то и уцелела; дерево или канат не выдержали бы первой же нагрузки. Но работает, как видите, неважно. Закрыть после можем и не суметь.

Тут он моргнул и, кажется, впервые после возвращения с молитвы вздохнул полной грудью.

– Что бы там ни оказалось, – продолжал он, строго глядя на нас, – трогать нельзя ничего. Абсолютно ничего. Можно только смотреть. Посмотрим, закроем дверь, если удастся, и отправляемся в Куррат, пока это сокровище не довело нас до каких-нибудь глупостей или голодной смерти.

– Или до того и другого разом, – добавила я. Для этого пришлось напомнить себе о необходимости дышать: забыть о ней было проще простого. – Все это, конечно же, при условии, что дверь удастся открыть.

Будучи сильнее и крепче Сухайла, Том с Эндрю навалились плечами на дверь и поднажали. Каменная панель отвратительно заскрежетала, однако же сдвинулась с места. Стена оказалась сантиметров двадцати в толщину, а за ней было темно. Когда брешь достигла подходящей ширины, я сунула внутрь руку с зажженной спичкой, дабы проверить воздух, как делал Сухайл на лестнице.

– Видишь что-нибудь? – с дрожью в голосе спросил он.

– Нет, – ответила я. – Спички для этого мало. Но воздух в порядке.

Том с Эндрю навалились на дверь с удвоенной силой. Однако вскоре ее заклинило намертво… а щель еще была не слишком-то широка.

Эндрю зарычал от досады.

– Нельзя же так запросто все бросить! К черту фреску; где у нас молоток? Обколем края и…

– Нет! – взвыл Сухайл.

Я подступила к бреши, примерилась…

– Думаю, я смогу пролезть. Узковато, конечно, но смогу.

Не стоило мне смотреть на мужа, говоря это. Лицо его было лицом человека, добравшегося до райских врат, но только затем, чтобы узнать, что дальше ему ходу нет. Мне тут же сделалось совестно: сколь бы ни грандиозен был для меня этот момент, археологом из нас двоих была отнюдь не я. Каково пришлось бы мне самой, отправься он взглянуть на дракона неизвестной науке породы без меня?

– Впрочем, пустяки, – сказала я. – Ждала эта дверь столько лет – подождет и еще немного.

– Нет, – повторил Сухайл (на сей раз куда спокойнее). – Мы не можем уйти, не узнав, что там, а ломать дверь только для того, чтобы взглянуть, что за ней, я не хочу. Если сумеешь пролезть, ступай.

Я повернулась к Тому. Встретившись со мной взглядом, он тяжело вздохнул.

– Я бы сказал: «Стоит ли рисковать?», но знаю, каков будет ответ. Однако если этот ход приведет в логово дракона, сделайте милость, подумайте дважды, прежде чем сядете его рисовать.

А Эндрю только и сказал:

– В эту минуту ты моя самая любимая и самая нелюбимая сестра на свете.

Возможно, читатели помнят, что других сестер, кроме меня, у него не было.

Расправив плечи, я принялась протискиваться в узкую брешь.

Чтобы пройти в нее, пришлось как следует выдохнуть, но даже это не смогло уберечь меня от потери пуговицы. Проем был так узок, что я на минуту встревожилась, не на шутку опасаясь застрять. Однако вскоре я оказалась за дверью и приняла от Сухайла блокнот, карандаш и фонарь. Прежде чем передать мне последний, он поднес мою руку к губам и украдкой от остальных, заслонив меня спиной, поцеловал ее.

– Возвращайся поскорей, – сказал он шепотом, предназначенным одной только мне, – и расскажи, что там за чудеса.

– Хорошо, – откликнулась я и двинулась вперед.

Дверь вела в узкий коридор, тянувшийся параллельно стене. Сухайл оказался прав: потайной зал находился позади, в направлении входа. Вскоре коридор привел меня к еще одной лестнице – лестнице вниз. По моим подсчетам, нижний этаж должен был находиться по меньшей мере на полпути к подножию плато.

Удовлетворяя любопытство спутников, я громко сообщила им обо всем этом.

– Здесь тоже фрески и резьба. Раскрашенная, как в зале, а не бесцветная, как в первом коридоре. Сплошь боги – ни человеческих, ни драконьих фигур не наблюдаю, – сказала я. И, повинуясь проказливому импульсу, добавила: – Может, остановиться и зарисовать их, прежде чем идти дальше?

Дружное «нет!» за спиной едва не стряхнуло пыль с потолка, но вместе с этим заставило меня улыбнуться, придало храбрости перед лицом тайны, ожидающей впереди. Подняв фонарь, я обнаружила, что рука более не дрожит.

От подножия лестницы коридор снова сворачивал вправо. Здесь двери не оказалось. Как только я повернула за угол и направила луч фонаря вперед, новое подземелье предстало передо мной во всем своем великолепии.

Должно быть, рукотворное гнездовье Рауаане даже в лучшие свои дни было сооружением грубым, достойным разве что глубокой провинции. Здесь я увидела, можно сказать, экземпляр образцовый: квадратное помещение, украшенное тончайшей раскрашенной резьбой. Ступени в центре вели к невысокой круглой площадке. В отличие от верхнего зала, здесь сохранилась вся обстановка: столы, треножники, вазы и чаши из золота и алебастра, из расписной эмали и драгоценного дерева – целая сокровищница, полная ничуть не пострадавших от времени предметов драконианской культуры!

Потайная комната

Почти не пострадавших. Один из невысоких столиков был опрокинут, а тарелки с него раскатились по полу и разбились.

И, войдя в комнату, я сразу же поняла, в чем причина.

Поверхность песка, наполнявшего огромную купель на круглой площадке в центре комнаты, была усеяна осколками яичной скорлупы. Скелетов вокруг не оказалось, да и оказаться не могло – скелеты после гибели новорожденных драконов рассыпались в прах. Кое-где в блюдах и на столах виднелись пятна, а также несколько косточек (судя по виду, птичьих): несомненно, в ожидании возвращения своих кормильцев изголодавшиеся детеныши съели до крошки все, что годилось в пищу. В поисках еще чего-либо съестного один из них, по-видимому, и опрокинул этот столик, но в стоявшей на нем бутылке оказалась не еда, а какое-то масло, разлившееся и впитавшееся в земляной пол.

Луч фонаря высветил на земле отчетливые отпечатки.

Следы. Отпечатки лап, оставленные новорожденными драконами, бродившими из угла в угол в ожидании корма, которого они так и не дождались.

Позже я смогла взглянуть на все это объективно. Зарисовала следы, измерила их, сняла слепки, попыталась определить, сколько различных особей прошлось по клочку пропитанной маслом земли. Все это было бесценным научным открытием, и с этой точки зрения я оценила его в полной мере.

Однако в тот момент объективности во мне не осталось ни капли. Представляя себе развернувшиеся здесь события – историю едва увидевших свет детенышей, забытых всеми в день мятежа и умерших голодной смертью в этой прекрасной безжизненной комнате, я заплакала, не сдерживая слез. Прежде я никогда не воспринимала дракониан как живых людей – для меня они были лишь древней цивилизацией, поклонявшейся драконам и разводившей их, что ставило передо мной ряд весьма любопытных задач. Но ведь тела наверху принадлежали отдельным людям – самым разным, жившим собственной жизнью и умершим, а отпечатки лап на земле рассказывали о живых существах, сгинувших, не оставив после себя никакого иного следа. Что бы ни случилось здесь, в Лабиринте Змеев, тысячи лет назад, последствия были ужасны.

Не знаю, сколь долго простояла я над отпечатками лап на земляном полу, со слезами, высыхающими на щеках. Через какое-то время мне пришло в голову, что, плача, я трачу напрасно драгоценную воду, и эта мысль привела меня в чувство. Я поспешила к лестнице и крикнула:

– Эй, наверху! Вы еще здесь?

В ответе Сухайла явственно слышалось нетерпение, недоверие и искренняя забота.

– А куда мы, по-твоему, могли бы деться?

– Внизу потайная комната, где из яиц выводили драконов, – с легкой запинкой сказала я, поднимаясь наверх. Колени дрожали, но опираться о стены я, опасаясь повредить росписи, воздержалась. – Нетронутая. Почти. Похоже, во время мятежа о яйцах забыли, и со временем из них вывелись детеныши, однако выбраться самостоятельно им не удалось. Хотелось бы поискать их зубы и когти – все, что могло уцелеть.

– Это позволит понять, вправду ли здесь разводили пустынных драконов! – в восторге воскликнул Том (очевидно, он все это время разглядывал фрески и пришел к тем же выводам, что и я).

– Действительно, – сказала я, входя в коридор наверху.

Сухайл сунул в брешь руку, и я поспешила к нему, но тут же остановилась, как вкопанная.

– Что это? – ахнула я, опустив взгляд.

Протиснувшись в коридор, я не удосужилась приглядеться к потайной двери с обратной стороны, но теперь увидела на полу осколок камня, торчавший из-под ее нижней кромки. Грани осколка были совсем свежи: очевидно, он откололся от потолка, когда Эндрю с Томом толкали дверь, упал на пол и заклинил дверь наглухо.

– Что там? – спросил Сухайл таким тоном, будто вот-вот умрет от любопытства.

– Попробуйте толкнуть дверь еще раз, – сказала я, высвободив осколок камня.

Не успела я закончить фразу, как Эндрю бросился к двери и навалился на нее, что было сил. Дверь заскрежетала и сдвинулась несколько дальше. Не слишком-то далеко… но этого было довольно. Гневно воззрившись на меня сквозь расширившуюся брешь, Эндрю упер руки в бока.

– Ты никак не могла посмотреть на дверь сзади до того, как уйти делать открытия без нас?!

В то время я не обмолвилась об этом ни словом (и даже сейчас не сразу решилась сознаться): в глубине души я была рада, что брата не оказалось рядом, когда я обнаружила эту комнату – иначе он увидел бы меня плачущей по новорожденным драконам, погибшим тысячи лет назад. Пожалуй, чем-то настолько личным я не смогла бы поделиться даже с Томом. Но Сухайл нежной рукой утер следы слез с моих щек, и я улыбнулась ему в ответ.

– Идем. Позволь, я покажу тебе, что там за чудеса.

Глава двадцать вторая.

Возвращение к Сердцу Стражей – Перемены в моей репутации – Донесение лейтенанта Мартона – Множество плевков – Моя гипотеза – Перемены на родине – Достичь вчетверо большего…

Большая часть случившегося далее известна весьма и весьма широко. Как можно тщательнее (не поленившись даже снова поднять наверх кучу песка и завалить им лестницу) укрыв находку, мы вернулись в Куррат. Невероятным, просто-таки героическим усилием воли ни я, ни Том, ни Эндрю ни словом не обмолвились о том, что обнаружили в Лабиринте. Наше молчание дало Сухайлу время, чтобы как следует обезопасить находку. Для этого ему даже пришлось ехать в Сармизи, ко двору калифа. Сама я побывала там позже, но избежать встречи с правителем Ахии во время сей деликатной стадии исследований была только рада: думаю, читатели помнят, насколько я не люблю иметь дело с политиками.

Нельзя сказать, что Лабиринт совсем непригоден для жизни человека даже в летнее время; просто долговременное пребывание в тех местах требует колоссальных затрат ресурсов. Едва осознав ценность нашей находки, калиф с радостью согласился предоставить все необходимое, и до начала зимних дождей к Сердцу Стражей (как впоследствии было названо это подземелье), дабы обследовать его должным образом и начать вывоз сокровищ потайной комнаты, вернулась целая экспедиция.

Конечно же, возглавлял эту экспедицию Сухайл, а я поехала с ним, чтобы собрать любые останки древних драконьих детенышей, какие удастся найти (Том оставался в Куррате, присматривая за Домом Драконов и реорганизацией оной с военного на гражданский манер). Отправился с нами и Джейк, приехавший в Ахию незадолго до отправки экспедиции. О цели нашей я ему не рассказывала до тех пор, пока мы не оказались на достаточном удалении от цивилизации, и предосторожность сия вполне оправдалась: он так завыл и заплясал в седле от восторга, что свалился с верблюда и сломал левую руку. Впрочем, от этого его настроение ухудшилось лишь самую малость: его отчимом стал Сухайл, он прогуливал школу и ехал с нами взглянуть на легендарные сокровища, равных которым не найти во всем мире. Для полного счастья сыну не хватало лишь одного – моря.

О вывезенных из Сердца Стражей археологических ценностях вы можете прочесть во множестве научных трудов и научно-популярных книг. Что же касается моей работы, я обнаружила и менее, и более, чем ожидала. Менее – оттого, что в потайном подземелье не оказалось ни когтей, ни зубов, а лишь несколько крохотных чешуек. Однако именно этот факт и свидетельствовал о том, что погибшие детеныши к пустынным драконам почти наверняка не принадлежали.

После того как эти данные были опубликованы, научное сообщество пришло к выводу, будто я попросту проглядела сохранившиеся останки. Однако это – клевета не только в отношении моего профессионализма, но и в отношении профессионализма Сухайла. Он лично наблюдал за всеми работами и принял меры предосторожности, для того времени просто экстраординарные (хотя и вполне стандартные в наши дни). Ни одна вещь не могла быть сдвинута с места, пока ее изначальное положение не будет зафиксировано на фотографических снимках, после чего ее выносили из комнаты, фотографировали со всех сторон, и только после этого Сухайл позволял приняться за следующую.

Этим меры предосторожности не ограничивались. Мы просеяли весь песок с лестницы, убедились, что в нем нет ничего, кроме обычных камешков, и с тем же тщанием обследовали весь интерьер. Скрупулезному осмотру подверглась каждая песчинка и пылинка из потайной комнаты – только поэтому мне и удалось отыскать чешуйки. Окажись там зубы или что-то иное, мы непременно бы их нашли.

Покончив с изучением мельчайших крупиц камня и не найдя ничего интересного, я сняла оттиски со всех настенных надписей и приступила к детальной зарисовке барельефов и фресок. Завершить эту работу до зимних дождей не удалось, однако сделано было немало. Что же до текстов… Абдул-Алим ибн Нугман отредактировал Сухайлов перевод и перед тем, как мы покинули Куррат, передал ему исправленный вариант. Теперь Сухайл при всяком удобном случае садился за драконианскую часть текста, найденного на Камне с Великого Порога, отыскивая соответствия, которые позволяли разобраться в драконианской фонетике, после чего перешел к словарю, грамматике и так далее. Заполучив в руки множество новых надписей, мы не могли дождаться, когда же сумеем прочесть, о чем в них говорится.

До тех пор, пока текст не оказался готов к публикации, при посторонних мы этой темы не обсуждали. Шума вокруг Сердца Стражей и без того поднялось более чем достаточно: к месту раскопок толпами повалили журналисты со всей Антиопы. Некоторые подготовились к опасностям пустыни столь скверно, что Сухайлу пришлось обратиться к помощи гальбов, дабы те взяли на себя розыск и спасение неопытных путников от весьма вероятной гибели. Впрочем, расхаживать по лагерю в надежде увидеть подземный храм либо взять интервью у Сухайла, у меня, а то и у нас обоих, это им отнюдь не мешало.

Именно в этот недолгий период моя репутация в свете подверглась пересмотру просто-таки устрашающих масштабов. Какие-то несколько месяцев назад я пользовалась скандальной известностью женщины, с непристойной скоропалительностью вышедшей замуж за человека, считавшегося ее давним любовником. Благодаря нашему открытию мы вскоре превратились в романтическую сказку века – в двух эксцентричных гениев, обреченных быть вместе и поженившихся в столь бурном порыве страсти, что сентиментальной публике оставалось лишь завистливо ахать: «Вот это любовь!». Я далека от мысли спорить с определением «эксцентричные», питаю разумное уважение к собственному интеллекту и интеллекту мужа, однако об образе, созданном нам сплетниками и журналистами со всего света, вспомнить без смеха не в силах.

К счастью, пик этой шумихи я пережила в пустыне, вдали от сплетен, распространившихся по Куррату и вышедших далеко за его пределы. По возвращении в Ширландию Натали презентовала мне целую подшивку вырезок из фальчестерских газет; признаться, читая их, я то смущенно краснела, то не могла сдержать хохота. Но в общем и целом сей внезапный переход от скандальной известности к истинной славе немало способствовал взлету моей научной карьеры, так что жаловаться тут грех.

Вспоминая те времена, не могу без улыбки думать и кое о чем еще. Находка в Лабиринте Змеев привлекла к себе всеобщее внимание – и вполне справедливо, поскольку Сердце Стражей не сравнить ни с одним из археологических открытий, сделанных после (хотя Дзинкай, огромный город, погребенный под вулканическим пеплом, немногим ему уступает), а посему мои эксперименты с медоежками не интересовали практически никого, кроме нас с Томом.

Переломный момент в них настал после того, как зимние дожди наконец-то выгнали нас из пустыни. Все это время лейтенант Мартон добросовестно выполнял мои инструкции касательно условий инкубации яиц и, стоило нам вернуться в Дар аль-Таннанин, немедля явился ко мне с донесением.

Едва увидев его, я поняла: что-то неладно. Лейтенант заламывал руки так, что рисковал вывихнуть палец.

– Что произошло, лейтенант?

– Результаты, – заговорил он. – То есть один из результатов. То есть медоежка. Одна из медоежек. Она… ненормальная. Не такая, как остальные.

– Что, заболела? Которая? – спросила я, потянувшись за папками, в коих хранились все мои рабочие записи о медоежках.

Однако названного лейтенантом порядкового номера в моих папках не нашлось: он принадлежал одному из детенышей, родившихся в мое отсутствие. Отложив реестр в сторону, я сказала:

– Лейтенант Мартон. Сделайте глубокий вдох и доложите внятно: что именно не в порядке?

Лейтенант подтянулся и расправил плечи.

– Я сделал все, как вы велели, кавалерственная дама Изабелла – увеличил нагрев. Поднял температуру выше порога ожидаемой гибели яиц, и с изрядным запасом. И все же одно из яиц дало потомство. И эта особь… она не такая, как другие.

Поднимаясь из-за стола, я едва не опрокинула кресло.

– Показывайте.

* * *

Что лейтенант имеет в виду, было видно с первого же взгляда. Наткнувшись на подобного детеныша в естественной среде обитания, я решила бы, что он очень похож на детеныша медоежки, но не более – возможно, принадлежит к некоему родственному виду. Самки медоежек имеют тускло-зеленый окрас, самцы же – черный с желтым, плюс ярко-голубой гребень. Передо мной, судя по телосложению, была самка, однако в ярко-оранжевой чешуе. К тому же ее тело отличалось несвойственной самкам медоежек худобой и гребнем много тоньше обычного. В общем и целом мутировала она далеко не столь сильно, как тот же Бутуз, и на вид выглядела вполне здоровой, однако, как справедливо отметил лейтенант Мартон, ненормальной. Не такой, как обычные медоежки.

Выше я предупреждала, что умалчиваю об одном происшествии, поскольку в тот момент не смогла осознать всей его значимости. Теперь, в свете новых данных, я вновь вспомнила о нем.

Несколько месяцев тому назад один из детенышей медоежек разгневался на меня за слишком бесцеремонное обращение при снятии измерений и выразил свой гнев, плюнув в мучительницу – таков защитный механизм медоежек, причем довольно действенный, благодаря токсичности, сообщаемой их слюне эвкалиптовым нектаром.

Нет, слюна их не слишком токсична. Она не способна, подобно дыханию болотных змеев, лишить жертву чувств, и не так губительна для кожи, как экстраординарное дуновение степного змея, представляющее собой струю мельчайших капель едкой жидкости. Однако слюна медоежек раздражает кожу, вызывая на ней весьма неприятную сыпь, посему я поспешила промыть пострадавшее место (оставив медоежку радоваться недолгой свободе, прежде чем я вернусь завершить измерения), а вскоре после этого отметила, что на коже нет даже легкого покраснения.

– Лейтенант Мартон, сколько раз в вас плевали медоежки? – спросила я.

Лейтенант озадаченно наморщил лоб.

– Не могу знать, кавалерственная дама Изабелла. Самое меньшее дюжину. А, вероятно, и более.

– Насколько их слюна раздражала кожу?

– Меня это не беспокоит, кавалерственная дама Изабелла, – мужественно ответил Мартон. – Если промыть кожу в течение нескольких минут, то и проблем никаких.

Нескольких минут вполне довольно для появления сыпи, и даже немедленное умывание от покраснения и зуда не спасет. Однако мне требовались более веские доказательства.

Позволить мне ставить опыты на самой себе Мартон отказался категорически, причем зашел столь далеко, что засучил рукава и отнял у меня одного из детенышей медоежек едва ли не силой. Моя попытка вернуть себе животное и послужила толчком к первому опыту, спровоцировав его плюнуть на обнаженное предплечье Мартона.

– Ну вот. А раз уж начал… – с победной ноткой в голосе сказал он, потянувшись за следующей медоежкой.

Я уступила. Вскоре на Мартона плюнула целая дюжина медоежек, а я, стоя рядом с пером в руке, отмечала каждое место попадания порядковым номером. Прошло полчаса, однако никакого эффекта не воспоследовало.

– Может, все оттого, что мы содержим их в клетках? – предположил лейтенант.

– Это влиять не должно, – возразила я, – ведь кормим-то все тем же эвкалиптовым нектаром, и он не может не проявляться в слюне. – (Не поспеши я проверить свою гипотезу, могла бы поступить умнее и попросить Тома испытать образцы слюны химическими методами, а не расписывать цифрами Мартона.) – И оранжевой медоежки это также не объясняет.

Слюна, не раздражавшая кожу, рождение оранжевой особи, несмотря на нагрев, который должен был оказаться летальным… и это были еще далеко не все аномалии! Я тщательно проверила прошлые записи касательно каждого из детенышей и вспомнила о яйцах болотных змеев, перенесенных в реки Байембе. Некоторые из яиц погибли, некоторые произвели на свет недоразвитых особей, с чем мы нередко сталкивались и здесь, в Дар аль-Таннанине, но те драконы, что родились здоровыми и выросли…

Те, что родились здоровыми и выросли, тоже изменились до неузнаваемости.

Я показала оранжевую медоежку Тому с Сухайлом и изложила им все полученные данные. Для стройной гипотезы их было далеко не достаточно, и давний урок касательно обнародования не обдуманных до конца идей я запомнила на всю жизнь, но им двоим я верила, как никому другому во всем мире. Смеяться над моими ошибками им бы и в голову не пришло. Посему я сделала глубокий вдох и заговорила:

– Я думаю, яйца драконов не просто чувствительны к условиям инкубации. По-моему, среда, в которой проходит инкубация, способна разительно изменять организмы потомства.

Том осмотрел оранжевую медоежку со всех сторон, не обращая внимания на ее яростные плевки.

– Вы полагаете, их слюна не токсична, так как гнезда, в которых находились яйца, были устроены не из эвкалиптовых листьев?

– Да. Мне не хотелось обдирать эвкалипты шейха догола, вот мы и решили использовать листья тамариска. Я даже не думала, что есть разница.

Нехваткой осторожности среди нас отличалась не только я. Том стер с рукава капельку слюны и попробовал ее на вкус.

– Соленая, – скривился он.

Сухайл изумленно поднял брови.

– Тамариски способны впитывать соль из грунтовых вод…

– Вспомним также яйца болотных змеев в чистой проточной воде вместо илистых мулинских болот, – добавила я. – Нам уже известно, что мулинцы умеют влиять на пол потомства, меняя среду инкубации яиц, а мистер Шелби утверждает, что то же самое справедливо в отношении яиц некоторых пресмыкающихся. По его мнению, это зависит от температуры. Что, если в случае драконов среда способна влиять не только на пол?

– Это, – задумчиво сказал Том, – будет чертовски обширным полем для исследований.

Прежде всего для подобных исследований требовалось невообразимое множество яиц. Если по медоежкам можно хоть о чем-то судить, не все мутации будут удачны, и прежде, чем нам удастся вывести устойчивую породу оранжевых медоежек, плюющихся соленой слюной, потери предстоят немалые.

Но в долгосрочной перспективе такое было вполне возможно. В конце концов, как знать, сколько столетий дракониане посвятили разведению драконов, постепенно создавая из диких особей нечто свое, рукотворное?

– Если вдуматься, – сказал Сухайл, когда я поделилась с ним этой мыслью, – все это не слишком отличается от развития нашего скотоводства. Просто отбор происходит на более ранней стадии жизненного цикла, вот и все. И изменения, надо заметить, куда более масштабны.

Я не сумела сдержать улыбки.

– Вижу, наши койяхуакские дискуссии об одомашнивании животных не прошли для тебя без следа. Так вот, официально признаю: в то время я была неправа. Теперь я твердо убеждена, что драконианам действительно удалось одомашнить драконов. Породу, созданную путем изменения условий инкубации яиц, ныне исчезнувшую либо мутировавшую до полной неузнаваемости, поскольку к самостоятельному выживанию созданные ими существа, скорее всего, были не приспособлены. Ах, если б найти хорошо сохранившийся скелет для изучения!

– Мы нашли потайной храм, отпечатки лап, окаменевшие яйца и камень, который можем перевести, – перечислил Сухайл, неторопливо загибая палец за пальцем. – Как знать, не отыщется ли где-нибудь и скелет?

Шансы на это были крайне малы… но я не собиралась терять надежду.

– Если он хоть где-нибудь существует, мы непременно его найдем.

* * *

В ту зиму мы с Сухайлом на время расстались: работа в Сердце Стражей удерживала его в Ахии, тогда как нам с Томом надлежало явиться к лорду Россмеру и доложить о результатах командировки. К тому же и Джейку пора было возвращаться в школу, как бы бурно он ни протестовал.

– Я бы назвал это все крайне успешным провалом, – сказал лорд Россмер, как только мы вошли в его кабинет и сели. – Заставить драконов размножаться в неволе вам не удалось, однако вполне удалось долгое время водить за нос йеланцев. А уж открытие вашего, кавалерственная дама Изабелла, супруга и вовсе обернулось крупной дипломатической победой в отношениях с правительством Ахии.

Я сладко улыбнулась.

– Я рада, что наше открытие принесло так много выгод.

Судя по складке, возникшей между его бровей, ударение на слове «наше» от него не укрылось.

– М-м… да. С учетом сих обстоятельств, Корона почла за благо продолжить ахиатские исследования, придав им более общий характер. Как знать, возможно, вы даже сумеете найти способ активного применения драконов в бою, наподобие того, что делают с ними кеонгане.

– Милорд, – откашлявшись, заговорил Том, – продолжение военных исследований не интересно ни кавалерственной даме Изабелле, ни мне. Мы будем рады продолжить изучение драконов и пополнять запас знаний о них, но не затем, чтобы искать им боевое применение.

От этого лорд Россмер отмахнулся с видом человека, полагающего, будто сумеет уговорить оппонента, но мы с Томом твердо стояли на своем – как в тот день, так и в течение последовавших за ним недель. Нам не понравились явные намеки на то, что программа развития драконоводства с самого начала являлась лишь ширмой для разработки синтеза драконьей кости, и не хотелось, чтоб с нами обращались, точно с лакеями Вооруженных Сил Его Величества. Теперь Сухайл пользовался в Ахии таким влиянием, что Дар аль-Таннанин уцелел бы в любом случае – хоть с ширландской помощью, хоть без. Если бы лорду Россмеру вздумалось настаивать, курратский эмир попросту истребовал бы свое имение обратно и устроил там собственную исследовательскую базу. Конечно, вряд ли это могло избавить нас от политических дрязг – от них, куда ни взгляни, нигде проходу нет, – однако аргументом в спорах служило весьма и весьма увесистым.

К тому же вскоре я обзавелась и крепкой рукой, чтобы оным размахивать. Спустя недолгое время по возвращении на родину нам с Томом сообщили, что за недавние заслуги нас решено наградить: его – рыцарским званием, дающим право именоваться сэром Томасом Уикером, меня же – пэрством.

Услышав об этом, я не смогла сдержать смеха.

– Я – леди?! Вы шутите!

Однако все оказалось вполне серьезно. Меня действительно пожаловали баронством Трент, что в графстве Линшир. Здесь не обошлось без затруднений, связанных с мужем-иностранцем, но пэрство мое, создав ряд новых проблем, разрешило одну из прежних: воспользовавшись представившейся возможностью, мы с Сухайлом приняли общую фамилию Трент и таким образом увильнули от лингвистических и социальных противоречий, до сих пор остававшихся без внимания. Так мисс Изабелла Эндмор, превратившись в миссис Изабеллу Кэмхерст, а затем – в кавалерственную даму Изабеллу Кэмхерст, в возрасте тридцати четырех лет получила имя, под коим меня и знает весь мир – Изабелла, леди Трент.

Думаю, лишь немногие из читателей сумеют понять, отчего сие возвышение показалось мне чуть ли не оскорбительным.

А вот Том это понял сразу.

– Будто пощечина, – сказал он, зло меряя шагами ковер в моем кабинете. – Не хочу сказать, что вы этого не заслуживаете – заслуживаете, да еще как…

– И вы заслуживаете большего, чем рыцарство, – откликнулась я.

– Меня никогда не сделают лордом, и оба мы это знаем. Но отчего вас не приняли в Коллоквиум Натурфилософов?

Губы сами собой скривились в иронической улыбке.

– Потому что я еще не опубликовала ни одной научной работы должной важности.

– Чушь, – с грубоватой прямотой возразил Том. – Вы опубликовали не меньше моего. И больше, чем многие мои… коллеги.

Последнее слово просто сочилось сарказмом.

Конечно же, истинная причина была нам обоим прекрасно известна. Я до сих пор не стала действительным членом Коллоквиума Натурфилософов, оттого что я – женщина.

– Если я не ошиблась насчет влияния окружающей среды на процесс инкубации и опубликую эти исследования…

Нога Тома дернулась так, будто он вознамерился пнуть ближайшее кресло. Вместо этого он просто уселся в него, мрачный, как грозовая туча.

– Нам нужно достичь вдвое большего, чтоб получить вдвое меньшую награду.

Что я могла ответить? Это было чистой правдой… и ни один из нас ничего не мог с этим поделать. Разве что достичь вчетверо большего. Стать исключительными настолько, что это невозможно будет игнорировать, а после – надеяться, что тех, кто придет за нами, начнут оценивать по заслугам, а не по чинам и титулам.

Подобные мечты осуществить непросто. Откровенно говоря, на это не хватило всей нашей жизни. Однако в тот день я окончательно исполнилась решимости сделать для этого все, что смогу.

Посему я подошла к стене и, потянув за шнурок, развернула висевшую на ней карту. Карту украшало множество ярлычков, отмечавших места обитания всевозможных видов драконов по всему миру. Как только в Фальчестер приедет Сухайл, мы вместе дополним ее местами расположения остатков крупнейших драконианских поселений. Где-нибудь в мире наши увлечения да пересекутся и сформируют искомую картину…

С этой мыслью я повернулась к Тому и улыбнулась.

– Ответы где-то там. И вместе мы их найдем.

В Обители Крыльев

Предисловие

Работа над последним томом собственных мемуаров внушает крайне странные чувства. Нет, книга сия не станет хроникой окончания моей жизни – я, слава богу, пока жива и даже настолько крепка, что надеюсь прожить в счастье и радости еще немало лет. Не станет она и хроникой завершения моей научной карьеры: со времени описываемых здесь событий я сделала еще немало и кое-чем из сделанного весьма горжусь.

Однако, подозреваю, все последующее неизбежно разочарует читателя. В последние десятилетия жизнь моя, по сравнению с предшествовавшими годами, сделалась крайне размеренной. Горького опыта – кот наплакал, слухи о моей личной жизни давным-давно утратили свежесть, и… да, я очень горда тем, что сумела узнать об особенностях пищеварения так называемых «драконов-метеоров», обитающих в северной части Отоле, однако вряд ли это способно заинтересовать кого-либо, кроме специалистов-драконоведов (каковые, конечно же, могут утолить профессиональное любопытство, обратившись к моим научным работам). Одним словом, эта книга не завершит повести о моей жизни, но послужит финалом истории о том, как интерес к драконам привел меня к череде открытий, благодаря которым я прославилась на весь мир.

Должно быть, читателям, уже знакомым с развязкой данной истории, я покажусь на этих страницах ужасной тупицей и тугодумкой. Что ж, считайте меня кем-то сродни нашим предкам, твердо верившим, что солнце вращается вокруг земли: подобно им, я могла строить свои суждения только на наблюдаемых фактах, а наблюдения многие годы не складывались в полную картину. Не отыскав последних кусочков мозаики, я не могла увидеть целого, а поиски эти потребовали немалых усилий (не говоря уж о риске для здоровья и жизни). Здесь, на этих страницах, я пытаюсь воссоздать мир в том виде, каким он выглядел для меня в те дни, не позволяя себе слишком уж расцвечивать его современными знаниями. Пользуясь случаем, прошу прощения за неизбежные упущения и неточности, порожденные сим обстоятельством.

Однако не стоит забегать вперед. Прежде чем мы достигнем конца моего путешествия, рассказать предстоит о многом: о достижениях научного прогресса того времени, о различных конфликтах, известных под общим названием «воздушная война», и о судьбоносной встрече, подтолкнувшей меня к головокружительным высотам Мритьяхаймских гор. Надеюсь, мои слова окажутся способны передать вам хотя бы четверть пережитого мной изумления, восторга, а может, и толику ужаса. В конце концов, как узнать, чего стоит монета, не видя обеих ее сторон?

Изабелла, леди Трент

Касселтуэйт, Линшир,

10 вентиса, 5662 г.

Часть первая,

в которой мемуаристка обзаводится весьма неожиданным союзником

Глава первая.

Жизнь леди – Лекция в Кэффри-холле – Ученица мужа – О полноте наших знаний – Теория Сухайла – Гость из-за границы

Вряд ли для вас окажется новостью, что члены сословия пэров отнюдь не всегда отличаются благонравием. Возвысившись до их положения, я вполне могла бы удариться в разгул и начать проматывать свое состояние самыми разными способами, от безоговорочно респектабельных до совершенно им противоположных. Могла бы окунуться в жизнь высшего света, проводить дни в визитах в гостиные других леди, сплетничая о модах и очередных скандалах. А будь я мужчиной, могла бы окунуться в политику и попытаться занять место в окружении кого-либо из более влиятельных лиц.

Думаю, немногие из читателей будут удивлены, услышав, что от всего этого я воздержалась. Я никогда не питала склонности к азартным играм (особенно на собственные деньги), моды и скандалы нахожу крайне скучными, а ввязываться в политику стараюсь как можно меньше.

Конечно, это не означает, что я устранилась от подобных материй целиком. Точнее сказать, тут имел место некоторый самообман: преследовать определенные цели, рассуждала я, это ведь вовсе никакая не политика! Правда, я поддерживала своим именем и авторитетом Люси Деверье, многие годы неустанно боровшуюся за избирательные права для женщин, и тут уж я не вправе делать вид, будто мотивы сего к политике отношения не имели. Имя мое к тому времени обрело определенный вес, и моя поддержка могла послужить значительным подспорьем. В конце концов, разве не я была знаменитой леди Трент, дамой, выигравшей Баталию при Кеонге? Разве не я во главе собственной армии явилась под стены Пойнт-Мириам, когда в Байембе вторглись иквунде? Разве не я раскрыла секреты драконианского языка, не поддававшегося расшифровке со времен упадка сей древней империи?

Ответом на все эти вопросы, конечно же, было «нет». Расхожие описания моей жизни всегда сверкали так ярко, что совершенно затмевали реальность. Однако, памятуя о сем обстоятельстве, я чувствовала себя обязанной использовать его, где и когда смогу.

Но, безусловно, во всех остальных случаях я пользовалась им только во благо науке. Например, помогла основать в Фальчестере «Женскую школу Трент», где ученицам преподавали не только обычные для девочек музыку и литературу, но и математику, и ряд прочих точных наук. Когда в Меррифордском университете начали защищать первые диссертации в области драконоведения, я с радостью учредила для избравших эту стезю стипендию своего имени, а кроме этого поддерживала деньгами и иной помощью Международное Общество Драконоведов – результат работы, начатой нами с сэром Томасом Уикером в поместье Дар аль-Таннанин близ Куррата. Не столь официально я также поощряла рост Летучего Университета, пока он не оплел паутиной дружеских связей и общедоступных библиотек всю Ширландию, поймав в свои сети множество тех, кому не представилось иных возможностей получить образование.

Подобные вещи копятся незаметно, мало-помалу, одна за другой, так что их и не замечаешь, пока они не поглотят всю вашу жизнь без остатка.

Вот и в тот день, когда мне предстояло отправиться на некую лекцию в Кэффри-холле, я снова выбилась из расписания (что сделалось в моей жизни состоянием вполне обычным). Говоря откровенно, единственной причиной тому, что я не пропустила лекции вовсе, послужили недавно купленные часы – феноменально уродливый агрегат, единственным достоинством коего, хотя многие сочтут сие недостатком, являлся невыносимо громкий бой. Бой этот был единственной силой, способной вырвать меня из эпистолярного забытья, поскольку мой дворецкий недавно поступил на военную службу, экономка оставила нас ради заботы о престарелой матери, а с теми, кто пришел им на смену, я еще не состояла в достаточно близких отношениях и полагаться на то, что они выдворят меня из кабинета насильно, не могла.

Однако, когда я сбежала по лестнице вниз, карета была готова. Вскоре я уже ехала к Кэффри-холлу, чему была немало рада, так как, пропустив эту лекцию, расстроилась бы до глубины души. В то время я еще не знала, что могла упустить много больше, чем предполагала изначально.

Снаружи собралась такая толпа, что я велела кучеру свернуть за угол, где вышла из кареты и проникла в Кэффри-холл через боковой вход. Таким образом, я оказалась куда ближе к первому порту назначения, то есть – к комнате рядом с главным лекционным залом. Приложив ухо к двери, я услышала за нею негромкое бормотание, означавшее, что тревожить лектора стуком не стоит, а посему тихонько приоткрыла дверь и проскользнула внутрь.

Сухайл расхаживал из угла в угол, сжимая в одной руке стопку бумажных листов, другой же рукой поигрывая концом развязанного галстука, словно углом головного платка. При этом он быстро, негромко бормотал себе под нос – с тем чтобы перед началом лекции, как всегда, в последний раз пробежаться по тезисам. Увидев меня, он остановился и вынул из кармана часы.

– Пора начинать?

– Еще нет, – ответила я. Об этом нетрудно было догадаться по гомону, слышному даже сквозь двери. – А вот я ужасно опоздала. Пришел новый отчет из Дар аль-Таннанина.

Дар аль-Таннанин был штаб-квартирой Международного Общества Драконоведов, а отчет касался работ по разведению медоежек с целью установить пределы лабильности – то есть, гибкости – развития их организма. Мы с Томом Уикером открыли сие явление совершенно случайно, пытаясь определить, сколь значительные изменения окружающей среды способно выдержать драконье яйцо, не утратив жизнестойкости и не породив на свет дефективную особь. Дальнейшие исследования показали, что речь идет скорее не о дефективности, а о мутациях, каковые (если они удачны) адаптируют новорожденное животное к ожидаемым природным условиям.

Конечно, общепринятой наша теория еще не стала. С подобными теориями такое бывает всегда: даже микробная теория инфекционных заболеваний, спасшая в итоге множество жизней, приживалась в обществе поразительно долгое время. Приписать столь же колоссальное значение своей теории я не могу, однако мало-помалу, поколение за поколением медоежек, работа Общества закладывала фундамент, поколебать коего не удавалось и самым недоверчивым из критиков.

Лицо Сухайла озарилось улыбкой.

– Мне бы сказать, что я удивлен…

– Но это окажется ложью. У них появилась новая идея касательно того, как можно добиться увеличения медоежек в размерах. Я должна была прочесть отчет и подумать, не сумею ли помочь какими-либо рекомендациями. Да, кстати: может, тебе что-то нужно, прежде чем отправишься на съедение волкам?

Сухайл спрятал бумаги в кожаную папку, чтоб не измять их во взмокшей от пота ладони.

– Пожалуй, второго Камня с Великого Порога даже при твоих колоссальных способностях поблизости не найти, а именно это и было бы нужнее всего.

Возможно, вторая такая реликвия где-либо и существовала, но нам и с первой невероятно повезло, так что рассчитывать на подобное везение дважды не стоило. Камень с Великого Порога, на который мне посчастливилось наткнуться в джунглях Мулина, хранил драгоценнейший дар для языковедов – текст-билингву, верхняя часть коего состояла из непостижимых драконианских письмен, но нижняя, написанная на нгару, вполне поддавалась расшифровке. Основываясь на допущении, что содержание обеих частей идентично, мы впервые сумели понять, о чем говорится в драконианской надписи.

Не будучи лингвистом-языковедом, я наивно полагала, что этого довольно, что теперь-то, когда дверь отперта, драконианский язык разом раскроет все свои тайны, словно цветок – лепестки. Но все, конечно же, оказалось не так просто: прочесть надпись на Камне с Великого Порога как подобает мы еще не могли. Мы лишь узнали, что на нем написано, однако помочь в расшифровке других надписей это знание само по себе ничем не могло. Камень являлся всего-навсего первой зацепкой, отправной точкой, и не более того.

Конечно, отправная точка – это было гораздо больше, чем мы имели прежде, однако она являла собою лишь крохотный плацдарм для поисков следующего шага. Сухайл потянулся к голове, чтоб запустить пальцы в волосы, но вовремя сообразил, что приведет в беспорядок прическу, и опустил руку.

– Без более четкой структуры силлабария[20], – задумчиво проговорил он, – большая часть того, что я имею сказать на сегодня, – только догадки.

– Однако догадки прекрасно обоснованные, – напомнила я, протягивая руки к его галстуку.

В помощи с галстуком муж совершенно не нуждался. Начав одеваться на ширландский манер, он клялся, что не принадлежит к аристократам, неспособным даже самостоятельно завязать галстук, но и затейливых узлов и складок, столь любимых ширландскими денди в те дни, конечно, не жаловал. К тому же это занятие доставляло мне скромную радость. Мне нравилось, складывая ткань, вывязывая узел и закалывая галстук, чувствовать, как вздымается и опадает его грудь.

– Но все равно догадки, – возразил он.

– Если ты ошибаешься, со временем это выяснится: гипотезу опровергнут. Но ты не ошибаешься.

– Все в руках Господа.

Поцеловав меня в лоб, Сухайл отступил назад. Хоть в ширландском сюртуке, хоть в ахиатском узорчатом халате муж выглядел блестяще – особенно в подобные моменты, когда его мысли были заняты академическими материями. Сердца некоторых дам можно завоевать искусством в танцах, сердца других – поэзией или экстравагантными подарками. Думаю, никого не удивит, что мое сердце сразила острота его ума.

Между тем шум в зале нарастал.

– Внушительная же толпа тебя ждет, – заметила я. – Если тебе все равно, я сяду сзади, чтоб остальным было лучше видно.

Сама я и без того любовалась развитием идей Сухайла, так сказать, из личной ложи, ну а сегодня сии идеи должны были всего лишь предстать перед широкой публикой. Учитывая количество собравшихся, я подозревала, что многим придется слушать лекцию стоя, и с радостью уступила бы кресло кому-либо другому, однако, принадлежа к сословию пэров, да еще будучи дамой, знала: из этого ничего не выйдет. Самое лучшее, на что я могла надеяться, – лишить кресла какого-либо крепкого молодого человека, а не престарелого джентльмена, нуждавшегося в сидячем месте много более моего.

Сухайл рассеянно кивнул. Перед выступлениями он всегда становился ужасно рассеян, и я на него не обиделась.

– Тогда взгляну, не требуется ли помощь мисс Пантел, – сказала я, выскальзывая из комнаты.

Снаружи что-то скандировали, причем – в определенно враждебном тоне. Росту интереса к загадкам древних дракониан сопутствовал рост сегулистского фанатизма. Фанатики яростно осуждали новомодное увлечение богопротивным языческим прошлым, а лекция Сухайла, по всей вероятности, должна была распалить их пуще прежнего. По счастью, управляющий Кэффри-холла загодя нанял людей и расставил их у входов, дабы не допустить в зал самых отъявленных скандалистов.

Однако народу в здании и без них собралось немало. Расшифровка Камня с Великого Порога и открытие в глубине ахиатских пустынь Сердца Стражей породили моду на все, связанное с цивилизацией дракониан. О драконианах издавали множество дешевых брошюр сомнительной точности и научной ценности, а драконианские мотивы сделались популярны во всем – от вечерних туалетов до внутреннего убранства гостиных. Не далее как в начале той самой недели, поэт Питер Флиндерс в надежде на одобрение и поощрение прислал мне экземпляр собственной эпической поэмы «Дракониада».

Но даже во времена подобных поветрий сравнительно-историческое языкознание – предмет слишком мудреный, чтобы привлечь внимание такой широкой аудитории, вдобавок (осмелюсь заметить) не обязательно принадлежащей к высшим классам общества. В зале собралось немало людей, коих в силу бедности и низкого происхождения ни за что не допустили бы в священные стены Общества Языковедов, но, судя по серьезным выражениям лиц, в теме они хоть немного да разбирались, и очень хотели узнать нечто новое.

Можете судить сами, насколько изменилось ширландское общество со времен моей молодости: я оказалась отнюдь не единственной дамой среди публики. Даже в скромных дневных нарядах мои сестры по полу ярко выделялись на фоне черных и серых мужских костюмов, и таких ярких пятен в зале имелось гораздо больше, чем я ожидала. Конечно, ученые дамы существовали на свете не первый век; перемены состояли в том, что они вышли на люди, не довольствуясь чтением научных журналов и книг наедине с самими собой либо в узком кругу подруг-единомышленниц.

Одна из подобных дам находилась на сцене и устанавливала на место большой мольберт, предназначавшийся для вывешивания плакатов, иллюстрирующих аргументы Сухайла. Ныне изрядная порция скандальных слухов, в былые времена связанных со мной и Томом Уикером, перешла по наследству к Эрике Пантел с моим мужем: многие люди никак не могли поверить, что мужчина может взять юную девушку в ученицы в буквальном, а не эвфемистическом смысле этого слова. Я уже сбилась со счета, сколько раз собственными ушами слышала намеки на то, что, должно быть, ужасно ревную – ведь годы-то идут, и мне уже под сорок.

Впрочем, беспокойства – по крайней мере, на собственный счет – все это во мне не вызывало: уж я-то знала, насколько эти слухи лживы. Во-первых, Сухайл был ничуть не склонен к интрижкам на стороне, во-вторых, сердце Эрики Пантел безраздельно принадлежало юному офицеру торгового флота. Молодые самозабвенно любили друг друга и были решительно настроены пожениться, как только жених вернется из очередного плавания. В ожидании суженого Эрика предавалась второй своей страсти, а именно – изучению мертвых языков. Ее привязанность к Сухайлу коренилась лишь в его знакомстве с драконианским, и более ни в чем. Я же, сколь бы ни различались наши научные пристрастия, считала мисс Пантел коллегой, спутницей на дороге познания: она чем-то напоминала меня саму в молодости.

– Все в порядке? – спросила я, подойдя к ней.

– Пока – да, – ответила она, бросив многозначительный взгляд в публику.

Да, управляющий Кэффри-холлом старался не допускать в зал явных возмутителей спокойствия, но я не сомневалась: хоть нескольким да удалось проникнуть внутрь. Вдобавок, те, кто явился на лекцию в сугубо научных целях, услышав, что скажет Сухайл, легко могли поддаться гневу.

– Я имела в виду плакаты и прочее в том же роде, – пояснила я.

– Понимаю, – сверкнув улыбкой, ответила мисс Пантел. – Лорд Трент готов?

– Почти. Давайте-ка я вам помогу.

Плакаты, дабы их смогли разглядеть сидящие в задних рядах, были такими большими, что чехол, сшитый для них мисс Пантел, едва не превосходил ее высотой: ростом ученица моего мужа не вышла. Вдвоем мы подтащили чехол к мольберту и расстегнули пряжки. Мисс Пантел позаботилась уложить плакаты так, чтобы они оказались повернуты лицевой стороной к стене, причем первый из них лежал сверху, и посему мы могли не опасаться, что кто-либо сумеет увидеть их раньше времени.

Если, конечно, не поднимется на сцену и не начнет их просматривать.

– Только через мой труп, – заверила меня мисс Пантел, прежде чем я успела сказать хоть слово. – Я буду стеречь.

Стражем более надежным не смог бы стать даже дракон.

– Не думаю, что в этом возникнет надобность, но все равно благодарю вас, – со смехом сказала я. – Если помощь больше не нужна, пойду играть роль хозяйки.

Выражением сим я воспользовалась всего лишь как эвфемизмом. Конечно, нужда научила меня играть роль хозяйки в обычном смысле этого слова, однако я в любой момент предпочла бы официальному званому ужину встречу Летучего Университета. Увы, от определенных обязанностей не избавлены даже баронессы, и если в юности я отвергла бы их как бессмысленные условности, то в зрелые годы начала постигать их ценность. Невзирая на это, истинная цель моего променада по залу и вестибюлю состояла в том, чтобы взять на заметку зрителей, от коих стоило ожидать бед. Особо отметила я некоего магистра, чьего имени здесь не назову. Судя по его прошлым деяниям, он мог бы отыскать причину для перепалки даже в лекции, не затрагивающей ничего существеннее погоды, а между тем муж вот-вот подкинет ему куда более основательный повод для возмущения.

Когда настал час начинать, я постаралась задержаться в вестибюле как можно дольше, а войдя в зал, обнаружила, что все места заняты. Те, кому не хватило кресел, выстроились вдоль стен. Как и ожидалось, все мои старания незаметно примкнуть к джентльменам у задней стены пошли прахом. Оставалось одно: сесть в кресло, предложенное коллегой чуть старше меня годами, а не почтенным джентльменом за восемьдесят.

После краткой вступительной речи председателя общества с пышным названием «Ассоциация содействия постижению драконианского языка» на сцену под шумные аплодисменты вышел Сухайл. Совершенное нами открытие Сердца Стражей (не говоря уж о нашем браке, стараниями прессы окруженном в глазах общества весьма и весьма романтическим ореолом) принесло ему славу, а дальнейшая научная работа – и общее уважение. Таким образом, столь обширную аудиторию собрал в тот день в Кэффри-холле не только интерес к драконианам.

Лекцию Сухайл начал с краткого изложения того, что удалось установить о языке дракониан наверняка, и того, о чем можно было судить с достаточной долей уверенности. Выступай он перед Обществом Языковедов, в подобных преамбулах не было бы нужды: сей темой прекрасно владели все члены Общества до одного, поскольку после публикации текстов с Камня ею увлеклись даже те, кто прежде не проявлял к ней ни малейшего интереса. Но, будучи старейшей научной организацией Ширландии, Общество имело удручающую склонность сидеть на научных данных, точно собака на сене, распространяя информацию только среди собственных членов, в виде циркулярных писем, а между тем Сухайл намеревался расширить кругозор общественности в целом. Не стоит забывать: то было время дилетантов, ученых-любителей, и новичок в данной области науки еще мог чисто случайно, не обладая сколь-нибудь систематическими знаниями, наткнуться на мысль колоссальной важности. Поэтому-то Сухайл и адресовал свою лекцию всем без разбору, не пренебрегая даже теми, кто не отличит деепричастия от декольте.

Вначале он рассказал о той части текста, что описывала родословную древних эриганских королей. Она представляла собой немалый интерес для исследователей эриганской истории, но куда больший интерес – для лингвистов, поскольку имена собственные с вероятностью много большей, чем обычные слова, переходят из языка в язык в более-менее неизменном виде. Таким образом, имена королей могли послужить фундаментом, набором слогов, переданных и в драконианской части текста, причем догадаться, где именно находятся эти слоги, было не слишком сложно. Пусть и неполный, в сравнении с прежними знаниями полученный силлабарий являл собою колоссальный шаг вперед.

Однако, получив представление о произношении драконианских символов, продвинулись мы не так уж далеко. Много ли проку в знании, что данный символ должен читаться как «ка», если мне неизвестно, что означает любое из слов, это самое «ка» содержащих? Вот потому, чтобы двигаться далее, лингвисту необходимо прибегнуть к новой тактике.

В упомянутом описании родословной восемь раз встречается слово «король». И вот Сухайл с соотечественниками начал анализировать частоту, с коей в драконианском тексте встречаются различные группы символов, отыскивая и фиксируя те, что попадаются восемь (и только восемь) раз. Нашли, конечно же, немало, по большей части – благодаря случайным совпадениям, а тут уж судите сами: много ли значит, например, тот факт, что буквосочетание «во» встречается в данном абзаце до слов «в данном» ровно восемь раз? (Тем, кто читает сии мемуары в переводе, по-видимому, придется поверить мне на слово, что подсчет верен.) Однако лингвисты пришли к убеждению, что статистические методы позволили им опознать драконианское слово, означающее «король».

Что касается методов лингвистической дешифровки, все вышеизложенное – лишь кончик драконьего носа, но углубляться в объяснения далее не рискну: во-первых, я быстро исчерпаю свои невеликие познания, а во-вторых, способы идентификации форм множественного числа существительных и прочая языковедческая магия для понимания дальнейшего ни к чему. Довольно будет упомянуть, что на тот день мы более-менее точно выяснили две вещи: правильное произношение примерно двух пятых драконианского силлабария и жалкую горстку приблизительно реконструированных слов, не все из коих мы могли верно произнести. Да, много более чем раньше, однако от той полноты знаний, на которую рассчитывали, все это пока было прискорбно далеко.

Муж мой, прекрасный лектор, изложил все это публике быстро и доходчиво (надо заметить, последнего качества весьма и весьма не хватает многим ученым), после чего перешел к основной части лекции.

– В идеале, – сказал Сухайл, – продолжая работу, следует полагаться только на прямые доказательства. На одних гипотезах далеко не уедешь: имеющихся данных так мало, что, громоздя одно предположение на другое – тогда как истинность их невозможно ни доказать, ни опровергнуть, – нетрудно соорудить целый замок, совершенно лишенный какого-либо прочного фундамента. Увы, за неимением второго Камня с Великого Порога или новых серьезных открытий, далее остается лишь строить гипотезы и смотреть, что из этого выйдет.

Помня о своей роли, мисс Пантел продемонстрировала публике следующий плакат. На этом был представлен весь драконианский силлабарий, организованный в виде таблицы, а символы, произношение коих мы установили, были помечены красным. Подобные таблицы – причем самой разной конфигурации – составлялись исследователями не раз и не два: как только что предупредил Сухайл, из имевшихся фактов легко было вылепить великое множество гипотетических форм. Данная, однако ж, была подкреплена не только догадками.

Звучный голос мужа легко разносился по всему залу:

– Перед вами модифицированная версия таблицы, составленной Шакуром ибн Джибраном, основанная на том, что нам известно о произношении расшифрованных драконианских символов. Шакур ибн Джибран отметил общее сходство символов, читающихся как «ка» и «ки», подобие символов «ми» и «му» и так далее. На основании этого он предположил, что всякой начальной согласной соответствует определенный графический шаблон – основа, относительно предсказуемым образом дополняемая знаками огласовки. Сгруппировав символы по основам и знакам огласовки, мы можем предположить, как читаются символы, не входящие в перечисленные на Камне имена собственные.

Конечно, процесс сей был не так прост, как могло показаться по данному описанию. Языки, за исключением разве что фонетического письма «каэганг», разработанного для чиосанского языка около ста лет назад, опрятностью обычно не блещут и, как это ни печально, склонны нарушать собственные правила на каждом шагу. Да, многие лингвисты согласились с принципом организации символов, разработанным Шакуром ибн Джибраном в общем, но до сих пор оспаривали частности; таким образом, подобных таблиц с различными вариациями на данный момент существовало около полудюжины, и каждая имела своих ярых сторонников. Неудивительно, что в зале поднялся ропот: не видя на плакате своего любимого варианта, джентльмены тут и там недовольно загудели.

Вскоре ропот усилился. Таблица служила нам отправной точкой, позволяла Сухайлу строить дальнейшие предположения, основанные на работе, проделанной его соотечественником. Мисс Пантел явила взорам публики новый плакат – с отпечатанными на нем строками драконианского текста, перемежавшимися буквенной транскрипцией.

– Допустим на минуту, – продолжал муж, – что наше предположение верно. Тогда этот фрагмент, следующий фрагмент текста Камня с Великого Порога, будет читаться, как показано здесь. Но проверить эту гипотезу мы не можем: здесь нет имен собственных, что могли бы послужить нам подсказкой. Верно ли это, не узнать никак… если не развить гипотезу далее.

Взяв в руки длинную указку, Сухайл подчеркнул ею слово из первой строки.

– Если наша таблица верна, эти символы должны произноситься, как «арис». Один из фундаментальных принципов исторического языкознания гласит: со временем языки меняются, и наречия, на которых говорят в наши дни, могут иметь корни в более древних, ныне вышедших из употребления. Так, тьессинское слово «терре» и мараньонское «тьерра» происходят от спуренского «терра», что означает «земля». Вот и в данном случае мы вполне можем предположить, что это «арис» могло породить лашонское «эрец» и ахиатское «ард», что также означает «земля».

Будь у меня в обычае держать пари с самою собой, в эту минуту я осталась бы в выигрыше: лекционный зал взорвался воплями.

Лингвисты и прежде строили схожие гипотезы, воображая драконианский язык предком самых различных языков современности, в том числе и ахиатского, и лашона. В конце концов, именно в пустынях Южной Антиопы, по всей вероятности, и зародилась эта древняя цивилизация. Однако общественное мнение ратовало за то, что драконианский язык лингвистически умер, не оставив наследников: ведь дракониане были обособленной этнической группой, правили подданными примерно так же, как Ширландия ныне правит частью Видваты, и после падения драконианской империи язык их исчез навсегда. То был в почти буквальном смысле догмат веры, поскольку все, от ширландских магистров до байтистских священников и аманианских имамов сходились во мнении, будто мы, современные люди, не обязаны сим древним тиранам ровным счетом ничем.

Я загодя советовала Сухайлу сделать после данного заявления паузу, дабы следующие слова не утонули в реве толпы. Так он и сделал, однако пауза затянулась куда сильнее, чем мы ожидали. Наконец он решил не дожидаться тишины и продолжил, возвысив голос так, чтобы его расслышали сквозь гомон публики. Рассуждения его не ограничивались единственным примером: он полагал, что сумел отыскать немало слов, родственных современным, и теперь методически связывал их со словами из ахиатского, лашона, сегара и прочих хорошо известных лингвистам древних языков, ныне вышедших из употребления. Все это были, как он сказал мне, только догадки: за неимением лучшего варианта, ему оставалось лишь в порядке рабочих гипотез увязывать драконианские глоссы с возможными их толкованиями из текста на нгару, а затем – снова в порядке гипотез – распространять свои предположения на другие образчики драконианской письменности. На одной табличке, найденной в Ишнаце и, по-видимому, представлявшей собой нечто вроде податного реестра, Сухайлу удалось отыскать слова, могущие означать «овца», «корова», «зерно» и тому подобное.

Каждый отдельный пример несложно было раскритиковать и разгромить подчистую. Однако, собранные вместе, они складывались в весьма осмысленную – по крайней мере, на мой взгляд – теорию. Впрочем, я-то не лингвист, а в тот день на лекцию явилось немало джентльменов, претендовавших на сие звание по праву и вполне готовых не согласиться с Сухайлом.

Услышав за спиной разговор на повышенных тонах, я поначалу решила, что спор идет о предмете лекции. Упомянутый выше магистр, сидевший в десяти рядах впереди меня, уже вскочил на ноги, чтоб заявить о несогласии с мужем как можно громче – возможно, к явлениям того же рода относился и шум за спиной. Однако, обернувшись, я увидела в дверях кучку людей, смотревших вовсе не на сцену, а друг на друга.

Не затевают же они ссору на почве исторического языкознания? Впрочем, проведя столько времени среди ученых, я знала, что академические конфликты и кулачная драка связаны меж собой куда теснее, чем принято считать. Поднявшись с места, я отправилась посмотреть, не удастся ли разрядить обстановку, прежде чем дело дойдет до кулаков.

Как выяснилось, спор у дверей не имел к Сухайловой лекции ни малейшего отношения. Того, кто находился в центре кучки, с места было не разглядеть; теперь же, подойдя ближе, я смогла заглянуть за плечи остальных. Окруженный был одет на североантиопейский манер и коротко стрижен, однако никакое платье не могло изменить черт его лица. Человек этот был йеланцем.

На первый взгляд ничего ужасно странного в том, что йеланец пришел посетить публичную лекцию в Фальчестере, быть не могло. С тех самых пор, как морская торговля с дальними странами стала явлением распространенным, моряков и прочих иммигрантов со всего света, не исключая и йеланцев, можно было встретить в любом ширландском порту. Но во время той лекции все мы находились во власти событий, окрещенных газетами «воздушной войной против Йеланя»: наши и вражеские целигеры маневрировали по всему земному шару, занимая удобные позиции, и обе стороны то и дело сталкивались лбами в незначительных стычках, грозивших перерасти в полномасштабную войну. Посему йеланцев в Фальчестере не жаловали, вне зависимости от того, давно ли они перестали считать Йеланскую империю родиной.

Более того, постоянные читатели сих мемуаров знают, что я сама не раз ссорилась с ними – когда была выдворена из Ва-Хина, когда угнала один из их целигеров на Кеонгских островах и наконец, когда йеланцы устроили организованное вредительство, дабы помешать нашей работе в Дар аль-Таннанине. Все эти факты также были в то время общеизвестны, и посему джентльмены у дверей, увидев йеланца, явившегося на лекцию моего мужа, немедля заподозрили его в самых недобрых намерениях.

По счастью, вскочивший с места магистр еще не угомонился, а кто-то неподалеку, также вскочив на ноги, изо всех сил старался его перекричать. Не желая привлекать к инциденту у входа излишнего внимания, я негромко сказала:

– Джентльмены, предлагаю перенести разговор в вестибюль. Не стоит мешать лекции.

Да, в известности есть определенные преимущества. Меня тут же узнали, и это убедило бдительных граждан прислушаться к моему предложению (точнее, кое-как замаскированному под оное распоряжению) со всем надлежащим вниманием. Один из них толкнул плечом дверь, и мы вышли в относительно тихий и безлюдный вестибюль.

– Ну, а теперь, – продолжала я, как только дверь за нами затворилась, – будьте любезны объяснить, в чем проблема.

– В нем, – отвечал самый рослый из ширландцев, указав подбородком в сторону иноземца. Ростом он превосходил йеланца на целую голову, чем и воспользовался, дабы угрожающе нависнуть над ним. – Уж не знаю, что он задумал и ради чего сюда пожаловал…

– Не пробовали ли вы спросить его об этом?

Последовала недолгая пауза.

– Ну да, спрашивали, – признался другой. – Говорит, лекцию пришел послушать.

– Этак всякий может сказать, – презрительно ухмыльнулся рослый. – Но это ж не обязательно правда.

– Но и не обязательно ложь, – возразила я.

Сознаться откровенно, я уже в тот момент заподозрила, что дело не так-то просто. Заезжий йеланец, хоть и изо всех сил старался сохранить равнодушный вид, явно узнал меня. Казалось бы, ну, узнал и узнал (как уже говорилось, известностью я пользовалась немалой), но что-то в его поведении внушало подозрения, будто на самом деле в Кэффри-холл он явился не ради лекции, а по мою душу.

Посему, когда я заговорила с ним, тон мой был довольно резок:

– Как вас зовут?

– Фу Пим-лат, леди Трент, – с сильным акцентом ответил йеланец.

Таким образом, притворяться, будто не узнает меня, он и не думал. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах никто из нас в это бы не поверил.

– Давно ли вы в Ширландии?

– Три недели.

Сердце так и затрепетало в груди. Возможно, вы сочтете сию реакцию глупой – не стану спорить, однако некогда мне уже пришлось оказаться лицом к лицу с йеланцем, вознамерившимся меня убить, и так просто забыть этого я не могла. Окажись Фу Пим-лат давним фальчестерским жителем, я сумела бы убедить себя, что он не опасен. Но если он только недавно прибыл…

Я решила продолжить расспросы.

– Возможно, вы, мистер Фу, и пришли на лекцию, но я сомневаюсь, что цель ваша – исключительно научный интерес. Скажите, чего вы надеетесь добиться?

Фу Пим-лат

Йеланец повел взглядом из стороны в сторону, приглядываясь к столпившимся вокруг. Те, кто его задержал, придвинулись почти вплотную, явно готовые заслонить меня собой, вздумай только мистер Фу сделать в мою сторону хоть шаг.

– Ах, оставьте, – сказала я не столько им, сколько самой себе. Испытывать страх посреди родного города мне было вовсе не по душе, тем более что и повод для страха столь незначителен. – Желай он мне дурного, мог бы добиться цели куда проще, а не являться за этим в общественный лекционный зал.

Например, напасть на улице, появившись из толпы так, что я и не замечу. Удар по затылку короткой дубинкой, налитой свинцом, нож под ребро… нет, глупо, глупо. Йеланцы угрожали мне только тогда, когда я сама угрожала им, исследуя драконов их родины либо пытаясь выращивать и разводить собственных для Королевских Вооруженных Сил. Причин покушаться на меня посреди ширландской столицы у них не имелось… если только я, сама того не ведая, не нажила среди них личного врага. А даже если и так, представьте, как бы они после этого выглядели перед судом общественного мнения!

Судя по всему, ширландцев это ни в чем не убедило, но, подавив собственные страхи, мне удалось внушить мистеру Фу, что опасаться ему нечего.

– Я хотел встретиться с вами, – невероятно медленно ответил он. Причину этой медлительности я поняла позже: его ширландский был далек от совершенства, и он хотел убедиться, что не допустит в грамматике или выборе слов ошибок, из-за которых его могут превратно понять. – У меня есть новости. Думаю, вы будете рады их слышать.

– Новости можно сообщить письмом, – заметила я. – Или явившись с визитом в мой фальчестерский дом – адрес тайны не составляет. Зачем приходить для этого на публичную лекцию?

– Разве меня пустили бы в ваш дом, приди я в гости? – спросил он. – Ну, а письмо… прочел бы его хоть кто-нибудь?

– Да, иначе слугам пришлось бы за это ответить. Они наняты не затем, чтоб принимать подобные решения от моего имени.

– О, – покачал головой мистер Фу, разобравшись в моих словах. – Но как бы вы об этом узнали?

Я отмела его опасения небрежным взмахом руки.

– Очевидно, с подобным обхождением вы в моем доме не сталкивались, иначе уже упомянули бы об этом. Не будем тратить времени на домыслы. Что за известия вы столь решительно настроены мне сообщить?

Как часто я сама оказывалась на месте мистера Фу, спотыкаясь о трудности языков, коими почти не владела! Быстрота моей речи и витиеватость фразы оставили его в полном недоумении.

– Ваши новости, – пояснила я, видя непонимание в его взгляде. – Вы отыскали меня, так говорите же, что хотели сказать.

Мистер Фу вновь покосился на джентльменов, придвинувшихся к нему почти вплотную.

– Дракон, – наконец сказал он. – Тело дракона. Неизвестной мне породы. Возможно, в наши дни вымершей.

Сердце снова затрепетало в груди – на сей раз не от иррационального страха, а от возбуждения. «Неизвестной породы… возможно, в наши дни вымершей». Вымершая разновидность… Я разъезжала по свету, писала ученым из доброй дюжины стран, разыскивая хоть какие-то сведения о драконах, созданных драконианами тысячи лет назад! Неужели этому человеку удалось отыскать именно то, что ищу я?

Маловероятно, однако… Даже если его находка относилась к какой-то иной ныне вымершей породе, это было крайне интересно.

– Где?

– В горах, – ответил мистер Фу. – Я расскажу.

Глава вторая.

У меня дома – Мритьяхаймы – Болотные тела и мохнатые мамонты – Гьям-су – Моя поддержка

С продолжением дискуссии о вымерших разновидностях драконов пришлось подождать. Вестибюль Кэффри-холла не слишком-то подходил для подобных бесед, особенно в присутствии фаланги чрезмерно усердных телохранителей, готовых в любую минуту выгнать мистера Фу взашей. К тому же языковой барьер значительно затруднял его попытки объясниться, а с помощью Сухайла это вышло бы куда быстрее и проще.

Заверив мистера Фу, что мой лакей и не подумает воспрепятствовать визиту, я пригласила его навестить наш дом в тот же вечер. Кроме этого, я поинтересовалась именами задержавших его джентльменов – якобы с тем, чтобы как следует отблагодарить их за помощь, но также и ради гарантии его безопасности. Когда мистер Фу удалился, я обратилась к ним и предупредила:

– Если он не придет ко мне вечером живым и здоровым, я буду крайне недовольна.

Вполне возможно, они и не замышляли ничего дурного, однако я рассудила, что предостеречь их на всякий случай не помешает.

Когда я вернулась в зал, лекция Сухайла, как и ожидалось, переросла в публичные дебаты. Спор бушевал, пока владелец зала не выдворил нас из его пределов, после чего некоторое время продолжался на улице: с десяток самых упрямых коллег окружили мужа и никак не желали его отпускать.

– Спасибо, – с облегчением сказал Сухайл после того, как я протолкалась к нему и заявила о своих преимущественных правах на персону мужа. – Уверен, по собственной воле они не остановились бы до завтрашнего утра.

– Надеюсь, ты не слишком устал, – заметила я. – Полагаю, сегодня нас ждет интересный вечер.

Рассказ о Фу Пим-лате Сухайл слушал с нарастающим изумлением, а стоило мне закончить, сказал:

– Ну, не он первый заявляет, будто открыл неизвестную прежде породу – драконианскую или нет.

– О, я и сама настроена весьма скептически, – заверила я. – Однако мне любопытно. Если все это – действительно некий йеланский заговор против меня, задумано просто прекрасно. Отпустить мистера Фу, не расспросив его подробнее, я не могу.

Задержка предоставила мне время связаться с Томом Уикером, и через пару часов, когда гость наконец-то явился, мы ждали его втроем. Во время ожидания прибывший раньше гостя Том не давал мне покоя вопросами:

– Что он имел в виду под «телом дракона»? Скелет или свежий труп? В каких горах? Чем его находка так отличается от современных пород?

– Я говорила с ним всего пять минут, и половину этого времени потратила на разбирательства с не в меру ретивыми заступниками, – не без раздражения отвечала я. – Дождитесь его, а там уж и расспрашивайте, сколько душа пожелает.

Судя по поведению мистера Фу по прибытии, именно такого допроса, коему вскоре подвергся, он и ожидал. Я по возможности постаралась успокоить его, представив мужу и Тому и предложив чего-нибудь выпить, однако от чая и бренди он решительно отказался, а на краешке кресла устроился так, словно стоит ему расслабиться – и на его запястьях тут же сомкнутся стальные оковы, таящиеся в подлокотниках.

– Мой муж немного говорит по-йелански, хоть и не слишком бегло, – сказала я. – Надеюсь, этого вкупе с вашим знанием ширландского хватит, чтобы составить внятное объяснение. Ну, а теперь расскажите нам все, что знаете.

Дабы не испытывать терпения читателей сверх необходимого, в сих мемуарах я не раз сглаживала неуклюжесть собственных разговоров на иных языках, и здесь окажу ту же услугу мистеру Фу, опустив множество заминок и переговоров по-йелански, коими перемежалась его ширландская речь, а также эпизодические ошибки в грамматике и выборе слов. Помимо всего остального, в йеланском языке множество диалектов, причем тот, которым владел Сухайл, не был родным для мистера Фу. Однако оба говорили на нем достаточно бегло, чтоб понимать друг друга, хоть и не без затруднений.

– Я нашел тело дракона, – сказал мистер Фу. – Точнее, часть тела. Многого недоставало, но найденного было довольно, чтобы понять: эта порода мне незнакома.

– Вы – натуралист, и посему хорошо знакомы с различными видами драконов?

Мистер Фу покачал головой.

– Нет, леди Трент. Но я не раз бывал в этих горах и знаю драконов, которые там обитают. Этот ни к одной из знакомых мне пород не принадлежал.

Том сдвинул брови. Расспросы нередко приносят куда больше плодов, если один из расспрашивающих ведет себя самым скептическим образом, в то время как другой более доверчив, однако, боюсь, в тот вечер и я, и Том приняли роли скептиков с самого начала.

– Возможно, это не горная разновидность, – предположил Том.

– Возможно. Но тогда что он мог там делать?

– Где «там»? – уточнила я. – Что это за горы?

– Мритьяхаймы.

Его ответ лишил меня дара речи. Мритьяхаймские горы – одно из крупнейших геологических образований дайцзинского континента. Состоящие из множества примыкающих друг к другу хребтов, они превосходят размерами все, что называется «горами» в иных частях света. Если картографы не ошибаются в измерениях, в данном регионе находятся все пятнадцать высочайших пиков мира, и каждый – более восьми тысяч метров в высоту.

Народы Дайцзина слагали о Мритьяхаймах легенды, а с возникновением и развитием нового вида спорта – скалолазания – они приобрели широкую известность и в Антиопе. Первые скалолазы довольствовались испытанием собственных сил в восхождениях на более скромные пики Выштранских гор либо Нетсьязов, что в Бульскево, но по мере покорения этих вершин самые амбициозные спортсмены устремили взоры в сторону Дайцзина и Мритьяхайм. Никто даже не знал, возможно ли подняться на восьмитысячеметровый пик: сможет ли человек выжить там, на такой высоте? (В наши дни мы полагаем это возможным, однако покорить подобную вершину пока не удалось никому.)

Для интереса к Мритьяхаймам имелись и иные причины. Объединенные данным названием горные хребты тянутся почти от самого северного побережья Дайцзина далеко в глубь материка, рассекая континент почти напополам. К востоку от Мритьяхайм лежит Видвата, к западу же – Йелань. В Видвате Ширландия имела немало колониальных владений, и две мировые державы многие годы испепеляли друг дружку взглядами через почти непреодолимую преграду гор.

Я покопалась в памяти в поисках того, что знала о разновидностях драконов Мритьяхайм. Знаний обнаружилось прискорбно мало: сей регион был очень далек и труднодоступен, отчего основная часть сведений о нем поступала из источников, к науке отношения не имевших. Источники эти описывали все что угодно – от маленьких котоподобных драконов, якобы содержащихся при дворах жителей высокогорных равнин в виде домашних животных, до демонических чудищ, сплошь состоящих изо льда.

– Опишите, что вы видели. Труп был свежим?

Мистер Фу покачал головой.

– Нет. Не знаю, давно ли этот зверь погиб, но, должно быть, не меньше года назад. Или даже больше.

Могла ли драконья кость в местных геологических условиях сохраниться естественным путем? Об этом я могла только гадать.

– Как вы, осмотрев один только скелет, смогли убедиться, что перед вами дракон неизвестной породы?

– Это был не скелет, – ответил мистер Фу. – Костей не было вовсе. Только мясо и шкура.

Тут в разговоре возникла ужасно долгая пауза. Мы с Томом не сомневались, что здесь какая-то ошибка в переводе, однако Сухайл, расспросив мистера Фу по-йелански, внезапно выругался и, перейдя на ширландский, воскликнул:

– Как болотное тело!

– Что? – переспросила я, сбитая с толку сильнее прежнего.

Сухайл поспешил объяснить. В древних культурах Уэйна и некоторых областей Хойваара существовал обычай приносить в жертву людей, удушая их и погружая тела в торфяные болота. Кислоты, выделяемые торфяным мхом, естественным образом консервировали плоть, предохраняя мягкие ткани от разложения, однако вода вымывала из костей кальций и растворяла их, пока от тела, по выражению Сухайла, не оставался лишь «осклизлый бескостный мешок».

Нечто подобное произошло и с образчиком, обнаруженным Фу Пим-латом, хотя и по совершенно иным причинам. Кости погибшего существа давным-давно распались, что свойственно драконам любых пород. Тело же, находясь высоко в Мритьяхаймских горах, после смерти замерзло, что и предохранило его от гниения.

– В вечной мерзлоте Сиоре находили мамонтов, – заметил Том. – Тоже очень похожий случай.

– Наполовину мамонт, наполовину болотное тело, – пробормотала я.

Перспектива выглядела просто завораживающей. Палеонтологи – ученые, изучающие организмы, существовавшие в прошлом и сохранившиеся только в виде ископаемых останков, – привыкли работать, имея под рукой одни лишь скелеты. В нашей научной области доступный для изучения скелет – редкая удача, и потому происхождение видов драконов представляло собой почти неразрешимую загадку. Некоторые теории на сей счет имелись, но открытие лабильности развития обратило их в прах. Фактов было столь мало, что сохранившиеся мягкие ткани казались настоящим чудом.

Но когда я спросила мистера Фу, где его находка теперь, он с грустью покачал головой.

– У меня ее больше нет, – ответил он. – Думаю, тело замерзло над нижней границей вечных снегов, а после лавина унесла его ниже, в долину, где не так холодно. К тому времени, как я отыскал его, большая часть разложилась либо была съедена падальщиками.

– Большая часть, – подчеркнула я. – Но что-то, очевидно, сохранилось, иначе вы не явились бы ко мне уверять, что тело принадлежит дракону неизвестной породы.

– Да. Голова, шея и кое-что ниже, сильно истерзанное и деформированное. Я отнес то, что нашел, в наш лагерь, но… – Мистер Фу беспомощно развел руками. – Сохранить находку было невозможно. Однако я зарисовал все, что смог.

– В ваш лагерь? – переспросил Том, прежде чем я успела ухватиться за слово «зарисовал». Продолжая хмуриться, он забарабанил кончиком пальца по колену. – Сколько вас было? Где именно это произошло? И что вы, скажите на милость, там делали?

Тон его был еще холоднее, чем мой, и вовсе не без причины: если меня размышления о драконах тут же унесли ввысь, то Том твердо стоял обеими ногами на грешной земле. Самой восточной областью Йеланя являлся Кафтлай, нагорная равнина к западу от Мритьяхаймских гор. На сами горы йеланцы не претендовали – по крайней мере, до сих пор. Что же там могла делать йеланская экспедиция?

Мистер Фу не спешил с ответом. Переглянувшись с Сухайлом, я увидела, что тот также немало встревожен. Наконец мистер Фу кивнул, будто подводя итог некоего мысленного спора, и сказал:

– Мы были горной экспедицией. Исследовали некоторые высоты.

– Другими словами, искали проход через горы, – уточнил Том.

Кровь в моих жилах словно застыла, как лед. Путь через Мритьяхаймы… конечно, ничего невозможного в этом не было. Проходы с запада на восток имелись – просто не так уж много. Горные государства – Цер-нга, Кафтлай, Лептанг и Дрендж – торговали между собой сотни лет, однако главные торговые пути старались держать в секрете от чужеземцев, да к тому же бдительно охраняли их и любую попытку провести через горы армию встретили бы ожесточенным сопротивлением. Йелань искал иные пути, способы незаметно переправить на восток существенные силы и закрепиться в предгорьях, дабы оттуда контролировать целый район.

В Эриге почти ту же самую тактику пытались применить иквунде, вторгшись в Байембе со стороны теоретически неприступных южных границ – болот Мулина.

Совладать с голосом стоило немалых усилий.

– Единственное, что препятствует мне сей же час вышвырнуть вас за порог, – это растерянность. Отчего вы вдруг решили признаться, что вы – йеланский военный разведчик?

– Оттого, что рано или поздно это обнаружится, и, не признавшись, я буду выглядеть бесчестным, – со вздохом ответил мистер Фу. – А еще оттого, что я – не военный разведчик. Да, когда-то я был им. Но больше – нет.

– Почему же?

– Начальство узнало, что я – гьям-су, – пояснил он.

Возможно, мои интересы и принадлежат главным образом научным материям, но не узнать этого названия не могла даже я. Около пятнадцати лет тому назад в Йелане начались внутренние неурядицы в виде революционного движения, стремившегося ниспровергнуть правящую династию Тайсен, царствовавшую без малого три сотни лет, и заменить императора новым претендентом на престол. Движение это называло себя «гьям», что в переводе означает «обновление», а сторонники его назывались «гьям-су».

Как объяснил мистер Фу, военнослужащим он, строго говоря, не являлся. Он был скалолазом, нанятым в помощь топографам, дабы составить более точные карты гор к востоку от Йеланя. И все бы ничего, но мистер Фу снимал с новых карт копии и передавал их своим соратникам, вожди коих были изгнаны из Йеланя после сокрушительного поражения при Дэцзыо. Некто, стоявший выше него в имперской иерархии, обнаружил сей факт, и мистеру Фу едва удалось уйти живым.

Обо всем этом он рассказывал ровно, спокойно, будто о новостях из газет. Многим это могло бы показаться свидетельством фальши, для меня же, напротив, послужило подтверждением правдивости его истории. Этот тон был мне прекрасно знаком: будучи чем-то глубоко расстроена, я сама прибегала к нему, дабы несколько отстраниться от причины расстройства и не ронять достоинства перед посторонними.

– Теперь я, как видите, в изгнании, – закончил он.

Сердце защемило от жалости.

– Мне очень жаль это слышать, – абсолютно чистосердечно ответила я.

Нарушить неловкое молчание, воцарившееся после этого, первым решился Том.

– Но зачем вы приехали сюда?

– Из-за леди Трент, – с легким поклоном в мою сторону ответил мистер Фу. – Хотел просить ее о помощи, а взамен предложить то, что мне известно.

– О помощи какого рода? – насторожилась я.

Мистер Фу выпрямил спину и уперся ладонями в колени. Очевидно, дело дошло до самой сути, тогда как все остальное было лишь прелюдией к ней.

– О поддержке. Мы, гьям-су, обратились к вашему правительству, предлагая союз против Тайсен. Но многие, глядя на нас, видят в нас только йеланцев и говорят, что союз между нами невозможен. Вы можете им объяснить. Можете помочь нам добиться цели.

Пожалуй, ответить, не подобрав прежде челюсти, отвисшей до самого пола, было бы затруднительно. Вокруг союза, предлагаемого гьям-су, разгорелись ожесточенные дебаты. Журналы и газеты разделились на два лагеря: на тех, кто, как и говорил мистер Фу, видел в гьям-су лишь йеланцев, которым нельзя доверять ни на грош, и тех кто сознавал, что гьям-су – противники Тайсен, но не понимал, отчего бы нам попросту не остаться в стороне, предоставив этим двум силам грызться друг с дружкой сколько душа пожелает. В кругах более узких признавали, что вопрос намного сложнее, однако немногие из наделенных реальной властью склонялись оказать гьям-су помощь. Таким образом, мистер Фу был абсолютно прав: гьям-су отчаянно нуждались в поддержке.

С его рассуждениями я не могла согласиться в другом – в том, что моя поддержка принесет гьям-су хоть какую-то пользу. Возможно, я и ввязывалась в политику много чаще, чем хотелось бы – стоит ли делать вид, будто образование для девочек и укрепление международных связей ради блага драконов к политике не относятся? – однако все это не превращало меня в политическую фигуру, с коей следует считаться на дипломатическом фронте.

Пока я собиралась с мыслями, Том вновь принял на себя роль скептика.

– Откуда мы можем знать, что ваши сведения хоть чего-нибудь стоят? Что, если вы собираетесь скормить нам кучу вздора, а мы и не узнаем об этом, пока леди Трент не рискнет ради вас и вашего союза своей репутацией?

– Это не… вздор, – ответил мистер Фу, воспользовавшись новым словом с тихим, спокойным достоинством. – И я верю, что вы и леди Трент сможете отличить правду от выдумки.

У меня тоже имелся к мистеру Фу вопрос, порожденный не только искренним интересом, но и желанием его испытать.

– Отчего вы полагаете, будто я вам поверю? – спросила я, глядя ему прямо в глаза. – История моих отношений с вашими соотечественниками далека от идиллической.

Ничуть не удивленный, мистер Фу кивнул.

– Да, вы не любите йеланцев, и я это понимаю. Но, говорят, ваш интерес к драконам выше подобных вещей. Надеюсь, это правда.

Что ж, именно так оно и было.

Глава третья.

Подозрения политиков – Деяния Джастина Бродмея – Чаепитие с леди Эстонби – Находка мистера Фу – Второй экземпляр

Обратившись к членам Синедриона и обрисовав им положение дел, мы столкнулись с вполне предсказуемым недоверием.

Брат Пол попросту рассмеялся мне в лицо. К нему я обратилась первым делом, так как мы, хоть и не были близки, по крайней мере, поддерживали довольно теплые отношения (мой новый титул в значительной мере способствовал налаживанию отношений с большей частью родных). Он все еще занимал кресло в Открытой Палате Синедриона, и я решила, что с ним договорюсь скорее, чем с любым из тех, с кем знакома лишь по официальным делам.

– Это западня, Изабелла, – сказал он за ужином у меня дома. – Я думал, ты достаточно разумна, чтоб распознать ее сама.

– Западня? С какой целью? – спросила я (боюсь, не сумев должным образом скрыть нетерпения). – Заманить меня в Мритьяхаймские горы и там убить? Святые небеса! Если кто-то намеревается меня убить, на это есть куда менее мудреные способы.

– Что, если тебя собираются не убить, а захватить?

– Да-да, – сухо сказала я. – Ведь захватить меня, выследив в ледяных дебрях высочайших гор в мире, намного проще, чем, скажем, ударив по затылку на улице, по пути к подруге. Кроме того, он – гьям-су, а не сторонник Тайсен. Гьям-су ищут нашей помощи, и нечистая игра вряд ли поможет им достичь цели.

О том, что некоторые члены Синедриона рукоплескали бы гьям-су, если б те меня прикончили, я упоминать не стала.

Пол отложил нож, раздраженно звякнув им о тарелку.

– А какие еще причины могли заставить этих йеланцев обратиться к тебе? Если они уверены, что их информация настолько ценна – с чем я, кстати, ничуть не готов согласиться, – так отчего бы их эмиссарам не предоставить ее Синедриону официально?

Сухайл рассмеялся – не столько из-за веселья, сколько с тем, чтоб разрядить напряженность.

– Да оттого, что они, зная нашу дорогую леди Трент, прекрасно понимают, насколько это хорошая наживка!

Я бросила на него раздраженный взгляд. В ответ Сухайл только пожал плечами.

– Сердце мое, ты же сама знаешь, что это так.

Действительно, наживка уже возымела столь явный эффект, что отрицать его правоту было бы глупо.

– Да, наживка хороша, – признала я. – Но что они могут выиграть, поймав меня на крючок?

– Хотя бы твой голос.

Страна как раз переживала тот самый весьма странный период между принятием Акта о пэрессах и Акта о всеобщем избирательном праве. Первый давал мне, как баронессе, получившей сей титул не по мужу, а за собственные заслуги, право голоса в Закрытой Палате Синедриона: до принятия данного билля занимать мое кресло и голосовать от моего имени полагалось члену семьи мужского пола. (В обычных обстоятельствах это был бы мой муж, но так как другой закон запрещает уроженцам иных стран занимать места в любой из палат Синедриона, пришлось бы искать родственника более дальнего.) Ну, а последний, конечно же, распространял избирательные права на всех женщин, однако в то время я пользовалась крайне странной привилегией вотировать билли Синедриона, но не имела права голосовать на выборах в Открытую Палату данного представительного и законодательного государственного органа.

Однако мой голос вряд ли многого стоил.

– Если дошло до таких разногласий, что один голос может что-то значить, они хватаются за крайне тонкую соломинку.

– У них будет одним голосом больше, чем прежде, – возразил Сухайл. – И я бы на твоем месте не стал себя настолько недооценивать. Если ты выскажешься в их пользу, это возымеет эффект.

Я смерила его холодным взглядом.

– Эффект – да, возымеет. Но позитивный ли – это еще вопрос.

Таким образом, предприятие мое не заладилось с самого начала, и с течением дней положение не улучшилось. Казалось, гипотеза насчет возможных целей сего предполагаемого заговора имеется буквально у каждого.

– Да он же скармливает нам дезинформацию, – сказал лорд Россмер, встретившись со мной спустя пару дней.

Возможно, читатели его помнят. Бригадир, отправивший нас с Томом в Ахию, он прекрасно знал: ничто на свете не способно побудить меня к действию вернее, чем перспектива новых знаний о драконах.

– Рассказывает сказки о Мритьяхаймах, чтоб сбить с толку наших людей и помешать им отыскать путь через горы на запад, – пояснил он в ответ на мой недоуменный взгляд.

– Так мы тоже ведем там разведку? – с удивлением спросила я.

– Конечно же, ведем. Наши топографы работают в Мритьяхаймах уже два года – якобы для того, чтобы точнее замерить высоту пиков, однако йеланцы прекрасно знают, чем мы там занимаемся на самом деле. Как и мы знаем, что они затевают.

Я сдвинула брови, коснувшись пальцем нижней губы.

– А не докладывал ли кто-нибудь о необычных останках? О трупах, костях…

Пожалуй, взгляд лорда Россмера мог бы превратить живое существо в глыбу льда.

– Наши люди там не ради изучения животного мира, леди Трент. У них имеются иные дела.

Однако Фу Пим-лат уделил находке толику времени… если, конечно, допустить, что он не лжет. Правда, о своей находке он не распространялся, и это просто сводило с ума. Впрочем, неудивительно: помимо знания географии Мритьяхайм, сии сведения были его единственным козырем, предметом торгов, с коим гьям-су не желали расстаться, не получив взамен чего-то существенного. Проговорился он лишь об одном – о том, что данная местность не подходит для вторжения в Йелань, поскольку там перевалить через горы весьма затруднительно.

Это сокращало список возможных мест… примерно до половины невероятно обширной территории. Слишком, слишком обширной. Я вновь попыталась прибегнуть к помощи Пола, на сей раз пристав к нему на светском приеме в саду.

– Мистер Фу уверен: поискав как следует, в этом районе можно найти еще не один образчик. Но если мы будем тянуть, кто-нибудь другой откроет их первым, и столь блестящее научное достижение достанется иной стране. Возможно, даже Йеланю!

Пол только фыркнул в ответ.

– Изабелла, в правительстве это никого не волнует. Новые виды драконов – вещь интересная, но с военной точки зрения бесполезная.

Я подавила желание напомнить, что образцы драконьей кости, обнаруженные нами в Выштране, оказались открытием невероятно полезным – как с военной точки зрения, так и со многих других. Разговор на эту тему принес бы больше вреда, чем пользы.

Невзирая на сию сдержанность, некий член Синедриона (который и в этом томе мемуаров останется безымянным) был достаточно откровенен, чтобы при встрече в вестибюле здания, где проходили заседания Закрытой Палаты, заявить мне в лицо:

– Леди Трент, скажите, бога ради: отчего вы рассчитываете, будто здесь кто-то пойдет вам навстречу? Ведь это по вашей вине нам приходится вести воздушную войну с целигерами полудюжины государств, а не одного Йеланя.

– К действиям мистера Бродмея я никакого отношения не имею! – прорычала я.

Слова эти слетели с языка чисто рефлекторно: произносить их пришлось далеко не впервые.

Мой собеседник крякнул, словно сдерживая куда более вульгарный ответ.

– Вы отрицаете, что это вы его подстрекнули?

– Определенно да! Признаюсь, я не раз выступала против истребления драконов ради их кости, но никогда не разговаривала с мистером Бродмеем лично. А если бы он обратился ко мне и поставил меня в известность о своих планах, непременно бы его отговорила.

По крайней мере, попробовала бы. Но, говоря откровенно, даже сейчас я не знаю, насколько искренней была бы эта гипотетическая попытка остановить его. Наслушавшись моих лекций и начитавшись моих эссе, Джастин Бродмей сумел получить должность на одной из фабрик, производивших синтетическую драконью кость. С заранее обдуманным, как он позже признался суду, намерением разузнать и химический состав сего вещества, и технологию придания ему нужной структуры, после чего распространил собранные сведения по всему миру.

Я не могу даже сказать, будто считаю его неправым. Некогда, в давние-давние времена, я опасалась, что метод консервации, предохранения натуральной драконьей кости от распада, повлечет за собой катастрофические последствия для популяции драконов, поскольку люди начнут истреблять их в погоне за ценным материалом. Посему я вложила все, что могла себе позволить, и даже более, в поиски замены – особенно после того, как метод консервации стал известен в других странах. Однако, когда ширландские ученые наконец разработали синтетический заменитель, я осознала, что это создает новую проблему.

Доступность драконьей кости в любых видах и формах, создаваемых нами по своему усмотрению, послужила толчком к великому множеству дальнейших разработок, не обязательно военного назначения. И другим странам, не желавшим отстать, осталось только одно – добывать ее как можно больше… из натуральных источников.

Единственным решением этой проблемы могло стать лишь распространение формулы заменителя, столь же глобальное, как и известность методики консервации. Конечно, это не могло исключить конкуренции полностью: теперь все наперебой кинулись добывать необходимое сырье и подстегивать инженеров к разработке новых чудесных машин из нового чудесного материала. Однако назад в бутылку этого джинна было уже не загнать. Открытие методики консервации (а не состояться рано или поздно оно попросту не могло) иного пути, кроме дальнейших разработок этого направления, человечеству не оставляло.

К лучшему или к худшему, а Джастину Бродмею хватило того, чего недоставало мне, – мужества, дабы поступить согласно своим убеждениям. Как следствие, два года назад суд приговорил его к тюремному заключению, в конечном счете продлившемуся без малого десять лет. Если бы не старания моих отзывчивых и юридически подкованных друзей, он ни за что не вышел бы на свободу так быстро.

Думаю, вы понимаете, что весь этот инцидент с Бродмеем поставил меня не в самое удобное положение перед правительством Ее Величества. В конце концов я смогла достичь цели, лишь без зазрения совести воспользовавшись связью, коей мне и иметь-то было не по чину – той давней встречей с самой королевой Мириам.

Нет, второй личной встречи с Ее Величеством я не удостоилась. Пусть я и баронесса, но титул сам по себе не обеспечивает влияния, достаточного, чтоб обращаться к монарху, когда только заблагорассудится – тем более что обстоятельства, при коих мы встретились, все еще считались государственной тайной. Вместо этого я встретилась за чаем с леди Эстонби, которую мои читатели могут помнить как «Анну», даму, встреченную мною на острове Лаане в Немирном море вместе с Мириам (в то время еще принцессой).

Беседы за чашкой чая не так уж незначительны, как можно подумать. Получившая титул в замужестве, леди Эстонби не принадлежала к пэрству сама по себе и посему не имела права голоса в Синедрионе, однако в качестве дамы из окружения королевы могла участвовать в политической жизни иными способами. Подобно прочим придворным дамам, выполняя обязанности хозяйки на званых вечерах, она собирала информацию, а политические вопросы решала при помощи денег и обширных дружеских связей (метод, конечно, косвенный, однако отнюдь не лишенный эффективности, да вдобавок позволявший королеве контролировать Синедрион в степени куда большей, нежели прямые).

– Вы полагаете предложение этого человека ценным? – спросила леди Эстонби, как только я объяснила ей ситуацию.

– Да. Я понимаю, что большинство сочтет подобные сведения в лучшем случае незначительными, но уверена: они могут оказаться неоценимым вкладом в область науки, которой я занимаюсь. Конечно, изучение драконов – дело не столь впечатляющее, как движение войск, однако достижения в этой области заметно поднимут наш престиж в глазах иных стран.

Устремленные на меня глаза леди Эстонби вбирали, впитывали все, но ровным счетом ничего не выдавали.

– Но ради этих сведений вам придется оказать поддержку революционерам гьям-су. Не ожидала от вас такой милости к йеланцам.

Баталию при Кеонге она наблюдала собственными глазами, а об иных моих неприятных столкновениях с йеланцами, по-видимому, была прекрасно осведомлена.

– Я претерпела похищения, угрозы и прочее безобразное обхождение от айвершей, бульских, чиаворцев, йембе, иквунде, кеонган, ахиатов и даже от собственных соотечественников. И, если бы позволила всему этому обескуражить меня, пришлось бы мне стать затворницей, не доверяющей никому на свете.

Ответ был не столько честен, сколько дерзок, однако леди Эстонби почла за лучшее на время оставить сие без внимания.

– В своих публикациях и письмах вы выражаете уверенность, будто дракониане разводили для собственных нужд драконов особой породы. И вы уверены, что найденный в Мритьяхаймах образчик принадлежит к ней?

Теоретически, любая вымершая разновидность представляла немалый интерес для науки, но такое, конечно же, было бы для палеодраконоведения все равно что находка утраченного Ковчега Завета. Я отлично понимала, что если отвечу «да», шансы на успех существенно возрастут. К несчастью, это было бы неправдой, а убедительно врать я так до сих пор и не научилась.

– Как бы я ни надеялась на лучшее, я в этом сильно сомневаюсь. Да, в нижних пределах Мритьяхайм драконианские поселения имелись, но не на тех высотах, где могут сохраниться мягкие ткани тела. К тому же, хоть мы и обнаружили свидетельства существования этой породы в различных частях света, лабильность развития вряд ли позволила бы выращивать тех же самых животных в столь холодном климате. По крайней мере, без значительных затрат сил.

Несомненно, в глазах леди Эстонби мои колебания и оговорки выглядели притворством. Но, к чести своей, должна заметить: лишь самые искренние побуждения заставили меня продолжить мысль и сказать:

– Вот разве что они разводили не одну породу… Полагаю, это вполне возможно.

Графиня приподняла брови.

– Понимаю. Но все это – не более чем предположения.

– Боюсь, что да. И все же… – Я прикусила губу и подняла взгляд к потолку. – Не помню, находили ли среди мритьяхаймских руин помещения для инкубации. Муж должен знать наверняка. Хотя, конечно, многое зависит от того, какие из них принимать в расчет… поскольку мы еще не знаем, в какой части Мритьяхайм была сделана находка.

Мой энтузиазм исследователя устремился было в горние выси, однако конкретный вопрос, заданный леди Эстонби, тут же вернул меня на землю.

– Что выиграет Ширландия, протянув руку дружбы этим революционерам, помимо новых научных открытий?

Дело было ясным: мои доводы явно не произвели на нее впечатления и вряд ли произведут. Однако сдаться так просто я не могла.

– Они противостоят Тайсен, – смущенно сказала я.

– И, если их восстание продвигается успешно, могут оказаться нам полезными. Да. Но если бы оно продвигалось успешно, они не нуждались бы в нашей помощи. Таким образом, нас просят сделать ставку на то, что им удастся низвергнуть Тайсен.

В долгосрочной перспективе такой исход был бы нам выгоден, поскольку удалил бы со сцены враждебную Ширландии династию, заменив ее той, у коей есть резон видеть в нас друзей. Однако в ближайшем будущем нам предстояло бы выложить для этого немало материальных и человеческих ресурсов, причем без всякой гарантии возмещения… От этакой математики у меня началась мигрень. Нет, я ничуть не возражаю против риска для собственной жизни, но рисковать жизнями наших солдат не согласна – потому-то и старалась всеми силами избегать политики.

Во взгляде леди Эстонби мелькнуло любопытство.

– Забудем на минуту о шансах революционеров на победу и о достигнутых ими успехах. Забудем также и о науке, и о драконах, и об этой находке, которой вы столь очарованы. Говоря только о личных побуждениях, об искренности – о морали, если угодно, – действительно ли вы поддерживаете этот союз?

Когда люди интересуются моим мнением касательно вопросов политики, на деле вопрос следует понимать несколько иначе: поддерживаю ли я ту точку зрения, что им мила, или нет. Но если леди Эстонби и имела в виду нечто подобное, то ничем этого не выдала, и посему я надолго умолкла, надлежащим образом обдумывая ответ.

– Есть в нашем противоборстве с Тайсен некая фальшь, – поразмыслив, сказала я. – Наши державы испытывают друг друга на прочность, так как мы слишком уж схожи: мы так же, как и они, стремимся прибрать к рукам побольше ресурсов и территорий. Мы обвиняем их в ненасытности, и я не удивлюсь, если они со своей стороны обвиняют нас в том же. Но, на мой взгляд, мы вряд ли добьемся мира с Тайсен, а продолжение воздушной войны не пойдет на пользу никому – особенно тем, за чьи земли мы бьемся. Если же к власти придут гьям-су, мы, по крайней мере, сможем покончить с этим конфликтом. Посему – да, я поддерживаю этот союз. – Тут я позволила себе легкую самокритичную улыбку. – Но если вы попросите поклясться, что мои личные интересы на данное мнение никак не влияют, боюсь, я буду вынуждена отказаться.

Леди Эстонби кивнула, словно приняв решение.

– Итак, леди Трент поддерживает гьям-су. Этим можно воспользоваться.

В последующие недели я не раз имела случай пожалеть о своих словах. Мною действительно воспользовались, причем вполне предсказуемым (не будь я столь потрясающе наивна в делах политики) образом. С учетом истории былой вражды, леди Трент, протянувшая руку дружбы йеланцам, сделалась великолепным символом, причем не в метафорическом, а во вполне буквальном смысле слова: благодаря стараниям леди Эстонби, символическое рукопожатие состоялось во время официальной встречи представителей мятежников-гьям (включая их кандидата в императоры, Гуань Цзи-по) с членами Синедриона. И это, конечно же, было только началом. Пришлось посещать бесконечные дипломатические приемы, улыбаться, вести пустопорожние светские беседы с йеланцами и йеланками, столь же всецело преданными своему делу, как я – изучению драконов. Общего между нами почти не имелось, и вскоре я обнаружила, что вспоминаю рискованные приключения в иных частях света едва ли не с тоской. По крайней мере, в те времена я чувствовала, что занимаюсь своим делом.

В итоге, однако ж, жаловаться мне оказалось не на что: Фу Пим-лат получил вожделенный союз с ширландским правительством, а я – доступ к его записям.

* * *

– И это все? – спросила я, кивнув в сторону небольшого блокнота, лежавшего на столе в моем кабинете.

Мистер Фу виновато пожал плечами.

– Леди Трент, образчик был всего один, и то изодранный в клочья. Многое ли я мог зафиксировать?

Да, он был прав, однако я вопреки всякой логике надеялась на большее. С Сухайлом за левым плечом и с Томом за правым, я открыла блокнот и увидела карандашную зарисовку, изображавшую разлагающееся тело дракона.

По крайней мере, фрагменты оного. Описывая скудость материала для исследований, мистер Фу нимало не преувеличивал. Нам еще повезло, что он отыскал большую часть головы: согласно его предположениям, она освободилась от снега и льда последней, в силу чего и пострадала от более высоких температур и зубов случившихся поблизости падальщиков в наименьшей степени. Рядом обнаружились несколько фрагментов мягких тканей, один из коих мог оказаться частью лапы, да кусок крыла, словно бы оторванный от тела каким-то зверем.

– Или лавиной, – добавил мистер Фу. – Либо до, либо после гибели.

Представив себе такую разрушительную мощь, я не смогла сдержать дрожи. В последние годы я упражнялась в восхождении на горы – отчасти в качестве хобби, но в основном ради закалки перед будущими экспедициями. Выше границы снегов я поднималась всего несколько раз: прошлым летом, когда сын, Джейк, уговорил меня взять его на праздники с собой, а также в компании с исследователями гор мистером и миссис Уинстоу в южной части Нетсьязских гор – и едва не угодила под совсем крохотную (согласно заверениям бульских проводников) снежную лавину. Силу удара, способного отделить крыло от туловища, страшно было даже представить.

– Правильной формой морды это оказаться не может, – заметил Том. – Даже с учетом распада костей черепа.

– Мышечные ткани очень… – Мистер Фу сделал паузу, подыскивая нужное слово. – Сухи и тонки.

– Обезвожены, – подсказала я.

Мистер Фу кивнул.

– Да, обезвожены при заморозке. И, я думаю, голова со временем утратила форму под тяжестью снега.

– С телами замерзших такое случается, – согласился Сухайл. – Например, с той парой, найденной в Нетсьязах тридцать лет назад. Ну, а без поддержки костей эффект, несомненно, будет выражен намного ярче.

При помощи Сухайла Фу перевел нам записи, окружавшие рисунок. Длина головы от кончика носа до затылка составляла около сорока сантиметров, а в высоту, от темени до основания черепа, – около тридцати. Многие зубы отсутствовали, и посему сказать что-либо о зубочелюстной системе было затруднительно. Изображение сохранившихся зубов имелось на следующей странице: несколько передних резцов, один на удивление небольшой клык или «глазной зуб», без особой уверенности отнесенный мистером Фу к нижним, плюс обломок еще одного – возможно, «плотоядного». Впрочем, учитывая отсутствие удерживающих зубы челюстных костей, нам и с этими весьма повезло. Основание шеи располагалось не в задней, а в нижней части черепа, следовательно, шея была направлена скорее вверх, чем вперед. Об общей длине шеи мистер Фу мог лишь догадываться, но полагал, что она, вероятнее всего, довольно коротка.

– Неудивительно, – заметил Том. – В таком холодном климате длинная шея – только лишние потери жизненно важного тепла.

Действительно, шея горного змея много короче и толще шеи пустынного дракона, а ведь Выштранские горы в сравнении с Мритьяхаймами – невзрачные холмики.

– А что скажете о шкуре? – спросила я.

Вместо ответа мистер Фу вынул из кармана небольшой шелковый мешочек, с великой осторожностью развязал стягивавший горловину шнурок и высыпал содержимое на стол.

В мешочке оказалась пара… естественно, чешуек, но совершенно непохожих на все, что я когда-либо видела. Одна, длинная и узкая, судя по размерам, должна была принадлежать животному куда более крупному, чем предполагаемый обладатель головы; другая же намного уступала ей в величине и правильности формы. Обе имели исключительно блеклый, чуть синеватый оттенок, однако большая отличалась от меньшей темными серыми крапинками. Взяв ее в руки, я постучала по ней ногтем. Звук вышел отчетливым, довольно громким, хотя сама чешуйка была легка.

– Было больше, – сказал мистер Фу. – Остальные конфисковал старший офицер. Эти удалось сохранить только потому, что я спрятал их за подкладкой одежды.

Мы с Томом принялись изводить его вопросами относительно размеров, формы и толщины утраченных, а также мест на теле, откуда была взята сохранившаяся пара. В какой-то момент этого разговора Сухайл с досадой ударил кулаком по столу, что обычно ему было вовсе не свойственно.

– Эх, оказаться бы там самому! Я понимаю, у вас не было времени на поиски, – поспешил он заверить мистера Фу, – но рядом, на земле, могли оказаться другие чешуйки, а то и зубы, не заметные с первого взгляда. Хотя бы увидев, где и как они лежат… мы могли бы судить, насколько тело пострадало от лавины, насколько изъедено падальщиками, и более-менее точно определить, где находились утерянные чешуйки.

Досаду мужа я вполне понимала и разделяла. Более того, разрозненность и скудость фрагментов просто сводила с ума. Я ведь не археолог, привыкший довольствоваться тем немногим, что сочли нужным пощадить неумолимое время и тлен! Мои объекты исследований, как правило, живы или недавно убиты, и в любом случае не разъяты на части! Ах, если бы в нужный момент мы были рядом и смогли увидеть находку собственными глазами…

Разум еще не довел эту мысль до логического завершения, а я уже поднялась и потянула за шнурок, разворачивая карту мира, висевшую на стене. Голова была занята лишь одним: высотой, температурой, возможными источниками провизии.

– Можете показать, где была сделана находка?

Мистер Фу подошел ко мне.

– А более подробной карты у вас нет?

– Для этого региона – нет. Хотя достать ее я, безусловно, могу.

Склонившись к карте, он пригляделся к темным контурам, изображавшим высоты Мритьяхайм, и по недолгом размышлении ткнул пальцем в бумагу.

– Здесь. Примерно здесь.

Взглянув, куда он указывает, я разом поникла головой.

– Ну да, конечно…

Палец мистера Фу уткнулся в самую глушь Цер-нга, страны, крайне скверно изученной иноземцами. В былые времена Цер-нга посещали и шелухим, и посольства различных государств, однако сие королевство периодически закрывало границы, и в данный момент они как раз были закрыты. Неудивительно, что мистер Фу с соотечественниками исследовали Мритьяхаймы именно там: к западу оттуда тянулись высокогорные равнины Кафтлая, принадлежавшего Йеланю уже более ста лет. Учитывая удаленность и изоляцию Цер-нга, если йеланцам удастся пересечь там горы, они успеют прочно закрепиться на востоке задолго до того, как вести об этом дойдут до нас.

Вдобавок, добраться туда самостоятельно было весьма и весьма затруднительно.

Только в этот момент я осознала, какие планы начали зреть в голове сами собой, однако говорить о них до поры до времени воздержалась.

– А каков был рельеф местности, где вы обнаружили этот экземпляр? – спросила я мистера Фу. – Вы говорили, он находился выше границы снегов?

– Когда я обнаружил его – нет, – ответил он, вернувшись на свое место и раскрыв блокнот на другой странице.

Как выяснилось позднее, блокнот был не тем же самым, куда мистер Фу занес свои наблюдения изначально. Тот, первый, содержал слишком много иной информации, которой йеланец не желал разглашать. Скопировав все, касавшееся находки, он передал первый блокнот соратникам, гьям-су. Однако среди скопированного имелись кроки неких крайне неприветливых гор и долин между ними.

– Вот, – пояснил мистер Фу, указав кончиком пальца нужное место. – Здесь. Но я полагаю, его принесло туда сверху.

– Шесть тысяч метров, – сказал Сухайл, вглядевшись в незнакомые мне йеланские цифры, начертанные выше. – Или около того. Если, конечно, я не ошибся с переводом в метрическую систему.

Этими цифрами была помечена высокая седловина, верхняя точка перевала между двух горных пиков. Если мистер Фу был прав, его экземпляр упал на перевал с практически отвесного обрыва примерно семисотметровой высоты.

– Отчего вы полагаете, что изначально он находился здесь? – спросил Том.

– Иначе он не остался бы замороженным, – уверенно ответил мистер Фу. – Долина внизу слишком хорошо укрыта от ветров, и там бывает довольно жарко. А кроме того…

Его запинка не могла бы разжечь мой интерес эффективнее, даже будь она допущена нарочно, именно с этой целью.

– Кроме того? – поторопила его я.

– Я думаю…

Казалось, сомнения хватают каждое его слово за хвост и тянут назад.

– Я думаю, там, наверху, может оказаться еще один.

Глава четвертая.

Ищем дорогу в Цер-нга – Отчего мне так нужно туда – Идея Джейка – Генерал-майор Гумбольдт – Строим планы – Еще о Мритьяхаймах – Прощание с Джейком

Пожалуй, в тот момент, как мистер Фу произнес «еще один», судьба моя и была решена.

Да, границы Цер-нга были закрыты для иностранцев, но это меня не пугало. Я должна была поехать туда и все увидеть сама.

– Это место вообще вне их территории, – твердила я в ответ на все возражения. – Поднимемся вверх по течению Лэрг-па – и даже границ почти не затронем…

Но все, знакомые с теми местами из первых рук, в один голос уверяли, что дело безнадежное. Сколь бы заманчиво ни выглядела эта река на карте, на самом деле она практически непроходима.

– Прекрасно, – отвечала я, – тогда зайдем с запада…

Но это, конечно же, означало Кафтлай, что в свою очередь означало Йелань, а желающих помочь мне тайно проникнуть в страну, из коей меня официально выдворили, да к тому же находившуюся с нами в состоянии войны, не находилось. Путь через саму Цер-нга также был закрыт.

Мы оказались в тупике.

– Проще всего подождать, – повторяли мне снова и снова. – Через пару лет воздушная война кончится, Цер-нга откроет границы…

Конечно, все эти предположения исходили из того, что воздушная война завершится в пользу Ширландии, и Йелань не оккупирует Цер-нга, перекрыв мне дорогу туда еще надежнее, чем местные власти. Подразумевалось также, что второй экземпляр, замеченный мистером Фу (если их вправду существовало более одного), все эти пару лет будет лежать на месте, не тронутый временем, а не свалится вниз, в долину, и не истлеет, подобно первому.

– Каким бы древним ни был тот, первый, – утешал меня Том, – пролежал же он в целости все это время. Нет причин полагать, что другой не переживет каких-то нескольких лет.

Стараясь сохранять оптимизм, он умалчивал еще об одном обстоятельстве, о коем оба мы не могли забыть ни на минуту: с тех пор, как мистер Фу нашел первый экземпляр, уже прошло больше года. И пройдет еще больше, прежде чем я доберусь до места, даже если отправлюсь в дорогу немедля. Возможно, шанс был уже упущен.

Нет, позволить себе поверить в это я не могла. Тут следовало цепляться за любую соломинку и действовать как можно быстрее. По крайней мере, если надежд не останется вовсе, я буду знать, что сделала все возможное.

Вот только как же добраться до места назначения?

Впрочем, все могло бы оказаться еще труднее. Если бы мистер Фу обнаружил сей экземпляр на западной стороне гор, пришлось бы на каждом шагу прятаться от йеланских войск. Но границы Мритьяхайм с Кафтлаем его экспедиции исследовать не удалось: разразившаяся в тех краях эпидемия вынудила их повернуть назад и искать проходы с другой стороны. Вдобавок, указанная им область находилась так далеко от центра земель цер-жагов, что ее государственная принадлежность менялась в зависимости от того, чьей карте верить. На одних картах она принадлежала Цер-нга, на других – Кафтлаю, а значит, Йеланю, и в любом случае сие являло собою чистую фикцию, так как пограничные горы необитаемы.

Еще ни разу в жизни перед моим носом не появлялось столь лакомой приманки, путь к коей преграждало бы такое множество преград!

Сухайл наблюдал, как я мучаюсь над этой проблемой не день и не два, но наконец, однажды вечером, сидя со мной в кабинете, сказал:

– Пожалуйста, не пойми меня превратно, но… отчего ты так непреклонно туда стремишься?

Кто-либо другой мог и не понимать всей глубины моей одержимости драконами. Любой другой, но только не Сухайл. Он путешествовал со мной в самое сердце пустыни Джефи среди лета и знал, что рисковать здоровьем и жизнью ради знаний для меня не в новинку. Смысл вопроса заключался в ином.

– Ты спрашиваешь, отчего я так упорно добиваюсь этого, когда вокруг много других, куда более достижимых целей? Причем предоставляющих гораздо больше шансов расширить наши знания о драконах?

– Даже сам мистер Фу не уверен, что там, на седловине, есть еще один экземпляр. Он видел его только в бинокль, а не вблизи.

Все это значило, что я могу добиться своего, перевернув небо и землю, и все усилия будут потрачены впустую. Поднявшись с места, я зашагала из угла в угол (я делала это столь часто, что вытоптала в ворсе ковра отчетливую тропинку).

– В последнее время мой вклад в науку… – со вздохом сказала я. – Такое чувство, будто я не сделала ровным счетом ничего.

Сухайл изумленно поднял брови.

– А как же работа Общества в Куррате? Как же твоя переписка с драконоводами Байембе, твои…

– Да, письма, письма, письма… Просиживаю кресло, вкладываю в дело разум, но не душу. А сколько времени отнимают другие дела? Благотворительность, публичные выступления, советы другим. Конечно, все это весьма полезно…

Последнее было сказано вполне искренне, однако прозвучало резко, зло. Плечи поникли сами собой.

– Я не бывала в поле с тех самых пор, как мы с тобой открыли Сердце Стражей. Можно бы и поехать куда-нибудь – хотя бы в Отоле, – но что я там буду делать? Какую решать задачу, кроме первичного изучения еще не исследованных видов драконов?

Сухайл поднялся и остановил меня посреди комнаты, положив руки мне на плечи.

– Изабелла… откуда эти сомнения? Раньше ты никогда не гнушалась первичных исследований, – с улыбкой, пытаясь хоть немного развеселить и меня, заговорил он. – Порой мне кажется, будто ты больше всего на свете любишь описывать характеристики или повадки, о коих еще никем ничего не напечатано.

На это ответить было нечего. Как объяснить свое беспокойство, непреходящее чувство, будто я должна, обязана совершить нечто грандиозное, иначе время уходит зря? Может быть, я настолько привыкла совершать впечатляющие открытия, что одна мысль об обычной научной работе не вызывает ничего, кроме скуки? Боже правый, если так, пора прикладывать лед к голове, пока пухнуть не перестанет! Удача и без того сопутствовала мне куда чаще, чем большинству ученых за всю их жизнь.

И тут мне все стало ясно. Без раздумий высвободившись из рук Сухайла, я развернулась и вновь зашагала по кабинету.

– Изабелла, – сказал он (негромко, но от того не менее горячо). – Ответь же!

Сознаваясь в этом, я не могла смотреть ему в глаза, но не могла бы и промолчать. Я отвернулась к стене – вернее, к карте, усеянной значками и приписками, означавшими породы обитавших в данной местности драконов и местоположение драконианских руин, и, обращаясь к ней, сказала:

– Наверное, я завидую.

Последовало долгое молчание.

– Мне?! – наконец спросил Сухайл.

Судя по тону, он не мог поверить собственным ушам – и вполне понятно отчего.

– Нет, я не завидую твоей работе, – торопливо заговорила я, с силой сцепив пальцы перед грудью. – Не подумай, что я ревную тебя к ней – наоборот, за нее-то и за твою увлеченность я тебя больше всего и люблю. Однако…

Продолжить я не смогла. Пришлось Сухайлу заканчивать мысль за меня:

– Однако я добился в своей области науки немалых успехов, а ты сидишь здесь и отвечаешь на письма?

– Нет. Твои успехи ценят по достоинству, – пояснила я. Внезапно вырвавшаяся наружу горечь адресовалась отнюдь не ему, а мне самой, наконец-то осознавшей, в чем истинная суть моего беспокойства. – Твоя лекция состоялась в Кэффри-холле, а не в зале Общества Языковедов, не из-за того, что тебя там отвергли, а потому, что ты сам решил рассказать о результатах своей работы более широкой аудитории. А вот меня в Коллоквиум Натурфилософов не примут. Никогда.

Если только я не продолжу совершать открытия столь великие, что даже этому табуну закоснелых узколобых ретроградов придется их признать. В то время я ни за что не произнесла бы подобного на публике, но про себя считала их именно таковыми. Однако, несмотря на все к ним пренебрежение… да, мне до сих пор очень хотелось вступить в их ряды.

Сухайл обнял меня, коснувшись щекой волос, и на сей раз я не стала высвобождаться из его объятий. Больше он не спросил ни о чем, а лишь прошептал:

– Что ж, если будет на то воля Господа, способ мы отыщем.

* * *

После этого вечера ни дня не проходило без раздумий о том, как достичь цели – то есть Мритьяхаймских гор. Я раздобыла более подробную карту, кнопками закрепила ее на стене и начала изучать рельеф нужного района с одержимостью, свойственной всякому скалолазу. Нельзя ли пробраться к седловине вдоль самого горного массива, отправившись в путь от его северных границ? Нет, заверил мистер Фу, если нам желательно прибыть на место в течение ближайших десяти лет. Тогда может, все-таки, с запада? Проскользнуть мимо йеланских войск и подобраться к седловине с другой стороны? И плевать, что рельеф местности с кафтлайской стороны мистеру Фу совершенно незнаком, а предприятие сие выглядит чистым самоубийством! Нет, я еще не отчаялась настолько, чтоб рисковать собой ради столь ничтожного шанса, однако твердо решила не пренебрегать ни единой возможностью, какой бы невероятной ни показалась она на первый взгляд.

Пожалуй, поэтому-то ответ и нашелся однажды вечером, во время ужина, когда мой сын Джейк приехал из Меррифорда погостить.

Конечно же, я изложила ему ситуацию и представила его мистеру Фу. Первым делом Джейк, естественно, принялся настаивать, чтоб я взяла с собой и его.

– Оттуда до ближайшего моря – тысячи километров, – напомнила я ему, когда мы садились за ужин.

Джейк едва начал учебу в университете, но уже явно выразил намерение посвятить жизнь изучению морей и океанов: путешествие на «Василиске» произвело на него впечатление столь глубокое, что это оказалось неожиданностью даже для меня.

– Ничего, как-нибудь переживу, – с театральным вздохом ответил он. – Но Мритьяхаймы! Многие ли могут похвастать возможностью попасть туда?

– На одного меньше, чем ты надеешься.

– Ты же знаешь, что это только толкает меня на поиски способа, – ухмыльнулся Джейк.

– Ты слишком велик, чтоб поместиться в ее багаже, – заметил Сухайл. – И вряд ли сумеешь проникнуть на борт так, чтоб она не заметила.

– Кроме этого, – со вздохом отнюдь не театральным, но обескураженным, добавила я, – мы пока даже представления не имеем, как туда попадем. Если дело и дальше пойдет с той же быстротой, к тому времени, как у меня появится план, ты достигнешь совершеннолетия, и помешать тебе я уже не смогу.

Нет, Джейк не зашел бы столь далеко, чтобы последовать за нами тайком, но об отыскании способа – если не для себя, то для нас – говорил вполне серьезно.

– А дядю Эндрю ты спрашивала? – сказал он.

К немалому удивлению всей нашей семьи, младший из моих братьев до сих пор служил в армии. Нет, она не сделалась страстью всей его жизни, однако придавала ей направление и цель (и вдобавок, осмелюсь заметить, дисциплинировала брата), и это было много более того, что он мог бы обеспечить себе сам.

– Да, я писала ему, но ведь он – всего лишь капитан. Не в его власти отправить в Цер-нга войска, чтобы расчистить нам путь.

Джейк погрузился в мрачные раздумья. В этот момент лакей подал суп. Мы с Сухайлом приступили к еде, но Джейк только бесцельно поигрывал ложкой, хотя обычно поглощал еду едва ли не до того, как тарелка касалась стола. Тревожный знак… однако прежде, чем я успела спросить, в чем дело, он громко захохотал.

– Говоришь, через земли Цер-нга не пройти? Так нужно пролететь над ними по воздуху!

Ложка выскользнула из моих пальцев и погрузилась в тарелку с супом до кончика черенка. Даже не пытаясь достать ее, я слепо уставилась в поверхность жидкости.

Пролететь над ней?!

– Извините, – сказала я.

Забыв про суп, а также про сына и мужа, лишь усмехнувшихся мне вслед, я отправилась писать письмо.

* * *

Мои отношения с военными властями Ширландии всегда были крайне неоднозначны. Невзначай сорвав их планы в Байембе, я помогла им на Кеонге; после чего при содействии Тома едва ли не силой вырвала у них должность, которой мне не желали давать, однако оправдала сие находкой в Лабиринте Змеев и открытием принципа лабильности развития. Благодаря мне Ширландия узнала, как предохранять драконью кость от распада, но я же выдала этот секрет иностранным державам; я финансировала первые попытки синтеза драконьей кости, но сама же вдохновила человека распространить информацию о результатах на весь мир… Конечно, утверждать, будто военные меня ненавидят, было бы преувеличением, но и любви ко мне они также отнюдь не питали.

Посему не добиться бы мне никакого содействия, если бы не мой брат Эндрю. Да, как я и сказала Джейку, простой капитан особым влиянием в армии не пользуется, но однажды, в Койяхуаке, Эндрю спас жизнь одного человека. В то время полковник, ныне Сэмюэл Гумбольдт дослужился до генерал-майора и имел самое непосредственное отношение к едва зарождавшейся службе, которая через несколько лет, отделившись от армии, превратилась в Ширландские Королевские Военно-воздушные силы. Благодаря его дружеским отношениям с братом, мне удалось добиться аудиенции и изложить свое дело.

– Покажите, где это, – сказал Гумбольдт, выслушав меня до конца.

По выражению лица или тону голоса сложно было догадаться о его мыслях. Правда, на смех он меня не поднял, и я сочла это обнадеживающим знаком. Подойдя к большому столу, заваленному множеством бумаг, я развернула принесенную с собою карту. Вычерчена она была не столь подробно, как нам хотелось бы, – в те дни карты Цер-нга отличались скорее не точностью, а украшательствами, но эта, дополненная собственными наблюдениями мистера Фу, являла собой наилучшую из имевшихся.

– Вот здесь есть деревня, – сказала я, указывая на точку у подножия горного массива, по коему проходила граница обитаемых земель. – Мы надеемся, что туда возможно переправиться на целигере – или, если он не способен подняться так высоко, подлететь как можно ближе. Тогда мы сможем обследовать окрестности седловины между этими двумя пиками.

Я ожидала, что генерал-майор спросит, какой от этого будет прок. Денежные затраты я готова была возместить – времена, когда для финансирования экспедиций приходилось клянчить пожертвования, навсегда миновали в тот день, когда мы объявили об открытии Сердца Стражей, однако содействия армии за одни только деньги не купишь.

Но Гумбольдт не сказал об этом ни слова. Вглядевшись в карту, он провел кончиком короткого толстого пальца вдоль границы горного массива, а затем устремил взгляд к белому пятну между нею и восточным краем Кафтлая.

«Интересно, – подумала я, – как высоко может подняться целигер?»

Ответ на этот вопрос представлял собою строжайшую государственную тайну. Во время своих полетов я никогда не поднималась на значительную высоту, но совершены они были на первых целигерах из натуральной драконьей кости, в те времена, когда искусство их строительства еще не достигло современного уровня. Вдобавок, и управление полетом присутствовавшие на борту представляли себе в лучшем случае смутно. А вот современный целигер с умелым пилотом на борту… его возможности оставались для меня полной загадкой.

Но это вполне можно было выяснить.

– Дело весьма опасное, – задумчиво проговорил Гумбольдт, глядя на карту. – На таких больших высотах ветры очень сильны. Конечно, в небе, вдали от земли, целигеру ничто не угрожает, но при посадке и взлете судно может снести на склон горы.

Все это было сказано не в сослагательном наклонении, не в рассуждениях о том, что могло бы случиться, если бы целигеру лишь предстояло исследовать эти высоты. Выходит, кто-то когда-то уже летал на сем аппарате над столь же опасной местностью – возможно, даже в самих Мритьяхаймах, но, очевидно, не у западных границ Цер-нга, где необитаемые горы предоставляли целигеру и его пассажирам возможность проникнуть туда, где их не ждут.

Я крепко сцепила пальцы, не зная, что и сказать. Еще в те времена, когда нас с Томом наняли разводить драконов, у меня имелись сомнения, разумно ли позволять использовать результаты наших исследований в военных целях. Теперь же я, сама того не желая, заронила в голову Гумбольдта тактическую идею.

Тут можно было сказать, что со временем до этого кто-нибудь непременно бы додумался – если не сам генерал-майор, то еще кто-либо из военных или в правительстве, но сия мысль меня ничуть не утешала. Если и мы, и Йелань вели в Мритьяхаймах разведку, то рано или поздно хоть кто-то да обратил бы внимание на белое пятно на карте и задумался о его потенциале. В конце концов, не за этим ли самым отправили туда мистера Фу? Ну, а куда не добраться пешком, вполне можно долететь на целигере…

Я понимала, что все это так… однако всерьез опасалась, что оказалась первой, кому пришла на ум такая возможность.

С другой стороны, у меня имелось нешуточное подозрение, что, даже если я откажусь от своих амбиций сию же минуту, целигер пошлют в Мритьяхаймы без нас. Подобно формуле консервации кости, идея Джейка стала новорожденным драконом, и запихать ее обратно в скорлупу было не так-то просто.

С глубоким вздохом я вспомнила любимую присказку Сухайла, гласившую, что его жена – самая практичная, но и самая безрассудная женщина на всем белом свете.

– Если армия готова рассмотреть такую опасную операцию, – сказала я, – мне нужно выяснить, что необходимо для экспедиции. Подобные вещи не планируются за один вечер.

* * *

Ни за один вечер, ни даже за целый месяц. Дело решалось значительно дольше, чем мне потребовалось на приготовления, и каждый потерянный день раздражал до глубины души.

Более месяца прожили мы меж раем и адом, не имея даже предварительного обещания, что нас попробуют доставить в Мритьяхаймские горы целигером. Несмотря на это, мы проводили большую часть времени в подготовке, зная, что, если проект получит одобрение, отбытие не стоит задерживать даже на час (ведь это предоставит военному начальству время еще раз подумать о разумности его решения).

Услышав о нашем плане, Том позеленел и естественный цвет лица обрел далеко не сразу. На целигере он летал всего один раз, когда Натали и ее друзья-инженеры впервые продемонстрировали на выставке свою экспериментальную модель (без использования драконьей кости). Утесы и вершины не пугали его ни в коей мере, но, как только земная твердь под ногами превратилась в эфемерную палубу из ткани и реек, от его обычного хладнокровия не осталось и следа. Джейк ткнул его локтем в бок, ухмыльнувшись с неукротимым озорством восемнадцатилетнего юнца:

– Как думаете, старина, справитесь?

– Об этом я стараюсь не думать, – буркнул Том (впрочем, довольно беззлобно).

Сухайл поднимался в небо и на наполненных горячим воздухом шарах, и на целигерах. Все это его ничуть не пугало; складка меж его бровей образовалась совсем по иной причине.

– Прекрасно, туда мы долетим, но как потом выберемся обратно? – сказал он.

– В случае крайней нужды пойдем пешком. Ну, а у цер-жагов принято высылать иностранцев из пределов страны, а не сажать их в тюрьму и не казнить, – со смехом ответила я. Мое настроение серьезно улучшилось с тех пор, как Джейк подал эту идею. Неважно, что возможность была столь маловероятной: одна мечта о ней окрыляла дух. – Если нас поймают, это может даже упростить нам жизнь – лишь бы не до того, как мы закончим работу. Тогда у нас, по крайней мере, будут опытные проводники, которые покажут нам обратный путь.

Том глубоко вздохнул и сел попрямее.

– Кстати о проводниках. Фу говорит, что нашел тот экземпляр в четырех дневных переходах от деревни… как ее?.. Лам-це Ронг. Путь, если руководствоваться только наброском в блокноте, неблизкий.

– Он говорил, что экспедиция нанимала в деревне носильщиков. Думаю, эти люди должны знать, куда ходили йеланцы.

– При условии, что они все еще там, а не умерли или не подались куда-нибудь на заработки, – поморщился Том. – И при этом готовы опять наняться к иностранцам, а не решили, что к месту, где были найдены те останки, лучше никого не пускать.

Да, он был во всем прав, и после стольких лет дружбы я сразу поняла, к чему он клонит.

– Вы полагаете, нам нужно взять с собой мистера Фу?

Джейк, как обычно, качался на стуле (отучить его от сей привычки мне так и не удалось) и при этих словах едва не опрокинулся на спину, звучно грохнув об пол ножками стула.

– Этого йеланца?! Генерал-майор будет в восторге.

Я принялась медленно, по мере того как очередная мысль обретала ясность, размышлять вслух:

– Естественно, он заявит, что об этом не может быть и речи, так как они все еще не уверены в нем… или в гьям-су… но ведь нас будет трое, а Фу Пим-лат – только один. Это – не считая солдат, которых, без сомнения, пошлют с нами. Хорошо, допустим, он в самом деле замыслил что-то недоброе, но не оставил же там, на месте, ожидающую нас засаду! Хотя бы потому, что наше прибытие туда крайне маловероятно. Если йеланцы занимаются там чем-то, не предназначенным для наших глаз, то не послали бы его привлечь наше внимание, а если затеяли нечто подобное после его изгнания, мы с равной вероятностью наткнемся на них хоть с ним, хоть без него. Самая большая опасность состоит в том, что он решил завести нас в глушь, на погибель, из каких-либо тайных личных резонов.

– Ну, а погибнуть, – мрачно добавил Сухайл, – мы, опять-таки, в равной мере рискуем хоть с ним, хоть без него. В последнем случае, пожалуй, даже больше.

Здесь он ничуть не преувеличивал. Да, в последние годы мы немного занимались скалолазанием, но ныне оказались в положении тех, кто, едва научившись плавать по-собачьи в тихом пруду, задумал переплыть пролив, отделяющий Ширландию от Айверхайма. Мистер Фу значительно превосходил в опыте любого из нас.

– Можно взять с собой других скалолазов. Вот, например, мистер Брукер уже бывал в Мритьяхаймах… только ни он, ни кто-либо другой не знает нужных нам мест.

Я вопросительно взглянула на Тома с Сухайлом: ведь вверить свою жизнь незнакомцу предстояло не только мне, но и им.

Муж согласно кивнул.

– Без помощи нам все равно не обойтись, так пусть с нами будет человек, совершивший находку лично.

Я поднялась, подошла к столу и положила на наклонную доску чистый лист бумаги.

– Тогда для начала посмотрим, согласится ли он.

* * *

Фу Пим-лат воззрился на меня так, точно я повредилась в уме.

– Не так давно меня вывели с лекции, не дав ее дослушать, а вы доверяете мне такое дело?

– Не вижу причин для обратного.

Мистер Фу открыл было рот, но тут же закрыл его, словно возражений у него имелось так много, что они столпились в его горле и ни одному не удалось протолкаться наружу. Впрочем, сколько бы их ни было, я бы и слушать не стала.

– А что, если я не хочу возвращаться туда? – глубоко вздохнув, спросил он.

– Тогда я спрошу, в чем причина.

Мистер Фу развел руками.

– Здесь я в безопасности – по крайней мере, насколько это вообще возможно. Вы просите снова вернуться туда, где моя жизнь и свобода окажется под угрозой.

– Большая часть маршрута пролегает в пределах видватских территорий, контролируемых Ширландией, а у Йеланя плацдарма на востоке пока нет. К тому же… Есть ли у них причины ожидать вашего возвращения в Цер-нга?

Мистер Фу отрицательно покачал головой, и я ответила на это лучезарной улыбкой.

– Тогда там вы, пожалуй, даже в большей безопасности, чем здесь – по той простой причине, что там никому не придет в голову вас искать. Хотя, должна отметить, риск попасть под лавину или камнепад в Мритьяхаймах, определенно, выше.

– Лавин и камнепадов я опасаюсь не более, чем они того заслуживают.

Это утверждение обнадеживало. Куда хуже было бы, объяви он, что не боится ничего: в горах человек, не боящийся ничего, очень скоро превращается в темное пятно на дне пропасти.

Между тем мистер Фу сделал паузу, поразмыслил, затаив дух, и задал последний вопрос:

– Если я откажусь, это повредит делу гьям?

– Нет, – ответила я.

Генерал-майор пока даже не подозревал, что мы хотим взять с собой мистера Фу, поскольку мы решили, что его помощью следует заручиться прежде, чем согласием властей. Однако в этот момент я пожалела, что мы не поступили наоборот: раскрой я сейчас всю правду о том, как обстоят дела, сие непременно заставило бы мистера Фу отказаться.

– Однако мое участие может помочь нашему народу.

– Да. Оно привлечет на вашу сторону тех, кто сочтет его знаком готовности к сотрудничеству. Но есть и другие, готовые заподозрить измену в каждом вашем чихе. Не могу поручиться, чья возьмет. Однако, если для вас это что-нибудь значит, я была бы рада видеть вас с нами. И не только потому, – поспешно добавила я, – что ваш опыт может оказаться полезен.

– Тогда почему? – с интересом спросил он.

В последний раз я звала в подобную экспедицию мужчину из-за того, что любила его. В случае Фу Пим-лата ответ был совсем не столь предосудителен.

– Потому что это вы нашли первый экземпляр. И заслуживаете того, чтобы быть с нами, когда – и если – мы отыщем второй и оповестим об этом весь мир.

Это было сказано совершенно искренне, без всякого расчета. Слишком мало зная мистера Фу, я не могла судить, насколько тронут его мои слова.

Невзирая на сие неведение, ответ попал в яблочко.

– Тогда я согласен, – сказал мистер Фу.

* * *

В тот самый день, когда разрешение на поездку наконец-то было получено, в моем кабинете состоялся еще один решающий разговор – на сей раз с сыном.

– Если ты возражаешь, – сказала я, – я не поеду.

Джейк изумленно разинул рот.

– Отчего бы мне возражать?

– Хотя бы оттого, что Мритьяхаймы – по всей вероятности, самый опасный регион в мире. Я не могу обещать, что вернусь оттуда живой.

Точно так же я не могла обещать вернуться живой из Зеленого Ада… но в то время я слишком тосковала по первому мужу, не говоря уж о стараниях заявить о себе как об ученом и избежать не очень-то желанной ответственности. Мало этого: я была так молода и наивна, что просто не смогла оценить степени предстоящего риска. Теперь-то я все понимала и где-то в глубине души была бы рада остаться дома, удовольствовавшись тем, чего уже достигла.

Однако в общем и целом душа моя отказывалась почивать на лаврах наотрез, и Джейк это понимал.

– Хотел бы, чтоб ты осталась, – давно бы так и сказал, – отвечал он. – Нет, мам, я знаю: тебя не переделать. Если останешься дома – будешь мучиться всю оставшуюся жизнь, гадать, что могло бы случиться и что ты могла бы узнать. Кроме этого, тебе ведь нужно сунуть что-то новенькое под нос этим…

Фразы, коей он описал джентльменов из Коллоквиума Натурфилософов, я приводить здесь не стану.

В глазах отчаянно защипало.

– Только не вздумай погибнуть, – добавил Джейк. – Или попасть под арест где-нибудь за границей. Арестов на родине вполне достаточно.

В глазах защипало сильнее прежнего.

– Такое случилось всего один раз, – сказала я.

Быть может, тон наш со стороны и мог бы показаться небрежным, однако оба мы знали, сколь глубоки скрывающиеся за ним чувства. Слегка шмыгнув носом, я обняла сына и спустя недолгое время покинула Ширландию. Впереди ждали высоты Мритьяхайм.

Часть вторая,

в которой мемуаристка ищет гибели, но терпит в сем предприятии полную неудачу

Глава пятая.

Вкратце о путешествии – База целигеров – Полет в Мритьяхаймы – Не слишком-то мягкая посадка – Третий целигер – Мы остаемся одни

В любых иных обстоятельствах одного путешествия из Фальчестера в Лам-це Ронг хватило бы, чтобы заполнить добрую половину книги. Экспедиция наша состояла из меня самой, Сухайла, Тома, Фу Пим-лата и некоего лейтенанта Чендлея, приставленного к нам Вооруженными Силами Ее Величества для помощи в восхождении на горы (главным образом, из-за недоверия к мистеру Фу со стороны военных). Путешествовали раздельно, небольшими группами, дабы с меньшей вероятностью привлечь к себе излишнее внимание: вместе трое ширландцев (в том числе одна дама), ахиат и йеланец производят впечатление пестроты, достойной начала избитого анекдота.

Покинув Фальчестер, мы, шаг за шагом, пересекли Дестанический океан и двинулись вдоль восточного побережья Дайцзина к Альхидре, а там погрузились на речные барки и отправились в глубь материка вверх по течению реки Махаянья. Там, на берегах Отца Видваты, одной из двух великих рек, в междуречье коих и расцвела древняя видватская цивилизация, я с радостью задержалась бы не на один месяц. Подобно большей части Дайцзина, Видвата славится множеством обитающих в реках драконов, каковых туземные крестьяне весьма почитают и даже приносят им жертвы в надежде, что эти животные уберегут их от разрушительных наводнений и засухи. Особенно интересно было бы узнать, есть ли хоть толика истины в народных преданиях, гласящих, будто в Махаянье живут исключительно драконьи самцы, тогда как все самки обитают в реке Махаяни; вместе же, для брачных игр, те и другие якобы сходятся лишь раз в году, на праздник Свадьбы Рек. Все это, будь оно правдой, изумительно перекликалось бы с жизнью болотных змеев Зеленого Ада, где у мулинцев в обычае переносить отборных самцов для спаривания с матками к озеру под Великим Порогом. (Как выяснилось позже, предания оказались неверны: внешние различия между драконами двух этих рек обусловлены вовсе не половой, а видовой принадлежностью.)

Однако нас ожидала воздухоплавательная карета, и посему я продолжила путь, устремив все помыслы к западу. К несчастью для нас, в те дни Махаянья находилась под ширландским контролем лишь частично: уж очень людям этих земель не нравилось видеть одного из своих духовных предков во власти иноземцев (вот отчего ныне Ширландия не контролирует сию реку вовсе). Пришлось нам вновь высадиться на берег и огибать спорные территории по суше, что в скором времени потребовало переодеваний и множества лжи (как оказалось, от реки наша экспедиция удалилась недостаточно), ну а затем, после долгого оживленного бегства от разбойников, нападавших на всех проезжих без разбору, мы наконец прибыли в деревушку под названием Пар-ше. Однако эта часть путешествия, сколь бы ни увлекательным могло оказаться ее описание, была лишь прелюдией главных событий – то есть, полету к вершинам Мритьяхайм.

Здесь экспедицию повел за собой лейтенант Чендлей: один он среди нас знал, где расположена база ширландских целигеров. Мало этого: я ее местонахождения так никогда и не узнала, поскольку лейтенант отправился к базе один и вернулся в сопровождении солдат, после чего нам завязали глаза и повели наших лошадей в поводу. Могу сказать лишь одно: находилась она примерно в двух дневных переходах от Пар-ше, почти на границе с цер-жагами, дабы сократить перелет над закрытой территорией до минимума.

Мритьяхаймы были видны даже отсюда, издали.

Правда, не слишком детально, хотя мне говорили, будто в те дни, когда воздух действительно чист, вид приобретает такую четкость, что знающий человек может с уверенностью распознать все горные пики. Однако все то недолгое время, что мы провели в Пар-ше, воздух оставался настолько влажен, что горы казались всего-навсего расплывчатой темной массой на горизонте. В те дни я полагала, что вижу, где нам предстоит побывать, и любовалась открывшимся зрелищем. И даже не подозревала, что на самом-то деле это только краешек огромного горного хребта, известного топографам под названием Дашават. Сами же Мритьяхаймы лежали дальше, за пределами зрения, и уходили в небо много выше, чем я могла бы вообразить. Сумей я разглядеть, что меня ждет, еще там, в Пар-ше… Нет, пожалуй, не отказалась бы от задуманного, ведь вся моя жизнь – сплошная история неспособности оценить опасность вовремя, пока еще не поздно повернуть назад, однако с полной уверенностью утверждать этого я не могу.

Вопреки обычным стандартам ширландских военных, база целигеров выглядела сляпанной кое-как, на скорую руку. Подозреваю, она была устроена временно, что и неудивительно: ближайший гарнизон находился довольно далеко, а надолго задерживать целигеры там, где их мог захватить противник, не следовало. Однако жизнь на базе била ключом, и первым, кого я увидела, оторвав взгляд от гор, оказался мой брат, Эндрю.

В мгновение ока спешившись, я бросилась ему на шею.

– Я подозревала, что встречу тебя здесь! Но точно мне никто ничего не сказал.

Эндрю от души, точно я была ему не сестрой, а братом, хлопнул меня по спине.

– Да-да, у всех рот на замке. Боятся шпионов и все такое. Но, конечно, я здесь: не мог же я отпустить самую любимую сестру в Мритьяхаймы, даже не попрощавшись!

Сия трогательная забота могла бы показаться несколько более трогательной, не назови он меня самой любимой сестрой. Поскольку я была его единственной сестрой, эти слова без всяких сомнений означали: ему от меня что-то нужно.

– Эндрю, – сказала я, – ты ведь не надеешься, что мы возьмем тебя с собой?

– Ну, я бы, конечно, не возражал, но… Эй, там! Осторожней неси!

С этими словами он метнулся прочь, дабы выбранить рядового, таскавшего наши пожитки недостаточно бережно. Да, сомнений быть не могло: без задней мысли братец никогда в жизни не стал бы проявлять столь великой заботы.

К несчастью для Эндрю, взять его с собой было не в моей власти. Включить в экспедицию еще одного человека несложно, если проделать путь к месту предстоит на лодке, верхом либо пешком, а съестные припасы не так ограничены. Целигер же – дело иное. Тут главный ограничивающий фактор – даже не место, а вес, а между тем все экипажи для дальних перелетов уступали брату в росте на добрых двадцать сантиметров. (Да, здесь армии пришлось поступиться требованиями уставов и активно вербовать на службу в новорожденные военно-воздушные силы тех, кого в иных обстоятельствах браковали, как чрезмерно субтильных.)

Судите сами: для доставки на место небольшой экспедиции из пяти человек потребовалось целых три целигера – ни один, ни даже два не увезли бы всех нас, нашего снаряжения, пилотов и все необходимое для самих целигеров, вроде топлива для машин и емкостей с несущим газом, сообщающим воздушным судам способность подниматься в небо.

– Они что же, оставят нас в Цер-нга и двинутся прямиком на запад? – пробормотал Том, оглядев стройный ряд целигеров и оценив количество топлива в хранилище неподалеку.

Ответа никто из нас не знал и вряд ли узнал бы, спросив о том же кого-либо из военных.

Да, целигеры являли собою просто потрясающее зрелище. Какая жалость, что мир никогда не способствует развитию техники столь же эффективно, как война! Эти воздушные суда походили на целигеры, парившие над Немирным морем всего-то восемь лет назад, не более, чем современный фрегат похож на древнюю ладью-драккар. Те, первые целигеры были связаны проволокой из натуральной драконьей кости, опиленной, где возможно, и хитроумно подогнанной деталь к детали, вид имели довольно нелепый и для наших целей никак бы не подошли. Каркасы современных целигеров, сооруженные из синтетической драконьей кости, состояли из тоненьких реек и планок, а уж воздушные винты были куда длиннее и шире костей дракона любой существующей разновидности (позже мне объяснили, что это необходимо для полетов в разреженном воздухе больших высот). Все это выглядело вполне обыденно; на происхождение материала намекал лишь его характерный цвет.

Цвет этот подходил для постройки воздушных судов военного назначения как нельзя более удачно. Нижняя часть баллонов, днища гондол, предназначенных для экипажей, – снизу все, что только возможно, до последней детали, было обесцвечено или выкрашено блекло-белой краской. В объяснении причин я, будучи натуралистом, не нуждалась: из-за такой окраски всякому, наблюдающему с земли, было бы весьма затруднительно разглядеть целигер на фоне неба. Ну, а верхняя часть баллонов, естественно, была расписана пятнами камуфляжа, дабы наблюдатель с другого целигера, имеющего превосходство в высоте, или тот, кто находился бы на горе, в то время как судно приземлилось в долину, не смог отличить его от нижележащей местности.

Целигеры Королевского Военно-воздушного флота

Экипажи, чтоб переправить на место все необходимое, пришлось сократить до минимума. Наш багаж представлял собой колоссальную гору всякой всячины, возможно, превосходившую объемом снаряжение для всех моих прежних экспедиций вместе взятых (не считая разве что поездки в Выштрану, куда лорд Хилфорд прихватил множество вещей, предназначавшихся исключительно для комфорта и, строго говоря, отнюдь не необходимых). Конечно же, мы взяли с собой исследовательское оборудование, включая инструмент для раскопок экземпляров, находящихся подо льдом, и все, потребное для сохранения образцов. Запаслись также теплой одеждой, занявшей куда больше места, чем следовало бы, палатками, веревками, альпенштоками[21], снегоступами и прочей экипировкой для восхождений на горы, включая подарок от наших друзей-скалолазов мистера и миссис Уинстоу, весьма пригодившийся нам в будущем.

Но самый больший объем занимали съестные припасы, поскольку рассчитывать на покупку провизии и даже охоту не стоило. Полковник Дорсон, командующий базой, сделал все возможное, чтоб обеспечить нас цер-жагскими деньгами, но сумма оказалась не слишком значительной, а привлекать к себе внимание, расплачиваясь иностранной валютой, нам не хотелось. Кроме этого, предупреждал мистер Фу, у местных жителей могло попросту не найтись провизии на продажу: туземцы влачат скудное существование на скудной земле, и деньги им, в отсутствие возможности спуститься вниз, туда, где их можно потратить, и вовремя вернуться домой, ни к чему. Что до охоты… да, медведи в этих краях обитают, но самые распространенные крупные животные – дикие сородичи разводимых туземцами яков. Однако, вытесняемые с пастбищ своими домашними собратьями, встречаются они все реже и реже, а если нас угораздит по ошибке сократить поголовье домашнего скота, спасибо нам уж точно никто не скажет.

Оставалось надеяться, что взятых с собою припасов будет довольно. Планировали экспедицию со всей возможной тщательностью, поскольку два из четырех времен года в Цер-нга для работы особенно трудны: во-первых, недавно закончившаяся зима, во-вторых – период муссонов, ждавший нас впереди. В низинах это означает сезон дождей, однако в высокогорной долине, указанной мистером Фу, дожди обернутся обильными снегопадами. Между тем, благодаря скверной погоде во время морского плавания и приключениям по дороге к верховьям Махаяньи, мы заметно выбились из графика: по всем расчетам, нам следовало отбыть в Цер-нга в первых числах небулиса, а на дворе был почти гелис. Таким образом, до прихода муссонов оставался примерно месяц, а то и меньше. Но, даже если мы не успеем спуститься с гор до начала снегопадов, провизии должно было хватить.

К несчастью для наших планов, все и дальше пошло вкривь да вкось. Вначале Дорсон недооценил вес нашего багажа, и после загрузки целигеров мы нашли распределение груза абсолютно неприемлемым, из-за чего погрузку пришлось повторить. Затем против нас обратилась погода – точнее, жаркие пыльные суховеи, грозившие засорить машины целигеров, если мы попытаемся отправиться в полет. Солдаты приняли надлежащие меры предосторожности, дабы уберечь машины от проникновения пыли, но, наконец-то вылетев в Цер-нга, мы убедились (на собственном горьком опыте), что сих мер предосторожности было недостаточно.

Хвала небесам, это случилось прежде, чем мы успели подняться в воздух хотя бы на сотню футов. Откажи машины целигера позднее – и мы оказались бы в отчаянном положении: пришлось бы нам садиться на территории видвати или цер-жагов и чиниться собственными силами. Но даже при сем везении нам пришлось пережить немало волнений, пока пилот вел целигер к земле. К тому же, сколь бы мягкой ни оказалась посадка, Том, бледный, будто пергамент, еле выбрался из гондолы и, дрожа всем телом, рухнул наземь.

Я опустилась рядом с ним на колени.

– Том, если для вас это так трудно…

Том скрипнул зубами и впился пальцами в землю.

– Нет, Изабелла, я назад не поверну. Все будет хорошо.

Я ничего не ответила. Оба мы понимали: это ложь.

Наконец Том покачал головой.

– Я надеялся, что обойдется без этого, но… ладно. Нет ли для меня каких-либо дел во время полета?

– Не думаю. Если пилотам потребуется помощь, ее вполне смогут оказать остальные.

Если уж четырех пар рук для этого не хватит, вряд ли пятая чем-то поможет.

Том поднялся на ноги, отряхнул ладони и колени.

– Тогда я просто выпью настойки опия. Лучше уж быть бесполезным в полете, чем вовсе не полететь.

Претворить слова в дело ему предстояло через два дня. После починки машин целигеры следовало заново загрузить, а груз еще раз распределить по-новому, причем большая часть нашего багажа оказалась на борту одного судна из трех, что мне не слишком-то нравилось. Эндрю помог Тому взойти в гондолу и спустился на землю, дабы помочь подняться на борт мне.

– Ты уверена, что я не могу полететь с вами? – спросил он.

В его голосе слышались разом тревога и зависть. Он словно бы опасался за мою жизнь и в то же время жалел, что пропустит великое приключение, согласно его фантазиям, ждавшее нас впереди.

Я не стала напоминать ни о том, что скалолаз из него еще хуже, чем из меня, ни о том, что у нас нет теплой одежды его размера, ни о прочих практических соображениях, а просто сказала:

– Полетев с нами, ты окажешься в самовольной отлучке, а я слышала, в армии на это смотрят неодобрительно. Кроме того, возможно, через пару месяцев тебе придется выкупать нас у цер-жагского правительства, так что ты нужен здесь.

Шутка, как я и надеялась, заставила его рассмеяться.

– Ты полагаешься на мою выручку в сложной дипломатической ситуации? Бог мой, тогда ты обречена!

Ответ был, прямо скажем, не из тех, что успокоили бы мои нервы. Но, несмотря ни на что, я была полна решимости не отступать. На следующее утро Сухайл, взглянув мне в глаза, спросил:

– Ну, как? Не передумала?

– Ни в коей мере!

В последний раз поцеловав мужа, я выпрямилась, расправила плечи и твердым шагом двинулась через лагерь к ожидавшему нас целигеру.

* * *

Да, летать по воздуху мне было не впервой, однако в глубине души очень хотелось опуститься на пол и съежиться в комок рядом с Томом: в подобных полетах мне бывать еще не доводилось.

На угнанном целигере мы с Сухайлом ни разу не набрали хоть сколь-нибудь внушительной высоты. К тому же полет проходил над открытым морем, где вокруг не было ничего, грозящего столкновением либо помогающего оценить, насколько мы высоко поднялись. На сей раз мы прекрасно это понимали – тем более что судно было снабжено прибором под названием «альтиметр», предназначенным именно для измерения высоты, а старший пилот, некто капитан Адлер, постоянно сигналил двум остальным целигерам флагами, сообщая о намерении подняться или снизиться. Он пока не испытывал, каких предельных высот способен достичь целигер, однако летели мы весьма высоко – с тем чтобы скрыть свое появление от людей внизу.

С такой высоты все эти люди казались лишь крохотными точками – такими, что и не разглядишь, если об их присутствии не оповещает темная полоса стада яков, бредущего своей дорогой через горный луг. Видели мы и селения, но старались огибать их по мере возможности. Земля внизу поднималась и опускалась, поднималась и опускалась… но поднималась много чаще, чем опускалась, и нам приходилось снова и снова набирать высоту.

А впереди лежали горы.

Несмотря на все, известное мне о Мритьяхаймах, я представляла их чем-то сродни тем горам, что видела прежде, во время экспедиции в Выштрану. Представляла себе темные леса – и не ошиблась, думала о высокогорных лугах – и они, окаймленные снегом в местах, надежно укрытых от солнца, также имелись внизу в изобилии. Однако в Выштране горные пики казались лишь крохотными снежными шапками над изобилием пышной зелени. Здесь же, в гористой части Цер-нга, жизнь тянулась вдоль долин, будто множество ветвящихся пальцев, отчаянно, точно боясь в любой миг утратить опору, цепляющихся за подножия гор. Над долинами высились колоссальные зубья изо льда, снега и сурового голого камня. Там и сям виднелись каменистые осыпи без единой травинки и перевалы, поднимавшиеся к стерильным, лишенным всякой жизни высотам и вновь спускавшиеся туда, где горы нехотя позволяют существовать человеку. Никогда бы не подумала, что такая холодная местность может напомнить мне Ахию… однако лишь там, в безводной Джефи, мне довелось видеть земли, столь равнодушные к моему присутствию. Погибни мы здесь, подобно многим – Мритьяхаймы и не заметят.

Чем выше мы поднимались, тем ближе, тем вероятнее казалась гибель. Дабы воздушные винты лучше захватывали разреженный воздух, подниматься слишком высоко не следовало, однако лететь низко означало отдаться на волю капризных ветров, сплетающихся среди гор в дьявольские узлы. В начале перелета капитан Адлер непринужденно болтал с Сухайлом, теперь же болтовня сменилась молчанием, порой прерываемым резкой, отрывистой командой подать другим целигерам новый сигнал, и Сухайл немедля спешил исполнить приказ. Глядя на руки пилота (подолгу задерживать взгляд на ближайших вершинах и склонах мне было не по силам), я отметила, как побелели костяшки его пальцев, крепко стиснувших штурвал. Однако ж костяшки пальцев Тома, отчаянно цеплявшегося за поручни, так как целигер нередко рыскал из стороны в сторону, раскачиваясь под напором то и дело менявшегося ветра, были куда бледнее.

Я присела рядом.

– Может, дать вам еще настойки?

Том с явным усилием покачал головой.

– Нет. В конце концов, я тоже могу понадобиться, и очень скоро.

Да, на его месте и мне не хотелось бы одурманивать голову до полного ступора. Полет, со всей очевидностью, шел не по плану. Сидевший неподалеку Фу развернул трепещущую на ветру карту, нахмурился и что-то крикнул Сухайлу по-йелански.

Муж прокричал что-то в ответ. Слов я не разобрала, однако смысл их был ясен и по тону: что бы Фу ни сказал, Сухайла его слова не на шутку встревожили. Склонившись к капитану Адлеру, муж заговорил с ним.

– Что случилось? – спросила я, придвинувшись поближе.

– Нас отнесло слишком далеко к югу, – ответил Сухайл. – По крайней мере, Фу так считает – поди тут разбери, при такой-то карте… И с этим ни черта не поделаешь. Взяв курс на север, придется идти прямо против ветра, а для этого машинам на такой высоте не хватит мощности.

Зеленый ковер впереди заканчивался, упираясь в неприступную черно-белую стену – горный хребет, что привел бы в восторг любителей скалолазания, но для нас, врежься мы в него с лету, означал неизбежную гибель. Внизу простирались западные окраины Цер-нга, редкие пастушеские поселения, считавшиеся подвластными королю цер-жагов лишь потому, что иных желающих объявить их своими поблизости не нашлось.

– И что теперь делать?

– Искать место для посадки, – ответил Сухайл. – Если получится.

Мои первые два полета на целигере завершились падениями. Сделав глубокий вдох, я напомнила себе, что другие, более поздние, закончились вполне благополучно. Оставалось надеяться, что и сегодняшний последует их примеру. Сердце, и без того трепетавшее в груди от высоты и разреженного воздуха, забилось чаще прежнего.

Целигер встряхнуло. Адлер выругался. Мне захотелось спросить Сухайла, далеко ли мы от места назначения, но я промолчала. Ответ все равно никакого значения не имел. Вначале нам следовало приземлиться, где возможно, – только после этого все прочие материи обретут хоть какой-то смысл.

– Вон там, – сказал Сухайл, указывая вперед.

– Вижу, – сквозь зубы буркнул Адлер.

Впереди простиралась каменная осыпь. Пологая, не слишком-то ровная, однако, выбирая между скольжением по сыпучему камню и риском повредить баллон о вершину дерева, наш пилот, естественно, предпочел бы первое. Единственная трудность заключалась в ее расположении: осыпь находилась впереди и выше. Чтоб приземлиться на нее, целигеру было необходимо еще раз набрать высоту.

Если бы не холодный разреженный воздух, я могла бы подумать, что вновь оказалась на Кеонгских островах: с той же слепой верой, как и в тот раз, сейчас я выполняла указания Сухайла и нашего пилота и помогала им всем, чем могла. Целигер задрал нос и начал подниматься, но не так быстро, как приближался, будто вырастая, склон горы впереди, а еще даже я могла видеть, что нас слишком сносит вправо.

– Если держать тот же курс, – крикнула я, – мы промахнемся!

– Терпение! – прорычал в ответ Адлер, не сводя взгляда с земли впереди. Большего внимания он мне уделить не мог.

Как только мы поравнялись с целью, порыв ветра, ударивший в борт, швырнул целигер в сторону, и борт гондолы врезался в каменистый склон с такой силой, что все мы попадали с ног. На миг мне, вопреки всякой логике, почудилось, что гондола вот-вот рассыплется на части, но, конечно же, сломать драконью кость не так-то просто.

– Трави газ! – выдохнул Адлер, с трудом поднимаясь на ноги.

Целигер волокло по наклонной каменной осыпи – частью вперед, частью вниз, и вскоре судно могло и вовсе миновать ее.

Сухайл подскочил к клапану первым. Движение целигера замедлилось, и я с облегчением перевела дух. Вскоре один из двух других целигеров опустился на склон чуть выше, однако второй пронесло мимо цели. Адлер беспомощно выругался ему вслед. Мы замерли на месте, затаив дух. Не прошло и минуты, как третий целигер скрылся из виду за гребнем возвышенности.

Естественно, тот самый, на котором находилась большая часть припасов и снаряжения. Но, если уж пострадать суждено было лишь одному из трех, я, безусловно, выбрала бы тот, на коем меньше людей.

Как самая легкая на борту, я выпрыгнула из гондолы с мешком и принялась набивать его щебнем. Однако стоило мне повернуться, чтоб передать добычу Сухайлу, как судно угрожающе дрогнуло и соскользнуло еще на несколько метров вниз. Много мешков пришлось наполнить, прежде чем целигер надежно утвердился на склоне.

Наконец оба целигера были надлежащим образом закреплены. К этому времени я так устала, что охотнее всего рухнула бы на камни и объявила, что мой день окончен, но ничего подобного мы себе, конечно же, позволить не могли. Лейтенант Чендлей немедля перешнуровал башмаки и заявил о намерении отправиться на поиски третьего целигера.

– Я с вами, – сказал Том, вскочив на ноги.

Очевидно, ему очень не хотелось сидеть без дела. Однако я не знала, много ли опия осталось в его крови, и крепко сомневалась, что ему стоит предпринимать нечто, требующее серьезных усилий, пока в голове не прояснится. Но от моих возражений Том отмахнулся:

– Теперь под ногами земля, и я в полном порядке. Кроме того, им может потребоваться медицинская помощь.

С последним спорить было трудно, а в доказательство своей способности отправиться на поиски Том взобрался на огромный валун неподалеку. Одного этого зрелища хватило, чтоб окончательно лишить меня сил: на такой высоте самая незначительная нагрузка крайне изнурительна, а воздушный перелет означал, что возможности для постепенной акклиматизации у нас нет. Подъем на валун дался Тому не без труда: яркие красные пятна, выступившие на его бледных щеках, свидетельствовали о сильном учащении пульса, однако опий, по всей видимости, ослабил хватку, и мы сочли возможным отправить его на поиски с Чендлеем.

Остальные – то есть мы с Сухайлом и четверо пилотов оставшихся целигеров – принялись осматривать воздушные суда на предмет оценки повреждений. Вскоре я с облегчением обнаружила, что весь ущерб ограничивается несколькими дырами в парусиновых бортах гондол – ни единой поломки, не поддающейся починке.

Помогая выкраивать заплаты из запасного куска парусины, я услышала, как Сухайл обратился к Адлеру:

– Каковы ваши дальнейшие приказы?

Ответом ему была тишина – если, конечно, не принимать в расчет воя ветра, не смолкавшего ни на минуту до самого конца моего пребывания в Цер-нга. Тогда Сухайл заговорил вновь.

– Ну да, конечно, полученных приказов вам разглашать не положено, – со вздохом раздражения сказал он. Впрочем, возможно, то была просто одышка: говорить всем нам удавалось лишь короткими рваными фразами, так как легкие то и дело требовали новой порции воздуха. – Тогда позвольте сформулировать вопрос иначе: не лучше ли стравить газ из баллонов до конца? Со спущенными баллонами мы меньше рискуем оказаться замеченными.

– Нет, баллоны оставим наполненными.

Взятых с собою запасов несущего газа вполне хватило бы, чтобы наполнить все три баллона заново и лететь обратно на восток. Если старший пилот не желал их трогать, это могло означать лишь одно: военные намерены продолжать путь вперед – через Мритьяхаймские горы, или, по крайней мере, как можно дальше на запад. Но смогут ли они вернуться из разведки тем же маршрутом? Сомнительно. В таком случае, как же они доберутся домой? Это на нашем месте легко было шутить о сдаче цер-жагам с тем, чтоб нас взяли под стражу и препроводили к видватским границам. Да, мы не находились на дружественной территории, однако и войны с туземцами Ширландия не вела. А вот любое место, коего могли достичь целигеры, либо было негостеприимным до полной необитаемости, либо находилось в руках йеланцев. Если пилотам не удастся найти и разграбить там вражескую базу снабжения целигеров, на обратный перелет надежд не останется. Целигеры – возможно, предварительно уничтожив – придется бросить и каким-то образом пробираться к границам более дружественных земель.

На мой взгляд, подобный план казался просто умопомрачительным – и, пожалуй, сие обстоятельство может сказать кое-что о моем темпераменте. Проникнуть во враждебное окружение ради новых научных открытий – это я вполне понимаю, но то же самое, предпринятое ради военного преимущества – по-моему, слишком уж страшно, пусть даже большинство сочтет последнюю цель гораздо более понятной.

Приземлись мы без затруднений, думаю, целигеры отправились бы дальше, едва починив порванные гондолы и выгрузив наше снаряжение. Однако пилоты, люди военные, не бросили бы товарищей так запросто. Да, задержкой (и сопутствующим оной риску быть обнаруженными) они явно были недовольны, и все же безропотно остались ждать возвращения Чендлея с Томом.

Спутники наши не возвращались до сумерек, наступающих в этих местах удивительно рано, пока солнце не скрылось за снежными зубцами на западе. Все тепло (на мой вкус, и до этого совершенно недостаточное) мигом исчезло из воздуха, как не бывало, и мы, посовещавшись, решили спуститься ниже, в более защищенное место.

Сидя на камне, я любовалась западным небом, все еще озаренным солнечным светом, но словно бы рассеченным надвое черным лезвием гор.

– Даже если тот целигер и разбился, – заговорил Сухайл, присаживаясь рядом, – груз по большей части должен был уцелеть. Хотя разлетелся, наверное, чуть не до самой Ахии, так что собрать его будет нелегко.

Сейчас, задним числом, эти слова и мысли кажутся бессердечными. Да, на пропавшем целигере находилось почти все наше снаряжение, но также и капралы Вооруженных Сил Ее Величества Марбери и Лоу. Что сталось с ними? Однако пока судьба двух человек оставалась неизвестной, разговаривать о неживых предметах было несколько легче. И Том, и Чендлей имели немалый опыт в полевой медицине – если кто-либо ранен, они сделали бы все, что в их силах, дабы оказать ему помощь. Мы же, не имея вестей от них, не могли помочь ничем, а возникшие перед экспедицией трудности, по крайней мере, предоставляли нам хоть какую-то иную пищу для размышлений.

Не имея палаток, мы соорудили из камней и сухих веток импровизированное убежище, дабы укрыться от ветра и спрятать огонь костра от взглядов снизу. Воздух, несмотря на начало гелиса (для данного полушария – месяца летнего), был неприятно холоден. Ежась у крохотного костерка, я старательно гнала прочь все сожаления о том, что ввязалась в эту безумную затею, пока Фу не сказал:

– Вижу свет!

Покончив с сооружением укрытия, он оставался начеку и неотрывно смотрел в ту сторону, где исчез третий целигер. Мы повскакали с мест и устремили взгляды туда же. Действительно, вдали быстро моргал огонек. Вскоре он исчез, но почти сразу же заморгал снова. И снова.

– Это они, – с облегчением сказал один из младших пилотов. – Сигналят армейским кодом. У одного сломана рука, но оба живы.

Воистину, просто чудо, насколько разительно обстоятельства могут менять восприятие положения. Не стану утверждать, будто спала в ту ночь в тепле и покое, но, узнав, что остальные живы и относительно невредимы, почувствовала себя много лучше. Наутро, дождавшись рассвета, все четверо благополучно вернулись в лагерь.

Согласно сведениям Тома, багаж наш несколько помяло, однако ничего существенного не пропало.

– Значит, остаемся? – спросила я, обведя взглядом Сухайла, лейтенанта Чендлея и Фу. В собственных намерениях я не сомневалась, однако у нас был последний шанс изменить решение: еще немного, и мы останемся одни.

Все трое кивнули.

– Поскольку у одного из пилотов сломана рука, третьего целигера отсюда не увести, – сказал капитан Адлер.

Признаться, в сердце моем на миг затеплилась надежда, но логика тут же взяла свое и вернула меня с небес на землю. Оставить нам судно с запасом топлива и несущего газа военные никак не могли: слишком велик был риск, что целигер попадет в руки врага, а должным опытом его пилотирования никто из нас не обладал.

– По-видимому, вам надлежит его уничтожить, – констатировала я.

Сухайл сдавленно охнул. Каждый целигер стоил Ширландии колоссальных затрат сил и ресурсов, а я предлагаю попросту выбросить все это на ветер! Однако мои рассуждения он вполне понимал, как понимал и то, что я высказываю всего лишь предположения, догадки о логике военных.

– Кое-что заберем на запчасти, – сказал Адлер. – Но, в общем, да. И с этим нужно поспешить, пока нас здесь не обнаружили.

Так оно и вышло. Переход к пострадавшему судну занял весь остаток утра, но уже к полудню пилоты сняли с него все оборудование и запасные части, которые могли им пригодиться.

– И что теперь? – спросил Том. – Вызовете сход лавины и завалите остальное?

– Слишком рискованно, – ответил Адлер. – К тому же у нас есть кое-что получше.

До этого я не обращала особого внимания на небольшие бачки среди прочих судовых припасов, рассудив, что это, должно быть, машинное масло или еще что-либо в том же роде. Теперь же пилоты вскрыли их и начали поливать ключевые узлы целигера какой-то жидкостью. Соприкоснувшись с драконьей костью, жидкость зашипела, и кость, к немалому моему изумлению, начала крошиться и распадаться.

– Ага, – негромко промычал стоявший рядом со мною Том. – Конечно, они прихватили с собой нечто подобное. Нельзя же допустить, чтобы воздушные суда попали в руки противника. Любопытно… Выходит, кому-то удалось воссоздать и процесс распада драконьей кости? Или это что-то совершенно новое?

Однако вопросы прозвучали так тихо, что слышно было только мне да Сухайлу. Как известно, военные не жалуют штатских, сующих нос в государственные секреты.

Поливать растворяющим реагентом всю конструкцию без остатка пилоты не стали – вероятно, из соображений экономии. Однако судно пришло в полную непригодность, а драконья кость продолжала шипеть и распадаться даже после того, как они собрали все снятое и приготовились выступить в обратный путь.

– Завтра утром мы отправимся дальше, – сообщил Адлер нашей группе. – Если что-то пойдет не так, если вдруг передумаете, до рассвета зажгите сигнальный огонь, и мы подождем вас.

Насколько искренним было его предложение? Как знать… Потеряв один целигер, военные явно не горели желанием лишиться еще одного, дабы переправить нас на восток. Так ли, иначе – в любезности капитану было не отказать.

– Благодарю вас, капитан, – ответила я, и остальные подхватили мою благодарность словно горное эхо.

Сигнального огня мы не зажгли. На следующее утро, с первыми же лучами рассвета, мы услышали рокот машин и увидели уцелевшие целигеры, поднявшиеся в воздух. Бледная раскраска их нижних поверхностей работала, как задумано, и различить воздушные суда в небе было непросто, однако я провожала их взглядом на северо-восток, пока они, поравнявшись с прорехой меж двух горных пиков, не взяли курс к западу и не скрылись из виду.

Так мы, и глазом моргнуть не успев, остались одни лицом к лицу с Мритьяхаймами.

Глава шестая.

Пони – Через горы в Лам-це Ронг – Тревога в ночи – В Лам-це Ронг – Часуйма – Мужья – Период муссонов

Как только целигеры ушли, Фу развернул лист бумаги, на коем, как мог, набросал свои предположения о нашем местонахождении и о рельефе окрестных гор.

– Мы здесь, – пояснил он, указав пальцем точку рядом с зубцами бастиона гор у западной границы Цер-нга. – Деревня Лам-це Ронг – здесь.

Вторая указанная точка располагалась севернее, отделенная от нас устрашающей полосой примерно в том месте, где продолжившие путь целигеры свернули на запад.

– Что это? – спросила я.

– Ущелье реки, – ответил Фу. – Думаю, одного из притоков Лэрг-па.

Пролететь над каковым было невозможно… Но прежде, чем я успела выбрать из рвущихся с языка проклятий подходящее, в разговор вмешался Сухайл.

– А каков масштаб карты? – спросил он.

– Если бы мы могли пройти туда прямо, это заняло бы… дня два. Но нам придется идти на восток, затем на север, затем обратно на запад. Если повезет… возможно, дней пять. Если не повезет…

Не завершив фразы, Фу только пожал плечами.

Проклинать встречные ветры, помешавшие нам приземлиться поближе к месту назначения, было бессмысленно. Два целигера ушли, один был уничтожен, и нам оставалось только одно – преодолеть возникшие трудности или повернуть назад, а поворачивать назад никто из нас, конечно же, не желал.

К несчастью, перетащить на необходимое расстояние все свое снаряжение мы не могли никак. Чтоб унести на спинах по одной пятой груза, нужно было обладать силой, сравнимой с муравьиной (с поправкой на разницу в размере), и это – без учета труднопроходимой местности.

– Придется оставить часть здесь, – нехотя сказал Том, – и послать за ней людей, как только обустроимся в Лам-це Ронг.

Чендлей помрачнел.

– Если даже оставить все ваше исследовательское оборудование, все равно выйдет слишком много. В пути понадобится провизия, укрытие, одежда, снаряжение для переправы через реку. Значит, либо проделать весь путь дважды, устроив склад у края ущелья, либо…

– Либо нам нужна помощь, – сказала я, завершив фразу, которой так не хотелось заканчивать лейтенанту.

Последний вариант был вполне осуществим, но, чтоб получить помощь, нужно о ней попросить. Между тем из нас пятерых прилично объясняться на языке цер-жагов мог один только Фу (хотя Сухайл тоже усердно изучал его и делал заметные успехи). К тому же Фу наверняка привлек бы к себе куда меньше внимания, поскольку не так разительно отличался от местных жителей чертами лица и цветом кожи, чтобы в нем издали узнали иностранца. Вот Том, напротив, выделялся бы ярко, как ромашка среди травы, а остальные из нас немногим ему в сем уступали.

Предложение послать Фу за помощью в ближайшую деревню одного встретило яростные протесты со стороны Чендлея.

– Да вы, должно быть, шутите, – сказал он. – Вручить ему кучу добра и отпустить одного…

– Полноте, лейтенант, – с притворной мягкостью возразила я. – Что с ним, по-вашему, может случиться? Ваша забота о его безопасности весьма трогательна, но я полагаю, здесь, в этой глуши, он вряд ли рискует пасть жертвой придорожных разбойников.

Конечно же, тревожила лейтенанта отнюдь не безопасность мистера Фу. Да, официально он был придан нам для помощи в восхождении на горы, однако все мы прекрасно понимали, что, кроме этого, ему вменено в обязанность следить за Фу: невзирая на новоиспеченный союз ширландских властей с гьям-су, подавляющее большинство военных, вообще отличающихся крайней подозрительностью, не склонно было доверять никому из носящих йеланские имена. К несчастью для лейтенанта Чендлея, командование не наделило его никакой властью над экспедицией, и посему Фу отправился в деревню один.

На второй день, незадолго до заката, он вернулся в лагерь с двумя пони. Хмурый, как грозовая туча, Чендлей объявил, что для наших нужд этого и близко не хватит, однако никакие сетования улучшить положение не могли: лишних пони, кроме этой пары, в деревне не нашлось, какие бы блага Фу ни сулил взамен. (Скажу больше: нам и с этими двумя невероятно повезло.) По-видимому, Чендлей воображал, что мы, все пятеро, поедем верхом, ведя за собой караван вьючных пони, нагруженных нашим имуществом, как часто делают те, кто отправляется в горы ради забавы. Что ж, надежды его не сбылись, и это, пожалуй, к лучшему. Я видела, как ездят верхом на мритьяхаймских пони, накрыв седло такой кипой одеял, что никакое управление животным посредством шенкелей или шпор становится невозможным. С тем же успехом можно пытаться пришпорить гору сквозь метровый слой снега. Таким образом, всадникам остается только восседать сверху и молиться любым почитаемым ими божествам, чтоб пони не взбрело на ум чего-либо непотребного. За отсутствием возможности ехать верхом мы до отказа нагрузили имеющуюся пару провизией и прочими необходимыми вещами (хвала нашей счастливой звезде, цер-жагские пони выносливы, точно мулы), а остальное, что смогли, взвалили на спины, и так, постанывая под тяжестью груза, пошли в Лам-це Ронг.

Впрочем, глагол «пошли» совершенно не отражает сути последовавшего далее. Одним словом этого просто не описать: преодолевая путь к месту назначения, мы шли, ползли, карабкались, съезжали, тащили, спотыкались, а порой даже падали. Дорожные мытарства усугублялись еще одним обстоятельством – пониманием, что, спустившись самую малость пониже, мы окажемся в местности куда более гостеприимной, вне пределов скальных гребней, превращавших пересекаемые нами земли в гигантскую стиральную доску. Однако чем ниже мы спустимся, тем больше привлечем внимания. Конечно, никто из нас не питал иллюзий, будто наше появление осталось незамеченным: во-первых, в деревне показался Фу, во-вторых, нас, несомненно, раз десять, если не больше, видели издали проезжие торговцы и пастухи. Возможно, населения в этих краях немного, но это отнюдь не означает полного его отсутствия. Однако, чем меньше мы бросаемся в глаза, тем скорее встречные цер-жаги просто пожмут плечами да предоставят нам спокойно идти своей дорогой.

Прежде чем выйти в путь, мы с Сухайлом и Томом обсудили, что будем делать, если между нашими самыми опытными скалолазами, Чендлеем и Фу, возникнут размолвки касательно маршрута либо способов преодоления препятствий. В конечном счете решили, несмотря на возможные обиды лейтенанта, полагаться на мнение Фу, человека, знакомого с данной местностью. Естественно, без обид дело не обошлось, и все же в одном отношении путешествие в деревню Лам-це Ронг принесло нам немалую пользу: оно предоставило Фу возможность и время подтвердить свою компетентность в глазах недоверчивого лейтенанта. Следуя в связке, мы делились на две группы: я, идущая позади Чендлея, и Том с Сухайлом, шедшие за Фу, поскольку Чендлей, полагавший священным долгом во что бы то ни стало уберечь меня от гибели, нипочем не позволил бы мне болтаться на веревке, привязанной к поясу нашего йеланского спутника. Но к тому времени, как мы достигли Лам-це Ронг, он успел убедиться в сноровке и мужестве Фу и даже проникнуться к оному некоторым уважением. В конце концов, трудно поставить под сомнение искренность человека, на твоих глазах наваливающегося всей тяжестью на альпеншток, дабы воспрепятствовать падению спутников в реку, и удерживающего обоих, пока ты не отвяжешься от охваченной ужасом баронессы и не придешь на помощь со спасительной страховкой.

Когда Сухайл с Томом вновь вернулись на твердую землю, я, отринув обычную прилюдную сдержанность, долго не выпускала мужа из крепких объятий.

– Скажи, пожалуйста, – заговорила я, на сей раз выражая нервозность посредством сомнительного юмора, – ведь ты не подстроил все это только затем, чтобы Чендлей убедился в порядочности Фу?

В ответном смехе Сухайла слышалось столько дрожи, что его вряд ли можно было назвать смехом, однако с тех пор среди нас пятерых вошло в обычай объявлять любую задержку либо трудность хитроумным заговором с целью завоевания доверия лейтенанта.

Двигались мы крайне медленно, и это раздражало до глубины души. И как тут не раздражаться? С каждым днем, проведенным в пути к Лам-це Ронг, до начала муссонов оставалось днем меньше. Между тем мы были вынуждены тащиться вперед черепашьим шагом, так как не могли постоянно нести все необходимое на спинах и тратили едва ли не половину времени на переправу поклажи через те же преграды, что преодолели сами, включая сюда подъем и спуск пони. Мы выбивались из сил, жадно глотали воздух, при малейшем усилии кровь начинала стучать в висках. Долгий подъем в предгорья, к Пар-ше, позволил отчасти привыкнуть к изменению высоты, но затем мы преодолели одним прыжком более тысячи метров, и каждый из этих метров чувствовали всеми фибрами тела. Хуже всех приходилось Сухайлу: ладони и ступни его покрылись мозолями, усталость и головокружение то и дело грозили утратой равновесия на ходу. Идя в разных с ним связках, я постоянно волновалась за него, хотя и понимала, что с Томом и Фу ему куда безопаснее, и осматривала его на предмет жара и мокроты в легких всякий раз, как мы останавливались на привал. К невероятному моему облегчению, через несколько дней тревожные симптомы пошли на убыль.

Но если я заявлю, будто во время пути мне недоставало сил для научной работы, вы, полагаю, сразу догадаетесь, что меня похитили и подменили самозванкой.

Выше я упоминала о котоподобных драконах, коих местные жители якобы держат в хозяйстве наравне с иными домашними животными. Так вот, однажды ночью, выгнанная из палатки, которую мы делили с Сухайлом, некоей насущной нуждой, я вспугнула с десяток зверьков, увлеченно исследовавших наши запасы провизии. Завидев меня, они замерли, а стоило мне шагнуть к ним – с громким хлопаньем крыльев взвились в небо.

С меня же разом слетел весь сон.

– Драконы! – в восторге воскликнула я.

Боюсь, восклицание оказалось слишком громким. Мой голос потревожил Сухайла, а тот, не расслышав меня как следует, решил, что я попала в беду, и, полусонный, выскочил (точнее, попытался выскочить) из палатки столь неловко, что разбудил Тома с Чендлеем. Ну, а после того, как и они оба поднялись и выбрались наружу, Фу тоже недолго оставалось спать.

– А-а, – ничуть не впечатленный, протянул Фу, выслушав мой рассказ. – Да. Съестное нужно прятать надежнее, иначе сожрут все подчистую. Сало они обожают.

Еще бы – на таких-то высотах. Зная, что холод и разреженный воздух потребуют самой жирной и сытной пищи, какой только можно набить животы, мы взяли с собой огромное количество пеммикана (истолченного в порошок мяса, смешанного с салом и ягодами). Этот-то пеммикан, наряду с прочими своими достоинствами, и оказался чудесной приманкой для драконов.

– Это те самые животные, о которых вы рассказывали? – восхищенно спросила я. – Мьяу?

Конечно же, «мьяу» – название вовсе не официальное. Туземцы называют их по-разному: «друк-ши», «удракор» (что означает «шумный озорник») и прочими, куда менее лестными именами. Однако Фу с товарищами окрестили этих зверьков йеланским эквивалентом звукоподражания «мяу», так как их крики весьма напоминают кошачье мяуканье.

Вопреки слухам, разнесенным по миру путешественниками, цер-жаги вовсе не держат их в хозяйстве. Совсем наоборот: мьяу – падальщики. Они роются в мусоре, воруют блестящие предметы и даже, собираясь большими стаями, бросаются сверху на спины яков. Туземцы говорят, будто таким образом мьяу пытаются, раздвинув густую шерсть, отхватить с ячьей холки толику сала, но я ни разу не видела, чтобы хоть одному из них это удалось. К тому же и як, если он не совсем уж при смерти, не оставит подобного обхождения без ответа. Но, невзирая на сии неудачи, среди живущих в этих краях людей популярностью мьяу отнюдь не пользуются. Вскоре Сухайл с Чендлеем прониклись к ним той же страстной ненавистью, что и Фу: крылатые проказники то и дело пытались добраться до наших припасов либо попортить и привести в полный беспорядок снаряжение.

Однако нас с Томом мьяу заинтересовали почти в той же мере, как и замороженный экземпляр, который мы надеялись отыскать. «Драконами настоящими» считаться они не могли, поскольку не обладали ничем, хотя бы отдаленно напоминающим экстраординарное дуновение, но любая возможность покончить с заблуждениями коллег, не говоря уже о получении ответов на новые вопросы, была бы очень и очень кстати. Особенно мне не терпелось выяснить, как мьяу удается избегать колоссальных потерь тепла через тонкие перепонки крыльев.

Впрочем, причиной для задержек в пути сие любопытство послужить не могло. Если фазан в руках стоит двух в кустах, то дракон во льду стоил не менее полудюжины своих миниатюрных сородичей, рывшихся в наших припасах. В конце концов, последние никуда не денутся и на будущий год, чего никак нельзя сказать о первом. И все же по пути в Лам-це Ронг мы по мере возможности вели наблюдения, оставляя на ночь приманки, изучая оставленные мьяу следы и не спуская с них глаз во время дневных переходов…

Но о мьяу я расскажу подробнее позже. Вначале – о месте нашего назначения, о деревне Лам-це Ронг.

* * *

Лам-це Ронг названа именем долины, в которой находится, тянущейся прямо к ближайшему горному пику, Лам-це, словно пролегла здесь согласно воле архитектора-ландшафтоустроителя. В те дни деревня была лишь крохотной мушиной точкой, недостойной даже появления на цер-жагских картах, не говоря уж о тех, что составлены иностранцами, и ныне увеличилась ненамного. Если бы не Фу, мы не нашли бы ее ни за что, да и искать бы причин не имели. Население ее насчитывает менее ста человек, кое-как добывающих пропитание, сочетая выращивание ячменя на узких террасах, что удается вырубить в склонах, с разведением яков. Единственная причина тому, что кто-либо вообще пожелал здесь поселиться, состояла в том, что земля здесь была ничейной: местные жители принадлежали к числу ньингов, национального меньшинства, изгнанного из лучших земель более многочисленными цер-жагами.

Живущие в подобных местах, на самом краю страны, в коей не обладают никакой силой, жители Лам-це Ронг относились ко всем чужим крайне настороженно. Войдя в деревню, можно было подумать, что она брошена: вокруг – ни на узкой грунтовой дороге, служившей главной улицей, ни перед домами, ни даже за их окнами – не наблюдалось ни единой живой души. Однако, судя по взглядам, украдкой брошенным из-за невысоких оград, по стуку в спешке захлопнутых ставень, за нами пристально наблюдали со всех сторон.

Вот тут-то Фу и оказался нам полезен не только как опытный скалолаз. Он крикнул что-то на языке цер-жагов – для ньингов не родном, однако хорошо им знакомом.

– И вот откуда нам знать, что он им говорит? – буркнул себе под нос Чендлей (впрочем, уже скорее по привычке, чем от души).

Не стану отрицать: в этот момент мы все находились во власти Фу в той же мере, что и Том с Сухайлом, едва не упавшие с обрыва в реку. Однако, что бы там йеланец ни сказал, на зов из дома напротив вышел невысокий, по-ньингски скуластый и широколицый малый. Остановившись перед Фу, он вопросительно воззрился на него, и Фу заговорил с ним – столь сбивчиво, что это было очевидно даже мне. Я наблюдала то за ними, то за Сухайлом, судя по рассеянному виду, целиком поглощенным попытками разобрать их разговор. В который раз мне представился случай позавидовать его способности к языкам!

Наконец местный житель кивнул, и Фу испустил вздох облегчения.

– Меня здесь помнят, – сообщил он нам. – И неприятностей из-за нашего прошлого появления им никто не чинил.

Именно это, помимо погоды да самих гор, и представляло для нас наибольшую опасность. Ньинги из Лам-це Ронг так мало соприкасались с соотечественниками, цер-жагами из «низин» (под коими подразумевались земли, лежащие на высоте каких-то трех тысяч метров над уровнем моря), что нимало не заботились об объявленном правительством из То-кха закрытии границ. Однако они вполне могли проговориться о йеланских исследователях кому-либо в другой деревне, и далее, по цепочке, весть непременно достигла бы ушей какого-нибудь чиновника, а уж тот проявил бы к ней самый пристальный интерес. Предприми власти что-либо против деревни, оказанный нам прием стал бы холоднее окрестных гор.

Преодолев сие препятствие, мы, точно послы иноземных государств, положили к ногам весьма оборванного владыки принесенные дары. Для этой цели мы прихватили с собой немало полезного для ньингов: медные котлы, хорошие стальные ножи, водонепроницаемый шелк. Вид всего этого выманил из укрытий прочих жителей деревни, и вскоре наши подарки принялись разглядывать и щупать все, от мала до велика, от древних старух до детишек, едва выучившихся ходить. Не оставили без внимания и нашу пятерку. Фу в деревне уже видели, да и чертами лица и цветом кожи он почти не отличался от туземцев, но ахиатский нос и скулы Сухайла вызвали немало удивления, а уж моя бледная кожа и светлые волосы – и того больше. Но пуще всего поразил местных жителей Том: лицо его за время пути, как обычно, сделалось красным и шелушилось от солнца, в горах еще более интенсивного, чем на море или в пустыне.

В обмен на подарки (вкупе с нежданным развлечением) мы получили позволение использовать деревню как экспедиционную базу, опорный пункт для поисков второго замороженного экземпляра.

– Вы не спрашивали, не видали ли они сами каких-либо еще замороженных тел? – спросила я Фу за перетаскиванием багажа в дом, где нам предстояло остановиться.

Фу покачал головой.

– Туземцам пока не говорите об этом ни слова.

– Даже если бы я этого захотела, не смогла бы, – с иронией ответила я, сбросив с плеч очередной тюк в пределах огораживавшей двор стены. – Не забывайте: из их языка я знаю всего дюжину слов.

Фу извинился за недомыслие и продолжал:

– Они считают Гьяп-це, ближайшую гору, местом очень скверным. Дурным. Ее название означает, что она проклята. Им и в тот, первый раз очень не понравилось, что мы пошли к ней, но там ведь самая низкая седловина в окрестностях. В других местах искать проход было вовсе бессмысленно.

Мне тут же вспомнились драконианские руины близ Друштанева и запретный остров Рауаане.

– А каких-либо древних руин вы там не видели?

Взгляд, брошенный на меня в ответ, явно означал, что я ляпнула несусветную глупость. И, пожалуй, вполне справедливо: подобных сооружений на такой высоте не строят. Даже монастыри Цер-нга расположены не выше пяти тысяч метров.

– Нет, – ответил Фу, как только я объяснила, в чем причина вопроса. – Она считается проклятой только потому, что те, кто слишком часто бродит поблизости, гибнут.

Однако мы вызвались идти туда по собственной воле… Что ж, то был не первый безрассудный поступок в моей жизни.

Все дома в деревне были выстроены на один и тот же манер, свойственный высокогорным районам: круглые, многоэтажные, с помещениями для домашнего скота внизу и жилыми комнатами выше, а чердаки использовались для хранения припасов (и заодно изолировали жилые помещения от холода). В момент нашего появления Шу-ва, хозяйка дома, тоже была со всеми на улице и поспешила вперед, чтоб приготовить все необходимое – то есть, с учетом отсутствия в доме комнаты для гостей, попросту заварить чаю. Когда мы взошли по крутой лестнице на второй этаж, нас уже ждал поднос с пятью исходившими паром чашками.

Естественно, как только нам на глаза попадается слово «чай», сознание тут же подсовывает самую очевидную его интерпретацию, основанную на прежнем жизненном опыте. Для всякого ширландца оно означает черный чай, сдобренный сахаром и молоком, а для йеланца – скорее один из сортов зеленого чая. Но дело-то было в Цер-нга, и это значило, что в пяти чашках на подносе – часуйма, то есть, чай с ячьим маслом.

Я вполне понимаю, что заставляет жителей данного региона это пить. Когда каждая жилка тела отчаянно требует тепла и сытости, а окружающая среда всячески противится и тому и другому, ячье масло – прекрасное средство для поддержания сил. И посему оно, конечно же, непременно входит в состав любой пищи, в какую только может быть добавлено, против чего я лично ничуть не возражаю. Но, на мой взгляд, добавлять его также в напитки – это уже слишком. Сколько бы я ни напоминала себе о его благотворных свойствах (и как бы настоятельно организм в некоторых случаях ни требовал пищи), обрести вкус к этой гадости мне так и не удалось.

Однако путешествия приучат поедать многое такое, что дома покажется абсолютно немыслимым, а часуйма, хоть и отдавала специфическим запахом сыра, была стряпней далеко не столь сомнительной, как некоторые блюда, подававшиеся на стол в джунглях Мулина. Мы чинно уселись на пол вокруг подноса, я улыбнулась хозяйке и поблагодарила ее, применив два из дюжины известных мне цер-жагских слов.

В ответ она склонила голову и с явными вопросительными интонациями в голосе заговорила, с очевидным недоумением оглядывая нашу группу.

– Что стряслось? – спросила я Фу. – Уж не обидела ли я ее чем-нибудь?

За месяцы, прошедшие со дня появления Фу в Кэффри-холле, я успела получить некоторое представление о его характере и теперь, видя, как он потирает затылок в том месте, где некогда носил косу, поняла, что ему неловко. (Тайсен объявили косу обязательной для всех мужчин, и посему отрезание косы вошло в обычай среди гьям-су, желавших публично заявить о своих политических воззрениях.)

– Нет. Она… она только хочет узнать, что… э-э… что связывает нас пятерых между собой.

Между тем Шу-ва указала на четверых мужчин, словно собирая их в группу, затем – на меня, и повторила вопрос.

– А-а, – догадалась я. – Она не понимает, что делаю здесь я, женщина?

Фу расправил плечи и выпрямил спину.

– Нет, – быстро проговорил он. – Она спрашивает, все ли мы, четверо, ваши мужья.

Спустя некое неопределенное время я осознала, что сижу с отвисшей челюстью, и осторожно закрыла рот.

– Все ли вы… мои мужья?

– Да, мне как-то не пришло в голову вам рассказать… казалось, это неважно… В этих местах женщины имеют по нескольку мужей. Точнее, выходят замуж за нескольких братьев. Ее смутило то, что на братьев мы не похожи.

– О подобном я даже не подозревала, – пролепетала я.

Действительно, обычай не из распространенных: полигиния – брак одного мужчины с несколькими женщинами – встречается много чаще. Однако полиандрия – брак одной женщины с несколькими мужчинами – играет важную роль в имущественном праве Цер-нга и некоторых прилегающих территорий. Скотоводство и возделывание земли в этих местах – занятия крайне трудные, а если отцовский земельный участок делить между сыновьями-наследниками, спустя два-три поколения урожая с каждой доли не хватит, чтоб прокормить даже мьяу, не говоря уж о человеческой семье. Между тем, майорат, переход наследства к старшему сыну, оставил бы без дела и крова множество молодых людей, что повлекло бы за собой набеги, войны и убийства. В иных частях Мритьяхайм «лишних» сыновей гонят из дому в монастыри, а какое-либо наследство достается только старшему. Но здесь, в горах Цер-нга, поступают иначе: все братья женятся на одной и той же девушке, и собственностью владеют сообща.

Сухайл взглянул на меня с легкой улыбкой. Боюсь, я лишь тупо уставилась на него. Да, в жизни я вступала в брак не раз – трижды, если считать временный уговор с Лилуакаме на Кеонге, – но вовсе не в одно и то же время! Я попыталась вообразить, каково это – быть замужем сразу и за Сухайлом, и за Джейкобом, но тут же почувствовала, что вот-вот вывихну что-нибудь в голове. О Джейкобе я горевала до сих пор… но, не погибни он в Выштране, даже не представляю, как смогла бы познакомиться с Сухайлом, а если б и познакомилась, то как бы могла счесть его кем-то еще, кроме друга. Как сравнить понесенную утрату с тем, что приобрела после? Нет, пожалуй, даже в Цер-нга я не смогла бы жить сразу с двумя мужьями, ширландцем и ахиатом, в браке, что в равной мере устроен моим отцом и заключен мною самой по велению сердца. Ну, а насколько беднее сделалась бы моя жизнь без союза с Сухайлом, принесшего мне столько счастья?

Простых ответов на такие вопросы не существует. Как сложилась бы жизнь, обернись все иначе, – этого нам знать не дано. Знаю одно: без Сухайла я никогда не стала бы той, кем являюсь теперь.

Неловкое молчание нарушил кашель Тома.

– Можете ответить: нет, Изабелла претендует только на одного – вот этого.

– Да, конечно, – пробормотал Фу и перевел ответ на цер-жагский.

Естественно, он и сам это знал, но, видимо, вопрос хозяйки смутил его настолько, что Фу какое-то время не мог подобрать подходящих слов на ее языке.

Хозяйка наша имела трех мужей – естественно, братьев. Двое в данный момент отсутствовали – отправились вниз, в Фэн Ронг, выменять кое-какие крайне необходимые припасы. Потому-то она и смогла приютить нас в своем доме, хотя с пятью гостями в жилой комнате сделалось довольно тесно. Нет, я не считала, что это так уж плохо: конечно, о всякой приватности следовало забыть, однако, по крайней мере, спать предстояло в тепле. Яки в коровнике внизу были довольно пахучи, но тепло их тел, поднимаясь наверх, согревало дощатый пол, и с Сухайлом под одним боком, а Шу-ва – под другим, повода для сетований у меня не возникло ни разу.

По крайней мере, во время ночлега в доме. Вот снаружи – совсем иное дело.

Наутро после прибытия нас разбудил монотонный шум дождя. Это не помешало Фу сговориться с несколькими местными мужчинами о походе за остатками нашего имущества, однако его уход поставил бы нас в положение несколько затруднительное, поскольку больше из нас цер-жагским не владел никто, а Фу не мог быть в двух местах одновременно. В конце концов с туземцами отправили Чендлея, а Фу остался в деревне: здесь разговоры на необходимые темы куда сложнее было вести при помощи одной лишь мимики да жестов.

Я была рада, что не пойду с Чендлеем сама. Да, организм мой кое-как приспособился к высоте, однако я очень устала и знала, что перед походом к седловине должна как следует отдохнуть. Но на следующий день опять пошел дождь… затем, после дневного перерыва, полил снова… и тут-то, задолго до возвращения Чендлея, мы поняли, в чем дело.

Начался период муссонов.

Глава седьмая.

Сезонные обстоятельства – Ловля мьяу – Зачем им бросаться на яков? – Попытки дрессуры – О размножении и о костях

Если бы нам удалось приземлиться ближе к деревне… если бы первая попытка отлета на запад оказалась успешной… если бы мы не были вынуждены спасаться от разбойников по дороге к Пар-ше… если бы мы покинули Ширландию раньше… Подобных потерь драгоценного времени я могла бы насчитать целую дюжину, однако жалеть обо всем этом было бессмысленно. Факт оставался фактом: в Лам-це Ронг мы прибыли слишком поздно, и посему обследовать седловину до начала снегопадов не успевали.

Несмотря на всю свою досаду, я понимала: задержки эти – истинное благословение. В этом году период муссонов начался раньше обычного, но предсказать этого заранее мы никак не могли. Прибудь мы в деревню неделей раньше, отправились бы к седловине в полной уверенности, будто времени на изыскания полным-полно – тогда снегопады застигли бы нас наверху, и там, вдали от укрытия и помощи, мы вполне могли бы погибнуть все до одного. Однако сия гипотетическая опасность отнюдь не перевешивала реального сиюминутного раздражения. Сидя на пороге дома Шу-ва, я хмуро взирала наружу, видя лишь серую, беспросветную пелену дождя.

Сухайл сидел рядом, отчего мокрый, холодный мир казался немного уютнее. Том вместе с Фу ушел к деревенскому старосте, но все мы знали, с каким ответом они вернутся: в поход нам не выступить ни сегодня, ни завтра, ни в любое иное время в ближайшем будущем. Если, конечно, не направимся вниз, на восток, обратно в сторону Видваты. Наверху, в горах, сейчас было слишком опасно.

– Вентис, – наконец заговорила я. Молчание длилось уже около часа, однако Сухайл прекрасно понимал ход моих мыслей. – Говорят, период муссонов длится месяца три…

При условии, что не задержится в гостях, подобно тому, как явился раньше обычного.

– Выходит, ты хочешь подождать, – подытожил Сухайл, – и попробовать поискать от окончания муссонов до начала зимы.

Где-то там, за стеною дождя, шли к нам Чендлей с несколькими мужчинами из деревни, нагруженные нашим снаряжением и припасами.

– А если нет, все путешествие пропадет даром. Будь я уверена, что позже удастся попробовать снова – дело другое, тогда на ветер окажутся выкинуты только ресурсы и время. Но неужели ты всерьез думаешь, что кто-нибудь одолжит нам еще один целигер? И что цер-жагское правительство не усилит охрану границ, и что сюда не вторгнутся йеланцы?

Не говоря уж о сохранности того, ради чего мы сюда прибыли – о том, что шансы на успех убывают с каждым прошедшим днем. Освобожденный от снега и льда, экземпляр может сгнить дотла, а если он погребен под слоем свежего снега, мы можем его попросту не найти. Сделав ставку на возможное открытие, я, как азартный игрок, стремящийся отыграться, и думать не желала о том, чтоб отойти от стола.

Но целых три месяца гнить здесь, в Лам-це Ронг… Надеяться… Ждать…

Со стороны соседнего дома донесся хор отчаянных кошачьих воплей. Хозяйка, вооружившись метлой, с руганью гнала за порог нескольких дракончиков, по-видимому, решивших поселиться среди ее домашнего скота.

Сухайл с улыбкой взглянул на меня.

– И чем же ты займешься от скуки?

* * *

Услышав о нашем намерении изучать мьяу, Шу-ва с соседями воззрились на нас, будто на умалишенных.

Конечно, с подобной реакцией я сталкивалась не раз и не два, однако нигде и никогда она еще не бывала выражена столь ярко, как здесь, в Лам-це Ронг, где наш предмет изучения считался не более чем докучливыми вредителями, паразитами наподобие мышей или крыс. Да, горные змеи и пустынные драконы, охотящиеся на домашний скот, также навлекают на себя нешуточную неприязнь местных жителей, но все же их размер внушает некоторое уважение. Мьяу подобной репутации не удостоились. В Цер-нга ими, несносными озорниками, восторгаются не более, чем в Ширландии – горностаями (и даже менее того, так как с мьяу не взять даже шкурки).

Точно так же отреагировал на наше решение и Чендлей. По его возвращении мы, на демократический манер, устроили голосование, и бросить всю эту затею как дело заведомо гиблое предпочел только он, однако его энергичные доводы – признаться честно, вполне разумные – не смогли поколебать остальных. Не его вина, что им не хватило силы проникнуть сквозь наши твердые лбы и что-либо изменить там, внутри. Так мы и порешили остаться в Лам-це Ронг до окончания муссонов, а там уж выступить в поход. Ну, а до этого, в ожидании, можно изучать драконов, имеющихся под рукой.

Расспросив местных жителей, мы выяснили, что охота на мьяу, если сие предприятие достойно столь громкого имени, отдана на откуп незамужним старым девам, каковых в деревне, благодаря описанным выше брачным обычаям, имелось достаточно. Хозяйка, обнаружившая поселившихся в доме мьяу, звала на помощь, и одна из означенных старых дев принималась мастерить ловушки и расставлять их в местах, привлекающих внимание незваных гостей, – то есть в кухонных кладовых и у мусорных ям.

– Вы же не старая дева, – сказала мне Шу-ва (согласно переводу Фу). – Зачем, скажите на милость, вам это нужно?

Я поразмыслила, подыскивая как можно более дипломатичную формулировку, но вскоре махнула на это рукой: что ни скажи, любым моим словам все равно еще предстояло пройти сквозь жернова языкового барьера.

– Пожалуйста, скажите ей как можно учтивее, – попросила я Фу, – что таким образом я могу узнать нечто новое, способное помочь ньингам оградить от мьяу свои кладовые. Только чтоб это не выглядело так, будто я полагаю их собственный опыт несостоятельным – в конце концов, они живут бок о бок с этими животными многие поколения. Но я изучила множество разновидностей драконов в других частях света, и, может статься, сравнение мьяу с ними пойдет делу на пользу.

Понятия не имею, что и как объяснял Шу-ва Фу. Знаю одно: после нескольких минут переговоров она отчаялась постичь и его объяснения, и мои намерения окончательно и бесповоротно. Покачав головой, она попросту сказала, что если уж мы желаем возиться с мьяу, то это наши проблемы.

Мритьяхаймские мьяу

Начали мы с Томом с изучения воровских повадок вредителей, благо для этого не требовалось отходить сколь-нибудь далеко от дома – правда, ради исследований пришлось пожертвовать сном. Не раз и не два мы ночь напролет наблюдали, как мьяу устраивают набеги на продуктовые кладовые, мусорные ямы, амбары либо коровники. Животные исключительно хитрые, они нередко посылали вперед, на разведку, кого-либо одного из числа стаи и только затем спускались вниз все вместе. Возможно, этого первого лучше всего сравнить с канарейкой в шахте: попавшись в ловушку, зверек издавал предостерегающий клич, после чего остальные бежали.

– Возможно, было бы эффективнее, если бы ловушка срабатывала только на всех разом? – сказала я Тому.

– Да, но как? Караулить до утра во всех возможных местах, куда мьяу могут забраться, и захлопывать ловушку вручную?

С учетом количества возможных мест, подобное требование выглядело абсолютно непрактичным. Однако при ныне принятом подходе каждый инцидент, на мой взгляд, только учил мьяу, как лучше избегать ловушек в будущем. Одна из старых дев, с которыми мы обсуждали сии материи, пожилая женщина по имени Кье-ва, с этой теорией согласилась. Врожденное искривление ног покончило с ее перспективами на замужество еще до возраста возможного возникновения означенных перспектив, но она мастерила прекрасные ловушки и не забывала чередовать используемые типы по кругу. По словам Фу, делалось это затем, чтоб мьяу успевали забыть о прежних ловушках и попадались в них снова.

– Любопытно бы это проверить, – пробормотала я, обращаясь как к Тому, так и к себе самой. – Начать с чередования всего двух типов, затем трех, затем четырех, и установить, действительно ли мьяу способны учиться на ошибках, а если да, надолго ли запоминают полученный урок…

Увы моему любопытству, об экспериментах, которые могли бы способствовать исчезновению съестных припасов в желудках драконов-малышей, ньинги не пожелали бы и слушать. И это вполне понятно: слишком уж часто приходится им жить на грани голода, чтоб рисковать будущим на подобный манер. Своими запасами мы жертвовать также не могли: для осенней экспедиции следовало сберечь их как можно больше. Поэтому Чендлей, Сухайл и Фу (когда мы могли без него обойтись) взялись помогать пастухам и охотились при каждом удобном случае. Продолжительность нашего пребывания в Лам-це Ронг прямо зависела от нашей необременительности для хозяев.

Мы с Томом тоже нередко помогали пастухам и наблюдали за тем, как мьяу бросаются сверху на спины яков. Сухайл, посвящавший долгие часы улучшению своего цер-жагского, решил применить обретенные навыки к делу и принялся расспрашивать о мьяу местных мужчин.

– Все в один голос утверждают, – сказал он нам, – что мьяу пожирают сало с горбов яков, но я осмотрел животных и ни у одного не обнаружил каких-либо шрамов или следов укусов.

– Может, просто бабкины сказки, – пожал плечами Том. – В Нидди все бабки говорят, что к младенцам нельзя подпускать кошек, так как кошки высасывают дыхание из их груди. Я видел, как кошки обнюхивали лица младенцев, но не более того. Теперь мы наблюдаем, как мьяу бросаются на спины яков – это вполне могло быть преувеличено таким же образом.

– Но главное все же в другом: зачем, ради какой надобности, они это делают?

Я задумчиво забарабанила пальцами по локтям. День выдался ясный, горный луг вокруг был усеян цветами – в такие минуты трудно было поверить, что дурная погода преграждает путь к цели. Типичная для антиопейцев картина периода муссонов – дождь, льющий двадцать четыре часа в сутки, но это даже для более влажных регионов неверно. Ну, а в горах небо прояснялось регулярно, хотя дожди довольно быстро превратили прекрасно утоптанную дорогу через деревню в целую реку вязкой жидкой грязи. Впрочем, стоило только поднять взгляд к стене высоких горных пиков, и я тут же вспомнила, отчего мы проводим время здесь, наблюдая за мьяу.

Том, однако ж, размышлял не о погоде, а о моем вопросе.

– Своего рода охота? – с сомнением предположил он. – В надежде загнать яков к обрыву и полакомиться убоиной? Не наблюдали ли пастухи таких случаев?

Сухайл расспросил об этом местных жителей, но никто из них ни с чем подобным не сталкивался.

– Возможно, благодаря бдительности пастухов, – пояснил он. – Похоже, они всерьез обеспокоены тем, что вспугнутый мьяу скот может если и не разбиться насмерть, то, к примеру, переломать ноги.

Мы провели в наблюдениях еще неделю, однако удовлетворительных ответов так и не нашли.

– Может, это своего рода игровое поведение? – предположила я. – Как у кошки, играющей с мышью. Возможно, мьяу просто забавляются, пугая яков и обращая их в бегство?

Куда больших успехов мы достигли в другом предприятии, а именно в поимке мьяу, но не затем, чтобы убить зверька, как поступают туземцы, а для изучения. Изловить мьяу также оказалось нелегко: как я уже говорила, эти животные весьма сообразительны и быстро учатся избегать ловушек. Первый был пойман уже на вторую ночь, однако затем мы допустили ошибку – отправились спать вместо того, чтоб сидеть и караулить, из опасений отпугнуть других мьяу своим присутствием. Ошибку мы осознали, проснувшись наутро и обнаружив тонкие деревянные прутья клетки перегрызенными. Цветисто выругавшись на нескольких языках, освоенных нами в путешествиях, Том соорудил новую клетку. Поскольку теперь мьяу были предупреждены, второго удалось поймать лишь через пять, а то и шесть ночей, но наконец-то мы добились своего – и, памятуя о печальной судьбе прежней клетки, позаботились заточить нового пленника в намного более надежную тюрьму.

До этого мне доводилось содержать в неволе только медоежек и пустынных драконов. Размерами мьяу более схожи с первыми, однако медоежки относительно смирны, если им не докучать (на что они реагируют, плюя в обидчика токсичной слюной), тогда как мьяу куда менее покладисты. Глядя, как пойманный мьяу меряет шагами пол новой клетки и пробует на зуб прутья решетки, я сказала Тому:

– Действительно, несколько напоминает кота, даже если не считать схожести голосов. Однажды Эндрю посадил в клетку бродячего кота, пойманного в деревне – тот вел себя точно так же.

– Жаль, ньинги не могут приучить их охотиться на крыс и землероек. С зерном сразу сделалось бы на диво легче.

К немалому изумлению не только ньингов, но и наших товарищей, мы с Томом взялись проверять, поддаются ли мьяу дрессировке. Здесь нам очень помог Сухайл, хоть он и счел всю эту затею смешной до колик. Пока он жил на воспитании среди ахиатских кочевников, его «пустынный отец» Абу Азали обучил его благородному искусству соколиной охоты, в коей Сухайл продолжил практиковаться после того, как мы купили в Линшире поместье Касселтуэйт. Он показал нам, как изготовить путы и клобук, а затем начал учить изловленного мьяу садиться на перчатку. Делал он это так: клал на перчатку кусочки пищи и свистел на особый манер, чтоб в голове дракончика постепенно запечатлелась взаимосвязь между ним, перчаткой, свистом и вознаграждением. На этой стадии процесс дрессировки шел довольно успешно, однако Сухайл на сей счет особых иллюзий не питал.

– По-моему, – заявил он, понаблюдав за мьяу, – он умнее большинства соколов. Я бы сказал, чересчур умен. Его почти наверняка удастся научить лететь на приманку, но… стоит впервые выпустить на открытом воздухе – только вы его и видели.

Тут Сухайл ненадолго задумался, и, поразмыслив, добавил:

– Вот интересно, не признают ли их детеныши за родителя первое увиденное живое существо, как птенцы сокола? Вырастить птицу из яйца стоит немалых усилий, и, как мне кажется, с мьяу вряд ли будет проще, но это действительно дает наилучший результат.

Рисковать упустить мьяу, продолжая учить его лететь на приманку, не хотелось: ловля замены принесла бы нам больше хлопот, чем пользы. Посему пленник наш единовластно царствовал в сарайчике, сооруженном нами специально для него, – в «мяушне», как неизменно называл сие строение Сухайл, всякий раз улыбаясь собственному каламбуру во все тридцать два зуба.

Том помышлял о поимке самки, но не для дрессировки.

– Интересно было бы взглянуть, не свойственна ли и им лабильность развития. Мы получили доказательства ее существования у нескольких других разновидностей, но, чтобы с уверенностью объявить ее общевидовой характеристикой, этого мало.

Сказано это было с консервативных позиций. На самом же деле мы уже начали формулировать теорию, призванную покончить с шестью критериями, предложенными сэром Ричардом Эджуортом для различения «драконов настоящих» и «драконоподобных существ», и заменить их одним – лабильностью развития. До полного понимания природы родства между различными видами нам было еще далеко (скажу более: этот вопрос не дает покоя натуралистам-драконоведам по сей день), однако мы довольно давно начали подозревать, что, каков бы ни оказался ответ, лабильность развития сыграла в их современном разнообразии немалую роль. Ну, а поскольку сей характеристики вне пределов семейства драконов никем не обнаружено, она вполне могла служить восхитительно простым критерием отличия членов данного семейства от неродственных видов.

Мне тоже очень хотелось бы попробовать разводить мьяу или хотя бы поэкспериментировать с их яйцами. После фальчестерского разговора с Сухайлом я в глубине души постоянно оценивала свои исследования, на каждом шагу задаваясь вопросом: «Ну хорошо, и что дальше?». Странное то было ощущение… С одной стороны, я горевала об утрате былого девичьего ликования, чувства, будто мне вполне довольно увидеть нечто новое и передать полученные знания другим. С другой стороны, это заметно кружило голову: ведь я призывала себя заглядывать дальше, думать усерднее, встраивать узнанное в общую картину, а затем вычленять из массы деталей общие выводы.

К несчастью для всех наших дерзаний касательно мьяу, сезон оказался неподходящим и для них. В отличие от медоежек, готовых спариваться в любое время года, мьяу делают это только ближе к концу зимы, а их детеныши выводятся из яиц в середине весны.

– А если мы к тому времени еще будем здесь, – заметил Том, – это будет означать, что случилось нечто ужасное.

– А отчего бы вам не изловить пару и не попробовать увезти с собой? – предложил Чендлей, услышав об этом.

Судите сами, насколько нашему лейтенанту наскучило ожидание, если он проявил хоть какой-то энтузиазм к подобной перспективе! Пусть даже назад предстояло тащить куда меньше клади, чем по пути в горы, прибавка к груде вещей лишней пары клеток дела отнюдь не упрощала. Однако идея Чендлея, вне зависимости от этого, была в лучшем случае, спорной.

– Если они хоть чем-то похожи на яков, – с сухой усмешкой ответил Том, – то немедля протянут ноги на страшной жаре в целых пятнадцать градусов выше нуля. Но… как знать? Если из всего остального ничего не выйдет, лично я бы попробовал.

Единственное, с чем мы не экспериментировали, это с консервацией их костей. Поскольку Фу сообщил, что в найденном им загадочном экземпляре костей не сохранилось, мы не прихватили с собой необходимых химикалий. Кроме того, процесс консервации драконьей кости из дела чрезвычайной промышленной важности превратился в мелкий курьез, достойный разве что сноски в истории разработки ее синтеза, но в остальном полезный лишь для таких, как мы – для исследователей, желающих изучать строение скелета драконов без спешки. Мы препарировали несколько экземпляров, воспользовавшись для этого трупами, предоставленными охотившимися на мьяу старыми девами, и убедились, что кости их распадаются, подобно костям иных драконов, однако в дальнейшей работе были вынуждены полагаться на точность моих зарисовок.

Помимо всего перечисленного, в период муссонов нам не давало скучать еще одно занятие, а именно – скалолазание. Как только Сухайл освоил цер-жагский в достаточной для решения незначительных повседневных вопросов мере, Чендлей начал регулярно устраивать вылазки, дабы в паре с ним либо с Фу оттачивать мастерство скалолазания на окрестных хребтах и пиках. Мы с Томом упражнялись в восхождении на горы реже, однако в течение недель, проведенных с пастухами, немало полазали по самым разным маршрутам (под дружный хохот наблюдателей-ньингов). Все это было подготовкой к предстоящему походу: выпавший снег сделал наш путь много опаснее прежнего, и ни один из нас пятерых не мог позволить себе ни излишней мнительности, ни нехватки слаженности, значительно затруднявших дорогу в Лам-це Ронг. К концу периода муссонов все мы находились на пике боевой готовности – то есть, как мы полагали, были готовы к преодолению любых преград.

Глава восьмая.

Покидаем Лам-це Ронг – Через ледник – Гьяп-це и Че-джа – Гипотезы – Погода проясняется – Восхождение – Погребенный в снегу

Да, ньинги даже не подумали отказывать нам в гостеприимстве, однако из-за скудости припасов уходу нашему в деревне были рады, хоть и остались весьма недовольны выбранным нами направлением.

Выше уже говорилось о том, что ближайшая вершина, Гьяп-це, названа так оттого, что якобы проклята. Луга у ее подножья вполне пригодны для выпаса яков, но никто из туземцев никогда не водил туда стад: все поголовно были уверены, будто всякого дерзнувшего отправиться туда ждет неминуемая гибель. Сей веры ньинги держались твердо, хотя в ответ на наши расспросы никто не смог припомнить ни единого человека, погибшего возле Гьяп-це на памяти ныне живущих – так уж устроен фольклор.

Что могло породить такое поверье? В иных частях света (иными словами, в Выштране и на Кеонге) схожие страхи внушали драконианские руины, но, как я упоминала выше, наличие подобных сооружений на данных высотах крайне маловероятно, да и Фу во время разведки тех мест ничего подобного не видел. Нет, корень этого страха, по всей видимости, был куда более материален…

В других частях Мритьяхайм имеются сказания о чудовищных снежных обезьянах, называемых где «йети», где «ми-го», где еще какими-либо именами. Однако сказания Цер-нга повествуют о другом – о ледяных демонах. Любопытно… Уж не порождены ли они существами, одно из которых нашел Фу?

За время, прожитое в Лам-це Ронг, нам никаких подобных существ не встречалось, хотя туземцы клялись и божились, будто видели ледяных демонов собственными глазами. Подобное также свойственно фольклору всего мира: ширландские крестьяне столь же истово будут клясться, будто сами видели ночами на проселках великанов и гончих Дикой Охоты. Однако все это не означает, что некогда, в давние времена, нечто подобное не существовало в действительности и не бродило по окрестным горам. Возможно, в наши дни эти существа и вымерли без остатка, но память о них вполне могла сохраниться…

Потратив на уговоры не одну неделю, Фу с Сухайлом сумели упросить троих деревенских юношей помочь нам переправить припасы со снаряжением к подножью Че-джа, соседней с Гьяп-це вершины, чтобы устроить там склад, полевую базу для исследования окрестностей. Вдобавок, у нас оставалась та же пара пони. Правда, для переноски всей поклажи этого не хватало, однако долгая задержка предоставила нам время выяснить, без чего мы, по зрелом размышлении, сумеем обойтись. Восьми человек и двух вьючных животных вполне хватало, чтоб унести остальное, хотя и на это не стоило бы рассчитывать, окажись пони и юные ньинги не столь крепки и неутомимы.

В теории переход до долины под той седловиной, где Фу обнаружил свой экземпляр, должен был занять четыре-пять дней. Но он-то шел туда весной, а сейчас была осень, и верхние склоны, которые нам предстояло одолеть, покрыли глубокие снега.

Что ж, мы их одолели. В первый день поднялись минимум метров на пятьсот, от души радуясь, что вызванная муссонами задержка дала нам время набрать столь хорошую физическую форму. Ночь выдалась снежной, так как завершение периода муссонов не отличается той же резкостью, что и его начало, а к тому времени мы достигли высоты, на коей атмосферная влага принимает кристаллическую форму. Но самым скверным оказался не снег, а ветер. Завыв за стенами палаток, он тут же показал, что одна из них закреплена плохо. Пожалуй, если бы не груз, палатку сдуло бы и унесло. Спали мы, нужно заметить, по четверо в палатках, рассчитанных на троих, чтобы не оставлять носильщиков под открытым небом, и я в кои-то веки имела случай порадоваться накрепко заложенному носу, уберегшему мои чувства от аромата стольких немытых тел (не исключая и моего собственного) в непосредственной близости.

Но все это было сущими пустяками в сравнении с преградой, лежавшей впереди, а именно – Чеджайским ледником.

Назван он по имени ближайшей горной вершины, меньшой соседки исполинской Гьяп-це. Ледник спускается с Че-джа длинной неровной дугой, охватывая ее подножье с восточной стороны, словно огромный язык. До праздничной поездки на юг Бульскево я неизменно представляла себе ледники в виде высоченных глыб льда, ярко-голубых в центре, окаймляющих берега замерзших северных морей. Однако ледники, конечно же, могут образовываться также среди гор в глубине материка при условии достаточной высоты, и эти ледники не имеют ничего общего с однородными массивами льда из моего воображения. Льды горных ледников текут – безусловно, медленнее воды, но все же движутся. Там, где течение льда убыстряется, образуются ледопады – то же, что водопады, только не жидкие, а твердые. Подобные области изобилуют трещинами (в которые можно упасть) и сераками (высокими ледяными зубцами, что в любую минуту могут обрушиться на голову неосторожному путнику). Даже короткий переход по леднику в лучшем случае весьма утомителен, в худшем же может закончиться травмами, а то и гибелью.

Достигнув кромки Чеджайского ледника, мы отослали одного из носильщиков с пони, нашим прощальным подарком жителям Лам-це Ронг, назад. Таким образом, дальше поклажу предстояло переносить частями, однако этого никак нельзя было избежать: подобной преграды не смог бы преодолеть ни один, даже самый крепконогий пони на свете.

С технической точки зрения переправа через ледник оказалась не самым сложным из того, что ожидало нас в последующие дни. По большей части она представляла собой предельно осторожное передвижение друг за другом, пока Фу или Чендлей шли впереди, пробуя лед альпенштоками – остроконечными, увенчанными небольшой каелкой посохами, незаменимыми помощниками всякого серьезного скалолаза. Преграждавшие путь трещины мы порой пересекали по снежным мостам (если наши вожаки считали их достаточно прочными), но чаще шли в обход – при условии, что замечали трещину вовремя: многие снег полностью скрывал от глаз, однако тяжести человека выдержать не мог.

Вот и той, в которую провалилась я, мы не заметили.

Нет, обвинять в невнимательности Чендлея я даже не думаю: неосторожность проявила я сама, уклонившись от курса влево вместо того, чтобы идти за ним след в след. Далее мне едва хватило времени подумать, что снег под ногой подается как-то легче обычного, после чего он рухнул вниз, увлекая в потаенную синюю бездну и меня.

Визг мой эхом отразился от ледяных стен и резко оборвался – это веревка, обвязанная вокруг пояса, сделала свое дело и остановила падение. Выскользнувший из пальцев альпеншток отправился дальше, разведывать глубины трещины. Его удара о дно я не услышала, хотя, должна признаться, не слишком-то и прислушивалась.

Когда мне удалось перевести дух, я судорожно нащупала веревку, ухватилась за нее и подняла взгляд. И, к немалому своему ужасу, увидела ноги Чендлея, свисавшие с края трещины. Обрушение незаметного снежного моста застало его врасплох, а внезапный рывок при моем падении не дал ему возможности устоять на ногах. Как всякий опытный скалолаз, он попытался остановить скольжение, вонзив в снег альпеншток, однако обрести опору сумел лишь в последний миг, едва не упав в трещину следом за мной.

Спас нас упомянутый мною выше подарок от скалолазов, учивших восхождению на горы Тома, Сухайла и меня. Прежде чем мы покинули Ширландию, бесценная миссис Уинстоу вручила нам великолепную новинку собственного изобретения, с тех самых пор сделавшуюся неотъемлемой принадлежностью всех, кому предстоит ходить по льду, – привязываемые к подошвам башмаков рамки с направленными вниз шипами, цепляющимися за лед куда надежнее гвоздей-оковок с трехгранными шляпками и притом не передающими ступне так много холода. Приспособления эти назывались «кошками», а пары, подаренные нам миссис Уинстоу, были изготовлены из синтетической драконьей кости.

Позади, в одной связке со мной, шел Сухайл. Провалившись в бездну и едва не утащив за собою Чендлея, я могла бы увлечь вниз и мужа, если бы не его кошки. Благодаря их шипам, он сумел удержаться на ногах и вонзить острие альпенштока в снег, закрепившись на месте еще надежнее. Если бы Чендлей не удержался на краю и повис на веревке вместе со мной всею тяжестью, этого могло не хватить, однако лейтенант вовремя остановился, и Сухайл удержал нас.

Конечно, обо всем этом я узнала только после того, как вновь оказалась наверху, в безопасности. До этого мне оставалось лишь беспомощно болтаться на веревке, поскольку до стенок трещины было не дотянуться, а качнуться к ближайшей из них я не осмеливалась. Однако вскоре Чендлей поднялся на ноги, а к Сухайлу присоединился Том. Вдвоем они взялись страховать Фу, после чего наш йеланский товарищ, приблизившись к краю, спустил мне веревки и с помощью носильщиков поднял меня наверх.

Выбравшись из трещины, я не сразу обрела способность сказать хоть слово. Сухайл стиснул меня в пылких объятиях. Я, как могла, ответила ему тем же, не обращая внимания на боль в ушибленном боку. Помнится, в голову еще пришла довольно глупая мысль о том, сколь далеко я продвинулась со времен первого выштранского опыта спуска на веревке, однако в тот раз ребра вроде бы так не болели. В то время я отнесла это на счет разницы в возрасте, и лишь впоследствии поняла, что минимум одно из помянутых ребер, по всей видимости, треснуло – о чем, естественно, следовало предупредить остальных… но нет, похоже, от девичьей глупости мне не избавиться до самой смерти.

Пожалуй, Сухайл так и не выпустил бы меня из объятий, не окликни нас Чендлей, оставшийся по ту сторону трещины. Вспомнив о нем, я одернула одежды, кое-как улыбнулась остальным и сказала:

– Я там, внизу, огляделась в поисках других образчиков замороженных драконов… но, увы, ни одного не нашла.

Фу вытаращил глаза, очевидно, усомнившись, верно ли перевел мои слова. Том выругался и расхохотался. Чендлей же снова окликнул нас, интересуясь, как мы намерены выйти из положения.

Оставаясь в связке, трещины мы обогнуть не могли, а отвязываться после пережитого страха никому не хотелось. По счастью, совсем рядом края трещины сходились значительно ближе, и мы сумели организовать переправу, ну а поклажу затем перенесли в обход.

Примерно таковы были инциденты, замедлявшие путь. Не стану перечислять их все, поскольку отчет о нашем походе был напечатан многие годы назад в циркулярах Горного Клуба. Любой энтузиаст скалолазания, интересующийся подробностями, может найти сей отчет и вдоволь подивиться примитивному состоянию данного вида спорта в те времена и невероятной слепой удаче, позволившей нам остаться в живых. Для меня же следующий важный момент настал после того, как мы пересекли ледник, отпустили оставшихся носильщиков и вошли в ту небольшую долину, где Фу отыскал свой экземпляр.

* * *

Тут я должна сделать паузу, дабы подробно описать окрестности, поскольку далеко не все читатели знакомы хотя бы с топографией гор в целом, не говоря уж о данной конкретной местности, а между тем подробности жизненно важны для дальнейшего развития сюжета.

Гьяп-це – высочайшая вершина горной цепи, протянувшейся вдоль западных границ обитаемых земель Цер-нга, и горы более неприступной отыскать весьма затруднительно. Есть в мире горы повыше – в этом отношении Гьяп-це не претендует ни на какие титулы, но лишь немногие из них столь же зловещи на вид. Ее южный склон, на тот момент обращенный к нам, спускается книзу каскадом почти отвесных скальных обрывов такого темного цвета, что гора кажется почти черной, если только солнечный свет не падает прямо на нее. Льды и снега держатся лишь на крохотных каменных уступах, и их резкие, косые штрихи тогда помимо воли сложились в моем воображении в нечто наподобие лица: казалось, гора хмурится, злится, взирая прямо на нас. Силуэт ее имеет странную, необычную форму, очень похожую на башню, и башни более неприступной я не видала за всю свою жизнь. В последние годы ее пытались покорить трижды, но все три экспедиции потерпели неудачу, причем одна погибла едва ли не до последнего человека.

К счастью, нам подниматься на вершину было ни к чему. Нас интересовала долина у ее подножья, цирк между двух кряжей или хребтов, спускающихся книзу с Че-джа и Гьяп-це. Последний, по коему недавние экспедиции и пытались взойти на Гьяп-це, впоследствии был назван хребтом Дюмона – в честь начальника первой из них. Второй я, в честь нашего спутника и товарища, без какового никто из нас не попал бы в эти края, попыталась окрестить хребтом Фу. Под этим названием он ныне известен в Йелане, однако в Ширландии все мои попытки потерпели крах, и наши скалолазы предпочитают называть его хребтом Трент.

Фу и его соотечественники пришли сюда в поисках прохода через горы. Взглянув вверх, на седловину между двумя вершинами, я повернулась к Фу.

– Вы… думали… отыскать проход… здесь?!

Причиною моей одышки послужили усталость и разреженный воздух, но лишь отчасти. Седловина в том месте, где смыкаются склоны Че-джа и Гьяп-це, находится много ниже их вершин, однако куда выше долины внизу. Подобно южному склону Гьяп-це, спуск с седловины в долину почти отвесен – скорее это обрыв, нежели склон. Прямого пути из долины наверх не имелось. Хребет Дюмона также не примыкал к седловине вплотную; чтобы взобраться на нее с нашей стороны, следовало пересечь склон Гьяп-це поперек. Самый разумный (сие прилагательное так и хочется заключить в кавычки) маршрут пролегал по гребню хребта, ответвлявшегося от Че-джа, поперек ее склона, и далее – снова наверх, к седловине. Пожалуй, это было вполне по силам любому более-менее умелому скалолазу, но вовсе не всем и каждому.

– Им не рассчитывали пользоваться постоянно, – с сухой усмешкой ответил Фу. – Мы просто искали хоть какой-то проход, и этот перевал – самый легкодоступный на двести километров в любую сторону; хотите верьте, хотите нет.

В отличие от его прежней экспедиции, нас проход через горы не интересовал: наше внимание – по крайней мере, поначалу – было приковано к долине внизу. На наше счастье, ее не так сильно завалило снегом, как мы опасались. Окрестные горы частично загораживают эту долину от превалирующих муссонных ветров, тогда как с юга она в полной мере открыта солнцу. Слишком уставшие даже для первоначальной рекогносцировки, мы разбили палатки на дне долины, у быстрого ручейка талой воды, стекавшей со склонов гор, и устроились отдыхать.

По причине сильных ветров «краткая передышка» растянулась на два дня дольше запланированного. Фортуна уберегла нас от новых снегопадов, которые вполне могли бы осложнить и без того сложную задачу еще сильнее, однако ни Чендлей, ни Фу даже не думали позволять кому-либо из нас отправиться в путь на седловину. Там, где мы разбили бивак, ветры не отличались особой силой, однако наверху дела обстояли куда хуже, и они опасались схода лавин. Именно снежная лавина, полагал Фу, и вынесла в долину его находку, так как здесь, внизу, мышечные ткани ни за что не могли бы храниться замороженными круглый год. И вправду: на дне долины порой становилось жарковато даже мне – весьма несуразное ощущение, когда находишься высоко в горах, со всех сторон окруженная снегом.

Впрочем, задержка не мешала Сухайлу обозревать окрестности на предмет планирования поисков. Взглянув на груды снега, принесенного недавними лавинами, он задумчиво покачал головой.

– Если там, под снегом, что-нибудь есть, даже не знаю, как его отыскать. Среди развалин поселения хотя бы можно понять, где копать, – судя по расположению зданий, улиц и тому подобного. Но здесь… Окажешься в полуметре от того, что ищешь, и не заметишь. А перекопать все это… тут целого года не хватит.

– Тем более когда горы роняют на голову еще и еще, – проворчал Том.

– Нет, – поспешил заверить нас Фу, – останки лежали не там, где снег настолько глубок. По-моему, вон там, правее… хотя с уверенностью сказать трудно, – смущенно прибавил он.

– С тех пор, как вы побывали здесь, прошло немало времени, – сказала я. – Любому на вашем месте трудно было бы вспомнить.

Седловина

В части долины, указанной Фу, снег был вовсе не так глубок, и Сухайл решил, что попытка систематического поиска может принести результат. Он приготовил множество тонких бечевок, дождался, когда ветер утихнет до пределов разумного, добрался до места будущих раскопок и, растянув бечевки по снегу при помощи колышков, разбил участок на квадраты.

– Будем копать по порядку, – пояснил он. – Один квадрат – один человек. Глубина снега всего около полуметра. Найдя что-либо необычное – кости, клыки, когти, мышечные ткани, все что угодно, – копать прекращайте и зовите меня взглянуть.

Труд оказался тяжел. Спину ломило, пальцы немели. Сколь бы теплым ни был воздух, копать-то нам приходилось снег, на глубину полуметра, вплоть до редкой травы – единственной растительной жизни в долине. Мало этого: отброшенный снег следовало просеять, дабы удостовериться, что в нем нет каких-либо мелких останков, указывающих на близость чего-нибудь покрупнее.

Работать подолгу удавалось не каждый день. Горы, окружавшие долину, заслоняли солнечный свет с потрясающей быстротой даже в ясную погоду, а между тем небо частенько бывало беспросветно пасмурным. Порой тучи, окутывавшие Гьяп-це почти ежедневно, спускались так низко, что полностью укрывали от глаз и седловину. К тому же копали мы одновременно лишь вчетвером: пятый отдыхал и следил за Гьяп-це – на случай внезапной лавины.

Внимательно осмотрев участок, Чендлей усомнился в предположении Фу.

– По-моему, вряд ли эту штуку принесло лавиной, – сказал он.

Мы прекратили копать и повернулись к нему, разминая костяшками пальцев ноющие спины.

Взмахом руки лейтенант указал на место раскопок.

– Либо вы не там ищете, а на самом деле раскапывать следует вон те большие кучи, либо ее вынесло не туда, куда сходит большая часть лавин. Не стану исключать возможности, что некоторые лавины ведут себя нетипично, быть может, та как раз к подобным исключениям и относилась – но вероятность очень уж мала.

– Как же тогда наш экземпляр попал в долину? – спросил Том.

– Могло сдуть, например. Так вышло с одним малым на Фейлоне. Не слышали этой истории? Он погиб лет десять, а то и пятнадцать назад, пытаясь доказать, что эту вершину можно покорить еще одним способом. Тело лежало у всех на виду, но никто не хотел рисковать жизнью только ради того, чтобы его достать. Но вот однажды оно исчезло, и вскоре на него наткнулась группа пеших туристок – каких-то дам на активном отдыхе. После разобрались, что труп снесло штормовым ветром.

Излагая свою историю, Чендлей ни разу не извинился передо мною за то, что завел речь о столь мрачных материях в присутствии дамы, и я была этому втайне рада.

– А как вы полагаете, где мог находиться наш экземпляр, если его сдуло сюда ветром?

Возможно, лейтенант и не стал извиняться за неделикатность, однако сохранил достаточно учтивости, чтобы не закатить глаза. Указующий жест в сторону гор и без того демонстрировал меру глупости моего вопроса со всею возможной наглядностью: в тот день Че-джа и Гьяп-це были окутаны туманом настолько, что сквозь густую серую пелену мы едва могли различить седловину.

И все же никто из нас не забывал, что говорил Фу: там, наверху, вполне мог оказаться еще один экземпляр. Если удастся определить, откуда принесло первый…

Сомнений быть не могло: каждый из нас всей душой надеялся на перемену погоды, которая позволила бы наконец подняться на седловину. Раскопки внизу мы вели не столько оттого, что ожидали найти здесь нечто полезное, сколько потому, что пока не могли рискнуть подняться повыше. Обычно я отнюдь не религиозна, однако в те дни горячо молилась об очищении небес и стихании ветров.

Пока что нам удалось отыскать всего лишь несколько ошметков мышечных тканей, истлевших настолько, что трудно было судить, какому животному они могли бы принадлежать. В тот вечер, когда раскопки завершились, мы с Томом и Сухайлом, сидя у костра, обсуждали сложившееся положение.

– По-моему, там, на высоте седловины, драконам не выжить, – сказала я, поджав колени к груди и крепко обхватив их руками. Даже у самого огня, закутанная во всю имеющуюся теплую одежду, мерзла я нестерпимо: дневное тепло исчезало без следа сразу же после захода солнца. – Конечно, лабильность развития может творить чудеса… но не сотворит же животных, способных прокормиться лишь камнем да льдом!

Том согласно кивнул.

– Да. Люди и яки могут адаптироваться к жизни в горах, а уж драконы – тем более. Изоляция от холода, более эффективное дыхание, и так далее, и тому подобное. Но им нужно чем-то питаться, а на такой высоте ничего не растет.

В самом деле, поживы для животных почти не имелось даже в долине, где мы разбили бивак.

– Итак, прежде всего: что дракон мог там делать? – сказал Сухайл.

Судя по интонации, это был не столько вопрос, сколько формулировка проблемы.

– Возможно, миграция, – предположила я. – Как известно, дикие яки совершают переходы через бесплодные горные перевалы. Вот и дракон мог оказаться там таким же образом.

Том откинулся назад, оперся на локти, и поднял взгляд к небу, обдумывая эту мысль.

– Тогда имеем несколько возможных вариантов. Первый: Фу ошибается, труп сохранился только один, а то, что он видел на седловине, было просто камнем или наледью странной формы. Второй: здесь погиб не один дракон, пытаясь перебраться через эти горы.

– В этих местах гибли люди, – заметила я. – Вспомните рассказы ньингов. Отчего то же самое не может происходить и с животными?

– И третий: данная разновидность живет стаями, – продолжал Том. – Что для драконов такой величины весьма необычно.

Да, необычно, однако и не исключено.

– Возможно у них, как у эриганских степных змеев, самцы, не имеющие пары, охотятся группами – особенно если состоят в родстве. – Сделав паузу, я забарабанила пальцами по локтям. В последнее время это сделалось привычкой, поскольку я часто крепко обхватывала руками туловище, дабы сохранить тепло. – Только миграция в составе подобных групп абсолютно бессмысленна: ведь группа самцов лишена возможности к размножению.

Внезапно Сухайл фыркнул и разразился безудержным смехом. Сев прямо, Том вместе со мной уставился на моего мужа, словно бы окончательно утратившего здравый смысл.

– Прошу прощения, – сказал Сухайл, кое-как совладав с собой и утерев глаза. – Видимо, это от усталости. Мне вспомнился твой рассказ о тех лягушках, что умеют менять пол по мере необходимости. А затем представилась этакая помесь лягушки с драконом, скачущая по горам своей дорогой…

Тут он проиллюстрировал свои слова взмахами ладони, изображая лягушачьи прыжки через воображаемые вершины.

Я захихикала, но Том задумчиво наморщил лоб.

– Вполне возможно. Нет, не прыжки по горам, но все прочее. Мы уже знаем, что из яйца болотного змея может вывестись детеныш любого пола. А способность менять пол по достижении зрелости оказалась бы для драконов, живущих в подобных местах изолированными группами, весьма кстати.

– Вряд ли это удастся определить по трупу погибшей особи, – заметила я. – Если мы вообще его найдем. Но – да, мысль интересная…

Уж не способны ли к таким изменениям и мьяу? Если гнезда из листьев тамариска и инкубация яиц при высокой температуре способны порождать на свет оранжевых медоежек, плюющихся соленой слюной, кто знает, какие вариации драконов могут возникнуть в природной среде?

Увы, искать ответы на подобные вопросы, сидя у костра в тени Гьяп-це, было невозможно. Пока погода не переменится к лучшему, оставалось одно – строить гипотезы.

* * *

И тут некое доброе божество благосклонно улыбнулось нам с высоты. Проснувшись утром, мы увидели над головами чистое небо, сияющее невообразимо яркой стылой синевой.

Единственным облачком в пределах видимости была легкая дымка, зацепившаяся за пик Гьяп-це, словно прядь белой шерсти (довольно распространенный феномен на подобных высотах). Едва завидев такую удачу, мы бросились за биноклями и принялись осматривать седловину.

Смотреть на нее прямо оказалось довольно болезненно для глаз; нам то и дело приходилось отводить взгляд. Лучи того же самого яркого солнца, что даровало нам превосходный обзор, отражаясь от снега, просто ослепляли – в буквальном смысле слова ослепляли, если забыть об осторожности. Конечно, при нас имелись очки-консервы с дымчатыми стеклами, но если сочетать их с биноклем, картинка утрачивала четкость настолько, что наши старания теряли всякий смысл. Пришлось обходиться без всякой защиты глаз, рискуя зрением по очереди.

– Видите ту горизонтальную полосу голого камня? – сказал Фу. – По-моему, где-то чуть ниже.

Сказано это было не так уверенно, как подобало бы говорить человеку, затащившему нас сюда через полмира.

Мы продолжали поиски. Со временем выяснилось, что горизонтальная полоса голого камня, возле которой ищем мы с Томом и Сухайлом, не та, что имел в виду Фу. Отыскали целую дюжину подозрительных с виду бугорков, всякий раз тратили уйму времени, пытаясь указать на них остальным, после чего понимали, что это всего лишь валуны или груды снега. Но, может быть, нет? Мы разглядывали их так и сяк, спорили о размерах и форме, громоздили догадки на догадки, оптимизм повергал в прах пессимизм и тут же сам терпел от него сокрушительное поражение.

Конец всему этому положил Том.

– Отсюда ничего не разглядеть, – сказал он, опуская бинокль. – Что бы вы ни видели, Фу… если оно еще там, то завалено снегом настолько, что с такого расстояния мы не найдем его никогда.

Я обескураженно поникла головой. Столько усилий – и все напрасно… В иной ситуации я была бы вполне довольна работой с мьяу, но, отправляясь сюда, надеялась на гораздо большее!

И тут мне сделалось ясно, что имел в виду Том.

Подняв голову, я обнаружила, что он смотрит прямо на меня. Я, в свою очередь, взглянула на мужа. Разочарование на его лице сменилось тихой задумчивостью, плечи вздрогнули от беззвучного смеха. Мне даже не потребовалось ничего объяснять.

– Все в руках Господа, – с легкой улыбкой сказал он.

Чендлей окинул нас непонимающим взглядом, но в следующий миг смысл нашего почти безмолвного диалога дошел и до него – проведя в нашем обществе столько времени, он несколько освоился с нашими обычаями.

– Да вы шутите! Вы ведь даже не знаете, есть ли там, что искать!

– Единственный способ выяснить – подняться и посмотреть, – откликнулась я.

Конечно же, это было чистым безумием. Уже само решение покинуть Ширландию представляло собою немалый риск, и теперь этот риск увеличивался во сто крат. Да, погода улучшилась, но надолго ли?

– Придя сюда в первый раз, – с осторожностью человека, предлагающего спутникам тонкую нить надежды, заговорил Фу, – мы наметили план восхождения на седловину. Пробовать не стали, так как в этом не было смысла – в военных целях он пригодиться не мог, однако, я думаю, нашей группе этот маршрут по силам.

При условии, что нам хватит сноровки. При условии, что погода не переменится к худшему. При условии, что Гьяп-це не вознамерится подтвердить свою репутацию, сокрушив пятерку безрассудных человечков, дерзнувших показать нос истинной повелительнице здешних мест.

Но я добиралась сюда через полмира отнюдь не затем, чтобы в последний момент повернуть назад!

Том покачал головой. Нет, это вовсе не означало несогласия: сим жестом, столь памятным мне после долгих лет научного партнерства, Том выражал изумление перед тем, что сам же вот-вот собирался сказать.

– Ну что ж, если уж мы собираемся отправиться на погибель, так к чему медлить?

* * *

Согласно меркам современного скалолазания, сложность предложенного Фу маршрута можно счесть в лучшем случае средней, но уж никак не запредельной. Возможно, достаточной, чтоб отпугнуть случайного туриста, однако вполне посильной для тех, кто вооружен веревками, альпенштоками, кошками и техникой страховки. И этому я рада всем сердцем: окажись подъем несколько сложнее, мы не смогли бы добраться до седловины ни за что, и тогда не только моя жизнь, но и наука драконоведения, и даже весь мир в целом приняли бы совершенно иной облик.

Первая часть маршрута являла собою простой пеший переход через долину к подножьям соседнего пика Че-джа. Там мы взобрались на уже упомянутый мною хребет, прошли поперек нижних склонов горы и снова направились к темной башне Гьяп-це. Здесь путь нам преграждали две технические проблемы, для преодоления коих пришлось применить все мои скромные способности к скалолазанию без остатка.

Дабы достичь высшей точки траверса (отрога, позволявшего выйти на седловину), следовало подняться наверх по «камину», узкой вертикальной расщелине, по коей нужно взбираться изнутри, враспор – то есть, упираясь руками и ногами в ее стенки и удерживаясь на месте за счет силы трения. Труднее и опаснее всего приходится тому, кто идет первым, поскольку страховать его сверху некому и в случае падения он обречен. Этот камин тянулся вверх самое большее метров на пять, и наш ведущий мог избежать серьезных повреждений при первом ударе, но площадка у нижней части камина была такова, что после этого он сильно рисковал упасть с гребня хребта вниз, и тогда останавливать его падение пришлось бы идущим следом. Между тем, для этого мы не имели надежной точки опоры: ближе к камину относительно твердая скала сделалась хрупкой и начала угрожающе крошиться под ногами.

Первым в камин вызвался идти Фу. Чендлей уступил ему сию честь только ввиду того, что из нас пятерых Фу был легче всех, кроме меня, а значит, и удержать его, если случится самое худшее, было бы проще. С камином наш йеланский друг расправился в мгновение ока, однако я вряд ли сумела сделать хотя бы вдох, пока он благополучно не поднялся наверх. Вторым, страхуемый Фу, пошел Том, и я вновь затаила дыхание. Покончив с подъемом, Том протиснулся мимо Фу, закрепился сам, привязался к нему, и наверх отправилась я.

В горах Антиопы – точнее, в тех их частях, что считаются подходящими для хрупких женщин – нередко можно увидеть облаченных в юбки дам, поднимаемых вверх на веревках при помощи грубой силы мужчин наверху. Мало этого, опытным в скалолазании дамам наподобие мисс Колье или миссис Уинстоу частенько приходится вступать в энергичные споры, дабы уберечься от подобной помощи. Не сумев обойтись без нее в тот день, я оказалась бы в пиковом положении: скала наверху была столь же ненадежна, что и внизу, и, хотя Том мог бы привязаться веревкой к ближайшему валуну, втащить меня наверх, не подвергаясь опасности, они с Фу не могли. Да, меня страховали в четыре руки, однако взбираться наверх предстояло самой – иного выхода не было. К тому времени, как я выбралась из трещины, колени и плечи отчаянно ныли, треснувшее ребро (а то и не одно) отзывалось на каждое движение колющей болью в боку… но, нужно признаться, я немало гордилась своим достижением, и широко улыбнулась спутникам, занимая место в связке.

Второе препятствие мы, с общего согласия, окрестили Проклятой Трещиной. Несомненно, преграды более нелепой мне преодолевать еще не приходилось, и, надеюсь, никогда не придется. То был еще один камин, но такой узкий, что внутрь не удалось бы втиснуться даже ребенку. Единственный способ подняться наверх – заклинивать в трещине кисть или стопу, а свободной рукой и ногой нащупывать снаружи возможные точки опоры для продолжения движения. Инстинкт побуждает жаться к трещине как можно ближе, но этого делать нельзя: безопаснее всего – раскинуться как можно шире, словно в попытке обнять гору. Положение, надо заметить, не слишком-то обнадеживающее, и посему Сухайл по пути наверх без умолку упражнялся в изобретательности, слагая замысловатые проклятия на поразительной смеси самых разных языков.

Преодолев эту трещину, никакой гордости я уже не испытывала, поскольку совершенно выбилась из сил. С момента ухода из Лам-це Ронг мы поднялись как минимум на тысячу метров, а то и выше, и разница чувствовалась, да еще как. Малейшее напряжение сил вызывало сильную одышку, что приводило в ужас пострадавшие ребра, а сердце стучало так, словно вот-вот вырвется из груди. Конечно, теперь единственным препятствием оставался лишь относительно легкий переход через ледяной простор седловины к месту поисков, но от этого было ничуть не легче: казалось, руки и ноги весят втрое больше обычного.

Однако никакие силы в мире не заставили бы меня повернуть назад. Я с трудом примирилась даже с тем, что палатки пришлось разбить здесь же, у трещины, так как достичь иного укрытия до наступления ночи мы не успевали, а ветры в средней части седловины исключительно сильны. Данному факту следовало бы радоваться: если б не эти ветры, любые возможные находки оказались бы погребены под снегом на недосягаемой глубине, и все же за ночь мне, кажется, так и не удалось хоть на минуту уснуть.

Светает в подобных местах рано: на такой высоте солнце закрывают лишь несколько горных вершин. Но я проснулась еще до рассвета и, хотя воздух был чрезвычайно студен, этот рассвет оказался одним из самых ярких впечатлений всей моей жизни. Озаренные первыми лучами солнца, снежные шапки Че-джа и Гьяп-це засверкали ослепительным огнем, тогда как укрытые тенью склоны внизу еще оставались темны и мрачны. Контраста более разительного не сыскать на всем белом свете – даже в пустынях Ахии. Казалось, свет, нисходящий с небес, метр за метром несет ко мне жизнь, а с ее приходом изменился весь мир. Мучительные сомнения в правильности решения о поездке в Цер-нга уступили место глубочайшей уверенности в успехе наших поисков. Конечно, никакой научной основы для сих перемен настроения я бы найти не смогла, и все же значительно воспрянула духом.

Все это оказалось весьма кстати, как только мы тронулись в путь и оказались на открытом месте. Стоило нам выйти из-за спасительного склона Че-джа, ветер, несущий с собой множество мелких бритвенно-острых кристалликов льда, ударил по нам с силою сказочного исполина. С великой осторожностью двинулись мы вперед, на каждом шагу помня о том, что любая неловкость, любое падение может послужить толчком к началу лавины. Но главная опасность грозила нам с высоты: Гьяп-це несла на плечах колоссальный груз снега и была готова стряхнуть его вниз в любую минуту.

Естественно, все мое внимание было устремлено на ледники вверху и под ноги. Однако все мы, пусть и не покоряли могучих вершин, по праву делили с их покорителями редкие, бесценные впечатления. Мы знали, что, по всей видимости, первыми из людей ступили на эту землю, а, в зависимости от успехов целигеров-разведчиков, возможно окажемся и первыми, кому удалось бросить взгляд на необитаемые земли, лежащие к западу.

Западный склон перевала спускался книзу много положе восточного. Горы, тянувшиеся направо и налево, окружали величавой стеной центральный пик – почти совершенную пирамиду, казавшуюся выше самой Гьяп-це, царившую над местностью, будто королева среди подданных. Озаренная утренним солнцем, вершина ее сверкала, словно алмаз. Внизу, в тени, простирались долины, столь глубокие, что на дне их росли деревья и травы, местами еще не укрытые снегом. Все это вместе создавало образ настоящего горного рая.

Залюбовавшись им, я далеко не сразу вспомнила о Томе, остановившемся рядом. Разговаривать негромко мы не могли, так как ветер немедля уносил голоса прочь, и посему Тому пришлось кричать.

– Изабелла, туда нам нельзя!

– Знаю! – крикнула я в ответ.

Дабы совершить восхождение, большую часть снаряжения и припасов пришлось оставить внизу, у подножья Че-джа, не взяв с собой ничего, кроме провизии на несколько дней – даже ружей для охоты. Углубиться в западные долины означало бы обречь себя на голодную смерть.

Но мыслили мы с Томом совершенно одинаково. Глядя вниз, на неизведанные земли, оба мы думали: «Возможно, они не вымерли? Возможно, этот неизвестный науке вид живет там, в этом месте, в полной изоляции от людских взоров, и мы, спустившись туда, увидим его воочию?»

Однако благоприятный сезон шел к концу; планировать экспедицию в эти края имело смысл разве что на будущий год, а, вероятно, и много позднее. К тому же, как ни прост спуск в западную долину, поднять на седловину достаточно людей и груза было бы крайне нелегко. И все же, видя перед собою столь многообещающие перспективы, я не испугалась бы никаких трудностей – сколько бы денег ни ушло на подобное предприятие, в какие бы политические дрязги ни пришлось бы ввязаться, я непременно вернусь сюда и исследую этот затерянный мир.

Да, космос обладает на редкость своеобразным чувством юмора…

* * *

Строго говоря, седловина между Че-джа и Гьяп-це не слишком похожа на обычные горные хребты: вершина ее плоска и даже слегка понижается к центру, образуя неглубокую впадину. В разгар семиниса, в южном полушарии, на высоте шести тысяч метров над уровнем моря трудно ожидать, что существо столь теплолюбивое, как я, будет страдать от перегрева, однако так оно и вышло. Скопившийся в этой впадине снег отражал солнечные лучи, словно зеркало, а края несколько защищали ее от ветра, и я, закутанная в несколько слоев шелка, шерсти и меха, быстро взмокла от пота. Но останавливаться ради того, чтоб сбросить заплечный мешок и избавиться от лишних одежд, мне вовсе не хотелось. Потея, увязая в глубоком мокром снегу, я шла и шла вперед.

Снег слепил глаза даже сквозь темные стекла очков. Пока мы продирались сквозь сугробы, на эффективные поиски можно было не рассчитывать. Через равные промежутки времени тот или иной из нас останавливался перевести дух и оглядеться, нет ли вокруг хоть намека на что-либо, кроме снегов, камней да наших собственных следов, непрестанно молясь о том, чтобы подъем наверх не оказался напрасным. Как ни прекрасен, как ни соблазнителен был открывшийся вид, мы ведь явились сюда ради определенной цели. И вот наконец Том, самый зоркий из нас, отыскал нужное место.

– Там!

То был лишь крохотный бугорок среди снежной глади у северного края седловины, невдалеке от невысокого отрога Гьяп-це, возвышавшийся над окрестными снегами всего-то сантиметров на пятнадцать-двадцать. Окажись снег самую малость глубже, а ветры не столь сильны, мы не заметили бы его вовсе: муссоны от души постарались похоронить его без следа. Однако этого бугорка оказалось довольно. Воспрянув духом, забыв об усталости, мы устремились к нему.

Сухайл остановил нас за несколько метров до бугорка, в буквальном смысле слова вцепившись в наши рукава.

– Стоп! Подождите!

Меньше всего на свете мне в эту минуту хотелось бы ждать. Пусть глаза и были ослеплены солнцем, разглядеть удалось достаточно, чтобы дыхание участилось сильнее прежнего. Бледная, шероховатая с виду поверхность, очень похожая на чешую, что показывал Фу… Уплощенная шишка – возможно, до того, как кость распалась и плоть просела внутрь, являвшаяся надбровной дугой… Да, по крайней мере, часть мертвой особи была у нас в руках, а остальное вполне могло лежать совсем рядом, под снегом!

Однако, если мы с Томом отправились сюда как специалисты-драконоведы, а Фу с Чендлеем – как опытные скалолазы, то Сухайл был нашим штатным археологом, специалистом по раскопкам, и именно ему надлежало удостовериться, что мы не повредим находку, ради которой проделали столь долгий и нелегкий путь.

Как и в тот раз, когда мы с ним обнаружили Сердце Стражей, он призвал всех к величайшей осторожности. Пока мы в нетерпении переминались с ноги на ногу да тянули шеи вперед, он обошел видимые останки по кругу, оценил их расположение и наконец, обозначив жестом участок снежной поверхности, сказал:

– Если голова не отделена от тела, оно, вероятнее всего, находится здесь. Хотя в отсутствие скелета с уверенностью сказать сложно: туловище могло изогнуться в любом направлении.

Чтобы узнать правду, следовало копать.

Начали мы (точнее сказать, Сухайл) с головы. Дабы не раздавить что-либо хрупкое, муж не хотел, чтобы по снегу возле нее расхаживало более одного человека. Он смел покрывавший голову снег рукавицами, обнажив ее настолько, что мы смогли удостовериться: да, это действительно голова некоего драконоподобного существа, – а затем вооружился небольшой каелкой и принялся осторожно обкалывать старую наледь.

Пока он занимался этим, остальные очищали пространство вокруг головы, черпая снег горстями. В обычных обстоятельствах я стояла бы поодаль и зарисовывала все это, но только не в данном случае. Причин тому было две: во-первых, работать карандашом в толстых рукавицах весьма неудобно, а во-вторых, остаться в стороне я не смогла бы ни за какие деньги. Я взяла себе южный сектор, где, по мнению Сухайла, вероятнее всего находилось туловище, слева от меня работал Фу, а справа – Том.

Долго копать не пришлось.

– Здесь что-то есть! – воскликнула я.

Лишь резкий окрик Сухайла помешал Тому с Фу броситься ко мне. Вместо этого они направили усилия в мою сторону, и мы продолжили раскопки, сантиметр за сантиметром освобождая останки из-под снега. Со стороны Сухайла оказалась сплюснутая голова, с моей – нечто бесформенное, далеко не сразу опознанное мною как стопа. Не углубляясь книзу, я продолжила копать по горизонтали, следуя вдоль линии лапы. Задняя или передняя? Работая, я склонялась то к первому, то ко второму: для полной уверенности расчистили мы пока маловато. Судя по расстоянию от головы и соотношению размеров, лапа должна была оказаться передней… но вот я достигла какой-то части тела, абсолютно не похожей на плечо. Вдруг Том, работавший между мной и Сухайлом лежа во весь рост, дабы распределить свою тяжесть по большей площади, остановился и замер.

– Изабелла, – сказал он. – Взгляните-ка.

В науке такое случается нередко: излишне внимательно изучая кору, некто может совершенно забыть, что перед ним дерево, не говоря уж о том, что существует оно не само по себе, а растет среди других деревьев, в лесу. Распрямив ноющую спину, я села и оглядела место раскопок.

У коленей Сухайла – голова. У моих – сплюснутая, вывернутая лапа, ведущая к структуре, совершенно не похожей на плечо. А там, где копал Том – еще одна конечность, меньше обнаруженной мною, столь же скрученная и сплюснутая, однако ведущая к структуре, без всяких сомнений являющейся плечом!

От головы до ступни насчитывалось не более двух с половиной метров. И обладатель их был бипедален. Двуног.

Мы замерли и умолкли, потрясенно взирая на свою находку под вой ледяного ветра. Если представить себе это создание живым, со скелетом внутри, стоящим во весь рост, выставив ногу вперед и гордо расправив плечи… Да, каждый из нас видел сей образ тысячи раз – воплощенным в камне статуй и барельефов.

То был драконианский бог.

Глава девятая.

Гонка со временем – Гнев Гьяп-це – Из снежной могилы

Что делают люди, обнаружившие в снегах Мритьяхайм существо из легенд и мифов?

Конечно же, продолжают копать!

Времени на рассуждения, что все это может означать, не было. Мы слишком выбились из сил, а подходящего места для бивака на седловине со стороны Гьяп-це не имелось, и, дабы успеть вернуться на прежнюю стоянку, долго задерживаться здесь не следовало. Однако все мы не на шутку опасались, что, если оставить находку как есть, освобожденной от снега, она будет уничтожена либо, подобно первой, исчезнет в долине внизу. Ее следовало поскорее освободить ото льда и унести с собой. Скорее всего, обойтись без повреждений не удастся, но с этим следовало смириться, как с меньшим из зол.

Дальнейшие раскопки лишь подтвердили, что перед нами не галлюцинация, порожденная высотной болезнью. Останки действительно принадлежали двуногому драконоглавому существу с довольно крупной относительно пропорций тела головой, что свойственно и человеку. Первое откопанное нами крыло сохранилось так скверно, что не позволяло судить, выдержит ли оно тяжесть тела. Как вообще подобное существо, судя по телосложению, явно прямоходящее, могло бы летать? Каков был его вес при жизни, к какому оно принадлежало полу, кто перед нами – детеныш или зрелая особь? Мышечные ткани были так иссушены холодом и обезвожены, что обо всем этом оставалось только гадать.

Тут началась настоящая гонка со временем. Едва мы снова взялись за работу, как Чендлей, то и дело тревожно поглядывавший на небо, объявил:

– Погода меняется!

В Мритьяхаймах буря может начаться потрясающе быстро и почти без предупреждений. Вскоре я смогла снять темные очки, так как солнце скрылось за быстро набежавшей пеленой туч. Едва мы расчистили второе крыло, поднялся ветер, принесший с собой новую порцию острых кристалликов льда. Вдобавок, что хуже всего, начался снегопад.

Работая, я без умолку ругалась себе под нос. Слишком уж все это было несправедливо – отыскать нечто столь невероятное только затем, чтоб против нас обернулось само небо. Погода не просто менялась к худшему – на нас надвигалась настоящая буря! Оставаться на месте с каждой минутой становилось все опаснее и опаснее. Нам предстояло освободить ото льда еще целый бок, но тут Сухайл бросил работу и поднял меня на ноги.

– Нет! – отчаянно сопротивляясь, закричала я. – Нельзя его оставлять! Мы же не сможем сюда вернуться, а без доказательств нам никто не поверит!

В те времена я еще не пользовалась в научных кругах репутацией столь неоспоримой, чтобы подобное заявление приняли на веру. Люди просто сочли бы, что я любыми средствами привлекаю к себе внимание и сочиняю сказки, дабы стереть из памяти общества свою скандальную славу. Если не заткнуть маловерам рты найденным мертвым телом, нас просто поднимут на смех.

Драконианин во льду

Но Том, подошедший с другой стороны, вместе с Сухайлом поволок меня прочь. Да, я знала, что они правы, я понимала, что оставаться на месте – самоубийство чистой воды, однако брыкалась, рвалась из их рук что есть сил.

Увязая в глубоком снегу, мы двигались через седловину к безопасному месту, но тут против меня восстала сама Гьяп-це.

– Лавина!!! – заорал Чендлей.

И грянул гром.

* * *

Иди мы в связке, как во время подъема – погибли бы все до единого. Веревка переломала бы наши кости, дергая нас вправо-влево, увлекая вниз, в глубину, – а нам-то, наоборот, необходимо было держаться поверхности.

Как остаться в живых, угодив под лавину? Это очень похоже на плавание – плавание в бурной, твердой воде. Нас почти сразу накрыло волною снега, но перед тем мы со всех ног устремились направо, подальше от отвесного склона, спускавшегося в ту долину, где Фу обнаружил первое тело. Сорвавшись с него, мы, несомненно, разбились бы вдребезги. Сжимая в руке руку Сухайла, я рванулась вперед. Спотыкаясь в сугробах, мы помогали друг другу подняться на ноги, и тут молот Господа нанес нам удар со спины.

Руку Сухайла вмиг вырвало из моей. Я потеряла из виду и его, и Тома, и всех остальных, но не могла уделить внимания ничему, кроме попыток уцелеть. Снег с ужасающей скоростью повлек меня за собой. Я забарахталась, забилась, пытаясь держаться под углом к его ходу, как можно ближе к поверхности, но… Где здесь верх, а где низ? Потеряв всякое чувство направления, я судорожно замахала руками, уверенная, что вот-вот буду погребена под лавиной навеки.

Сильный удар по ноге. Ослепительная вспышка боли. Нечто твердое, подвернувшееся было под руку, исчезло прежде, чем я успела за него ухватиться. Меня несло все дальше и дальше, кружило так, что к горлу подступила тошнота… но вот наконец падение прекратилось.

* * *

Очнулась я в снегу.

Волей слепого случая, во время остановки я поднесла руки ко рту. И благодаря этому, забившись в панике, сделала самое разумное и полезное, что могла сделать в сложившихся обстоятельствах – примяла снег и, таким образом, создала в нем полость, воздушный мешок прямо напротив лица.

Должно быть, без чувств я пролежала недолго, иначе погибла бы от удушья. Вдобавок (хотя это сделалось ясно лишь позже), завалило меня не так уж сильно, не то снег оказался бы настолько плотным, что ни о каком воздушном мешке не было бы и речи. Из уголка рта по щеке стекала струйка слюны. Остатков хладнокровия оказалось довольно, чтобы сообразить: поверхность нужно искать в противоположной стороне.

Разгребая снег, я чувствовала себя так, словно выбираюсь из могилы – каковой этот сугроб легко мог оказаться в действительности. Пожалуй, до поверхности было не более полуметра, однако под тяжестью снега любое движение давалось с великим трудом. Только животный страх перед западней придал мне сил, чтобы освободиться.

Вокруг все так же выл ветер, с небес все так же валил снег. Поднявшись и ступив на левую ногу, я едва не прикусила язык и удержалась от этого лишь благодаря холоду, в значительной мере притупившему боль. Однако я осталась жива, а между тем дело вполне могло обернуться иначе.

Но где же остальные?

В кои-то веки от мыслей о том, что они погибли, меня удержал не упрямый отказ рассчитывать на худшее. Я получила сотрясение мозга, страдала от переохлаждения и ясностью мысли вовсе не отличалась, хотя наивно полагала, будто рассуждаю абсолютно логично. Поскольку я не погибла, значит, меня не сбросило вниз с отвесного восточного склона перевала, а если меня не сбросило с обрыва, значит, унесло вниз по западному склону, к коему я и стремилась в попытках избежать лавины. Следовательно (согласно логике моего затуманенного разума), чтоб отыскать остальных, нужно было подняться наверх.

Увязая в глубоком снегу, я двинулась в путь.

На ходу боль в ноге поутихла, дрожь в теле унялась. В поисках нужного склона я перевалила невысокий пригорок и продолжала брести вперед. Увы, упрямая местность клонилась все ниже, и ниже, и ниже, никак не желая мне уступать. Оступившись, я покатилась вниз и долго не могла остановиться, а когда поднялась на ноги, то не сумела понять, в какую сторону смотрю. Небо так потемнело, что все вокруг окуталось мглой. Но вот впереди мелькнул огонек. Должно быть, это остальные! Однако огонек тут же погас. Я завертела головой, пытаясь отыскать его вновь. От этого мне сделалось дурно, и я снова рухнула в снег, показавшийся едва ли не горячим.

Прежде чем потерять сознание, я увидела их, идущих ко мне, и засмеялась от облегчения. Все было в порядке! Сухайл меня нашел. Вместе с Томом и Джейкобом они подхватили меня на руки и понесли под крышу, в тепло.

Часть третья,

в которой мемуаристка переживает весьма необычную зиму

Глава десятая.

Бредовые видения – Мои спасители – Гипотезы, дабы отвлечься от ненужных мыслей – Благотворное воздействие злорадства – Множество наблюдений – Лингвистические эксперименты – Имена

После этого я долгое время провела в бреду, терзаемая жаром и последствиями того, в чем впоследствии опознала сотрясение мозга.

Перед глазами вновь и вновь возникала лавина, стремительный снежный вал, с исполинской силой уносящий меня прочь, только на сей раз меня влекло к восточному краю седловины. Порой я падала навстречу гибели, порой улетала в небо на драконьих крыльях.

А вот я откапываю из-под снега обезвоженного, лишенного костей драконианского бога, а он открывает глаза и говорит мне что-то на совершенно незнакомом, непонятном языке.

А вот я дома, в Ширландии, читаю публичную лекцию о том, что видела, но мне никто не верит, хотя весь зал перед кафедрой от края до края заполнен двуногими драконоглавыми существами.

А вот я вновь погребена под снегом, задыхаюсь и, несомненно, вот-вот умру, хотя снег, не дающий мне встать, необычайно мягкий и теплый.

Все это время я продолжала звать тех, кто мне дорог… но никто из них так и не откликнулся.

* * *

И вот настал день, когда я пришла в себя с относительно ясною головой.

Нет, это был не наш лагерь. Где я? В доме Шу-ва, или у кого-то другого? При свете единственной лампы, заправленной ячьим маслом, судить было трудно. Вдобавок, кто-то загородил меня со всех сторон плотными шерстяными занавесями, создававшими странное ощущение, будто я вновь оказалась в шатре ахиатских кочевников. Лежала я на мохнатой ячьей шкуре, а другой шкурой была укрыта вместо одеяла. Губы дрогнули в слабой улыбке: так вот он, «снег», заваливавший меня во время болезни…

Достаточно ли я оправилась, чтобы откинуть его? Для пробы приподняв шкуру, я безо всякого удивления обнаружила, что теплые одежды для восхождения на горы куда-то исчезли. На мне была лишь тонкая сорочка, которую легко снять, заботясь о больном. Воздух оказался довольно прохладным, однако я твердо решила встать и заявить о себе, как о живом человеке, а не полутрупе, от коего, по всей видимости, я мало чем отличалась с момента спасения.

Стоило мне подняться, левая нога отозвалась болью. Осторожно ощупав голень, я обнаружила чувствительное место и сделала вывод, что во время лавины получила перелом малоберцовой кости. Несомненно, блуждания по снегу также отнюдь не пошли поврежденной ноге на пользу, но если болезнь и принесла мне что-то хорошее, так это – время, необходимое, чтоб кость успела несколько срастись. Однако ж, поднявшись, я постаралась перенести как можно больше веса на правую ногу и взглянула вниз. Вопреки ожиданиям, под ногами оказались не дощатые половицы, а нечто вроде стеганого покрывала из грубого джутового полотна, набитого чем-то мелким и твердым.

Удостоверившись в том, что твердо держусь на ногах, я раздвинула занавеси и выступила наружу, в еще более прохладное помещение. Всего лишь шаг… после чего вовсе не низкая температура заставила меня замереть на месте.

Навстречу мне подняли взгляды трое, сидевшие по ту сторону очага. Нет, не Сухайл. Не Том. Не Фу, не лейтенант Чендлей, не кто-либо из знакомых ньингов Лам-це Ронг…

Три драконоглавых существа!

Чтоб удержать равновесие, я изо всех сил вцепилась в занавесь. Плотная ткань сорвалась с крюков, и мы – я и занавесь – вместе рухнули на пол. Одно из существ поднялось на ноги. Сколь бы ни хотелось мне отнести увиденное на счет возобновившегося горячечного бреда, об этом нечего было и мечтать. Я пребывала в полном сознании, в здравом уме и твердой памяти, а на меня, выпустив когти, шел, надвигался живой сородич легендарного существа, откопанного мною из-под снега!

Реакция моя не имела ничего общего ни с изумлением, ни с восторгом, ни даже с любопытством ученого – признаться откровенно, я самым постыдным образом завизжала. После чего попыталась было уползти, засучила ногами, словно перевернутый на спину краб, но запуталась в занавеси, да и сломанная голень подвела… одним словом, далеко уйти мне не удалось.

Существо, двинувшееся ко мне, тут же замерло, как вкопанное. Одно из остальных, сидевших по ту сторону очага, вздрогнуло, расправило плечи и растопырило гребень во всю его ширину. Второе метнулось к нему и сомкнуло когтистые пальцы на его морде.

Язык поз и жестов различен даже среди разных народов, не говоря уж о представителях разных видов. Эти драконоподобные существа вели себя не совсем как люди и не совсем как драконы, но унаследовали кое-какие повадки и от тех, и от других. Растопыренный гребень, придающий животному более крупный и грозный вид, означал либо враждебность, либо страх. Размышления на сию тему помогли обуздать собственные проявления страха… но от этого страх вовсе не рассеялся без следа.

Да, держаться следовало как разумное существо, а не как охапка инстинктов, связанных воедино весьма и весьма ненадежной нитью, однако принять данное решение было много легче, чем его выполнить – к примеру, связать воедино внятную фразу. Я облизнула губы, набрала полную грудь воздуха, собралась с силами и, невзирая ни на что, сумела явить миру настоящий триумф красноречия:

– Где я?

Но, как только слова эти слетели с языка, я поняла: все тщетно. Драконоподобные создания переглянулись, не проявляя ни малейших признаков понимания. Ну да, конечно: откуда же им знать ширландский? Несмотря на то, что мое знание цер-жагского стремилось к нулю, сформулировать столь простой вопрос я смогла, но ответа вновь не добилась. Возможно, они не умеют говорить вовсе?

Глупое предположение. Создание, пытавшееся приблизиться ко мне, перевело дух и заговорило, вот только я не поняла ни единого сказанного слова.

Еще немного, и страх вновь перехватит горло. В каких бы странных, опасных ситуациях ни доводилось мне побывать прежде, с этой они и сравниться не могли. Все мои прежние пленители были людьми, и с большинством из них я была в силах хоть как-то объясниться. Теперь же – ни того, ни другого. Ясно было одно: по всей вероятности, нахожусь я в горной котловине по ту сторону Гьяп-це и Че-джа, а сделанные на седловине предположения о том, что данный вид не вымер без остатка, целиком и полностью подтвердились. Однако отсюда следовал неутешительный вывод: от людей я отрезана. И даже не могу спросить, где остальные – Чендлей, Фу, Том, а прежде всего – Сухайл.

Тем не менее спрашивать я пыталась, пусть даже зная, что меня не поймут. Когда же ответа на вопрос не последовало, я уцепилась за одни лишь имена: начала повторять их громче и громче, как будто громкость голоса позволила бы добиться успеха там, где бессильны слова. Одно из существ по ту сторону очага снова растопырило гребень, а существо, вышедшее вперед, искоса глянуло на…

На дверь.

Из-за дрожи в ногах, одна из коих была еще слаба после перелома, рвануться к выходу я не могла. Но постаралась изо всех сил – поспешно заковыляла к двери, сильно припадая на левую ногу. Не успела я сделать и трех шагов, как существо, пытавшееся подойти ко мне, наполовину расправило крылья и сдвинулось в сторону, преграждая мне путь.

Голос дрожал почти так же скверно, как ноги, но я со всею возможной твердостью объявила:

– Мне нужно увидеться с остальными. Плевать, что вы меня не понимаете, я должна…

Прежде чем я успела возвысить голос до полновесного крика, существо напротив подняло руку и сомкнуло пальцы на собственной морде. Точно так же минуту назад поступил один из его сородичей с другим, растопырившим гребень. Точно так же при мне не раз поступали люди со слишком брехливыми собаками, и я поняла: должно быть, это – эквивалент приложенного к губам пальца. Преградившее мне путь существо пыталось призвать меня к молчанию.

Я едва не заорала во всю глотку. Нет, не от страха – из чувства противоречия. Если они хотят, чтоб я сидела молчком, возможно, лучшее, что я могу сделать – это поднять как можно больше шума? В конце концов, я много раз бывала в плену, но не нашла в этом ничего хорошего.

Однако эти существа взяли на себя труд позаботиться обо мне. Я не страдала от голода, не была перепачкана собственными испражнениями, а главное – осталась жива. Кто бы ни спас меня из снегов, то явно были не мои спутники. Кто же тогда? Эти трое? Или другие, им подобные? Так ли, иначе – разницы никакой. Они позаботились о моем благополучии, по всей вероятности, ценою немалых неудобств для самих себя. Таким образом, я была обязана жизнью трем крылатым драконоглавым существам из драконианских мифов.

Нет, не из мифов. Рослое создание, стоявшее передо мной, расставив ноги и слегка расправив крылья, в той самой позе, которую я много раз видела раньше, было вполне настоящим. Прозрение оказалось внезапным, словно удар молнии, и столь поразительным, что мигом заставило меня забыть весь свой страх и отчаяние. Все эти древние статуи, барельефы и фрески изображали крылатых человекоподобных существ с драконьими головами и людей, приносящих им жертвы… и из этого мы сделали вывод, будто данные существа – боги. Вполне возможно, древние люди действительно поклонялись им…

Однако они вовсе не были богами.

Со всей очевидностью, они и были самими драконианами.

Выходит, сия древняя цивилизация была сотворена не человеком. Ее создали существа, подобные тому, что стояло напротив, правившие подданными-людьми, пока те не восстали против них. Свидетельства сему лежали у нас под носом тысячи лет… однако после низвержения дракониан их существование превратилось в легенду, в которой легко усомниться, не имея перед собой наглядных ее подтверждений.

Стоявшее напротив существо указало на мою постель и что-то сказало. Конечно же, я опять не поняла ни слова, однако враждебности в них не чувствовалось. Немо повинуясь, я захромала обратно к своему ложу. Два других крылатых существа пристроили на место сорванную мной занавесь и снова замкнули меня в теплом убежище, скрыв от моих глаз свой невероятный, получеловеческий-полудраконий облик.

Укрывшись мохнатой ячьей шкурой, я начала дрожать, но вовсе не от холода. Пока я была занята другими материями, истина тихой сапой прокрадывалась в мозг, и теперь, наедине с собой в укромном гнезде, я больше не могла закрывать на нее глаза.

Я одна. Хотя лавина и осталась в воспоминаниях лишь ужасным стремительным водоворотом событий, хаос был не столь велик, чтобы стереть из сознания один простой факт: катастрофа разлучила меня с товарищами и с мужем. Меня понесло в одну сторону, их же – в другую, а затем, утратив способность к ориентации, я побрела на запад, чем только увеличила разрыв. Теперь они либо находятся по ту сторону гор, либо…

Нет, я старалась прогнать эту мысль прочь, однако подобная умственная дисциплина оказалась выше моих сил.

«Либо погибли».

Чем бы ни сочли дракониане мои рыдания, они оставили меня в покое.

* * *

Позже кто-то из них принес мне еды – густой ячменной похлебки, почти ничем не отличавшейся от той, которую готовили ньинги. Принимая миску, я попробовала разглядеть драконианскую зубочелюстную систему, но существо держало пасть закрытой. По-видимому, дракониане не являлись видом чисто плотоядным, хотя и у замороженной особи, и у живых имелись весьма выдающиеся клыки. Не выращивая ячменя, они не смогли бы угостить меня ячменной похлебкой, а не употребляя ячменя в пищу, не стали бы утруждаться его выращиванием. С учетом характера местности, это было вполне разумно: вряд ли данный регион мог бы обеспечить пищей крупную популяцию облигатных хищников – то есть живых существ, способных питаться лишь мясом. Вероятнее всего, дракониане, подобно медведям, были всеядны.

Подобные рассуждения были спасательным линем, позволившим удержаться на плаву, пока я хлебала драконианское угощение.

Дракониане были вполне реальными. Живыми. Но как же уместить этот факт в голове, как уложить его в общую картину?

Тут мне невольно вспомнилось яйцо, вывезенное с Рауаане, и слепок, сделанный мною с пустот в его окаменевшем белке. Шишковатый, неточный, сей слепок не давал отчетливого представления об облике погибшего эмбриона, однако демонстрировал достаточно, чтоб вызывать недоумение. Неожиданные пропорции, странная конфигурация конечностей – все это было совсем не таким, как у четвероногих существ… но, если вдуматься, выглядело вполне естественным для двуногого!

Однако как же такое возможно?

Не стану тревожить читателей перечислением всех случаев, когда я, теряя нить рассуждений, вновь ударялась в слезы. Вспоминая Рауаане, я не могла не вспоминать о Сухайле – ведь там со мной был и он. Думая о яйце, не могла не думать о Томе, вместе со мной гадавшем над его тайнами. Мало этого: я еще не оправилась от пережитых испытаний, а слезы лишали меня последних запасов сил, и посему я куда больше времени, чем хотелось бы, проводила во сне. Я знала, что должна, обязана выбраться из этого места и вернуться в мир людей, а, дабы подстегнуть собственную решимость, снова и снова твердила себе, что остальные ждут меня там. Однако знала я и другое: если пытаться бежать сейчас же, то, как бы ни поступили дракониане, меня ждет верная и скорая гибель. Одолеть горы я была просто не в состоянии.

Мои спасители

Сколько же я прожила в этом доме? Кисти и пальцы ног несли на себе явные следы проходящих обморожений. Не думаю, что они были слишком уж сильны, так как все пострадавшие места полностью сохранили чувствительность, а кожный покров не шелушился и не отставал, однако на них успели образоваться опухоли, следовательно, меня не просто слегка пощипало морозцем. Судя по общему положению дел и состоянию ноги… следовало опасаться, что я провела здесь по меньшей мере полмесяца, а то и более.

Таким образом, если остальные и выжили, меня, несомненно, считают погибшей. Осознав это, я потеряла даром кучу времени и едва справлялась с едой, оставляемой возле моей постели.

Вновь поднять меня на ноги смогла лишь близость величайшей научной загадки – неоспоримого существования живых и здоровых драконоглавых существ. Что ж, если от них не уйти, буду их изучать, и, может быть, изучение натолкнет меня на какие-либо полезные выводы.

Но прежде необходимо был достичь некоего равновесия в вопросе о спутниках и товарищах, и я заставила себя перебрать возможные варианты развития событий с точки зрения неумолимой логики.

Если принять за данность, что они погибли, а они окажутся живы, то вся моя скорбь ни к чему. Если же я приму за данность, что они погибли, и окажусь права, страдания ничего не исправят, а когда их гибель подтвердится, печаль охватит меня с новой силой. Напротив, если принять за данность, что они живы, и ошибиться, печаль впоследствии будет ужасна, однако до этого я смогу найти своим способностям лучшее применение, что, несомненно, поспособствует возвращению в большой мир, к людям. И наконец, если надеяться на лучшее и надежды сбудутся… это будет лучшим из всех возможных исходов. Рассудив так, я решила держаться и действовать так, словно все они живы, пока не получу доказательств обратного.

Получилось ли? Конечно, нет: никакие решения не в силах разом избавить от страха и неуверенности. Однако это мне помогло. При поддержке сего зарока я смогла в надлежащей мере обратиться к насущной проблеме: как же дракониане могли возникнуть и существовать?

Ответ должен был заключаться в лабильности развития – другого объяснения не находилось. Что ж, хорошо; тогда при каких же условиях из драконьего яйца может вывестись человекоподобное существо?

Очевидно, здесь сыграл роль некий человеческий фактор в среде инкубации. Нет, не людское жилище, не чтение над яйцами вслух литературных произведений – ничего подобного. Фактор обязан быть биологическим. И тут мне вспомнились настенные росписи Сердца Стражей – надписи из алых символов, словно спускающиеся к лежащему снизу яйцу. Вспомнились и «самоцветы драгоценного дождя», упомянутые на Камне с Великого Порога, и следующее выражение, которое вполне могло служить уточнением предыдущего, а именно – «священные излияния наших сердец».

Кровь. Погрузи драконье яйцо в человечью кровь, и, может быть, из него выведется драконианин.

Сколь часто подобное могло иметь место? Чем радикальнее обусловленные мутацией изменения, тем меньше вероятность выживания эмбриона – эксперименты, проведенные в курратском Доме Драконов как мною, так и моими преемниками, демонстрировали это вполне однозначно. Пожалуй, нечто подобное не могло бы завершиться успехом даже один раз на тысячу. Возможно, это проделывалось как-то иначе, более постепенно – тут уж оставалось только гадать. С уверенностью можно было сказать одно: это было достигнуто, поскольку живое доказательство сего утверждения день за днем приносило мне миску с ячменной похлебкой.

Лежа в гнезде из шерстяных одеял и ячьих шкур, мало-помалу набираясь сил, я представляла себе, как делюсь своими гипотезами с Сухайлом и Томом. От этого становилось уютнее. Вскоре я вообразила себя в каком-то зале наподобие Кэффри-холла, читающей публике лекцию о своих встречах с драконианами, и, к собственному удивлению, захихикала. Возможно, смех звучал несколько истерично, и я приглушила его одеялами. Мне сделалось ясно: так ли, иначе, а я одержала победу. Либо это открытие наконец-то вынудит Коллоквиум Натурфилософов признать меня и принять в свои ряды, а я получу долгожданное удовлетворение, прорвавшись и в эту дверь… либо они продолжат меня игнорировать, и тогда я смогу со спокойной душой умыть руки. Да, я столько лет мечтала о статусе действительного члена Коллоквиума Натурфилософов, что не могла так запросто отказаться от сей мечты, но если уж этого будет мало, они окончательно и бесповоротно выставят себя закоснелыми ретроградами, не стоящими более даже минуты моего драгоценного времени.

Конечно же, все это – при условии, что я получу возможность поведать им о своем открытии.

Следовательно, я была просто обязана остаться в живых и вернуться во внешний мир. Нет, я не доставлю им удовольствия цокать языком и качать головами над печальной кончиной женщины, чьи притязания оказались превыше умений!

Не стану притворяться, будто все это разом избавило меня от всех горестей. Каждая минута, проведенная здесь, была еще одной минутой, проведенной мужем в уверенности, что я мертва. Слишком уж хорошо помнила я собственную скорбь после гибели Джейкоба, и посему мысли о Сухайле, переживающем подобную утрату, выворачивали наизнанку всю душу. Каким бы радостным ни обещало быть наше воссоединение, я не могла представить его себе, не подумав прежде о страданиях мужа, и это сводило весь благотворный эффект к нулю. Но вот ткнуть весь Коллоквиум Натурфилософов носом в свое достижение… Этот мотив обладал просто-таки волшебной силой, и всякий раз, как воля к продолжению работы давала сбой, я вспоминала о предстоящем удовольствии и снова бралась за дело.

* * *

Трое хозяев-дракониан не препятствовали мне подниматься с постели и ковылять по дому, пока я не поднимаю шума и не рвусь к дверям. Я то и дело задавалась вопросом, что произойдет, если закричать. Громкий звук вызовет сход лавины? Или приманит хищника? Или нарушит мир и покой и навлечет на моих пленителей гнев окружающих? Кроме этих троих в доме не появлялось ни души, посему я даже не знала, живет ли поблизости кто-то еще, но подозревала, что да. Что же я могла бы увидеть, будь у меня возможность задержаться на седловине и понаблюдать за долиной внизу?

Но вскоре я отбросила эти мысли в пользу материй более насущных. Дабы легче ходить и не нанести сломанной ноге нового вреда, следовало соорудить для нее лубок. Сообразив, что я затеяла, дракониане попытались прибинтовать лубок поверх моего колена, и мои настойчивые требования зафиксировать лубком голень вызвали средь них немало разговоров. Естественно: при несокрушимой прочности собственных костей им вряд ли часто приходилось иметь дело с переломами. А вот что такое костыли – это они понимали прекрасно, так как повредить сухожилия могли наравне с любыми другими живыми существами.

Позаботившись таким манером о своем здравии, я приступила к наблюдениям. Начала с самих дракониан. Все трое имели рост чуть более двух метров – вполне довольно для превосходства над большей частью людей, однако мне доводилось видеть немало мужчин того же роста, особенно среди кеонган. Грудь их и плечи были широки – вероятно, затем, чтобы поддерживать мускулатуру крыльев. Отсюда возникал вопрос: способны ли дракониане летать? На мой взгляд, полеты дались бы им труднее, чем их четвероногим сородичам: тела двуногих прямоходящих не слишком-то приспособлены к удержанию горизонтального равновесия. Впрочем, они вполне могли бы если не летать, то планировать. Кроме этого – вероятно, из-за адаптации к холоду – современные дракониане выглядели мощнее, коренастее своих предков. Чешуя их имела окрас более темный, чем у замерзшего драконианина, найденного нами на седловине. Что это – сезонное различие? Половой диморфизм? Просто эквивалент вариации мастей, свойственной лошадям? Об этом судить было рано.

Возможностей для наблюдений у меня оказалось предостаточно: в закрытом помещении дракониане обходились минимумом одежды. Лично я находила воздух за пределами огороженного одеялами убежища довольно студеным, однако хозяева, очевидно, чувствовали себя вполне удобно в одних лишь свободных простых штанах, едва доходивших им до колен. Тем не менее я знала, что это далеко не вся их одежда. Хозяева приходили и уходили, а я, хоть и держалась подальше от двери, смогла разглядеть за ней некую комнату – должно быть, прихожую, где они снимали и надевали одежду более существенную: верхние куртки, валяные сапоги и прочее в том же роде. Этого было бы крайне мало, чтобы согреть меня, но их устойчивость к холоду, очевидно, изрядно превосходила мою.

Отчего же тот драконианин на седловине был не одет? Ответа я так и не узнала, но знаю, что переохлаждение воздействует на них практически так же, как и на людей. Люди в подобных случаях нередко впадают в особого вида безумие и начинают рвать на себе одежду: им чудится, будто они погибают от страшной жары. Возможно, замерзшего драконианина постигла та же судьба?

Покончив – по крайней мере, на время – со всем, что касалось дракониан, я обратила внимание на их среду обитания. В данный момент мир снаружи находился вне пределов досягаемости, однако я вполне могла изучить их жилище – и так и сделала. Оно ничем не напоминало монументальные строения, ассоциировавшиеся в моем сознании с драконианами, но от Сухайла я, конечно же, знала: руины, ныне внушающие нам благоговейный трепет, – на самом деле величайшие из зданий, возведенных драконианской цивилизацией, сравнимые с Храмом в Аггаде или фальчестерским Залом Синедриона. Простой народ жил в домах поскромнее.

Из кого же мог состоять этот простой народ? Из людей? Или дракониане были столь многочисленны, что на свете существовали не только драконианские правители, но и драконианские простолюдины? Реестр вопросов, требующих ответа, рос, становился длиннее день ото дня.

Внутреннее устройство драконианского дома во многих отношениях отличалось от ньингского. Да, их дом тоже имел круглую форму, однако выстроен был не поверх коровника, как заведено в Цер-нга. Вместо этого пол был застелен тем самым, примеченным мною ранее, стеганым покрывалом из джутового полотна, с отменной эффективностью защищавшим нас от холода (в чем заключалась причина этого, я выяснила несколько позже). Мебели было немного – всего несколько сундуков и полок, где хранилось самое нужное, наподобие посуды и одеял. Очаг представлял собой широкое мелкое углубление в камне; возле него, на тонких подстилках, убираемых на день, спали хозяева дома. Дым уходил наружу сквозь дыру в невысоком (чуть выше макушек обитателей) потолке. Должно быть, сверху сей дымоход был чем-то защищен: заглянув в него, неба я не увидела.

Единственными источниками света служили огонь очага да горстка ламп, судя по запаху, заправлявшихся ячьим маслом. Отсюда вывод: если только дракониане не торгуют с ньингами (причем весь регион сговорился ни словом не упоминать об этом кому-либо из экспедиции), у них имеются собственные яки. В самом деле, рацион дракониан оказался смешанным: питались они и ячменем, и мясом, и сушеными фруктами, а уж масло и сало, подобно ньингам, поглощали в количествах просто-таки невероятных. Данное обстоятельство также склоняло к мысли, что эти трое здесь отнюдь не одни, так как втроем им вряд ли удалось бы обеспечить себе подобное разнообразие в еде – тем более что из дома одновременно выходили максимум двое.

Однако спросить о чем-либо их самих было невозможно, пока мы не сумеем найти общего языка. Таким образом, передо мной возникла следующая задача.

Начали без промедлений. Наложив на ногу лубок, я завернулась в одеяло, подошла к очагу и села рядом с хозяевами, взиравшими на меня с явной настороженностью.

– Аневраи? – спросила я, глядя на них.

Так Сухайл произносил одно из слов, высеченных на Камне с Великого Порога. В то время мы еще не знали, означает ли оно дракониан или же их крылатых богов, но теперь, раз уж две сии категории объединились, я решила, что попробовать стоит. Однако все трое только склонили головы набок и не откликнулись ни словом.

Я не обладала и половиной лингвистических познаний мужа… но ведь Сухайла рядом не было, так что рассчитывать приходилось только на себя. Вспомнив его рассказы о том, что основные, наиболее часто используемые слова меньше всего изменяются с течением времени, я огляделась в поисках чего-либо, находящегося поблизости и называющегося одним из реконструированных нами слов.

– Ирр? – спросила я, указав на огонь?

По всей видимости, это лишь усугубило замешательство хозяев, но я не сдавалась. Склонившись вперед, я постучала пальцем по одному из камней, окружавших очаг, и сказала:

– Абун.

А затем, вновь указав на огонь, повторила:

– Ирр?

Дракониане переглянулись и быстро, негромко заговорили о чем-то между собой. Похоже, один в чем-то сомневался, а двое других пытались его ободрить, но, может быть, я и ошиблась, возможно, то были лишь мои домыслы, наложенные на их непонятное поведение. Наконец первый снова взглянул на меня и, указав на огонь, сказал:

– Ррт.

Затем, постучав по камню, добавил:

– Вун.

Сердце затрепетало. «Огонь» и «камень». Две крохотные опоры на склоне невообразимо высокой горы… как же далек был путь от них до полноценного разговора! Однако, на мой неискушенный в языковедении слух, все выглядело так, будто Сухайл прав. Драконианский язык был предком языков Южной Антиопы, а значит, не совсем чужим и для меня. Отыскивая их общие черты, точки соприкосновения, я вполне могла со временем начать его понимать.

Нет, не подумайте, будто сие озарение разом разрешило все загадки. Ничего подобного – ведь и Камень с Великого Порога отнюдь не раскрыл нам всех тайн драконианской письменности в одночасье. Воспитанная в магистрианской вере, я никогда в жизни не изучала лашон (и в этот момент проклинала свое невежество от всей души), однако ахиатским владела сносно. Он-то и послужил мне куда лучшей отправной точкой, чем немногочисленные фрагменты драконианского лексикона, приблизительно реконструированные Сухайлом. Но с древних времен, конечно же, многое изменилось: язык, на коем изъяснялись хозяева, значительно отличался от языка, что был в ходу среди их предков тысячи лет назад. Согласно правилам, возможно, известным мужу, но не мне, некоторые звуки изменились до полной неузнаваемости. Одни слова покинули насиженные места, полностью отделившись от изначальных значений, и образовавшаяся пустота заполнилась другими: например, ахиатский глагол «ткать», по-видимому, являлся дальним родственником современному драконианскому слову «одежда», тогда как их глагол «ткать» вовсе не походил ни на что знакомое… Короче говоря, дело двигалось мучительно медленно.

Но чем еще было занять время? Пока мне не позволят выйти наружу, самое полезное, что я могла предпринять, – это научиться объясняться. «Что ж, – с новым приглушенным смехом подумала я, – если Коллоквиум откажется меня признать, найду себе местечко в Обществе Языковедов». Да, способностями к языкам я не обладала, но чего только не сможет достичь человек, если ему больше не на чем сосредоточить мысли!

Впрочем, не могу утверждать, будто заняться действительно больше было нечем. Однажды днем (по-моему, это был день, хотя судить о времени суток я могла лишь по бодрствованию дракониан да собственному чувству голода) хозяева завели тихий, напряженный разговор, сгрудившись вместе в манере, явно свидетельствовавшей о том, что беседа не предназначена для моих ушей, пусть даже я их пока не понимаю. Затем, очевидно встревоженные, двое из них ушли, а третий остался со мной.

Оставшийся драконианин снял мои занавеси и жестом велел мне отойти как можно дальше от входа. Здесь, у стены, он устроил из занавесей нечто вроде гнезда и изобразил целую пантомиму. От меня требовалось сидеть в этом гнезде, а если кто-либо войдет в дверь, спрятаться, укрывшись одной из занавесей с головой.

То было первым намеком, что мне здесь совсем не место.

Устроившись в гнезде из занавесей, я принялась наблюдать за драконианином. К этому моменту я начала различать их. Тот, что разговаривал со мной, помогая медленно, с трудом осваивать язык, был выше остальных ростом и отличался от них косыми светлыми полосами по обе стороны шеи, посему я нарекла его Полосатым. Другой, несколько у́же в плечах, чаще всего брал на себя приготовление пищи – его я окрестила Поваром. Оставшийся со мной был самым низким и коренастым из всех троих. Его я мысленно называла Трусом, поскольку он относился ко мне с очевидной опаской.

Бояться меня?! Я была на добрых полметра ниже и вдвое легче, напрочь лишена достойных внимания когтей и зубов, однако Трус относился ко мне с неподдельным, искренним страхом. По-видимому, большую часть разговора двое остальных уламывали его остаться со мной, пока их нет. Надолго ли они решили уйти?

Наблюдая за драконианином, я поняла кое-что еще. Все это время я смотрела на хозяев глазами натуралиста, примечая особенности телосложения, окрас, повадки. Вдобавок, мы уже начали общаться… но до сих пор не видели друг в друге людей.

Дождавшись, когда драконианин в очередной раз повернется ко мне, я привлекла его внимание и указала на себя.

– Изабелла.

Ответа не последовало. Не понимает? Или слишком напуган, чтоб говорить?

Дабы объяснить, о чем речь, я перебрала все знакомые драконианские слова – огонь, камень, одеяло и прочие, всякий раз указывая на соответствующий слову предмет, а затем вновь указала на себя:

– Изабелла.

Повторив это еще несколько раз – медленно, старательно выговаривая звуки, я указала на драконианина и вопросительно хмыкнула.

Без всякого сомнения, он меня понял, однако в ответ просто отвернулся и принялся мыть котелок из-под похлебки.

Либо имена у них не в ходу, либо этот не желает называть своего. Лично я бы сделала ставку на последнее.

Остальные не возвращались довольно долго, и все это время мы с Трусом провели молча. Наконец снаружи раздались голоса и шаги. Трус яростно замахал рукой, призывая меня спрятаться. Я без колебаний послушалась, но выглянула наружу сквозь оставленную щелку, и, когда дверь надежно затворилась за знакомой парой, вновь выбралась из укрытия.

Я надеялась, что после их возвращения мне позволят выйти наружу. Прежде прятать меня никогда не утруждались, а это значило, что сегодняшний день чем-то отличается от остальных, что, в свою очередь, вполне могло знаменовать собою сию долгожданную перемену. Увы, в этом мне не посчастливилось. Зато я снова тем же манером представилась по имени, и на этот раз процедура принесла плоды.

Полосатый сразу же понял, в чем дело. Переглянувшись с остальными (причем даже я ясно видела, что Трус, хоть и хранит молчание, очень не хочет, чтобы его товарищ говорил), драконианин повернулся ко мне, указал когтем на кончик собственного носа и ответил:

– Рузд.

– Каххе, – последовал его примеру тот, кого я нарекла Поваром.

После чего оба устремили требовательные взгляды на Труса.

– Зам, – после долгой паузы буркнул тот.

Теперь у всех у нас имелись имена. Теперь они стали для меня не просто живыми существами, но живыми существами сродни человеку. Это и послужило началом многих перемен в наших отношениях.

Глава одиннадцатая.

Снаружи – Яки и мьяу – Зима познания – Новые лица – Крылья Каххе – Частичная гибернация – Польза искусства

«Забель». Именно так дракониане были склонны выговаривать мое имя. Нет, они вполне могли дополнять его начальными и конечными гласными, однако из их речи подобные звуки склонны выпадать, а я охотно отзывалась и на сокращенную форму. Однажды Рузд куда-то ушел, а через некоторое время вернулся, неся с собою мою горную одежду – причем аккуратно заштопанную.

Голова тут же закружилась от тысячи возможных выводов. Быть может, меня вот-вот препроводят домой? Или возьмут за ухо и выставят за порог? Или я наконец-то увижу других дракониан? Или меня поведут на казнь? Хотя – стали бы они утруждаться штопкой моей одежды, собираясь меня казнить… Упрекнув себя в глупости, я поспешила одеться. С уверенностью можно было сказать одно: я наконец-то выйду наружу! После долгого сидения в доме это казалось настоящим чудом.

Легким, несмотря на лубок на ноге, шагом я последовала за Руздом к выходу – к той самой двери, к которой меня до этого столь непреклонно не подпускали. Прихожая оказалась сплошь уставлена всевозможными мешками и ящиками: очевидно, она служила кладовой для всего, что не боялось холода. Стена, примыкавшая к внутреннему помещению, была обита все тем же стеганым джутовым покрывалом, а одежда, снятая Руздом с ближайшей вешалки, – так густо покрыта снегом, что я немедля поняла: внутрь ее не вносят, чтоб не залить весь пол лужами талой воды. Сия картина со всею возможной наглядностью предупреждала, что меня ждет снаружи, но я, целиком поглощенная мыслями о свободе, не сделала из данного наблюдения должных логических выводов.

Рузд подошел к внешней двери, устроенной на небольшом расстоянии от внутренней (с тем, чтобы холодный ветер не задувал прямо в комнату), и отворил ее передо мной.

Ступив за порог, я оказалась в мире, полном алмазов. Небо над головой сияло беспощадной синевой, солнечный свет отражался от мириадов снежных зеркал. Сверху, с седловины, я видела внизу зелень, но теперь, если только Рузд с остальными не перенесли меня в некое совершенно иное место, от этой зелени не осталось и следа. Карнизы домов и ветви деревьев украшали гирлянды сосулек. Прямо передо мной, возвышаясь над горной котловиной, тянулся к небу величавый центральный пик, сплошь облаченный в белое. С первым же шагом я по колено увязла в снегу, а воздух оказался студен, как никогда в жизни.

Пока я хворала, а затем выздоравливала, сидя взаперти, настала зима.

О, согласно календарю она, возможно, еще и не начиналась, но здесь, в Мритьяхаймах, зима не ждет дня солнцестояния, чтобы вступить в свои права – приходит она рано и остается надолго. Хотя большая часть осадков – в виде дождя в долинах и снега на высоте – выпадает в период муссонов, зима также не обходится без снежных бурь, и путешествовать по горам в это время года практически невозможно.

Я замерла, будто сама обернулась ледяной глыбой. Все мысли о возвращении к людям зачахли на корню. Насколько мне удалось оправиться, помогут ли дракониане, или, наоборот, воспрепятствуют – все это больше не имело никакого значения. Любая попытка покинуть эти края до весны означала смертный приговор, а между тем весна не покажет сюда и носа как минимум до самого фруктиса. По самым скромным подсчетам, мне предстояло прожить здесь не меньше четырех месяцев.

Четыре месяца… и все это время те, кого я люблю, будут считать меня погибшей!

Рузд что-то сказал, но я не смогла понять его слов. Не дождавшись ответа, он наклонился и взглянул мне в глаза. Я, кое-как встряхнувшись и вернувшись к жизни, молча кивнула. Нет, я еще не могла принять этой мысли. Чтоб мало-помалу свыкнуться с ней, требовалось время: разом взвалить на себя такой груз я была просто не в силах. Пришлось до поры отвлечься, озирая окрестности – отныне я могла исследовать их сколько душе угодно.

Дом наш стоял на самом краю деревни. Помнится, мне подумалось, что он должен был выглядеть более экзотично: в конце концов, селение ведь драконианское. Однако истина заключалась в том, что разумные, целесообразные архитектурные принципы примерно одинаковы для всех, невзирая на видовую принадлежность. Крутые островерхие крыши почти ничем не отличались от ньингских – а также от тех, что можно увидеть в Сиоре или в северной части Бульскево. Где снега много, он должен как можно легче соскальзывать вниз, иначе крыша не выдержит его тяжести.

Повернувшись в другую сторону, я обнаружила, что забрела не так уж далеко. Позади гордо высилась Гьяп-це, а рядом, бок о бок с нею – Че-джа. Подняться на седловину отсюда было сравнительно просто, однако обольщаться сей видимой простотой я даже не помышляла. Поднявшись наверх, я непременно погибла бы, пытаясь спуститься с той стороны в одиночку, и даже справившись с этим, оказалась бы в дебрях Мритьяхайм, отделенная от ближайшего человеческого селения Чеджайским ледником.

Со вздохом я повернулась к дому и обнаружила позади всех трех хозяев-дракониан, пристально наблюдавших за мной. Наверняка утверждать не могу, однако думаю, что ход моих мыслей был им ясен.

Всех трех хозяев-дракониан… Но где же остальные?

На тропках между домами, совсем как в день нашего прибытия в Лам-це Ронг, не было видно ни души. Мало этого: в отличие от ньингской деревни, здесь никто не подглядывал за мною из укрытия. Даже следов на снегу почти не было: все отпечатки, имевшиеся поблизости, очевидно, оставили Рузд, Каххе и Зам.

Так вот отчего мне позволили выйти из дома! Оттого, что вокруг нет никого, и никто, кроме них, меня не увидит…

Но куда же исчезли все жители? Возможно, откочевали на зимние квартиры? Тогда почему оставили здесь мою троицу?

Я неуверенно двинулась вперед, и трое хозяев даже не подумали мне воспрепятствовать. Не встретив возражений, я подошла к одному из соседних домов, а мой стук в дверь только поверг дракониан в недоумение. Очевидно, у них не было заведено оповещать хозяев о приходе подобным образом. Возможно, здесь принято хлопать в ладоши, как делают в иных частях света? Об этом оставалось только гадать. Но, стоило мне потянуть дверь на себя, она отворилась, и мне – пусть не одной, а под присмотром Каххе – позволили войти внутрь. Изнутри дом был устроен почти так же, как и тот, из коего я недавно вышла, но явно был прибран на зиму – следовательно, обитатели вернутся не скоро. Однако здесь в стеганом джутовом покрывале на полу имелась прореха, обнажившая набивку. Ткнув в нее пальцем, я обнаружила, что покрывало набито чешуей – точно такой же, какая украшала тела моих спутников, только заметно светлее.

– Изоляция, – пробормотала я, отступив назад и приглядевшись.

Судя по всему, тот самый материал, что защищал тела дракониан от холода, вполне мог сберегать тепло и в их жилищах. Быть может, дракониане сбрасывают чешую каждый год? Ее количество позволяло предположить, что да, а окрас намекал, что их чешуя со временем выцветает – возможно, адаптируясь к времени года. Зимой светлая шкура послужит более эффективным камуфляжем на фоне снега, тогда как темная будет выглядеть куда менее подозрительно среди деревьев и голых скал с приходом лета. Ну, а сброшенную чешую дракониане, по-видимому, бережно собирали и зашивали в новые покрывала по мере того, как старые ветшали и приходили в негодность.

Вновь выйдя наружу, я услышала, как Зам горячо шепчет что-то Рузду. Очевидно, он все еще не доверял мне. Хотелось бы спросить, чем я так ему не угодила…

Однако спросить об этом я не могла и потому продолжила исследования. Входить в другие дома смысла явно не имело, но несколько ниже по склону стояло здание, совершенно непохожее на остальные – приземистое, квадратное, но занимавшее невероятно огромную площадь, сравнимую с площадью всех прочих построек в деревне, вместе взятых. Будь скаты его кровли круто наклонены вниз, конек крыши достиг бы небес, однако кровля спускалась книзу полого, причем имела странную форму – неровную, бугристую, так как (об этом я узнала чуть позже) была сложена из сосновых лап. По мере надобности лапник, покрывшийся снегом и льдом, несложно было снять и заменить чистым, хранившимся в сарае, выстроенном рядом специально для этой цели.

Конечно же, я первым делом подумала, что это храм. Мы, люди, издавна привыкли присваивать сие звание любой монументальной драконианской постройке, назначения коей не понимаем. Пусть эта и была сооружена из дерева и грубых валунов, а не из ровных каменных блоков, подобно постройкам древних, какая иная цель могла бы подвигнуть дракониан на строительство столь большого дома?

Об ответе мне следовало бы догадаться с самого начала, поскольку в осмотренных частях деревни явно и очевидно недоставало кое-чего существенного. Однако я поняла, в чем дело, только подойдя ближе и почуяв исходящий от огромной постройки аромат.

Рузд отодвинул засов и подтолкнул меня внутрь – в коровник.

По-видимому, здесь, во множестве небольших отдельных загонов, содержались все принадлежавшие жителям деревни яки до единого. Животные, собранные в каждом загоне, отличались от остальных особой формой колец в носу – видимо, то были знаки их владельцев. Куда бы ни ушли прочие дракониане, скот их остался в деревне, и, как мне вскоре сделалось ясно, троим моим спутникам вменялось в обязанность ухаживать за всем деревенским стадом до весны.

Живя в драконианской деревне, я провела в этом коровнике немало времени. Из прежнего опыта, обретенного в других частях света, явствовало, что помощь в повседневных делах значительно способствует установлению дружеских отношений. Здесь все обстояло точно так же, хоть моей помощи и не хватило, чтобы смягчить сердце Зама. Но, помогая хозяевам, я руководствовалась отнюдь не только альтруистическими побуждениями: учитывая количество животных, коровник был самым теплым местом во всей деревне (если, конечно, не сидеть, съежившись у драконианского очага, месяцы напролет). Более того: там, в коровнике обнаружилось нечто, весьма для меня интересное.

Сверху, над головой, раздался знакомый крик.

– Мьяу! – изумленно воскликнула я, оглянувшись на дракониан.

Естественно, для них это ничего не значило, как и любое другое из испробованных мною цер-жагских слов, но все же Рузд проводил меня к лестнице на чердак. «В мяушню», – с улыбкой подумала я, вспомнив Сухайла, всякий раз от души смеявшегося над собственным каламбуром.

Чердак оказался полон знакомых крылатых зверьков. Все мьяу также были помечены – только в их случае не кольцами в носу, а краской на спинах. В следующие же дни я обнаружила, что именно благодаря им всего лишь трое дракониан способны самостоятельно управиться с таким огромным стадом. Помните, в Лам-це Ронг мы гадали, поддаются ли мьяу дрессировке? Так вот, в драконианской деревне, которая, кстати, называлась Имсали, я выяснила, что – да. Правда, намного лучше, если дрессировщик – не человек, хотя причина сему до сих пор остается загадкой. Однако я наконец-то получила ответ на вопрос, откуда у диких мьяу взялось обыкновение бросаться с воздуха на спины яков: яснее ясного, то были смутные отголоски тех действий, при помощи коих ручные мьяу сгоняют скот в стадо.

Да, мьяу служили моим хозяевам-драконианам чем-то наподобие летучих овчарок. Маленькие дракончики помогали гонять стада туда, где их еще можно было пасти – ведь яки умеют откапывать траву из-под снега и, успев как следует откормиться за лето, способны протянуть таким образом всю зиму. В коровнике мы дополняли рацион яков сеном, но держать животных взаперти всю зиму было бы вредно для их здоровья. Посему хозяева поочередно выводили стада на пастбища – по одному драконианину со сворой мьяу на стадо, при этом по крайней мере один из троих оставался в деревне.

Все мое восхищение повадками мьяу не могло бы убедить меня отправиться на этакую прогулку по собственной воле. Нет! Только не мритьяхаймской зимой! В сем отношении явное нежелание дракониан, чтоб я покидала пределы деревни, играло мне на руку. Вместо этого я помогала остававшимся в повседневных делах – чистила коровник, ухаживала за свободными от службы мьяу, и с помощью Рузда усердно осваивала местный язык.

Рассказывать историю зимы, проведенной с драконианами, нелегко. Во время пребывания у них я, не имея ни блокнота, ни пера, не вела дневников. А если бы и вела, все равно не смогла бы поведать вам, как именно узнавала то или иное: слишком уж многое просачивалось в голову, так сказать, осмотически, собиралось из сотен крохотных подсказок, пока в один прекрасный день они не складывались в цельное знание, о коем я даже не задумывалась. Последовательность и причины трудно вспомнить даже в тех случаях, когда процесс познания шел более осознанно. Конечно, некоторые важные для развития повествования детали я расставлю по местам как подобает, но что касается остальных – размещу, как бог на душу положит, нимало не заботясь о хронологии.

Прогресс частенько казался мучительно медленным – отчасти потому, что так оно и было, в остальном же – оттого, что продвигался вперед отнюдь не огромными скачками, а постепенно, шажок за шажком. Определенного момента, после которого мы с Руздом смогли вести разговоры, я не могу назвать точно. Начали со словаря, с названий окружающих предметов, от него перешли к основным глаголам, затем, методом множества проб и огромной кучи ошибок, преодолели трясины грамматики, и наконец, при помощи пространных описаний и рассуждений, взялись за абстрактные понятия. Да, в сравнении с изначальным состоянием прогресс был немал, но все это тянулось так долго, что временами мне казалось, будто на самом деле никакого прогресса и нет.

Такие успехи я во многом отношу на счет блестящих умозаключений мужа, установившего родство драконианского с языками Южной Антиопы. Конечно, с концепцией эволюции я была знакома, однако как-то не привыкла применять ее к языкам. Посему даже не знаю, смогла бы я додуматься сама до поиска закономерностей, которые позволили бы провести параллели между знакомым языком и незнакомым, или мне даже не пришло бы это в голову. (В скобках замечу, что слишком полагаться на подобные аналогии опасно: в рассеянности я то и дело инстинктивно возвращалась к грамматике более знакомого языка; как следствие, мой драконианский оказался щедро приправлен ахиатским.) Однако, вооруженная данной теорией, я получила возможность подойти к проблеме с точки зрения натуралиста и спустя некоторое время смогла начать строить обоснованные предположения касательно еще не знакомых мне драконианских слов. Сами по себе предположения эти редко оказывались верными, но зачастую приводили к верному слову более кратким путем.

В остальном своими успехами я обязана Рузд. Если, по аналогии с биологической эволюцией, представить себе лашон и ахиатский, соответственно, домашним котом и львом – во многих отношениях различными, но явно близкими родичами, то современный драконианский можно уподобить собаке: все три языка ведут происхождение от общего предка, от коего унаследовали некоторые важные характеристики, но за тысячи лет изменений драконианский отдалился от двух остальных много сильнее. По счастью, Рузд владела языком, в коем я впоследствии опознала более древнюю, литургическую форму драконианского, наподобие лашона Писания, а он куда ближе к древним корням, чем современный. Язык, на котором она говорила с Каххе и Зам, содержал огромное количество слов, по-видимому, заимствованных из некоего совсем другого языка – возможно, человеческого, хотя, на мой неискушенный слух, они были вовсе не похожи ни на ньингские, ни на цер-жагские.

Невзирая на это, мне удалось узнать кое-что новое. Некую перемену внимательные читатели, возможно, уже подметили: да, хозяева дома на деле оказались хозяйками. Рузд, Каххе и Зам были сестрами и вместе вели хозяйство – типичное явление драконианского быта. Дракониан мужского пола много меньше, однако их общество не обратилось к полигамии, как, вероятно, поступили бы люди: браков в нашем понимании у них попросту нет. Их мужчины живут в нескольких общих домах, разделенные по возрастам, а группы сестер хозяйствуют сами по себе. Братские узы среди дракониан почитаются куда более значимыми, чем родительские, а сестринские – более значимыми, чем братские.

Имсали была не единственной деревней в окрестностях. В ясные дни я могла видеть дымы, тянувшиеся к небу над другими участками Обители (так я сама мысленно нарекла котловину, окружавшую центральный пик, называемую драконианами Аншаккар). Окружающее ее кольцо гор (Че-джа и Гьяп-це – всего две из них) практически непроходимо: седловина, через которую в котловину попала я, – одно из самых низких мест в сем кольце, и даже ее, как видите, преодолеть непросто. Конечно, скалолазам это под силу, но таковые – прекрасно снаряженные для восхождения на горы, движимые не столько поиском новых пастбищ, пахотных земель либо торговых путей, сколько стремлением покорить никем еще не покоренные высоты – начали появляться в Мритьяхаймах лишь в самое недавнее время. Для местных жителей с востока и запада подобные авантюры просто лишены целесообразности. Что проку пробираться сюда? Вернуться назад слишком трудно, и всякий, поселившийся внутри, окажется в полной изоляции от внешнего мира.

Однако земли котловины для жизни вполне благоприятны – как минимум, по меркам Мритьяхайм. Долины весьма глубоки, а горы большую часть года заслоняют их от ветров, так что климат внутри относительно мягок. Здесь можно сеять ячмень и пасти яков – правда, люди сочли бы то и другое делом нелегким, но дракониане, благодаря их адаптивной биологии, справляются очень и очень неплохо.

Как же они могли здесь оказаться? Одни лишь гипотезы ответа дать не могли, но мое знание языка еще не позволяло вести разговор о столь сложных абстрактных материях. Имелось у меня сильное подозрение, что, как я и предполагала ранее, в фольклоре Цер-нга сохранилась память о драконианах – несомненно, они-то и были «ледяными демонами», наводившими страх на жителей Лам-це Ронг. Неужели они обитают здесь со времен древности? Да, местная архитектура ничем не напоминала руины, встречавшиеся мне в иных частях света… но, конечно же, строить подобные здания в этих краях – просто нелепо. Как-то, в минуту безумия, мне даже пришла в голову мысль: а знают ли жители Обители, что драконианская цивилизация там, далеко за пределами их уединенной родины, пала, исчезла тысячи лет тому назад?

Будь у меня возможность исследовать котловину, я могла бы узнать больше, причем намного быстрее. Однако уходу из Имсали препятствовали целых три обстоятельства. Первым, конечно же, была моя собственная слабость вкупе со сломанной ногой, но это я со временем преодолела. Второе состояло в том, что, хотя зима здесь не так снежна, как период муссонов, снегопады случаются и зимой; к тому же именно во время зимы в котловине наиболее ветрено.

И, напоследок, в котловине мы были не одни.

В нашей деревне – да (если только мне позволительно называть ее «нашей», будучи здесь лишь временной гостьей). Но, как оказалось, в каждой из деревень Обители имелись свои скотники, присматривавшие за яками. Сие открылось совершенно неожиданно: в один прекрасный день Каххе спикировала мне на голову, будто сокол на зайца, и безо всяких «извольте-позвольте» уволокла в коровник.

Да, буквально «как сокол на зайца». В тот день я также обнаружила, что драконианские крылья, хоть и не позволяют их обладателям полноценно летать, вполне годятся для планирования. Приземлившись в снег прямо у моих ног, Каххе зажала мне рот, а свободной рукой подхватила меня и потащила внутрь. Судите сами, насколько возросло к тому времени мое доверие к сестрам: приглушенно вскрикнув от изумления, я не возразила против подобного обхождения ни звуком. Если Каххе сочла необходимым убрать меня с глаз долой, то, несомненно, ради моей же безопасности, рассудила я – и ничуть не ошиблась.

Снаружи раздались голоса. К тому времени я начала узнавать трех сестер не только с виду и сразу же поняла, что там, за дверью, не Зам и не Рузд. Каххе указала когтем на ближайшее стойло. Я удивленно подняла брови. Каххе вновь указала на стойло и хлопнула крыльями. Нет, я понимала, чего она хочет – только нежелание отправляться к якам удерживало меня на месте. Однако выбора не было. Повинуясь ее указаниям, я перелезла через загородку в стойло и надежно укрылась за тушами яков. Удостоверившись, что меня не видно, Каххе вышла за порог.

Здравый смысл велел оставаться на месте. Однако моя практичность, как любил выражаться Сухайл, может сравниться только с моим безрассудством. Во-первых, я могла узнать много нового, наблюдая за тем, как мои драконианки общаются с другими… а во-вторых, мне вовсе не улыбалось сидеть среди яков, пропитываясь вонью коровника.

Тихонько выбравшись из стойла, я подкралась к двери и выглянула в щелку. Снаружи, посреди улицы, стояли, беседуя с Каххе, две незнакомые драконианки. Вскоре к ним присоединились и Рузд с Зам, после чего беседа переросла в спор.

День выдался столь ветреным, что большую часть разговора я не расслышала, да и расслышав, вряд ли поняла бы хоть одно слово из десяти. Да, к тому времени я несколько освоилась с драконианским – по крайней мере, в части, касавшейся узкого круга бытовых проблем, однако мне все еще требовалось, чтоб собеседник говорил медленно и внятно, что наблюдается в естественном разговоре лишь изредка.

Однако наблюдать за мимикой и жестами дракониан было так любопытно, что я совершенно забыла о сильном холоде, струившемся внутрь сквозь щель. Жестикуляция их значительно отличалась от человеческой: Рузд снова и снова поднимала руку, растопырив пальцы и развернув наружу ладонь, что для меня могло бы выражать призыв успокоиться или же требование не перебивать. Но для дракониан это, по всей видимости, служило знаком решительного отказа, наподобие покачивания головой. В какой-то момент одна из новоприбывших наполовину расправила крылья, а Каххе в ответ развернула свои во всю длину. Оппонентка последовала ее примеру, и между ними началось нечто сродни игре в гляделки, только с крыльями вместо глаз. Когда Зам в день моего первого пробуждения растопырила гребень, я интерпретировала это как проявление страха; здесь же стремление казаться крупнее, пожалуй, означало претензию на превосходство.

Состязание выиграла Каххе, но под конец Рузд сжала кулак и развернула руку ладонью к груди (жест, означающий согласие). Все пятеро драконианок развернулись и двинулись ко мне.

Я вновь поспешила спрятаться. Не знаю, обратил ли кто-нибудь из драконианок внимание на беспокойство и протестующее мычание яков в одном из стойл: к тому моменту я забилась в угол, пригнувшись как можно ниже и горячо молясь о том, чтобы ближайшему яку не взбрело в голову отодвинуться, открыв меня всем взглядам. Могу сказать одно: никто не обмолвился о моем присутствии ни словом – следовательно, никто из посторонних его не заметил.

Все пятеро поднялись по лестнице и на какое-то время скрылись из виду. С верхнего яруса чердака – над мяушней, оттуда, где хранилось сено – послышался скрип. Я поразмыслила, не укрыться ли понадежнее, но не осмелилась: слишком велик был риск, что меня застанут на открытом месте. Наконец хозяйки и гостьи спустились вниз, неся с собою мешки лучшего сена, предназначавшегося для яков, начинавших хворать и чахнуть на зимних квартирах. Так, значит, спор шел о корме и о том, поделится ли им наша деревня с соседями! Может, их яки отощали? Или с их собственными запасами корма что-то стряслось? А может, новоприбывшие – попросту наглые вымогатели, решившие поживиться за счет соседей? Этого я так никогда и не выяснила.

Как только они ушли, Каххе извлекла меня из укрытия. Выходя из коровника, я увидела нечто, заставившее меня тут же замереть на месте. Снег у дверей был плотно утоптан, но ранее я имела неосторожность сойти с тропинки, и теперь там, на снежной целине, явственно виднелись отпечатки моих ног.

Человеческие следы. Опознал ли их кто-нибудь как таковые? Обратил ли внимание? Размером и длиной шага они ничуть не походили на драконианские.

Увидев, что меня встревожило, Каххе тут же принялась совещаться с сестрами. После этого мне вручили метлу, чтоб замести следы, и начали косо поглядывать на все мои попытки сойти с натоптанных тропинок. (Потаскав за собою метлу день-другой, я соорудила вместо нее нечто наподобие соломенной юбки, тащившейся позади на ходу и заметавшей следы без всяких сознательных усилий с моей стороны. Поскольку кроме этого она служила добавочной защитой от холода, против лишней тяжести я ничуть не возражала.)

– Что могло бы случиться, если б они меня увидели? – спросила я, глядя в ту сторону, куда ушли чужаки.

Говорила я по-ахиатски, что к тому времени успело войти в привычку: конечно, главным образом я старалась освоить язык Рузд, а не обучить ее тем, какими владею сама, но ахиатский значительно повышал шансы на понимание, если я где-либо невзначай ошибусь.

Рузд не ответила – возможно, не поняла. Пожалуй, оно и к лучшему: получив ответ сразу, я оказалась бы не готова к тому, что последует дальше.

* * *

В тот вечер я обратилась к Каххе и жестами попросила позволения осмотреть ее крылья.

С тех самых пор как я, придя в чувство, обнаружила, что дракониане не только когда-то существовали в природе, но и здравствуют по сей день (или, по крайней мере, с того момента, как собралась с мыслями после данного открытия), мне не давал покоя вопрос об их крыльях. И вот почему: их древние родичи населяли теплые земли наподобие Ахии или Кеонги, но эти трое жили здесь, в невероятно холодном климате. Между тем структуры столь тонкие, как крылья, очень быстро теряют тепло, поскольку кровеносные сосуды в них неизбежно расположены близко к поверхности. Как же дракониане решают эту проблему?

Я не раз отмечала, что мои спасительницы имеют привычку сидеть у огня, частично расправив крылья – точно улавливая ими тепло, исходящее от очага. Чаще всего они делали это сразу же после того, как возвращались снаружи, подобно людям, греющим руки у камина, и это казалось вполне логичным, однако то же самое они проделывали и перед уходом, и мне хотелось понять, зачем.

Итак, я указала на крылья Каххе и спросила на ее языке:

– Что?

К тому времени это прочно утвердилось в качестве просьбы подсказать нужное слово.

– Каппу, – без долгих раздумий ответила Каххе.

Повторив тот же процесс с собственными глазами, я получила взамен слово «ика». При помощи сих новых знаний и мимики (плюс драконианское слово «пожалуйста») мне удалось составить вопрос, могу ли я осмотреть ее крылья. Мой интерес немало ее озадачил, однако Каххе позволила мне приблизиться и даже не дрогнула, когда я коснулась ее крыла.

На протяжении своей научной карьеры мне довелось осмотреть бессчетное множество драконьих крыльев. Правда, большая их часть принадлежала мертвым особям, а остальные – драконам самых мелких разновидностей, наподобие медоежек. Подержать в руках крыло дракона более крупного мне удалось лишь однажды, в Ахии, помогая Тому лечить одного из пустынных драконов, да и в этом случае животное было накачано успокоительным по самый гребень.

Крыло Каххе оказалось совершенно другим. Нет, не в анатомическом смысле, но оттого, что принадлежало живому существу в здравом уме и полном сознании. Поскольку Каххе никак не могла избавиться от некоторой напряженности, мускулы крыла то и дело сокращались под кожей. На ощупь крыло оказалось теплым: вернувшись домой, мы успели согреться.

Отыскав плечевую артерию крыла, я ощутила мерное биение пульса, однако секундой позже пульс исчез. По-видимому, Каххе подумала, что я хочу пережать артерию, и решила мне помочь – и в самом деле помогла, только не так, как рассчитывала.

Ее поступок подсказал мне то, чего я никогда не обнаружила бы сама: дракониане способны по собственному желанию управлять токами крови в крыльях. На солнце или у огня они открывают кровеносные сосуды, вбирая как можно больше тепла, но, выходя на холод, сокращают приток крови к крыльям, тем самым сберегая тепло.

Естественно, до бесконечности сдерживать токи крови они не в силах, так как это значительно препятствует подвижности крыла, а чем дольше конечности пребывают в таком состоянии, тем больше нужно времени, чтоб они в полной мере вернулись к жизни. По этой-то причине расправленные крылья и означают претензию на превосходство – по крайней мере зимой: таким образом дракониане состязаются в выносливости. Судя по некоторой скованности движений Каххе после визита чужих, спеша спрятать меня, она растянула мускулы – скорее всего, из-за холода и недостаточного притока крови. Однако в целом способность к этакой местной, частичной гибернации приносит драконианам немало пользы.

Мысли о гибернации – точнее, о зимней спячке – должны были прийти мне в голову много быстрее. Несомненно, те из читателей, кто более других склонен к научному мышлению, уже подумали о ней и недоумевают, отчего я до сих пор не упомянула о данном явлении ни словом. В свое оправдание могу сказать лишь одно: все время, прожитое в драконианской деревне до данного момента, я провела либо без сознания, либо в истерике, либо захлебываясь в потоке новых данных. Как следствие, и продолжительность концентрации внимания у меня не превышала комариную: стоило только задуматься над одним аспектом задачи, как в поле зрения возникало нечто новое, не менее интересное.

Однако, вспомнив о гибернации, я тут же поняла: нет, прочие жители деревни не перекочевали на зимние квартиры – вернее, «зимние квартиры» означали для них зимнюю спячку. Гибернация – весьма распространенная биологическая реакция на похолодание, позволяющая организму пережить период бескормицы, обходясь минимумом пищи. Среди пустынных драконов Ахии мне довелось наблюдать эстивацию – летнюю родственницу гибернации, встречающуюся в природе значительно реже.

Конечно, дракониане не могли погрузиться в зимнюю спячку все до единого, иначе, пробудившись, обнаружили бы, что все их стада уничтожены суровой зимой (да, дикие яки способны пережить зиму без особых проблем, но их одомашненным родичам пришлось бы гораздо труднее). Посему Рузд, Каххе и Зам, наперекор всем инстинктам, не улеглись спать, пережидая холода, дабы стада односельчан благополучно дожили до прихода весны. Ели они невероятно много – сей факт я отметила сразу же, но, не имея данных для сравнения, сделала вывод, будто таков их обычный рацион, – да вдобавок жевали лист некоего растения примерно так же, как некоторые люди жуют табак. Поначалу сама я, зная, что не все, пригодное в пищу для них, может оказаться съедобным и для меня, от употребления этого листа воздерживалась, однако когда у меня загноилась десна, Рузд едва ли не силой впихнула его мне в рот. Вкус оказался неприятно вяжущим, но рот онемел настолько, что гнойник был вскрыт практически без боли. После я начала жевать этот лист регулярно: как обнаружилось, он заметно укреплял здоровье и уменьшал воздействие горной болезни.

Вскоре после осмотра крыла Каххе я попыталась расспросить сестер о гибернации. Познания в языке пока что не позволяли без труда вести подобные разговоры, отчего мне вновь пришлось прибегнуть к помощи жестов и мимики, указывая на пустые дома, а затем притворяясь спящей. Вначале казалось, будто я выражаюсь слишком невнятно: Рузд молча склонила голову набок и отошла прочь. Но затем то же самое повторилось и в другой раз, и в третий, и мне сделалось ясно: она прекрасно все поняла, а притворным непониманием ограждает себя от дальнейших расспросов. Что ж, настаивать на своем я не стала.

Нет, не подумайте, будто мне вдруг изменила обычная любознательность. Список неразрешенных загадок уже достигал километровой длины, но поиску ответов страшно мешал языковой барьер. Мало этого: я ни на минуту не забывала о том, что грань между «гостьей» и «пленницей» может оказаться исчезающе тонкой. Нет, в дружелюбии хозяек я нимало не сомневалась – по крайней мере, в двух случаях из трех (Зам при всякой возможности обходила меня стороной и поглядывала на меня косо), но быстрота, с коей Каххе поспешила спрятать меня при появлении соседей, недвусмысленно свидетельствовала: от прочих дракониан подобного гостеприимства ожидать не стоит.

Права я была насчет гибернации или же ошибалась, а сомневаться не приходилось: настанет время, и остальные жители Имсали вернутся домой. К этому времени мне нужно было оставить Обитель и вернуться к людям, о чем без помощи хозяек не стоило и мечтать… ну, а в противном случае оставалось одно – положиться на их заступничество.

* * *

Общаться с Рузд и остальными сделалось значительно проще, стоило только понять, что я сверх меры следую образу мыслей мужа.

Ирония ситуации заключалась в том, что о муже я старалась не вспоминать вовсе. Правда, это нередко заканчивалось неудачей: за последние пять лет я привыкла к Сухайлу настолько, что без него чувствовала себя словно без руки или ноги. Но, как уже говорилось, в те дни я нередко поддавалась отчаянию: слишком уж легко было вообразить себя обреченной остаться в пределах Обители до конца жизни (представьте, какой иронии исполнилось бы тогда сие название!) и, таким образом, не встретиться с ним никогда. Да, этих демонов можно было изгнать непреклонной волей к победе… но действовало это лишь временно, и невероятно утомляло. Уж лучше было отвлечься насущными задачами, тем, что находится рядом, не позволяя мыслям слишком забегать вперед.

Однако живя в браке, подобном нашему, когда одна из главных твоих радостей – делить с супругом интересы и знания, и не оказывать влияния друг на друга, попросту невозможно. Своими лингвистическими достижениями я целиком обязана Сухайлу: именно его теории и принципы помогли отыскать общий язык со спасительницами.

Толчком к изменению курса послужил великолепный рассвет. Разбуженная кошмарным сном (что случалось со мною нередко), я, не желая тревожить хозяек возней, тихо выскользнула за дверь, в прихожую. Естественно, с собой пришлось взять теплую одежду: в прихожей стояла такая стужа, что, забыв об осторожности, нетрудно было получить обморожение.

Надо заметить, ничто на свете не способно разбудить человека надежнее, чем беспощадная пощечина ледяного воздуха. Поскольку о сне теперь не могло быть и речи, а одевание во все необходимое потребовало стольких сил, я решила немного прогуляться.

К этому времени рассвет озарил пик горы Аншаккар, возвышавшейся в центре котловины. Большая часть Обители еще лежала во мраке, однако гора в лучах восходящего солнца сверкала, словно огромный алмаз. Глядя на нее, я вспомнила то утро, когда стояла с Томом на седловине и смотрела на запад, и поняла, отчего некоторые народы обожествляют горы. Красота Аншаккар была просто божественной – разительной, недоступной, далекой от моих тревог и забот в той же мере, как я далека от тревог и забот муравья. Карандаш и бумага, будь они в ту минуту при мне, ни за что не смогли бы передать всего ее великолепия, а масляной живописи я так толком и не освоила… но еще никогда в жизни не испытывала столь сильного желания запечатлеть открывшийся вид на холсте, пусть даже зная, что все старания будут тщетны. В тот миг, в то студеное утро, захваченной на полпути от сна к пробуждению, мне показалось, что никому на всем свете не понять, не постичь пережитого мною в Обители, не увидев этой вершины, сверкающей в лучах зари.

Ощущение вскоре прошло, но зароненная им в голову мысль осталась.

До открытия Камня с Великого Порога и последующего прорыва в расшифровке драконианской письменности мы черпали разрозненные, зачастую ошибочные сведения о цивилизации дракониан из двух источников. Первым служил фольклор – память, сохранившаяся в Писании и немногочисленных сказках, с течением времени изменившаяся до полной неузнаваемости. Вторым были материальные реликвии той эпохи: постройки, предметы и, самое главное, изображения – настенные росписи и барельефы, некогда украшавшие драконианский мир. Да, многое мы интерпретировали неверно, однако то был единственный способ, коим древние могли говорить с нами, людьми современности, сквозь время и языковой барьер.

Что, если и мне попробовать общаться с хозяевами тем же образом?

Подходящих для этого материалов, кроме нескольких клочков бумаги, сохранившихся в карманах шубы, при мне не имелось: карандаш бесследно пропал во время лавины или моих последующих блужданий. Но люди начали рисовать задолго до появления бумаги и карандашей, и я ни за что не отступила бы перед подобными мелочами.

Холстом послужила стена коровника, выбеленная изнутри известью. К тому времени, как сестры пришли задать скоту корма и почистить стойла, я изложила на ней углем свою историю, по возможности стараясь подражать стилю древних дракониан: Фу находит в долине останки замерзшего драконианина; Фу встречается со мной, Сухайлом и Томом; далее мы впятером взбираемся на седловину, где находим второй труп; ну, а затем – лавина. И в заключение: я в скорбной позе стою по одну сторону гор, а спутники в тех же позах – по другую.

К счастью, в коровнике, населенном таким множеством яков, было настолько тепло, что слезы не замерзали на щеках. Только из носа жутко текло, а носовой платок для устранения сей проблемы при мне имелся всего один, да и тот уже истерся до дыр (а клочья ячьей шерсти, надо сказать, подходят для этой цели крайне скверно).

В коровник сестры вошли уже не на шутку встревоженными – думаю, тем, что, проснувшись, обнаружили мое отсутствие и были вынуждены отыскивать меня по заметенным следам. Одного вида моей картины оказалось довольно, чтоб напугать их еще сильнее задолго до того, как я получила возможность объяснить, что здесь, собственно, изображено. Особенно злилась Зам: возможно, в случае надобности уголь и нетрудно смыть или хотя бы размазать рисунок до полной неразборчивости, однако я ведь оставила след своего присутствия в общем здании!

Но со временем все успокоились, и после этого Рузд с Каххе принялись изучать рисунки, а я – упражняться в драконианском, указывая на каждую деталь, словно учительница:

– Драконианин… Забель… гора…

А после того, как Рузд поняла, о чем речь, нарисовала последнюю картинку. Эта изображала меня и остальных снова вместе – в позах, по нашему мнению символизировавших в искусстве древних дракониан радость.

Уверена, Рузд поняла меня сразу же, едва я обратила к ней умоляющий, полный надежды взгляд. Однако драконианка продолжала смотреть на стену, не глядя на меня и не отвечая.

Каххе (по моему рассуждению, с сомнением) о чем-то спросила ее, кивнув головой в сторону горы Аншаккар.

Зам взорвалась, точно шутиха. Что бы ни предлагала Каххе, Зам явно непреклонно возражала. Рузд хлопнула крыльями, заставив обеих замолчать. Я взялась за ведро с водой, и, повинуясь ее кивку, принялась смывать рисунки со стены.

Что там, на этой горе? Кое-какие предположения у меня имелись, но уверенности в них не было никакой. Проверять их, рискуя тем, что мне перестанут доверять, а то и вовсе убьют на месте, я была не готова.

Однако теперь у нас появилось новое средство общения, что помогло мне в пополнении лексикона. Кроме этого я, в надежде достоверно установить произношение различных символов, поэкспериментировала с драконианским письмом, но далеко не продвинулась: Каххе с Зам явно были неграмотны, а кое-что понимавшая Рузд помогала мне с великой неохотой. Заподозрив некий религиозный контроль над грамотой, я отказалась от сей затеи. Для моих целей письменность все равно практически не годилась, так как могла передать только знакомые мне слова. Другое дело – изображения: они извлекали на свет слова совершенно новые.

По всей видимости, Рузд с Каххе отнеслись к проявленному мной мастерству художника с немалым почтением. Их деревянная утварь и посуда были украшены лишь абстрактным орнаментом: подобно многим народам, живущим в холодном климате, они коротали большую часть свободного времени за резьбой. Однако изобразительного искусства нигде не наблюдалось. Некая часть сознания, вопреки всем доказательствам обратного еще державшаяся мнения, будто передо мной – просто на удивление смышленые драконы, полагала это вполне естественным, но ведь на самом деле дракониане были не животными, а существами вполне разумными, хоть и похожими на человека лишь отчасти. К тому же их древние предки были вполне способны и рисовать, и ваять. У современных дракониан изобразительное искусство также имеется, только не для бытовых нужд, и в этом мне невероятно повезло: не обладая пониманием художественного отображения действительности, они попросту не поняли бы моих рисунков.

Со временем я узнала, что в драконианском обществе художники образуют особое сословие, пользующееся всеобщим восхищением. Продемонстрировав искусство рисовальщицы, я, сама того не сознавая, значительно упрочила свое положение.

Глава двенадцатая.

Пожар в коровнике – В глубь Обители – Как пасут стадо при помощи мьяу – Извечный вопрос – В поисках яков – Дорога наверх

На мой взгляд, в истории научных открытий до сих пор не оценены по заслугам повадки скромного яка.

О, можно сказать: все, что случилось дальше, произошло из-за пожара в коровнике. И это, в общем и целом, чистая правда: не будь пожара, животные не ударились бы в панику, повлекшую за собой столько интересного. Но если бы дело обошлось без дальнейших осложнений со стороны яков, пожалуй, я провела бы в пределах деревни всю зиму, а далее все пошло бы согласно замыслам моих спасительниц. Однако я покинула границы Имсали, узнала то, что хотели скрыть от меня сестры, и добилась такого прогресса, о коем даже не помышляла.

В небрежности, из-за которой начался пожар, моей вины нет. В коровнике было крайне темно даже при распахнутых настежь дверях, и посему, дабы лучше видеть, мы часто размещали в стратегических пунктах масляные лампы. Обычно расставляли их с осторожностью, понадежнее, но ошибки случались, и в тот знаменательный день Каххе допустила оплошность.

Один из яков, бродя по загону, боднул поперечину, на которой стояла лампа.

Будь кто-то из нас рядом, мы бы заметили ее падение и, вероятнее всего, загасили огонь прежде, чем он успел бы разгореться, но я во время начала этого бедствия находилась снаружи, а Каххе отправилась за новой корзиной, чтоб выносить в ней наружу ячий навоз. Первая подвернувшаяся под руку оказалась дырявой, а к тому времени, как Каххе нашла ей подходящую замену, пожар полыхал вовсю.

Рузд с Зам повели часть деревенского скота на пастбища, посему бороться с огнем нам пришлось вдвоем. Вначале мы попробовали потушить пламя, забрасывая его лучшим материалом, что оказался под рукой, а именно – ячьим навозом (высушенный, помет яков нередко используется как топливо, но этот-то высохнуть не успел). Веди себя яки спокойно, все бы у нас получилось. Увы нам с Каххе, не тут-то было.

Ближайшее к огню стадо запаниковало первым, а следом за ним страх охватил и соседние. Ограды загонов, отнюдь не рассчитанные на попытки массового прорыва наружу, не выдержали; жерди затрещали, щепки брызнули во все стороны. Каххе подогнула колени, прыгнула вверх, отчаянно замахала крыльями, стараясь набрать высоту, и сумела ухватиться за потолочную балку. Я, неспособная на высокие прыжки и лишенная крыльев, могла только бежать – вначале в сторону, уклоняясь от стремительного потока мохнатых туш, точно от снежной лавины, занесшей меня в Имсали, а затем вперед, прочь из коровника, так как разгоравшийся огонь и разбегавшиеся яки породили внутри полную неразбериху.

Нужно отметить, Каххе ничуть не растерялась. К тому времени, как я, взяв себя в руки, смогла вернуться в коровник без страха оказаться размазанной по полу, она спустилась вниз и гасила пламя всем, что подворачивалось под руку. И дело было не только в ее отваге: лишившись коровника, сестрам не стоило и надеяться сохранить весь скот в Имсали втроем, а лишившись скота, деревня вымерла бы от голода на следующий же год. У меня еще не имелось случая выяснить, насколько среди дракониан развито чувство локтя, и, таким образом, я не знала, согласятся ли другие деревни поделиться быками и коровами, дабы помочь попавшим в беду соседям. Но спрашивать времени не было. Обвязав лицо тряпкой, я схватила ведро и принялась заливать огонь водой из ближайшей поилки.

Пожар потушили вовремя – только один угол здания успел серьезно пострадать. Подобную дыру сестры вполне могли на скорую руку залатать ячьими шкурами и бревнами. Куда страшнее, в краткосрочной перспективе, было другое: почти целиком разбежавшиеся стада.

С данной точки зрения я являла собой и обузу, и в то же время немалую ценность. Да, мой организм не мог похвастать теми особенностями, что позволяли местным драконианам легче переносить холод, однако в случае надобности я вполне могла его выдержать. Между тем мое присутствие означало, что у сестер имеется лишняя пара рук, дабы помочь в восстановлении порядка. К сожалению, тут и четверых было маловато: чтоб отыскать и пригнать в деревню разбежавшийся скот, требовалось несколько пастухов, однако и деревня требовала присмотра – особенно по возвращении яков. Таким образом, сестры были вынуждены просить о помощи в соседних деревнях… что, в свою очередь, сильно увеличивало риск моего обнаружения. Единственным приемлемым выходом сочли отправить меня с двумя из сестер на поиски яков, а между тем несколько соседей из ближайших деревень помогут оставшейся поддерживать порядок дома.

Возможно, я обману ваши ожидания, однако перспектива блужданий по землям Обители меня ничуть не обрадовала. Сказать по правде, условия, что мне предстояло вынести, были просто ужасны, и встречи со всеми этими ужасами я отнюдь не жаждала. И все же в моем положении, ограниченном пределами дома сестер, коровника да тропки между ними, я начала понемногу сходить с ума от клаустрофобии, и даже думала, что с радостью вытерплю толику дикого холода, если это позволит сменить обстановку, увидеть что-нибудь новое.

Конечно, предаваться подобным мыслям, сидя в уютном и относительно теплом доме, проще простого… Сколь часто я жалела об этом порыве в последующие дни!

Итак, на поиски мы – я, Рузд и Зам – вышли втроем, а Каххе осталась в деревне, чинить коровник. Перед этим, дабы не попасться на глаза прибывающим подкреплениям, мне пришлось провести крайне скверную ночь одной в крохотной снежной пещерке, затем ко мне присоединились спутницы в сопровождении своры мьяу, и все мы отправились в путь, в глубь Обители.

* * *

Большая часть того, что последовало далее, для увлекательного повествования не годится – разве что кто-либо из читателей живо интересуется нюансами выпаса яков в условиях горной местности. В ближайшее время разбежавшимся якам не угрожало ничто: они прекрасно приспособлены к подобной среде обитания и, будучи здоровы и хорошо упитаны, не требуют много подножного корма. Однако они вполне могли поскользнуться и сорваться со скалы, либо не найти травы под снегом, либо просто забрести так далеко, что хозяевам вовсе не удалось бы их найти. Посему пришлось нам более трех недель топтать ближайшие пади и долы Обители, идя по ячьим следам, а, отыскав животных, гнать их назад, в деревню.

Как вы, наверное, догадываетесь, мерзла я все это время ужасно. По приблизительным оценкам, пожар случился в середине мессиса, что в южном полушарии означает разгар зимы. Не баловавшая разнообразием диета начинала брать свое: цинга высасывала все силы, зубы шатались, десны кровоточили. Гоняясь за яками, еще удавалось хоть как-то согреться – хуже всего становилось по ночам, когда от стужи не спасало ни солнце, ни движение. Рузд с Зам взяли с собой палатку, где все мы, включая мьяу, устраивались на ночлег. Дракончики укладывались по периметру, у стен, а я спала, зажатая с обеих сторон сестрами-драконианками – крайне странное, надо сказать, ощущение, но иначе от холода было не уберечься. На ощупь тела их были не так теплы, как человеческие, однако куда теплее ледяных стенок палатки.

С головой погрузиться в страдания и жалость к самой себе не давало лишь понимание, как тяжело приходится спутницам. Пока пожар не выгнал нас из деревни, я даже не подозревала, насколько теплое жилище помогает преодолеть инстинкт, побуждающий погрузиться в спячку. Лишенные данного преимущества, драконианки, дабы не уснуть, жевали те самые взбадривающие листья в неимоверных количествах. В сравнении с этим мои страдания не стоили ломаного гроша – тем более что им было вовсе не обязательно терпеть такие лишения.

Дело в том, что, блуждая таким манером по землям Обители, мы неизбежно натыкались на другие деревни. Разбросаны они были довольно широко, поскольку поддерживать более высокую плотность населения сей регион не способен, однако мы отдалились от Имсали настолько, что миновали семь, а то и восемь других поселений. В каждом случае мы с Рузд обходили их десятой дорогой, а Зам отправлялась разговаривать с жителями. За годы работы в поле я более-менее выучилась передвигаться скрытно, однако никогда в жизни не практиковалась в сем искусстве так много, как во время этой вылазки: даже если деревень поблизости не имелось, нам постоянно приходилось держаться настороже, дабы не попасться на глаза пастухам, ведущим стада на выпас.

Что из всего этого следовало, я осознала в полной мере лишь после того, как Зам вернулась из второй по счету деревни с запасом провизии и мрачным выражением на лице. Подойдя к нам, она что-то буркнула Рузд. Слов мне разобрать не удалось, но в голосе ее явно слышалось раздражение.

И тут меня осенило.

– Не будь с вами меня, вы ночевали бы в деревне, – сказала я.

На самом деле сказано было: «Я здесь нет, вы спать в деревне». Да, к тому времени я уже научилась сносно беседовать на самые обыденные темы, но условного и сослагательного наклонения глаголов еще не постигла.

– Да, – откликнулась Зам, смерив меня хмурым взглядом.

В кои-то веки причина ее неприязни ко мне сомнений не вызывала!

– Простите, – медленно, старательно припоминая нужные слова, заговорила я. – Я буду спать в палатке одна. Все будет в порядке.

Конечно, то была чистой воды бравада, порожденная желанием наладить отношения с Зам, и Рузд пресекла ее без малейших колебаний.

– Нет, Забель. Мы должны…

Прочие слова оказались мне непонятны: ничего подобного я прежде не слышала. Однако в ответ на просьбу объяснить, о чем речь, Рузд лишь махнула рукой, и мы тронулись в путь.

Что ж, если предоставить сестрам возможность отдохнуть в тепле и уюте чьего-нибудь дома я не могла, оставалось одно: всеми имеющимися силами помогать им в поисках разбежавшихся яков. Подозреваю, однако, что в этом отношении ни Рузд, ни Зам на мою помощь не рассчитывали, а с собой меня взяли только затем, чтобы я невзначай не попалась на глаза кому-либо из дракониан, помогавших Каххе. Да, к тому времени я помогала драконианкам ухаживать за скотом уже два месяца, но пастушкой пока что была, в лучшем случае, очень и очень неопытной.

Этим перечень моих недостатков отнюдь не исчерпывался. Как я уже говорила, дракониане пасут скот при помощи мьяу, точно так же, как ширландские пастухи прибегают к помощи овчарок. В Лам-це Ронг, пережидая период муссонов, мы с Сухайлом и Томом экспериментировали с их дрессировкой, но взяли за образец дрессировку соколов, тогда как метод дракониан совершенно иной. Они не пользуются ни путами, ни клобуками, а управляют животными посредством сложной системы команд, отдаваемых свистом. Вдобавок, каждая свора мьяу раз и навсегда закреплена за определенным стадом, и в выпасе незнакомых яков почти никакой пользы не принесет.

Каким образом все это достигается, оставалось для меня полной загадкой. Рузд пыталась объяснить, но при этом мы тратили столько времени на одно лишь выяснение значения того или иного слова, что углубляться в смысловые дебри далее просто не оставалось сил (дома, в тепле и уюте, я бы, пожалуй, справилась; теперь же мозг словно замерз в ледышку). Впрочем, это остается загадкой и по сей день. Общепринятое объяснение гласит, будто в основе взаимопонимания между драконианами и мьяу лежит некая «общность драконьих инстинктов», но это, конечно же, не объясняет ровным счетом ничего. Это все равно, что объяснять способность рыб жить в воде некоей «особенностью, изначально присущей рыбам». Рыба способна жить в воде благодаря жабрам, а что помогает драконианам достичь взаимопонимания с мьяу, мне неизвестно.

Что бы это ни было, у меня оно отсутствовало начисто, и посему прибегнуть к помощи мьяу я не могла. Однако в походе я оказалась не столь бесполезной, как ожидала Зам. Проведя жизнь во всевозможных диких местах, какие только имеются на свете, в поисках обитающих там зверей, просто невозможно не освоить хоть малой толики искусства читать следы, а уж я овладела им в куда большей мере. Конечно, вряд ли я сумела бы выследить человека или драконианина, сознательно путающего след, но яки не столь хитроумны. Яка я, пожалуй, выслежу даже сейчас, хотя мое зрение уже совсем не то, что прежде.

По сей причине я проводила большую часть времени в разведке, отделившись от спутниц, отыскивая следы и определяя, принадлежит ли данный след стаду, гуляющему само по себе, или же стаду, за коим присматривает драконианин из другой деревни. Когда мы находили своих яков, Рузд с Зам посылали соответствующую свору мьяу согнать их вместе, а затем Зам препровождала и яков и мьяу обратно в Имсали. То были самые холодные ночи в моей жизни – особенно после того, как дело приблизилось к концу: в отсутствие Зам, да при том, что количество мьяу неуклонно шло на убыль, воздух в палатке согревало куда меньше тел.

Однажды ночью, когда Зам с нами не было, начался снегопад, и Рузд решила укрыться в небольшой пещерке в склоне самой Аншаккар, центральной горы котловины (впрочем, это я называю ее центральной; на самом же деле она несколько смещена от центра котловины в сторону восточной границы Обители). Здесь Рузд развела костер и разбила палатку между огнем и входом в пещерку, оставив небольшой проем, чтоб дым выходил наружу. Думаю, без этих предосторожностей я бы не дожила до утра, и даже Рузд вполне могла заснуть и не проснуться до прихода весны.

Покончив с ужином, я уделила некоторое время осмотру одного из мьяу. Те, что разводят дракониане, значительно смирнее, чем их цер-жагские родственники – различие неудивительное, но в чем его причина? Как было дело: дракониане ли приручили и одомашнили диких мьяу, или же за пределами Обители разбойничают одичавшие потомки беглецов?

То был один из множества вопросов, задать который я, слабо владея драконианским, не могла. Пришлось ограничиться внешним осмотром, для коего в предшествовавшие дни никак не находилось времени. Память о нескольких мьяу, препарированных нами с Томом в Лам-це Ронг, подсказывала, что плечевая артерия крыла у них расположена не так, как у дракониан, – она тянулась вдоль особого углубления в кости, где ее нельзя было нащупать пальцами. Приподняв изучаемого мьяу, я обратилась к Рузд:

– Они закрывают… это? Это, в крыльях, как вы?

Рузд поняла вопрос и повертела головой (жест, означавший, что ответ – ни да, ни нет).

– Нет, не как мы. Они закрывают… их часть? А по весне…

Крылья она держала слегка расправленными, улавливая тепло костра, и теперь, постучав когтем по перепонке, сделала вид, будто бросает что-то наземь.

На ощупь перепонка крыла мьяу не казалась ни особо теплой, ни особо холодной: по зрелом размышлении, температура ее примерно совпадала с температурой воздуха. Единственным теплым местом была передняя кромка крыла, словно только там и сохранялось еще кровообращение.

– Они линяют! – изумленно выдохнула я, глядя на мьяу во все глаза.

Но, стоило мне потянуть за крыло, зверек негодующе взвыл и вывернулся из рук. И, вероятно, правильно сделал: позже, наблюдая за дракой двух соперничавших стай мьяу, мне довелось увидеть, как одна из особей начисто оторвала перепонку крыла другой. То же самое по незнанию, чисто случайно, вполне могла сделать и я. Мьяу действительно линяют с приходом весны, сбрасывая старые перепонки и отращивая новые. Для хозяев-дракониан это весьма неудобно, поскольку в период линьки от мьяу нет никакого прока, да и с течением зимы пользы от них все меньше и меньше: в силу данной особенности, позволяющей легче переносить холода, зверьку легко получить повреждение крыла, даже не почувствовав. Из-за этого они значительно теряют в подвижности.

Я без особого воодушевления попыталась изловить еще одного мьяу, но те не пожелали об этом и слышать, а я слишком устала, чтобы настаивать на своем. Рузд наблюдала за сим процессом, не говоря ни слова, но, стоило мне угомониться, спросила:

– Зачем ты обо всем этом спрашиваешь?

Еще никогда в жизни я не была столь скверно подготовлена к ответу на сей вопрос. Разъяснять подобные материи и на родном-то языке нелегко, а на драконианском я едва могла связать законченное предложение, если дело не касалось яков. Куда ни сверни – тут же упрешься в границы лексикона.

– Это… мое дело. Моя работа, – после долгих раздумий ответила я. – Я… занимаюсь узнаванием? Как занимаюсь узнаванием ваших слов…

– Азкант, – подсказала Рузд.

Оставалось только надеяться, что это слово действительно означает «изучать». Да, оно, бесспорно, являлось глаголом, однако в прошлом я нередко, полагая, что спрашиваю о вещи вполне определенной, впоследствии обнаруживала, что Рузд, поняв мои расспросы превратно, пополнила мой лексикон совсем не тем словом.

– Я… изучаю мьяу, – сказала я. – И других… зверей.

До этого я даже не сознавала, что в моем словаре до сих отсутствует слово, означающее драконов вообще. Что и неудивительно: других драконов, кроме мьяу и самих дракониан, в Обители не имелось. В следующий же раз, когда мне представится возможность для рисования, нужно изобразить ряд драконов иных пород – горных змеев, пустынных драконов, кецалькоатлей – и посмотреть, найдется ли у Рузд слово, охватывающее всех их разом. Вполне возможно, нет. Быть может, ее древние предки и создали достаточно разновидностей, чтобы для них потребовался обобщающий термин, но здесь, в Обители, он с немалой долей вероятности мог выйти из употребления и забыться.

Тем временем Рузд все еще оставалась в недоумении.

– Как ты пасешь яков, – пояснила я, – так я изучаю зверей. Это моя работа.

Яснее выразиться было бы невозможно, однако мой род занятий так и остался для Рузд загадкой. Как и в Лам-це Ронг, и на Кеонге, и в Мулине, в Обители не имелось ни университетов, ни научных обществ, ни даже ученых-одиночек, стремящихся к новым знаниям вне зависимости от их практической пользы. С тем же успехом я могла бы сказать, что моя профессия – летать на луну в пушечном снаряде; подобное в той же мере лежало бы вне пределов ее понимания. Для дальнейших объяснений не оставалось ни сил, ни желания. Оставив этот разговор, мы улеглись спать и изо всех сил постарались поскорее уснуть.

* * *

Наутро я не смогла бы расстаться с одеялом ни за какие блага в мире, если бы не понимание, что в движении станет теплее. Рузд тоже держалась вяло, и мы, по молчаливому согласию, оставили наши пожитки, как есть: если следующая ночь будет не лучше минувшей, пещера нам еще пригодится, а если все-таки лучше… что ж, относительно удобный ночлег, до коего не нужно далеко идти, тоже не помешает.

Покинув палатку, мы разделились и начали поиски. Окрестная местность была не столь сурова, чтобы кому-либо из нас грозила опасность – в противном случае яки навряд ли забрели бы на склоны Аншаккар. К несчастью, нас привели сюда вчерашние зрительные наблюдения, но не следы. Оставалось одно: поделить местность на два участка и искать в надежде наткнуться на новые свидетельства их присутствия.

Пожалуй, не окажись ночь столь студена, Рузд послала бы меня в направлении, противоположном собственному, однако в тот день ее мозг действовал куда медленнее обычного.

Рассудив, что для начала неплохо бы оглядеть окрестности с высоты, я двинулась вверх, к гребню небольшого хребта. Можете оценить, как действует на человека жизнь в Мритьяхаймах: я совершенно искренне сочла сей хребет «небольшим», хотя на родине подобная прогулка считалась бы крайне нелегкой. Но я, ежась от холода, увязая в снегу, шагала наверх, как хингезский автоматон, пока не приблизилась к гребню. Здесь меня отыскали лучи утреннего солнца, и я, словно нежный цветок, робко отгибающий краешек лепестка, дабы убедиться, что ему ничто не грозит, рискнула несколько расправить плечи.

Ранее в данной главе упоминалось, что лишь понимание, сколь тяжело спутницам переносить постоянный холод, не позволяло мне с головой погрузиться в страдания и жалость к самой себе. Так вот, этому также немало помог вид, открывшийся сверху.

Сказки о тайном, укромном горном парадизе можно услышать в любом уголке Мритьяхайм. Природа сего парадиза варьируется от места к месту: в одних краях считается, будто это обитель богов, в других – что там находят приют души умерших, а кое-где (хотя об этом я узнала только впоследствии) полагают его последним оплотом некоего забытого, затерянного идиллического общества. Не стану утверждать, что Обитель – парадиз в истинном смысле слова: ничего божественного или идиллического в ней, конечно же, нет… но красоты ее я отрицать не могу. Отсюда, с гребня хребта, я могла охватить взглядом ее всю – от окружившего котловину кольца гор до величавого пика Аншаккар над головой, от скалистых утесов до реки, исчезающей в крутом ущелье, от укрытых снежными шапками деревьев до ровных земель, где после таяния снегов, по-видимому, зазеленеют поля. Вокруг простиралась страна чудес, волшебная сказка из снега и льда, и красота ее была столь величественна, что я на несколько благословенных минут совершенно забыла о холоде.

В чувство меня привела лишь мысль, что я стою на самом верху горного гребня, будто отважная путешественница, позирующая для собственного портрета, и, таким образом, прекрасно заметна издали. Торчать у всех на виду, пусть даже вокруг нет ни единого драконианина, кроме Рузд, в моем положении было далеко не самым разумным, и я поспешила присесть.

И, благодаря данной перемене позы, приметила кое-что новое. На гребень местами пришлось карабкаться на четвереньках, но лишь потому, что я выбрала самый прямой путь к вершине вместо того, чтобы зайти оттуда, где склон полого спускался книзу. Пойди я в обход, подъем оказался бы много легче: гребень хребта был так широк, что по нему могли бы идти в ряд по меньшей мере пять человек, и совершенно ровен.

Подозрительно ровен. Конечно, осмотреть его поверхность под толстым покровом снега не представлялось возможным, однако манера, в коей он поднимался кверху со дна долины, с первого же взгляда наталкивала на мысль о дороге.

Ну, а дорога, конечно же, должна куда-то вести.

Будто марионетка, влекомая вперед самим Любопытством, я повернулась в другую сторону и взглянула наверх, на склон Аншаккар.

Нет, сомнений быть не могло: передо мною действительно лежала дорога, тянувшаяся по пологому скату – возможно, естественному, возможно, сооруженному драконианами. Конца ее я не могла разглядеть, однако странность горного склона там, наверху, казалась отнюдь не игрою природы.

Я быстро огляделась вокруг. Ушедшая на поиски в другом направлении, Рузд скрылась из виду за склоном Аншаккар; вдали, над пройденными деревнями, поднимались к небесам струйки дыма, но вокруг не было видно ни единого движения. К несчастью, ни одному из яков не пришло в голову пойти по дороге наверх и предоставить мне удобный предлог последовать за ним…

…однако несколько яков паслось совсем рядом, по ту сторону дороги.

Отбить одну из коров от стада и затащить на дорогу оказалось не так-то просто, но я настояла на своем. Конечно, я понимала: то, что находится там, наверху, для моих глаз не предназначено. Пожелай Рузд показать мне это – наверняка отвела бы туда сама. Но горная лавина отняла у меня все самое дорогое, и радость открытий оставалась единственным, что поддерживало во мне жизнь, а посему я просто не сумела заставить себя отвернуться и уйти прочь. Что ж, в крайнем случае смогу честно (хоть и не вполне) сказать, что последовала за заблудившимся яком.

В конце концов упрямая скотина уступила моим понуканиям и неспешно побрела наверх. Подъем был крут, но отнюдь не труден. Дорога вилась серпантином, змеясь наверх по склону горы. Куда она ведет, я смогла разглядеть задолго до того, как добралась до конца: там, впереди, виднелась, дразня воображение, верхняя часть неких монументальных дверей, тогда как нижняя была скрыта от глаз краем серпантина. Казалось, чуть выше имеется что-то еще, но что – этого пока не удавалось разобрать.

С тех пор как я впервые очнулась в доме сестер-драконианок, выносливость моя значительно улучшилась, а сломанная кость успела срастись. Дойдя до конца дороги, дышала я с некоторым трудом, однако ничуть не запыхалась. Если у меня и перехватило дух, то лишь от открывшегося зрелища, а вовсе не из-за физической слабости моего организма.

Вход, вырубленный в склоне горы, выглядел так, будто явился прямиком из древности – но не вполне. Наследие древних дракониан чувствовалось в пламенеющих, разворачивающихся кверху, будто лепестки, капителях колонн по обе стороны дверей, но столь широких, массивных подножий я не видела больше нигде, да и поверхность колонн не украшала ни одна надпись. Обнаружься сия находка посреди Лабиринта Змеев, каменная перемычка, покоившаяся на капителях колонн, была бы украшена затейливым резным фризом, но здесь ее украшал лишь абстрактный геометрический орнамент, наподобие тех, что я видела на посуде и деревянной домашней утвари в Имсали. Двери же… что ж, пожалуй, сравнивать двери мне не с чем: единственные уцелевшие с древних времен я видела только в Сердце Стражей. Створки дверей были тяжелы и окованы изъеденной патиной бронзой – словно затем, чтобы наверняка выдержать натиск зимы.

Столкнувшись с необходимостью отворить одну из их колоссальных створок, я ни за что не попала бы внутрь. Снег, укрывавший ровную, будто дворик, площадку перед дверьми, благодаря непрестанному ветру был не так уж глубок, но все же в значительной мере мешал ходу створок, которые и без того были столь велики, что я даже в разгаре лета управилась бы с ними не без труда. По счастью, в одной из них имелась небольшая дверца, какие нередко устраивают в парадных дверях больших антиопейских молелен, дабы любой прихожанин мог пройти в храм, не утруждаясь отворять этакую тяжесть. Стоило мне толкнуть ее, дверца подалась.

Что бы ни находилось внутри, я понимала: мне там вовсе не место. Застань меня здесь кто-нибудь, и не миновать бы мне больших неприятностей – причем вполне заслуженных.

Но я отнюдь не забыла того дня, когда взялась рисовать на стене коровника. Вполне возможно, в тот день Каххе предлагала отвести меня сюда, или хотя бы рассказать мне об этом месте: она ведь явно кивнула в сторону Аншаккар, и одна мысль об этом привела Зам в бешенство. Чего Каххе думала этим достичь, оставалось только гадать, однако знание есть сила, и в этот момент данного ресурса отчаянно не хватало. Рано или поздно моя жизнь здесь должна была измениться, а столкновение с сими переменами вслепую, на мой взгляд, не сулило ничего хорошего. Сколь бы я ни доверяла Рузд и ее сестрам, полностью полагаться на их милость мне вовсе не хотелось.

Я бросила взгляд на корову. Та слонялась поблизости и тыкалась носом в снег, словно недоумевая, зачем ее привели сюда, если здесь не растет ни травинки.

– Вряд ли хоть кто-то поверит, что я догнала тебя только внутри, – сказала я.

Корова равнодушно шевельнула ухом.

– Но и отпускать тебя я не собираюсь. Следовательно, придется тебе подождать тут.

На площадке у дверей было установлено пять столбов, несомненно, предназначавшихся для неких неведомых мне ритуалов. Привязав корову к одному из них, я поскорее, дабы не передумать, приоткрыла дверцу – как раз настолько, чтобы пройти в нее боком – и проскользнула внутрь.

Глава тринадцатая.

В храме – Открытие на втором этаже – Дальнейшие исследования – Вторжение обнаружено – Хроники прошлого – Бежать больше некуда

За дверью оказалось довольно сумрачно, но не вполне темно. Несколько неостекленных окон над входом пропускали свет, вместе с которым внутрь проникло и немного снега. Освещения было довольно, чтоб различить напольные жаровни, расставленные у стен, и некие мелкие предметы на полках, установленных между ножек жаровен. Склонившись, чтоб рассмотреть их, я обнаружила, что это лампы – примерно такие же, как те, которыми я пользовалась последние два месяца, только более изящной работы. Ячье масло внутри затвердело, однако растопка, лежавшая наготове в жаровнях, оказалась совершенно суха. Разжечь жаровню не составило никакого труда, а затем я, держа над ней лампу, чтоб растопить содержимое, принялась оглядывать помещение.

Мы, люди, издавна склонны считать любые величественные драконианские здания храмами, однако в этот момент я нимало не сомневалась, что нахожусь в аванзале священного места. Как показывает история, больше всего труда люди во все времена вкладывали в постройки двух типов – в культовые сооружения и королевские дворцы. Возможно, драконианами Обители и правил некий король или подобный королю властелин, но удаленность этого места от жилья делала его малопригодным для политических целей. Конечно же, если драконианские соображения на сей счет схожи с человеческими… однако весь мой опыт общения с Рузд, Каххе и Зам свидетельствовал, что их образ мыслей не настолько чужд нашему.

Стены аванзала были обильно украшены замысловатыми круговыми орнаментами, весьма напоминавшими мандалы, которые можно увидеть во многих дайцзинских странах, но выполненными в ином стиле. Смысл их был для меня неясен: я могла догадаться, что он есть, так как среди спиралей и геометрических фигур тут и там гнездились строки повторяющихся символов, но означать эти символы могли все что угодно. Каждый из них был ярко раскрашен – преимущественно желтым, синим либо белым с нечастыми вкраплениями красного. Мне, как художнице, тут же захотелось разглядеть их поближе. Интересно, какими пигментами могут пользоваться дракониане? Не ведут же они торговли с внешним миром, дабы раздобыть необходимые материалы! Впрочем, белый и желтый несложно получить из богатых свинцом минералов, а синий… Из меди? Из кобальта? А может, где-либо в котловине имеются залежи лазурита? Как известно, в Мритьяхаймах он встречается нередко…

Однако углубляться в подобные размышления было не ко времени. Ячье масло согрелось настолько, что я смогла зажечь лампу и с нею в руке отправилась на разведку.

Путей передо мною открывалось три. Напротив входа, справа и слева по углам аванзала поднимались наверх винтовые лестницы, а между ними располагалась пара дверей, почти не уступавших в размерах тем, сквозь которые я вошла, но гораздо богаче украшенных резьбой. Пожалуй, отворить их было бы нетрудно, так как они пострадали от стихий вдесятеро меньше, чем их собратья снаружи, но с этим я решила повременить и двинулась к правой лестнице.

Где-то на середине долгого извилистого пути наверх я поняла, отчего подъем столь утомителен: ступени лестницы не были рассчитаны на человеческие ноги. Известные мне драконианки превосходили меня ростом на добрых тридцать сантиметров, и ноги их были значительно длиннее моих; все это означало, что удобная для них высота ступеней не слишком-то удобна для меня.

– Снова как в детстве, – проворчала я, одолевая последние ступени, и тут же захлопнула рот, словно каким-то чудом могла проглотить вырвавшиеся наружу слова.

Пройдя последний оборот, я обнаружила перед собой огромный пустой зал… полный спящих дракониан!

Их аккуратные ряды тянулись вдаль, далеко за пределы круга, освещенного моей жалкой лампой, однако и здесь под потолком имелся ряд окошек, пропускавших внутрь неяркий дневной свет, позволявший различить контуры тел, устилавших пол от стены до стены, точно ковер. Явись я сюда без лампы – чего доброго, наступила бы на ближайших, прежде чем заметила бы их.

Я замерла на месте, словно мышь под пристальным взглядом ястреба. Не потревожил ли спящих мой голос? В колеблющихся (не в последнюю очередь из-за дрожи в руках) отсветах лампы мне показалось, что лежащие у порога зашевелились. Инстинкт понуждал бежать, да поскорее, но я собрала волю в кулак и осталась на месте. Секунды тянулись, как каучуковая нить. Со временем я осознала, что сдерживаю дыхание, и осторожно перевела дух. Нет, никто из спящих не шевельнулся и не издал ни звука.

Похоже, в ближайшем будущем мне ничто не грозило. Вдобавок, я отыскала остальных дракониан. Неужели передо мной все население Обители? Об этом судить было трудно: зал уходил в глубь горы столь далеко, что в свете от лампы и окон я не могла разглядеть его полностью, а красться вперед среди неподвижных тел из одного лишь пустопорожнего любопытства вовсе не собиралась. Их были сотни, это уж несомненно. В этот момент я впервые задумалась о численности местной популяции дракониан. Не угрожает ли им инбридинг и, как следствие оного, вырождение? Не исключено, однако, что лабильность развития вполне может уменьшить сию опасность… Вопрос был крайне интересным, но не из тех, на которые можно ответить, не сходя с места.

Все эти рассуждения помогли окончательно совладать с собой. Что ж, хорошо – по крайней мере одна гипотеза подтвердилась: как я и предполагала, на зиму дракониане погружаются в спячку.

Оконца под потолком были забраны частыми решетками, а несколько ниже располагались окна пошире, наглухо забранные ставнями. Отчего первые открыты, а вторые – нет? Возможно, для регулирования освещения, а еще затем, чтоб внутрь проникала толика холодного воздуха, несомненно, способствующего продолжительному сну?

В кои-то веки у меня возник повод порадоваться холоду!

Осторожно, шажок за шажком, я снова спустилась вниз. Непродолжительный осмотр левой лестницы показал, что, как я и подозревала, ведет она в тот же зал. Отчего их две? Из ритуальных соображений? Или, напротив, практических? Лично мне, будь я драконианкой, вовсе не хотелось бы стоять в длинной очереди, когда все население Обители поднимается в зал или покидает его. Уж не сюда ли, не в этот ли зал предлагала отвести меня Каххе? Зачем? Чтоб разбудить кого-либо из спящих и познакомить с ним? А может, и с некоей совершенно иной целью: ведь я осмотрела еще не все.

С этими мыслями я повернулась к огромным резным дверям и с радостью отметила, что петли их лоснятся от смазки: спящие наверху дракониане никак не шли из головы, хотя скрип дверной петли вряд ли мог пробудить их от зимней спячки. Дверными ручками служили тяжелые бронзовые кольца, не в пример зеленой от патины бронзе наружных дверей блестевшие, точно золото. Подумав, что створки вряд ли удастся сдвинуть с места, я ухватилась за кольцо и потянула.

Зимняя спячка

С момента постройки Сердца Стражей минули многие тысячи лет, однако дракониане либо не забыли техник навешивания невероятно массивных дверей, либо открыли их заново. Створка отворилась куда легче, чем я ожидала.

– Ну что ж, – тихо, почти беззвучно пробормотала я себе под нос, – семь бед – один ответ.

Повторюсь: круг света от крохотной лампы был невелик, а свет из окон над наружными дверями также совершенно не проникал за порог. Однако стоило мне шагнуть вперед, огонек лампы отразился во множестве блестящих поверхностей по всему залу – ближайшая, справа, оказалась боком еще одной жаровни. Затаив дух (глупый импульс, но попробуй с ним совладай), я подожгла налитое в нее масло.

Миг – и все вокруг ожило, заиграло множеством красок. Стены этого зала тоже оказались расписаны теми же самыми мандалоподобными орнаментами вперемежку с некими элементами, на мой взгляд, чисто декоративного характера. Но самую большую фреску, довлевшую над всем остальным, – круглый диск, от коего расходились в стороны два стилизованных распростертых крыла – я много раз видела в драконианских руинах. Нарисованный краской на стенах, этот диск неизменно был желтым, но здесь, как и в Сердце Стражей, его отчеканили из чистого золота.

Самые убедительные из наших гипотез гласили, что диск этот олицетворяет солнце, хотя отчего оно изображено крылатым, никто не понимал. Вооруженная знанием о том, что драконоглавые люди существовали и существуют, я невольно начала переосмысливать основы драконианской религии: возможно, объектом их поклонения являлось само солнце? Крылатый диск нередко занимал главное место в любом из драконианских зданий, либо нависая над фигурами дракониан, либо сам по себе. Хотя, с другой стороны, существование реальных дракониан отнюдь не исключало существования дракониан мифических. В конце концов, многие человеческие религии наделяют богов человеческим обликом. Мало этого: как я могла судить, держатся ли местные дракониане той же самой веры, что превалировала во времена их мирового господства? Напротив, сохрани они свои верования в виде полностью неизменном, я была бы немало удивлена.

Криво улыбнувшись, я добавила религию в список тем, которые следовало непременно обсудить с сестрами, когда позволит время и словарный запас. Сей список уже разросся до тысячи пунктов и день ото дня продолжал расти.

Покончив с этими мыслями, я вновь принялась оглядывать помещение. Зал был просторен, но не настолько, чтобы вместить разом всех дракониан, обнаруженных мной наверху. Мебели внутри практически не наблюдалось. Свет лампы отражался от крылатого диска и ажурного золотого плетения, украшавшего жаровни, все как одна начищенные до зеркального блеска. Часть пола занимали резные скамьи. Под солнечным диском возвышалось нечто наподобие алтаря – по-видимому, с возложенными на него приношениями. Подойдя ближе, я разглядела зеленые ветви и чашу с зерном. Первые до сих пор сохраняли упругость, а значит, срезаны были не более дня или двух тому назад.

Следовательно, кто-то посещает это место и зимой. Возможно, при храме, как и при яках, также имеется свой смотритель? Или бодрствующие пастушки захаживают поклониться святыне?

В любом случае задерживаться не следовало. Я и без того провела в храме куда больше времени, чем собиралась поначалу – пора было забирать корову и уходить. Однако в зале имелись укрытые занавесями ниши, две по сторонам алтаря и с десяток – в боковых стенах, и я никак не могла уйти, не заглянув в них хотя бы одним глазком. Раздвинув ближайшие к входу занавеси, я обнаружила за ними коридор, как и все прочие помещения храма, выбитый в каменной толще горы.

(В скобках замечу: да, я задавалась вопросом, нет ли и здесь потайных дверей, как в Сердце Стражей. Но в данном случае тратить время на поиски подобных вещей – тем более не имея под рукою подсказок, подобных тем, какими порадовала нас находка в Лабиринте Змеев, – вряд ли было разумно.)

Коридор оказался коротким и вскоре привел меня в комнату поменьше. Одну из стен ее украшала очередная мандала, несколько отличавшаяся от прежних: центр кругового орнамента занимала фигура драконианина. Я тут же, помимо собственной воли, принялась оценивать ее взглядом художника, примечая сходство с искусством древних и явные признаки новых веяний. Исчезла странная перспектива, манера изображать голову и ноги в профиль, а тело – развернутым анфас, однако крылатое существо стояло все в той же знакомой позе – словно шагало вперед, слегка отставив в стороны руки.

Поймав себя на том, что думаю о нем как о существе, не имеющем пола, я сокрушенно покачала головой.

– Нет, – пробормотала я себе под нос, – я просто обязана исхитриться взглянуть на драконианина мужского пола.

Пока что у меня не было ровным счетом никаких данных об их половом диморфизме. Естественно, молочные железы у сестер отсутствовали, чего и следовало ожидать от яйцекладущих (не считая однопроходных, или птицезверей, а именно утконосов и некоторых представителей семейства ехидновых, овипария млекопитающим не свойственна). Вполне возможно, дракониане мужского пола имелись среди спавших на втором этаже, но я ни за что не дерзнула бы вернуться туда на поиски.

Более того: мне давно пора было идти. Я напоследок оглядела комнату, вышла в коридор и двинулась к выходу столь поспешно, что огонек лампы в руке угрожающе замерцал.

Раздвинув занавеси, я обнаружила перед собой двух драконианок, немедля обернувшихся на звук шагов.

* * *

Рузд прыгнула вперед, крепко зажав мне рот ладонью. Однако так утруждаться ей было вовсе ни к чему: к этому времени инстинкт соблюдения тишины укоренился в моем сознании глубже некуда. Осознав, что обнаружена всего-навсего Рузд и Зам, а не кем-то чужим, я обмякла от облегчения так, точно разом лишилась костей.

Увы, облегчение оказалось недолгим.

Зам с рыком вырвала меня из рук Рузд. Да, я помнила отповедь, данную сестрами, явившимся попрошайничать соседям, но еще ни разу не видела ни одной из них в истинной ярости. Гребень Зам поднялся дыбом, крылья раскинулись в стороны, весьма впечатляющие клыки обнажились в жутком оскале. Гортанное звучание слов, брошенных ею мне и сестре, не оставляло никакой надежды на понимание, однако смысл их был вполне ясен: мое вторжение в священное место разгневало Зам до глубины души.

Соображения, побудившие меня войти в храм, выглядели вполне логично, но в данных обстоятельствах на логику уповать не стоило. Охваченной страхом и чувством вины, мне оставалось лишь одно – бормотать извинения на ломаном драконианском. «Я не думать плохо» оказалось лучшим из найденных мною эквивалентов для «я не имела в виду ничего дурного», зато «прошу прощения» соскользнуло с языка как по маслу: этой фразой я пользовалась уже не менее тысячи раз, хотя и с куда меньшей проникновенностью.

Но злости Зам все это отнюдь не уменьшило. Она продолжала рычать – то на меня, то на сестру, а когда Рузд, протянув вперед руки, шагнула к нам, швырнула меня к алтарю. Я не раз видела, с какой легкостью она вскидывает на плечо тяжелые мешки ячьего корма, но никогда прежде не испытывала ее силу на себе. Миг – и я взвилась в воздух, ударилась о скамью и распростерлась на полу. Инстинкт велел замереть и лежать смирно, дабы принять как можно более покаянный и безобидный вид. Зам меня не любила, с самого начала боялась, и в этот момент могла бы прикончить одним ударом когтей.

Когда она вновь схватила меня за ворот, даже все самообладание в мире не помогло бы мне сдержать крик. Зам рывком подняла меня на ноги и толкнула вперед – словно преступницу, ведомую на казнь. Однако, в ужасе оглянувшись назад, я увидела, что Рузд зажигает оброненную мной лампу и следует за нами. Стоит ли полагаться на ее заступничество, если Зам намерена прикончить меня? Этого я не знала. Вполне возможно, Рузд также пришла к выводу, что вся ее затея потерпела крах, что спасение замерзавшего в снегу человека оказалось напрасной тратой сил… В наших легендах, да и в самом Писании немало говорилось о кровавых ритуалах дракониан. Не суждено ли мне вот-вот пасть жертвой одного из них?

Между тем Зам втолкнула меня в нишу слева от алтаря. Не ожидая, что сразу же за занавесью начнутся ступени, я споткнулась и едва не покатилась вниз, но, к счастью, сумела вовремя опереться о стену. Когда шедшая позади Рузд раздвинула занавеси и хоть как-то осветила путь, я увидела перед собою винтовую лестницу, точно такую же, по какой поднималась наверх. Что может быть там, внизу? Снова спящие дракониане? Или местный правитель, который решит мою судьбу?

Нет, все мои догадки оказались неверны. Преодолев последнюю ступень, я очутилась в еще одной небольшой комнате, расписанной фресками в стиле много более далеком от современного.

Здесь Зам вновь ухватила меня за ворот и прорычала:

– Смотри!

То было первое внятное слово, услышанное мной от нее в тот день, однако в понуканиях на сей счет я вовсе не нуждалась. Настенные росписи оказались лишь грубым подражанием тем, что я видела в Сердце Стражей, но смысл их был предельно ясен. Справа (обычное начало любой драконианской последовательности изображений) восхищенные люди преклоняли колени у ног великолепного драконоглавого существа, щедро оделявшего подданных скотом, корзинами зерна и прочими дарами. Но вскоре за этим последовали сцены противоборства – череда изображений, на коих люди, отвергая все мольбы дракониан, жгли дома и без всякого видимого смысла резали скот. Затем разразилась война.

– Так это прошлое, – прошептала я, сама не понимая, на каком языке (возможно, по-ахиатски, а может, и по-ширландски, этого я совершенно не помню). – Прошлое, каким его помните вы…

Драконианская версия событий во многом отличалась от наших: сегулистские и аманианские священные книги повествуют о правителях-тиранах, погрязших в распутстве и жестоко угнетавших подданных, пока пророки Господа не призвали народ к восстанию. Сказания иных земель по всему миру представляют собой не более чем местные вариации на ту же самую тему.

Главное изображение, занимавшее большую часть задней стены, также имело параллели в наших преданиях, хотя без него мне и в голову не пришло бы связать их со своими открытиями. Здесь люди, выросшие до чудовищной величины, поливали некоей черной жидкостью огромную кладку яиц. Фигурки крохотных дракониан внутри яичной скорлупы корчились в муках, обращаясь в безжизненный серый камень.

Колени мои подогнулись, и Зам разжала пальцы, позволив мне упасть.

Яйца на Рауаане… А я-то гадала, каким образом они могли окаменеть, что за процесс мог превратить их белок в самоцвет, называемый нами огневиком! Сей драгоценный камень находили в самых разных местах по всему свету, и чаще всего – близ поселений древних дракониан… Но, думая только о распавшихся без остатка эмбрионах и совершенно забыв о том, что некогда их окружало, я даже не задавалась мыслью, откуда на свете взялось столько огневика? Откуда такое обилие окаменевших яиц?

Теперь ответ был ясен: их отравили люди древности. Им, нашим предкам, удалось найти некий химический состав, каковой, будучи вылит на яйца дракониан, и вызывал в них сии фатальные изменения. Вот оно, то самое избиение младенцев из Писания, кара, ниспосланная Господом на головы древних тиранов за их прегрешения! Вот он, корень легенды о кеонгском герое Ло-аламаоири, отправившемся на проклятый остров Рауаане и обратившем накаи в камень!

Да, это сделали мы – мы, люди. Это наши пращуры истребили несказанное множество дракониан, не успевших родиться на свет.

Зам отпустила мой ворот и отступила на шаг, оставив меня на полу; я же без всякого принуждения повернулась налево, дабы увидеть конец повествования: плачущие дракониане гибнут под ножами людей или в панике бегут прочь. Вот уцелевшие отступают в горы и прячутся там. То есть, в Обители, где с тех пор и живут…

Немудрено, что Зам так боялась меня. Немудрено, что сестры столь старательно прятали меня от посторонних глаз. Для них я была монстром, чудовищем из древних мифов – человеком, жестоким, безжалостным зверем! Неважно, что каждая превосходит меня ростом на добрых тридцать сантиметров, а зубы и ногти мои не идут ни в какое сравнение с их когтями и клыками: ядовитая змея тоже во сто крат меньше человека, однако убить его способна в мгновение ока.

Низвержение

Может быть, где-то здесь, в храме, спрятаны яйца дракониан? Может быть, Зам решила, что я явилась сюда, дабы превратить их в камень?

Если так, выражения следовало выбирать с особой тщательностью. Поддаваться душевному смятению и мямлить нельзя: Зам явно не в настроении дожидаться разрешения недоразумений. Три вдоха потребовалось, чтоб взять себя в руки, и я, не вставая с колен, повернулась к сестрам.

– Мне очень жаль, – заговорила я, указав на настенные росписи.

Споры об исторических интерпретациях, дискуссии о том, кем являлись на деле древние дракониане – заботливыми правителями или же жуткими тиранами, – были сейчас неуместны. Мы истребили их детей, и я сожалела об этом совершенно искренне.

– Теперь, мы, люди…

Здесь мне пришлось прибегнуть к ахиатскому слову: как нас называют дракониане, я в то время не знала. Ясно было одно: на что-либо лестное в этом отношении рассчитывать не стоит.

– Мы не знаем об этом – и о вас. Мы забыли. Я не желаю вам зла. Никто не желает вам зла.

Последнее было правдой только потому, что об их существовании не знал никто на свете (туманные легенды о жутких ледяных демонах, оберегающих границы Обители, не в счет), а посему мне и в голову не пришло бы упрекнуть их в излишней скрытности.

Умолкнув, я взглянула на Рузд. Убедить в чем-либо Зам в данный момент не представлялось возможным – тем более что мой архаический лексикон даже в минуты спокойствия был ей практически непонятен. Другое дело Рузд: несомненно, именно она и разработала весь этот план, именно она и задумала спрятать меня и научить говорить.

– Зачем? – спросила я. – Если я… – Тут мне, за нехваткою слов, вновь пришлось указать на стены. – Зачем вы тогда принесли меня в свой дом?

Этот вопрос не давал мне покоя с тех самых пор, как я пришла в себя. Прежде я, полагая свои познания в драконианском недостаточными для обсуждения столь сложных материй, не рисковала его задавать, но сейчас, похоже, иного выбора не было.

Думаю, Рузд откладывала сей разговор по той же причине. Вопрос заставил ее задуматься – очевидно, тщательно выбирая слова, доступные моему пониманию. Наконец она указала налево, на финальные картины хроники, и заговорила:

– Долгое время мы бежали. Люди приходят – мы прячемся. Люди приходят снова – мы снова прячемся. Теперь мы здесь – куда нам еще идти? Есть ли другие? Такие, как мы?

Запертые в Обители кто знает, сколько лет, десятилетий, веков… если б на свете и сохранились другие подобные анклавы, местные дракониане, несомненно, давно утратили бы с ними всякую связь.

– Думаю, нет, – еле слышным шепотом ответила я.

Рузд сокрушенно склонила голову.

– Так думали и мы. Значит, мы – последние. Когда люди пытаются прийти сюда, мы защищаемся. То один, то двое. Немного. Но мы начеку: что, если однажды придет больше?

Да, это неизбежно должно было случиться. Земли Обители были слишком труднодоступны, чтобы здесь стоило поселиться – по крайней мере тем, кто не желает скрыться от всего мира, – но рано или поздно кому-либо из людей удастся уйти от драконианской пограничной стражи и поведать внешнему миру об обитающих здесь драконоглавых существах. Конечно, многие просто поднимут его на смех, но некоторые призадумаются… и за первым последует второй, а за ним – третий, и так – пока кому-нибудь не придет в голову явиться сюда с целой армией. И вот тогда драконианам уж точно бежать будет некуда.

Спасая мне жизнь, сестры отважились на эксперимент: возможен ли разговор с людьми с точки зрения разума?

Таким образом, мне, под угрозой смерти, следовало говорить с ними как можно разумнее.

– Люди рано или поздно найдут вас, – сказала я, на сей раз употребив слово, только что услышанное от Рузд. Никакого родства с ахиатским «люди» в нем не чувствовалось, и я невольно задумалась, от какого же корня оно могло произойти. – Вы правы. Хотелось бы мне, чтоб это было не так, но…

Объяснить сестрам, что такое воздушная война, было бы выше моих сил. Но Рузд это и не требовалось. Она обреченно кивнула.

Я медленно, не выпуская из поля зрения Зам, поднялась на ноги. Зам все еще смотрела на меня откровенно враждебно, однако и не подумала нанести удар. Она привела меня сюда, чтоб обвинить в причастности к людским преступлениям, но вовсе не затем, чтобы убить.

– Я готова помочь вам, – сказала я, обращаясь к обеим сестрам. – Что я могу для вас сделать?

Часть четвертая,

в которой положение усложняется сверх всякой меры

Глава четырнадцатая.

Планы на будущее – Как меня нашли – Перемены в мировоззрении – Уход за яйцами дракониан – История происхождения – Дела политические

Как только последний из беглых яков был изловлен и я вместе с Рузд и Зам вернулась в Имсали, мне сразу же выпала возможность порадоваться тому, что мой лексикон, два месяца не выходивший за рамки выпаса яков, значительно обогатился. Теперь повседневным делам уделялся лишь самый минимум внимания: драконья доля наших стараний была посвящена материям совершенно иным.

План Рузд (да, этот план, несомненно, принадлежал ей, хотя сама она, излагая его мне, неизменно употребляла множественное число, как будто он был разработан ею, Каххе и Зам вместе) оказался пугающе прост. Меня продолжат прятать до весны, пока не проснутся от зимней спячки остальные… и вот тогда известят о моем присутствии всех, предъявив меня, как доказательство тому, что люди – разумные существа, с которыми вполне можно договориться миром. Мне же за время, оставшееся до весны, предстояло со всем возможным старанием готовиться к последующим дискуссиям.

– Что, если весна придет, а я не буду готова?

Зам полоснула меня сердитым взглядом. Каххе же засмеялась, хотя особого веселья в ее смехе не чувствовалось, и ответила:

– Будь готова.

Прятать меня еще дольше не годилось бы, даже если бы я не успела подготовиться к встрече с драконианами должным образом. План сестер удался только потому, что все остальные жители деревни готовились к зимней спячке: в тот день, когда меня оставили дома вдвоем с Зам, Рузд с Каххе как раз ходили уговаривать тех, на кого в этом году пал жребий, передоверить заботу о яках им. Конечно, вряд ли тех пришлось долго уговаривать: бодрствование во время зимы считается среди дракониан обязанностью крайне неприятной, и если в Имсали дело решается демократическим путем – жеребьевкой, то в других деревнях (об этом я слышала позже) уход за стадами во время зимы взваливают на тех, кто не пользуется популярностью среди соседей. По счастью, в Обители существовал закон, строго-настрого запрещавший нести сие бремя две зимы кряду, так как зимнее бодрствование дракониане полагают крайне пагубным для здоровья.

Таким образом, когда дракониане проснутся, прятаться в доме сестер я больше не смогу. Подготовленной или нет, придется браться за дело и представлять перед лицом жителей Обители Крыльев весь свой вид – все человечество.

Да, как оказалось, Обителью эти места называла не только я. По-дракониански они назывались точно так же – Шратар Враи, Обитель Крыльев.

– Аневраи, – сказала я Рузд, узнав от нее об этом. – Так мы называем ваш народ – или, по крайней мере, полагаем, что это слово означает ваш народ. Но вы себя так не называете.

Действительно, сестры называли дракониан «мранин» – словом, явно происходившим от совершенно иного корня.

– Это очень древнее слово, – пояснила Рузд. – Оно означает тех, кто правил в дни древности. Мы не пользуемся им со времен Низвержения. – Рузд помолчала, что-то припоминая. – Ты ведь уже говорила его однажды, верно? Когда только-только пришла в себя. А я так нервничала, что даже не узнала его. Ты его так странно произнесла…

Да… Интересно, каково это – спасти умирающее чудовище в надежде подружиться с ним? Лично мне это казалось просто непостижимым.

– Как вы нашли меня? Я очень давно хотела об этом спросить, только не могла.

Здесь я немного слукавила. Задайся я такой целью – могла бы справиться, как справлялась теперь. Нет, не стоит думать, будто наши беседы действительно были такими простыми и понятными, какими представлены здесь. Напротив: дабы объяснить, что я имею в виду, нередко приходилось прибегать к многословным косвенным описаниям, пантомиме и рисованию углем. В этом случае я сознательно позволила трудностям воспрепятствовать собственному любопытству: любые мысли о том дне неизменно порождали множество нежеланных грустных воспоминаний о лавине и о неизвестной судьбе моих спутников.

И вот теперь я наконец-то набралась храбрости спросить об этом.

– В тот день мы втроем несли караул, – ответила Рузд. – Следили, нет ли людей возле наших границ.

– А за горы вы ходите? – заинтригованная, спросила я.

– Когда-то ходили, но то было очень давно. Теперь – нет.

По-видимому, со временем поселения ньингов придвинулись вплотную к пределам пригодных для жилья земель, едва не добравшись до самой Обители. Патрулирование за кольцом гор могло повлечь за собой те самые столкновения, коих дракониане так долго старались избегать.

– Но меня вы заметили?

– Мы увидели двух человек. Там, наверху, – отвечала Рузд, указав когтем на седловину.

Я подняла взгляд. День выдался солнечным, почти безоблачным – казалось, до седловины рукой подать. Впервые ступив на нее, мы с Томом слегка прогулялись на запад, дабы взглянуть вниз, в долину – по всей вероятности, тогда-то нас и увидела Рузд.

Однако от нашего появления до того момента, как я, полумертвая, убрела по западному склону вниз, прошло немало времени, не говоря уж о снежной буре.

– Вы наблюдали, как мы копаем?

Пусть даже сестры стали моими друзьями (по крайней мере, две из трех – стоит ли считать другом Зам, я пока что не знала), представив себе, как они следят за нами из засады, я едва сумела сдержать дрожь.

Но Рузд ответила:

– Нет. Зам настаивала, что вначале нужно сходить за оружием. Начался спор. Когда мы полезли наверх, гора… упала, и Зам сказала, что все вы, должно быть, погибли. Но прежде, чем с ней согласиться, мы решили пойти поискать.

– И с этим мне очень повезло, – пробормотала я. – Иначе я уж точно бы погибла.

Вооруженными сестер я еще ни разу не видела. Где же они держат оружие? И чем вооружены? По всей вероятности, огнестрельного оружия у них быть не могло: никаких признаков наличия у дракониан технологии производства настолько сложных вещей в Обители не наблюдалось. Что же тогда? Луки и стрелы? Копья, мечи? И как же Зам, живя рядом со мной, согласилась остаться безоружной хоть на одну минуту?

Как выяснилось, все эти месяцы любопытство приходилось сдерживать не только мне.

– Забель, зачем ты пришла туда? – спросила Рузд. – Ты не живешь здесь.

Нет, под «здесь» имелась в виду вовсе не Обитель. Из моих сбивчивых рассказов, дополненных великим множеством рисунков, сестры смогли уяснить, что я родилась в некоей далекой стране, ну, а ньингов они, конечно же, не раз видели издали, и знали: к местным жителям я не принадлежу. Но, судя по всему, мои неуклюжие попытки изобразить углем на выбеленной стене коровника погибших дракониан не произвели на них особого впечатления.

Чтобы ответить на вопрос Рузд, пришлось вновь взяться за уголь и нарисовать целый ряд самых разных драконов и драконоподобных существ, от искровичков и стрекодраков до пустынных драконов, болотных змеев, йеланских ти лен и ящериц-огневок.

– Все это – драконы, – сказала я, воспользовавшись ахиатским словом и продолжая беседу, оборванную на полпути в тот вечер, в пещере, когда я осматривала крылья мьяу. – Как все птицы – птицы, только разных пород. Понимаешь?

Рузд кивнула.

– Моя работа – изучать драконов. Это и есть то, что я делаю для своего народа большую часть жизни. Мы думаем, что…

Тут я на время умолкла, подыскивая нужные слова.

– В мире есть много… таких же домов, как ваш храм, только древних и… э-э… сломанных? Испорченных?

– Обветшавших, – подсказала Рузд.

– Да, обветшавших. Оставшихся со времен аневраи. В этих домах есть изображения аневраи, но мы не понимали их смысла. Мы думали, на них изображены…

Не зная слова «боги», я снова запнулась, но углубляться в религиозные материи не стала, а просто сказала:

– Мы думали, что на свете нет таких существ. Что они – выдумка. Мы не знали, что вы существуете.

Рузд изумленно вскинула голову.

– Так ты ничего не знала о нас?

– Ничего. А очнувшись и увидев вас, очень удивилась!

Теперь, когда горячечный бред и ужас остались далеко позади, над этим вполне можно было посмеяться.

Ответ мой привел Рузд в такое изумление, что она потребовала прервать разговор, дабы поделиться новостью с Каххе и Зам. Зам воззрилась на меня с откровенным недоверием.

– Да, это чистая правда, – подтвердила я.

Сестры удалились посовещаться – думаю, не из желания сохранить дискуссию в секрете от меня, но лишь затем, чтобы не замедлять ради меня разговор. Что же получается? Выходит, весь их план основывался на убеждении, будто люди прекрасно знают о том, что они живут в Обители (или как минимум об их существовании вообще), но попросту никак не соберутся истребить последних дракониан?!

Конечно же, в краткосрочной перспективе это ничего не меняло. Нам предстояло дожидаться весны, а мне – готовиться к встрече. На следующий же день мы с Рузд вернулись к прерванному разговору.

– Я думала, – сказала я, – что аневраи были людьми, разводившими драконов особой породы для собственных надобностей. И, когда человек по имени Фу Пим-лат сообщил мне, что нашел здесь, в горах, странное мертвое тело, захотела взглянуть своими глазами, что это за существо.

– Тело кого-то из наших? – спросила Рузд.

Я описала, что мы нашли на седловине – мертвое тело, скелет коего распался без остатка, а плоть замерзла под действием постоянного холода.

– Тогда-то мы и обнаружили, что аневраи не были выдумкой, – с невеселым смешком заключила я. – Как раз перед тем, как на нас… упала гора.

Выяснить драконианское слово «лавина» мы так и не удосужились – думаю, оттого, что обе находили сей оборот забавным. Вдобавок, я даже не знала подходящего ахиатского слова: в пустыне надобность в нем возникает нечасто.

В эту минуту мир вновь предстал передо мной в ином ракурсе. Откапывая из-под снега погибшего драконианина, я видела в нем всего лишь любопытный образец, труп загадочного животного, представителя неизвестного науке вида. Но если Рузд сделалась для меня разумным существом, личностью… значит, и это тело было останками существа, способного мыслить и чувствовать, насмерть замерзшего среди ледяных горных высот!

– Те двое, которых мы нашли в снегу… Ты знаешь, кто это был? – тихо спросила я.

– По-моему, да, – ответила Рузд. – Много лет назад – я только-только на свет появилась – дожди ужасно запоздали. Земля так пересохла, что начались пожары… а по ту сторону гор, пожалуй, было еще хуже, чем здесь. Дымы были видны даже отсюда. После этого старейшины решили, что нужно на время усилить охрану границ. В тот год пара караульных исчезла, попав под снежную бурю незадолго до зимнего сна.

– А как их звали?

Судя по слегка дрогнувшему гребню, вопрос мой явно показался Рузд странным.

– Сеймель и Яминет, – ответила она.

На одну из них Фу наткнулся в долине, другую мы отыскали под снегом впятером. Кто из них кто – этого, пожалуй, уже никогда не узнать.

– Как у вас принято поступать с умершими? Хоронить в земле, сжигать на кострах, или?..

– Они уходят в небо, – ответила Рузд.

Поначалу я приняла это за эвфемизм – как у нас говорится, что покойный родственник отправился в лучший мир. Действительно, небу в драконианской религии отводится очень важная роль, однако сие выражение имело смысл куда более буквальный. Согласно обычаям дракониан, тела усопших оставляют на открытом месте, где птицы-стервятники пожирают их плоть и уносят ее на небеса, ну а кости, конечно же, распадаются в прах.

Что ж, если драконианина, упавшего с седловины, постигла та самая судьба, коей желали бы ему его близкие, это отчасти утешало. Правда, другой, скорее всего, исчез в снегу навсегда…

Тут сии рассуждения столкнулись с еще одной мыслью, спешившей им навстречу.

– Эти пропавшие караульные… кем они были, мужчинами или женщинами?

– Женщинами, – отвечала Рузд таким тоном, словно иначе и быть не могло. – Мужчины в караулы не ходят.

Следовательно, дракониан мужского пола я до сих пор не видела – пусть даже замерзших и сплющенных в лепешку. Еще немного, и они стали бы для меня чем-то мифическим, фикцией, выдуманной драконианками для объяснения, откуда берутся детеныши!

Естественно, мужчины-дракониане были отнюдь не мифом, и с некоторыми мне в свое время довелось познакомиться. Однако все эти мысли не могли не привести к расспросам о размножении дракониан: быть натуралистом и не утратить значительной доли той деликатности, с каковой подобает обсуждать данные материи, просто невозможно.

– Я не спрашиваю, где ваши яйца, – поспешила заверить я, помня о враждебности Зам. Теперь она опасалась меня куда меньше, чем раньше, но лишний раз провоцировать ее вовсе не стоило. – Но вот интересно: права ли я, полагая, что вы должны внимательно следить за условиями, в которых они содержатся?

Этот вопрос не давал мне покоя с тех самых пор, как я получила возможность сравнить гнездовья на Рауаане и в Лабиринте Змеев. Учитывая чувствительность драконьих яиц к окружающей среде, каким образом драконианам удается производить на свет потомство в условиях совершенно иного климата?

Отчасти ответ на сей вопрос был связан с объяснением, почему мы так долго принимали огневик за обычный минерал. Дело в том, что температура воздуха в подземных хранилищах много стабильнее, чем на поверхности. Нет, Рузд не упоминала об этом ни словом, однако я ни минуты не сомневалась: дракониане Обители выводят потомство в горных подземельях, надежно изолированных от губительных холодов снаружи. Сколько у них гнездовий – одно или несколько, и не расположены ли они в том храме, вырубленном в склоне Аншаккар, – от подобных вопросов я почла за лучшее воздержаться. Однако сколь глубоко ни заройся под гору, Мритьяхаймы – совсем не то, что Немирное море!

Ошибка моя, как сделалось ясно впоследствии, заключалась в том, что я с самого начала сочла дракониан единым видом, напрочь лишенным каких-либо вариаций. Если среди людей существует множество разных народов, в значительной мере отличных один от другого, отчего то же самое не может быть верным и в случае дракониан? Естественно, Рузд никогда в жизни не видела своих древних пращуров и даже не подозревала, чем островные дракониане отличались от обитавших в пустыне, но с тем, что подобное разнообразие весьма вероятно, охотно согласилась. Мало этого, она подтвердила: держать яйца в слишком теплом помещении «вредно» для будущего потомства. Конечно, слишком сильный мороз погубил бы эмбрионы еще в скорлупе, однако излишек тепла мог породить на свет вполне здоровых детенышей… но те непременно погибли бы, не пережив первой же зимней спячки.

Возможно, мои читатели уже недоумевают: как дракониане, бессчетное множество поколений прервавшие любые контакты с людьми, смогли сохранить свое гибридное естество? В ответ на этот вопрос по миру было пущено немало жутких россказней с одним и тем же лейтмотивом – Кровавыми Человеческими Жертвоприношениями. Одни утверждали, будто дракониане питают свои ненасытные яйца кровью похищенных ньингов, цер-жагов и прочих жителей прилегающих земель, другие склонялись к мысли, что ради этой цели они содержат целое стадо людей-рабов, коих выращивают, как скот, после чего пускают на убой. Одна особенно омерзительная вариация последнего сюжета гласила, что последние из этих рабов погибли незадолго до моего появления – потому-то дракониане, нуждавшиеся в пополнении человеческого поголовья, и задумали воспользоваться мною как послом.

Конечно, все эти сказки были полным абсурдом. Возможно, когда-то, на заре драконианской цивилизации, для создания дракониан и требовалась человеческая кровь (приносимая в жертву древними людьми в рамках каких-либо примитивных обрядов), но едва популяция сформировалась, дракониане начали размножаться естественным образом. С тех пор особых условий инкубации для появления на свет новых поколений драконоглавых двуногих существ не требовалось: довольно было ограждать будущее потомство от факторов, способных вызвать нежелательные мутации.

Однако Рузд отреагировала на эти соображения довольно странно, и я не сразу сумела выяснить, почему. В конце концов я спросила:

– Как ты считаешь, откуда пошел ваш род?

– А как ты думаешь, откуда пошел твой род? – парировала Рузд.

По-моему, отчасти это было неким вызовом, так как мои вопросы нередко ее раздражали, но в то же время служило и способом удостовериться, верно ли она понимает, о чем я спрашиваю.

В целом все это наталкивало на мысль, что вопрос значительно сложнее, чем я думаю.

– У нас об этом есть много историй, – поразмыслив, ответила я. – Каждая мировая религия рассказывает свое: будто первые люди были вырезаны из деревьев, или сделаны из тела принесенного в жертву бога, или что человеком после множества долгих испытаний стал медведь… Вера, в которой меня воспитывали с детства, утверждает, что первый мужчина был вылеплен из глины, а первая женщина – сделана из его ребра. Но такие люди, как я… ученые… – Здесь вновь пришлось воспользоваться ахиатским словом: в языке Рузд соответствующего не было. – Наши ученые установили, что мы произошли от крупных обезьян. Ты знаешь, что это за животные?

Нет, об обезьянах Рузд не знала ровным счетом ничего, поскольку в Обители и ее окрестностях их не водится.

– Они очень похожи на людей, – за неимением лучшего описания пояснила я. – Как мьяу слегка похожи на вас, хотя тут разница, конечно, намного больше.

Это Рузд приняла как нечто вполне естественное.

– Конечно, мьяу похожи на нас. Но ваши ученые ошибаются. Вы происходите не от обезьян.

Тут я невольно вскинула брови.

– Вот как? От кого же мы происходим? И откуда тебе это знать, если до меня ты не разговаривала ни с одним из людей?

– Вы, как и мьяу, происходите от нас, – отвечала Рузд. – А мы, дракониане, рождены небом. Солнечный жар породил ветер, а ветер, отвердев, принял обличье четырех сестер, а из сброшенной ими чешуи получились горы. Тяжесть гор совлекла сестер вниз. Заплакали они, утратив способность летать, и слезы их породили все воды мира. Когда же они в первый раз искупались, на земле появились новые создания: из воды с их губ получился первый брат, из воды с их животов и груди – люди, а из воды с их спин – драконы. Обычно мы говорим «мьяу», но, думаю, тут имеются в виду и все остальные драконы, какие только бывают на свете.

Это сказание поразило меня настолько, что я на время потеряла дар речи. Некая поэтическая логика в нем определенно присутствовала: спины дракониан, отличающиеся крыльями и более крупной, рельефной чешуей, в первую очередь напоминали о драконах, тогда как строение передней части их туловищ имело гораздо большее сходство с человеческим. Ну, а замечание о тяжести гор, совлекшей сестер вниз – чем не мифологическое объяснение земного притяжения?

Да, в качестве космогонического мифа история Рузд была просто великолепна, однако, во-первых, она не имела ничего общего с наукой, а во-вторых, совершенно не совпадала с повествованием, изображенным на стене храма древних дракониан в Лабиринте Змеев.

– Вот потому-то вы и были подданными аневраи, – сказала Рузд, очевидно, заметив мои колебания и недоверие. – Потому, что происходите от нас.

Все-таки ограниченное знание языка не лишено, по крайней мере, одного преимущества: прежде чем что-то сказать, говорящий вынужден помолчать и обдумать свои слова.

– Аневраи рассказывали иное, – в конце концов сказала я. – Я видела древнее гнездовье, оставшееся нетронутым после Низвержения. Там, на стене, было нарисовано драконье яйцо, погруженное в кровь, чтоб из него родился драконианин. И мои собственные исследования подтверждают: изменения среды, в которой находится яйцо, могут служить причиной самых разных мутаций. Многие из них пагубны, но некоторые и удачны – как, например, гибрид человека с драконом.

(Стоит отметить: изложенный мною по-дракониански, сей аргумент оказался раз в восемь длиннее, чем в предыдущем абзаце.)

– От кого же произошли драконы, если не от нас? – с очевидным скепсисом спросил Рузд.

– Превосходный вопрос, – со вздохом сказала я. – Хотелось бы мне знать ответ… Явно от какого-то родственного пресмыкающегося. Но как и когда возникла ваша уникальная способность к мутациям, этого я сказать не могу.

В последующие дни мы еще много спорили об этом. Принять теорию эволюции Рузд оказалось нелегко, и это меня ничуть не удивляло: во-первых, до нашего разговора ей даже в голову ничего подобного не приходило, а во-вторых, поначалу эволюционизм и среди людей встретили в штыки (более того, некоторые пытаются опровергнуть теорию эволюции и по сей день, невзирая на новые и новые доказательства ее истинности). Бросать вызов глубоко укоренившимся убеждениям – вообще задача не из простых, ведь это угрожает самим основам, на коих оные зиждутся испокон веков.

Полагаю, Рузд попросту отмахнулась бы от моих слов, если бы не тот факт, что я могла подкрепить свою точку зрения ссылкой на искусство аневраи. Как странно было видеть, что для нее ее прародители – существа столь же мифические, сколь и для меня… хотя, конечно, тысячи лет, катаклизм и вечное бегство во все более и более отдаленные уголки земного шара не могли оставить культуру без изменений. Да что там: мне довелось повидать куда больше следов существования ее предков, чем ей! Тем не менее, как бы ни затуманилась, как бы ни исказилась со временем память об аневраи, авторитет их остался незыблем: уж если они полагали, что появились на свет благодаря человеческой крови, значит, это, по всей вероятности, правда.

Дебаты на эту тему заронили в душу неприятные опасения: что, если мое научное любопытство послужит искрой, из коей разгорится пламя религиозной схизмы? Как известно, конфессии разделялись на враждебные лагеря и по менее значительным поводам.

Однако не думайте, будто мы провели весь остаток зимы в беседах о древней истории и теологии либо в научных дискуссиях о природе дракониан. Большая часть сего времени была посвящена мыслям о том, какой оборот могут принять события, когда проснутся остальные.

С немалым трепетом вспоминая опыт экспедиций в другие страны, я почла необходимым расспросить Рузд о политическом устройстве Обители. Как выяснилось, каждой деревней правит группа сестер – то есть драконианок, рожденных на свет из одной кладки, числом от двух до пяти, но чаще всего их три либо четыре. Драконианки, рожденные от одной матери в разные годы, также считаются сестрами, но в меньшей мере; эта степень родства обозначается у дракониан другим, особым словом. К этой группе примыкает один представитель мужского пола, избранный своими собратьями, дабы служить при сестрах советником и руководить определенными аспектами общественной жизни.

Но, когда дело доходит до Обители в целом, вверять власть группе сестер дракониане – в силу крепости родственных уз – полагают нежелательным. Посему Обителью правит совет старейшин – драконианок, достигших лет столь преклонных, что сестры их по большей части ушли в небо. При них также имеется советник мужского пола из рядов упомянутых выше выборных представителей, завоевавший более высокое положение в напряженном состязании с коллегами.

Этот совет старейшин и был тем правящим органом, коему Рузд собиралась представить меня: принимать решения от лица всей Обители имели право только они.

– Надеюсь, при виде меня никого из этих достопочтенных старушек не постигнет смерть от апоплексического удара, – пробормотала я себе под нос, услышав об этом.

Как уже говорилось, столкнувшись с нехваткой познаний в драконианском, я обычно переходила на ахиатский: это давало надежду, что Рузд сумеет понять хоть немного из сказанного. «Достопочтенные» и «апоплексический удар» оказались слишком мудреными, но слово «смерть» она вполне поняла и подозрительно прищурилась. Я успокаивающе махнула рукой:

– Расскажи, как с ними держаться, чтоб не напугать их и не оскорбить.

Этот вопрос тоже повлек за собой немало споров – в основном среди Рузд, Каххе и Зам, так как я не разбиралась в сих материях совершенно. Мы строили планы и отвергали их один за другим, порой по три раза на дню. Не однажды жалели мы обо всей этой затее и сетовали на то, что ввязались в нее, хотя лично я – не всерьез: обернись все иначе, я бы погибла под снегом либо не отправилась в Мритьяхаймы вовсе. Истинной цены последнего решения я в то время еще не знала… но, не имея никаких доказательств грядущего трагического исхода, сожалений о нем не испытывала.

Однако это не означало, что предстоящий путь будет легок. По мере того, как дни становились длиннее, а холод мало-помалу отступал, мысли мои все чаще обращались в сторону внешнего мира – в сторону человечества, абсолютно не готового к встрече с уцелевшими потомками своих древних повелителей.

По ночам, когда сестры засыпали, я, лежа в гнезде из одеял ячьей шерсти, глядя в тлеющие угли очага, снова и снова ломала голову над неразрешимым вопросом: что делать? Как спасти жителей Обители Крыльев от поголовного уничтожения?

Глава пятнадцатая.

Дракониане пробуждаются – Встреча с советом старейшин – Снова в глубь Обители – Оппозиция заявляет протест

Времена года отнюдь не замедлили ради меня свой бег. Готова я была к ней или нет, весна наступила в свой срок. Дни, остававшиеся до пробуждения дракониан, я считала с таким трепетом, с каким не ждала даже первой свадьбы. В конце концов, в тот давний день решалась лишь моя собственная судьба, а то, что должно было вскоре случиться в Обители Крыльев, касалось великого множества жизней и судеб.

«Считала дни» здесь – вовсе не фигура речи: пробуждение было назначено на вполне определенный срок. При храме имелись свои смотрители (мне крайне повезло, что я тогда не наткнулась на них), и на рассвете дня пробуждения им предстояло войти в зал зимней спячки и настежь распахнуть ставни закрытых окон. Окна обращены туда, где в это время года встает солнце, и посему проникший внутрь свет потревожит сон дракониан настолько, что звона колоссального гонга в глубине зала будет довольно, чтоб пробудить их от спячки. Проснувшись, дракониане сойдут вниз, воздадут должное приготовленному смотрителями угощению, а затем разойдутся по родным деревням.

– Долгое это дело, – с чувством сказала Каххе в ответ на мои расспросы о подробностях процедуры. – Лестницы узкие. Окажешься в задних рядах – все самое вкусное съедят без тебя.

Услышанное не могло не обрадовать: полученные сведения очеловечивали (если, конечно, данное выражение здесь применимо) дракониан в моих глазах. К тому времени я привыкла относиться к хозяйкам дома как к личностям, но в окружении толпы, охваченной страхом или гневом, не на шутку опасалась забыть об этом.

На заре дня пробуждения я в последний раз вышла наружу, подставив лицо лучам неяркого весеннего солнца. Все мы были согласны, что волновать проснувшихся дракониан внезапным появлением человека не стоит – уж лучше подождать пару дней, дать им вернуться к обычной жизни и только потом оповестить обо мне. Но все это время мне надлежало безвылазно сидеть в доме, а увлекательного, сказать откровенно, в этом было мало.

Действительно, самые худшие мои опасения целиком и полностью оправдались. Конечно, ко дню пробуждения погода значительно улучшилась, однако снаружи все еще было довольно холодно, и некто мог бы вполне разумно предположить, что я буду рада поводу побыть в тепле. Тем не менее после долгого пребывания на природе вынужденное затворничество весьма тяготило. Отчаянно не хватало свежего воздуха, а более того – солнечного света, как бы он ни был скуден и слаб.

Нетерпение значительно усугублял проникавший снаружи шум. Возвращение домой после спячки в каждой деревне праздновали на свой лад. Выглянуть за наружную дверь и посмотреть, как отмечают пробуждение жители Имсали, я не осмеливалась, но бой барабанов и звуки флейт были отчетливо слышны даже без этого. Проходя мимо, дракониане оживленно болтали, спрашивали, что случилось с коровником, звуки их голосов подхлестывали любопытство, но в то же время вселяли страх. С одной стороны, мне не терпелось выйти наружу – ведь я так долго не видела ни единой живой души, кроме трех сестер, что едва не сходила с ума от одиночества и тоски по родному дому. Обычно подобные чувства удавалось держать в узде, сосредоточившись на текущих проблемах… однако теперь, взаперти, в ожидании, на фоне радостного шума за стеной, тоска сделалась нестерпимой, словно зубная боль. Здесь не могли помочь и размышления о текущих проблемах: они лишь порождали страх.

Да, страху я натерпелась в избытке! Вдруг кто-либо в поисках сестер заглянет в дом, а я не успею вовремя спрятаться? Вдруг оптимизм Рузд неоправдан, и ее соседи разорвут меня на части, даже не слушая? Сколько бы раз ни доводилось мне смотреть в лицо опасности, угроза, исходящая от мыслящих, разумных существ неизменно казалась страшнее всех остальных.

Но самым страшным было даже не это. Что, если я подведу сестер, спасших мне жизнь? Что, если не сумею завоевать доверие дракониан, либо, преуспев в этом, не смогу защитить их от моих собственных соплеменников?

Я согласилась выждать три дня, но в глубине души была бы рада выбежать за дверь и предстать перед драконианами без всякого предупреждения – лишь бы покончить с этим невыносимым напряжением.

Но нет, я ждала. Возможно, терпения у меня маловато, однако ослиного упрямства – не занимать. Уговор есть уговор, и посему мы с Рузд, Каххе и Зам честно выждали трое суток, прежде чем выйти наружу и навсегда изменить мир.

* * *

– Ты готова? – спросила Рузд.

– Пожалуй, более нелепых вопросов мне в жизни не задавали, – ответила я (по-ахиатски, так что слов моих Рузд почти не поняла, однако тон их был предельно ясен).

По такому случаю я облачилась в одежды, сшитые для меня за зиму: не стоит думать, будто облачение для скалолазания выдержало целый сезон носки без значительных повреждений, а между тем мне еще предстояло воспользоваться им, когда настанет время покинуть Обитель. Конечно, мы обсуждали, не лучше ли мне появиться перед драконианами в собственной одежде, но в конце концов отдали предпочтение точке зрения Каххе, считавшей, что в привычной ее сородичам шерсти и ячьих шкурах я буду выглядеть куда более безобидно. В доме было тепло, спина под одеждой немедленно взмокла от пота, но руки и ноги остались холодны как лед.

Незадолго до этого Зам принесла весть, что совет старейшин в Имсали. Более недели назад Рузд отправилась к смотрителям храма с просьбой собрать совет здесь в этот день, смотрители передали просьбу проснувшимся от спячки старейшинам, и те, очевидно, ответили согласием. Теперь девять престарелых драконианок ожидали меня снаружи, сами не зная, что их ждет.

Девять престарелых драконианок… не считая всего населения Имсали, несомненно, также гадавшего, что затевают сестры.

Немалым усилием воли я отбросила посторонние мысли и перешла на драконианский:

– Лишнее ожидание готовности не прибавит.

Рузд согласно кивнула. Я по привычке отметила особенности ее осанки и движений, мысленно сложив данные наблюдений в папку «дракониане, нервозность, внешние признаки». В такие минуты подобные вещи действуют на меня успокаивающе.

Рузд распахнула дверь и вывела меня в прихожую.

Из-за наружной двери внутрь заструился солнечный свет и холод. Сквозь прямоугольник дверного проема я увидела впереди целую толпу дракониан – нас ждали все, от мала до велика. Один из них – судя по размерам, ребенок – заметил меня в полумраке прихожей и в безошибочно узнаваемой манере постучал стоявшую рядом драконианку по бедру. Слов его в общем гомоне было не разобрать, но этого и не требовалось.

– Мама, кто это?!

Возможно, драконианский эквивалент выглядел несколько иначе, но общего смысла это, определенно, не меняло.

Я выступила на свет, и все вокруг стихло.

Казалось, дракониан не меньше тысячи (на самом деле количество их не достигало даже сотни, однако когда все взгляды устремлены на вас, толпа всегда кажется многочисленнее). В следующий миг над толпой дуновением ветра прошелестело знакомое слово:

– Человек…

Тишина взорвалась оглушительным ревом, и вокруг разверзся сущий ад.

* * *

Сестры немедля окружили меня с трех сторон. Они ожидали общего натиска и ничуть не ошиблись: самые деятельные и воинственные из их сородичей бросились вперед, защищать совет от меня – маленькой, хрупкой, изголодавшейся за зиму. Зам, не так давно схватившая меня и швырнувшая через храмовый зал, оттеснила плечом одного из дракониан, явно вознамерившегося сделать то же самое. Рузд что-то закричала, расправив крылья и высоко вскинув руки. Каххе приготовилась в случае надобности втолкнуть меня назад в дом, где сестрам будет проще отразить нападение.

По счастью, до схватки дело не дошло. Одна из старейшин широко распростерла крылья, другая, стоявшая рядом, – тоже, а вскоре их примеру последовали и остальные. Словно повинуясь стуку судейского молотка, толпа приглушенно зароптала и смолкла. Резкий окрик одной из старейшин разогнал дракониан по местам, и утоптанный снег вокруг меня вновь опустел.

Я рассудила, что мой час настал. Сложить перед собою крылья, за неимением таковых, я не могла и посему изобразила сей драконианский жест почтения на человеческий манер, сложив впереди опущенные руки. Возвысив голос, я начала ту самую речь, которую так долго, мучительно репетировала перед сестрами. Слова мои искажала лишь легкая, едва различимая дрожь.

– Да благословит и согреет вас солнце! Меня зовут Изабелла, и я не желаю вам зла. Я обязана жизнью этим трем сестрам, спасшим меня от неминуемой смерти в горах. С вашего общего одобрения, достопочтенные старейшины Обители, мне хотелось бы отплатить добром за добро и помочь вашему народу всем, что в моих силах.

Если бы один из имсалийских яков вдруг поднялся на задние ноги и заговорил, пожалуй, слушатели и тогда не были бы изумлены сильнее. Вокруг не слышалось ни звука, кроме неумолчного шелеста ветра да стука капель, падавших на снег с бахромы сосулек, украшавшей карниз.

– От… откуда она… знает наш язык? – заикаясь, вымолвила одна из старейшин.

Теперь я оказалась в куда более коварных водах. Благодаря репетициям, моя первая речь звучала безукоризненно правильно, однако далее оставалось рассчитывать только на собственную способность понимать сказанное и отвечать без промедлений. Ну а поскольку я все еще владела древней, литургической формой драконианского лучше, чем повседневной речью, вероятность ошибок была весьма высока. Между тем в этом разговоре, подобно тому, как я сама, получив возможность разговаривать с сестрами, увидела в них не просто живых существ, но людей, мне предстояло доказать старейшинам, что и я – личность, наделенная разумом и чувствами.

Ответ получился не таким гладким, как приветственная речь.

– Вашему языку я училась всю зиму. Среди человеческих языков есть немного похожий. Знание этого языка помогло.

– И вы взялись учить эту тварь? – прорычала одна из старейшин, оскалившись на сестер.

– Не изучив его, – откликнулась я, прежде чем Рузд успела что-либо ответить, – я не смогла бы сегодня поблагодарить вас.

На этот раз произношение вышло не таким гладким, как хотелось бы, да и ахиатских элементов во фразе оказалось многовато: не забывайте, я все еще то и дело сбивалась на ахиатский, стоило только перестать следить за речью. Тем не менее меня поняли, и этого было довольно.

Одна из старейшин двинулась вперед. Рузд ей не воспрепятствовала, а посему не дрогнула и я. Этого мы также ожидали и были готовы: взяв меня за подбородок, старейшина подняла его кверху, дабы лучше разглядеть мое лицо. Смотреть ей прямо в глаза означало бы вызов, опустив же взгляд долу, я выглядела бы слабой и беззащитной. Вместо этого я, не пытаясь противиться, устремила взгляд на кончик ее носа.

Старейшина повертела мою голову из стороны в сторону, сняла с меня шапку и подцепила когтем прядь волос, должно быть, казавшихся ей весьма странными. На миг я вспомнила, насколько они грязны и нечесаны, а заодно и об их запахе (за зиму мне удалось несколько раз вымыть голову, но сейчас, учитывая обстоятельства, выходить из дому с мокрыми волосами было бы не слишком разумно). Однако когда старейшина попыталась приподнять мне губу, я отстранилась.

– Если хочешь взглянуть на мои зубы, – учтиво, но твердо сказала я, – достаточно об этом попросить.

Ответ ее явно позабавил, но это ничуть не помешало ей бросить суровый взгляд на Рузд с сестрами.

– Вы знаете, что преступили закон?

Сестры, как по команде, сложили перед собою крылья.

– Да, мы это знаем, – ответила Рузд. – И никогда не пошли бы на такое без веской причины.

– В чем же причина?

Вопрос был задан одной из прочих старейшин – на мой взгляд, самой старшей. В сравнении со свойственной людям сединой и морщинами, внешние признаки старости у дракониан выражены далеко не столь ярко, однако глубоко запавшие глаза, выступающие скулы и неторопливая осторожность в движениях говорили сами за себя.

Моих познаний в драконианском недоставало, чтобы понять ответ Рузд во всей его полноте, но содержание его было известно. Местные дракониане и прежде прекрасно понимали, что заперты в границах Обители, так как убежища более надежного и удаленного им не сыскать; теперь же Рузд сообщила, что они – по всей вероятности, последние в своем роде. Таким образом, предупреждала она, контакты с людьми неизбежны. Хочешь – не хочешь, а нужно решать, как быть: не предпринимать ничего и ждать, пока встреча не произойдет на наших (то есть человеческих) условиях, либо сделать первый шаг к ней самим, что оставляет надежду на некоторый контроль над ситуацией. Но для начала необходимо проверить, возможно ли договориться с людьми миром, на примере отдельного человека.

– Но зачем вы ее прятали? – спросила еще одна из старейшин (та, что осматривала меня, вновь заняла место среди остальных и умолкла, задумчиво взирая на происходящее). – Отчего не сообщили нам сразу?

– Думали, не выживет, – ответила Зам.

Ее прямота потрясла меня до глубины души, пусть даже опасность давным-давно миновала (по крайней мере, опасность умереть после пережитого в горах; что до текущего положения, вопрос пока оставался открытым). Конечно, Рузд обещала сделать все возможное, чтобы помочь мне, если дела примут скверный оборот, но вряд ли ее возможности простирались дальше временной отсрочки казни.

По счастью, прежде, чем кто-либо успел всерьез задуматься, не будет ли самым разумным предать меня смерти, в разговор вмешалась Каххе.

– К тому же приближалось время зимней спячки. Просить достопочтенных старейшин остаться бодрствовать мы не могли, вот и рассудили: если уж что-то решать, так, самое раннее, весной. А за зиму успеем проверить, как она к нам отнесется и можно ли выучить ее говорить.

Мне сразу же вспомнились собственные крики и плач. Определенно, благоприятным первое впечатление быть не могло, но оповещать об этом собравшихся было совсем ни к чему, и посему я рискнула заметить:

– Я помогала пасти яков.

Услышав об этом, осматривавшая меня драконианка рассмеялась. Сия реакция обнадеживала: смех превосходно снимает напряженность. Немало дракониан – и старейшин, и деревенских жителей – полоснули ее гневными взглядами, но с этой минуты рядом со мной появилась еще одна живая душа, кроме сестер, не усматривавшая во мне непременной угрозы.

Однако говорить о каком-либо прогрессе было рано: для этого мне предстояло убедить еще многих и многих.

– С вашего позволения, – сказала я, – мне хотелось бы рассказать вам о землях за пределами Обители. Что бы вы ни решили, есть вещи, которые вам нужно знать. Но рассказ займет очень долгое время: ведь речь моя еще не столь хороша, как хотелось бы. Помощь этой (легкий поклон в сторону Рузд) достопочтенной сестры очень облегчит дело.

Последнее я добавила от себя, и Рузд вздрогнула от неожиданности. Литургическим, богослужебным языком владела вовсе не только она: на нем неплохо говорили почти все старейшины, и посему я вполне могла бы беседовать с ними не хуже, чем с Рузд. Однако все началось именно с нее – ведь это она убедила Каххе и Зам рискнуть установить связь с миром людей. Если все наши старания пойдут прахом, она уже обречена, и мне ее никак не спасти. Но на случай, если все завершится успешно, следовало позаботиться, чтобы ее старания были оценены по заслугам, а для этого ей надлежало принять участие в том, что последует далее.

Как выяснилось, мое замечание было целиком и полностью основано на неразумном оптимизме.

– С нами пойдут все три, – ответила старейшая из драконианок. – Они должны предстать перед…

Последнее слово оказалось мне незнакомым, однако о его значении нетрудно было догадаться.

«Перед судом»…

* * *

Возможно, старейшинам не пришло в голову принять меры к тому, чтобы весть о моем появлении не разнеслась по всей Обители, а может, они с самого начала сочли сие делом безнадежным – это мне неизвестно. Если справедливо первое, они были глупы, если второе – мыслили весьма разумно.

Утверждать, будто вся Обитель узнала о моем появлении еще до конца дня, было бы преувеличением, но не слишком уж большим. До этого я даже не подозревала, что из мьяу можно выдрессировать не только летучих овчарок, но и нечто вроде почтовых голубей. Во время зимы, из-за холодов и отсутствия необходимости в почтовой связи, их для этого не использовали, однако теперь погода сделалась теплее, и новости о человеке в Имсали в буквальном смысле слова разлетелись по окрестным селениям. В силу незнания драконианских обычаев я пыталась настоять на присутствии Рузд, даже не подозревая, что сопровождать нас призовут всех трех сестер – и это действительно оказалось совершенно необходимым, так как путешествие из Имсали к дому совета старейшин без происшествий не обошлось.

С тех пор, как мы гонялись по горам и долам за разбежавшимися яками, а я без позволения сунула нос в храм, горная котловина приняла совсем иной вид. Хотя во многих местах – особенно на северных склонах гор и в тени деревьев – снег был еще глубок, повсюду без умолку, соперничая с шумом ветра, журчали ручьи талых вод. Еще полгода назад мне бы и в голову не пришло назвать подобную температуру приятно теплой, но после всего пережитого за зиму сейчас я, пожалуй, вполне обошлась бы всего тремя слоями одежды.

Но самой разительной переменой было всеобщее оживление. Всю зиму Обитель пребывала в тиши и покое, лишь изредка нарушаемом стадом яков в сопровождении пастуха и своры мьяу. Теперь же нам на пути то и дело попадались дракониане – одни гнали стада на пастбища, другие шли из деревни в деревню, третьи осматривали поля и ограды либо рубили лес для починки того, что пострадало за время их отсутствия. В целом их было не так уж много: даже самые густонаселенные уголки Обители, что лежат к западу от Аншаккар, в сравнении с сельской Ширландией, более ровной и лучше пригодной для вспашки, практически необитаемы. Но после многих месяцев почти полного одиночества я чувствовала себя так, точно очутилась посреди самой людной из фальчестерских улиц – тем более что всякий драконианин в радиусе пяти километров непременно сворачивал с дороги, дабы собственными глазами взглянуть на меня.

Отряд наш был не из тех, коим легко остаться незамеченными. Девять старейшин уже представляли собой немалую толпу – тем более что путешествовать без удобств им, в силу преклонных лет и высоты положения, не подобало. Конечно, их окружение смешно было бы и сравнивать со свитой любого из антиопейских владык, однако каждую, дабы облегчить ей путь, сопровождала как минимум одна служанка, а то и две. Прибавьте к этому меня, Рузд, Каххе и Зам, а также еще четырех сестер из Имсали, вызвавшихся пойти с нами в качестве дополнительной охраны. Главная среди них, рослая драконианка по имени Эсдарр, даже не старалась скрыть, что мне они не доверяют ни на грош. В дороге я выяснила, что бодрствовать в прошедшую зиму по жребию выпало именно им, и предложению Рузд, Каххе и Зам они были очень рады, однако теперь, стоило им узнать, в чем была причина, от этой радости не осталось ни следа.

Таким образом, наша кавалькада насчитывала, ни много ни мало, тридцать голов. Возможно, сию процессию вернее было бы назвать драконикадой, однако это слово здесь не годится. Дело в том, что дракониане не держат пони – и не без веских причин: увидев либо почуяв вблизи драконианина, бедные животные всерьез рискуют умереть от испуга. Я шла в центре, отделенная от встречных зевак кольцом старейшин, а от старейшин – драконианками из Имсали.

Все эти предосторожности не принесли никакого проку, когда мы оказались в теснине не более десяти метров в ширину.

На протяжении путешествия я, дабы никто не заподозрил меня в шпионаже, старалась сдерживать естественное любопытство. Как ни хотелось увидеть в Обители все, что только возможно (особенно дракониан мужского пола, поскольку во время появления перед жителями Имсали я совершенно о них позабыла), я смотрела прямо перед собой, на дорогу, ограничив поле зрения пределами нашей группы. Однако когда откуда-то сверху донесся шорох, я не смогла удержаться и вскинула голову: слишком уж часто мне доводилось странствовать по безлюдной глуши, где этот звук вполне может возвещать о близости хищника или начале камнепада, а посему оставлять его без внимания было опасно для здоровья и жизни.

Стоило мне поднять взгляд, солнце затмили крылья.

С леденящими душу боевыми кличами противники бросились на нас, спрыгнув из укрытия на скале в самую гущу наших рядов. Повинуясь инстинкту всякого живого существа, подвергшегося нападению с воздуха, я присела, и когти свистнули над головой – так близко, что удар сорвал с меня шапку. Совсем как в тот день, по пути в Друштанев, когда я, девятнадцатилетняя, впервые столкнулась с диким драконом!

Миг, и я вновь вернулась из прошлого в настоящее. На сей раз на меня напал вовсе не горный змей – то была драконианка, одна из нескольких, спикировавших на нас со скалы. Вторая группа сестер-имсалиек отправилась с нами затем, чтоб защищать остальных от меня, и на новую опасность их четверка отреагировала не сразу. Однако Рузд, Каххе и Зам не замешкались. Совершенно верно рассудив, что цель нападения – я, сестры немедля обступили меня со всех сторон.

Мне оставалось только одно – сжаться в комок за их спинами да глядеть во все стороны разом, не проскользнет ли враг. Нападавшие были вооружены кривыми ножами, угрожающе сверкавшими в лучах солнца. Сквозь шум схватки я услышала крики старейшин, призывающих прекратить бой, но никто из остальных и ухом не повел. Среди общего рычания раздался пронзительный вопль, кто-то упал, но в воцарившемся хаосе я даже не разглядела, друг это или враг. Водоворот тел дрогнул, отхлынул от меня, одна из драконианок прыгнула вверх и отчаянно заработала крыльями, пытаясь набрать высоту и выбраться из гущи боя, но другая – Зам – прыгнула следом и вновь повергла беглянку на землю.

В итоге три из восьми нападавших – из двух групп сестер, сговорившихся устроить засаду – оказались убиты. Пять наших – в том числе Рузд и Зам – получили ранения той или иной степени тяжести, однако с нашей стороны никто не погиб. Стоило мне осознать это, от неимоверного облегчения колени словно превратились в желе. Я прекрасно понимала: если бы кто-либо умер, защищая меня, сия утрата настроила бы против меня многих – возможно, необратимо. Даже гибель трех нападавших была фактом достаточно скверным: ведь до крайности их довело не что иное, как мое появление!

После того, как порядок был восстановлен, одна из старейшин учинила мне выговор. По-моему, ее звали Тарши: по дороге я изо всех сил старалась познакомиться со всеми до одной.

– Ты не дралась, – не тратя времени на предисловия сказала она.

– Я не умею, – ответила я.

В какой-то мере так оно и было: мой брат Эндрю сдержал слово и обучил меня некоторым ухваткам, при помощи коих я могла постоять за себя, однако против дракониан, намного превосходивших меня ростом и весом, не говоря уже о когтях и ножах, все это оказалось бы бесполезным. Честность подтолкнула меня добавить:

– И, вступи я в бой, что ты подумала бы обо мне?

Ничего не ответив, старейшина повернулась ко мне спиной и отошла к остальным. Да, то был не самый славный момент моей жизни, но в данной ситуации слава победительницы пошла бы мне только во вред. А вот ужасный человек, наследница мятежников и убийц, прячущаяся за чужие спины перед лицом драконианского гнева… О, с учетом положения это можно было приравнять к мастерскому дипломатическому маневру, пусть и совершенно неумышленному.

Глава шестнадцатая.

Дом старейшин – Мужчина-драконианин – Разговоры с советом старейшин – Долгожданное решение

По-видимому, засада потрясла всех до одного: дальше мы шли куда осторожнее прежнего. Старейшины явно не привыкли к мысли о том, что могут оказаться жертвами нападения, да и в данном случае оными не являлись, поскольку нападение было направлено в первую очередь на меня, а во вторую – на трех сестер, приведших меня в Обитель. Однако аграрное общество дракониан настолько разрозненно, что конфликты, прекрасно знакомые правителям более густонаселенных государств, возникают в нем крайне редко (если возникают вообще), и тот факт, что мое присутствие может породить в Обители настоящий бунт, оказался для старейшин весьма неприятным сюрпризом.

Что до меня, мне вовсе не нравилось чувство, будто каждый сделанный мною шаг сотрясает землю, и даже попросту находясь в пределах Обители, я сею вокруг ужас и распри. Но насколько хуже, рассуждала я, могло обернуться дело, если бы первая встреча людей и дракониан состоялась в иных условиях? Все, делавшее меня уязвимой, – и отсутствие спутников, и неумение драться – снижало вероятность какой-либо угрозы с моей стороны. Можно сказать, я обменяла собственную безопасность на безопасность жителей Обители… хоть и не по своей воле. Таково было решение Рузд, Каххе и Зам, увидевших во мне, одиноком беспомощном человеке, возможность наладить отношения с людьми и рискнувших ею воспользоваться.

К «дому старейшин» я приближалась с немалым трепетом в сердце. Именно так все вокруг называли цель нашего путешествия, но название это было столь общим, что я даже не представляла себе, какой она может оказаться. Ясно было одно: это не храм, поскольку мы обогнули подножье Аншаккар, оставив сии священные чертоги далеко позади. Возможно, нечто вроде дворца?

Да, слово «дворец» подошло бы не хуже любого другого, хотя обычно оно означает строение куда более грандиозное. Реальность оказалась гораздо скромнее. Дом старейшин представлял собой кучку строений, в коих и жили девять престарелых драконианок с приданным им советником. Самое большое из них намного уступало в величине имсалийскому коровнику, однако значительно превосходило обычные дома как размерами, так и красотой: снаружи его украшала затейливая резьба, изнутри же – настенные росписи. В летние месяцы участок вокруг дома старейшин превращался в своего рода сад, по большей части состоявший из выдолбленных валунов, в которых сажали цветы и прочие приятные для глаз растения, однако во время нашего прибытия сии своеобразные цветники, конечно же, еще не успели очистить от грязи и зимнего мусора.

Нам с Рузд, Каххе и Зам отвели комнату для ночлега, а группа сестер, охранявших нас в дороге, отправилась назад в Имсали. И не по собственной воле, но повинуясь приказу: охраны в доме старейшин хватало, а разлад, что могли учинить наши самозваные надзиратели, по-видимому, был им совсем ни к чему. Решение старейшин я сочла обнадеживающим: отослав прочь нескольких враждебных мне драконианок, они предоставили нам возможность поговорить в относительной тишине и покое. Конечно, покой этот оказался недолгим. Вскоре к старейшинам чередой потянулись представители каждой деревни Обители, дабы осмотреть меня либо изложить общее мнение касательно того, как со мной надлежит поступить, однако до их появления мы смогли хоть немного перевести дух.

Я полагала, что наши встречи будут проходить в главном зале самого большого здания, служившем старейшинам приемной, и не ошиблась. Действительно, в стенах этой приемной мы провели массу времени, и под конец она надоела мне почти в той же мере, как и дом сестер, хотя желание поскорее покинуть Обитель тоже сыграло в этом не последнюю роль. Однако при благоприятной погоде мы проводили немало времени и снаружи, поскольку краеугольным камнем драконианской религии (в том виде, в коем она существует в Обители) является единство двух крайностей, двух противоположностей – потаенности и неприступности темных подземелий и жизнетворной силы солнца, нисходящей с небес.

Все это я узнала от первого из представителей мужского пола, с коими познакомилась в Обители – от драконианина по имени Абарз, советника девяти старейшин. Представленная ему, я изо всех сил старалась не выказывать восторга и любопытства, но, боюсь, не слишком-то в сем преуспела.

Внешне Абарз почти не отличался от драконианок: половой диморфизм у дракониан выражен далеко не так ярко, как у людей. Основное отличие представляет собою гребень, имеющий больший размер и более интересный рисунок и считающийся среди дракониан самой привлекательной из мужских черт. Нужно заметить, гребень Абарза оказался далеко не самым впечатляющим, хотя в момент знакомства данных для сравнения у меня не имелось. В отличие от большинства дракониан мужского пола, зарабатывающих на жизнь трудом, который я могу назвать лишь услугами племенных жеребцов, Абарз был ученым.

Конечно, его деятельность имела мало общего с моей: наукой в Обители считается, скорее, теология, чем собственно наука. Как я уже упоминала, представители мужского пола среди дракониан в меньшинстве и составляют не более двадцати процентов населения: любая наугад выбранная кладка обычно порождает на свет от трех до семи сестер при одном брате. Хотя открыто этого никто не признал, я, читая, так сказать, между строк, поняла, что яйца дракониане хранят сообща – вероятнее всего, где-то в храме либо поблизости (расспрашивать подробнее я не решилась), под присмотром штата старших мужчин. После рождения дети на время остаются при гнездовье, а после того, как достаточно подрастут для путешествий, их отсылают по родительским деревням, где вновь отдают под надзор группы мужчин старшего возраста. За тем, кому какая кладка принадлежит, внимательно следят, причем матерью рожденных из нее детей считается не только драконианка, отложившая яйца, но и любая из ее непосредственных сестер, однако забота о детях и их образовании целиком отданы на откуп мужчинам.

В свете всего этого ничуть не удивительно, что оные мужчины в большинстве своем и составляют интеллектуальные круги драконианского общества. К немалому моему веселью, я снова выставила себя необычайно мужеподобной, хотя на сей раз причины этого несколько отличались от привычных мне. Моя склонность странствовать по миру, невзирая на опасности, есть качество, обычно присущее драконианкам (намного превосходящие дракониан-мужчин числом, они куда более склонны к риску), однако искусство рисования, освоенное мною в юности в качестве одного из достоинств благовоспитанной девицы, в Обители традиционно полагали делом сугубо мужским. Если геометрические узоры сестры резали на дереве чуть ли не каждый день, то изобразительным искусством занимались только их братья.

Изобразительным… и, конечно же, религиозным, так как искусство и религия нередко идут рука об руку. Поэтому мужчины составляют большую часть не только упомянутого выше творческого сословия, но и большую часть духовенства (точнее, об этом следовало бы рассказывать в обратном порядке, так как здесь первое следует из второго). Принадлежностью к духовенству также обусловлен и более высокий уровень грамотности среди мужчин: модернизированная версия древнего письма используется главным образом для религиозных писаний и важных исторических документов. В конце концов, тем, кто большую часть лета проводит в поле либо на пастбище, а долгую праздную зиму – во сне, читать и писать ни к чему.

Возможно, в этот момент некоторые из читателей спросят: «А как же Рузд?» Да, в ней я действительно нашла родственную душу, не укладывавшуюся в рамки общественных норм в той же мере, что и я: знание архаичного языка и хоть какое-то умение читать для ее пола весьма нетипичны.

Одним словом, вот что представляли собой мужчины-дракониане, а Абарз был главным их представителем. За время моего пребывания в доме старейшин он часто беседовал со мной и причины сему объяснил вполне откровенно.

– Как с тобой ни поступят в итоге, – сказал он, – все это нужно записать и сохранить в назидание потомкам.

– Что ж, тогда остается надеяться, что в ваших хрониках не окажется записи: «Такого-то года такого-то дня человеческой женщине отрубили голову».

Абарз рассмеялся, и после этого разговора общаться с ним сделалось легче. Однако не стал он и утверждать, будто страхи мои беспочвенны… поскольку оба мы понимали: это вовсе не так.

* * *

Установление новых дипломатических отношений – дело в любых обстоятельствах непростое. Теперь, если угодно, представьте себе, что трудность его усугубляется не только языковыми затруднениями, но и дипломатической некомпетентностью посла. Казалось, переговоры будут тянуться до начала будущего столетия!

Самым мучительным, спорным вопросом для нас было: что делать дальше? Успешный контакт с одним человеком – это прекрасно, однако то был лишь первый шаг на долгом, опасном пути. Я, как могла, подготовила почву, описав старейшинам обстановку во внешнем мире (только на эту тему даже без трудностей в общении мог бы уйти целый год, но я строго держалась в рамках самого основного). Все эти разговоры должны были донести до них одну фундаментальную мысль: как бы они ни решили поступить со мной, новых контактов не избежать. Если по обе стороны Мритьяхайм вострят друг против друга штыки самые сильные армии мира, рано или поздно кто-то из их разведчиков да доберется до Обители – причем, вероятнее всего, он будет вооружен. Когда же это случится…

После того как мы научились предохранять от распада и применять в промышленности драконью кость, судьба драконов многие годы внушала мне нешуточные опасения. Однако в сравнении с ними сей новый страх был все равно что Великий Порог рядом с сосульками на карнизах окрестных домов. Дракониане столь малочисленны, что истребить их не составит никакого труда.

К тому же, как бы мне ни хотелось думать, будто я ошибаюсь, я прекрасно понимала: вероятность такого исхода весьма велика. Волею экстраординарных обстоятельств сама я смогла увидеть в сестрах разумных существ, а не жутких чудовищ, но многие ли из нас сумеют сдержаться и преодолеть влияние первого впечатления?

Кроме этого, любой план, не подразумевавший моего заточения или казни, требовал, чтоб и старейшины увидели во мне разумное существо, а не жуткое легендарное чудище. Немало времени провели мы в дискуссиях об истории Низвержения, где я ссылалась на знания человечества, складывавшиеся в картину восстания, поднятого людьми в ответ на произвол жестоких тиранов. Основной спор шел не о фактической стороне Низвержения (хотя в этом скверное знание Писания подводило меня не раз и не два), а о его причинах, и продолжался, пока у меня не разболелась голова. В итоге я совершенно выбилась из сил и сказала:

– О, какая, в конце концов, разница? Не сомневаюсь: в те времена были и добрые дракониане, и злые люди. Но все они тысячи лет как мертвы. Что бы они ни думали, что бы ни сделали, это не так уж важно. Куда важнее другое: что все мы думаем, что будем делать сейчас.

– Человеческая женщина права, – сказала прочим старейшинам Тарши. – Если не отложить этот вопрос до лучших времен, мы еще тысячу лет ни до чего не договоримся.

Абарз недовольно заворчал – его душа ученого жаждала установить истину, но совет, к немалому моему облегчению, согласился с Тарши, и мы двинулись дальше.

В одном отношении пребывание в гостях у старейшин, определенно, пошло мне на пользу: так хорошо я не питалась с самого отъезда из Видваты. Старейшины получали со всех деревень Обители нечто вроде налога, и, хотя вся эта пища была сушеной, копченой или иным способом заготовленной впрок (свежей еще следовало подождать), разнообразие блюд не шло ни в какое сравнение с тем, чем меня потчевали у Шу-ва и в доме сестер. Признаться, я уничтожила весь их запас неких сушеных ягод, которые полюбила в тот же миг, как впервые попробовала: обладавшие теми же свойствами, что и плоды цитрусовых, ягоды эти весьма способствовали улучшению моего здоровья. Невольно приходит в голову, что это также способствовало и успеху моих дипломатических стараний, так как ослабевший от недоедания посол – зрелище отнюдь не впечатляющее.

Я позаботилась прогуляться в саду с каждой из девяти старейшин, начиная с Седжит – с той, что при первой встрече пыталась осмотреть мои зубы (и хорошо, что мне хватило духу этому воспрепятствовать: в огромных количествах поедая те самые ягоды, я избавилась от цинги ценою лишь одного зуба, но там, в Имсали, моя ротовая полость выглядела просто безобразно). Намного превосходившая прочих старейшин в любознательности, Седжит относилась ко мне благосклоннее остальных, тогда как, к немалому моему удивлению, полной ее противоположностью в этом смысле оказалась Урте, самая младшая из девяти. Что ж, косность во взглядах и закрытость для новых идей среди стариков – не редкость, однако сие справедливо далеко не всегда. По-видимому, Урте, не только самая младшая, но и совсем недавно принятая в совет, полагала необходимым явить сородичам твердую приверженность драконианским традициям.

– А что твои сестры? – спросила однажды Седжит. – Их уже нет в живых?

– У меня их никогда не было, – с негромким смехом ответила я. – Пожалуй, в этом я – полная противоположность драконианкам: одна среди множества братьев. Но мать моя, хвала солнцу, рожала всех нас не группами, а поодиночке.

Раз в жизни перенесшая роды, я неизменно вздрагивала при одной мысли о двойне, не говоря уж о тройне либо о четверых.

Разговор о братьях был бы вполне безобиден, однако Седжит продолжала расспрашивать о моей семье, что неизбежно вело к мыслям о тех, кто мне дороже всего: о Сухайле, о сыне и об остальных, навсегда вошедших в мою жизнь – кто с личной стороны, кто с профессиональной. Поначалу я изо всех сил сдерживала дрожь в губах, но вскоре подумала: а стоит ли? Быть может, пусть дракониане увидят, что и люди способны чувствовать?

Тот день, когда нас накрыло лавиной, остался далеко позади, и теперь я вполне могла говорить о любимых, не ударяясь в слезы, как прежде. Наоборот, подобные беседы придавали сил и решимости добиться цели: в Обители день ото дня становилось теплее, и каждый из этих дней приближал возможность подняться на седловину между Че-джа и Гьяп-це. Упорное желание воссоединиться с Сухайлом и остальными близкими и друзьями тесно сплеталось с упорным желанием помочь драконианам, и оба чувства крепли, разгорались сильнее с каждым днем.

Дабы я смогла изложить совету свое видение дальнейшего пути без заминок, мы с Рузд трудились полночи. На следующее утро я попросила старейшин о встрече в саду, сказав, что сии материи – для солнца, а не для подземелья (последнее было местом не-деяния, вдумчивых размышлений, предварявших решения, я же хотела подтолкнуть совет к действию).

Слуги дома старейшин навели порядок в саду, приготовив его к весенним посадкам, но в каменных цветниках еще чернела земля. Запрокинув голову, я обратила лицо к солнцу (этот естественный для меня жест многое значил для дракониан: для них он был чем-то сродни безмолвной молитве), набрала в грудь воздуха и начала.

– Прежде чем люди увидят хоть одного из вас во плоти, – заговорила я, – им нужно привыкнуть к мысли о вашем существовании. Возможно, начало уже положено: если только мои спутники не погибли под лавиной все до единого, о нашей находке в горах людям уже известно. Если вы позволите мне вернуться во внешний мир, я позабочусь о том, чтоб огонь интереса ко всему драконианскому, вспыхнувший после того, как мы нашли в Лабиринте Змеев забытое гнездовье, разгорелся сильнее прежнего.

Да, я рассказала старейшинам о потайной комнате под Сердцем Стражей, не умолчав и о том, как плакала над следами детенышей древних дракониан, умерших от голода в ожидании так и не явившихся к ним смотрителей. В эту минуту воспоминания о них потрясли меня еще более, чем тогда (ведь прежде я полагала их лишь неразумными животными), однако я продолжала:

– Я объявлю о намерении отыскать популяцию ныне живущих дракониан. Моя известность и обширные связи в научных кругах обеспечат этому предприятию внушительную поддержку, и я смогу начать движение за сохранение Обители еще до того, как она будет «найдена». Когда же мир узнает о вашем существовании, многие будут готовы оказать вам поддержку и вместе встать на защиту вашего благополучия.

Совету этот план пришелся не по вкусу, и тут мне абсолютно не в чем их упрекнуть. Масштаб риска был настолько велик, что его не могло охватить ни одно слово любого из наших языков, хотя старейшины, несомненно, подыскивали его со всем возможным старанием, а уж их-то лексикон намного превосходил мой. На мою сторону встала Седжит, и Тарши явно готова была к ней прислушаться, но остальные…

– О нас должны знать лишь немногие, – сказала Кюври (самая старшая из девяти, она была склонна подчеркивать данный факт при всяком удобном случае). – Если ты передашь послание совета какому-нибудь человеческому правительству…

– То это правительство тут же возьмет ситуацию в свои руки, и ни я, ни вы уже никак не сможем на нее повлиять, – поспешила ответить я прежде, чем эта идея получит поддержку среди остальных. – Они смогут истребить вас всех втайне, и человеческое общество никогда не узнает об этом. Допустим, я расскажу миру правду, но что в этом толку, если дракониане погибнут? А может, они просто явятся в Обитель и…

Драконианского эквивалента слову «поработить» я, не подумав заранее выяснить оное, не знала, и вновь прибегла к языку жестов – крепко стиснула перед собою кулак.

– И будут держать вас в стойлах, как вы держите яков. И к какому правительству я ни обращусь, риск останется тем же.

Конечно, королева Мириам мне нравилась, и в целом я была о ней хорошего мнения, однако не следовало забывать о Синедрионе. При дворе же видватского или цер-жагского короля, не говоря уж об императоре Йеланя, мое влияние вовсе не стоило ни гроша.

Мой план также не исключал риска, однако умонастроения общества, по крайней мере, имели реальный шанс предотвратить подобные действия. Иных, более действенных средств я не видела.

– Что, если мы сами пошлем к ним представителей для переговоров? – спросила Седжит. – А ты втайне от всех отведешь их, куда нужно.

Пожалуй, ответ прозвучал резче, чем мне хотелось, но и язык, и все тело словно бы онемели от напряжения.

– Куда я их поведу? И как? Нас заметят прежде, чем мы доберемся хоть до То-кха, не говоря уж о моей родине. И они окажутся в куда большей опасности, чем я здесь: ведь защитить-то их, кроме меня, будет некому! Ваших… – Запнувшись, я оглянулась на Рузд, чтоб та подсказала мне нужное слово, успевшее выскользнуть из прохудившейся головы. – Ваших представителей попросту перебьют. Хотелось бы мне ошибаться, но так оно и будет.

Драконианское слово «самоубийство» было мне неизвестно, и я не сумела собраться с духом, чтобы спросить о нем, но, полагаю, смысл моих слов и без того оказался предельно ясен.

В конечном счете, преодолеть трясины затруднений нам помог только тот факт, что контакт с внешним миром был вопросом, не дававшим покоя старейшинам уже целое поколение, а то и более. Все соглашались: да, контакт неизбежен и необходим, – но дальше этого дело не шло. Как водится во всем мире, старейшины год за годом топтались на месте, не приходя ни к какому решению, однако главная причина их колебаний заключалась в нехватке информации, а теперь с нею было покончено. Более того: мое присутствие также побуждало их к действиям.

– Закрыть на проблему глаза мы не вправе, – без всяких околичностей сказала Тарши. – Варианта у нас три: посадить ее под замок, отправить восвояси или убить.

Дабы не дрогнуть, услышав последнее, пришлось собрать в кулак всю свою волю. К тому времени я была вполне уверена, что Тарши на моей стороне и третья, последняя возможность упомянута ею исключительно ради точности, однако некоторые члены совета – в первую очередь Урте – подобных симпатий ко мне отнюдь не питали. Вдобавок, к старейшинам что ни день прибывали гонцы (гонцы-дракониане, так как посылать со столь важными сообщениями мьяу не подобало) изо всех уголков Обители, подталкивавшие совет именно к данному, третьему пути. По счастью, остальные понимали, что моя казнь проблемы не решит, а между тем другой подобной возможности может и не представиться. Судите сами: часто ли в Обитель захаживали чужеземки, дружественно расположенные к драконам, да к тому же имеющие веские причины быть благодарными ее жителям?

Как ни странно, общая враждебность сослужила мне добрую службу, так как отвратила совет от мысли оставить меня в Обители. Да, теоретически мое продолжительное присутствие могло дать драконианам шанс попривыкнуть к представителям человечества, однако на практике только распалило бы их пуще прежнего. Ну а мое убийство, о чем я прямо сказала Седжит, повлекло бы за собой не только все дурное, связанное с казнью, но и углубило бы трещину, разделявшую прогрессивную, заинтересованную в контакте с внешним миром группировку и реакционеров, ратовавших за изоляцию. Более того: прознай о моей казни люди, мнение общества о жителях Обители будет испорчено навсегда.

Таким образом, полностью удачного выхода у нас не имелось, однако и медлить было нельзя, и посему мы, за отсутствием лучшего, выбрали то, что представлялось наименьшим из зол. С невероятным скрипом, ценою множества ожесточенных прений и склок, мы наконец-то пришли к единому мнению.

По такому случаю старейшины собрались в саду, при свете солнца, где надлежит принимать решения.

– Ты покинешь Обитель, – объявила Кюври от лица всех девяти. – Ступай к своему народу, расскажи о нас людям, а когда они будут готовы, возвращайся к нам.

Мне бы ответить: «они никогда не будут готовы»… но я промолчала. Я тоже была не готова к встрече с советом, однако не повернула назад, поскольку иного выбора не было. Если уж упал со скалы, ищи возможность взлететь, пока не разбился о землю.

Глава семнадцатая.

Снова к седловине – Отчетливая граница – Чудеса – Множество разговоров – Молчание, принятое за вопрос – Новый план – В небе над седловиной

К рубежам Обители, к седловине меж склонов Гьяп-це и Че-джа, я отправилась не одна. Назад, в Имсали, меня провожала не только тройка спасительниц, но и почетный караул из дома старейшин – отчасти ради моей безопасности, отчасти же для охраны отправившихся со мной важных лиц. За место среди последних отчаянно боролась Урте, ничуть не скрывавшая, что ей не терпится выставить меня за порог. По счастью, ее кандидатуру забаллотировали, иначе путешествие оказалось бы куда менее приятным. От лица совета с нами пошли Седжит и Кюври, а также Абарз – дабы благословить мой путь. На сей раз мы избегали теснин и добрались до Имсали без помех.

Будь я в Обители хоть самой желанной гостьей, то и тогда не стала бы надолго задерживаться в Имсали. За долгую зиму я почти отвыкла от воспоминаний об обстоятельствах, сопутствовавших моему исчезновению, – и о снежной лавине, и о неведомой судьбе спутников, и об уверенности, что весь мир считает меня погибшей. Теперь же, когда до отбытия было рукой подать, все эти заботы навалились на меня с новой силой, и любая задержка раздражала до глубины души.

Не стану притворяться, будто не испытывала никакого волнения. Пока я оставалась в Обители, все за ее пределами казалось чем-то сродни игральным картам, розданным, однако еще не вскрытым. Возможно, расклад хорош, возможно, плох, но стоит взять карты в руки, перевернуть – и все варианты, кроме одного, исчезнут, как не бывало. Что же меня ждет? Избавление от страха перед трагедией… или утрата всех надежд? Не видя розданных карт, я то и дело страдала от первого, но и не выпускала из рук второго.

Но не в моем характере прятаться от подобных вещей, если мне предоставлена возможность идти вперед. На мой взгляд, неизвестность и вынужденное бездействие – одна из самых мучительных пыток в мире, а потому и идти к седловине было гораздо легче, чем сидеть в Обители, не ведая, что там, за ее пределами.

Итак, я вновь облачилась в одежду для восхождения на горы, благодаря потерянному за зиму весу сидевшую на мне довольно мешковато. Да, теперь я была вовсе не той подтянутой, тренированной дамой, что шла к седловине с востока, хотя путешествие к дому старейшин и обратно до некоторой степени привело меня в форму. Волосы мои были кое-как подрезаны ножом, кожа обветрилась от солнца и студеного ветра, руки побледнели, сделались жилисты, как сыромятная кожа. Преодолеть границы Обители в одиночку шансов у меня почти не имелось: возможно, западный склон седловины и был столь снисходителен, что пощадил замерзшую, контуженую женщину со сломанной ногой, но восточный покончил бы со мною, нимало не медля. Пожалуй, своими силами я бы не смогла одолеть даже Проклятой Трещины – разве что попросту свалившись вниз.

К счастью, в начале пути мне согласились помочь драконианки. Конечно, провожать меня далеко за пределы Обители сестры бы не осмелились, но их ограниченная способность к полету вполне позволяла перенести меня через самые трудные участки склона Че-джа. Ну, а потом… неминуемые умственные и физические трудности одиночной переправы через Чеджайский ледник, пожалуй, вытеснят из головы все более личные страхи.

План был таков. Вначале – седловина, затем – переход в Лам-це Ронг, ну, а затем я намеревалась сдаться цер-жагским властям, дабы меня депортировали (да, то, что некогда было сказано в шутку, действительно стало самым целесообразным способом покинуть страну). А вот когда я окажусь в Видвате… тут-то и начнется самое сложное!

Одним словом, перспектива казалась пугающей даже мне, благополучно пережившей такое множество испытаний.

Благословение Абарза оказалось простым. При помощи какой-то пыльцы нарисовав посреди моего лба желтую точку – символ солнца, он произнес молитву, в которой сравнил мое путешествие с путешествием солнца, каждую ночь исчезающего в глубокой пещере только затем, чтоб вновь взойти в небо с началом нового дня. Не обошлось и без масляных ламп, пламя и топливо коих также напоминали о солнце, и без колокольчика, дабы звон его прогнал прочь все несчастья, что вздумают последовать за мной. Жаль было одного – что ритуал мне неизвестен, иначе я могла бы найти успокоение в его знакомых чертах. В сложившемся же положении благословение не уняло моих тревог ни на йоту, из-за чего, боюсь, я распрощалась с Седжит и Кюври несколько резче, чем следовало.

Однако старейшины не сочли это за обиду.

– Ступай. И да увидимся мы вновь поскорее, – сказала Кюври.

Склонившись перед обеими в неловком реверансе, я отправилась в путь.

* * *

Из Имсали вышли вчетвером: я, Рузд, Каххе и Зам. Синее небо, пение птиц… Казалось, мы на весенней прогулке, вот только сестры сделались крайне раздражительны, так как начали сбрасывать чешую. Я с радостью отметила, что гипотеза моя подтвердилась: действительно, за зиму их чешуя сильно выцвела, и новый слой оказался намного темнее старого. Вдобавок они, как я и предполагала, бережно собирали сброшенную чешую, чтобы впоследствии использовать ее для утепления дома.

Думаю, причины раздражительности сестер одним лишь процессом линьки не ограничивались: должно быть, немалую роль в их настроении играла и тревога. Однако мы с радостью валили всю вину на биологию, лишь бы не вспоминать о безрассудстве предстоящей затеи. По мере приближения к седловине разговоры стихли, и остаток пути мы проделали в почти полном молчании.

Я была этому только рада. Подъем даже на самую незначительную высоту может оказаться серьезным шоком для организма, а за зиму я ослабла настолько, что запыхалась задолго до того, как мы взошли на седловину. Нередко я оскальзывалась на каменных осыпях, то и дело совершала ошибки, каких ни за что не допустила бы годом раньше, и вскоре начала сомневаться, что сумею добраться до Лам-це Ронг живой. Но каждое падение побуждало сосредоточиться, и мало-помалу мы достигли границы вечных снегов – той линии, выше которой снег в горах никогда не тает.

Здесь я остановилась, глядя на седловину. Нечасто случается, чтоб кардинальные перемены в человеческой жизни были отмечены столь резкой, отчетливой географической границей: к востоку от этой возвышенности я была вовсе не той, кем стала сейчас, к западу от нее. Вот только обратный путь отнюдь не сделает меня прежней, да я и не согласилась бы на подобную перемену, даже если бы мне ее предложили. Я лишь надеялась, что возвращение не повлечет за собой второй трансформации – не превратит мою жизнь в жалкое существование, исполненное всех скорбей.

Похоже, усталость и нервы обладают неким особым волшебством, способным превратить человека в слезливо-сентиментальную размазню. Заставив себя встряхнуться, я повернулась к сестрам и спросила:

– Может, сегодня и переправимся?

Недолго посовещавшись, мы пришли к решению устроить бивак у границы снегов и подождать следующего дня. Если не считать сильных ветров, стихий в это время года можно было не опасаться (поэтому-то мы со спутниками изначально стремились попасть сюда именно весной), и, как бы ни хотелось поскорее продолжить путь, я понимала: привал пойдет мне на пользу.

Той ночью, сидя у входа в палатку и глядя на звезды, я вспоминала другую ночь – ночь накануне штурма седловины. Вот мы с Сухайлом и Томом сидим у костра за разговором о биологии неизвестных науке драконов… При мысли о том, что кто-то из них мертв – а то и оба, – так защемило сердце, что на миг я всерьез решила, будто это сердечный приступ. Подобные вещи – не редкость после перенапряжения сил на больших высотах. Но нет, в моем случае то был всего лишь страх, а излечить его могло только возвращение к людям. Там, твердо сказала я самой себе, я непременно найду обоих живыми и в добром здравии, и иных перспектив не приму.

Ну, а чтобы найти их, нужно самой пережить и преодолеть все, что ждет впереди.

* * *

Рассвет по эту сторону гор был холоден и сер, однако сверкавшая, как факел, Аншаккар освещала нам путь. Несмотря на яростный ветер, обещавший значительно осложнить переправу через седловину, мы, дабы ранние сумерки не застали нас, замерзших и усталых, на спуске, вышли в путь рано.

Я несказанно благодарна сестрам, работавшим сообща не хуже связки опытных скалолазов. Раздражительность или не раздражительность, а гармония их взаимодействия казалась чем-то сверхъестественным: друг друга они понимали в буквальном смысле без слов. Конечно, до мастерства людей, штурмующих склоны и пики гор всего мира, им было далеко, однако благодаря структуре драконианского общества, почитающего родство сестер-одногодок превыше любого другого, взаимопонимание внутри подобных групп может достигать удивительных высот (конечно же, в идеальном случае: не стану утверждать, будто всякой группе сестер удается развить и поддерживать столь задушевные отношения). Да, мне, не знавшей сестер столь коротко, в этой гармонии места не нашлось, однако и я получила от нее немалую выгоду, и к тому времени, как мы приблизились к седловине, возросшая уверенность в успехе словно бы вдохнула в натруженные ноги новые силы. Солнце поднялось так высоко, что осветило и наш склон, и, дабы уменьшить риск снова попасть под лавину, мы двинулись вдоль небольшого скального выступа на границе снежного склона, по коему я многие месяцы назад брела вниз.

Вдруг сильная рука Зам взметнулась в воздух, рванула меня вбок и прижала к земле.

Нет, Зам не желала мне зла. То был инстинкт драконианки, долгое время охранявшей границы родных земель: заметив движение впереди, она поспешила укрыться и укрыть от чужих глаз остальных.

До этой минуты я беззаботно полагала, что риск засады остался позади, в Имсали. Но если кому-либо нужно было расправиться с нами тихо, не поднимая шума… где лучше всего напасть, как не здесь, на краю Обители, вдали от посторонних глаз?

Мои темные очки давным-давно пропали, исчезли во время лавины вместе с запасным альпенштоком, но, дабы уберечь зрение от ослепительного сияния снегов, я догадалась смастерить нечто наподобие маски с узкой прорезью для глаз и теперь, чтобы лучше видеть, сдвинула ее на лоб.

Движение наверху, на седловине, близ склона Че-джа… Фигура… нет, две фигуры, расхаживающие вдоль границы снегов взад-вперед! Помнится, на миг я замерла, скованная леденящим ужасом, но хладнокровный расчет тут же взял свое: устроившие засаду определенно не хотели бы быть замеченными прежде, чем нанесут удар.

А если сравнить их рост с окружающей местностью…

Остановить меня Зам не успела. Забыв всякую осторожность, я вскочила и с громким криком рванулась вперед, к седловине. Ветер рвал слова с губ и уносил прочь. Я то и дело теряла фигуры людей из виду: чтоб не сорваться вниз и не разбиться насмерть, нужно было смотреть, за что ухватиться и во что упереться ногой, а попытавшись срезать путь по сугробам, я увязла бы в снегу, как в трясине. Однако я поднимала взгляд при всякой возможности и вскоре увидела, что один из двоих скользит вниз, мне навстречу, также забыв всякую осторожность: камни, сыпавшиеся из-под его ног, вполне могли увлечь за собой новую лавину – причем прямо на нас.

Но горы – даже моя капризная союзница Гьяп-це – хранили покой. Остановив скольжение, спускавшийся навстречу замер на месте, словно разом лишился всех сил. Преодолеть остаток разделявшего нас расстояния выпало мне, и я заковыляла наверх с его именем на губах. Пусть человек впереди был так закутан в меха, что утверждение, будто я узнала его, может показаться гордыней чистой воды, однако это было сущей правдой. Этого человека я узнала бы где угодно.

– Сухайл…

Сухайл дрожащими пальцами поднял на лоб темные очки-консервы. Лицо под ними оказалось столь же обветренным, как и мое, глаза – полны слез недоверия. Ветер унес его слова прочь, но я сумела прочесть их и по движениям губ:

– Хвала Господу…

Ничто иное в моей жизни еще не казалось мне столь дивным чудом! Я рухнула на колени рядом с ним, и когда к нам, дабы стать свидетелем нашего воссоединения, с куда большей осторожностью спустился Фу, мы еще не успели разжать объятий.

* * *

То, о чем я поведаю далее, складывалась по кусочкам, поскольку ни одному из нас никак не удавалось связать фразу более чем наполовину.

Хоть вся моя карьера и зиждется на фундаменте аккуратности в наблюдениях, в этот момент я не могла поверить собственным глазам. Как эти двое могли здесь оказаться? Вернуться сюда из-за границы так рано по весне они попросту не успевали: я добралась сюда в этот день только потому, что отправная точка была совсем рядом. Позволь я себе возмечтать о возвращении спутников – ждала бы их как минимум месяцем позже.

Ответ, конечно же, состоял в том, что и их отправная точка находилась неподалеку. Сухайл и Фу провели зиму в Лам-це Ронг, но не из-за снегов, как я, а потому, что отказались уходить.

На то, что мне удалось выжить, они не рассчитывали, однако Сухайл, не желавший и слышать о том, чтобы бросить мое тело в горах, решил дождаться весны, прочесать путь лавины, отыскать мои останки и похоронить их как подобает. Вопрос, на его взгляд, состоял лишь в том, кто останется с ним, а кто отправится сообщить ширландским военным о моей гибели и результатах экспедиции.

Все мои спутники остались живы. Узнав об этом, я, подобно Сухайлу, на время лишилась сил и не смогла бы подняться на ноги даже ради всего железа в мире. В отличие от меня, им посчастливилось не попасть под основную массу лавины, после чего они, не считаясь с риском для жизни, отправились искать меня, однако поиски ровным счетом ни к чему не привели. Только уверенность в том, что, оставшись на седловине, все четверо погибнут, и вынудила их спуститься вниз – и то троим остальным пришлось тащить Сухайла силой. Когда же снежная буря закончилась, надежд найти меня живой не оставалось (действительно, если бы не спасительницы-драконианки, к тому времени я давно была бы мертва). Со скорбью в сердце вернулись они в Лам-це Ронг и решили, что Чендлей с Томом отправятся к военным, а Сухайл с Фу останутся в деревне до весны.

Отчего они разделились именно так? Спрашивать об этом немедля я не стала, однако не на шутку удивилась. Конечно, долг призывал Чендлея на восток, а Сухайл, как я уже говорила, настаивал на том, чтобы дождаться весны. Отправлять Чендлея в обратный путь в одиночку было бы слишком рискованно, и посему ему был нужен напарник. Но отчего же с ним пошел Том, а не Фу?

Ответ я узнала позднее. Между тем Фу с Сухайлом также было чему удивляться: каким, ради всего святого, образом, мне удалось остаться в живых?

Только теперь мне удалось стряхнуть с себя оцепенение и оглядеться. Сестры, что и неудивительно, не бросились наверх вслед за мной. Но как мне, скажите на милость, объяснить свое появление, не сославшись на дракониан?

Должно быть, пока я, воссоединившись с мужем, была потеряна для всего прочего мира, меж ними состоялся недолгий спор. Оглянувшись, я увидела Рузд, укрывшуюся неподалеку среди камней и не сводившую с меня глаз. Стоило мне встретиться с нею взглядом, я поняла ее вопрос без слов. Конечно, не будучи сестрами, мы не достигли той же степени взаимопонимания, какой я восхищалась выше, но за зиму, общаясь и вербально, и иными способами, успели неплохо изучить друг друга, и этого оказалось довольно.

Сердце забилось в груди с такой силой, что биение пульса отдалось на языке. Я согласно кивнула.

Выступив из-за камней на солнце, Рузд выпрямилась во весь рост.

– Вот, – сказала я, мимоходом порадовавшись твердости собственного голоса. – От смерти меня спасли дракониане.

* * *

Склон горы над границей вечных снегов – отнюдь не лучшее место для долгих бесед, и вскоре мы все решили подыскать нечто более удобное (естественно, не покидая западного склона седловины).

О существовании крылатых драконоглавых гуманоидов Сухайл с Фу знали не первый месяц. К тому же археологические познания и знакомство с моими драконоведческими достижениями вполне позволяли Сухайлу сделать из сего факта определенные выводы, не говоря уж о том, что долгой мритьяхаймской зимой времени для этого у него имелось в избытке. Но, как я не столь уж давно убедилась на собственном опыте, одно дело – найти замороженное тело погибшего существа, и совсем иное – встретиться с его живой и здоровой соплеменницей лицом к лицу (и даже не с одной, а с тремя, так как вскоре к Рузд с явной неохотой присоединились Каххе и Зам).

Все это время я едва находила в себе силы хоть ненадолго оторвать взгляд от мужа. Как и для меня, минувшая зима не прошла для него бесследно. Многие годы родные пытались заставить его стать имамом – согласно поговорке, «отпустить бороду», так как аманианские предстоятели на молитве не бреют лиц. Скорее всего, к религиозной жизни Сухайл был склонен не более чем прежде, однако бороду отпустил: мритьяхаймской зимой дополнительная растительность на лице вовсе не помешает, хотя я надеялась, что он не намерен отныне носить ее вечно. Мало-помалу я поняла, что вид его бороды немало забавляет Зам, не устававшую дивиться моим волосам, однако о способности мужчин нашего вида отращивать волосы и на подбородке даже не подозревавшую.

Но в первые моменты встречи нам было не до забавы: все мы никак не могли оправиться от множества различных потрясений. Взгляд Сухайла блуждал между мной и драконианками, словно неимоверное облегчение и жгучее любопытство наперебой тянули его к себе. Когда же я начала объяснять ситуацию своим спасительницам, на лице его отразилась до боли знакомая отстраненность, означавшая, что он с головой погружен в лингвистические размышления.

– Ты был прав, – сказала я, прервав объяснения. – Их язык действительно родственен лашону и ахиатскому. Уверена, не пройдет и недели, как ты освоишь его куда лучше, чем я.

Пестрая смесь языков создавала немало трудностей. К тому, что я нередко бормочу про себя по-ахиатски, мои спутницы-драконианки давно привыкли, но ширландский был им совершенно незнаком, и это заставило их немало понервничать. В ширландском им слышался некий шифр, используемый затем, чтобы у них не осталось ни малейшей надежды понять, о чем мы таком говорим. Однако то был единственный язык, на коем я могла разговаривать с Фу, а, говоря между собой, они с Сухайлом то и дело переходили на йеланский, каковым много пользовались во время совместной зимовки. Считая драконианский, в разговоре путались, то и дело сталкиваясь лбами, ни много ни мало четыре языка, из-за чего беседу нередко приходилось прерывать, дожидаясь, пока очередное понятие не преодолеет всей необходимой цепочки переводов звено за звеном.

Первым делом мне требовалось объяснить сестрам, кто эти люди. Это особых затруднений не вызвало – ведь они помнили мой рассказ о том, как я попала в Обитель, и, кажется, Рузд с Каххе были за меня рады, а вот Зам сии материи были по большей части безразличны. Однако после этого вопросы градом посыпались на меня с обеих сторон. Отчего Сухайл с Фу вернулись? Много ли в Обители дракониан? Нет ли поблизости, по ту сторону седловины, и других людей? Где я жила всю зиму? Можно ли верить, что эти двое не проболтаются об увиденном раньше времени? Нельзя ли взглянуть на драконианский город?

– Довольно! – в конце концов воскликнула я (честно сказать, даже не помню, на каком языке, но смысл возгласа поняли все).

Прижав ладони к гудящей голове, я умолкла, приводя в порядок мысли, а затем повернулась к драконианкам и сказала:

– Пока вам ничто не угрожает: их всего двое, а что делать дальше – еще обсудим. Только позвольте мне вначале объяснить им, как обстоят дела. Думаю, они сбиты с толку еще сильнее, чем вы.

Заручившись согласием сестер, я, признаться откровенно, начала управлять ходом разговора в манере деспотической до самодурства. То был единственный способ остаться в здравом уме, так как обе стороны продолжали перебивать меня новыми и новыми вопросами. К тому времени, как первоначальное любопытство каждого было в достаточной мере удовлетворено, дело шло к полудню, а в горле так пересохло, что проглоти я хоть все снега со склонов Гьяп-це – и то не утолила бы жажды.

После того как я умолкла, наступила тишина. Наконец Сухайл отпустил мою руку (которую не выпускал с самого момента встречи – разве что ненадолго, когда это потребовалось для перехода в более укромное место) и поднялся на ноги. Ближе всех из сестер к нему оказалась Каххе, и он, слегка разведя руками, обратился к ней.

– Вы позволите? – сказал он, не забывая об учтивости, пусть даже Каххе не могла понять его слов.

Я перевела просьбу мужа, объяснив ее суть, и Каххе согласно кивнула. Сухайл обошел драконианку кругом, изучая ее с откровенным изумлением и любопытством. Вернувшись к отправной точке, он начал процедуру, знакомую мне с первых дней жизни в доме сестер – принялся указывать на разные предметы и называть их по-дракониански, основываясь на собственных попытках реконструкции древнего языка. Я было решила помочь, но муж с нежной улыбкой отмахнулся.

– Ты и без того уже наговорилась до хрипоты, – сказал он. – А я не могу упустить возможности поучиться у них самих.

Возможность поучиться у сестер представилась бы ему и без этого – ведь нам еще предстояло решить, что делать дальше, однако сей темы пока никто не поднимал. Приняв от Рузд бурдюк с водой, я села рядом с Фу. Тот большей частью наблюдал за происходящим молча да вертел в руках небольшой круглый камешек.

– Спасибо, что вернулись за мной, хоть и считали меня погибшей, – сказала я.

– Причины этого далеки от благородных, – откликнулся Фу, не отрывая взгляда от камешка.

Я растерялась, не зная, что на это ответить, да и язык после стольких разговоров повиновался мне с неохотой, однако Фу принял мое молчание за невысказанный вопрос и продолжал:

– Вы прибыли сюда из-за меня. Если бы я вернулся с гор с известием о вашей гибели – о том, что вы так кстати пропали без вести во время лавины…

Это «кстати» тут же заставило вспомнить обо всех подозрениях, с коими Фу столкнулся по прибытии в Фальчестер. Сколько людей предупреждало, что этот йеланец наверняка замышляет заманить меня в горы на погибель – и вот, вы только поглядите: я действительно погибла (по крайней мере, так рассуждал он сам).

– Но ведь за вас поручились бы Том с Сухайлом, – возразила я.

Наверняка их ручательства поддержал бы и Чендлей (я далека от мысли возводить на лейтенанта напраслину, но в тот момент попросту позабыла о нем).

Фу выронил камешек, с негромким стуком покатившийся вниз, и наклонился за новым.

– Безусловно. Но если бы Уикер остался, а я пошел с Чендлеем, ни одного из них не оказалось бы рядом. И я рассудил так: если помочь в поисках ваших останков, мне будет больше доверия. Прошу простить мое своекорыстие.

– Вам вовсе не за что извиняться! – в изумлении воскликнула я. – Если б я в самом деле погибла, то вовсе не хотела бы, чтобы в этом винили вас. Сделав все, чтобы обезопасить себя, вы поступили совершенно разумно. Если я о чем-то и сожалею, то лишь о необходимости подобных предосторожностей. И, конечно, о том, что вы были вынуждены прожить здесь целую зиму.

Последнее, как я и надеялась, заставило его улыбнуться, и наше молчание сделалось куда более компанейским. Я опорожняла бурдюк с водой так быстро, как только позволяли размеры желудка, а остальные тем временем препоясывали чресла, готовясь к штурму новой вершины.

Конечно, под нею я отнюдь не имею в виду Че-джа или Гьяп-це. Речь идет о вопросе, что делать дальше.

Отчасти восстановив голос, я изложила Сухайлу с Фу план, разработанный мною с драконианками, пославшими меня в этот день на седловину. В подробности наподобие рассказов о совете старейшин вдаваться не стала: во-первых, к первоочередному вопросу все это прямого отношения не имело, а во-вторых, я сомневалась, стоит ли делиться с Сухайлом и Фу подобными сведениями, пока мы не решим, отправятся ли они в Обитель. Однако проблему оба поняли с полуслова, а я, пока они размышляли над ней, вновь обратилась к драконианкам.

– Как, по-вашему, лучше поступить дальше? – спросила я. – Я могу действовать примерно так, как мы договаривались: при помощи этих двоих мне будет проще покинуть горы. Однако они могут принести куда больше пользы, если перед уходом хотя бы немного познакомятся с вашим народом.

Все это время Сухайл негромко беседовал с Фу, а Зам не сводила с них недоверчивого взгляда.

– Тебя мы знаем. Этих двоих – не знаем.

– Они не проболтаются, – заверила я. – Скажу больше: я уверена, что они помогут мне в осуществлении нашего плана. Вы верите мне, а я верю им.

В помощи Сухайла я не сомневалась ни на минуту. Что до Фу, тот вполне мог предпочесть остаться в стороне, однако я твердо знала: противодействовать он не станет.

Зам с Каххе мои слова ни в чем не убедили. Сомнения охватили даже Рузд.

– Ты прожила с нами не один месяц, прежде чем встретилась с остальными, – напомнила она. – И в тот день была одна, а теперь вас трое.

Да, появление в Обители трех человек могло взволновать дракониан даже не в три, а в семь раз сильнее прежнего. Что ж, по крайней мере, попыток взять Фу с Сухайлом в заложники, дабы я, выполняя возложенную на меня миссию, вела себя примерно, можно было не опасаться. От этого вышло бы только хуже: присутствие людей вновь породит в Обители хаос, а между тем весть о существовании дракониан пойдет гулять по внешнему миру.

– Тогда можно продолжать, как задумано, – предложила я. – Хотя не сразу. Сегодня для переправы через седловину уже поздно: спуститься с той стороны до сумерек нам не успеть, а в полутьме это слишком опасно. Но мы можем переночевать здесь, а в путь отправиться завтра.

Я думала, это обрадует Зам – ведь ей, несомненно, не терпелось дождаться нашего ухода. К моему удивлению, ее раздражение не унялось. Рузд, также приметив это, спросила сестру, в чем причина.

– Ты хочешь, чтоб мы снова врали, – ответила Зам.

Снова? Ах да, видимо, речь о том, что, пряча меня в своем доме, сестры обманывали остальных. Правда, с судом над ними старейшины решили подождать – ведь если моя миссия завершится успехом, те, благодаря кому это стало возможным, вряд ли заслуживают наказания, однако если сестры вздумают умолчать о появлении и уходе еще двух человек, совет вряд ли отнесется к их прегрешению столь же снисходительно.

Я развела руками.

– Хорошо, как вы решите, так я и сделаю. Можете не спешить: подобные вещи вовсе ни к чему решать в какие-нибудь…

Как же дракониане меряют время суток? В то время я этого еще не выяснила и посему не могла сказать «пять минут» или назвать что-либо эквивалентное. Я сделала паузу, пытаясь измыслить способ донести до сестер свою мысль, но вскоре махнула на это рукой: учитывая степень моего умственного утомления, не стоило и стараться. Впрочем, меня вполне поняли без объяснений. Кивнув, Рузд повернулась к Каххе и Зам, и сестры вновь принялись совещаться между собой.

Взглянув на своих спутников-людей, я обнаружила, что Сухайл, хоть и старался сдержаться, утратил самообладание. Встреча с драконианками помогла мужу сдержать прилив чувств лишь на время, но теперь радость и облегчение оттого, что я, вопреки всем его ожиданиям, оказалась жива, обрушились на него в полную силу. Не говоря ни слова, я подошла к нему, села рядом и крепко стиснула его руку в меховой рукавице, а Фу тактично сделал вид, будто все его внимание без остатка поглощено красотой весенней Обители.

Как выяснилось несколько позже, яростный ветер с запада, заглушавший все прочие звуки вокруг, оказался для нас сущим благословением. Не слыша ничего, кроме его свиста, я даже не подозревала, что происходит, пока не заметила Зам, глядевшую мимо меня вверх, в сторону седловины, и не обернулась назад.

В небе над перевалом парил целигер. Судно качалось, виляло из стороны в сторону, но оставалось на месте. Что происходит? Почему пилоты не ведут целигер вперед? Может быть, ищут Сухайла с Фу?

Внезапно целигер заложил крутой вираж, едва разминувшись с верхним склоном Че-джа, и тут все сделалось ясно. Пилоты пытались проникнуть в Обитель с воздуха, да только ветер не позволял.

Целигер скрылся за громадой Че-джа, но вскоре появился вновь: пытаясь одолеть поток воздуха мощью машин, команда пошла на второй заход. Только тут я заметила, что сдерживаю дыхание, а в следующий миг осознала отчего. Нет, отнюдь не в надежде на успех пилота. В точности наоборот.

Картина окончательно прояснилась. Те целигеры, что в прошлом году доставили нас в Цер-нга, не приземлялись здесь, но, по всей вероятности, преодолели стены Обители, воспользовавшись тем самым речным ущельем, которое я не раз видела издали во время собственных походов по ее землям. Таким образом, если они не разбились, то курс их лежал прямо над потаенной горной котловиной.

Сумели ли их пилоты разглядеть с высоты дома и поля внизу? Возможно, да, а может, и нет, однако, не приземлившись в Обители, узнать, что здесь обитают дракониане, они никак не могли. Между тем в Обители они не приземлялись – в противном случае я бы наверняка об этом услышала. Поскольку все полагают меня погибшей, этот целигер прислан не за мной, и не ради разгадки местных тайн. Прислан он потому, что разведка донесла командованию об относительно гостеприимной местности вне пределов, подвластных цер-жагскому королю. Естественно, военные решили приглядеться к нему повнимательнее!

Зам за моею спиной подала голос.

– Что это? – прорычала она столь гортанно, что я едва сумела разобрать ее слова.

– Это…

Едва рожденная, фраза моя умерла в колыбели. Конечно же, понятия «целигер» в драконианском языке не имелось. Между тем любое из моих объяснений оказалось бы лишь простым описанием того, что Зам и так видела собственными глазами. Из-за неровностей местности дракониане не пользовались даже повозками. Что тут прикажете делать? Не называть же целигер летучим яком…

– Это вроде корзины, – так неуверенно, что Зам вполне могла и не расслышать, ответила я. – Корзины, которую держит… несет воздух.

– Люди? – хриплым от напряжения голосом спросила Рузд.

– Да.

Целигер вновь вильнул в сторону. Повскакав на ноги и крепко стиснув кулаки, мы в нетерпении устремили взгляды в небо над седловиной. Секунды тянулись мучительно медленно. Нет, целигер больше не появлялся.

– Похоже, они оставили эту затею, – сказал Сухайл.

– Да, на сегодня, – откликнулась я. – Но при благоприятном ветре попробуют снова.

Возможно, не далее как завтра.

Я повернулась к сестрам:

– Как только эта корзина опустится на землю, я должна тут же ее встретить. Иначе…

Иначе все мои самые худшие опасения могли стать явью намного раньше, чем ожидалось.

Часть пятая,

в которой решается судьба Обители

Глава восемнадцатая.

Нежданное возвращение – Молитва солнцу – Бессонная ночь – В ожидании целигера – Все снова в сборе – Посланница иного народа – Тайна раскрыта

Угнаться за целигером пешком невозможно даже на местности, гладкой, как скатерть. В Обители Крыльев попытку проделать нечто в этом духе можно было смело считать самоубийством: пустившись бежать, я сломала бы шею не далее как через полминуты.

Таким образом, встретить целигер сразу же по приземлении я могла лишь в одном-единственном случае – если место посадки будет выбрано мною самой. Рассудив так, я со всех ног поспешила за Рузд, Каххе и Зам назад в Имсали, где, не успев отдышаться, потребовала самую яркую ткань или краску, какую только удастся найти.

Сухайл и Фу с нами не пошли. Врываться в деревню в компании еще двух человек было совсем ни к чему: подобное только взбудоражило бы дракониан пуще прежнего. Конечно, я и возвращалась затем, чтобы встревожить их в должной мере, но появление мужа с нашим йеланским другом, по всей вероятности, разом превратило бы «в должной мере» в «чрезмерно». В конце концов об их приходе придется сообщить… но только после того, как я объясню, что такое целигер и что предвещает его появление.

Прощаясь со мною, Кюври говорила, что вскоре надеется увидеть меня вновь. Теперь же она сказала:

– Так скоро мы тебя не ждали. Что произошло?

Не сомневаясь, что лексикон Рузд много богаче моего, я попыталась доверить объяснения ей, но не тут-то было. Подобно всем остальным, она попросту не понимала, что означает появление целигера. В пути я изложила ей собственные соображения, но разговор вышел весьма путаным и сбивчивым. Между тем весть о появлении новых людей, стремящихся проникнуть в Обитель, наделала немало шума. Самые воинственные из дракониан (прежде всего Эсдарр с сестрами – те самые, что провожали нас к дому старейшин) стояли за то, чтобы встретить вторжение ножами и короткими копьями, использовавшимися для охоты.

– Тогда вы погибнете, – прямо, ничуть не пытаясь смягчить выражений, ответила я. – У них есть вещи, мечущие… э-э… наконечники копий дальше самой сильной руки, и так быстро, что от них нет надежды увернуться. Начнете угрожать им – вас перебьют всех до одной, просто затем, чтоб защитить свою жизнь.

Незадолго до этого я уверяла дракониан, что люди – отнюдь не кровожадные монстры из древних легенд, и теперь все мои старания пошли прахом. Но я была согласна смириться с временным ущербом для репутации своего вида, лишь бы не спровоцировать столкновения, которое гарантированно повлечет за собой дальнейшее усиление вражды.

– Я смогу убедить их не чинить вам зла, – продолжала я, вложив в эти слова уверенность, коей отнюдь не испытывала. – Но, когда они появятся, я должна встретить их на земле.

– Ты с самого начала это и замышляла! – расправив крылья, прорычала Эсдарр. – Это ты привела их сюда!

Упрекать ее за подобные мысли вовсе не стоило. Более того: в какой-то мере она была права – ведь первые целигеры появились над Обителью из-за моего решения отправиться в Цер-нга. Возможно, военные рано или поздно предприняли бы нечто в этом роде и без меня, но, скорее всего, не здесь. Не в тех местах, где создали бы угрозу для дракониан – в конце концов, Мритьяхаймы так велики…

Я повернулась к старейшинам.

– Видели ли вы такое раньше? Прошлой весной, незадолго до начала муссонов? Две корзины, такие же, как эта. Они могли пролететь вдоль реки.

– Кто-то из Эбери говорил, будто видел, – отвечала Седжит. – Но им никто не поверил.

Благодаря сливавшейся с небом раскраске, целигеры легко было не заметить – особенно если не ожидаешь увидеть в воздухе нечто подобное.

– Вот та пара и привела за собой новые, – пояснила я. – А может, они заблудились, и третью отправили на их поиски. Но это неважно. Важно другое: вот-вот здесь появятся новые люди, и времени свыкнуться с этаким откровением у них не окажется. А если при встрече не будет меня, вы не сможете говорить друг с другом, что только усилит страхи с обеих сторон и тем самым увеличит опасность. Прошу вас… умоляю: дайте мне ткань или краску – что-нибудь яркое, и они спустятся на землю там, где мы захотим.

Все это прозвучало еще более бессвязно, бестолково, чем обычно. Казалось, под тяжестью треволнений и сложных тем речь путается, расползается по всем швам, но, к счастью, Рузд давным-давно привыкла сводить обрывки моей речи воедино.

– Чем поможет ткань или краска? – спросила она.

Я прикрыла глаза, подсчитывая, сколь велико должно быть изображение, чтобы его наверняка заметили с неба.

– Мне нужно… сделать для них знак.

* * *

Седжит была весьма наблюдательна. За то недолгое время, что я провела в доме старейшин, она прекрасно научилась понимать, что у меня на душе, и теперь, посреди взбудораженного муравейника, в каковой превратилась вся Имсали, отвела меня в сторону и спросила:

– Что ты скрываешь?

Я с самого начала понимала, что Сухайла с Фу нельзя прятать вечно. Не отведи меня Седжит в сторону, то же самое сделала бы я сама: и я, и сестры были согласны, что в первую очередь лучше всего рассказать о встрече со спутниками именно ей.

– Думаю, ты помнишь, что в эти горы я пришла не одна, – ответила я, не тратя времени на околичности. – Двое моих спутников остались на зиму неподалеку от границ Обители. Сегодня мы встретили их на седловине, за поисками моего тела. А после вместе с ними увидели целигер.

Возможно, то был результат множества потрясений, наложившихся одно на другое: в конце концов наступает момент, когда новые не оказывают почти никакого воздействия. Секунду Седжит смотрела на меня немигающим, точно у ящерицы, взглядом, затем развернулась и закричала во всю силу голоса, веля немедля собрать и доставить к себе горстку почтовых мьяу, еще не отправленных в дом старейшин.

Вскоре мьяу отправились в путь с дополнением к предыдущему известию. Покончив с этим, Седжит послала Каххе привести в деревню Сухайла и Фу. Не думаю, что она так уж горела желанием усугубить хаос, охвативший Имсали, но если бы кто-то случайно наткнулся на них, предоставленных самим себе, все могло обернуться куда хуже.

Не стану утомлять читателей подробным описанием фурора, вызванного их появлением. Все это вы вполне можете представить себе и сами: для любопытных в деревню будто приехал второй бродячий цирк зверей, ну а опасливые и недоверчивые получили новое несомненное доказательство тому, что люди вот-вот явятся истребить их всех до одного. Что до меня, я была превыше всяких слов рада двум обстоятельствам: во-первых, присутствию двух старейшин и Абарза, иначе дело наверняка не обошлось бы без крови, а во-вторых, превосходной памяти мужа. Едва появившись в деревне, он, под общие крики и вопли, склонился к моему уху и прошептал:

– Нет ли в этой толпе кого-нибудь из духовенства?

– Двое, – шепнула я в ответ. – Эсмин – местный, деревенский, а вот Абарз – что-то вроде верховного священника всей Обители. А что?

В ответной улыбке Сухайла явственно чувствовалась нешуточная нервозность.

– Что ж, надеюсь, я провел время ожидания не без пользы.

Медленно, дабы никого не напугать, Сухайл подошел к Абарзу. Крики практически стихли; только Эсдарр с сестрами страсть как хотелось рвануться вперед, на защиту старейшин. Однако Сухайл остановился в безопасном отдалении от Абарза, преклонил колени и громко, отчетливо заговорил нараспев. Говорил он на приблизительно реконструированном древнем драконианском, так что я понимала его слова лишь с пятого на десятое. То был один из текстов, над коим муж работал дома, в Ширландии. Его транслитерация драконианских символов не отличалась совершенством, произношение изобиловало изъянами, да и сам язык был еще более архаичен, чем литургическая форма драконианского, использовавшаяся в Обители для богослужений… однако вполне узнаваем. Эти слова были молитвой к солнцу, просьбой наставить молящего на путь истинный.

Если мою первую речь дракониане восприняли, как если бы один из их яков встал на задние ноги и сказал «привет», теперь перед ними оказался як, отправляющий богослужение. Не будь ситуация столь напряженной, реакция толпы выглядела бы крайне забавно – сказать по правде, мне даже в сложившихся обстоятельствах пришлось сдерживать смех. От изумления крылья Абарза поникли так, что кончики их едва не окунулись в грязь. Шум окончательно стих, сменившись негромким ропотом: имсалийцы зашушукались, спрашивая друг друга, что там, скажите на милость, говорит этот человек.

Первой оправилась от потрясения Кюври.

– Великолепно, – сухо сказала она. – Но я думаю, одной помощью солнца нам сейчас не обойтись.

– Так пусть нам помогут мои товарищи, – ответила я. – Я ручаюсь за них. А вы зовите на подмогу всех, кого захотите, хоть всех жителей соседних деревень с ножами и копьями. Но прошу тебя: не причиняйте новым людям вреда.

Старейшины отошли в сторону и принялись совещаться с группой сестер, правивших Имсали. Сухайл поднялся и, даже не наклонившись, чтобы стряхнуть грязь с колен, вернулся ко мне. Фу наблюдал за происходящим с непроницаемым лицом. Держался он с явной настороженностью, и, судя по всему, лихорадочно размышлял, однако я не знала его настолько, чтоб догадаться, о чем.

Вскоре старейшины вернулись к нам. Уже по одному виду Седжит было ясно: их решение не придется мне по душе.

– Ты можешь делать свой знак и встретить людей. Но эти двое останутся у нас, – сказала Кюври, указав на Сухайла и Фу. – Если ты права и те, другие, что идут сюда, настолько опасны, нам нужна против них защита.

Колени мои дрогнули. Заложники! Сухайла с Фу все же решили взять в заложники, и если у меня ничего не выйдет…

Как же мучительно долго пришлось составлять ответ на драконианском!

– Я не могу… – Слово «обещать» выскользнуло из головы в самый неподходящий момент. – Люди, которые летят в корзине… Я не могу приказывать им. Я постараюсь, но моих стараний может оказаться недостаточно.

Мои спутники молча глядели на нас. Слов они не понимали, однако прекрасно видели внезапно охвативший меня страх.

– Пока эти двое остаются у нас, – сказала Кюври, – ты будешь стараться изо всех сил.

* * *

В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Рисование знака заняло немалое время: настоящей краски в деревне не нашлось, но белая известь, которой обычно белили коровник, вполне подошла. Перед этим пришлось посоветоваться с имсалийцами, выбирая лучшее место. Нам требовался достаточно просторный ровный луг, где снег стаял настолько, что мой знак смогли бы увидеть с целигера над седловиной и успешно посадить судно. Кроме этого, конечно же, следовало обсудить, кто будет присутствовать при посадке – включая и моих спутников-людей.

После всего этого у меня еще оставалось несколько часов для сна, однако я предпочла провести их в объятиях Сухайла – впрочем, даже сие обстоятельство не помогло унять нервную дрожь.

– Прости… прости, – бормотала я, сама понимая, что это звучит до смешного нелепо. – Не стоило тащить тебя с собой.

– В Имсали? – спросил муж, стиснув объятия чуть крепче.

– Да и вообще в Мритьяхаймы…

– Не говори глупостей, – с лучезарной улыбкой сказал он. – Я сам хотел ехать. Ну, может, не так целеустремленно, как ты – в этом с тобой сравниться трудно. Но одну тебя я бы уж точно не отпустил. А если бы ты не поехала, не случилось бы вообще ничего – ни хорошего, ни плохого.

– Но теперь ты взят в заложники, и все из-за меня. Надо было отправить тебя с седловины назад. Обратно в Видвату, а там ты смог бы предупредить кого-нибудь, что…

Сухайл сжал меня в объятиях сильнее прежнего.

– Даже не думай. Никакая сила в мире не заставит меня расстаться с тобой. Особенно сейчас, когда я только-только вновь отыскал тебя.

Его слова заставили меня на время умолкнуть. Отослать Сухайла в Видвату… нет, с моей стороны сие было чистой бравадой: теперь я и сама не рассталась бы с ним ни за что на свете.

Вот только выбор в конечном итоге мог оказаться отнюдь не за нами.

– А что, если мне не удастся? – прошептала я. – Что, если…

Сухайл поцеловал меня в лоб.

– Ты справишься самым лучшим образом. Никто в мире не смог бы справиться с этим делом лучше, чем ты.

Все тело вздрогнуло от горького, тревожного смешка.

– Верно. Но лишь потому, что больше никто в мире не знает их языка.

– И вовсе не поэтому, хотя язык – условие, конечно, необходимое. Но, Изабелла… ты и прежде не раз кидалась очертя голову в самую гущу событий. Ты бесстрашна. Нет, не в том смысле, что вовсе не чувствуешь страха – уж я-то знаю: ты не настолько глупа. Ты не позволяешь страху остановить себя, в этом и есть твоя сила. Ты грудью встанешь перед этим целигером, не захочешь и слышать ни о чем, кроме объединения усилий, и подчинишь своей воле всех до единого. Лично я убежден в этом всем сердцем.

Мы вновь на время замолчали.

– И все равно, – заговорила я, удостоверившись, что голос не задрожит слишком уж сильно. – Я хочу, чтоб вы с Фу были готовы… готовы сделать, что потребуется.

«Защищаться, – думала я. – Бежать. Все что угодно. Мой первый муж погиб в горах, но гибели второго я не допущу».

– Будем, будем, – заверил меня Сухайл. – Ну, а теперь поспи.

Возможно, я ненадолго уснула. Но мне помнится только одно – сколь быстро промелькнуло отпущенное нам время. Казалось, я и глазом не успела моргнуть, прежде чем Сухайл поднялся и вышел наружу для утренней молитвы, а Каххе явилась с известием, что нам пора.

* * *

Теперь предстояло самое худшее – ожидание.

Знак разложили на выбранном нами лугу, чуть ниже границы, где зелень первой весенней травы редела, переходя в бесплодный камень горного склона. То было колоссальное полотнище, наскоро сметанное из шерстяных одеял, подозрительно ровный коричневый квадрат с огромной белой звездой – фигурой, которую вряд ли может образовать тающий снег – в центре. Чуть ниже я самыми крупными буквами, для коих хватило оставшегося свободного места, приписала «САДИТЕСЬ ЗДЕСЬ», но не могла с уверенностью сказать, удастся ли прочесть надпись с воздуха.

Сколь многое оставалось под сомнением! Что, если пилоты, отчаявшись проникнуть внутрь над седловиной между Че-джа и Гьяп-це, выберут иной путь – один из других перевалов или речное ущелье, которым прошли первые два целигера? Вдобавок, я не имела ни малейшего представления, когда ожидать их появления: если база слишком далеко, целигер вполне мог не вернуться ни сегодня, ни даже завтра. Мы могли просидеть здесь впустую целую неделю, после чего я непременно задалась бы вопросом, что делать – ждать дальше или со всех ног бежать во внешний мир в надежде предотвратить новые полеты (причем как это сделать – оставалось только гадать). Пилоты вполне могли не заметить мой знак, либо разбиться при посадке, либо, увидев движение неподалеку, открыть огонь из винтовок прежде, чем судно коснется земли.

Времени на измышление все новых и новых возможных сценариев катастрофы у меня оказалось в избытке. Минуло утро, настал полдень, а целигер все не появлялся. Одна радость – ожидание притупило лезвие страха, неспособное подолгу сохранять остроту, если его нечем подтачивать. Точильный камень вновь взялся за дело после обеда: в воздухе над седловиной появился знакомый силуэт. Целигер возвращался, и на сей раз ему, по всей видимости, удастся одолеть перевал.

Губы мои зашевелились в беззвучной молитве. Обычно я не уделяю религии особого внимания, но в этот момент молила о милосердии всех богов, кто только согласился бы меня выслушать – от Господа из детских воспоминаний о посещении Дома Собраний до солнца, коему поклоняются дракониане.

По-видимому, внезапно попав в нисходящий поток воздуха, целигер клюнул носом, едва не зацепил днищем гондолы снега седловины, но тут же полого, словно съезжая со склона, рванулся вперед и достиг воздушных просторов Обители.

Рядом со мной на земле лежала длинная жердь. Схватив ее, я что было сил замахала над головой флагом – куском шерстяной ткани самого яркого синего цвета, какой только удалось сыскать среди скудной палитры драконианских ткачей. Несомненно, на борту имеются наблюдатели, смотрящие вниз – должны же они заметить движение, и пятно необычного цвета на фоне обычных весенних красок, и формы, столь правильные, что они не могут оказаться естественными! Понимая, что голосу моему не достичь такой высоты, говорить я не собиралась, но удержаться оказалась не в силах. Я запрокинула голову и закричала во весь голос, прося, умоляя людей на борту заметить меня.

Целигер повернул ко мне, но, несмотря на все мои отчаянные крики, пронесся мимо, медленно снижаясь, пока не оказался почти вровень со мной. Затем судно начало разворот. Сообразив, что пилот просто готовится к посадке, я вместе со своим флагом помчалась к краю луга, дабы поскорее убраться с дороги.

Направление я выбрала отнюдь не случайно. На близлежащей местности укрыться драконианам было бы практически негде: пусть даже по-весеннему серая чешуя помогала им слиться с нею, шансы на то, что с воздуха их заметят, были слишком велики. Однако рядом имелось небольшое углубление, вполне способное вместить кого-то одного, и сейчас в нем пряталась Рузд. Если дела обернутся скверно, она покинет укрытие и сможет предупредить остальных. Положив флаг на землю возле нее и изо всех сил стараясь не смотреть вниз, я повернулась к садящемуся целигеру.

Процесс посадки целигера порядком затянулся, и мне хватило времени возблагодарить всех слышащих меня богов за то, что разработка синтеза драконьей кости удалась. Явись мой народ в Обитель на воздушном судне, явно построенном из останков убитых драконов… нет, о подобном невозможно было даже помыслить. Со временем мы объясним драконианам, в чем тут дело, но только не сегодня.

Со стороны целигера раздался крик, но близкий рокот машин был так громок, что слов я не разобрала. Людей в гондоле оказалось гораздо больше, чем на борту целигеров, доставивших нас из Видваты в Цер-нга, и все они суетились, надежно закрепляя целигер на земле. В подобных операциях я несколько разбиралась, а посему видела, что до конца процедуры еще далеко, однако кто-то из команды перепрыгнул через борт гондолы и со всех ног, оскальзываясь на редкой весенней траве, бросился ко мне.

– Изабелла!!!

То был мой брат Эндрю, оставленный мною в Видвате около года назад! Мы столкнулись посреди луга, и Эндрю обнял меня так крепко, что на минуту мне показалось, будто ребра, сломанные при переходе через Чеджайский ледник, вот-вот треснут снова. В его радостном смехе отчетливо слышались истерические нотки, и удивляться тут было нечему: очевидно, Том с лейтенантом Чендлеем, благополучно спустившись с гор, добрались до военной базы, а значит, Эндрю все это время считал меня погибшей.

При столкновении меня развернуло спиной к целигеру. Едва опомнившись, я высвободилась из объятий брата и вновь повернулась к нему. В иных обстоятельствах я с радостью осталась бы на месте – ведь каждая новая встреча с близкими придавала мне сил лучше любого лекарства… однако сейчас ничто не могло бы заставить меня забыть о бремени возлагаемых на меня ожиданий.

К этому времени целигер надежно расчалили посреди луга. Количество людей на борту не оставляло сомнений: на сей раз пункт отправления находился отнюдь не в Видвате, но много ближе – возможно, в Лам-це Ронг, а то и в каком-либо еще более глухом месте, где целигер вряд ли заметят цер-жаги. Так близко, что нашим военным требовалось всего лишь поднять судно в воздух да провести его над седловиной, после чего отыскать на той стороне подходящую посадочную площадку.

По-видимому, стоявший неподалеку человек в зимнем обмундировании понимал, что должен бы приказать Эндрю немедля выпустить меня и вести себя, как подобает офицеру, но не хотел мешать нашей радости. Как только он сдвинул на лоб очки-консервы, я без труда узнала в нем полковника Дорсона, командовавшего базой целигеров в Видвате.

– Боже правый, леди Трент, – сказал он, увидев мое лицо. – Как же вам удалось остаться в живых?

– Тебя спасли туземцы? – спросил и Эндрю, не отпускавший моей руки, будто, стоит ему разжать пальцы, я тут же рассеюсь в воздухе, как облако дыма.

Я резко повернулась к нему.

– Что ты о них знаешь?

– О ком? О туземцах? Честно сказать, ничего.

– Пилоты, совершившие первый разведывательный полет, – вмешался Дорсон в явной попытке восстановить хоть некоторый контроль над ситуацией, – доложили, что видели внизу дома. Это ведь не цер-жаги, не так ли? По всем нашим сведениям, сейчас мы вне пределов подвластной Цер-нга территории.

– Да, эта территория им совершенно неподвластна, – твердо ответила я. – Дело в том, что местный народ долгое время не имел никакой связи с внешним миром. Они…

Взвыв от восторга, Эндрю от души хлопнул меня по плечу.

– Так ты отыскала заповедное горное царство?! Как в тех легендах? И золотой дворец тут где-нибудь есть?

Брат принялся оглядываться вокруг, будто и вправду ожидал увидеть неподалеку золотой дворец, и я не на шутку заволновалась, как бы он вместо этого не заметил Рузд. По счастью, Дорсон поспешил призвать его к порядку.

– Капитан Эндмор! – рявкнул он.

Брат развернулся к командиру, щелкнув каблуками и, кажется, едва не вскинув ладонь к козырьку.

– Виноват, сэр! Просто… бог ты мой, она жива!

– Это я вижу, – проворчал Дорсон.

Внезапно пришедшая в голову мысль разом заставила забыть обо всем остальном. Сбитая с намеченного курса, я крепко стиснула руку Эндрю.

– А Том?! Где Том?!

Эндрю оглянулся, словно ожидая, что Том сей же момент возникнет рядом.

– Вот странность. Отчего же он не…

Дорсон кашлянул.

– Боюсь, сэр Томас все еще спит.

– Спит?! – переспросила я, изумленно вскинув брови, но тут же вспомнила наш перелет из Видваты. – Боже правый… Настойка опия!

– Да, накачать его пришлось – будь здоров, – смущенно пояснил Эндрю. – Но он сам настаивал. Сказал, что твой муж с тем йеланским малым здесь, ищут твое тело, а в одиночку ему проще подняться на седловину отсюда. Вчерашний полет он еще как-то выдержал, но вот второй кряду – это для него, пожалуй, слишком.

В самом деле, Том лежал в уголке гондолы, свернувшись клубком под грудой одеял. Нет, он не спал, как утверждал Дорсон – он просто был сильно одурманен опием.

– Том! – окликнула я, присев перед ним на корточки. – Том, очнитесь.

Эндрю навалился на борт гондолы.

– Уикер, взгляните, кого мы нашли! Искать ее тело уже ни к чему: она была так любезна, что сама доставила его вам в целости и сохранности!

Я понимала, что непринужденный, беззаботный тон брата – всего лишь маска, под коей сокрыты истинные чувства. В ответ Том встряхнул головой и заплетающимся языком пробормотал:

– Может, чтобы летать на этой дьявольской штуке, без опия и не обойтись, но опиоманом, разговаривающим с собственными иллюзиями, я становиться не желаю.

– Я отнюдь не иллюзия, – ответила я. Ответ прозвучал не так язвительно, как хотелось бы, поскольку слегка застрял в горле: в уголке глаза Тома блеснула слезинка, угрожавшая вот-вот скатиться вниз по щеке. – Иллюзия не смогла бы сказать, что разгадала загадку гипсового слепка – вы понимаете, о чем я. И скажу более: если подниметесь на ноги, то вскоре получите шанс увидеть ответ собственными глазами.

Этого оказалось довольно, чтоб Том поднял голову.

– На самом деле, иллюзия вполне могла бы сказать что угодно. Но… – Губы его задрожали. – Но при этом не выглядела бы так, точно вернулась из сущего ада. Изабелла…

– Да, это и вправду я, – заверила я.

Том сбросил одеяла, вскочил и крепко обнял меня, и в эту минуту меня ни капли не тревожило ни множество солдат вокруг, ни мысль о том, что это может послужить толчком к возобновлению ходивших о нас с Томом сплетен. Я знала одно: после целой зимы в изоляции среди дракониан объятия родных и близких не смогут надоесть мне еще очень и очень долго.

Однако прежде, чем разжать руки, я не забыла тихо шепнуть ему на ухо:

– Приходите в себя как можно скорее. Сухайл с Фу здесь, но если мы не сумеем добиться мира, им угрожает опасность.

Том смерил меня изумленным взглядом, но большего я сказать не осмелилась. Оставив его приходить в чувство, я вновь выбралась из гондолы.

Полковник Дорсон ждал меня на лугу, едва скрывая нетерпение.

– Если не ошибаюсь, леди Трент, вам есть о чем рассказать.

– Вы совершенно правы, полковник. Но для начала я должна знать, с какими намерениями вы сюда прибыли.

Такого поворота беседы Дорсон, очевидно, не ожидал.

– Это дело военное, леди Трент. Я очень рад видеть вас живой, но должен напомнить, что ни статус ученого, ни даже принадлежность к сословию пэров не дают вам полномочий задавать подобные вопросы.

У меня пересохло в горле.

– О, я спрашиваю об этом не как ширландский пэр и даже не как ученый. В данный момент перед вами полномочная посланница иного… иного народа.

Эндрю поспешно убрал с моего плеча руку. К этому времени целигеру уже ничто не угрожало, и вся его команда с немалым интересом наблюдала за разговором, а посему на меня изумленно воззрились вовсе не только брат с полковником Дорсоном. Как ни удивительно, среди экипажа оказалось немало йеланцев. Гьям-су? Должно быть, да: кто, кроме наших союзников-повстанцев мог бы беспрепятственно появиться здесь в составе военной экспедиции?

Присутствие гьям-су лишь усугубило мои подозрения.

– Позвольте предположить: вы ищете воздушные пути вторжения в Йелань. Нет, даже нечто большее. Нашим целигерам не преодолеть Мритьяхаймских гор одним прыжком – разве что самым легким, при минимуме экипажа и пассажиров.

Перед нами простиралась вся Обитель со сверкающим пиком Аншаккар посреди. Язык продолжал работу, принимая от разума все, кроме предостережений:

– Посему вы намерены устроить здесь базу. Эти земли недосягаемы для цер-жагских властей и неизвестны внешнему миру; сумев закрепиться здесь, вы получите возможность патрулировать с воздуха западные границы гор либо устраивать вылазки на вражескую территорию, когда пожелаете. Это позволит вам взять под контроль весь прилегающий регион.

– Э-э… ну да, – сказал Эндрю, будто не видя смысла отрицать мою правоту.

– Капитан Эндмор!!!

На сей раз Эндрю действительно вытянулся в струнку и отсалютовал, но Дорсон не обратил на него ни малейшего внимания.

– Я вижу, леди Трент, проницательность вашего ума ничуть не преувеличена. Но объясните же, Господа ради, что вы имели в виду, объявив себя полномочной посланницей иного народа? Уж не о местных ли пастухах идет речь? По-моему, они вряд ли достойны называться народом, а кроме того, я не могу понять, отчего им потребовалось прибегнуть к вашему посредничеству. Быть может, вы выполняете поручение цер-жагского короля?

Интересно, многое ли он знает о моих похождениях в Байембе, где я, можно сказать, ненамеренно лишила Ширландию эриганской колонии? В свое время все это вызвало громкий скандал, а меня даже обвинили в государственной измене, однако в последующие годы я добилась такого признания, что о том инциденте многие успели забыть.

– Нет, все это никак не связано с Цер-нга, – ответила я, – за исключением того факта, что у цер-жагов есть соседи, о которых они даже не подозревают. Сейчас я здесь затем, чтобы предотвратить конфликт, способный причинить колоссальный вред и этой стране, и Ширландии. Ведь я, полковник, не просто осталась в живых: я совершила открытие такого масштаба, что вся моя прежняя работа в сравнении с ним отходит на второй план. Таким образом, Ширландия имеет возможность оповестить об этом открытии весь мир и заявить о своем превосходстве не одной лишь силой оружия, что пойдет нам только на пользу.

Как я и рассчитывала, сие заявление вызвало в окружающих немалое любопытство, однако ничуть не поколебало сомнений Дорсона.

– Вы о замерзших останках, по словам сэра Томаса обнаруженных в горах? Что ж, если все действительно так, как он описывает, они, несомненно, заинтересуют ученых. Дракон нового вида, о существовании которого мы и не подозревали… Но я не понимаю, какое отношение это может иметь к нашей задаче.

Оглянувшись назад, я обнаружила, что Том уже на ногах, однако опирается на борт гондолы, как будто для сохранения вертикального положения без этого не обойтись. Хотелось бы мне, чтоб он держался тверже… но мешкать далее, пожалуй, не следовало.

Я заставила себя улыбнуться, словно не испытываю ни малейшего страха, но лишь воодушевлена тем, что имею сообщить.

– Нет, полковник, речь о гораздо большем. Могу ли я просить вас поручиться, что ваши люди не откроют огня?

Каждый солдат был вооружен винтовкой, и, хотя никто не снимал оружия с плеч, готовясь к стрельбе, я не сомневалась: любой из них способен проделать это в мгновение ока.

Слова мои заставили Дорсона насторожиться.

– Леди Трент, просьба воздержаться от огня, обращенная к военнослужащему, только подтверждает, что для стрельбы могут найтись причины.

– У жителей Обители нет оружия, сравнимого с вашим, – заверила я. – Я лишь хочу предотвратить любые недоразумения, что могут привести к ненужному кровопролитию. Итак, не будете ли вы столь любезны?..

За сим последовало долгое напряженное молчание. Все это время я не осмеливалась отвести взгляда от Дорсона, хотя Эндрю, несомненно, таращился на меня во все глаза, а кроме того мне отчаянно хотелось выяснить, догадывается ли Том, в чем дело. Наконец Дорсон ответил:

– Что ж, леди Трент, будь по-вашему. Ребята, не стрелять… без моего приказа.

На лучшее нельзя было и надеяться. Переглянувшись с Томом, я улыбнулась – несмотря на нервозность, совершенно чистосердечно.

– Это – тоже отнюдь не иллюзия.

Предупредив таким образом давнего коллегу, я звонко заговорила, обращаясь разом ко всем:

– Там, на седловине, мы обнаружили не просто дракона неизвестной породы. То были бренные останки одной из жительниц этой долины.

И, перейдя на драконианский, окликнула:

– Рузд! Пожалуйста, поднимись!

Глава девятнадцатая.

Новые знакомства – Проницательность Тома – Неполадки в машине – Доброе знамение для гьям-су – Отвлекающий маневр – Гуань Цзи-по и старейшины

Рузд вызвалась сопровождать меня сама, поскольку близость людей не внушала ей такого волнения, как всем остальным, за исключением разве что Каххе, и я приняла ее предложение, так как доверяла ей больше, чем любому из прочих дракониан – и Каххе в том числе. Однако обе мы понимали: если при первой встрече что-то пойдет не так, главный удар достанется ей, и посему в этот момент я была не в силах даже вздохнуть.

Нет, люди Дорсона не открыли огня – разве что Эндрю от неожиданности выругался затейливее любого матроса, но на сей раз полковник даже не подумал его одергивать. Поднявшись из укрытия, Рузд, к нескончаемому моему изумлению, приветствовала собравшихся прекрасным подражанием реверансу, отвешенному мною при прощании со старейшинами (в дороге я объяснила сестрам, что это один из наших традиционных жестов почтения). Правда, смысл сего телодвижения вряд ли сумел постичь кто-либо, кроме меня, но это было не так уж важно.

– Эта драконианка и ее сестры, – объявила я, – спасли мне жизнь после того, как я попала в лавину. Именно ради них, а также ради всех прочих дракониан Обители, я подала вам сигнал приземлиться здесь. Полковник Дорсон! С вашего соизволения я отведу вас и сэра Томаса с небольшой группой сопровождающих к представителям их правительства – совета старейшин.

Не наблюдая никаких поползновений к насилию, я наконец-то рискнула отвести взгляд от солдат и Рузд и оглянуться на Тома. Судя по выражению его лица, с того момента, как Рузд поднялась из укрытия, он, вполне вероятно, не сделал ни единого вдоха. Невзирая на напряженность ситуации, я не смогла сдержать улыбки. Какая же это радость – поделиться своим открытием с тем, кто столько лет был мне коллегой и другом! Сколько нам предстоит обсудить, как только опий окончательно выветрится из его головы!

Дорсон взирал на Рузд с тем же потрясением, что и Том, однако, в отличие от последнего, ровным счетом ничего не понимал.

– Как же… такое… возможно? – с дрожью в голосе проговорил он.

По счастью, вчерашняя встреча с Сухайлом и Фу предоставила мне возможность попрактиковаться в объяснениях. Благословляя в душе армейскую дисциплину, благодаря которой никто не перебил меня ни единым вопросом, я рассказала обо всем так коротко, как только смогла. О происхождении дракониан с точки зрения биологии удалось умолчать, сославшись на лабильность развития: к этому времени Том уже и сам о многом догадывался, а для Дорсона эти слова попросту ничего не значили, а посему и в зловещем слове «кровь» надобности не возникло. Затем я вкратце, в меру сил увязав драконианскую версию событий с нашей, рассказала о Низвержении и о том, как последние из дракониан тысячи лет прятались здесь.

– Надеюсь, теперь вам, полковник, понятно, отчего я назвала их особым народом? Как видите, к цер-жагам они не принадлежат.

– Да уж конечно не принадлежат, будь я проклят, – едва шевеля губами, согласился Дорсон. Однако он тут же встряхнулся и взял себя в руки. – Выходит, вы можете говорить с этими… существами?

– Да, и обязана этим работе мужа, реконструировавшего ряд элементов драконианского языка, – ответила я. – Ну, а зима, в течение коей выбор собеседников весьма небогат, чудесно способствует стремлению пополнить лексикон. И если вы, полковник, готовы к встрече со старейшинами, я вполне могу послужить вам переводчиком.

Тут разразился нешуточный скандал. Дорсон настаивал на том, чтобы взять с собой весь экипаж при оружии, но я ни о чем подобном не желала и слышать.

– Полковник, – в конце концов сказала я, – вам следует знать, что вчера, незадолго до вашей первой попытки преодолеть седловину, в Обитель спустились Фу Пим-лат и мой муж. В настоящий момент они – гости дракониан…

– То есть взяты в заложники, – перебил меня Дорсон, напрягшись всем телом. – Одно ваше слово, леди Трент, и мы вызволим их из лап этих зверей.

– Боже правый, – раздраженно откликнулась я, – сколько раз повторять: я не желаю кровопролития! От вас требуется одно: учтиво поговорить со старейшинами – каковые, позволю себе напомнить, являются зверями ровно в той же степени, что и мы, – и не выглядеть при этом так, будто явились завершить начатое во времена Низвержения, и тогда все будет в порядке. Таким образом, с нами могут пойти не более двух человек, не считая Тома.

Да, и тогда все будет в порядке… если только Эсдарр или кому-нибудь из ее единомышленниц не вздумается затеять свару. Однако во всем, что касалось поддержания порядка со стороны дракониан, приходилось полностью полагаться на старейшин, мне же хватало иных забот.

Вот, например: настоять на сопровождении не более чем из двух человек, это чудесно, но кто из военных пойдет с Дорсоном? Увидев, сколь изменила характер брата армейская служба, я была поражена до глубины души: когда Дорсон приказал Эндрю остаться у целигера и охранять судно, дело, вопреки моим ожиданиям, обошлось почти без возражений. Куда больше споров породил отказ полковника взять с собой кого-либо из гьям-су.

– Если дойдет до драки, вы мне там вовсе ни к чему, – сказал Дорсон их предводителю.

Этот йеланец казался мне смутно знакомым: возможно, когда-то (целую жизнь тому назад!) я встречалась с ним в Ширландии, на одном из тех самых дипломатических приемов. В конце концов он уступил, хотя в душе явно остался при своем мнении.

Тем временем Том подошел поближе к Рузд. Друг друга они, естественно не понимали, а у меня не было времени ни переводить, ни даже присматривать за ними, но позже Том рассказал, что с помощью жестов и мимики сумел выразить ей благодарность за мое спасение. Когда я наконец-то смогла вновь присоединиться к нему, он только покачал головой, словно не в силах поверить в происходящее. Взгляд его непрерывно блуждал по склону горы, не задерживаясь ни на чем в отдельности.

– В Видвате я размышлял об этом целую зиму, – сказал он. – Помните, как мы задавались вопросом, не может ли здесь оказаться живых экземпляров? Вот я и подумал: а что, если так оно и есть? И что, если…

Тут Том ненадолго умолк, беззвучно шевеля губами, и только после этого сумел высказать остальное:

– И что, если им каким-то образом удалось вас спасти?

Я положила руку ему на плечо. Том отвернулся, так что его лица сделалось не разглядеть, да и голос его прозвучал едва слышно:

– Я охотно готов был поверить во все, означавшее, что вы живы. Даже в самое невероятное.

С этим он замолчал, прижав к губам тыльную сторону кисти. Когда же он опустил руку и расправил плечи, я как ни в чем не бывало сказала:

– Все это лишний раз подтверждает вашу проницательность. Ну, а теперь идемте. Думаю, увидев, как выглядит гребень драконианина мужского пола, вы позабудете обо всем на свете!

* * *

К невыразимому моему облегчению, встреча со старейшинами обошлась без происшествий.

В этом сыграл немалую роль Том: проведя зиму в Видвате, он успел изучить Дорсона гораздо лучше, чем я. Полковник был отнюдь не лишен тщеславия, а мысль о том, чтобы войти в историю как первый человек, заключивший мирный договор с драконианами, показалась ему весьма лестной (конечно же, он полагал, что лавры триумфатора достанутся именно ему: в конце концов, я-то – всего лишь переводчица). Что ж, чувствуя себя хозяином положения, Дорсон с меньшей вероятностью будет склонен решить дело силой оружия, и я позволила Тому развивать сию точку зрения – до поры до времени.

Сухайл с Фу, также присутствовавшие при встрече, вполне могли сойти скорее за гостей, нежели за заложников. Ободряющий кивок мужа дал мне понять, что с ними действительно не обходились дурно: по счастью, надзор за ними доверили Каххе и Зам. Но после этого мне пришлось оставить их обоих без внимания, отдав все силы без остатка обязанностям переводчицы, сколь сие ни печально, намного превышавшим мои познания в языке.

Переговоры тянулись не один день. Не стану пытаться воссоздать их здесь во всех подробностях: все это крайне утомительно для чтения, да к тому же лишь отвлечет читателя от истинных переломных событий, решивших судьбу Обители и населявших оную дракониан. Первое из них произошло благодаря Эндрю, второе же – благодаря Фу.

* * *

Едва завершив первый день переговоров, Дорсон загорелся идеей отправить целигер обратно за горы. Сам он с большинством подчиненных собирался остаться в Обители, однако там, за горами, ждали другие: как я и заподозрила, военным удалось втайне от цер-жагских властей устроить неподалеку временную базу, и ему очень хотелось незамедлительно сообщить о своем открытии остальным. Однако, едва он вернулся к месту посадки, Эндрю с унынием на лице доложил, что в машине целигера обнаружены неполадки.

– Полагаю, сэр, вчера, пытаясь одолеть лобовой ветер, мы здорово перестарались, – сказал он. – Работаем, чиним, но сейчас судно ни к каким полетам не готово.

Благоразумно подождав, пока Дорсон не разбранит всех и каждого за все их проступки, я улучила момент и быстро переговорила с Эндрю там, где нас никто не мог слышать.

– Значит, неполадки в машине?

Эндрю пожал плечами.

– Я же вижу, как тебе хочется до поры сохранить все это в секрете. Но знай: если меня поймают и отдадут под трибунал, ты просто обязана примчаться верхом на драконе и спасти меня от казни!

Нет, под трибунал он не угодил. Однако впоследствии я на всякий случай, из осторожности, позаботилась выхлопотать ему прощение.

Доброхотный саботаж брата обеспечил мне крайне необходимую передышку. Благодаря ей я надеялась успеть обработать Дорсона – заставить полковника увидеть в драконианах разумных существ, а не животных, а может, даже убедить его, что Ширландии следует встать на защиту Обители от вторжений. К несчастью, для этого, скорее всего, потребовалось бы куда больше времени, чем мог предоставить мне Эндрю. По всему судя, Дорсон вполне готов был поладить с драконианами без кровопролития… однако у меня имелись нешуточные опасения, что в конечном счете Обитель объявят владениями Ширландской Короны, а с обитателями ее начнут обходиться немногим лучше, чем с экзотическими животными – возможно, даже поместят в зверинец, и способа предотвратить сей исход я не видела.

– Будь у меня шанс подготовить почву во внешнем мире – дело иное, – с досадой сказала я Тому, изложив ему план, разработанный со старейшинами и ныне трещавший по всем швам. – Но без подготовки общественного мнения… что помешает армии и Короне поступить, как им заблагорассудится?

Том покачал головой.

– Не знаю. Дорсон… он – человек по-своему неплохой, но непременно передаст все это место под контроль военных и даже не усомнится, что так будет лучше для всех и каждого.

– А это только убедит Урте, Эсдарр и им подобных, что с людьми нужно драться, – подхватила я. – О, Господи, спаси нас и сохрани…

– Нужен рычаг давления. Способ повлиять на ситуацию, – резюмировал Том. – Но мне ничего толкового в голову не приходит.

Единственным утешением служила свобода передвижений меж лагерем на месте посадки целигера и Имсали. До прибытия прочих членов совета оставался не один день, решить что-либо без них было невозможно, а между тем я хотя бы могла видеться с мужем и Фу.

Оба они еще считались заложниками, однако надзор за ними строгостью не отличался. Сухайл проводил каждую свободную минуту за изучением драконианского языка, прерываясь лишь для пяти ежедневных молитв – сей ритуал он, из умопомрачительной благодарности за мое спасение, соблюдал много аккуратнее обычного. Что же до Фу – тот, несколько утомленный вынужденным бездельем, крайне досадовал на невозможность переговорить с кем-либо из гьям-су. Через два дня после прилета целигера у меня возник к нему вопрос.

Разговор состоялся в доме Рузд, Каххе и Зам, благодаря присутствию мужа более не казавшемся мне таким уж тесным и душным.

– По-моему, вашим соотечественникам очень хочется встретиться с драконианами, – начала я. – Возможно, это всего лишь любопытство, однако дело явно не только в нем. Не знаете ли вы, в чем причина?

Фу еще не имел возможности пообщаться с ними, но, очевидно, уже задавал себе тот же вопрос.

– Я на их месте подумал бы, что все это – очень хорошее… доброе…

Запнувшись, он оглянулся на Сухайла, и тот подсказал ему позабытое слово.

– Да, знамение. Доброе знамение для дела гьям.

Мои познания о драконах Дайцзина все еще были прискорбно скудны, а уж о том, как йеланцы общаются с сими животными, я, в результате преждевременного выдворения из пределов их страны, не знала почти ничего, однако сумела припомнить нечто достойное внимания.

– Потому что драконы – символ империи? – спросила я, после чего цепочка рассуждений продолжилась, словно сама по себе. – Боже правый… Драконы – символ империи, а Тайсен истребляют их ради драконьей кости!

Фу согласно закивал.

– У нас говорят, что первый император Йеланя сумел объединить страну, потому что получил на то благословение драконов. Вот отчего драконов всегда держали при дворе и так высоко почитали. То, что Тайсен убивает их, – очень, очень возмутительно.

– А для гьям-су случайная встреча с ними перед вторжением в страну – добрая примета. Ну, если не с драконами, то хотя бы с полудраконами…

Услышав сие дополнение, Фу вытаращил глаза.

– Похоже, вам пришла на ум некая мысль, – заметила я. – Полезная?

Прямого ответа не последовало.

– В некоторых вариантах этого сказания, – медленно, как можно аккуратнее подбирая выражения, сказал Фу, – говорится, что драконы могли принимать человеческий облик.

Наступила тишина – молчание из тех, что сродни ясновидению, когда в словах нет надобности, поскольку каждому очевидно: все остальные размышляют в точности так же, как и он, а посему для выражения следующей мысли довольно лишь склонить голову или поднять палец.

Молчание нарушил Фу.

– Если Гуань Цзи-по…

– Ну, Гуань Цзи-по для начала нужно доставить сюда, – мрачно заметила я, – а это займет не один месяц.

Фу удивленно поднял брови.

– Разве он не с солдатами? Отсиживаться за чужими спинами, отправив вперед других… это на него не похоже.

– Он…

Я осеклась и заморгала. С Гуань Цзи-по мне доводилось встречаться дома, в Ширландии, во время той бесконечной череды дипломатических приемов, однако разговаривали мы хорошо если дважды. В грубом походном облачении, с редкой щетиной на подбородке, он выглядел совершенно иначе.

Да, в эту самую минуту претендент на йеланский престол находился в лагере у места посадки целигера.

Теперь-то я прекрасно понимала, отчего Дорсон не желает допускать кого-либо из гьям-су к драконианам!

– Как думаешь, сумеешь организовать встречу? – спросил Сухайл.

– Во всем, что касается дракониан – да, – ответила я. – Уверена, Кюври, Седжит и Абарз охотно согласятся. Но вот ширландская сторона… Дорсон непременно сочтет это попыткой узурпировать его роль. И, если говорить откровенно, ничуть не ошибется.

– Значит, ему не скажем, – подытожил Сухайл.

* * *

Язык тела и выражения лиц дракониан мне удавалось верно понять далеко не всегда, пусть я и провела среди них целую зиму. Конечно, манеры сестер я изучила от и до, но со старейшинами дело обстояло куда как хуже. Таким образом, о сильной неприязни Кюври, Седжит и Абарза к полковнику Дорсону я узнала только после того, как предложила им встретиться с Гуань Цзи-по.

– Да, нам хотелось бы поговорить с кем-то другим, – сказала Кюври, выслушав мое предложение.

Не думаю, что я ошиблась, сочтя ее слова весьма сдержанными. Ведь я переводила все, сказанное Дорсоном, и изо всех сил старалась придать его речам подобающий лоск, однако дракониане быстро освоили человеческий язык тела настолько, чтоб уловить его вечную снисходительность. Даже ведя с драконианами переговоры о мирном соглашении, Дорсон держался так, точно перед ним – не более чем группа особо смышленых животных, и это вполне могло кончиться очень и очень скверно.

Воротившись в лагерь у целигера, я завела тихий разговор с Томом и Эндрю.

– Думаю, я смогу разрешить ситуацию так, что все останутся в выигрыше, но для этого нужно незаметно для Дорсона вывести из лагеря Гуань Цзи-по. Лучше всего не только его, но и кого-нибудь из его соотечественников, но как минимум – хотя бы его одного.

Эндрю задумчиво прикусил губу.

– Могу учинить небольшую диверсию. Скажем, поджечь что-нибудь, или…

– Нет! – воскликнула я, испуганно подавшись назад, но тут же велела себе успокоиться. Если нас кто-то увидит, мы не должны выглядеть как заговорщики (тем более что так оно и есть). – Нет, Эндрю. Ты и так уже ходишь по лезвию ножа. Мне не хотелось бы видеть тебя перед расстрельной командой.

– Дорсон на такое не пойдет, – пренебрежительно хмыкнул брат, но даже вся его самоуверенность не убедила бы меня подвергнуть его подобному риску.

– А если привлечь к этому дракониан? – предложил Том. – Допустим, кто-то из них пожелает увидеться с Дорсоном, а остальные…

– Тогда я потребуюсь Дорсону в качестве переводчицы и, таким образом, не смогу переводить разговор остальных с гьям-су.

Будь у нас время (коего как раз и не имелось), часть обязанностей переводчика мог бы взять на себя Сухайл, однако даже его потрясающая способность к обучению имеет свои пределы.

Том тут же понял изъян своего замысла и согласно кивнул.

– Значит, ночью. Когда большая часть лагеря будет спать. Хм-м-м… Кстати, мы вполне можем позаботиться, чтоб они спали покрепче. Настойки опия у меня еще полно.

Представив себе последствия, я побледнела, как полотно.

– Ну уж нет. Ничуть не лучше идеи Эндрю. Все сразу поймут, что их одурманили вы, либо обвинят в этом гьям-су. Нет, нам всего-то и нужно, чтоб часовые ненадолго отвернулись.

– И это снова возвращает нас к диверсии, – сказал Эндрю. – Только тихой, чтоб не перебудить весь лагерь. Сегодня мне заступать в караул, так что тебе остается только назначить встречу на нужный час, однако со мной будет еще один часовой. И старым номером – указать ему за спину да спросить: «Ой, что это там?» – дело, пожалуй, не обойдется.

Действительно, дабы гьям-су сумели выскользнуть из лагеря незамеченными, этого было бы мало. Какое-то время мы сидели в молчании, лишь изредка прерываемом отрывистыми «что если… хотя нет, вздор» и тому подобным.

Наконец мне в голову пришла достойная мысль, и я широко улыбнулась.

– Кажется, решение есть. Но вначале мне нужно сходить кое за чем в Имсали.

* * *

Чтоб организовать все вовремя, пришлось ужасно спешить. Том (он мог сделать это, не привлекая столь пристального внимания, как я) предупредил обо всем Гуань Цзи-по, а на мою долю выпало обговорить со старейшинами место и время, после чего обратиться за помощью к Рузд. Та – полагаю, не без оснований – усомнилась в моей способности осуществить задуманное самостоятельно. Посему, когда наконец-то настала ночь, я втихомолку вышла из Имсали и направилась к месту посадки в компании Зам, пряча за пазухой пару отчаянно извивавшихся свертков.

– Одни люди, другие люди… Велика ли разница? – проворчала Зам, пока мы еще не успели приблизиться к лугу настолько, что нас могли бы услышать.

Лично я от всей души надеялась, что разница просто огромна, однако сказала другое:

– А велика ли была бы разница, если бы на меня вместо вас наткнулась Эсдарр с сестрами?

В ответ Зам неразборчиво буркнула что-то, по всей вероятности, весьма нелестное, и на том разговор завершился.

Близ границы лагеря, держась в темноте, вне досягаемости света фонарей и костра, мы укрылись в том же углублении, где в день первой встречи пряталась Рузд. Здесь Зам развернула свои свертки и негромко свистнула, отдавая команду. Моя пара свертков забрыкалась под одеждой энергичнее прежнего. Развернув и их, я выпустила на волю еще пару мьяу. Те подняли головы, принюхались, и один из них улизнул в темноту. Съестные припасы в лагере обещали стать для них легкой добычей: ни сам Дорсон, ни его люди не озаботились поучиться у ньингов ставить ловушки.

Предупрежденный обо всем заранее, Эндрю ждал свиста Зам, однако выждал еще минут десять, дабы мьяу-разведчики успели позвать за собой остальных. Как только мьяу приступили к организованному грабежу, он вполголоса выругался, словно только сейчас заметил крылатых разбойников, и поволок напарника-караульного разгонять мьяу.

Спугнуть дрессированных мьяу куда труднее, чем их диких сородичей – тем более что Эндрю не слишком-то и старался в сем преуспеть. Мьяу еще шипели, хлопая крыльями над головой караульных, а я уже обошла лагерь кругом, встретилась с претендентом на титул йеланского императора и повела его к драконианам.

* * *

Тут мне вновь пришлось взять на себя роль переводчицы, но на сей раз разговор оказался совершенно иным.

Гуань Цзи-по прекрасно говорил по-ширландски – много лучше, чем Фу, однако я очень жалела, что моего спутника нет рядом. В конце концов, ведь не кто иной, как он, обнаружил первое тело погибшей драконианки, чем указал путь всем нам, а уж устраивать эту встречу мне без него и в голову бы не пришло. К несчастью, старейшины настояли на том, чтоб Фу вместе с Сухайлом остался под стражей, в Имсали, ради страховки на случай какой-либо хитрости со стороны людей. Я, со своей стороны, ни минуты не сомневалась, что гьям-су не замышляют ничего непотребного, и тревожилась лишь об одном – о том, чтоб как можно скорее вернуть потенциального императора в лагерь. Конечно, особых надежд на возвращение столь же незаметное, сколь и уход, никто из нас не питал, однако я полагала, что если нам удастся завершить переговоры прежде, чем отсутствие Гуань Цзи-по будет замечено, все кончится благополучно.

Когда мы прибыли в рощицу карликовых деревьев, где ждали старейшины с охраной, Гуань Цзи-по, по моему совету, выразил им почтение, скрестив руки перед туловищем наподобие крыльев. Затем он приветствовал старейшин на собственный манер – едва заметно, сообразно высоте своего положения, склонившись всем телом вперед – и подал мне какой-то небольшой предмет.

– Леди Трент, не будете ли вы любезны вручить им это? Это подарок, знак благодарности за гостеприимство.

Света нескольких факелов, освещавших полянку, оказалось довольно, чтоб я разглядела предмет на его ладони. То была резная статуэтка, весьма искусной работы каменный дракон, совсем небольшой, но от того лишь еще более удивительный – ведь вырезан он был из нефрита, камня очень и очень твердого. Инстинкт натуралиста немедля внушил мне желание рассмотреть статуэтку поближе, проверить, не удастся ли опознать породу, однако я без промедлений передала подарок одной из охранниц, а та вручила его Абарзу.

Проторив таким образом путь к продолжению, я рассказала драконианам легенду о первом императоре Йеланя в том виде, в каком услышала ее от Фу – о том, как драконы, приняв человеческий облик, благословили его на царство, а после их благословение переходило по наследству от императора к императору и от династии к династии. Рассказала я и о том, что Тайсен истребляет драконов для добычи драконьей кости, однако честность не позволила на этом остановиться.

– Мой народ делал то же самое, – сказала я, покаянно склонив голову, – хотя теперь мы научились создавать вещество, во всем подобное драконьей кости, из другого сырья, как вы создаете масло из молока. Мало этого… к убийству драконов приложила руку и я сама. Это необходимо для их изучения. Но, признаться, после того, как я побывала здесь, в Обители, мои взгляды на этот вопрос совсем не таковы, как прежде.

Да и как же им было не измениться? Ведь мы еще не знали, какая из разновидностей драконов положила начало роду дракониан! Возможно, она давным-давно исчезла, но все же отныне, глядя на драконов, я не могла не видеть в них сородичей дракониан. Этого не удалось бы избежать, даже если бы Рузд не рассказала мне тот самый миф, согласно коему люди рождены от животов четырех сестер, а дракониане – от их спин. Конечно, фактически точной я сию сказку вовсе не полагаю, но это нимало не мешает ей содержать истину иного, более символического характера. Случается, что смерть драконов неизбежна – в конце концов, это же крупные хищники, которым порой взбредает в голову угрожать жизни других, однако у меня с тех самых пор, как я познакомилась с Обителью, вошло в обычай избегать убийств, когда это только возможно.

В ответ на мою откровенность дракониане глухо зароптали, а затем Кюври, Седжит и Абарз принялись совещаться; я же держалась в сторонке и изо всех сил старалась не подслушивать. Наконец Кюври повернулась ко мне и сказала:

– Это не то дело, ради которого ты позвала нас сюда среди ночи.

Глубоко вздохнув, я откинула со лба прядь волос. Старейшины были правы: мои прошлые поступки были отнюдь не самым важным из неотложных дел. В эту минуту речь шла о целых народах, а не об отдельных их представителях.

– Да, так и есть. Гуань Цзи-по предлагает вам союз. Если совет согласится благословить его на царство – прилюдно, для чего одному или нескольким драконианам потребуется сопровождать его в Йелань, то после того, как он взойдет на трон, Йелань в свою очередь признает и обязуется оберегать суверенитет Обители.

Дабы объяснить, что такое «суверенитет», нам с Рузд пришлось потратить немало времени. Если у дракониан когда-либо и имелось такое понятие, за тысячи лет изоляции от каких-либо иных народов оно не только вышло из употребления, но и исчезло из памяти.

Прежде чем старейшины успели хоть что-то ответить, я поспешила добавить:

– Вдобавок, этот союз послужит надежной защитой от моего народа. От дружбы с новой династией йеланских правителей Ширландия выиграет много больше, чем от захвата Обители Крыльев. Вторгшись в ваши границы, она лишится союза с гьям-су. Ну, а если гьям-су нарушат заключенный с вами договор, вы лишите их своего благословения, что сильно повредит их репутации в глазах йеланского народа. Выходит, ваша независимость выгодна и тем и другим, и вместе они послужат вам надежной защитой от всякого, кто вздумает ей угрожать.

Да, я вполне понимала: все эти предложения – нечто вроде карточного домика. Подобные здания люди строили и до нас, и видели, как они рушатся (нередко самым катастрофическим образом). Однако иного, лучшего решения никто из нас не находил – ни я, ни мои спутники, хоть люди, хоть дракониане. Между тем судьба моего плана всецело зависела от одного вопроса: согласятся ли дракониане удостоить поддержки группу людей? Обошлось бы им это недорого, а выиграть они могли очень и очень много… но частью цены сего выигрыша была готовность закрыть глаза на спорные моменты истории Низвержения, преодолеть древний страх перед людьми и протянуть им руку дружбы на глазах всего мира.

Кюври взглянула на Гуань Цзи-по. Тот выдержал ее взгляд, не опуская глаз. Согласно обычаям дракониан – а отчасти и человеческим, – смелость его являла собою вызов, однако я поняла, что дело в ином: не может же претендент на престол выказать слабость перед лицом потенциальных союзников! Этот человек претендовал на трон одной из самых могущественных мировых держав и просто не имел права начать сей путь с выражения покорности перед кем бы то ни было. Уже один его приветственный поклон был весьма значительной уступкой.

В конце концов Кюври заговорила:

– Сегодня он ответа не получит. До прихода остальных старейшин никаким решениям не бывать. Но мы подумаем над этим предложением, Забель. Подумаем и сравним с тем, что сказал тот, другой человек.

Условия Дорсона были далеко не так заманчивы, не говоря уж о том, что полковник навлек на себя неприязнь старейшин. Чтобы они предпочли его предложения предложению гьям-су… нет, такого я не могла себе и вообразить.

Впрочем, радоваться было рано: кто сказал, будто драконианам не из чего больше выбирать? Старейшины вполне могли решить последовать каким-либо третьим путем, а каким – об этом оставалось только гадать.

– Наши сестры, которых ты хочешь послать с ним… Не грозит ли им опасность? – спросила Седжит.

Я перевела ее вопрос Гуань Цзи-по.

– Чтоб защитить их, я сделаю все, что в моей власти, – ответил он. – Но гарантировать их безопасности не могу – точно так же, как и своей собственной.

Что ж, ответ был абсолютно честен. Я передала его старейшинам, те молча кивнули, и на сем встреча завершилась.

Глава двадцатая.

Общие заслуги – Союз заключен – Неумелые переводчики – Эффектное появление – На равнинах – Взятие Тьен-го – План Гуань Цзи-по

Говоря, будто Дорсон был недоволен предпринятым нами в ту ночь, я рискую весьма и весьма погрешить против истины, однако более точное описание требует выражений, которые, на мой взгляд, совершенно не предназначены для печати.

Добросовестно разбуженный Эндрю после того, как второй караульный заметил возвращение потенциального императора, полковник был недоволен тем, что Гуань Цзи-по покидал лагерь. Полковник был недоволен, услышав о том, что вождь гьям-су встречался с драконианами, а встречу устроила я. А уж как он был недоволен, осознав, что не может покарать меня отстранением от собственных переговоров со старейшинами, поскольку без меня никаким переговорам попросту не бывать!.. В своем недовольстве он зашел столь далеко, что вслух усомнился в моей честности при переводе сих переговоров, и взял свои слова назад только после того, как Том пригрозил вызвать его на дуэль – сейчас же, на этом самом месте.

Мне пришло было в голову умиротворить полковника, предложив ему славу иного рода – то есть позволив ему объявить тройственный союз между Обителью, Ширландией и новой династией императоров Йеланя собственным достижением. Однако стоило открыть рот – слова будто застряли в горле. Нет уж, с подобными уступками покончено! Если кто-то другой вносит вклад в мои достижения, я более чем охотно разделю с ним славу. Если бы не Фу, первым обнаруживший останки погибшей драконианки и опознавший в них нечто необычное, ноги моей не было бы в Мритьяхаймах; если бы не Том, заметивший второе мертвое тело в снегах седловины, я ни за что не очутилась бы в Обители, в руках Рузд, Каххе и Зам; если бы не муж, отворивший передо мною первую дверь к познанию драконианского языка, я ни за что не сумела бы освоить его до такой степени, а значит, вряд ли смогла бы добиться взаимопонимания с сестрами… и это еще далеко не все. Глубочайшей, искренней благодарности заслуживали многие и многие, от моего отца до покойного первого мужа Джейкоба и лорда Хилфорда, от Йейуамы из Зеленого Ада до ньингки по имени Шу-ва из Лам-це Ронг. Да что там говорить – я была в неоплатном долгу даже перед безвестной самкой пустынного дракона, отложившей яйца в песке над засыпанным входом в Сердце Стражей!

Конечно, Дорсон обеспечил мне перелет в Мритьяхаймы и, можно сказать, подобно катализатору, ускорил процесс сих весенних переговоров – не в последнюю очередь тем, что взял в экспедицию Гуань Цзи-по. Однако для союза полковник не сделал ровным счетом ничего – в этом отношении он только мешал, и я не собиралась делиться с ним сими лаврами только затем, чтобы добиться его благоволения. Так и сказала Тому:

– Захочет – пусть присоединяется к нам и делает дело, за что я буду ему благодарна… а не захочет – пусть убирается с дороги.

Под данной дорогой, конечно же, имелся в виду союз. Заключен он был отнюдь не сразу: остальные старейшины прибыли в Имсали в тот самый день, когда Дорсон наконец отправил целигер назад, за горы, дабы сообщить остальным, что обнаружил, и после этого положение весьма осложнилось. Однако в итоге совет большинством голосов согласился принять наш план, благословив на царство первого императора новой династии.

Охваченная безудержным оптимизмом, я полагала, будто, едва только все устроится, смогу отправиться домой. Я редко склонна к ностальгии, но к тому времени тоска по Ширландии сделалась так сильна, что, казалось, отдавала горечью на языке. Да, Сухайл и Том вновь были рядом, однако сын до сих пор считал меня погибшей, а с ним и Натали, и все родные, кроме Эндрю, и все добрые друзья и коллеги, обретенные на жизненном пути. Как ни жаль было расставаться с Рузд, Каххе и даже с Зам, Обитель отнюдь не являлась и никогда не смогла бы стать моим домом.

Впрочем, практичность моя вскоре взяла свое. Сухайл изучал драконианский язык с целеустремленностью, поражавшей даже меня, и столь успешно, что мне оставалось только краснеть от стыда. Гуань Цзи-по и еще несколько гьям-су также прилагали к этому немало сил, хотя у них дело шло куда медленнее, а кроме этого мы, в свою очередь, учили нескольких дракониан начаткам человеческих языков. С точки зрения дипломатии наибольшую пользу могли принести ширландский и одно-два йеланских наречия, однако лучше всего драконианам давался ахиатский – в силу родства с их собственным. И все же, как бы мы ни старались, я оставалась единственной, кто мог разговаривать с обеими сторонами хоть сколь-нибудь бегло (хотя и я до сих пор сталкивалась с затруднениями чуть не на каждом шагу). В конце концов, никому, кроме меня, не пришлось провести целую зиму, не имея иных доступных занятий, кроме присмотра за яками да пополнения лексикона.

Все это означало, что экспедиции союзных сил без меня никак не обойтись – и вот, спустя десять лет после выдворения из Йеланя, я вновь ступила на йеланскую землю, сопровождаемая ширландцами, гьям-су и несколькими драконианами.

* * *

Считая вместе тех, кто прибыл в Обитель первым целигером, и тех, кто ожидал их за горами, гьям-су, сопровождавших силы полковника Дорсона, было чуть менее двух десятков, плюс Фу Пим-лат. Двоим из них предстояло остаться в Обители, остальные же составили ядро нашей смехотворно малочисленной армии вторжения.

К этому следует прибавить ровно дюжину ширландцев, включая меня, Тома и полковника Дорсона, и четверку дракониан. Старейшины наконец-то измыслили сообразную прегрешениям Рузд, Каххе и Зам кару: именно они отправятся с нами, рисковать собой в мире, полном людей. Однако в конце концов дракониан стало не трое, а четверо, поскольку их брат-одногодок Атлим настоял на том, что пойдет с ними.

Это вызвало новые разногласия – мне уже начинало казаться, что спорам не будет конца. Среди дракониан, в память о четырех сестрах, от коих, согласно легенде, пошел весь драконианский род, четыре считается числом счастливым. Между тем для йеланцев четверка – примета определенно дурная: на большинстве йеланских языков «четыре» является омофоном слову «смерть». Однако Атлим наотрез отказывался остаться дома. В конечном счете пришлось прибегнуть к этакой нумерологической уловке: пусть дракониан будет не четверо, а трое плюс один. Публично благословят нового императора только сестры, а Атлим постоит в стороне.

Таким образом, нас оказалось тридцать три. Конечно, столь малыми силами революции нам не удалось бы совершить. Дойди дело до такого – мы бы, можно сказать, уже проиграли, поскольку сие означало бы, что основные силы движения гьям-су, революционеры, остававшиеся в Йелане, не встали под знамя Гуань Цзи-по. Без них на успех нечего было и надеяться, сколько бы солдат с нами ни пошло.

Вдобавок, ожидая подкрепления, мы только рисковали бы утратить элемент внезапности. Конечно, сообщение Дорсона внешнему миру несло на себе гриф строжайшей секретности, но ни один из нас (в том числе и сам Дорсон после того, как бахвальство его поутихло) не верил, что новость надолго останется тайной. А как только об Обители станет известно Тайсен, их солдаты окажутся здесь с тою же быстротой, с какой способны летать йеланские целигеры. Дабы избежать решительного сражения в нашей укромной долине и поразить весь Йелань первым появлением дракониан, следовало действовать как можно скорее.

Прочие ширландские солдаты оставались в Обители вместе с двумя гьям-су. Эндрю до хрипоты требовал взять в Йелань и его, но я отвела брата в сторону и упросила принять командование силами Обители на себя.

– Из всех людей Дорсона я могу доверить защиту нашего союза только тебе, – сказала я.

Брат упрямо стиснул зубы.

– Здесь остается Сухайл, – напомнил он.

Нет, сей аргумент не мог меня поколебать. Решение оставить мужа здесь, у дракониан, далось мне мучительнее любых других решений за всю мою жизнь: проведя в разлуке целую зиму, мы были отнюдь не готовы расстаться вновь. Однако иного выбора не имелось: после того как я покину Обитель, за переводчика мог бы сойти только Сухайл. Конечно, драконианским он владел еще слабо, но совершенствовался в нем с быстротой, на какую никто иной не мог и надеяться.

– Военные Сухайлу не подчиняются, – ответила я. – Вы оба нужны мне здесь. И… – Внезапно к горлу подступил комок. – Пожалуйста, присмотри за ним. Как бы совет ни проголосовал, в Обители хватает дракониан, которым очень не нравится этот союз. Если с ним без меня что-то случится…

Пальцы Эндрю крепко стиснули мои плечи.

– Ни слова больше. Я о нем позабочусь.

Я никогда не спрашивала, кто позаботился о том, чтобы мою последнюю ночь в Обители мы с Сухайлом провели вдвоем, а Рузд, Каххе, Зам и Фу устроились на ночлег где-то еще. Скорее всего, сам муж, однако это вполне могла оказаться и одна из сестер. Конечно, не Зам, поскольку человеческие взгляды на личную жизнь и парные связи были ей практически неизвестны, но Рузд или Каххе понимали в этом гораздо больше. Так или иначе, на одну ночь нам удалось забыть обо всех тревогах и заботах, кроме своих собственных.

Нежелания расставаться Сухайл ничуть не скрывал, но понимал, что это необходимо, и, пока мы опустошали миски с ужином, с его губ не сходила улыбка. В иных обстоятельствах я непременно лишилась бы всякого аппетита, но после долгой зимы на крайне скудном питании тело не обращало на волнения души ни малейшего внимания. (Надо заметить, жестянки лаймового сока из запасов Дорсона пришлись очень кстати: я уж и позабыла, каково это – когда зубы во рту не шатаются.)

– Да как ты можешь веселиться в такую минуту? – спросила я, хотя и мои губы дрогнули в невольной улыбке.

– Просто подумал кое о чем, – отвечал он. – Ведь люди в большинстве своем еще не знают, что ты жива. Представляешь, каким эффектным будет твое появление!

Все это настолько противоречило моему расположению духа, что я лишь молча уставилась на мужа. Тогда он придвинулся ближе и обнял меня, и я, к собственному удивлению, рассмеялась.

– Действительно, – наконец согласилась я.

Если к тому времени, когда я отстранилась, плечо рубашки Сухайла и сделалось несколько влажным, то ни один из нас об этом даже не заикнулся.

На сем рассказу о той ночи и конец.

* * *

Итак, в начале гелиса, за считаные дни до моего сорокового дня рождения, мы преодолели стену Обители (дальнюю стену, с западной стороны). Здесь горы оказались еще более пустынными, чем у западных границ Цер-нга, но вскоре они словно бы съежились, превратившись в холмы, примыкавшие к высокогорным равнинам Кафтлая. Местные жители уже более века считались йеланскими подданными, однако присутствия Тайсен в этих местах почти не чувствовалось: имперские солдаты предпочитали отсиживаться по фортам, оставив бездорожье степей туземным пастухам-кочевникам.

Успешно скрываясь от Тайсен, мы не могли избежать внимания кафтлеков: местные жители знали, кто ходит по бескрайним просторам их родины, не хуже кочевников-ахиатов. На наше счастье, особой любви к своим владыкам они не питали, и посему убедить их помалкивать о нашем появлении не составляло труда. Оставалось лишь прятать от посторонних глаз наших спутников-дракониан: сколь бы нам ни хотелось, чтоб их появление взволновало народ, время для этого еще не настало.

Первые трудности мне следовало бы предвидеть заранее. Но после стольких месяцев взаперти, среди холодных вершин Мритьяхайм, я была откровенно счастлива наконец-то покинуть их, а посему до первой ночи на кафтлекской территории даже не замечала, что чувства мои разделяют далеко не все.

Молчание дракониан во время дневного перехода я отнесла на счет необходимости кутаться ради маскировки в плащи. Однако проворство, с коим они нырнули в палатку, явно свидетельствовало: тут что-то не так.

– Можно войти? – сказала я, подойдя к клапану входа, и, дождавшись ответа Каххе, заглянула внутрь.

Все четверо уселись в кружок лицами внутрь, слегка расправив крылья и прикрывая ими спины соседей (для дракониан это успокаивающий жест, сродни руке на плечах среди людей).

– Все в порядке? – спросила я, но тут же отмела сей вопрос, как заведомо глупый. – Чем я могу помочь?

– Сделай небо поменьше, – проворчала Зам, съежившись сильнее прежнего.

Да, великолепный (с моей точки зрения) простор равнин казался драконианам жуткой бездной. С каждым днем путешествия их любимые горы уменьшались вдали, сменяясь засушливой степью под огромным бездонным небом, не менее чуждым для них, чем для меня – скажем, своды подземного города. Дома они привыкли, расправив крылья, планировать с высот вниз, в долины, здесь же едва смогли бы взлететь, даже если бы мы отважились устроить этакое представление. Плащи оказались для них и благословением, и проклятием: с одной стороны, капюшоны скрывали от взгляда большую часть открытого пространства, с другой же – под ними дракониане чувствовали себя еще более стесненно, чем я в их доме.

К великому моему сожалению, тут я не могла помочь им ничем – разве что отправить назад, домой, но об этом не могло быть и речи. Во-первых, мы нуждались в их помощи, во-вторых, именно к такому наказанию приговорили сестер старейшины. Что ж, кара действительно вышла – лучше не придумать. До завершения всего предприятия вернуться в Обитель мог бы только Атлим, но от этого он отказался столь же решительно, как отказался остаться дома; сестрам же оставалось только крепиться и терпеть.

Стоило нам достичь мест более густонаселенных, положение сделалось разом и лучше, и хуже. Мы направлялись в город под названием Тьен-го, расположенный в холмах предгорий, вдоль коих пролегала дальняя граница равнин Кафтлая. Там находился оплот гьям-су, оставшихся без вождей после неудачной попытки восстания в Дэцзыо, и именно там Гуань Цзи-по собирался провозгласить себя первым императором Гьям.

В первом проникновении в Тьен-го я не участвовала – и не только из одного нежелания: ширландка среди толпы йеланцев настолько заметна, что мое присутствие принесло бы много больше вреда, чем пользы. Мы с соотечественниками и драконианами укрылись за городом и принялись ждать. Нет, не подумайте, будто нам пришлось прятаться по кустам. Один из местных магнатов, владевший поместьем невдалеке от города, втайне сочувствовал делу гьям и согласился приютить нас. Тем временем Гуань Цзи-по с избранными соратниками, переодевшись, отправился в Тьен-го на поиски единомышленников.

Сколь ни мало бы мне хотелось участвовать в новых битвах, ожидание оказалось сущей мукой. Дорсон расхаживал из угла в угол, не в силах усидеть на месте, пока йеланцы заняты делом. Вынужденное безделье раздражало его до глубины души, однако появление в Тьен-го ширландских солдат, пусть даже без мундиров, только усилило бы риск попасться в лапы Тайсен. В отличие от полковника, я по комнате не расхаживала, но волновалась не меньше. В голове, один за другим, возникали все новые и новые варианты развития событий, в результате коих нам придется спешно бежать на восток – назад, под защиту гор.

Нет, ничего страшного не произошло. Как часто бывает в подобных случаях, ожидание длилось дольше главных событий. Не стану и пытаться описывать то, чего не видела своими глазами; скажу лишь, что бои, едва начавшись, продолжались менее двух дней. Правда, кое-какие очаги сопротивления после этого еще оставались, однако губернатор был низложен и арестован, а ключевые позиции в городе заняты силами гьям-су. На исходе второго дня в поместье с перевязанной рукой вернулся Фу и объявил, что Гуань Цзи-по просит нас прибыть в город.

Когда мы с Томом добрались до губернаторского дворца, я выглядела далеко не самым выгодным образом. Прилет целигера и появление в Обители новых лиц позволили мне в какой-то мере заново привыкнуть к человеческому обществу, но оказаться посреди города, полного представителей собственного вида, я была совершенно не готова. В последний раз я видела их в таком множестве год назад, в Котранагаре, по пути из Видваты в Цер-нга, и не на шутку забеспокоилась: как же все это перенесут дракониане? К счастью, их из соображений безопасности решили доставить в Тьен-го глубокой ночью, под покровом темноты.

Претендент на императорский трон остановился в покоях бывшего губернатора. В силу личной склонности к аскетической простоте и принятого на себя политического образа, Гуань Цзи-по приказал очистить комнаты от ненужного роскошного убранства, однако и то, что осталось, – лаковые ширмы, узорные рамы окон, выходивших в сад – выглядело более чем изящно. Среди всего этого я даже после первой настоящей ванны за целый год чувствовала себя совершенно не в своей тарелке.

Не тратя времени даром, Гуань Цзи-по объяснил, ради чего вызвал нас.

– Подобно многим персонам своего положения, губернатор этого города содержал зверинец, и в нем имеются драконы. Насколько мне известно, дракониане Обители умеют дрессировать ради собственных нужд тех животных – мьяу. Мне нужно, чтобы они кое-чему обучили и этих драконов.

Мы с Томом переглянулись, и он едва заметно пожал плечами (сие означало, что в данном вопросе он целиком полагается на мои познания). Сказать по правде, ни одна из моих инстинктивных реакций не отличалась учтивостью, но я сумела заменить их вопросом:

– Обучить… чему именно?

– Вы ворвались в битву у берегов Кеонгских островов верхом на морском змее, – ответил Гуань Цзи-по. – Эти драконы достаточно крупны, чтоб удержать на спине всадника.

Боюсь, тут я разинула рот, словно выброшенная на берег рыба. Множество слов, готовых сорваться с языка, наглухо закупорили разум, оставив меня ни с чем. По счастью, Том, видя это, пришел мне на выручку:

– Милорд, это скорее напоминает скачку на диком мустанге, чем на боевом коне. Кеонгане используют в бою морских змеев главным образом потому, что не имеют ни огнестрельного оружия, ни современной артиллерии, вы же недостатка ни в том ни в другом не испытываете. В качестве оружия драконы особой пользы не принесут.

Гуань Цзи-по коротко рассек воздух ребром ладони, отвергая сии возражения.

– Использовать их как оружие – это, в лучшем случае, вторично. Но если враги увидят моих генералов, скачущих в бой верхом на драконах, такое зрелище подорвет их боевой дух, как ни одно оружие в мире.

Что ж, тут он, вероятнее всего, был прав, однако от этого его идея отнюдь не становилась лучше. Едва обретя дар речи, я не замедлила им воспользоваться:

– Милорд, дракониане одомашнивали и разводили мьяу не одно столетие – примерно так же люди вырастили из волков собак. Мало этого: тот факт, что мы можем использовать собак для своих нужд, не означает, что того же самого можно добиться от тигров; полагаю, разница между мьяу и вашими драконами, как минимум, не менее велика. Возможно, мы сумеем достичь результата, если вы готовы потратить на это предприятие лет десять, но осмелюсь предположить, столь долгий срок с вашими планами не совпадает.

Вот тут бы мне и остановиться, однако язык, не спрашивая позволения разума, продолжал:

– И даже если это выполнимо… по-моему, не стоит.

Гуань Цзи-по устремил на меня немигающий взгляд.

– Объяснитесь.

Мне разом вспомнились и горные змеи, напавшие на боярских людей в Выштране, и саблезубы, пожиравшие воинов иквунде заживо, и малыш Эсклин, загрызший агента Тайсен в Куррате, и морские змеи, буйствовавшие у берегов Кеонги… Однако ни сомнения в сих прошлых моих поступках, ни мое новообретенное нежелание видеть, как убивают драконов без крайней на то необходимости, ни в чем убедить Гуань Цзи-по не могли. Он думал о будущем своего народа, а не о благополучии нескольких зверей, и посему я предпочла ответить с практической точки зрения.

– Битвы – дело опасное, милорд, и вам это известно не хуже, чем мне. Подумайте: каким знамением для вашего правления послужит гибель этих драконов на поле боя?

– Но ведь они погибнут от пуль Тайсен, а значит, на Тайсен и падет вся вина.

– Возможно. Но ведь не они же повели их в бой, а потому их министры будут утверждать, что в гибели драконов виновны вы. Одни согласятся с вами, другие с Тайсен. Выходит, затраты сил предстоят немалые, а выгода в лучшем случае сомнительна – тем более что ваших драконов можно попробовать обучить другим, более полезным вещам.

Последнее прозвучало так, точно у меня на уме имелся некий план, прибереженный до данного момента. На самом же деле сформировался он только сию минуту и даже вряд ли мог быть удостоен гордого имени «план». Однако Гуань Цзи-по выслушал начатки моего замысла с живейшим интересом, вместе с Томом принялся развивать его и уточнять, и вскоре план действительно был готов.

По крайней мере с нашей стороны.

– Но прежде, чем я смогу сказать что-либо точно, – напомнила я, – мне нужно посоветоваться с драконианами.

– Тогда действуйте поскорее, – ответил Гуань Цзи-по. – Так или иначе, а времени у нас нет.

Глава двадцать первая.

Лазурные драконы – Благословение – Гьям-су набирают силу – Конец восстания – Письмо – Возвращение домой

Успех плана целиком зависел от помощи дракониан. Их доставили в Тьен-го глубокой ночью, когда на улицах, кроме патрулей гьям-су, не осталось ни души, и тайком, с черного хода, провели во дворец.

Путь через город, пусть даже ночной, поверг их в немалый шок.

– Я должна извиниться перед тобой, Забель, – сказала Рузд, встретившись со мною и Томом вскоре после рассвета. – Ты говорила, что людей в мире много, но я не верила, будто они могут существовать в таких количествах. Сколько на свете еще таких мест?

– Столько, что не сосчитать, – ответила я. – И некоторые гораздо больше. Но сейчас пусть это тебя не заботит: я должна тебе кое-что показать.

Губернаторский зверинец оказался отнюдь не каким-нибудь жалким бродячим цирком, где держат зверей в тесных железных клетках. Напротив, он представлял собой целую череду прекрасных садов, ну а решетки, где они требовались, были спрятаны за деревьями и цветущими кустами. Самый великолепный из этих садов служил домом паре ци лен, известных в Ширландии как «лазурные» или «восточные драконы» (последнее название восходит к их естественным местам обитания – то есть восточной части Йеланя, первое же – к их прекрасной лазоревой чешуе).

Наши спутницы-драконианки отреагировали на них восторженным изумлением. В Обители я рассказывала им не только о бессчетном множестве людей в мире, но и об иных породах драконов, но ни в том ни в другом случае не смогла передать словами истинного положения дел. Несмотря на мои предостережения, сестры поспешили в сад, сели и замерли. Вскоре ци лен перестали опасаться гостий и подошли взглянуть на них поближе.

Ни одно зрелище в мире не может сравниться с троицей некогда мифических дракониан, сидящих в йеланском саду в компании двух лазурных драконов, расхаживающих среди них, точно любопытные кошки. Поистине, этот момент стоил всех моих зимних страданий!

Однако нам предстояло переделать множество дел, а особым запасом времени мы не располагали. Необходимыми для работы ресурсами, кстати заметить, тоже. На помощь приставленных к драконам людей губернатора рассчитывать не стоило: все они были верны Тайсен, а мы с Томом были вышвырнуты из Йеланя, не успев изучить хотя бы несколько местных разновидностей, и потому знали о драконах западной части Дайцзина до обидного мало. К счастью, от губернаторских драконоведов остались рабочие дневники. Переведенные Фу, они послужили нам хоть каким-то источником сведений о кормлении и содержании наших подопечных, а также о попытках их дрессировки. Услышав рассказ о последних, Каххе, лучшая дрессировщица мьяу среди трех сестер, только покачала головой.

– Вот, значит, как заведено у людей… Тогда понятно, почему у вас ничего не выходит.

Воодушевленная ее словами, я дерзко улыбнулась.

– Прекрасно! Давай посмотрим, как справишься ты!

И сестры охотно взялись за дело, несмотря на определенные трудности. Прогнозы Тома касательно мьяу целиком и полностью подтвердились. Наши друзья из Обители были слишком хорошо приспособлены к большой высоте и низким температурам; приятно теплый климат восточного Йеланя в середине гелиса оказался для них столь же изнурителен, как для меня – жара ахиатской пустыни в разгар калориса. По счастью, во дворце губернатора, человека отнюдь не бедного, имелись запасы льда, доставленного с гор. В самые жаркие дневные часы четверо дракониан укрывались в ледяных погребах, а с лазурными драконами работали по утрам и вечерам.

Несмотря на все это, они старались изо всех сил, так как Гуань Цзи-по настаивал на быстроте действий – и вовсе не без причин. Достигнутый восставшими успех отчаянно нуждался в дальнейшем развитии, иначе победа в Тьен-го утратит новизну, а Тайсен соберут силы для ответного удара. И вот момент истины настал – да так скоро, что мы и оглянуться не успели.

* * *

Настал он великолепным солнечным днем. Накануне последние очаги сопротивления в Тьен-го наконец-то были подавлены, и в ознаменование сего события гьям-су с горожанами устроили пышный праздник. Несмотря на разрушения, учиненные во время уличных боев, догорающие дома и скорбь по погибшим, к площади перед дворцом губернатора двинулось шумное многолюдное шествие. Были здесь и барабаны, и фейерверки, и плясуны, и жрецы, и, конечно же, огромная карнавальная кукла-марионетка, изображавшая хон лен – дракона, считающегося символом самого йеланского императора. Управляла ею целая толпа кукловодов. Едва увидев сию картину, я немедля вспомнила легамбва бому, при помощи коего мулинцы много лет назад устыдили меня, побудив избавиться от бремени злого колдовства, только эта кукла была куда больше и богаче украшена.

Впрочем, огромную марионетку я увидела лишь позднее, поскольку не стояла с солдатами на ступенях дворца в ожидании появления Гуань Цзи-по. Мы с Томом в это время с немалой опаской шли по дворцовым коридорам, ведя за собою на привязи, точно огромных борзых, пару лазурных драконов и от души надеясь, что тем не придет в голову внезапно обратиться против нас. Да, по драконьим меркам ци лен относительно смирны, однако если даже лошадь или кошка порой могут огрызнуться на хозяина, то подобные создания – тем более, и с крайне печальными последствиями.

Коридоры, пусть и широкие, на драконов рассчитаны не были. Сзади раздался глухой удар и громкий звон осколков фарфора. Мы с Томом вздрогнули и остановились. Оглянувшись назад, я обнаружила, что Томов дракон смахнул хвостом на пол вазу, стоявшую в стенной нише.

– Стоит ли мне знать, что это было? – спросил Том.

– Поскольку горю все равно ничем не помочь, – ответила я, – уж лучше идемте дальше.

Без новых приключений добравшись до просторного вестибюля, мы встали в стороне, где нас не могли бы заметить снаружи, сквозь проем колоссальных парадных дверей. Вскоре я услышала приближающиеся шаги множества ног, а затем и йеланскую речь. Обернувшись на звуки, я увидела одного из капитанов гьям-су – тот вытирал пол шелковой занавесью, спеша очистить путь от презента, оставленного одним из драконов, пока в него невзначай не вступил император.

– О боже! – невольно вырвалось у меня. – Я… э-э… прошу прощения.

Если сей инцидент и обеспокоил Гуань Цзи-по, претендент на престол никак этого не проявил. Возможно, мысли его были настолько заняты предстоящей церемонией, что для каких-либо новых возбуждающих факторов места попросту не оставалось (со мной непременно именно так бы и вышло). Подойдя к нам, он просто спросил:

– Получится?

– Думаю, да, – ответила я, но тут же осознала, что этого явно мало. – Да, получится.

Теперь оставалось только молиться, чтоб ответ оказался верен.

Гуань Цзи-по коротко кивнул, и его свита устремилась мимо нас наружу.

Собравшиеся перед дворцом встретили появление Гуань Цзи-по оглушительным ревом. Украдкой выглянув из-за колонны, я увидела, как он поднял руки, призывая к тишине, и толпа стихла (конечно же, относительно, до некоторой степени, насколько вообще может стихнуть такая масса народу). Однако выслушать его речь я не смогла бы, даже если бы мой йеланский – точнее, один из множества йеланских диалектов – не ограничивался жалкой дюжиной слов: моя четвероногая подопечная твердо решила попробовать на зуб золоченую резьбу, украшавшую соседнюю колонну, а я делала все, что могла, дабы она не наглоталась щепок пополам с позолотой.

Впрочем, отчасти я была ей благодарна: ее проказа заставила меня забыть обо всех сомнениях в исходе нашей затеи.

Тут рядом, словно по волшебству, возник Фу, едва сдерживавший дрожь возбуждения.

– Пора.

Выйдя из вестибюля, мы с Томом на миг ослепли от яркого солнца и оглохли от возобновившегося рева толпы. Казалось, внизу, на площади, собрался весь город, и в этот миг все, от мала до велика, разразились восторженными воплями, приветствуя ци лен (ни малейших иллюзий, будто на фоне великолепия лазурных драконов хоть кто-то заметил пару заезжих ширландцев, у меня не имелось). До этой минуты простые жители Тьен-го видели подобных животных разве что на картинах, и появление оных рядом с самопровозглашенным императором Йеланя оказалось для них таким же невероятным чудом, как для меня – встреча с драконианами.

Однако это было только началом: мы приготовили для них еще немало чудес.

Над моей головой мелькнули три тени, и на площади воцарилась гробовая тишина.

Оттолкнувшись от карниза, Рузд, Каххе и Зам расправили крылья, пронеслись над высокопоставленными гостями на дворцовых ступенях и приземлились на площади, на равном расстоянии меж императором и толпой. Здесь они надолго задержались, дабы все успели их разглядеть и увидеть, что это отнюдь не люди в драконьих масках и с шелковыми крыльями за спиной, но воистину полулюди-полудраконы, существа из древних легенд. Затем сестры развернулись, слегка расправили крылья, величаво приподняли гребни и взошли на крыльцо, к ожидавшему их Гуань Цзи-по.

Вот так дракониане впервые предстали перед лицом мира людей.

В этот момент все наши старания сохранить их существование в тайне благополучно завершились, и результат стоил каждой унции затраченных сил. Стоило сестрам воздеть руки к солнцу и благословить Гуань Цзи-по на местном языке, мимолетный ужас толпы сменился благоговейным восторгом. Изобретенный Атлимом ритуал – частью драконианский, частью йеланский, частью попросту вымышленный – напомнил горожанам о множестве древних йеланских поверий. Фу возложил на плечи Гуань Цзи-по золотую мантию, тот сделал шаг вперед и звучно, во всю силу голоса, дабы его расслышали даже в задних рядах, провозгласил себя первым императором Гьям.

И тут лазурные драконы начали танец.

Пока сестры благословляли Гуань Цзи-по на царство, мы с Томом спустили ци лен с привязи. Повинуясь свисту Каххе, драконы плавно двинулись вперед, обошли Гуань Цзи-по по кругу, сделали несколько шагов вниз по ступеням и вновь вернулись к нам с Томом.

Несомненно, уже одно присутствие на церемонии драконов изрядно усилило народную веру в правомерность притязаний Гуань Цзи-по, однако то были всего лишь ци лен – драконы, дозволенные высшим сановникам, но не хон лен, символизировавшие особу самого императора. Зато дракониане, словно сошедшие к нему с небес, и ци лен, танцующие по их повелению… что могло бы подтвердить его избранность нагляднее?

Конечно же, в тот день Революция Гьям еще не достигла окончательной победы. Да, события в Тьен-го привлекли под ее знамена великое множество новых бойцов, но многие остались в стороне, а Тайсен боролись за власть изо всех сил, что повлекло за собой немало решительных битв, в коих мне, к счастью, побывать не пришлось. Когда я – спустя почти год – покинула Йелань, триумф династии Гьям уже ни у кого не вызывал сомнений, однако бои еще продолжались. К тому времени мы, дабы подтвердить, что события в Тьен-го – отнюдь не досужие выдумки, повторили свое грандиозное представление не менее полудюжины раз. Правда, далеко не все породы драконов поддаются хотя бы столь незначительной дрессировке, но это было неважно: весть разносилась по стране и повсеместно склоняла симпатии народа в нашу пользу. Что бы там ни думали Тайсен, война была выиграна в тот день, когда вокруг Гуань Цзи-по перед захваченным восставшими императорским дворцом повела хоровод пара хон лен.

Моим друзьям-драконианам пришлось весьма нелегко. Все это время – особенно в низменных регионах – они ужасно страдали от жары, и однажды Зам даже выразила мне сдержанное сочувствие, сказав:

– Думаю, теперь я понимаю, каково было тебе гоняться за яками.

Лазутчики Тайсен совершили целых восемь попыток покушения на их жизнь, но так в сем и не преуспели. По словам Фу, то был лишь жест отчаяния, поскольку обвинение в подобном деянии пошло бы Тайсен только во вред, но это, конечно же, слабое утешение, когда по ночам глаз не можешь сомкнуть. Кстати заметить, не обошлось и без покушений на мою скромную персону (думаю, исключительно по злобе – ведь я-то не представляла для них такой же страшной угрозы, как дракониане или новый император). Но время шло, дело двигалось, и наконец, устроившись в отведенной мне комнате императорского дворца, под надежной охраной ширландских солдат и гьям-су, я смогла вздохнуть с облегчением.

К тому времени мы с Томом, невзирая на все величие происходящего вокруг, все чаще и чаще начали подумывать о возвращении в Ширландию.

– Пойдешь ли ты с нами назад, в Обитель? – спросила однажды Рузд.

Их ссылка подошла к концу: весьма довольные свершениями сестер, старейшины позволили им вернуться домой.

С одной стороны, мне очень хотелось ответить «да». Мы столько пережили вместе, что о расставании с подругами-драконианками странно было и подумать. И все же… Во-первых, в Обители я была разве что гостьей (и то не для всех желанной), а во-вторых, мне ничуть не хотелось туда возвращаться – по крайней мере так скоро. Меня всей душой тянуло в общество соотечественников, к легкости общения на родном языке, в привычный уют своего фальчестерского дома. Увы, обо всем этом думать было рано, однако меня ждала скорая встреча с мужем.

– Сухайл сейчас в Цер-нга, – сказала я. – Скоро ваши старейшины начнут переговоры с цер-жагским королем. Мне тоже хотелось бы там присутствовать. Ну, а добраться до восточного берега Дайцзина морем выйдет куда быстрее – и к тому же безопаснее, чем тащиться пешком через горы.

Крылья Рузд слегка дрогнули.

– А еще ты не хочешь туда возвращаться, – сказала она.

Тут я ненадолго замялась, подыскивая подходящий ответ, однако Рузд только махнула рукой.

– Я понимаю, Забель… И-забель-ла. В горах тебе нелегко. Но знай: мы всегда рады видеть тебя в своем доме.

– А я вас – у себя, – машинально откликнулась я, но тут же рассмеялась над собственными словами. – Хотя я тоже вполне пойму, если вам не захочется плыть по морю через полсвета, чтоб навестить меня!

Да, морские просторы оказались для дракониан еще страшнее, чем равнины Кафтлая. Пройдет еще долгое-долгое время, прежде чем кто-либо из них рискнет отправиться в плавание.

Фу доставил нас с Томом в порт Ва-Нуран: туда, дабы установить дипломатические отношения с новым императором честь по чести, прибыло на борту судна Королевского Военно-морского флота официальное посольство Короны. Тот же корабль привез и письмо, адресованное мне. Узнав почерк сына, я едва не лишилась чувств – столь велико было испытанное мной облегчение: ведь Джейк не стал бы писать мне, не дойди до него весть, что я жива.

Однако содержание письма оказалось поистине ошеломительным.

Дорогая мама!

Очень рад слышать, что ты жива.

Возможно, ты уже заметила, что это письмо отправлено не из Ширландии. Боюсь, то, что я должен тебе сообщить, очень тебя рассердит, но, пожалуйста, пойми: я этого вовсе не хотел. Я был твердо намерен дождаться твоего возвращения из Мритьяхайм и прежде, чем принять какое-либо решение, поговорить с тобой (как и подобает доброму, послушному сыну, роль коего мне обычно не удается). Но затем я получил известие о твоей гибели в горах, и это поставило на всех планах о разговоре крест – ну, разве что спиритуалисты не врут, в чем я лично сомневаюсь. Вдобавок, все это привело меня в настроение учинить какое-нибудь безрассудство, как я и поступил. Теперь я знаю, что ты вовсе не погибла, но сделанного уже не исправить – даже при желании, которого у меня вовсе нет.

Благословляя императора

Все это – так сказать, предисловие, а суть в том, что я более не учусь в Меррифорде и возвращаться туда намерений не имею. Видишь ли, у моего школьного товарища Милполла есть дядюшка, плавающий на судах Торговой Компании Четырех Морей, однако он не купец, а ученый, исследователь океанов. Вскоре после твоего отъезда в горы он выступил в Меррифорде с лекцией, а по окончании лекции мы с ним разговорились, и… Одним словом, он предложил взять меня в ассистенты – думаю, подразумевая, что прежде я завершу образование, однако я бросил учебу и присоединился к нему. И это письмо пишу на борту «Оспри», в порту Вуррагин. Кто знает, как оно попадет к тебе и где ты сейчас? Наверное, где-то в Йелане, если итог революции удачен? В йеланские порты мы, думаю, не попадем, но… в конце концов, случались на свете и не такие чудеса – причем в самое недавнее время.

Надеюсь, ты на меня не очень сердишься. Клянусь, это не потому, что мне не нравилось в университете. Я просто не понимаю, чему можно научиться, сидя в аудитории за сотни миль от ближайших соленых вод, быстрее и вернее, чем в море. А Милполл-старший – отличный малый, действительно блестящий ученый. Если честно, очень напоминает тебя, разве что вместо крыльев у него море, ну и, конечно же, он – не женщина. Когда-нибудь я вас непременно познакомлю, только бы нам с тобой изловчиться оказаться в одном и том же месте одновременно. Возможно, в Сенсмуте, когда мы в следующий раз туда зайдем… но ведь я тебя знаю – к тому времени работа наверняка увлечет тебя на равнины Отоле, или на Северный полюс, или еще куда-нибудь в том же духе. Однако я обещаю писать. К тому же я просто обязан собственными глазами увидеть дракониан. Поверить не могу, что ты действительно их отыскала! Или это попросту нелепые слухи? Логика за последнее, но я-то знаю, на что способна моя мать!

Только, пожалуйста, не надо больше погибать, даже если на поверку это снова окажется неправдой.

Твой пусть и блудный, но любящий сын Джейк

От всех этих новостей я на время опешила, но затем неудержимо расхохоталась и показала письмо Тому. Ну, как тут можно было сердиться на сына? Родись я мальчишкой, вполне могла бы поступить точно так же. Вдобавок, я и сама наделала в жизни немало глупостей, а посему – мне ли бросать в блудного сына камень?

Из Ва-Нурана мы отбыли на том же корабле, что доставил в Йелань посольство. Нас провожал Фу, и на сей раз прощание было совсем не таким, какого мы удостоились при выдворении из Йеланя.

– Благодарю вас, – сказала я при расставании. Да, этого было до обидного мало, но лучшей альтернативы у меня не нашлось: истинной глубины моей благодарности не могли передать никакие слова на всем белом свете. – Не обнаружь вы этих останков… не догадайся покачать ими у меня перед носом, как превосходной наживкой…

Фу поклонился с неловкостью человека, вполне сознающего, что этого жеста до обидного мало, но не нашедшего лучшей альтернативы.

– Для меня это было великой честью и удовольствием, леди Трент.

* * *

Том отправился прямо в Ширландию, а я, сойдя с корабля в Видвате, вернулась в Цер-нга – к счастью, уже не столь потаенными окольными путями, как в первый раз. Здесь мы с Сухайлом приняли на себя обязанности переводчиков на переговорах между драконианским советом старейшин и цер-жагским королем. Из-за трудностей с доставкой почты во время разлуки писали мы друг другу нечасто, и теперь, не будучи заняты официальными делами, до хрипоты рассказывали друг другу обо всем, случившемся за этот год. Я рассказала о танцевавших драконах, а он – о том, как завоевал доверие Эсдарр и ее сестер (что, на мой взгляд, было куда более впечатляющим достижением). Кроме этого, муж показал мне современный драконианский силлабарий, изученный при помощи Абарза.

– Так значит, – спросила я, – мы наконец-то сумеем прочесть все древние письмена?

– По крайней мере, теперь мы сможем их верно произнести, – со смехом ответил Сухайл. – И, конечно, с большей уверенностью судить о содержании. Кстати, я при первом же удобном случае отошлю в Обитель последние издания собраний памятников драконианской письменности: Абарз проявил к ним колоссальный интерес.

Улыбка мужа озарила комнату, точно солнечный луч.

– Я думал, тебе не по силам найти для меня второй Камень с Великого Порога. А ты вместо этого отыскала нечто куда лучшее.

Едва переговоры подошли к концу, мы, вопреки настойчивым просьбам остаться, поспешили покинуть Цер-нга. Провести в Мритьяхаймах еще одну зиму… Нет! Это уж слишком – тем более что и среди людей, и среди дракониан уже имелись те, кто успел освоить чужой язык в достаточной для общения мере. Вдобавок, мое желание оказаться дома давно превысило «неодолимое», достигнув той степени, для коей в природе нет подходящего прилагательного.

Кроме этого, на родине у меня имелось важное дело.

– По возвращении, – с улыбкой человека, предвкушающего минуту полной и окончательной победы, напомнила я Сухайлу, – мне нужно кое о чем сообщить Коллоквиуму Натурфилософов.

Эпилог

Что ж, можно сказать, все остальное – уже история, но это, пожалуй, излишне, поскольку сии мемуары изначально посвящены историческим материям от первой до последней страницы.

Дома меня ожидали почести и хвалы, тысяча просьб о публичных лекциях и почти столько же приглашений на званые ужины. В то время как мне более всего остального хотелось бы вновь запереться в своем кабинете, мир требовал моего присутствия, и в попытках утолить его ненасытное любопытство я едва не валилась с ног.

Но одно приглашение я приняла бы даже лежа на смертном одре в полном истощении сил.

Прекрасным вечером атмера, в самом начале граминиса, в известном здании на Герон-корт я была торжественно объявлена первой дамой, удостоенной звания действительного члена Коллоквиума Натурфилософов.

В отличие от возведения в пэрское достоинство, церемония сия не отличалась особой пышностью. Прием в Коллоквиум новых членов проходит в Большом Зале, у столика с книгой – Книгой Хартии Коллоквиума. На первых ее страницах начертана королевская хартия о создании сего научного сообщества, а далее, под текстом Присяги, связующей всех его членов, следуют столбцы подписей. Текст Присяги гласит:

Мы, нижеименованные и руку к сему приложившие, сим обещаемся и клянемся, что хотим и должны всеми силами приумножению славы Коллоквиума Натурфилософов споспешествовать и к той цели, с коею оный основан, сиречь к Сокровищницы Человеческих Знаний пополнению, стремиться, во всем поступать и исполнение чинить сообразно указаниям, от имени Совета Коллоквиума полученным, Уложения же и Регламенты означенного Коллоквиума неуклонно блюсти. Однако, ежели кто из нас, сочтя нужным оставить ряды Коллоквиума, Президенту, согласно Регламентам, об оном желании своем сообщит, того надлежит от Присяги сей числить свободным.

В тот день зал был битком набит действительными членами Коллоквиума, а снаружи собралась внушительная толпа газетных репортеров, доброжелателей и критиканов. Мне отнюдь не хотелось заставлять их всех ждать, и посему я при первой же возможности, не откладывая дела в долгий ящик, принялась листать плотные пергаментные страницы, отыскивая подписи предшествовавших мне светил науки – основоположника таксономической классификации живых организмов Филиппа Дени; великого астронома, первооткрывателя лун, обращающихся вокруг иных планет, Евгения Иванова; создателя периодической системы химических элементов Рэндольфа Кремлея; выдающегося мыслителя, автора теории эволюции Альберта Веджвуда и, конечно, сэра Ричарда Эджуорта, чья книга оказала столь значительное влияние на мою юность и область деятельности.

Детально изучать ряды тех, с кем я отныне становлюсь вровень, времени не было – и, думаю, это только к лучшему: я ведь и так едва сумела унять дрожь в пальцах, когда настал момент добавить к их подписям свою. Однако я не пожалела минутки, дабы немножко заглянуть в прошлое, и отыскала страницу с именем Максвелла Оскотта. Подписываясь под Присягой, он еще не носил титула эрла Хилфордского, но, безусловно, был тем самым человеком, чье покровительство положило начало моей карьере. Если бы не он, не бывать бы мне в этот день в Большом Зале…

Впрочем, долго разглядывать его подпись не стоило. Хлюпанье носом, а то и слеза, упавшая на страницу сей драгоценной книги, сказалась бы на моей репутации отнюдь не лучшим образом. Тем не менее я подняла голову и оглянулась на Тома Уикера – ведь он был обязан покровительству лорда Хилфорда не менее моего. Мы обменялись улыбками, а затем я, склонившись над книгой, вписала в нее свое имя. Если вам выпадет шанс увидеть его там, знайте: небольшой пробел над ним оставлен не случайно: я была твердо убеждена, что моя подпись должна стоять справа от подписи Тома.

Затем состоялся банкет, в начале коего президент Коллоквиума поднялся и сказал обо мне великое множество лестного, после чего в мою честь прозвучало немало тостов. В большинстве оных так или иначе фигурировал тот факт, что звания действительного члена Коллоквиума меня удостоили единогласно. Правда, Том по секрету поведал мне, что президент, отведя нескольких самых строптивых джентльменов в сторонку, дал им понять: если они проголосуют против, в стенах Коллоквиума им будут отнюдь не рады, ибо, отказавшись признать заслуги натуралистки, открывшей популяцию последних доживших до наших времен дракониан, сие почтенное научное сообщество покроет себя несмываемым позором. В знак протеста означенные джентльмены, почтив своим присутствием церемонию подписания Присяги, воздержались от банкета, но я по ним нимало не скучала: стоит ли портить день триумфа видом их кислых мин? Выше я говорила, что если Коллоквиум и на этот раз откажется принять меня в свои ряды, я смогу со спокойной душой умыть руки, но наконец-то добиться исполнения юношеской мечты – ведь это куда как приятнее!

Да, узколобых ретроградов в Коллоквиуме немало, но все же это прекрасное учреждение, содействующее развитию научного знания в бессчетном множестве направлений. Ныне действительным его членом стал и мой сын Джейкоб, добившийся признания благодаря работам в области океанографии. Подумать только: когда я родилась, этой науке еще и названия не было! Натали Оскотт с друзьями, на время отвлекшись от небес, разработали и изготовили ему превосходное оборудование для исследования подводного мира, и Джейкоб распорядился им как нельзя лучше.

Сухайл много лет занимал пост президента Общества Языковедов, однако не столь уж давно ушел в отставку, сказав:

– Если мне больше никогда в жизни не придется сидеть на заседаниях, буду считать, что я почти попал в рай.

Кстати заметить, я в глубине души рада, что никому до сих пор не хватает духу предложить на пост президента Коллоквиума даму. Несомненно, в один прекрасный день это произойдет. Возможно, я даже еще успею поаплодировать леди, увенчанной сими лаврами, но… уж лучше пусть это буду не я.

Здесь у меня возникло было желание сравнить мир, каким я знала его в те дни, когда забальзамировала при помощи уксуса своего первого искровичка, с тем миром, в котором живу сегодня. Однако последний знаком читателям настолько, что любое пространное его описание окажется крайне утомительным, а что до первого – если уж мне не удалось передать основных его черт в предыдущих томах мемуаров, на то, чтоб сделать это сейчас, нечего и надеяться. Переменам подверглось всё и вся, начиная с практических фактов будничной жизни (как то – путешествий на целигерах и широкого применения для самых разных задач машин из драконьей кости), продолжая структурой ширландского общества (ныне женщины имеют не только множество возможностей для получения образования, но и избирательные права), и заканчивая развитием науки во всех ее областях, включая мою. Те, кто гораздо лучше меня разбирается в анатомии и химии, начали исследовать различные механизмы образования экстраординарного дуновения, – а ведь я, не имея систематического образования, к подобной задаче не смогла бы и подступиться. Естественно, и о лабильности развития и о том, как благодаря ей в древние времена на свет появились первые дракониане, теперь известно значительно больше.

Я далека от мысли утверждать, будто все эти знания – только на пользу. Как я и ожидала, за новыми открытиями неизбежно последовало великое множество неэтичных экспериментов, в ходе коих некие бесчестные типы, вряд ли достойные звания ученых, пытались вывести новые разновидности драконов для самых разных целей. Некоторые дошли даже до попыток создания новых дракониан – точнее, новых гибридов дракона и человека. Старания их подтвердили, что гипотеза, сформулированная мною во время жизни в Обители (драконьи яйца, омываемые человеческой кровью), скорее всего, верна, однако жизнеспособность полученного в результате потомства столь мала, что для возникновения устойчивой популяции потребовались многие сотни лет примитивного поклонения человека драконам. Лично я склоняюсь к мысли, что весь драконианский род ведет начало от одной-единственной пары, двух жизнестойких разнополых особей, волей счастливого случая появившихся на свет в достаточной временной и географической близости, чтоб дать потомство, а далее лабильность развития позаботилась о внутрипопуляционной изменчивости и таким образом уберегла новый вид от вырождения вследствие близкородственного скрещивания.

Впрочем, точно мы этого, скорее всего, уже никогда не узнаем. Да, мы научились читать древние драконианские письмена, но даже писцы сей древней цивилизации не имели о происхождении дракониан никаких сведений, помимо мифов. Хроники Низвержения также весьма скудны, поскольку данное событие настолько дестабилизировало общество, что за сим следует долгое молчание, огромный пробел, отделивший эпоху дракониан от времен возвышения великих человеческих королей. Однако объединенные усилия языковедов и археологов создают довольно отчетливую картину – образ цивилизации, погрязшей в разврате и жестокости, и беспощадного ее истребления, начавшегося после того, как некий безымянный человек создал снадобье, способное губить нерожденных дракониан в зародыше.

Конечно же, некоторые тут же взялись открывать сие снадобье заново, а цены на огневик в сравнении с ценами времен моей юности колоссально снизились, так как в силу общедоступности и пугающего происхождения данного самоцвета многие из богатых перестали его носить.

Но все эти неприятности вполне уравновешиваются переменами в драконианском обществе. С тех пор, как последние дракониане перестали прятаться в Обители Крыльев, жизнь их значительно изменилась к лучшему. Не стану утверждать, будто их возвращение во внешний мир обошлось без трудностей: многие люди действительно настроены к ним враждебно, да и драконианская оппозиция не устает призывать к возобновлению изоляции, однако менее зашоренная часть драконианского общества не преминула воспользоваться новообретенной свободой, в результате чего с момента заключения Союза Обители численность дракониан почти удвоилась. При этом немалая доля новых поколений рождается и растет в более мягких условиях, что, в свою очередь, облегчает молодым путешествия за пределы Мритьяхайм. Со временем они надеются возродить поселение в Ахии, колыбели драконианского рода, хотя определенные группы сегулистов и аманиан противятся этому изо всех сил. На мой взгляд, в силу ряда причин, как биологических, так и политических, на моем веку сему уж точно не бывать.

Однако кое-какие перемены могут произойти очень и очень скоро. В соглашении о Союзе Обители имеется пункт о сооружении в ее пределах с целью защиты суверенитета дракониан ширландской военно-воздушной базы. В ранние годы наше военное присутствие раз или два пришлось кстати, однако с тех пор ни с какими хоть сколь-нибудь значительными угрозами гарнизону базы столкнуться не довелось. Оговоренный срок ее размещения истекает на будущий год, и, я уверена, Синедрион даже не подумает нарушить данные некогда обещания, а, следовательно, базу ликвидируют, и Обитель вновь целиком и полностью передадут в руки дракониан.

Я до сих пор веду переписку с Рузд, ныне – одной из членов совета старейшин. Вот еще одно чудо, воплощенное в жизнь благодаря целигерам: когда мы с ней познакомились, доставка письма из Ширландии в самое сердце Мритьяхайм заняла бы не менее полугода, после чего мне еще полгода пришлось бы дожидаться ответа. В наши же дни я могу регулярно общаться с друзьями по всему миру, от Обители Крыльев и Йеланя до Байембе, и получать известия об открытиях коллег-ученых из бессчетного множества разных стран. Поскольку с возрастом мое увлечение нелегкими дальними экспедициями несколько поугасло, удобство данного новшества не вызывает ни малейших сомнений.

Если у этой повести и есть какой-либо итог (помимо моей смерти, до коей, надеюсь, еще очень и очень далеко), то состоит он в том, что по сути своей она не кончится никогда. Да, сии мемуары – история моей жизни и карьеры, но в то же время – история научного поиска, история любопытства, исследования и познания, причем одними вопросами драконоведения все это отнюдь не ограничивается. Скажу откровенно: мне весьма отрадно сознавать, что далее мою повесть, раскрывая новые и новые тайны мира, в котором мы с вами живем, и, смею надеяться, используя обретенные знания чаще во благо ему, чем во вред, продолжат молодые коллеги.

Итак, вверяю ее в твои руки, мой благосклонный читатель. Смотри же, продолжи ее как подобает.

Изабелла, леди Трент,

д. ч. К. Н.

Примечания

1

«Разновидности драконов» (лат.).

2

Нетитулованное мелкопоместное дворянство.

3

Вполголоса (итал.).

4

От лат. caelum («небо; воздух; атмосфера») + gerō («нести; держать»).

5

Большой зал храма или дворца с многочисленными, регулярно поставленными колоннами.

6

Пластинка из дерева, кости и др., которая при вращении на шнуре производит гудящий звук. Одно из древнейших звуковых орудий, использовавшихся колдунами, шаманами и др.

7

Здесь: посмертно (лат.).

8

Посланники, апостолы (ивр.).

9

От «байт» (ивр.) – дом, семья.

10

То есть сестрой по отцу.

11

Здесь: в чистом виде (лат.).

12

Карантинный флаг, который поднимали перед входом в порт, если на борту были больные лихорадкой. Получил свое прозвище от британских моряков по аналогии с прозвищем морского флага Британской Империи – «Юнион Джек». Также – жаргонное название самой болезни, желтой лихорадки, принятое среди британских моряков и солдат.

13

Furcula (лат.) – вилочка, вилочковая кость.

14

В утробе (лат.).

15

Льяло – на парусных деревянных судах особое место или ящик, установленный в средней части судна, куда стекала набиравшаяся в судно вода.

16

Диатрема – трубообразный вулканический канал, образующийся в результате однократного прорыва газов на поверхность.

17

На месте, в естественном состоянии (лат.).

18

От лат. saeva – свирепая, яростная, буйная.

19

Сухие русла рек либо временных водных потоков, заполняющиеся водой во время дождей.

20

Слоговая азбука.

21

Длинный посох с острым металлическим наконечником и петлей для руки, предшественник ледоруба.

Content

Мари Бреннан
Естественная история драконов (сборник)

Естественная история драконов

Предисловие

Часть первая, в которой у мемуаристки формируется детское увлечение драконами, и она изыскивает возможность последовать этому увлечению

Глава первая. Изумрудик – Неприятный инцидент с голубем – Увлечение крыльями – Моя семья – Влияние сэра Ричарда Эджуорта

Глава вторая. Шантаж – Глупая неосторожность – Еще более неприятный инцидент с волкодраком – Возможная утрата открытых платьев

Глава третья. Серые годы – Лошади и рисование – Мой Сезон и шесть имен – Королевский зверинец – Неловкая беседа в оном – Перспективы дружбы – Сезон продолжается – Еще одна неловкая беседа с хорошими результатами

Глава четвёртая. Свадьба и свадебный подарок – Семейная жизнь – Великое Исследование Искровичков – Мисс Натали Оскотт и ее дед – Планы экспедиции в Выштрану

Глава пятая. Перспективная переписка – Неразумная просьба – Говорю начистоту – Бесплодное утро – Риск сойти с ума – Что скажут люди?

Глава шестая. Визит лорда Хилфорда – Обет отречения от куриных мозгов – Подготовка к отбытию

Часть вторая, в которой экспедиция прибывает в Выштрану, но сталкивается с неожиданными трудностями, еще не начав работу

Глава седьмая. Путешествие в Выштрану – Мой первый дикий дракон – Прибытие в Друштанев – Шанс вернуться

Глава восьмая. Знакомство с Друштаневом – Исчезновение мистера Грителькина – Пытаемся приступить

Глава девятая. Силуэты в ночи – Безрассудная реакция – Штаулерцы в горах – Возможная помощь

Глава десятая. Триумфальное возвращение – Продуктивное совещание – Долгожданный прогресс в изысканиях

Глава одиннадцатая. Драконья охота – Применение моим талантам – Разговор с мертвой головой – Неожиданная утрата – Падальщики

Глава двенадцатая. День Восприятия – Новые выштранские слова – Драконианские письмена и архитектура – Нечто неожиданное в траве – Нечто еще более неожиданное под землей

Часть третья, в которой научный прогресс торжествует вопреки преграде в виде демона из далекого прошлого

Глава тринадцатая. Неожиданно торжественная встреча по возвращении – Проблема долгого отсутствия Индрика Грителькина – Возможная помощь

Глава четырнадцатая. Странные звуки за баней – Последовавшие за оными ночные страхи – Следы – Жагрит Мат

Глава пятнадцатая. Легенда о Жагрите Мате – Предложение помочь Дагмире – Ледяное лекарство от сверхъестественных недугов

Глава шестнадцатая. Безделье – Странный круг – План исследований – Семья Дагмиры

Глава семнадцатая. Незаменимость Ильиша – Приключения на веревке – Огромная пещера – Что мы нашли внутри – Что из этого следовало

Глава восемнадцатая. Лорд Хилфорд с ответом от боярина – Еще одна тревожная ночь – Последствия поутру – Возвращение в руины – Что мы с Дагмирой там увидели

Глава девятнадцатая. Моя гипотеза – Караул по ночам – Прогулка вокруг деревни – Обличающие бутыли – Нежданное столкновение – Правда о Жагрите Мате

Часть четвертая, в которой экспедиция находит множество ответов – не всегда приятных, а порой и оплаченных прискорбно горькой ценой

Глава двадцатая. Последствия моего обещания – Приглашение от боярина

Глава двадцать первая. Иосиф Абрамович Кирзофф – Гаэтано Росси – Суждения об Индрике Грителькине

Глава двадцать вторая. Верховая прогулка, весьма затруднительная для разговоров – Что провоцирует драконов? – Тайна боярского погреба

Глава двадцать третья. Отъезд без прощаний – В поисках убежища – Отступление в руины – Еще ответы, в большинстве своем неприятные – Появление драконов

Глава двадцать четвёртая. Цена победы – Нежелание писать – Записная книжка Росси – Возможные последствия ее содержания – Отъезд из Выштраны – Джейкоб – Предложение лорда Хилфорда

Тропик Змеев

Предисловие

Часть первая, в которой мемуаристка покидает родину, оставив позади множество различных проблем, от семейных до криминально-правовых включительно

Глава первая. Мое затворничество – Мои невестка и мать – Нежданный визитер – Несчастье у Кембла

Глава вторая. У Фредерика Кембла – Синтез – Симпозиум – Лорд Хилфорд – Натали и ее виды на будущее – Две недели

Глава третья. Крылья Натали – О достоинствах замужества – Слово сдержано – Леди за ужином – Лорд Кэнлан

Глава четвертая. Прощание с Джейкобом – Мой деверь – Лорд Денбоу в горе – Бегство Натали – Сцена в доках – Желания женщин

Часть вторая, в которой мы прибываем в Эригу, где достигаем успеха, вызываем скандал и впутываемся в ряд различных конфликтов

Глава пятая. Морские змеи – Порт Нсебу – Фадж Раванго – Полуголые мужчины – Нсебу и Атуйем – Мы не опасны

Глава шестая. Знакомство с олори – Мсье Велюа – Мои взгляды на охоту – Мсье Велюа может оказаться полезным – Ужин в Пойнт-Мириам – Шелухим – Поклонение драконам

Глава седьмая. О некоем табу – «Агбан» – Галинке – Вопросы генеалогии – Ко мне присоединяется Натали – Мсье Велюа приносит пользу

Глава восьмая. Едем в буш – Оквеме и его интерес ко мне – Водопой – Мой первый степной змей – Охотничья тактика – Изучаем тушу – Химикалии и гипс – Неловкий разговор, прерванный неуместным вторжением – Слухи

Глава девятая. Слухи не утихают – Гипотеза Галинке – Два месяца в буше – Переосмысливаю Эджуорта – Малярия – Колдовство – Письмо от лорда Денбоу

Глава десятая. Интерес оба – История Анкуматы – Железные ноги – Королевский прием – Сторожевые драконы – Нас посылают в Мулин – Морковка и палка

Глава одиннадцатая. Прекрасная идея – Советуемся с Натали – Товарищи по сумасбродству – Новые приготовления – Долгий сезон дождей

Часть третья, в которой мы терпим ради науки множество лишений и рискуем погибнуть по множеству разных причин

Глава двенадцатая. Знакомство с болотами – Стрекодрак – Мулинские воззрения на собственность – Пятеро гостей – Нас испытывают

Глава тринадцатая. Входим в Зеленый Ад – Мулинское общество – Охота и прочие повседневные труды – «Гегуэм» – Штаны – Движемся вглубь

Глава четырнадцатая. В сердце болот – Пиявки – Сезон размножения – Охотники за знаниями

Глава пятнадцатая. Как путешествуют в паводок – Инженерия по-мулински – Болотные змеи на охоте – Я оступаюсь – Мои несчастья – Вновь колдовство

Глава шестнадцатая. «Желтый Джек» – Рев дракона – Аргумент Акиниманби – Ритуал очищения – Натали и мистер Уикер – Моя исповедь

Часть четвертая, в которой я совершаю несколько открытий, не все из коих, однако ж, касаются драконов

Глава семнадцатая. Удача возвращается – Новичок в общине – «Непорочные» – Великий Порог – Испытание Йейуамы

Глава восемнадцатая. Нам требуется драконья кость – Чертежи в воздухе – Разозленный дракон – Новые откровения – «У нас есть лес»

Глава девятнадцатая. На просторе – Строим планер – Вилочки – Через реку – Снова спуск по веревке – Остров среди водопада – Движение в воде – Пчелы – Странно ровные камни – Великий прыжок

Глава двадцатая. На драконьих крыльях – Воздушные потоки – Гибель «Фуркулы» – Путь вниз – Ужасная ночь – Движение в джунглях – «Лабане» – На что годится ширландка

Глава двадцать первая. Безопасность мулинцев – Второй отряд – Кое-что в кармане – Утрата ножа – Убежище в вышине

Глава двадцать вторая. Говорят барабаны – Остальные пропали – Планы Иквунде – Пойнт-Мириам – Политика – Мудрость и глупость – Разносим яйца – Саблезубы

Глава двадцать третья. Сообщение Нагоримо – Том, Натали и Фадж Раванго – Иквунде идут через болота – Военнопленные – Моя армия

Глава двадцать четвертая. Королевская немилость – Яйца для оба – Чрезмерно откровенные вопросы – Обвинения в измене – Жизнь вне Зеленого Ада – О прощаниях и утратах

Глава двадцать пятая. Реакция на родине – Незнакомец в собственном доме – Беседы и извинения – Я больше не затворница – Вор – Брусочек – Сколько стоит целый свет?

Путешествие на «Василиске»

Предисловие

Часть первая, в которой мемуаристка отправляется в плавание

Глава первая. Жизнь в Фальчестере – Эбигейл Кэрью – «Летучий Университет» – Мсье Сюдерак – Посланец Галинке – Кожное заболевание?

Глава вторая. Флота Его Величества Исследовательское Судно «Василиск» – Его безумный капитан – Мальчишки на кораблях – Наши каюты – Проблемы миграции

Глава третья. Приманиваем змеев – Акулы – Ввязываемся в бой – Препарирование в открытом море – Джейк и голова – Местоимения – Размышления о классификации видов

Глава четвертая. Виверны Бульскево – Протеже – Равнодушие Джейка – В штилевой полосе – Джейк дает обещание

Глава пятая. Намикитлан – Ныряльщик – Знакомство с Сухайлом – Среди руин – Теория Сухайла – Пернатый змей – Снова о классификации видов – Приручение

Часть вторая, в которой мы сталкиваемся с великим множеством разнообразных драконов и еще большим количеством разнообразных проблем

Глава шестая. Бюрократические препоны – Саботаж – Моя безграмотность – Драконовы черепахи – Вопросы приличий – Джейк на верховой прогулке

Глава седьмая. Новый знакомый Тома – Золотая лихорадка – В глубине Йеланя – Супружеская пара – Солдаты в горах – Возвращение в Ва-Хин

Глава восьмая. Депортация – Съемка местности – Тропические лихорадки – Нежданная встреча – Крушение (в переносном смысле) – Новый пассажир

Глава девятая. Немирное море – Охота на комодо – Рука Ростама – Сухайл с парангом – Последствия – Колокол

Глава десятая. В поисках места – Различия в чешуе – Писание и история – Моя гипотеза – Драконианская письменность – Беззастенчивый вор – Два языка

Часть третья, в которой экспедиция значительно продвигается вперед, налетев на рифы

Глава одиннадцатая. Шторм – Выброшены на рифы – Островное гостеприимство – Нужды «Василиска» – Наш новый дом – Проявления враждебности

Глава двенадцатая. Хили-и – Враждебность усиливается – Кеонгский этикет – Ке-анакаи – Вопросы брака – Склоняясь перед необходимостью

Глава тринадцатая. Моя жена – Тревоги о Сухайле – Жизнь с Лилуакаме – Появление змеев – В колокол! – Подводный мир – Оборванный шланг – На поверхность

Глава четырнадцатая. Возвращение к жизни – «Амовали» – Планы подъема на гору – Лавовая трубка – Статуи вокруг кратера – Безжизненная земля – Ящерицы-огневки – Незримая опасность – Снова на волосок от гибели

Глава пятнадцатая. Спираль на песке – Разговор с сыном – Некое существо – Гости на Кеонге – Тайные заботы – Идея Сухайла – Вождь возражает – Верхом на драконе

Часть четвертая, в которой мы раскрываем ряд тайн – как древних, так и современных

Глава шестнадцатая. В подводной пещере – Зловещий Рауаане – Яйца в воде – Коридор, ведущий вглубь – Потаенные руины – Огневик – Тень у выхода – На что годна драконья кость

Глава семнадцатая. Целигер – Поиски женщины – Отлет с Рауаане – Как приняли нас на Лаане – Кого и что мы там обнаружили – Вопросы политики Немирного моря – Снова в полет

Глава восемнадцатая. Над морем – Кое-что на дне гондолы – Паруса на горизонте – Бежим – Вновь паруса – Пожелания главы посольства – Баталия при Кеонге

Глава девятнадцатая. Возвращение на Кеонгу – Храм – Изгнание – Пхетайонг – Читаю почту – Письмо, полученное Сухайлом – Жизнь в Ширландии – Новое хобби – Гипсовый слепок

Тайна Лабиринта

Предисловие

Часть первая, в которой мемуаристка, вопреки противодействию с самых разных сторон, находит работу

Глава первая. Приглашение на службу – Проблемы драконоводства – Условие лорда Россмера – Вспоминаю старого друга – Научные изыскания – Подготовка к отбытию – Размышления о прошлом

Глава вторая. Прибытие в Румиш – Встреча в порту – Курительный салон – Вверх по реке, в Куррат – Шимон и Авива

Глава третья. Дар аль-Таннанин – Знакомство с шейхом – Дневники лорда Тавенора – Метод выведения детенышей из яиц и его результаты – О содержании драконов – Нелегкая задача

Глава четвертая. Бутуз – Медоежки и применение оным – В поисках эвкалиптов – Непонятная враждебность – Гонец из пустыни – Сложенный лист бумаги

Глава пятая. Услуга брата – Рутинная работа – Теряем Приму – Новое пополнение – Борьба с драконом

Глава шестая. Амамис и Гикара – Помощь Махиры – Вольер в саду – Чинная беседа – Запоздалый подарок

Часть вторая, в которой мы дерзаем отправиться в пустыню, где к нашей работе проявляют интерес с весьма неожиданной стороны

Глава седьмая. Планы поездки в пустыню – Полковник Пенсит озабочен – Особенности ахиатской политики – Верхом на верблюдах – Знакомство с пустыней

Глава восьмая. У аритатов – Пустынная мать и пустынный отец – Гальбы – Задранный верблюд – Огонь в ночи

Глава девятая. Угнанные верблюды – Сухайл едет в погоню – Не в нас ли причина беды? – Сквозняк – Кошмарное путешествие – Бану сафр

Глава десятая. Похититель, Брат и Жена – Странности в стойбище – Первая попытка – Снова сквозняк – Новое путешествие, на сей раз не настолько кошмарное – Отъезд Сухайла

Глава одиннадцатая. Откочевываем – Аль-Джелида – В поисках драконов – «Любовное послание» – Жизненные перемены – Драконы в воздухе – На краю Лабиринта

Глава двенадцатая. Наблюдаем за кладкой – Умм Азали – Детство Сухайла – Поэтическое сказание – Молодняк на охоте – Планы возвращения

Часть третья, в которой цивилизация оказывается не менее опасной, чем пустыня

Глава тринадцатая. Снова в Куррате – Враги аритатов – Целигеры в Ва-Хине – Результаты экспериментов с медоежками – Улучшение условий содержания – Ухудшение самочувствия

Глава четырнадцатая. Чувствую себя хуже прежнего – Необычный доктор – Гипотеза Нур – Корзина для Тома – Проверяем гипотезу

Глава пятнадцатая. Оборванец-поденщик – Переулок у базарной площади – Пленник Сухайла – Подозрительный порошок – Союзники бану сафр – Новости от полковника Пенсита – О чем нам не сообщили

Глава шестнадцатая. Ходатайство к лорду Фердигану – Смена среды обитания – Совсем иной огонь в ночи – Эсклин – Пленник – Мой способ самозащиты – Предложение Эндрю

Глава семнадцатая. История вредительства – Оцениваем шансы на успех – Будущее Дар аль-Таннанина – Вшестером в пустыню – Разумность и отсутствие таковой

Глава восемнадцатая. Абсолютно благопристойная встреча – Препятствия – Решение – «Почему?» – Месть брату – Предостережение читателю – Различные реакции – Та ночь

Часть четвертая, в которой мы открываем много больше, чем кто-либо ожидал

Глава девятнадцатая. Вместе в Доме Драконов – Слова древних – Испытание на прочность – Пустыня летом – Аль-Зинди – Самум – Битая скорлупа

Глава двадцатая. В Лабиринте Змеев – Поиски яиц – Стражи Времени – Детеныши – Драконья песнь – Гладкий камень

Глава двадцать первая. Лестница – Дверь – Кости в коридоре – Мятеж – Кое-чего не хватает – Слишком много сказок – Фрески – Задние лапы – Узкая щель – Вновь битая скорлупа – Осколок камня

Глава двадцать вторая. Возвращение к Сердцу Стражей – Перемены в моей репутации – Донесение лейтенанта Мартона – Множество плевков – Моя гипотеза – Перемены на родине – Достичь вчетверо большего…

В Обители Крыльев

Предисловие

Часть первая, в которой мемуаристка обзаводится весьма неожиданным союзником

Глава первая. Жизнь леди – Лекция в Кэффри-холле – Ученица мужа – О полноте наших знаний – Теория Сухайла – Гость из-за границы

Глава вторая. У меня дома – Мритьяхаймы – Болотные тела и мохнатые мамонты – Гьям-су – Моя поддержка

Глава третья. Подозрения политиков – Деяния Джастина Бродмея – Чаепитие с леди Эстонби – Находка мистера Фу – Второй экземпляр

Глава четвертая. Ищем дорогу в Цер-нга – Отчего мне так нужно туда – Идея Джейка – Генерал-майор Гумбольдт – Строим планы – Еще о Мритьяхаймах – Прощание с Джейком

Часть вторая, в которой мемуаристка ищет гибели, но терпит в сем предприятии полную неудачу

Глава пятая. Вкратце о путешествии – База целигеров – Полет в Мритьяхаймы – Не слишком-то мягкая посадка – Третий целигер – Мы остаемся одни

Глава шестая. Пони – Через горы в Лам-це Ронг – Тревога в ночи – В Лам-це Ронг – Часуйма – Мужья – Период муссонов

Глава седьмая. Сезонные обстоятельства – Ловля мьяу – Зачем им бросаться на яков? – Попытки дрессуры – О размножении и о костях

Глава восьмая. Покидаем Лам-це Ронг – Через ледник – Гьяп-це и Че-джа – Гипотезы – Погода проясняется – Восхождение – Погребенный в снегу

Глава девятая. Гонка со временем – Гнев Гьяп-це – Из снежной могилы

Часть третья, в которой мемуаристка переживает весьма необычную зиму

Глава десятая. Бредовые видения – Мои спасители – Гипотезы, дабы отвлечься от ненужных мыслей – Благотворное воздействие злорадства – Множество наблюдений – Лингвистические эксперименты – Имена

Глава одиннадцатая. Снаружи – Яки и мьяу – Зима познания – Новые лица – Крылья Каххе – Частичная гибернация – Польза искусства

Глава двенадцатая. Пожар в коровнике – В глубь Обители – Как пасут стадо при помощи мьяу – Извечный вопрос – В поисках яков – Дорога наверх

Глава тринадцатая. В храме – Открытие на втором этаже – Дальнейшие исследования – Вторжение обнаружено – Хроники прошлого – Бежать больше некуда

Часть четвертая, в которой положение усложняется сверх всякой меры

Глава четырнадцатая. Планы на будущее – Как меня нашли – Перемены в мировоззрении – Уход за яйцами дракониан – История происхождения – Дела политические

Глава пятнадцатая. Дракониане пробуждаются – Встреча с советом старейшин – Снова в глубь Обители – Оппозиция заявляет протест

Глава шестнадцатая. Дом старейшин – Мужчина-драконианин – Разговоры с советом старейшин – Долгожданное решение

Глава семнадцатая. Снова к седловине – Отчетливая граница – Чудеса – Множество разговоров – Молчание, принятое за вопрос – Новый план – В небе над седловиной

Часть пятая, в которой решается судьба Обители

Глава восемнадцатая. Нежданное возвращение – Молитва солнцу – Бессонная ночь – В ожидании целигера – Все снова в сборе – Посланница иного народа – Тайна раскрыта

Глава девятнадцатая. Новые знакомства – Проницательность Тома – Неполадки в машине – Доброе знамение для гьям-су – Отвлекающий маневр – Гуань Цзи-по и старейшины

Глава двадцатая. Общие заслуги – Союз заключен – Неумелые переводчики – Эффектное появление – На равнинах – Взятие Тьен-го – План Гуань Цзи-по

Глава двадцать первая. Лазурные драконы – Благословение – Гьям-су набирают силу – Конец восстания – Письмо – Возвращение домой

Эпилог

Примечания