Мила Дуглас

Лед и пепел

Пролог

Тишина. Густая, жгучая, пронизывающая до самого сердца. Даже дыхание казалось предательством – каждый вдох оставлял на губах вкус пепла.

Король северной страны Греймарк стоял среди алых роз, выращенных его руками. Их лепестки, красные, как кровь, шевелились на ветру, будто шептали что-то. Но он не слышал. Он давно уже ничего не слышал и пытался не чувствовать.

После Войны Слез, когда его отец захватил огненные горы Реймевика, на их замок напали. Шпионы из Вечнолесья пробрались ночью, когда спала большая часть стражи и слуг после праздника Солнцестояния – Мидсоммара. Это не достойная битва мужчин, а жалкая трусливая вылазка для убийства наследника Греймарка, сына короля Даркота. Пожар, который заметили слишком поздно. Стоны. Молчание.

Мать и сестра погибли, не успев проснуться.

Утром нашли трупы шпионов – но слишком поздно.

Александр тогда был далеко – в охотничьем домике, где любил уединяться. Он не видел пламени, не слышал последних стонов. Но когда вернулся, замок уже был другим. И он – тоже.

Ледяной король среди пепла воспоминаний.

Его пальцы скользнули по лепестку розы. Холодному. Как все в этом замке. Как он сам.

Он сжал кулак. Костяшки пальцев побелели, но боль была далекой, словно чужой.

Мама.

Хрупкая, словно первый весенний цветок. Улыбающаяся так, будто солнце отражалось в уголках ее губ. От нее пахло лавандой и свежестью утра – той, что бывает, когда роса еще не высохла на траве.

Ее руки. Теплые, несмотря на вечный холод вокруг. Пальцы, перебирающие его волосы, будто запоминая каждую прядь. Голос – тихий, как шелест листьев в безветренный день.

«Не дай льду захватить твое сердце, свет мой…»

Потом – ничего.

Александр дотронулся до перстня, на котором был изображен снежный барс – символа его власти, печать рода Греймарк.

Тэссия.

Девушка из Вечнолесья, с каштановыми волосами и глазами цвета первой зелени после грозы, слишком яркие для этого сумрака. Чувственная, как тепло проснувшейся земли, она несла свою красоту с хрупкой грацией лесного ручья, знающего путь сквозь любые камни. Слишком живая.

Она не была похожа на мать – ни чертами, ни голосом. Но свет цеплялся за ее силуэт, будто не решаясь покинуть последний очаг тепла в этом ледяном царстве. Ее имя звучало, как удар колокола в тишине. Каждый её жест, каждый взгляд, в котором мерцала то ли отвага, то ли отчаяние, заставлял вспоминать.

И когда она повернулась к нему, он увидел в ее глазах то, чего боялся больше всего: свое отражение.

Того, кем он становился. Того, кем, возможно, уже был.

Она не знала, что стала не просто пленницей. А последним шансом.

Глава 1.

15 лет спустя после Войны слез, родовой замок Греймарков – Дарнхольд.

Воздух был густым – пропитанным страхом и прогорклым раболепием поданных. Александр втянул его ноздрями, ощущая знакомый привкус. Так пахнет власть. Молодой король знал этот запах. Он был фоном его жизни. Фоном правления. Король злился на всех и каждого в отдельности. Внутри его ледяного сердца разливалось неотвратимое предчувствие, что скоро мир изменится.

Тронный зал Дарнхольда дышал холодом. Голос короля разрезал пространство:

– Четыре королевства Тераниса. Четыре стихии, что бушуют за его окнами.

Рука Александра рассекла воздух, очерчивая невидимые границы, и вдруг сжалась в кулак. Костяшки побелели.

– Мои.

На троне из черного гранита, заточенного в когтистых очертаниях, он сидел, как застывший клинок – без лишнего движения, без слабости. Лишь пальцы правой руки мерно отстукивали ритм по подлокотнику, стук звучал как набат и будто отсчитывал последние мгновения чьей-то глупости.

– Ваше Величество, дозорные докладывают н границах Вечнолесья…

Голос канцлера растворился где-то далеко. Александр не слушал. Его взгляд, холодный, как отполированная сталь, пронзал дрожащих придворных насквозь – туда, где в памяти всплывало то, чего больше не должно было быть.

Тепло. Лавандовый запах. Руки, которые когда-то гладили его по волосам, шепча: «Не дай льду захватить твоё сердце, свет мой…»

Глупость.

Он резко тряхнул головой, сбрасывая образ, как пыль с плаща. Мать учила милосердию. А кто пожалел ее и его сестру? Слабая. Глупая. Женщина. Милосердия нет, есть сталь клинка и власть его сильной руки. Для Греймарка он будет справедлив. Для остальных – жесток.

– Довольно. – Александр встал. Будто ледяная поверхность трона скрипнула под ним, нехотя отпуская. – Вы трещите о Вечнолесье, а меж тем… – Голос его стал тише, острее. – Мои тени докладывают, что советник короля Ориона Третьего Валтор плетет паутину интриг. И возможно, их шпионы снова здесь, в Дарнхольде.

Канцлер побледнел, как снег за окном.

– Но… это невозможно! Мы…

– Вы лжёте.

Тишина. Густая, давящая, как снежная лавина перед падением.

– А теперь, – Александр медленно прошёлся взглядом по лицам, – Кто-нибудь объяснит, почему двор Альдерборна вдруг озаботился наследником? Старый плут Орион ищет его среди своих поданных, раз его женщины пусты.

Пауза. Достаточно долгая, чтобы у каждого в горле пересохло. Ни звука. Даже дыхание замерло. Александр наблюдал, как капля пота скатывается по виску Эрвина.

Король улыбнулся.

– Так вот как вы служите своему королю. Работают только мои тени, а вы? Прекрасно!

Никто не обманулся. Под мягкостью его слов сквозила сталь.

– Убирайтесь.

Одиночество. Оно обволакивало его, как сгущающиеся сумерки – знакомое чувство, почти родное. Зал, огромный и пустой, звенел тишиной. Ледяной гроб для живого короля.

Тень у двери. Старый камергер Редигер, лицо которого напоминало сморщенную зимнюю грушу, склонился:

– Ваше Величество… Прорицательница раскинула кости. Говорит, видела важное.

Александр не шевельнулся. Смотрел на свою тень – длинную, острую, как клинок.

– Привести.

Когда старик исчез, король закрыл глаза.

Лаванда. Тепло. Пустота.

Она жрала его изнутри, эта чернота. Ни власть, ни кровь, ни женщины не заполняли её. Одиночество короля – не привилегия. Это проклятие.

Глава 2

Прорицательница вошла, словно струящийся дым – бесшумно, почти неосязаемо. Глаза, слишком бледные, внимательные, будто за долгие годы научились читать мельчайшие трещины в каменных плитах и на человеческих лицах.

– Говори – Александр не предложил ей сесть.

Ведьма склонила голову, но не в поклоне – а скорее, как хищная птица, которая принюхивается к своей добычи.

– Ты ищешь ключ, король. Но не от замка, не от двери… – Её голос был похож на шепот ветра в пещерах. – От той пустоты, что зияет за каждой твоей победой, Александр Греймарк. От вопроса “что дальше?”, который гложет тебя сильнее любого врага.

Греймарк усмехнулся. Ключ. Какая глупость.

– В Долине Ледяных Кристаллов, король, – продолжала она, не обращая внимания на его насмешку, – где ветер свистит в расщелинах, словно поет, а воздух выжимает тепло до последней капли… там тебя ждет ответ. Ответ на вопрос, который ты задаешь каждому завоеванному трону и который они не могут дать. Там ты встретишь не призрак и не божество, король. Ты встретишь зеркало. Зеркало, в котором увидишь не завоевателя, а человека.

Он рассмеялся – резко, холодно.

– Ты предлагаешь мне гнаться за сказками, ведьма?

– Не сказки, а твоя дорога, король. – Её пальцы сцепились, будто ловя невидимые нити. – Ты идешь по пути мести. Но есть другой…

– Довольно. – Он резко поднялся, и тень за его спиной вздыбилась, как разъяренный зверь. – Ты хочешь сказать, что в этой проклятой долине я найду что-то? Или кого-то?

Ведьма улыбнулась – и в этой улыбке было что-то жуткое.

– Я видела образ. Листья на снегу, серебро и дикие травы. Кости не врут.

– Хватит! – Голос короля ударил, как хлыст. – Ты тратишь моё время на детские басни!

Но ведьма не дрогнула.

– Ты увидишь, король. Увидишь место, о котором столько слышал в легендах и презирал. И тогда ты сам поймешь, продолжать ли давить мир своей волей… или же там найдется нечто, что заставит эту волю переосмыслить.

Он отвернулся, сжав кулаки. Глупость. Всё это – глупость.

Александр долго смотрел в окно, где метель рисовала призрачные узоры.

А потом вызвал капитана его личной гвардии. Дверь отворилась беззвучно, и в проеме возникла массивная, закованная в черный, отливающий сталью доспех фигура.

Капитан Борк.

Его лицо, обветренное и жесткое, как скальная порода, пересекал глубокий, старый шрам. Он начинался у самого виска, резко спускался по скуле, рассекая левую бровь пополам, и терялся где-то в жесткой щетине у угла сжатых губ. Шрам был белесым, контрастным на его коже, и придавал его взгляду, и без того холодному и непрерывному, дополнительную тяжесть. Он стоял навытяжку, спина – прямая как клинок, но в этой безупречной выправке чувствовалась не просто дисциплина, а грубая сила, закаленная в бесчисленных стычках.

– Борк, седлайте коней. Мы едем в Долину кристаллов, – бросил король, не оборачиваясь от окна.

Капитан склонил голову в коротком, резком поклоне. Мышцы шеи напряглись, и шрам на мгновение стал отчетливее, будто живая змея под кожей. Его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал с каменной четкостью:

– Ваше Величество, так точно.

Король улыбнулся – и в этой улыбке не было ничего человеческого.

– Что ж посмеемся над судьбой. А потом на войну с Вечнолесьем, Борк. Три страны покорены. Последний камень в моей короне – это дикари из южных лесов.

В глубине глаз, там, куда не добирался даже лёд, что-то шевельнулось…похожее на надежду, обрести ориентиры на свой истинный путь.

Глава 3

На южных границах Греймарка после высокой горной гряды начинался вековой лес и поля прекрасных цветов, разноцветных луговых трав и папоротников – страна Вечнолесья.

Воздух здесь был не ледяным и северным, как в Греймарке, а теплым, южным и влажным. Он пах свежей листвой, сладковатой пыльцой разнообразных цветов и чем-то живительным – самой сутью древнего леса. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь многослойный полог деревьев, падали на землю золотисто-зелеными пятнами. Они дрожали на мшистой земле, как живое золото, рассыпанное чьей-то волшебной невидимой рукой.

Тэссия де Лис сидела на корточках у подножия старого Ванара, дерева-исполина. Его ствол, шершавый и морщинистый, напоминал кожу древней рептилии, уснувшей на века. Корни, толстые, как тела удавов, уходили в темную, плодородную землю. Она осторожно, почти с нежностью, касалась пальцами нежного стебелька, пробивающегося сквозь мох. Маленький росток, упрямый и хрупкий, тянулся к свету. Ее пальцы, тонкие и быстрые, как крылья стрекозы, поправили примятый мох вокруг него.

– Вот так, солнышко, – прошептала она, и голос ее звучал тихо, как журчание ручья где-то вдалеке. – Просто дыши.

Она подняла лицо к свету. Кожа Тэссии казалась полупрозрачной, будто тоненький солнечный лучик, пробивающийся через толщи лесной завесы. Темные, как спелые лесные ягоды мариники, волосы были заплетены в простую косу. Глаза – огромные, цвета весенней листвы, только что тронутой солнцем – светились мягким внутренним светом. Тэссию нельзя было назвать неотразимой красавицей, но глядя на нее человек сразу мог вспомнить про яркий весенний день и почувствовать его тепло в своей душе. Хрупкая, как первый подснежник, но с упрямой жилкой, как у корня, пробивающего камень. В этой нежности таилась тихая сила, как в упругом прутике молодого побега. Но сегодня в глазах девушки, в глубине этих зеленых омутов, чувствовалась тревога. Тонкая, как паутинка, но незваная вслух.

Она встала, отряхнула с простого льняного платья несуществующие соринки.

Лес вокруг нее дышал. Шелестели листья, перешептываясь на ветру. Звенели крылатые жители. Капали и текли ручейки, отбивая свой медленный ритм. Это был дом. Уютный, знакомый до каждой травинки. Но сегодня знакомые звуки казались приглушенными. Воздух, всегда такой живительный, нес легкий, чуть уловимый оттенок горечи. Как запах увядающего цветка, который еще вчера благоухал.

Она пошла по узкой тропинке, петляющей между гигантскими папоротниками, похожими на застывшие зеленые фонтаны. Ее босые ноги бесшумно ступали по мягкому ковру мха и трав. Тропа привела ее к домику, сплетенному из живых ветвей могучих деревьев и увитому цветущими лианами. Казалось, сама природа обняла это место. Сквозь резные деревянные ставни виднелся мягкий свет.

Летний дом их родителей, где сейчас жила Тэссия, был расположен не так далеко от дворца в столице Вечнолесья – Альдерборна, где жил ее брат Миррель, алхимик старого короля Ориона Третьего. Девушка предпочитала лесную глушь вместо приемов и вечеров у старого короля.

Внутри домика пахло сушеными травами, древесной смолой и чем-то теплым, домашним – печеными кореньями с бульоном, которые она приготовила для быстрого перекуса.

Большая гостиная занимала почти всё место в доме. В этой комнате с низким столом и грубыми, но удобными креслами, они всегда любили собираться с родителями. Книги, которые так любил читать отец, так и лежали стопками. Стеклянные сосуды с жидкостями всех цветов радуги – от прозрачного янтаря до глубокого аметиста – мерцали на полках. Это была лаборатория, кладовая и гостиная в одном месте. Каждый находил себе здесь уголок и творил. Отец умер в стычке с войнами Греймарка, когда был там с миссией короля Ориона Третьего. Тэссия всегда знала, что жители Греймарка угрюмы, страшны и ужасны жестоки. Они убили ее отца. А потом ушла мама, тихо вслед за отцом. То ли от грусти, то ли от одиночества, охватившего её сердца. И маленькую Тэссию воспитал брат и названный дядя Роан. А сейчас она теряет Мирреля – единственного родного человека на всем белом свете.

Девушка прошла вглубь, к шторе из плотной ткани, расшитой узорами, похожими на сплетение корней. За ней была спальня. И здесь воздух изменился. Тяжелый. Застойный. Пахло лекарственными травами и… страданием. Горечью болезни.

На широкой кровати, укрытый легким покрывалом, лежал Миррель де Лис. Ее брат. Алхимик короля Вечнолесья. Обычно он был подобен гибкому ясеню – высокий, статный, с умными, проницательными глазами цвета темного меда. Теперь же он казался увядшим стеблем. Лицо его, благородное и резкое, осунулось, приобрело восковую желтизну. Губы были бескровными, сухими. Темные круги под глазами залегли тенями. Он дышал неглубоко, прерывисто, каждый вдох давался с усилием, будто он тащил на груди тяжелый камень.

У его изголовья сидел старый лекарь Фаэрон с лицом, изборожденным морщинами, как кора старого дуба. Он осторожно смачивали Миррелю губы влажной губкой. Взгляд старика был усталым, потухшим.

– Он… хуже? – тихим голосом спросила Тэссия, подходя ближе. Ее голос дрогнул.

Фаэрон медленно покачал головой.

– Яд… коварный, девочка. Как змея в высокой траве. Он пожирает его изнутри. Огонь в крови твоего старшего брата потух, холод разливается по жилам. – Лекарь взглянул на нее, и в его мутных глазах мелькнула беспомощность. – Мои и твои зелья… как дождь на песке. Облегчают, но не лечат. Нужен ключевой ингредиент. Его нет в наших лесах.

Тэссия подошла к кровати. Осторожно взяла руку брата. Кожа была горячей, стянутой и сухой. Болезненный ком застрял у нее в горле и не давал вздохнуть. Она вспомнила смех Мирреля, громкий и чистый, как шелест листвы. Его твердую руку на своем плече. Его мудрые слова, когда ей было страшно в детстве и после смерти родителей. Теперь эта рука была беспомощной тряпичной куклой.

– Миррель? – прошептала она, наклоняясь. – Братик?

Его веки дрогнули. С трудом приподнялись. Глаза, когда-то такие живые и умные, были туманными, как лес в предрассветный час. Он смотрел сквозь нее, не видя. Губы шевельнулись, выдохнув лишь хриплый звук, лишенный смысла.

Тэссия сжала его руку сильнее, будто пытаясь влить в него свою жизнь, свою силу. Слезы, горячие и соленые, подступили к глазам, но сейчас она их смахнула резким движением. Нет. Она не должна плакать.

В этот момент в комнату вошел Валтор Ренар. Советник короля Ориона. Очень целеустремленный мужчина, который, казалось, уже отодвинул старого короля от правления и погружал Вечнолесье в тьму своих решений. Он был высок, хорошо сложен и, наверняка, имел успех у женщин. Однако мой брат отказал ему, когда он просил моей руки. Миррель видел двойное дно во взгляде человека и не был готов доверить сестру такому мужчине. Серебристые волосы Валтора были гладко зачесаны назад, открывая острые, безупречные черты лица. Глаза – холодные, бледно-голубые, скорее похожие на жителей страны Греймарка, чем на Вечнолесье – медленно обвели комнату. Они остановились на Мирреле, и в них не было ни жалости, ни тревоги. Лишь холодная оценка. Как мастер смотрит на испорченный инструмент.

– Как поживает наш светоч королевства? – спросил Валтор. Голос его был гладким, бархатистым, но в нем звенела фальшивая нота. Хотелось съежиться и спрятаться подальше. Он подошел к кровати, небрежно кивнув головой Фаэрону. Взгляд его скользнул по Тэссии, задержался на мгновение. В его ледяных глазах что-то мелькнуло. Быстрое, неуловимое. Не сочувствие. Скорее…горечь поражения? Или не прошедший интерес?

– Миррель угасает, Валтор, – глухо ответил Фаэрон, не поднимая глаз от своего пациента. – Яд силен, и он очень похож на тот, что использует король Греймарка в своих клинках-клык Теней. Яд оставляет синие кристаллы в крови – как мороз на стекле. Это их знак, разъедающий тело изнутри.

– Вы правы, Фаэрон, – согласился Валтор. Он достал из складок своего плаща маленький флакон из темного стекла. Внутри что-то мутное и густое, с синеватым сиянием. Мужчина поставил флакон так, чтобы Тэссия видела печать Греймарка – слишком явную для настоящих убийц.

– Это "Ледяная смерть". Редкий, смертоносный. – Он поставил флакон на прикроватный столик рядом с моими пузырьками и лекарствами Фаэрона. Контраст был резким. Их чистые, светящиеся жидкости против этой темной, зловещей синей жижи. – Нашли его… у руин Этирхейма, недалеко стоит лагерь проклятого короля Греймарка. На границе с их горами. Следы вели к заброшенному лагерю – будто хотели, чтобы мы нашли. – Он произнес слово "их" с легким презрением, как будто выплевывая косточку. – Следы ведут к ним. К их Королю. Александру Греймарку. Мы уже точно уверены, что он послал убийц к Ориану. Хотел убить короля, а убивает племянника нашего правителя Мирреля.

Тэссия замерла. Имя "Александр Греймарк" прозвучало в тишине комнаты, как удар гонга. Образ встал перед ее глазами: король льда и пепла. Палач, который правил огнем и мечом. Его жестокость была легендой. Только жители собственной страны считали его чуть ли не святым. По их словам, он принесет им величие и превратит огромный Теранис из континента четырех государств в огромную империю Греймарков. А теперь… яд. Подосланный убийца? По его приказу и пострадал самый близкий ей человек?

Холодный липкий ужас пронзил ее. Она посмотрела на флакон. “Ледяная смерть”. Название звучало зловеще, как лавина, сметающая всё на своём пути. Валтор был прав. Такое могли сделать только они. Только он.

– Почему? – вырвалось у нее шепотом. Голос был чужим, сдавленным. – Зачем так жестоко?

Валтор медленно повернулся к ней. Его ледяные глаза встретились с ее широкими, полными ужаса и непонимания.

– Почему? – Он слегка наклонил голову, словно разглядывая редкий, диковинный цветок. – Вы так наивны, леди Де Лис. Потому что ваш брат, милая Тэссия, был голосом мира и потенциальным наследником Ориона. Голосом разума в хоре войны и разрушения. Он мешал. Мешал им готовить новое наступление. Всегда искал компромисс, желал договориться с мерзким Греймарком. Всех помирить, – Он пожал плечами, движение было изящным и бесстрастным.

– Неважно. Греймарк объявил охоту на всех соседей после Войны слез. Он ненавидит весь мир. Миррель просто попался и оказался втянут в эту смертоносную игру. – Его взгляд снова скользнул к моему брату, и в нем не было ничего, кроме холодного удовлетворения.

– Теперь… теперь он умрет. Медленно. Болезненно. Как и задумал Греймарк.

Слова Валтора падали, как тяжелые камни. Фаэрон опустил голову ниже. Тэссия стояла неподвижно. Холодный ужас сменился чем-то другим. Чем-то жгучим. Яростным. Она смотрела на брата, на его страдальческое лицо, на эту ужасную склянку с ядом – орудием убийц. И в ее зеленых глазах, обычно таких мягких, как лесная трава, вспыхнул огонь. Холодное пламя решимости – такое же беспощадное, как лёд Греймарка.

– Нет, – сказала она. Голос ее был тих, но звенел, как натянутая струна. – Он не умрет.

Валтор поднял бровь.

– Желание похвальное, леди Де Лис. Но…

– Миррель когда-то рассказывал, что есть корень. Точнее, растение, которое растёт в Долине Ледяных Кристаллов, – перебила его Тэссия. Она не отводила взгляда от брата. – Надо выкопать, собрать Астраал зеркальнолистный. Он единственный впитывает яды, как губка, но растет лишь там, где есть ядовитые испарения кристаллов.

Она сделала паузу, словно выталкивая из себя страшные слова.

– …Я читала и слышала, видела картинку. Я найду, почувствую. Только он может нейтрализовать этот яд, – сжав кулаки, произнесла девушка, – Только он.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже дыхание Мирреля показалось громким. Фаэрон резко поднял голову, его старые глаза расширились от ужаса. Валтор замер. На его безупречном лице впервые появилось выражение. Не тревоги. Не сочувствия. А… внезапного, острого интереса. Как у игрока, увидевшего неожиданный ход.

– Это же территория Греймарка, – произнес он медленно, растягивая слова. – Сердце их земли. Логово зверя. Самоубийство, леди Тэссия. Чистой воды самоубийство.

Тэссия наконец оторвала взгляд от брата. Она посмотрела на Валтора. Прямо в его холодные, бледно-голубые глаза. В ее открытом взгляде не было страха. Только эта новая, стальная твердость. И глубокая, бездонная печаль.

– Тогда я умру, пытаясь, – сказала она просто. Как констатировала факт. – Лучше, чем смотреть, как он угасает.

Она повернулась и вышла из комнаты, не глядя ни на кого. Ее шаги по деревянному полу звучали тихо, но твердо. Как будто она уже ступала по пути, с которого не было возврата. Надо было собраться в путь и выбрать провожатого. Она знала, что дядя Роан не откажет.

Валтор остался стоять у кровати. Его взгляд был прикован к тому месту, где исчезла Тэссия. На его тонких губах, лишенных всякой теплоты, дрогнул едва заметный намек на что-то. Не улыбку. Скорее… удовлетворенную тень.

Фаэрон смотрел на склянку с "Ледяной смертью" и казалось, что он уже оплакивает двоих детей рода Де Лис. Его старые руки дрожали. Воздух в комнате больного снова сгустился. Теперь он был пропитан не только горечью болезни, но и холодным, металлическим привкусом надвигающейся беды. И именем, которое висело в тишине, тяжелое и неотвратимое: Александр Греймарк.

Глава 4.

Лес оборвался резко, будто невидимый исполин провел черту своей гигантской ладонью. По одну сторону – буйство зелени, пьянящий аромат деревьев и шепот листвы. По другую – острые пики гор, вздымающиеся к небу, словно клыки исполинского зверя. А за ними – северное королевство Греймарк, царство льда и метели.

Тэссия замерла на самом краю. Впереди – холодный, шершавый камень, по которому уже не пройдешь босиком, как в родных лесах. Пришлось сменить одежду травницы на куртку, тунику и плотные штаны, надеть удобные ботинки и перекинуть за спину лук – верного спутника в дальних походах за редкими травами.

Горный ветер был иным. Не ласковым, не несущим запахи мха и дождевой земли. Он бил порывами, колючий и резкий, словно иглы дикобраза. В нем чувствовалась пыль, сухая полынь и что-то чужое – металлическое, как старая кровь на клинке.

Но горы были прекрасны суровой, ледяной красотой. Тэссия невольно залюбовалась: голые скалы, редкие лишайники, цепкие кустарники, сумевшие выжить в этом каменном царстве. Камни, темные, как вороново крыло, торчали из земли, точно клыки снежного барса – священного зверя Греймарков. Деревья встречались редко – корявые, с чахлой листвой, стояли у редких ручейков, чьи воды отсвечивали под закатным солнцем тусклым блеском расплавленного свинца.

– Вот он. Край света. Или его начало, – раздался глухой голос позади.

Дядя Роан. Он стоял чуть поодаль, молчаливый и нерушимый, как вековой дуб. Воин дома де Лис, не кровный родственник, но ставший семьей. Его лицо, обветренное и жесткое оставалось бесстрастным. Глубоко посаженные глаза медленно скользили по долине внизу, выискивая угрозы. Одет он был просто: грубая холщовая туника, кожаный доспех, меч за спиной и кинжал у пояса. Латы оставил – слишком заметны.

Тэссия вздрогнула – не от голоса, а от внезапно открывшегося вида. Чужого. Враждебного. Сердце рванулось назад, в зелень лесов, к шуму ручья у дома, к брату, который угасал без целебного корня… Мысль обожгла, как крапива. Нет. Пути назад не было.

– Край надежды, Роан, – прошептала она. Голос не дрогнул. – Только там… у кристаллов…

Она не договорила. Здесь каждое лишнее слово могло стоить жизни.

Роан кивнул. Шагнул вперед первым, двигаясь бесшумно, как лесной кот. Тэссия последовала, цепляясь за выступы камней. Холод пробирал даже сквозь подошвы. Каждый шаг отдавался дрожью в коленях – не только от высоты. От предчувствия.

Лес остался позади. Здесь царила тишина, прерываемая лишь свистом ветра в расщелинах. Ни птиц, ни насекомых. Будто сама жизнь избегала этого места.

До Долины Ледяных Кристаллов – еще три дня.

На ночь укрылись в пещере, прижавшись к валунам у входа. Костёр не разводили – дым мог выдать их. Тэссия отпила из фляги травяной отвар, согревающий уставшее тело.

Внезапно она почувствовала чей-то взгляд. Огромный снежный барс стоял в нескольких шагах. Хозяин этих земель. Священный зверь Греймарков.

– Миленький… Я невкусная… Почему решила, что он понимает?

Но хищник не нападал. Тогда она запела – детскую считалочку, которую любила в детстве:

Кот усатый, кот полосатый

Свернулся клубочком…

Краем глаза заметила, как Роан бесшумно взялся за меч.

Барс издал низкое рычание – звук, от которого кровь стыла в жилах, – медленно повернулся и исчез во тьме, будто растворившись в камнях.

Спать резко расхотелось и Тэссии, и Роану. До рассвета было еще долго. Прислонившись спиной к камню, Тэсса просто закрыла глаза. Не надо думать, просто идти.

Утром они спустились на каменистую равнину. Тень от утеса накрыла их, холодная, как саван. Вокруг – только камни, колючки и серый песок.

– Держись ближе. Тень – друг. Открытое место – враг, – прошептал Роан. – Иди след в след. Камни помнят шаги.

Он двигался вдоль скалы. Тэссия повторяла его движения. Сердце колотилось в горле. Каждый шорох казался шагом врага.

Солнце садилось, заливая долину багровым светом. Еще один день пути, и они будут на месте.

Внезапно Роан замер. Поднял сжатый кулак – знак опасности.

– Патруль, – его шепот едва различим. – Двое. Конные.

Холодный ужас сжал низ живота Тэссии. Солдаты короля. Те, что могли носить "Клык Теней". Каждый ядовитый клинок был зубчатым, неровным, словно выкованным не кузнецом, а самой ночью – чтобы рвать плоть, а не резать. Рукояти, обтянутые шкурой снежного барса, хранили холод древних пещер, а синеватый огонь в камнях на эфесе отслеживал каждый шаг врага. Клинки были покрыты сероватой патиной – верным признаком яда, который мгновенно впитывался в рану. Когда гвардейцы Греймарка двигались, их оружие не звенело – лишь шелестело, как ветер над мертвой землей. И если такой клинок оставлял на коже шрам, а разъедающую язву.

– Что делать, Роан?

– Ждать. Или… – он кивнул к узкой расщелине между скал. – Там тесно. Темно. Но ближе к цели. Попробуем.

Тэссия посмотрела в чёрный провал, каменную пасть. – Если сдамся сейчас – Миррель умрет, – подумала она, стиснув зубы. – Нет. Не могу.

– Идём.

Роан шагнул первым. Тэссия вздохнула и последовала.

Последнее, что она увидела – спину Роана, исчезающую в черноте. Потом тьма сомкнулась над ней, холодная и беззвучная, как могила.

Глава 5.

Они прошли почти целый день в темноте, и вот давящая чернота ущелья ушла, оставив лишь глухой стук сердца в ушах и запахи древних камней. Следующее, что увидела Тэссия – простор. И лед.

Они стояли на краю котловины, зажатой меж острых скал, словно в каменной ладони великана. В центре, будто слеза, застывшая в вечном холоде, лежало озеро. Не вода – лед. Толстый, мутный, испещренный трещинами, как стекло, по которому ударили молотом.

Тэссия замерла.

Астраал зеркальнолистный. Растение, о котором говорил Мерриль, когда учил её узнавать травы и коренья.

Оно не цвело. Не тянулось к солнцу. Оно пряталось.

Из-под ледяной корки пробивались стебли – тонкие, почти прозрачные, будто сплетенные из паутины. Листья, мелкие и жесткие, отражали свет, как полированное серебро. А под ними, в мерзлой земле, скрывалось главное – корень. Тот самый, что мог спасти Мирреля.

– Быстрее, дитя, – прошептал Роан.

Он стоял спиной к ней, взгляд метался по скалам, рука на рукояти меча. Напряжение висело в воздухе, как туго натянутая тетива.

Тэссия кивнула. Подошла к самому краю льда. Холод обжигал кожу, но она не отступила. Присела, провела пальцами по листьям – они были холодные, как сам лед, и шершавые, будто покрытые инеем.

Потом начала копать.

Грунт не поддавался. Казалось, земля здесь не хотела отдавать свои тайны. Каждый ком – как камень. Каждый корень – будто врос намертво.

Но она копала.

Ногти сломались. Пальцы онемели.

– Почти… почти…собрала.

Лязг доспехов. Резкий звук – металл о камень.

Тэссия вздрогнула, чуть не выронив корень из рук. Обернулась.

На другом краю котловины, там, где скалы расступались, стояли всадники.

Не двое. Десять.

В темных латах, с опасными и пугающими клинками “Клык теней” у пояса, которые сверкали как серебристая полная луна. Лошади, тяжелые, с горящими в полумраке глазами, перебирали копытами.

И впереди – всадник. Высокий. Несокрушимый и при этом изящный. Можно было обмануться, что перед вами не сильный воин. Но в его движениях и взгляде сквозило сущность настоящего хищника. Прекрасный как снежный барс и смертоносный как клыки и когти этого удивительного зверя.

Светлые волосы, будто выкованные из бледного серебра, практически платиновые, резко контрастировали с черным металлом доспехов. Глаза – серые. Слишком серые. Бездонные, как сама Долина.

– Ведьма не соврала. Действительно в Долине чужаки, – его голос прозвучал тихо, но отчетливо. – Кто же вы?

Взгляд Александра скользнул мимо Роана, будто того не существовало, и уперся прямо в Тэссию. Она почувствовала, как кровь стынет в жилах.

Роан бросился вперед. Бежать некуда, только драться.

Меч рассек воздух. Первый всадник рухнул с коня. Тэссия мигом вскинула лук и пыталась прицелиться. Но их было слишком много.

Удар сзади. Роан упал на колени. Его скрутили.

– Роан! – крикнула Тэссия, роняя из рук лук.

Один из всадников, очевидно главный в группе, шагнул к ней.

Каждый его шаг – как приближение к высшей цели, за которой он гонится всю жизнь.

Всадник остановился в двух шагах от Тэссии. Его тень накрыла ее целиком. Слишком близко. Хрупкой, невысокой девушке пришлось сильно запрокинуть голову, чтобы рассмотреть мужчину.

– Дай угадаю. Милашка из Вечнолесья? – голос Александра звучал холодно и насмешливо, словно удар хлыста по обнаженной коже.

Его гвардейцы засмеялись – короткими, глухими звуками, больше похожими на лай сторожевых псов.

Тэссия втянула голову в плечи, но затем медленно подняла подбородок. Её пальцы судорожно сжали край куртки.

– Я… я просто собирала коренья, – прошептала она, но тут же стиснула зубы, ненавидя дрожь в своем голосе.

Александр сделал шаг еще ближе, и она невольно отступила, споткнувшись о камень.

– Коренья? – он бросил взгляд на ее сумку. – В Долине Ледяных Кристаллов? Смешно.

Один из гвардейцев грубо схватил Роана и грубо ударил его в живот:

– Говори, старый пес, что вы здесь делаете?

Тэссия ахнула, увидев, как Роан корчится от удара. Ее зеленые глаза вспыхнули – не страхом, а яростной, живой болью.

– Нельзя так! – ее голос прозвучал резко, нарушая ледяную тишину зала. – Он же не сопротивлялся! Разве нельзя просто…

Она рванулась вперед, тонкая, как тростинка на ветру, но внезапно железная хватка сомкнулась вокруг ее запястья.

Александр держал ее как пойманную птицу – не сильно, но так, что каждый мускул в его руке говорил: «Шагнешь – сломаю».

– Ты что, собираешься учить меня милосердию? – его голос был тихим, почти ласковым, но в нем сквозило что-то опасное. – Или, может, думаешь, что твои лесные сказки работают в моем королевстве?

Тэссия не отводила взгляда. Дышала часто, но не дрожала.

– Милосердие – не слабость, – прошептала она. – А боль – не аргумент.

Король усмехнулся – и вдруг резко дернул ее ближе, так что они оказались в сантиметрах друг от друга.

– Собираешь астраал зеркальнолистный, – пробормотал он. – Для чего, дикарка? Отвечай!

Тэссия резко подняла глаза, и в них мелькнул испуг.

– Это… Это лекарство для брата! – вырвалось у неё, и она тут же закусила губу, поняв, что сказала лишнее.

В глазах Александра вспыхнул интерес. Он наклонился и медленно нагнулся к ее лицу.

– Кто же умирает у тебя? – его голос внезапно стал мягким, почти нежным.

Тэссия отвернулась, чувствуя, как слёзы гнева жгли глаза, но она не позволила им упасть. Она знала, что не должна говорить. Но усталость, холод и страх сделали своё дело.

– Для брата, Мирреля – едва слышно прошептала она. – Он умирает.

Роан рванулся вперед, но клинки гвардейцев мгновенно сомкнулись у его горла. Он смог только сказать:

– Молчи, девочка. Они нелюди.

Александр замер на мгновение и сильно ударил по лицу старого Роана. А потом выдохнул, резко поднял голову и выпустил ее руку.

– Неужели ко мне в гости пожаловала сестра Мирреля Де Лиса. Занятно. Пришла спасать племянника короля Вечнолесья? И кто же его отравил?

Тэссия сразу же поняла кто перед ней – его осанка, облик. Осознание накрыло девушку. Сам король Александр Греймарк. Возможный убийца ее брата. Недолго думая, Тэсса просто взяла и плюнула ему в лицо.

Теплая капля ударила ему в щеку. И тишина. Даже гвардейцы застыли, будто пораженные молнией.

– Монстр… – прошипела Тэссия, её голос дрожал, но не от страха. От ненависти. – Убийца. Ты даже не человек – ты просто… кусок льда.

Александр не двинулся. Не смахнул. Только глаза… Лед в них треснул.

– Очень смелая, – прошептал он. – И очень глупая.

Он резко дёрнул её за руку, заставив вскрикнуть от боли, и притянул так близко, что она почувствовала его дыхание на своих губах.

– Знаешь, что я делаю с теми, кто смеет плевать в лицо королю? – его шепот был тише змеиного шипения, но каждое слово обжигало.

Тэссия не отводила взгляда.

– Убиваешь? – выдохнула она. – Так сделай это. Докажи, что я права.

Пауза.

Александр вдруг рассмеялся – резко, беззвучно, почти безумно.

– Нет… – он отпустил её запястье, но схватил за подбородок, заставив смотреть в свои стальные глаза. – Я оставлю тебя жить. Чтобы ты запомнила этот день.

Дыхание коснулось ее уха:

– Теперь ты моя, глупенькая дикарка.

Осознание провала накрыло Тэссию с головой. Она вдруг поняла, что наделала. Её взгляд метнулся к Роану – старому другу, почти что дяде, который теперь лежал на полу, зажимая разбитый нос.

– Ваше Величество… – голос её дрогнул, но она выпрямила спину. – Можете забрать меня. Делайте что угодно. Но отпустите дядю Роана. Прошу вас…

Она замолчала, губы её дрожали.

– Умоляю…

Александр медленно повернулся, его ледяные глаза скользнули по Тэссии с ног до головы, будто взвешивая, сколько стоит эта мольба. В уголке губ дрогнула едва заметная усмешка.

– Просишь? Умоляешь? – Его голос стал тише, интимнее, будто они были одни в этой каменной пустоши. – Интересно… А что ты готова отдать взамен, маленькая травница? Ты ведь понимаешь – милость короля стоит дорого.

Он сделал шаг ближе, намеренно нарушая границы ее личного пространства. Его рука в перчатке грубо приподняла ее подбородок, заставляя смотреть в глаза.

– Твое тело? Твое послушание? Или, может быть… твое унижение? – Он провел рукой по ее щеке, наблюдая, как она содрогается от прикосновения. – Я мог бы заставить тебя встать на колени прямо здесь, перед всеми. Заставить просить об этом громче. Чтобы каждый мой воин услышал, как дрожит голос девки из Вечнолесья.

Тэссия замерла, губы ее слегка дрожали, но взгляд не опускала. Александр ухмыльнулся.

– Ах, да… Ты ведь для брата это терпишь? Как трогательно.

Его пальцы впились в ее подбородок чуть сильнее.

Тэссия ахнула, прикосновение Александра обжигало словно провалился под лед и миллионы иголочек холодной воды кольнули кожу.

– Хорошо. Пусть твой старик уходит. Пусть везет свой жалкий корень. Но запомни, глупая… с этого момента ты – моя пленница. И когда я приду за тобой, ты будешь благодарна, что я просто не приказал раздеть тебя здесь, на этом льду, и не наказал за непочтение королю.

Александр еще ниже склонился к лицу девушки и ощутил знакомые нотки запаха – лаванда, весенний ветерок, запах медового разнотравья. Запах… как в замке до пожара. Не может быть. Почти похожий, но другой. Еще мягче, еще волнительнее.

Он резко отпустил ее, пошатнувшись, будто касался чего-то личного.

– Убирайся, старик, и расскажи в Вечнолесье, что случилось с их травницей. Страх – лучший союзник. – бросил он через плечо Роану. – Пока я не передумал.

А затем, уже тише, только для Тэссии:

– А ты… приготовься. Твой брат получит свое лекарство. Но твой долг – куда больше, моя маленькая птичка из Вечнолесья.

И в его глазах вспыхнуло что-то темное, обещающее что-то, от чего сердце Тэссии сжалось, как в ледяном капкане.

Глава 6

Темнота Долины сомкнулась за ними. За несколько дней пути к Дарнхольду Александр не удостоил Тэссию ни словом, но его взгляд – тяжелый и изучающий – преследовал её постоянно.

Теперь она сидела перед ним в седле, его рука стальным обручем сжимала её талию. Каждый шаг коня отдавался болью в изможденным теле, но она держалась прямо, избегая даже случайного прикосновения к нему.

Дарнхольд возник из ночи как кошмар: чёрные башни с кинжальными шпилями, мост над пропастью, скрипящий под копытами. Тэссия сжалась, чувствуя, как каменные стены смыкаются за ней навсегда.

– Нравится твой новый дом, дикарка? – дыхание Александра обожгло шею. – Твои лесные уловки здесь бесполезны.

Во дворе он сбросил ее с коня как мешок. Она едва устояла на подкошенных ногах.

– Приведите её в порядок, – бросил он камергеру. – Но не слишком. Дикость в ней… забавляет.

Комната, в которую ее привели, была слишком роскошной, чтобы быть тюрьмой, и слишком холодной, чтобы быть домом. Шелковые покрывала, серебряный умывальник, окно с решеткой… Позолоченная клетка.

Через мгновение пришла служанка. Женщина избегала глаз Тэссии – будто стыдилась своего участия:

– Надо раздеться и идти в купальню. Там новые вещи для вас.

Когда Тэссия замешкалась, служанка тяжело вздохнула:

– Или позову гвардейцев?

С дрожащими руками Тэсса сбросила одежду – последнюю связь с прежней жизнью. В купальне пар ласкал кожу, но успокоения не принёс.

– Роан доберется. Миррель спасён. А я… вырвусь, – прошептала Тэссия, сжимая кулаки под водой.

Новое платье оказалось предательством: полупрозрачный шёлк обрисовывал каждый изгиб. Она закрыла глаза, ощущая ткань на коже как пощёчину.

Вечером служанка прошептала:

– Король придет. Не разочаруй его.

У окна Тэссия молила солнце не заходить. Напрасно.

Шаги в коридоре. Медленные. Роковые.

Дверь распахнулась без стука. Александр заполнил проём, в руке – серебряный кубок, наполненный вином.

– Белый цвет тебе к лицу, Тэсса, – он сделал глоток вина, глаза блуждали по её телу. – Особенно когда дрожишь.

– Меня так зовут только близкие, – отрезала она, пряча дрожь в кулаках.

Он рассмеялся:

– Гордыня? Мило. Завтра начнём твоё… перевоспитание. А сегодня…

Его пальцы впились в её подбородок. Он вдруг глубже вдохнул запах её волос – лаванду, луговые травы. Слишком знакомо.

– Сними платье, – приказ прозвучал как удар кинжалом.

– Нет.

– Сними. Сама.

Он развернул её к зеркалу. В отражении она видела свою бледность и его тень за спиной – тень хищника.

– Видишь? Выбора нет.

– Я не стану…

– Станешь! – он схватил ее запястья, прижал к стене. Больно. – Ты моя собственность, дикарка. Моя пленница. Моя игрушка.

Но что-то дрогнуло в нём. Её глаза – широкие, зеленые, полные ненависти и отчаяния – напомнили ему другие глаза. Материнские глаза в то последнее утро.

– На колени, – выдохнул он, отпуская.

Тэссия не двинулась.

Он сжал её запястье до хруста костей:

– Не заставляй повторять.

Она опустилась, но подняла взгляд. В зеленых глазах горел не страх – вызов.

– Ненавидишь? – спросил он, запрокидывая ее голову.

– Больше всего на свете.

– Искренне, – он отпустил её, будто обжегся. – Завтра научишься быть моей.

У двери обернулся:

– Запомни: даже если твой народ придёт за тобой – ты увидишь, как они умрут. А теперь… спи. Нам обоим нужны силы.

Дверь не захлопнулась. Незапертая – страшнее любой клетки.

Ночью он вернулся. Она спала, свернувшись калачиком, рубашка приподнялась, открывая синяк на бедре, который жёг его совесть – досадный след слабости.

– Ключ… – прошептал он, поправляя прядь на её лбу. – К чему? К моей погибели? Или…

Его пальцы дрогнули. Запах лаванды сбивал дыхание.

– Нет. Просто трофей, – прошипел он, отступая. Но в груди что-то ёкнуло – теплое и назойливое, как укол совести.

Глава 7.

Тишину комнаты разрезал скрип двери. Тэссия вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в одеяло, словно эта преграда могла стать щитом от его присутствия. Александр стоял на пороге, темно-синий камзол безупречно облегал мощные плечи, подчеркивая узкую талию. Утренний свет из единственного окна выхватывал золотистые нити в его светлых волосах – холодное сияние, противоречащее угрозе в его позе.

– Доброе утро, пленница, – громко прозвучал его голос, разбивая хрупкую тишину на осколки.

Тэссия приподнялась на локте. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

– Раз вы пришли, оно не слишком доброе, – слова вырвались прежде, чем успела их обуздать. Острые, дерзкие, они повисли в воздухе, как вызов.

Александр вздернул бровь. Один шаг – и его тень накрыла ее целиком. Холодные, оценивающие глаза скользнули по очертаниям, угадываемым под простыней.

– Одного синяка тебе мало? – спросил он тихо, но в тишине фраза прозвучала как удар хлыста. – Хочется позлить меня сильнее, девочка? Или проверить, где кончается мое терпение?

Гордость кричала внутри Тэссии, но холодный, рациональный страх пригвоздил ее к постели. Молчать. Усмирить язык.

– Молчишь? – Усмешка искривила его губы, не неся и капли тепла. – Хороший выбор. Но молчание – лишь начало. Вставай.

Последнее слово было брошено с ледяной резкостью, пробежавшей по ее коже жутким холодом. Она отбросила одеяло, чувствуя себя беззащитной в тонкой сорочке. Не глядя на него, встала. Босые ступни коснулись холодного камня пола – прикосновение реальности.

На кровать упал сверток ткани. Тэссия развернула его механически. Платье. Не вчерашний позор полупрозрачного шелка, а темно-зеленое, как хвоя в сумерках. Плотная, бархатистая ткань, высокий ворот. Платье, закрывающее ключицы, без декольте, с длинными рукавами. Было… красивым. И безопасным. Облегчение было мимолетным, как вздох.

– Я пойду в купальню переодеться… – начала говорить она, не поднимая глаз.

– Тэссия. – король перебил ее, его голос стал тише, но обрел опасную твердость закаленной стали. – Ты наденешь его здесь. При мне. И запомни первый урок сегодняшнего утра: я не повторяю приказы дважды.

Сердце сжалось в ледяной комок. Усыпить бдительность. Не дерзить. Выжить. Мысленно она прошипела: «Да, Сир Ледышка. Как скажете, ваше отмороженное высочество», но лицо осталось неподвижной маской покорности.

Краснея до корней волос, она отвернулась к стене, сбросила ночную сорочку. Воздух комнаты обжег обнаженную кожу. Дрожащими руками надела платье через голову. Ткань оказалась удивительно мягкой, почти ласкающей, но каждый шов, каждое движение напоминало: его выбор. Его контроль.

Проблема была сзади. Завязки. Темно-золотые шнурки нужно было протянуть через петли и затянуть. Пальцы путались от волнения и спешки, шнурки выскальзывали. Она чувствовала его взгляд на спине, ощущала, как пламя стыда разливается под кожей.

– Помогите, пожалуйста, – вырвалось тихо, почти мольбой, когда очередная попытка провалилась.

Шаги. Медленные. Уверенные. Он подошел вплотную. Тепло от его тела, запах – мужской, с едва уловимой ноткой морозной свежести. Он молчал. Просто стоял, наблюдая за ее беспомощной борьбой с капризным шнурком.

Тэссия не выдержала. Обернулась, готовая к насмешке, к новому унижению. Выбрав самый невинный, почти детский тон, какой только смогла изобразить, сказала:

– Ваше величество, будьте так любезны, помогите вашей глупой пленнице из Вечнолесья. Я просто дикарка, не знаю, как надеть это великолепное платье. Чтоб его лисы съели.

Мгновение тишины. Потом… он засмеялся.

Настоящим, низким, мужским смехом, который, казалось, разорвал ледяной панцирь комнаты. Звук был непривычным, глубоким, пугающе притягательным. Тэссия, пораженная, услышала, как ее собственный смех – легкий, нервный – отозвался ему. Машинально сдула непослушную прядь со лба, обернувшись к нему с невольной, растерянной улыбкой.

Их взгляды встретились. В его серых глазах, вечных льдинах, светилось что-то живое, почти теплое – удивление, мимолетная искренность. Она замерла. Он наклонился. Губы оказались так близко к ее шее, что она почувствовала легкое движение воздуха от его дыхания. Он замер. Не поцеловал. Не укусил. Просто… задержался на грани.

Затем, будто спохватившись, Александр резко отступил. Маска снова сомкнулась на лице, но в уголках губ еще дрожали отзвуки смеха.

– Вечером, – бросил он отрывисто, уже поворачиваясь к двери. Голос вернул ледяную твердость, но теперь в нем чувствовалась странная напряженность. – Придешь в мою спальню. А пока… можешь гулять по замку. Твоя служанка Линара покажет границы дозволенного.

Дверь закрылась за ним с глухим, но не громким стуком. Не щелчок замка. Просто закрылась.

Тэссия осталась стоять посреди комнаты в темно-зеленом платье, сидевшем теперь идеально, зашнурованном его рукой. Дрожь в теле была странной – не только от страха. От эха его смеха. От близости его дыхания. От непрочитанного выражения в глазах.

Она медленно подошла к зеркалу. Лицо раскрасневшееся, глаза блестели непривычным блеском. Пальцы коснулись места на шее, куда почти коснулись его губы. Кожа горела.

– Чудовище умеет смеяться? – прошептала она отражению. В голосе звучало не только недоумение, но и капля чего-то, похожего на… победу? Или начало чего-то куда более опасного, чем ненависть.

Ночь в его спальне. Слова повисли в воздухе, неся обещание чего-то ужасного. А она думала о его смехе. Она и правда сходит с ума.

********************************

Королевская спальня напоминала огромный каменный грот, оживающий лишь от трепета огня в камине. Тяжелые гобелены поглощали свет, массивная кровать с балдахином из темно-синего бархата казалась островом в море теней. Тэсса знала, зачем ее привели. Слова Линары, шепотом сказанные в коридоре, звучали в ушах: «Король требует вас к ночи… Не дерзите, слушайтесь… Не вы первая…»

Страх сжимал горло. Но мысль о дяде Роане – Александр, скрипя сердцем, отпустил его в Вечнолесье к Миррелю! – пронзила лед страха теплой иглой благодарности. Он мог убить. Не дать спасти брата. Но отпустил. Почему?

Стук в дверь.

– Войдите.

Александр стоял у камина с бокалом вина. Без коронационных регалий – в простых светлых штанах и белой рубашке, расстегнутой на груди. Босые ступни утопали в пушистом ковре. От него пахло вином и прохладной морозной свежестью. Он выглядел… домашним. Такой контраст с его сущностью сжал сердце Тэссы. Его глаза, цвета грозовой тучи, нашли ее мгновенно. Ни желания, ни привычной ненависти. Только усталость, презрение и… решимость. Как у палача перед тем, как опустить топор.

Линара быстро поклонилась и исчезла. Тэсса замерла у двери, не в силах сделать шаг. Хотелось сбежать, раствориться в камнях стен.

– Подойди. Или тебе нужен пергамент с королевской печатью? – Голос был низким, ровным, лишенным интонаций.

Тэсса заставила ноги двигаться. Каждый шаг гулко отдавался в черепе, словно она шла на эшафот. Остановилась в двух шагах, опустив голову, глядя на его босые ноги на ковре.

Приказ прозвучал как гром среди ясного неба.

– Разденься. Я не люблю рвать ткань. Хотя для тебя могу сделать исключение.

Мысль о том, что она почувствует себя совершенно беззащитной, вызвала в нем знакомый, острый трепет власти.

Тэсса замерла. Дыхание перехватило. Дрожащие пальцы потянулись к завязкам платья. Каждый сантиметр обнажающейся кожи был капитуляцией. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, прожигал тонкую ткань сорочки, обжигая плечи, грудь, живот. Она стояла перед ним, сжимая руки на груди в тщетной попытке прикрыться. Жар стыда заливал лицо и шею. Она впервые предстала перед мужчиной так… и отдаст невинность не любимому, а врагу.

– Худющая. Но сойдет, – холодно констатировал он. – Ложись. – Рука махнула в сторону кровати. Не прикасаясь. Словно брезгуя.

Ладонь взметнулась ко лбу короля, на котором залегли тени. Внутри бушевала буря:

Зачем? Власть? Месть? Просто пленница… Но эта дрожь… раздражает. Ложись, черт возьми!

Тэсса подошла к кровати. Бархат простыней казался ледяным под ее кожей. Легла на спину, уставившись в черную бездну балдахина. Сердце колотилось, как птица в клетке. Ждала грубости, насилия, боли, зажмурив глаза, как в детстве, боясь монстра под кроватью.

Александр медленно подошел. Скинул рубашку. В свете огня зловеще выступили шрамы на торсе, но она их не видела. Он сел на край кровати, матрас прогнулся под его весом. Мужская рука – сильная, с грубоватой кожей воина – легла ей на бедро. Прикосновение было… теплым. Неожиданно. И от этого еще страшнее.

Гнетущее молчание стало невыносимым. Тэсса распахнула глаза, тихо выдохнула:

– Спасибо… что отпустили Роана, Ваше величество.

Он фыркнул, нелепо, по-кошачьи, но пальцы сжали ее бедро – не больно, но властно:

– Замолчи. И глаза не закрывай. Хочу, чтобы ты видела. Твои благодарности – пыль. Как и ты.

Пока он говорил, Тэсса разглядела многочисленные шрамы. Откуда? Страшно было спросить. Она лишь старалась дышать, не закрывать глаз, не впасть в истерику. Он не одобрил бы.

Его рука скользнула выше по бедру. Пальцы коснулись нежной кожи внутренней поверхности. Тэсса вздрогнула, сжалась. Он почувствовал.

– Боишься? Хорошо. Страх – единственное, что тебе к лицу, дикарка, – насмешливо бросил он.

Но движения его, хоть и уверенные, не были резкими. Словно изучал реакцию. Другая рука легла на ее живот, плоский и напряженный. Ладонь была теплой, движение… почти поглаживающим. Парадокс огня и льда.

Мысли Тэссы метались: Он… не бьет. Не груб. Почему медлит? Чего ждет? Боже… страшно… и странно… Это тепло… обман. Монстр. Но… его пальцы… знают… Предательское любопытство: каково это – быть с мужчиной?

Он не стал медлить дольше. Его вес накрыл ее, придавив к матрасу. Она почувствовала его возбуждение – жесткое, требовательное. Он не целовал. Губы коснулись шеи – не поцелуй, а влажное, горячее прикосновение, сопровождавшееся глубоким вдохом, будто он вдыхал ее страх. Потом его рука резко раздвинула ее бедра.

И мир взорвался белой, разрывающей болью. Грубая сила вломилась в нее, сокрушая все на своем пути, вдавливая в холод простыней тяжестью его тела. Тэсса вскрикнула, не в силах сдержаться, впилась пальцами в его плечи. Слезы хлынули беззвучно, заливая лицо.

– Тише, маленькая дикарка, – прохрипел он у ее уха, не останавливая ритмичных движений. – Всего лишь боль. Первая. Привыкнешь. Или сломаешься.

Его мысли, как вспышки во тьме: Тесно. Горячо. Прекрасна! Плачет… Жаль? Нет. Дочь врагов. Трофей. Но внутри… черт, обжигающе нежно. Ловушка…

Каждый толчок отзывался болью. Но… постепенно, сквозь боль, пробивалось что-то иное. Чужое, пугающее тепло. Волна, поднявшаяся из самого центра боли навстречу его движениям. Тэсса закусила губу до крови, пытаясь подавить стон, рвущийся наружу – не от боли потери, а от этого дикого, неконтролируемого ощущения. Она ненавидела! Боялась! Но ее тело… предает ее, откликаясь на вторжение темным, постыдным отзвуком. Она зажмурилась, пытаясь думать о лесе, брате, Роане… но в мыслях были только тяжесть его тела, запах его кожи – вино, сталь, мужчина – и невыносимый, растущий внутри огонь.

Она почувствовала, как его тело над ней внезапно окаменело, как волна чужой, властной силы захлестнула ее изнутри – горячая, окончательная. Его дыхание прерывалось. Он смотрел на ее залитое слезами лицо.

– Тебе… сильно больно? – Вопрос вырвался резко, почти грубо, но в нем дрожала странная напряженность.

Про себя же он ругался: Идиот! Конечно больно! Зачем спросил? Но… слезы… не злые. Потерянные. И крови… много.

Тэсса посмотрела в его глаза. В серых льдах мелькнуло что-то недоуменное, почти растерянное. Она кивнула, не в силах говорить, чувствуя, как новая волна слез подступает.

Александр словно встряхнулся. Усмешка криво тронула его губы, без радости:

– Конечно больно. Ты же мечтала потерять невинность с каким-нибудь влюбленным в тебя дуболомом из Вечнолесья? Под луной, в папоротниках?

Он резко выпрямился, вышел из нее, быстро встал с кровати, повернувшись спиной – лишь бы она не видела его лица.

Его мысли бушевали: Дуболом? Глупая ревность? Ее первый… мой. Только мой. Факт. Почему это важно? Не должно быть важно!

Тэсса лежала, чувствуя пустоту, липкость, жгучую боль. Стыд и опустошенность парализовали. Но его слова… о "дуболоме"… Звучали так нелепо в этой мрачной реальности.

Очень тихо, голосом, сорванным слезами, она прошептала:

– Нет… любимого… не было. Никогда не было.

Просто. Констатация факта. Без жалобы. Без упрека.

Александр замер. Не обернулся, но плечи напряглись до предела. Он стоял, глядя в темноту за окном, несколько долгих секунд. Потом резко наклонился, схватил с пола рубашку и брюки и, не одеваясь, вышел, хлопнув дверью. Ни слова. Ни угрозы. Ни приказа.

Тэсса осталась одна. Боль. Стыд. Страх. Все слилось в один удушающий клубок. Она медленно подтянула колени к груди, пытаясь стать меньше, спрятаться. Взгляд упал на простыню. Алое пятно, яркое, неоспоримое в свете камина, расплывалось там, где она лежала. Доказательство. Печать. Клеймо. Дочь врага, лишенная невинности врагом. Монстром.

Но монстр… спросил, не больно ли ей. Монстр… отпустил Роана. Эти шрамы… не давали покоя. Монстр… усмехнулся над несуществующим "дуболомом", и в усмешке было что-то… человеческое.

Она прижала лоб к коленям. Тело ныло, душа была изорвана. Но в самой глубине, под грудой страха и боли, теплилась крошечная, необъяснимая искра. Искра чего-то, что не было ненавистью. Может, жалость? К нему? К себе? Она не знала. Знало только ее израненное сердце, преданное собственным телом: ничего уже не будет прежним. Первый шаг в эту новую, страшную реальность был сделан здесь, на королевской кровати.

Глава 8

Тихий стук в дверь вырвал Тэссу из беспокойного сна. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели тяжелых занавесей, золотистыми полосами лежали на холодном камне пола. Она медленно приподнялась – и острая, жгучая боль между бедер мгновенно вернула ее в прошлую ночь. К его рукам, к ласкам, которых она не просила. К тому, как он вошел в нее без единого ласкового слова… но потом спросил, больно ли ей.

Дверь приоткрылась. В комнату вошла невысокая женщина с корзиной в руках.

– Доброе утро, госпожа, – голос был мягким, но без заискивания.

Тэсса узнала Линару. Служанка. Проводница. Единственная нить к реальности в этом каменном лабиринте. Круглое лицо с румяными щеками, карие глаза, хранящие осторожную теплоту. Темные волосы – тугая коса. Простое чистое платье с аккуратными заплатками. Тонкий браслет на запястье – чей-то подарок, островок нежности в суровом мире.

– Его Величество прислал лекаря, – Линара отодвинула занавес у кровати. – Вам нужно осмотреться.

– Зачем? – Голос Тэссы звучал хрипло.

– Чтобы убедиться… – Линара слегка покраснела, избегая прямого взгляда, – …что все в порядке. После… вчерашнего.

Тэсса сжала губы. Лекарь. Не жалость. Проверка трофея. Убедиться, что «собственность» не повреждена.

– Мне не нужно, – пробормотала она.

– Приказ короля, – ответила Линара, мягко, но с непоколебимой твердостью камня этих стен.

Вошел пожилой мужчина. Седые пряди бороды, внимательные глаза, лишенные любопытства. Осмотр был быстрым, профессиональным, унизительно отстраненным. Мазь от боли. Травяной отвар «для успокоения нервов».

– Ничего серьезного, – сказал он Линаре. – Но покой пару дней не помешает. Я передам Его Величеству.

Покой? Тэсса едва не рассмеялась. В этом каменном гробу, где каждый скрип двери мог быть его шагом? Где тень от факела напоминала его фигуру над ней?

Но он не пришел. Ни в тот день. Ни на следующий. Тишина его отсутствия была громче угроз.

На третий день, когда стены комнаты начали давить, Линара твердо заявила:

– Вечно сидеть нельзя. Пойдемте, покажу замок.

Они шли по бесконечным коридорам. Мимо залов, где гобелены замерли в вечных сценах охоты и кровавых битв. Линара рассказывала о Зале Советов, о Тронном зале, о кабинете и библиотеке короля с тихой гордостью, как о своем доме.

– А это? – Тэсса указала на узкую, уходящую вниз лестницу, от которой веяло сыростью и чем-то… металлическим.

Линара резко нахмурилась, побледнев.

– Туда нельзя. Никогда. – Ее голос стал шепотом. – Темницы. И… комната допросов. Его Величество… не терпит там посторонних. – Она схватила Тэссу за рукав, торопливо уводя прочь. Холодок страха пробежал по спине девушки.

Позже они сидели на внутреннем дворе, кутаясь в плащи, глядя на тусклый диск северного солнца. Линара неожиданно нарушила тишину:

– Знаете… мне здесь хорошо. – Она смотрела куда-то вдаль. – В Реймевике… было тяжело. Огненные горы помните? Завоевали. Отец погиб. Мать… продала меня трактирщикам за медяк. – Она встряхнула головой, словно отгоняя тень. – Но здесь… Здесь порядок. Греймарк под Александром… тверд. И здесь… мой Эрик. – Улыбка озарила ее лицо, смывая годы осторожности. Она положила руку на плоский живот. – Надеемся… скоро.

Тэсса смотрела на нее, пораженная. Женщина из завоеванных земель… мечтала о ребенке здесь. В логове человека, который сломал ее жизнь.

– Разве вы не боитесь? – вырвалось у Тэссы. – Он…

– Король? – Линара покачала головой. – Строгий. Но справедливый. Защитит, если не предашь. У него… есть причины быть льдом. – Она взглянула на Тэссу, и в ее глазах читалось не оправдание, а понимание тяжелой правды.

Справедливый. Тот, кто взял ее силой. Кто клялся стереть ее народ в пепел. Кто, возможно, отравил брата… Но тот же, кто отпустил Роана. Кто прислал лекаря. Кто спросил, больно ли ей. Хаос мыслей сжимал виски. Тэсса молчала, пока наконец не прорвалось:

– Почему? Почему он… такой? Будто вырублен из ледяного сердца зимы?

Линара вздохнула, ее взгляд стал далеким, погруженным в прошлое.

– Он… не всегда был льдом. Я помню… его смех. Редкий. Как солнце после долгих дождей. Юный принц… прекрасный. Мать его, королева, розы разводила… – Она замолчала, собираясь с мыслями. – Бегал с нами, детворой кухонной. Сестренку свою, маленькую, подкидывал в воздух… та визжала, королева кричала: «Александр, осторожней!» – но в глазах у нее смеялось солнце… – Голос Линары дрогнул. – А потом… пришли они. Из Вечнолесья. Шпионы. – Она выдохнула, и в ее глазах вспыхнула старая боль. – Ночь. Пятнадцать лет назад. Подожгли Башню Луны… где спали королева и принцесса. Александр был на охоте… Король в отъезде… Их не спасли. Не успели… – Линара замолчала, глотая ком в горле. – Он вернулся… на пепелище. И тишину… такую густую, что кричать в ней было бессмысленно.

– Отец его… – Линара понизила голос до шепота, озираясь, будто стены могли слышать. – …сошел с ума. Совсем. Заперся в Северной башне. А Александра… – Она замялась, боль отразилась на ее лице. – …выгнал. Винил его. Кричал… что если бы не их ссора, Александр не сбежал бы в охотничий домик… мог бы спасти их… – Она сжала руки. – Говорили… бил его. Пока… сам не умер. Шрамы… – Линара бросила быстрый взгляд на Тэссу, полный немого вопроса. —Вы ведь видели…

Тэсса сидела неподвижно. Слезы текли по щекам, но она их не чувствовала. Глухо, словно сквозь вату, прозвучали ее слова:

– Он просто… замерз.

Линара вдруг схватила ее холодную руку, сжимая с силой.

– Поймите. Он ненавидит не только Вечнолесье. Он ненавидит мысль, что кто-то из ваших… может быть хорошим. Потому что если так… – Голос ее сорвался, – …значит, они умерли зря.

Где-то в вышине завыл ветер. Длинный, скорбный стон, пронизывающий камни до самого основания. Тэссе показалось, что это стонет сам замок – огромный, холодный саркофаг, пропитанный пережитым горем. Теперь она знала.

Тишина после слов Линары звенящей пеленой окутала Тэссу. Она застыла, будто одна из ледяных статуй в коридорах. В ушах гудело. Перед глазами – отец. Его улыбка, когда он качал ее, малютку, на руках. Его голос: "Война, дочка… это когда даже хорошие люди делают ужасные вещи…" И вдруг – другой образ. Ночь. Факелы. Башня Луны, пожираемая пламенем. "Пятнадцать лет…" Даты совпадали. То самое время. То последнее задание Ориона Третьего, из которого отец не вернулся.

Нет. Мысль ударила, как обухом. Не мог. Не для этого. Но картина не уходила. Шпионы из Вечнолесья. Пожар. Задание отца. Вещи складывались в жуткую, неотвратимую мозаику. Петля сдавила горло, перекрывая воздух.

– Он… – хрип вырвался против воли. Голос был чужим. – Мой отец… был среди них? Среди тех, кто…?

Линара резко вдохнула. Все краски сбежали с ее лица, оставив мертвенную бледность. Глаза расширились от ужаса и внезапного, леденящего понимания. Она не произнесла ни слова. Ее взгляд – чистый, немой ужас – был красноречивее любых подтверждений.

Тэсса вскрикнула – коротко, глухо, как под ударом ножа в живот. Мир опрокинулся. Камень двора ушел из-под ног. Она рухнула на колени, судорожно вцепившись руками в живот. Боль была невыносимой, разрывающей – будто когтистые руки вырвали из нее что-то живое, оставив лишь зияющую, окровавленную пустоту. Те же руки, что когда-то держали факел у детской кроватки в Башне Луны.

– Он убил их… – хриплый шепот вырвался сквозь спазм, вонзился в холодный камень под ней. Слезы жгли кожу, как расплавленный свинец. – Мой отец… убил его мать.

Ветер выл в башнях, подхватывая этот шепот, унося его в холодное небо – эхом крика, застрявшего в этих камнях пятнадцать лет назад.

Глава 9

Холод кабинета короля Александра Греймарка въедался в кости глубже, чем зимний ветер. Каменные стены, пропитанные дымом старых пожаров, стрельчатые окна, впускающие лишь унылый свет хмурого неба, массивный стол, заваленный картами и письмами с кровавыми пометками – все здесь дышало ледяной мощью и памятью пепла. Сам король стоял у окна, темный силуэт на фоне свинцовых туч. Молодой, но будто изрубленный годами скорби, лицо, отмеченное морщинами у глаз и жесткой линией губ. Во взгляде, устремленном вдаль, вечно плясали отблески того самого огня. Тяжелая, лишенная блеска корона лежала на столе рядом с… маленьким, обугленным осколком резного дерева. Розы угадывались в обгорелом узоре.

Стук в дверь, гулкий, как удар по гробу. Стражи втолкнули Тэссию. Она качнулась, цепляясь за дверной косяк, но выпрямилась, гордо вскинув подбородок, несмотря на мертвенную бледность и тень под глазами от бессонной ночи. Ее глаза, цвета первой листвы Вечнолесья, метнулись к королю, полные животного страха и упрямства, что горело глубже.

– Вечнолесье, – голос Александра был низким, ровным, как заточка кинжала о камень. Он не оборачивался. Запах старого дыма, вечный спутник этого кабинета, стал гуще.

– Да, Ваше Величество, – ответила Тэссия. Голос дрожал, но звучал четко, отчеканивая каждое слово.

Он медленно повернулся. Взгляд, ледяной и всевидящий, скользнул по ней – от дрожащих рук, спрятанных в складках платья, до слишком прямых плеч. Подошел к столу. Пальцы, длинные и сильные, с белыми от напряжения костяшками, сжали обугленную щепку. Дерево хрустнуло под давлением.

– Знаешь? – спросил он, и в ровном голосе вдруг появилась трещина. – Осколок рамы. Портрета моей сестры. Алианы.

Тень скользнула по его лицу – теплая, страшно далекая, как мираж в пустыне.

– Малютка. Обожала мамины розы. Белые… алые… – Он замолчал, глядя сквозь Тэссию, в прошлое. – Каждое утро. Зимний сад. Они с матерью… смеялись. Звук ее смеха… как колокольчик. Это был их мир. Их тихий ритуал.

Тень погасла, смытая внезапным приливом адского пламени. Он швырнул щепку на стол с таким треском, что Тэссия вздрогнула.

– Их больше нет! Алианы! Матери! – Голос сорвался, наполняясь хриплой, животной яростью. – Вечнолесье! Подкрались ночью! С факелами! Сожгли всё! Всё, что было мне дорого! Единственных, кому я мог… доверить… – Он резко отвернулся к окну, сжимая кулаки так, что сухожилия выступили, как канаты. Спина его была напряжена, как тетива лука. С их гибелью в нем умерло все тепло. Остался только пепел, тяжелый и едкий, как гарь на языке. И лед, сковывающий изнутри. Чувства – роскошь для живого мертвеца.

Он повернулся к Тэссии снова. Лицо – каменная маска ненависти, высеченная скорбью. Девушка стояла неподвижно, бледная как стена за ее спиной, зная страшную тайну, которую несла в себе, как занозу. Тайну, которая должна была убить последние призраки надежды.

– И после этого… Должен ли я быть милосердным? К вам? – Он сделал шаг вперед, и холодный воздух кабинета словно сгустился вокруг него. – Ты хочешь, чтобы я считал людей Вечнолесья хорошими? Скажи!

Тэссия вдохнула. Воздух обжег легкие. Его слова о сестре, о розах… Они пробили броню ее ненависти, найдя жуткий отклик в глубине. Она чувствовала запах гари от той щепки, воображала смех девочки, затихающий в крике.

– Ваше Величество… – Голос сорвался на первом же слове. Губы задрожали. Ком горячего стыда и ужаса встал в горле. Слезы, предательские, неудержимые, выступили на глазах, скатились по щекам, оставляя на коже мокрые, холодные дорожки. Она не могла сдержать их. Правда, которую она несла, была тяжелее каменных стен Дарнхольда.

– Мы все теряем… – прошептала она, голос хриплый, прерывистый. – По обе стороны границы… Вас считают монстрами… как и вы нас… Но среди нас есть и целители, и певцы… как и среди вас есть матери, мирные люди… А есть… убийцы.

Она сглотнула, пытаясь выдавить слова сквозь спазм в горле. Отчаяние, острое и холодное, сжимало грудь.

– Я… я только что узнала… – Шепот стал едва слышным, полным само разрушительной силы. – Кто возглавлял тот отряд… Тот роковой набег…

Она подняла на него глаза, мокрые от слез. В них читался чистый, немой ужас и полная потерянность души, выбитой из-под ног.

– Кто же, маленькая дикарка? – Голос Александра был тише, но от этого только опаснее. – Кто?

– Мой отец, Ваше Величество. – Слова вырвались, как последний вздох. – Мой отец… Фенрис. Он… он выполнял приказ Ориона Третьего. Шпионскую вылазку… которая обернулась адом. И… он погиб там же. В огне. Или от ваших мечей… – Она закрыла лицо руками, тонкие плечи затряслись от беззвучных рыданий. Соль слез щипала губы.

Лицо Александра, красивое и жестокое, исказилось. Казалось, сама тень от окна сдвинулась, накрыв его. Он молчал, впитывая это признание, каждый слог – как удар молота по наковальне его души. Ее отец. Фенрис. И этот человек… был отцом этой девчонки? Его взгляд скользнул по ее хрупкой фигуре, сгорбленной от рыданий, по дрожащим плечам, по слезам, стекающим на веснушки. Ярость, которая кипела в нем секунду назад, схлынула, оставив после себя ледяной, оглушающий шок. Дочь убийцы. Дочь того, кто обратил его жизнь в пепел. Логика, выжженная годами ненависти, требовала одного – уничтожить. Отплатить болью за боль, пеплом за пепел.

Он сделал резкий шаг вперед. Голос его прозвучал как удар плети, но внутри что-то глухо треснуло, как ломающийся лед:

– Ты видишь эти слезы? – Он бросил слова в ее сломленную фигуру. – Это лишь начало. Ты будешь плакать, пленница. Реками. За отца. За Вечнолесье. За все. В твоем лице я вижу зло, погубившее мой дом! Я заставлю тебя страдать сильнее, чем в ту ночь! Сильнее, чем ты можешь представить!

Но внутри его души бушевал иной ураган. Голоса рвали его на части:

Посмотри на нее! Она сломана этой правдой сильнее, чем любая пытка. Нет! Гасни, слабость! Она – дочь Фенриса! Тень пламени! Видишь только врага! Сожги эту жалость дотла!

Он стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Его внешняя оболочка – король-мститель, высеченный из ненависти и льда – все еще была непоколебима. Но внутри рушились дамбы. Смятение. Шок. И что-то еще… что-то опасное, щемящее, похожее на запретную, безумную жалость. Он ждал ненависти в ее глазах, а увидел разбитое зеркало собственной потери. Игра пошла не по его правилам. Сердце, которое он считал окаменевшим пеплом, вдруг сжалось, глядя на слезы дочери своего главного врага. Проигрыш витал в ледяном воздухе, и ставка – его собственная душа – внезапно показалась слишком высокой.

Дверь кабинета захлопнулась за спиной Тэссии с глухим, окончательным звуком, словно гробовая крышка. Она плыла по ледяным, мрачным коридорам Дарнхольда, не чувствуя камня под ногами. Факелы на стенах расплывались в ее затуманенном слезами взоре желтыми, дрожащими пятнами. Стражи толкнули ее в комнату. Дверь закрылась.

Только тогда ноги Тэссии подкосились. Она рухнула на колени на холодный каменный пол. Боль от удара не дошла до сознания. Воздух вырвался из легких рыданием – глухим, сдавленным, как стон раненого зверя. Она закусила губу до боли, пытаясь загнать звук обратно, но сдержаться было невозможно. Тело сотрясали судороги беззвучных рыданий. Камни холодили колени сквозь тонкую ткань.

Отец.

Слово, всегда бывшее синонимом тепла очага, запаха смолы и древесины, крепких объятий и тихих лесных песен на ночь, теперь обжигало внутри, как раскаленный уголь. Ее сильный, добрый папа. Тот, чья гибель в шпионской вылазке разорвала ее детство на части. Она и Миррель плакали ночами, клялись ненавидеть сероглазых чудовищ с севера, убивших их героя-отца. Их боль была священным знаменем, их ненависть – оправданной крепостью.

А теперь? Теперь знамя превратилось в окровавленную тряпку, а крепость рассыпалась в прах. Святое чувство было растоптано, оставив во рту вкус ядовитой грязи и пепла.

Он возглавлял отряд. Он… поджег замок.

Образ отца в памяти треснул с хрустом тонкого льда. Добрый взгляд вдруг показался скользким, улыбка – маской, натянутой на бездну. Любящий отец… убийца? Как это могло ужиться в одном человеке? Как мог тот, кто нежно целовал их с Миррелем в лоб на ночь, отдать приказ нести факелы в чужой дом, к чужим детям?

Розы… Слова Александра вонзились в нее теперь с новой, сокрушительной силой. Не абстрактные "мать и сестра". Ребенок. Девочка, смеющаяся каждое утро с матерью среди цветов. Единственные светлые существа в жизни этого ледяного человека, его доверие, его сердце… Сожжены. По приказу ее отца. Пепел их роз смешался с пеплом их тел.

Тэссия содрогнулась, обхватив себя руками, пытаясь сдержать внутреннюю дрожь, леденящую душу. Она думала о побеге. Мечтала о мести Греймаркам. А оказалось… она дочь поджигателя. Не героя, павшего в честном бою, а того, кто уничтожил не просто здание, а целую вселенную невинности и доверия. Убийцы чужих роз.

Как жить с этим? Что делать с этой правдой? С этой чудовищной кровью в жилах? Она чувствовала себя зараженной. Грязной. Сама стала тенью того пламени. Она была плотью от плоти человека, которого Александр с полным правом мог назвать подлым убийцей.

И тогда, сквозь пелену собственного горя и стыда, пробилось новое, леденящее душу понимание. Его боль. Та первобытная ярость в его глазах. Та жестокость в словах. Та грубость в первую ночь. Она всегда видела в этом лишь врожденную жестокость захватчиков. Но теперь… теперь она видела.

Она представила его. Александра. Юношу, который видит, как горит его мир. Мать – источник безусловной любви. Сестра – светлый, хрупкий цветок. Представила пустоту, зияющую после. Ту пустоту, которую он заполнил ненавистью, выжег из себя все тепло каленым железом воли, оставив лишь пепел и лед. Как выжигают гниющую рану.

`Он ненавидит не просто Вечнолесье. Он ненавидит сам воздух, которым мы дышим. Потому что этот воздух нес пепел его роз. Потому что в каждом из нас он видит отсвет того пламени.

И она… она была живым воплощением этого пламени. Дочерью главного виновника. Когда он смотрел на нее теперь, он видел не просто пленницу. Он видел Фенриса. Видел огонь, пожирающий Алиану. Видел своего безумного отца. Ее присутствие было для него открытой раной, постоянно посыпанной пеплом. Его угроза: "Я заставлю тебя страдать!" Раньше это звучало как садизм властителя. Теперь… звучало как возмездие. Жестокое, но понятное. Единственная отдушина для души, превращенной в пепелище. Он хотел, чтобы она ощутила хотя бы тень его потери. И она ощущала. О, боги, как она ощущала! Ее собственная потеря меркла перед этим всепоглощающим пеплом его мира.

Тэссия медленно поднялась с колен. Камни оставили на коже красные, холодные отпечатки. Подошла к узкому окошку. Лунный свет, бледный и холодный, как пепел, слабо освещал каменные стены ее клетки. Внешний холод был ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. Она вытерла лицо рукавом. Кожа была стянута высохшими слезами.

Что теперь? – единственная мысль крутилась в опустошенном сознании. Кто я? Дочь убийцы. Пленница человека, чью семью обратил в пепел мой отец. Живое напоминание о его горе.

Бежать? Куда? От себя не убежишь. От этой правды не скроешься в лесу. От его ненависти, которая теперь казалась ей… справедливой. Оправданной пеплом роз и детского смеха. Ужасающе оправданной.

Она сжала кулаки, глядя на бледный серп луны, висевший в черном небе. Слез больше не было. Осталась только жгучая сухость в глазах и странное, новое чувство – не ненависть, не страх, а тяжелая, каменная ясность. Мир перевернулся. Враги поменялись местами в адской карусели вины. Или вовсе перестали быть просто врагами. Теперь она знала. И знание это было страшнее любых цепей. Оно было пеплом, покрывшим ее прежнюю жизнь, ее прежнюю ненависть. Оставалось только одно – научиться дышать этим пеплом. Нести его тяжесть. Как нес ее он – Александр Греймарк, король изо льда и пепла. Только в ее случае… пепел был ее собственный. И пах он гарью предательства и сожженных роз.

Глава 10

Тронный зал Дарнхольда вечером напоминал пещеру, окутанная мраком. Длинный стол тонул в отблесках серебра и золота, но свет высоких канделябров не рассеивал тьму – лишь глубже вгонял тени в углы, создавая иллюзию движущихся теней. Воздух был густым, пропитанным запахом жареного мяса, дорогого воска и мужского пота – смесью власти и грубой силы.

Александр восседал во главе стола. Корона – холодный, тяжелый металлический венец – лежала рядом на синем бархате, словно отброшенная маска после спектакля. Напротив него, подобно сытой сове, сидел канцлер Эрвин, его глаза-бусинки скользили по лицам, выискивая слабину. Справа от короля – Борк, капитан грозных «Клыков Теней», его лицо напоминало потрескавшийся от времени пергамент. Двое других – военачальники с пустыми, выжженными взглядами людей, слишком долго глядящих на вражеские потери.

Среди звона приборов, гулких голосов и тяжелых взглядов двигалась Тэссия. Призрак в сером мешке платья посреди бархата и парчи. Александр приказал прислуживать ей. Лично. Пленнице. Дочери Фенриса Де Лиса. Унижение было ударом на арене, публичным и жестоким.

– Пленница! Вина! – Голос короля рассек гул разговоров, резкий, как щелчок плети.

Тэссия подошла, неся тяжелый хрустальный кувшин с темно-рубиновой жидкостью. Ее движения были легкими, несмотря на вес. Она наклонилась, чтобы наполнить его бокал. Александр уловил запах – лес после дождя, навязчивый призрак ее родины. Он резко отдернул бокал. Струя вина хлестнула на белоснежную скатерть, расплываясь кровавым пятном.

– Дикарка! – хрипло захохотал Борк, стуча кулаком по столу. – Руки-крюки! Или в ваших проклятых лесах только факелы держать умеют?! Ха!

Волна смеха прокатилась по столу. Эрвин сладко поддакнул, потирая руки:

– Очевидно, требует обучения, Ваше Величество. Сурового. Очень сурового.

Новый взрыв хохота. Тэссия не дрогнула. Спокойно, с почти механической точностью, промокнула пролитую жидкость льняной салфеткой. Затем подняла глаза. Не на Борка, не на Эрвина. На Александра. И улыбнулась. Едва. Не покорно. Не испуганно. Словно говорила: Я вижу игру. И вижу тебя в ней.

Мускул на его скуле дернулся. Он резко схватил кувшин из ее рук, налил вина до краев своего бокала, отхлебнул большой глоток – будто эта жидкость могла сжечь память о той ночи, о пламени, о розах.

Разговор вернулся к Неревии. Голос Александра был ледяным, расчетливым, полным стратегических деталей. Но его взгляд, против воли, тянулся к Тэссии, стоявшей теперь позади его кресла, как немой призрак его совести. Он ловил малейшее вздрагивание ее ресниц. Слышит ли? Понимает ли, что Неревия – это была лишь репетиция для главного акта? Для Вечнолесья?

– Неревия полностью сломлена, – отчеканил Александр, намеренно поворачиваясь так, чтобы видеть ее лицо в периферии зрения. – Города пали, армия разбита. Теперь… – он сделал театральную паузу, наслаждаясь напряжением в зале, – …Вечнолесье. Скоро. Мы зальем их древние леса кровью и огнем. До последнего корня. – Тишина после этих слов была гробовой, звенящей. Александр почувствовал, как в горле встал знакомый едкий комок гари, запах пепла сожженных роз. Он глотнул вина, пытаясь смыть привкус. Затем обернулся к Тэссии с нарочитой, оскорбительной небрежностью: – Но перед великими делами… королю нужен отдых. С прелестной дочерью Вечнолесья. В купальне. Приготовь все. У тебя есть час.

Его угроза "У тебя есть час" повисла в воздухе. Теплая волна стыда хлынула в лицо Тэссии, окрасив щеки.

– Вот это по-нашему! – Борк заржал, подмигнув соседу. – Дикарки – они как вулкан под снегом! Жди ожога, да, Ваше Величество? Ха!

– Его Величество, видно, убедился наглядно, – хихикнул один из военных, облизывая губы.

Эрвин наклонился, сладко вполголоса:

– А что, леди Кассиана из Неревии уже не радует? Сменили любовницу? Эта… несомненно, красива. Дикарка, но… экзотично.

Вопрос повис, тяжелый и непристойный. Тэссия замерла, ледяные пальцы сжали край подноса. Фаворитка. Честь. Милость. Ей уготовано стать вещью в его постели. Орудием мести и унижения.

Холодный, как лезвие, взгляд Александра скользнул по ее лицу, затем по лицам своих советников:

– Фаворитка – честь. Милость. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Для нее… уготована иная роль. Не фаворитка. – Голос стал тише, но от этого лишь опаснее. – Трофей. Добыча. Вещь врага. Живое напоминание о цене восстания. А трофеем… – он отхлебнул вина, – …пользуются. Без церемоний. По праву победителя.

Слова падали, как камни. Мужчины за столом кивали, понимающе ухмыляясь. Язык власти, грубой и недвусмысленной, был им понятен.

Тэссия вдохнула. Глубоко. Выпрямилась во весь рост. Румянец стыда сменился ледяной, мертвенной бледностью. Но в глазах – цвета первых листьев Вечнолесья – горел не страх, а достоинство. Она смотрела прямо на Александра: Я – свидетель. Свидетель твоей боли в ту ночь, его ненависти, его превращения в этого короля пепла. И теперь она несла этот пепел в себе, смешанный с пеплом отца.

– Как прикажете, Ваше Величество. Купальня будет готова. – Она сделала легкий, почти издевательский реверанс. Вызов. – Позвольте добавить лишь… Я буду там не для вашего удовольствия. А для вашей совести. Чтобы напоминать. Чью дочь вы унижаете. Какой ценой покупаете миг забвения от той боли, что сами сеете. Я – не трофей. Я – Свидетель. И мое молчание порой громче любого вашего приказа. Исполню волю, Ваше Величество.

Она развернулась и пошла к огромным дверям зала. Ровно. Не спеша. Спина – прямое копье. Каждый шаг отдавался гулким эхом по камню.

Тишина за ее спиной стала физически густой, удушающей. Усмешка Борка застыла. Мужчины переглянулись. В их глазах – не похоть, не злорадство. Неловкость. И – невольное уважение. Так уходят не рабыни. Так уходят те, кто бросил вызов снежному барсу в его логове и вышел живым.

Александр сжимал серебряный кубок так, что костяшки пальцев побелели. Вино лилось через край, растекаясь по скатерти темно-красным, как кровь, пятном. Свидетель?! Как смеет?! Она видит сквозь броню! Видит пустоту за этой местью! Слово "трофей" обжигает теперь его самого! Она – живое зеркало, отражающее все, что он пытался похоронить под пеплом! Слепая ярость, смешанная с паникой, подняла его с места. Кресло с грохотом опрокинулось.

– Ужин окончен! – Его голос прогремел, сотрясая своды, но под слоем ярости слышалась трещина. – Борк! Доклад по Неревии на моем столе к утру! Остальные – ВОН!

Игра, которую он затеял, привела его к самому краю. В бездне внизу он увидел собственное отражение – искаженное болью и ненавистью. Идти теперь в купальню… это не было победой. Это была капитуляция перед чем-то, что оказалось сильнее его воли. Но жажда увидеть ее там, ощутить, проверить эту новую, обжигающую грань, была сильнее страха перед бездной.

*************

Тяжелая дверь купальни захлопнулась, отрезав гул пира. Гробовая тишина ударила в уши. Тэссия прислонилась к холодному камню, дрожь пробежала по спине – не страх, а отзвук адреналина после сказанного. Свидетель. Слово жгло изнутри. Пар стелился над черной водой, растворяя очертания мозаичных чудищ на стенах. Запах лаванды и шалфея казался удушливо-сладким. Она машинально щелкнула крышкой флакона, капнула масла в воду. Жирные радужные круги расползлись по темной глади. Камень под босыми ногами леденил кожу. Сбросила платье, осталась в тонкой сорочке. Вода обожгла тело теплом, резким контрастом внутреннему холоду. Встала по пояс у дальнего края, спиной к двери. Лунный свет серебрил влажную кожу плеч, стекал по позвоночнику. Ждала. Жрица у алтаря.

Удар. Дверь распахнулась, гулко стукнувшись о стену. Александр вошел. Темно-синий камзол делал его фигуру зловещей тенью в клубящемся пару. Лицо – застывшая маска, но в серых глазах бушевала буря.

Тэссия не обернулась. Лишь тонкий мускул на спине дрогнул под мокрой тканью.

– Не стой истуканом. – Голос хриплый, как после крика. – Подойди. Или забыла свое место?

Проклятая неподвижность! Где слезы? Где страх? Эта тишина сводит с ума сильнее воплей!

Она медленно повернулась. Вода плеснула у бедер. Взгляд встретился с его. Ни страха. Глубокая печаль. Понимание, режущее как нож. Подошла к нему.

Он стоял у края, силуэт резкий на фоне пара.

– Раздень меня. – Приказ-лезвие. – Или трофей не справляется?

Слова ударили, как пощечина. Кровь отхлынула от лица, оставив мертвенную бледность. Только тонкая дрожь в опущенных ресницах выдавала удар. Воздух стал густым и едким. Она подошла. Пар смешался с ее дыханием. Руки к застежкам камзола. Пальцы теплые, твердые. Расстегнула медленно. Смотрела на пуговицы, не в глаза. Близость. Запах его кожи, власти и дорогого вина опьянял.

Щелчок. Щелчок. Щелчок. Каждая пуговица – щелчок замка. От панциря. От темницы. Его дыхание горячее на ее лбу. Челюсти сжаты. Ты боишься этой близости больше меня.

У пояса брюк пальцы заплутали в сложной пряжке. Он резко отстранил ее руки.

– Довольно.

Сбросил камзол, рубашку, остальное. Яростно. Шагнул в воду. Волны хлестнули о камни. Пар окутал. Тело воина. Поджарое. Жилистое. Волосы платиновые, темные от влаги. Но Тэссию приковали не мускулы. Шрамы.

Бороздили кожу плеч, спины, боков. Уродливые. Неровные. Жуткий узор. Небоевые. Следы… наказаний. Истязаний. Карта страдания.

Непроизвольно, на выдохе Тэсса вздохнула:

– Ох…

Пальцы потянулись к шраму на ребре. Шершавая, неровная кожа под подушечками ее пальцев.

Александр вздрогнул, как от удара током. Он поймал ее запястье и с силой отшвырнул от себя.

– Замолчи! – Голос сорвался на хрип. – Не смей касаться! Не смей смотреть!

Коснулась! Самого больного! Эта проклятая жалость! Ненавижу, что она ВИДИТ сквозь броню!

Он грубо толкнул ее к краю бассейна. Камень впился в спину. Шагнул к ней. Вода хлестала. Напряжение кричало в каждом мускуле. Прикосновения обжигали грубостью. Обладание без нежности. Губы впились в шею – клеймо. Руки сжимали плечи – синяки. Ждал сопротивления. Слез.

Камень давил на лопатки. Вода хлестала в лицо. Закашлялась. Его руки рванули ткань сорочки.

– Думала, убежишь? – Голос – ветер в ущелье. – От меня? От дел отца?

Не отвечала. Пальцы впились в бедра. Губы терзали ключицу. Извивалась. Тщетно. Он прижимал сильнее.

Его губы впились в ее плечо – укус, который должен вызвать крик через метку подчинения. Но вместо крика – лишь сдавленный стон, глухой вибрацией отозвавшийся в его собственной груди. Мускулы живота предательски сжались волной жара. Руки, сжимающие ее бедра, дрогнули – хватка ослабла на миг. Нет! Сломай ее! – ярость билась в висках, но пальцы вопреки воле скользнули выше, притягивая ближе, ощущая хрупкость под мокрой кожей. Безумие. Горячее ненависти.

– Больно! – ее голос сорвался на грани рыдания.

Его ответ – усмешка, больше похожая на оскал. Ладонь грубо прижала ее рот. Палец провел по губам, влажный и жесткий.

– Ты не знаешь настоящей боли. Глаза горели тенью ярости. Выход – в ее теле. Власть – сломать, разрушить.

Он отдернул ладонь. Шипение, полное презрения, обожгло ухо:

– Замолчи. Покажи, как просят пощады в проклятых лесах. Или умеете лишь поджигать?

Она послушалась. Не опустила глаз. Медленно, будто через силу, подняла руку. Но не для мольбы. Тыльная сторона ладони, горячая от воды, легла чуть левее центра его груди. Туда, где под кожей бешено колотилось сердце.

– Я знаю… – ее шепот едва пробился сквозь пар, – …оно болит.

Он вздрогнул всем телом, точно от удара кинжалом под ребро. Воздух вырвался из легких коротким, отрывистым звуком. Ярость треснула. Вспомнил ее бледность после той ночи. Ужас потери. Движения… изменились. Медленнее. Глубже. Менее резкие. Не нежность. Но… вопрос. Жажда. Отчаянная потребность заполнить пустоту, где должен был быть только пепел.

Она ответила без слов. Руки обвили шею. Не цепляясь. Принимая.

Он… Руки подхватили за бедра. Подняли. Прижали спиной к камню. Ноги в воде. Тело открыто. Ахнула. Его голова скользнула вниз. Губы, твердые, влажные – на сокровенном. Властно. Исследующие. Атака, ставшая исповедью.

Сквозь стыд, страх, горечь – волна. Яркая. Обжигающая. Тело выгнулось. Немой крик. Шок реакции. Слезы – не от унижения. От осознания: не только ненависть движет им.

Он поднял голову. Влага стекала с подбородка. В глазах – не триумф. Ледяная пустота. Смотрел на дрожащее тело.

– Видишь? – хриплый шепот. – Твое тело – мое.

Что-то надломилось внутри. Прижал лоб к ее мокрому плечу. Дыхание сбивчиво.

– Ненавижу тебя, – выдохнул. Ложь в густом, пряном воздухе.

Не ответила. Пальцы осторожно коснулись мокрых волос у виска. Словно сглаживая боль. Затем губы – мягкие, прохладные – коснулись его губ. Тех, что принесли унижение и потрясение.

Он понял. Проиграл. Не ей. Себе. Ненависти, оказавшейся слишком хрупкой, чтобы выдержать вес этого пепла – и ее, и его.

Потом лежали у воды. Каждый на своем краю. Не касаясь. Как два корабля, разбитые штормом на разных берегах. Пар клубился над ними. Дым после пожара, который не погас, а лишь тлел под пеплом.

Глава 11

Морозный воздух вонзился в легкие ледяными иглами, когда сани встали перед охотничьим домиком. Не домом – логовом. Вросший в скалу на горном уступе, сруб из темных, смолистых бревен был занесен снегом по самые окна. Из каменной трубы вился дымок – единственная нить жизни в белом, хвойном безмолвии.

Александр вышел первым, его шаги глухо отдавались в мягком снегу. Не оглянулся, не подал руки. Просто ждал, пока Тэссия выберется из меховых объятий саней. Ее тонкие сапожки утопали в сугробах, осторожные шаги не уверены – снега она в жизни видела мало. Он смотрел на дом, а не на нее. Лицо – каменная маска, как скала за его спиной.

– Заходи. Не стой на холоде. – Голос низкий, резонировал в лесной тишине, как удар по натянутой струне.

Внутри пахло вековой древесиной, дымом, воском и… чем-то звериным. Диким. Мехом. Глаза Тэссии привыкали к полумраку. Главная комната – просторная, приземистая, подпертая массивными балками. Стены почти сплошь затянули шкуры – медвежьи, волчьи, оленьи. Их грубая фактура, первобытные силуэты превращали пространство в пещеру могучего зверя. В центре пылал огромный камин из грубого камня, его жар был почти осязаемым, гнал прочь ледяную хватку гор. Пол устилали толстые ковры, приглушающие шаги. Мебели минимум: массивный стол, пара высоких кресел в потертой коже, кушетка, заваленная мехами. Ничего лишнего, ничего мягкого. Его мир. Убежище от короны, двора, памяти. Убежище, куда он привел ее.

Александр сбросил тяжелый плащ на крюк, подошел к дубовому буфету. Звякнуло стекло.

– Вино? – спросил он, не глядя, наливая темно-рубиновую жидкость в два бокала. – Оно согреет.

Подал ей бокал. Пальцы едва коснулись. Его – холодные, несмотря на жар камина.

– Спасибо, – прошептала Тэссия, чувствуя, как тепло вина растекается внутри, контрастируя со свернувшимся от напряжения животом.

Он отпил, взгляд скользнул по ней – оценивающе, как в купальне, но без прежней слепой ярости. Теперь – прицельно.

– Голодна? – Отвел глаза к камину, где в котелке что-то тихо булькало. – Оленина с брусничным соусом. Или хлеб с медом. Выбирай.

Выбирай? Слово повисло непривычным эхом. Не приказ. Предложение? Она кивнула:

– Оленина. Пожалуйста.

Молча, он положил кусок мяса в глиняную тарелку, щедро полил соусом, отломил ломоть черного хлеба. Поставил перед ней на стол. Сам сел напротив, откинувшись в кресло, с бокалом в руке. Тишина тянулась, наполненная треском поленьев и завыванием ветра за стенами.

Тэссия ела медленно под его немым наблюдением. Звук пережевывания казался оглушительным. Потом он заговорил, голос тихий, но резавший тишину лезвием:

– В купальне… И в тот первый твой раз… – Пауза. Взгляд стал тяжелым, непроницаемым, как скальная порода. – Я был… жесток. Чрезмерно. Тебе ведь было больно. Ты ненавидишь меня за это?

Она поперхнулась, жар ударил в щеки. Прямота, как всегда, без покровов. Уперлась взглядом в руки, сжатые вокруг миски.

– Не знаю, нет, Александр, – выдохнула честно. – Но… ты такой, какой есть. Мне остается только принять.

Он ничего не сказал. Смотрел на пламя. Отпил вина. Долгим глотком.

– Прошло много времени, Тэссия, – продолжил он, и в голосе проросла новая нота – не угроза, а… настойчивость. Глухое, сдерживаемое желание. – Я хочу тебя снова. Здесь. Сейчас. Но не как тогда. – Взгляд нашел ее. Глаза – темные, как чащоба за окном. – Готова ли ты? Ко мне? К тому, что я могу дать теперь?

Нежность не обещал. Обещал лишь себя. Страсть, власть, но, возможно, без прежнего разрушительного безумия. Сердце забилось чаще – не только от страха, но и от чего-то иного. Предвкушения? Вызова? Она кивнула, почти незаметно.

– Да.

Он встал. Медленно. Подошел к тяжелому сундуку у стены, открыл его. Достал не плети или веревки, а… альбом для рисования и коробку с углем. Поставил кресло напротив камина, в луч света.

– Разденься, – приказал, голос вновь обрел привычную властность, но без прежней ледяной жестокости. – И встань на колени. Здесь. – Указал на мех перед камином. – Красиво. Хочу видеть тебя такой и запомнить.

Под видимым спокойствием в Александре клокотало. Мысли о дочери убийцы сплетались с иным.

Она на коленях. Дочь врага. Трофей. Просто тело… Красивое тело. Линии угля ложатся на бумагу, повторяя изгибы, которые его взгляд выхватывал еще до этого. Но там была ярость, ледяная и режущая. Сейчас… Сейчас в висках стучит иное. Горячее, глухое. Жажда. Не раздавить, не сломать – а… взять. Обладать. И это смущает сильнее гнева. Нет. Тело. Только тело. Нарисую – и пойму. И вырву эту слабость.

Тэссия, сгорая от стыда, но с необъяснимым спокойствием в глубине души, выполнила приказ. Одежда легла на теплый мех. Она встала на колени, выпрямив спину, откинув голову, чтобы волосы каскадом спадали на спину. Руки сложила на бедрах. Огонь камина ласкал кожу, отбрасывая золотистые блики и глубокие, пляшущие тени. Она чувствовала его взгляд – тяжелый, изучающий каждый изгиб. Но не унижающий. Исследующий.

Рука Александра уверенно двигалась по бумаге. Слышался лишь шорох угля и треск огня. Чтобы разрядить невыносимое напряжение, Тэссия заговорила, глядя куда-то поверх его плеча, в темный угол, где висела старая тетива лука:

– В Вечнолесье… – голос дрогнул, но она продолжила, – …я любила собирать цветы и ягодки. Утром, по росе. Мать учила различать разные травы: что от лихорадки, что для ран, что для… сна. А брат… – легкая тень улыбки тронула губы, – …брат учил меня стрелять и обращаться с кинжалами. Говорил, глаз острый. Я не воин, но в мишень… или в яблоко на ветке… попадала. Любила тишину леса. Запах мха после дождя… Теплый свет сквозь листву…

Она говорила о доме. О мире, который он поклялся стереть. Но в голосе не было вызова. Лишь тоска. И странное принятие. Принятие того, что этот мир здесь, в его логове, теперь – ее единственная реальность.

Александр слушал. Не перебивал. Рука рисовала, но взгляд стал глубже. Образы вплетались в линии на бумаге.

Наконец, он отложил альбом. Уголь. Подошел. Не спеша. Встал перед ней. Его тень накрыла ее. Он смотрел вниз, на ее лицо, поднятое к нему. В глазах – не страх. Доверие? Вызов? Готовность принять его?

Не приказал. Не швырнул на мех. Он медленно опустился рядом. Колени коснулись ее коленей. Руки поднялись, коснулись ее лица. Большие пальцы провели по скулам. Прикосновение было неожиданно… бережным. Пытливым.

Потом он поцеловал ее. Не как захватчик. Как человек, открывающий неизведанную землю. Глубоко, медленно, давая ей время ответить. И она ответила. Руки поднялись, коснулись его шеи, вплелись в густые волосы у затылка.

Его губы еще хранили вкус ее ответного поцелуя, когда руки скользнули вниз, обвивая талию. Он мягко направил ее не к ковру под ногами, а туда, где груда мехов купалась в самом жарком сиянии камина. Каждое прикосновение теперь было ключом, отпирающим невидимые оковы не грубой силой, а лаской, которая разжигала огонь не ярости, а взаимного, жадного желания. Он знал ее тело теперь. Помнил, где оставил боль. Обходил эти места или касался так, чтобы боль сменилась натянутой струной иного чувства. Ладони скользили по ее спине, вдоль позвоночника, обрисовывая лопатки, возвращаясь к лицу, шее, груди. Губы следовали за руками, оставляя не метки, а обещания. Он был умелым. Терпеливым. Дающим. Ощущения заставляли ее тело выгибаться не в попытке бегства, а в поиске большего. Его дыхание учащалось, срывалось на низкий стон, когда ее пальцы впивались в его плечи, когда она сама, теряя осторожность, тянулась к нему, отвечая на каждое движение.

Как она отзывается… Каждый вздох, каждый стон… глубже, чем эхо боли. Ее тепло, шепот его имени – не угли, а… вода. Опасная, живая, смывающая пепел с его ран. Нет! Не вода! Огонь. Она – огонь, и он горит в его же крепости, и тушить… не хочется. Только этот миг, где ее отдача рушит все редуты, возведенные годами.

Он вел ее к вершине не яростным штурмом, а умелым восхождением, зная тропы, чувствуя каждый ее отклик. И когда волна накрыла ее, сломав в тихом, прерывистом крике, он последовал за ней, его собственное освобождение вырвалось не рыком триумфа, а глубоким, сдавленным стоном, в котором было больше потрясения, чем победы.

Они лежали в сплетении тел и мехов, дыша в унисон, слушая, как трещит огонь. Его рука лежала на ее животе. Он смотрел в черноту потолка, где плясали отблески пламени.

Александр почувствовал, как внутри что-то надломилось с тихим, окончательным треском.

Что он наделал? Не с ней. С собой. Она вошла не только в его логово. Она вошла… под кожу. И выгнать ее… уже немыслимо. Просто тело? Одна из многих? Ложь. Страшная, сладкая ложь. Разницу он ощущал каждой клеткой. И это знание… страшнее любого врага. Страшнее памяти. Как победить… желание не обладать, а… принадлежать?

Тэссия прижалась щекой к его груди. Слушала бешеный стук его сердца. Гораздо громче, чем в купальне. Гораздо честнее. Она не улыбалась. Но внутри росла тихая уверенность, твердая, как скала под снегом. Лед не просто тронулся – он таял, обнажая почву, где уже пробивалось нечто новое. Хрупкий росток под беспощадным небом, но – живой. Он привел ее в свое последнее убежище. И потерял его. Навсегда.

********

На следующий день в охотничьем домике Александр, скупой на слова и жесты, ткнул пальцем в ближайший снежный холм:

– Вот там, за тем бугром… играли с сестрой. – Голос, обычно такой твердый, дрогнул на последних словах. – Мать потом отчитывала за промокшие варежки до самых сумерек…

Оборвался. Резко отвернулся. Спина напряглась, как тетива перед выстрелом.

Боль в его голосе, эта внезапная щемящая трещина в броне – ударила Тэссу сильнее зимнего ветра. Не думая, почти не дыша, она наклонилась, набрала горсть рыхлого снега и метнула ему в спину. Снежок!

Александр вздрогнул, обернулся. В глазах мелькнуло привычное негодование, но почти сразу его сменила искорка чего-то иного. Уголки губ дрогнули, а затем расплылись в медленной, настоящей улыбке, осветившей все его суровое лицо.

– Пленнице, – произнес он низко, с оттенком игривой угрозы, – сейчас действительно не поздоровится. Дерзость требует урока, милая Тэсса.

Он сделал один стремительный шаг. Тэсса вскрикнула, попыталась увернуться, но сильные руки схватили ее, легко подняли и перекинули через плечо. Она забилась, смеясь и протестуя, но он, не обращая внимания на ее легкие удары кулачками по спине, уверенно понес через порог обратно в тепло дома. Там, в центре главной комнаты, он осторожно поставил ее на ноги, но не отпустил, крепко держа за плечи. Дыхание его сбилось, но не от усилия, а от чего-то иного, что колотилось у него внутри.

Он смотрел на нее так пристально, что Тэссе стало жарко.

– Знаешь, – начал он тихо, почти с изумлением, – с первого взгляда, в Долине… я почувствовал. Что-то… сдвинулось. Во мне.

Он покачал головой, выражение мучительного непонимания исказило его черты.

– Я не знаю, готов ли я сдвинуться. Готов ли измениться сам. Я не понимаю, Тэсса. Почему я не злюсь? Почему я не тащу тебя в темницу, не пытаясь выбить признание в несуществующих кознях? Почему я…

Он замолчал, сжав ее плечи так, что кости хрустнули, но тут же ослабил хватку.

– Почему я чувствую тебя здесь, твое тепло, – он прижал кулак к груди, над бешено колотившимся сердцем, – и боюсь… боюсь потерять то, чего едва коснулся? Мы знакомы считанные дни! Я сошел с ума. Выжил из ума окончательно.

Тэсса не испугалась его смятения. Наоборот, ее сердце запело. Она подняла руку и мягко коснулась его щеки, заглядывая в самые глубины его растерянных глаз.

– Твой панцирь, Александр, – прошептала она, улыбаясь сквозь навернувшиеся слезы радости, – он был крепким, да. Но, видимо, не таким уж и непробиваемым, раз сломался так быстро.

Ее слова были не упреком, а приглашением – взглянуть правде в глаза.

Его взгляд смягчился, утонув в ее сиянии. Он наклонился, и его губы коснулись ее губ. Нежно. Медленно. Как будто он смаковал каждое мгновение этой новой, хрупкой близости, вкус доверия и надежды. Когда они наконец разъединились, дыхание их слилось в единый теплый поток.

– Я размышлял эти дни, – сказал он, не отрывая от нее взгляда, его лоб касался ее лба. – И понял… Ты не виновата в поступках своего отца. Так же, как и я… как и я не виноват в поступках своего.

Горечь и облегчение смешались в его голосе.

– Возможно, та проклятая прорицательница была права. Путь гнева, мести… он ведет только в пропасть. Тупик. Я больше не хочу войны. Что ты со мной сделала, женщина?

Он отступил на шаг, создав между ними небольшую, но ощутимую дистанцию. Его лицо вновь стало серьезным, хотя и без прежней ледяной жестокости.

– Но, Тэсса, – голос обрел стальную твердость, – пока я не разберусь в этом хаосе внутри… твое положение не изменится официально, ты – все еще моя пленница. Статус, за который моя прежняя ярость цеплялась бы мертвой хваткой. Теперь он… режет. Но это – пока единственная твердая почва под моими ногами.

Слова повисли в воздухе – обнадеживающие и отрезвляющие. Он признал ее невиновность, отверг путь ненависти, принял перемены в сердце. Но броня, хоть и треснувшая, не была сброшена. Он все еще держал ее на расстоянии, цепляясь за последний оплот старой, понятной логики ЕГО мира. Путь к свободе – и его, и ее – только начинался, и конец его был скрыт в тумане их собственных сомнений и нерастаявшего льда прошлого.

Глава 12

Тишина в покоях Тэссии была гулкой. Не мирной – тяжелой, как черное покрывало, закрывающее дневной свет полностью. Она стояла у высокого окна, пальцы бессознательно впивались в холодный камень подоконника. Внизу, во дворе замка, бушевал он. Александр. Его голос, резкий и не терпящий возражений, резал утренний воздух, отдаваясь эхом от серых стен. Воины замерли, как сбитые с толку овцы перед волком. Она видела, как его рука взметнулась в повелительном жесте, как спина напряглась в знакомой линии бескомпромиссной воли.

Раньше этот вид заливала ненависть, холодная и ясная. Теперь…после этих дней в его логове – охотничьем домике – что-то иное теплилось в груди. Тяжелое, горячее, стыдное.

– Он правит, – пронеслось в голове, и мысль эта не была окрашена осуждением. Это был факт. Жестокий, неоспоримый, как гранитные стены его замка. Она видела, как он это делает. Не только страхом – ледяной, безошибочной логикой, нечеловеческой энергией, сминаемой даже строптивых. И в этом была… сила. Устрашающая, всепоглощающая, гипнотическая.

Ее тело отозвалось предательским теплом, пробежавшим под тонкой тканью платья. Кости пальцев побелели на камне.

Память. Всегда рядом, тенью за каждым его взглядом. Первая ночь. Насилие. Боль, смешанная с ошеломляющим унижением, чувством полной утраты себя. Его руки, грубые и неумолимые. Его дыхание, горячее и чуждое. Его сила сломила ее сопротивление как сухую ветку. Слезы, проглоченные тогда, сдавили горло сейчас. Горечь подступила к глазам.

Но… – и это "но" было как нож в собственную душу. Но он не видел в этом только насилие. Нет, видел. Знал, что берет силой. Но для него это было… иным. Не просто удовлетворением похоти. Это был акт власти. Окончательное утверждение победы. Как сломанный меч врага. Она была трофеем. И в его жестокой, исковерканной логике мира, где сила – единственный закон, где сопротивление – преступление…

…люди Вечнолесья для него преступники.

Мысль пронзила, как озарение, мучительное и освобождающее. Он не маньяк, убивающий ради забавы. Он – судья и палач, вершащий свой жестокий, но справедливый суд. Александр искренне верил, что ее земля, ее народ заслужили уничтожение. И та первая ночь… была частью приговора.

Понимание. Не оправдание, а страшное прозрение. Она начала видеть его картину мира. Искривленную, чудовищную, но… целостную. В ней была своя леденящая логика, безупречная жестокость. Он действовал в ее рамках без колебаний. Эта цельность, фанатичная убежденность в своей правоте… гипнотизировала. Пугала до дрожи, но притягивала магнитом. Как смотреть в бездну и чувствовать зов.

Ее сопротивление казалось… неуместным. Как спор с ураганом о справедливости. Он был стихией. Слепой, разрушительной, но не лишенной устрашающей красоты мощи. Против стихии… не воюют. Ее принимают. Или гибнут.

Тело вспомнило не только боль. Оно вспомнило его. Невероятную силу, ощущаемую в каждом мускуле. Жар, исходивший от него. Чувство, что рядом с ним она живет острее, даже если эта жизнь – боль. Как стоять на краю пропасти – страх смешан с головокружительным влечением к падению.

Она видела его одиночество. Не как жертву, а как плату за путь. Замок – золотая клетка. Взгляды придворных – смесь страха, лести, ненависти. Ни доверия, ни искренности. Он был один. Абсолютно. Как вершина горы, где дуют лишь ледяные ветры. И в этом одиночестве она узнавала отголосок своего – дочери убийцы, пленницы, потерявшей все. Два изгнанника на разных полюсах. Не жалость (он растоптал бы ее с презрением), а странное… родство душ. Понимание цены за то, чтобы быть собой, пусть этот ты – разрушитель миров.

Взгляд короля метнулся вверх, к ее окну. Будто почувствовал. И она увидела в нем не ненависть, не триумф. Просто… констатацию. Ты здесь. Я вижу тебя. Мгновенного контакта хватило. Волна жара накрыла с головой. В груди сжалось – болезненно, сладко, невыносимо.

Она отшатнулась от окна, спина ударилась о стену. Ладонь прижата к бешено колотившемуся сердцу. Дыхание перехватило. Слез не было. Было осознание. Ясное, как удар колокола.

Она падала.

Не в обморок. Не в отчаяние. В бездну его власти. В огонь его ярости. В ледяное море его одиночества. И это падение было… ее выбором.

Цепи, ненавистные прежде, стали единственной опорой, связью с миром, где существовал он. Сопротивляться больше не было сил. Только всепоглощающая, леденящая дрожь – смесь ужаса и предвкушения. Ужаса перед готовностью принять его жестокость как плату за силу. Его гнев – как проявление неукротимой жизни. Его одиночество… как место, куда войти могла лишь она. И выжить. Или сгореть.

Она закрыла глаза, прислонившись головой к стене. Внутри бушевал хаос, но на поверхности – странное спокойствие. Битва проиграна. Не им. Ею самой. Себе. Она больше не боролась с чувством. Она начинала бороться за него – за право стоять рядом с ураганом, понять бездну, принять его целиком – палача, одинокого волка, завоевателя, видящего в ней… вызов. Ставка – не свобода. Ставка – ее душа. И она сделала ход.

Внизу его голос смолк. Наступила тишина. Но в ушах Тэссии звенело эхо его власти. И в груди, где горела ненависть, теперь тлел иной огонь – темный, обжигающий, фатальный. Огонь признания. Огонь падения. Огонь конца ее прежнего мира.

******

Утром ее позвали к нему в кабинет. Сердце билось, как пойманная птица. Она знала этот кабинет – место его ледяных масок. Но после домика… все могло измениться?

Кабинет Александра Греймарка. Просторный, с темным деревом, книжными шкафами до потолка, тяжелыми шторами. Мягкий свет лампы и камина создавал островки тепла в полумраке. На ковре – подушки, темно-бордовый шелковый шарф.

Александр стоял у камина. Взгляд, скользнув по ней, был не просто оценкой – он ласкал каждый изгиб, заставляя кровь приливать к щекам. Не улыбался, но в уголках губ – тень удовлетворения.

– Подойди, Тэсса.

Голос – не приказ, но просьба, не терпящая возражений.

Она сделала несколько шагов, грациозно, но с легким трепетом внутри. Остановилась, опустив глаза.

– Посмотри на меня.

Взгляд встретился с его пронзительным. Молчаливое повиновение.

– Ты знаешь, зачем здесь. Ты пришла, потому что хочешь принадлежать. Потому что твоя природа ищет направляющей руки, сильной воли. Моей воли. Я видел, как ты смотрела на меня из башни.

Сердце упало, затем забилось с бешеной силой. Он знал. Знает. Предвкушение сжало горло.

Он протянул руку, не касаясь, просто указывая пространство перед собой.

– Встань здесь.

Медленно обошел ее, как хищник, изучающий добычу. Пальцы слегка коснулись шеи, отодвинув каштановую прядь. Она вздрогнула, но не отстранилась.

– Ты прекрасна в своей хрупкости, Тэсса. Как редкий цветок. Цвести будешь лишь под моим солнцем, повинуясь прикосновениям.

Руки легли на плечи – сильные, теплые, медленно опуская ее на колени, на мягкие подушки перед ним. Направлял, а не давил. Тело послушно следовало.

Он взял темно-бордовый шелковый шарф, контрастирующий с ее бледностью. Движения неторопливы, ритуальны.

– Твои руки. За спину. Не для боли. Чтобы ощутила границы. Мои границы.

Связал запястья шелком – крепко, но не перетягивая, оставляя пространство. Связь символическая, подчеркивающая ее положение.

Он сел в кресло, смотря сверху вниз. Взгляд – смесь обладания и одобрения.

– Послушна. Это хорошо. Видишь свое место? У моих ног. Где безопасно. Где не нужно решать, бояться мира. Лишь слушать и повиноваться. Скажи, Тэссия, где твое место?

Она медленно выдохнула:

– У твоих ног… Александр.

Редкая, теплая улыбка тронула его губы. Рука коснулась щеки, скользнула по шее, к ключице, остановилась на вырезе платья. Пальцы отодвинули ткань.

– Хочешь, чтобы я прикоснулся?

Глубокий вдох. Кивок:

– Да… Пожалуйста.

– Проси правильно, моя девочка.

Закрыв глаза, выдохнула шепотом: – Пожалуйста… прикоснись ко мне… Мой Александр.

Он распахнул платье, обнажив хрупкое тело. Руки исследовали, не спеша. Наслаждался каждой реакцией: дрожь, учащенное дыхание, румянец. Ласкал грудь, пальцы кружили вокруг сосков, заставляя набухать, потом слегка сжал – не больно, но достаточно для вскрика и выгибания навстречу.

– Вот так. Твое тело говорит за тебя. Оно жаждет моих прикосновений, моей власти.

Наклонился, губы захватили сосок, лаская языком, слегка покусывая. Стон – смесь удовольствия и подчинения.

Рука скользнула вниз, к сокровенному. Пальцы ласкали через белье, чувствуя влажность.

– Уже готова? Так быстро? Ты создана для этого. Отзываться на меня.

И в этот момент он достал розу. Одну-единственную белую розу. Безупречную, как первый снег, с каплями ночной росы на бархатных лепестках. Вид этого хрупкого совершенства в его мощной, привыкшей сжимать рукоять клинка руке был ударом под дых. Безупречный бутон, холодный от влаги, казался невероятно хрупким на его ладони.

– Тэсс… – голос прозвучал непривычно тихо, почти неузнаваемо. Лишенный стали, он был обнаженным, как открытая рана.

Он приблизил прохладный бутон к ее щеке. Лепестки, нежнее шепота, коснулись кожи. Тэссия вздрогнула, как от удара током – не боли, от невероятной, щекочущей нежности. Глаза, широко распахнутые, метались по его лицу, ища привычную маску, жесткую линию рта. Нашла только… уязвимость. Глубину, не предполагаемую.

– Ты… – выдохнула она, голос сорвался. – Что ты делаешь, Александр?

Он не ответил. Внимание сместилось вниз. Роза описала плавную дугу, скользнув по изгибу шеи, к яремной впадине, где бешено стучал пульс. Лепестки, чуть влажные, оставляли невидимый след прохлады на груди, слегка дотрагиваясь до сосков. Тэссия замерла. Шок парализовал сильнее связок. Этот жест… так чужд всему, что она знала о нем. Так интимен. Лишен агрессии, яростной страсти.

Александр продолжил молчаливое исследование. Роза скользнула по хрупкой ключице, обрисовала линию, словно художник кистью. Опустилась ниже, к ее тайне. Не прижимаясь. Лишь касаясь. Лепестки цеплялись за ткань белья, передавая призрачное ощущение. По коже бежали мурашки – не от холода, от немыслимой, почти болезненной нежности.

– Я… не узнаю тебя, – прошептала она, и в голосе была не только растерянность, но и щемящая надежда.

Александр поднял глаза. Ни триумфа, ни сдержанности. Смесь страха и решимости.

– Броня… тяжела, Тэсса, – слова тихие, как шелест лепестков. – Иногда… ее нужно снять. Совсем. Чтобы дотронуться. Чтобы… почувствовать.

Молчание повисло, хрупкое, как сам бутон. В его глазах мелькнуло что-то дикое – страх перед этой обнаженностью души? И тогда знакомый стальной щелчок прозвучал внутри. Маска. Нужна маска. Хотя бы здесь, где ее уязвимость отражала его собственную. Он резко, почти грубо, отдернул розу, положив ее на стол, как улику.

– Держи руки за спиной, Тэсса, – голос вновь обрел ледяную твердость, но глубже, возможно, лишь он слышал дрожь.

– Да… Александр.

Он снял с них оковы одежды. Его пальцы легко, но властно скользнули вниз, между бедер. Движения точные, контролируемые. Довел до грани, но не дал перейти, снова и снова, заставляя стонать и молить взглядом.

– Пожалуйста… Александр… Я не могу…

– Ты будешь ждать. Пока я не решу, что ты готова.

Авторитет – неоспорим. Она кивнула, еле сдерживаясь, покорно принимая волю, тело трепетало от напряжения.

Александр поднял Тэссию, уложил на диван, руки за спиной. Взял за бедра, контролируя.

– Сейчас ты станешь моей. Окончательно. Прими меня.

Медленно вошел. Она вскрикнула, тело обвило его, принимая до конца. Не двигался сразу, давая ощутить наполненность, его власть внутри. Потом – медленные, глубокие движения. Каждое – демонстрация силы, контроля. Руки держат, направляют, задают ритм. Чувствует каждую эмоцию на ее лице: подчинение, доверие, нарастающее удовольствие.

– Александр… ты… ты везде…

– Да. Внутри тебя. В твоих мыслях. Ты моя, Тэсс.

Ритм ускорился, четкий. Он почувствовал, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, как она приближается к кульминации под его властью. Позволил ей ощутить ее первой, наблюдая, как тело бьется в судорогах наслаждения, пронзенное им. Лишь тогда отпустил контроль, его обладание стало глубже, мощнее, пока не излился в нее с низким стоном, прижимая к груди.

Держал ее, не отпуская. Связанные руки за спиной, тело прижато к его груди. Дыхание выровнялось. Пальцы нежно погладили волосы, спину. Поцеловал макушку, шепча:

– Ты совершенна. Моя послушная. Моя Тэсса.

Осторожно развязал шелк, массируя запястья. Помог встать, поддерживая дрожащие ноги. Укутал в мягкий плед, посадил рядом в кресло, рука обняла плечи. Власть проявлялась теперь в заботе, в абсолютной уверенности обладания.

Тэссия, измученная, но странно умиротворенная физической близостью и жгучим воспоминанием о розе, прижалась. В его власти, такой двойственной, она нашла не только подчинение, но и опору, которую искала ее душа – пусть и опору из льда и стали.

– Завтра я уезжаю, – сказал он. – Надолго. Замок будет под надежной охраной. Твои прогулки – только с Линарой и только в разрешенных местах. Твое поведение – безупречно. Если я услышу хоть намек на непослушание… – Он не закончил. Угроза висела в воздухе тяжелее любых слов. – Ты нужна мне… целой. Пока. Теперь, если пришла в себя, ты можешь идти.

Тэссия встала. Ноги немного дрожали. Она чувствовала на коже следы его пальцев, призрачную прохладу лепестков, слышала эхо его слов "Ты моя". Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

В груди Александра бушевал не шторм – адская кузница. Он метался. Хотел прижать Тэссу и не отпускать, и растоптать, вспоминая Вечнолесье. Там, где ковалась броня из гнева и льда, плавилось все. Каждый вдох обжигал горло, словно он вдыхал пепел. Пепел памяти. Пепел прошлого.

Тэсса.

Одно имя – как нож меж ребер, не убивающий, а живой, пульсирующий болью и… чем-то другим. Сладким, как первый глоток после жажды, и отравленным. Дочь отца-убийцы. Дочь поджигателя, чье пламя поглотило смех матери и сестры.

Он стоял у окна, сжимая подоконник до побеления костяшек. Его твердыня, тюрьма, царство – вдруг хрупкая скорлупа. Из-за одной пленницы. Не воительницы, не искусительницы, а девушки с глазами лесного полога, сломавшей его мир тихими стонами, редкими улыбками-зарницами, своей мягкостью. Она не штурмовала крепость – просачивалась, как вода сквозь камень, размывая устои ненависти.

«Она станет ключом…» – эхом прозвучал шепот прорицательницы. Ключом к чему? Забвению? Прощению? Нет! К новой агонии! Ключ, отпирающий сундук с тенями прошлого, с болью, скрытой гневом.

– Как? – прошипел он в тишину.

Как смотреть на нее, зная? Как не видеть в ее чертах лица, искаженные пламенем? Как заглушить трепет в груди?

Взгляд упал на дубовый ларец у камина. Там лежало предательство – портрет. Набросанный углем и сангиной в домике, в объятиях страсти. Тэссия. Обнаженная. На шкурах. Волосы темным водопадом на спине и груди. Губы приоткрыты. На коленях – полная отдача, жертва у ног повелителя. Зачем? Унизить? Запечатлеть победу? Или… поймать мимолетное ощущение чего-то большего?

Боль сжала горло тисками. Зачем брать его в Неревию? Рука потянулась, пальцы нащупали пергамент. Шершавость обожгла. Сжечь. Обязательно сжечь. Он сунул сверток в карман камзола, у сердца. Глупец. Безумец. Зачем носить изображение, убегая от нее? Знал ответ, но гнал прочь – слабость, предательство памяти!

– Плевать! – выдохнул с натужной бравадой, надевая плащ.

Просто любовница. Пленница. Дочь врага. Ничто. Расстояние убьет эту немощь. Вернет почву.

Приказы отдавались резко, как удары хлыста. Седлать коня! Готовить отряд! Облачился в плащ, амуницию. Каждый жест отточен, уверен. Король. Маска защелкнулась. Он – Александр Греймарк, непреклонная скала. Без роз. Внутри клокотал расплавленный свинец стыда и желания, у сердца предательски теплился сверток.

Перед отъездом, в седле вороного жеребца, он невольно бросил взгляд на башню. И замер.

Окно не было пустым.

Тэссия стояла там. Тонкая, как тростинка, затерянная в каменном проеме. Ветер трепал темные волосы. Смотрела вниз, прямо на него. Взгляд пронзал расстояние, находил его – растерянного зверя в клетке противоречий. Потом, медленно, преодолевая невидимую тяжесть, подняла маленькую ладонь. Не для прощания. Как печать. Как знак. Удерживала. Словно говорила сквозь камень и воздух: Вот. Здесь. Ты знаешь куда. Есть куда вернуться. Я буду здесь, мой Александр.

Удар под дых. Воздух перехватило. Сердце сжалось. Этот немой жест доверия… сбил спесь, ложную браваду. Отпрянул в седле. Куда вернуться? К тебе? К дочери убийцы? К своей пытке? Бешенство, замешанное на тоске, хлынуло в жилы. Резко дернул поводья.

– ВПЕРЕД! – рык, хриплый от невысказанного, прокатился по двору. Копыта били дробь, отряд рванул вперед, ворота с грохотом распахнулись.

Александр выпрямился в седле, вбирая холодный ветер, пытаясь сдуть жар страсти, запах ее кожи, смятение. Прочь. Прочь от ее глаз. Прочь от ладони на окне – немого знака и призыва. Прочь от запаха лаванды и весны, въевшегося в сердце. Ехал в Неревию спасаться. Убить нежность. Сжечь портрет и память о ее наготе, о жесте возвращения.

Он был фатально, ослепительно не прав. Не знал, что ладонь въелась в душу глубже клейма. Что рисунок у сердца не сгорит, а будет развернут в глухие ночи, угольные линии став картой безумия. Не знал, что время и расстояние не убьют чувство – раздают его в пожар, спалив баррикады дотла, оставив пепел гордыни и обжигающую чистоту невозможного выбора. Осознание придет позже. Гораздо позже. Когда повернуть коня будет нельзя – к башне, к окну, к ладони, манящей домой.

**************

Он уехал. Странная смесь грусти, пустоты… и тревоги. Куда? Надолго?

Только теперь, в холодном полумраке своей комнаты, Тэссия осознала глубину произошедшего в кабинете. Ее тело помнило все: властную силу его рук, невыносимую нежность лепестков розы, каждый его взгляд, их стоны, звучащие в унисон. Тело горело, будто Александр оставил на ней невидимые отметины – не синяки, не царапины, а что-то глубже. Следы, которые не сотрешь. Прохладу там, где касалась роза. Жар там, где был его взгляд. Ощущение шелкового узла на запястьях, хотя их давно сняли.

Она сделала шаг к двери. Ноги, помнящие и вес его тела, и невесомость его прикосновений, подкосились. Одиночество комнаты сжало горло тисками. Надо найти Линару. Услышать живой голос, чтобы заглушить эхо его слов: "Ты будешь ждать…" и шелест лепестков по коже. В коридоре каменный холод бил в лицо. Ладонь инстинктивно прижалась к груди – туда, где лепестки розы оставили невидимый, жгучий след. Там же гнездился страх: а что, если роза была лишь минутной слабостью тирана? Что если истина – в его приказе ждать, в угрозе, повисшей в его кабинете?

Тэссия медленно двинулась по коридору, прижимая ладонь к тому месту на груди, где еще жгло от призрачного прикосновения лепестков. Сердце колотилось не просто громко – оно билось вразнобой, как пойманная птица, мечущаяся между клеткой и небом. В голове кружилось от контраста: ледяная нежность розы и стальная хватка его власти. Он уехал. Сбежал? От нее? От того, что мелькнуло между ними в момент близости?

Она дошла до комнаты служанки, прислонилась к стене и медленно сползла на пол. Колени поджала к груди, обхватила их руками. В ушах звенело. Внутри – не пустота. Смятение. Выжженная земля, на которой росли два ростка: нежность лепестка и колючие иглы его приказов. Какому из Александру из них верить? Она сжала пальцы на руках, пытаясь поймать остатки его тепла. Но кожа уже остывала.

В такой позе ее нашла служанка, которая бежала с кухни.

– Госпожа Тэссия, да что же такое! Вам надо больше кушать, спать. Совсем себя не жалеете. Ну ничего, сейчас без короля отдохнете. А то ночами то совсем некогда спать, – явно смущаясь, произнесла Линара.

Тэсса смотрела на нее широко раскрытыми глазами, в которых все еще стоял туман пережитого.

– Ой, вы не представляете, что его Величество приказал. Вы не поверите! «Его величество разрешил вам гулять в зимнем саду», —сообщила служанка, сияя. – Это большая честь!

– Почему? – нахмурилась Тэссия, ощущая холодок тревоги. Разрешение? Сейчас? После его бегства?

Линара оглянулась по сторонам и понизила голос до шепота:

– Потому что там розы королевы. Его матери. Никто, кроме старого Торвальда и самого короля, не смеет туда входить. Даже… – она замялась, – даже фаворитки. Линара наклонилась ближе: – Говорят, приказ о саде отдал еще до… до утреннего совета. Перед тем как… ну, как вас позвал в кабинет. Видно, душа у него была неспокойна, ваша милость. Или… хотел оставить вам что-то взамен. Розы королевы… это вам не пустяк.

Тэссия остановилась, словно вросла в каменный пол. Разрешение, выданное до того, как он был с ней в кабинете. До розы. До его бегства. Жест… чего? Доверия, которого он так испугался после? Или последний подарок перед долгой разлукой, словно белая роза в миниатюре?

– Фаворитки? —ее голос прозвучал резче, чем она хотела.

– Ну да, – Линара покраснела. – Леди Кассиана, которую когда-то привели из Неревии. Она… продержалась дольше всех. Почти год. Но и не пускал в сад. А теперь… – девушка многозначительно подняла бровь, – теперь Его величество уже несколько месяцев не зовет ее в свои покои. И в купальни главные не берет. Все ждут, когда он объявит новую фаворитку.

Тэссия почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а в горле встал холодный ком. Почти год.

– Это не я, – резко сказала она, отворачиваясь, чтобы скрыть внезапный прилив жара к щекам.

Линара загадочно улыбнулась.

Глава 13

Дни без Александра текли в Дарнхольде иначе. Воздух, казалось, стал легче, хоть и пропитанным все тем же вечным льдом, камнем и неумолимой властью. Тэссия, помня его дозволение "гулять", обнаружила неожиданную свободу – свободу действовать. И она начала с сада.

Зимний сад оставался оазисом в каменной пустыне замка, бушевавшей метелями северного королевства. Под стеклянным куполом, сквозь который лился рассеянный свет, цвели розы – не только черные, как во дворе, но и алые, белые, нежно-розовые. Воздух был напоен их густым ароматом, смешанным с запахом трав и влажной, живой земли, которая уступала под ее пальцами, прохладная и рассыпчатая.

Сначала Торвальд, суровый старик с руками, изуродованными старыми шрамами от пожара, смотрел на нее с недоверием. Но видя, как аккуратно ее пальцы обходят шипы, как трепетно она касается листьев, словно боясь нарушить их сон, смягчился. Особенно когда она робко спросила о той главной белой розе в нише.

– Его величество сам, – пробурчал Торвальд, наблюдая, как она осторожно удаляет увядший лепесток с единственного, но совершенного бутона. – Никому не позволяет. Но раз разрешил вам… Смотрите не навредите.

Тэссия отдернула руку.

– Добрый день. Ее нельзя трогать? Такая красивая.

Старик изучающе посмотрел на нее, потом на розу. Его взгляд задержался на шрамах, пересекавших его кожу, словно карта былых катастроф.

– Белая королева, – сказал он наконец. – Единственная, что пережила тот Пожар. Его величество выходил ее сам. Годами поливает, ухаживает, лелеет… – Он внезапно ткнул корявым пальцем в грудь Тэссии. – А вам почему доверил?

Тэссия растерялась.

– Я… не знаю.

Торвальд хмыкнул, звук похожий на скрип старого дерева.

– Значит, увидел что-то. Он всегда видит.

Он повернулся и заковылял прочь, бросив через плечо:

– Поливайте по утрам. Не слишком много. И не трогайте руками.

Тэссия не навредила. Уход за "Белой королевой" стал ее ритуалом, якорем в этом каменном море. Каждое утро она шла в сад. Рыхлила прохладную землю, поливала чистой водой, проверяла листья на вредителей. Говорила с цветком тихим голосом, как когда-то говорила с целебными травами в своем лесу. Шершавая кора старого куста под ладонью напоминала ей корни дубов Вечнолесья. Это был островок ее прошлого «я», тихий и настоящий.

И она вдруг поняла: она попала не просто в сад. Это была душа Александра Греймарка. Запертая, выжженная, но живая. И он добровольно впустил ее туда, при этом сбежав от нее в Неревию. Но ответа "Зачем?" у Тэссы не было. Только смутная тревога, что он унес с собой часть правды, которую она инстинктивно чувствовала, но не могла ухватить – правду о смерти отца, о том, что он не был убийцей, а лишь солдатом… Если б он не уехал, она бы спросила. Доверила бы ему эту боль.

Зато люди начали ее замечать. Сперва украдкой, потом открыто. Горничные улыбались, проходя мимо. Стражники у ворот в сад кивали с чуть меньшей ледяной суровостью. Тэссия не пыталась понравиться – она просто была. Тихой, работящей, знающей толк в своем деле. И замок, этот суровый, недоверчивый организм, начал потихоньку принимать ее присутствие.

Однажды, неся веточку мяты и чабреца для чая, она заблудилась в лабиринте служебных переходов. Дверь с полуоткрытой створкой издавала странные, манящие запахи: химическая горечь, сладковатый дымок, терпкий аромат сушеных трав. Любопытство пересилило осторожность. За дверью оказалась лаборатория. Стеклянные колбы, гладкие и прохладные на ощупь, реторты, пучки засушенных растений, книги в потертых кожаных переплетах с непонятными зловещими символами. И молодой человек в испачканном фартуке, с всклокоченными каштановыми волосами и умными, живыми, но сейчас удивленными карими глазами. Он вздрогнул, увидев ее, чуть не уронив ступку.

– Вы… вы кто? – спросил он, быстро отставляя инструмент.

– Тэссия. Я… живу здесь. Простите, я заблудилась. Запах трав… – она показала свою веточки трав, словно оправдываясь.

Его лицо озарилось неподдельным интересом.

– Элион. Алхимик на службе Его величества. Вы разбираетесь в травах?

Так началось их знакомство. Элион, сын лекаря, попавший в Дарнхольд за "необычайный талант к смешиванию снадобий" (как он сам скромно говорил), казался родственной душой. Он знал свойства растений не только по книгам, но и по запаху, вкусу, виду. Тэссия, со своим опытом травницы, дополняла его академические знания практическими тонкостями. Она показала ему, как правильно сушить листья в тени, чтобы сохранить целебную силу, подсказала замену редкому ингредиенту в бальзаме для ран на более доступный, но не менее действенный местный аналог. Они часами могли говорить о свойствах северных мхов, о ядах и противоядиях, о сложных отварах. Элион был умен, весел, немного неуклюж и совершенно лишен высокомерия. В его компании Тэссия чувствовала себя почти свободной, почти собой. Их смех иногда разносился по каменным коридорам, когда какой-нибудь опыт шел не по плану, оставляя липкие следы на деревянном столе или легкий дымок под потолком. Но иногда, в моменты тишины, ловила себя на мысли, что его интерес кажется слишком… целенаправленным. Особенно когда он расспрашивал о Вечнолесье, о брате, о местах, где можно укрыться.

В один из дней Тэссия аккуратно разложила на столе пучки сушеных трав, собранных в саду. Лаборатория пахла дымом, металлом и горьковато-сладкой смесью лекарств и алхимических экспериментов.

– Вот, – она указала на темно-зеленые листья с резными краями. – Это зверобой. В Вечнолесье его называют «солнечной травой». Он помогает от боли в суставах, если настоять его на масле.

Элион, склонившись, осторожно взял листок, поднес к свету масляной лампы. Его карие глаза загорелись профессиональным, оценивающим интересом.

– У нас его используют для заживления ран, но я слышал, что в больших дозах он может быть ядовит.

– Да, – кивнула Тэссия. – Для некоторых людей смертельно опасен – она потянулась к другому пучку. – Мой брат… – Голос ее сорвался, будто зацепившись за колючее воспоминание об отравлении брата. – Мой брат Миррель часто рассказывал мне о травах, их свойствах.

Элион поднял на неё взгляд, внимательный, почти проницательный.

– Ты часто говоришь о нём. Вы были близки?

Тэссия улыбнулась, но в глазах ее стояла глубокая, знакомая грусть.

– Очень. Он старше меня на пять лет, но никогда не относился свысока. Учил меня всему – стрелять из лука, различать следы зверей, как выживать в лесу. Говорил, что в нашем мире нельзя быть слабой. – Она замолчала, вспоминая его смех, его твердую руку на ее плече. 0      – А ещё… он всегда защищал меня. Даже когда это стоило ему… Она не договорила. Стоило здоровья. Стоило, возможно, жизни. Валтор Ренар, хитрый советник… Кубок, предназначенный королю… Миррель, выпивший его за дядю-короля…Из Вечнолесья пришло донесение Александру, что ее брата, Роана и лекаря Фаэрона никто не может найти. Исчезновение. Живы ли они еще?

– Ты грустишь. С ним что-то случилось? – Элион нахмурился, его брови сдвинулись.

– Миррель… болен. Но я верю, что он поправится, – уже более бодрым, почти нарочитым голосом добавила девушка, отводя взгляд. Доверять здесь было нельзя никому. Даже этому милому алхимику.

Элион улыбнулся, но в его улыбке было что-то натянутое.

– Брат – это хорошо. Надеюсь, что он поправился и ты скоро увидишь его.

– Да, – прошептала Тэссия. – Надежду ведь никто не может отнять?

Она смотрела на травы, но видела бледное лицо брата в тот роковой вечер.

Тишина повисла между ними, густая, как дым от неудачного зелья. Элион осторожно положил руку на её плечо. Его прикосновение было теплым, но почему-то вызвало легкий озноб.

– Если он такой же упрямый и сильный, как ты, то точно жив. Вы обязательно увидитесь.

Тэссия хотела рассмеяться, но в этот момент дверь лаборатории распахнулась с такой силой, что задрожали колбы на полках.

Ворвалась Линара. Её обычно румяное круглое лицо было мертвенно-бледным, глаза – огромными от животного ужаса. Она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, словно отрезая путь погоне. Дыхание срывалось.

– Леди Тэссия! – она прошептала, почти не шевеля губами, ее взгляд метнулся к Элиону и обратно. – Беда! Кассиана… Она ходит по замку, как зловещая тень. Шепчется с придворными дамами, советниками… Я слышала свое имя и твое. И слово 'запрет'… 'Нарушение'… Она глотнула воздух, дрожа. – Про общение с мужчинами. Ты же знаешь приказ Александра… – взгляд ее, полный немой мольбы и тревоги, скользнул на Элиона.

Элион побледнел, как мел. Он бессознательно отодвинул ступку подальше от себя, словно она была уликой.

Тэссия фыркнула, пытаясь скрыть внезапно пробежавший по спине холодок.

– Это же глупость! Мы просто делаем лекарства, отвары! И я еще общаюсь с Торвальдом. Он тоже мужчина.

– Для нее это неважно! – Линара прошептала отчаянно, шагнув ближе. – Она ищет повод, чтобы растерзать вас! И если кто-то донесет королю про молодого мужчину, а не про старика Торвальда… Вы не знаете ее! Она хуже змеи!

Элион сглотнул, его пальцы нервно перебирали край фартука.

– Может… может, нам стоит быть осторожнее? На время?

– Александр не ревнивый глупец, – с большей уверенностью, чем чувствовала, сказала Тэссия. – Он поймет, что, между нами, ничего нет, кроме дружеского общения.

– Леди Тэссия… – Линара закусила губу до крови. – Вы до сих пор не видели его гнева. Он может быть… неумолим. Особенно если решит, что его обманули. А Кассиана умеет подать ложь как правду.

Яд интриг, густой и сладковатый, как запах гниющего цветка, разливался в воздухе Дарнхольда. Кассиана. Имя ее произносили шепотом, с опаской. Бывшая фаворитка короля. Красота ее была ослепительной и смертоносной, как яд кобры. Иссиня-черные волосы в тяжелой прическе, безупречно белая кожа, глаза цвета темного сапфира, полные надменности и вечной, леденящей обиды. Она одевалась в глубокие, богатые цвета – тирский пурпур, изумруд, полуночная лазурь – подчеркивая свою царственную осанку. Шпионка Валтора, о чем не догадывался абсолютно никто здесь. Ее истинное лицо знали лишь немногие. И Тэсса была не в их числе.

Ее падение с пьедестала, когда Александр охладел и забыл о ней задолго до появления Тэссии, оставило в душе не горечь, а холодную ярость и жажду мести. И появление дикарки из Вечнолесья, этой "грязи из-под ногтей", которая осмелилась не просто жить в замке, но и ухаживать за садом короля, вызывать улыбки у окружающих людей, а главное – завладеть вниманием Александра, пусть и как пленница – было последней каплей. Валтор требовал действий. Использовать девчонку. Найти слабость. Выманить Греймарка. И она это сделает, что ледяной король сгорел в своей ярости и ревности.

– Смотри на нее, – шипела Кассиана своей верной горничной, наблюдая из узкого окна, как Тэссия несет в лабораторию пучок свежих трав. – Воображает, что что-то значит. Александр тоже пешка в игре кузена. Он их уничтожит всех – ее губы растянулись в безрадостной, хищной улыбке, – Элион тоже знает свою задачу.

Кассиана действовала. Она шептала, сеяла зерна слухов среди тех, кто еще помнил ее влияние, побаивался или завидовал Тэссе. Слухи о нарушении королевского запрета ползли по замку, как ядовитый плющ.

А погруженная в работу в саду, в увлекательные, но все более настораживающие беседы с Элионом, в простую радость от того, что ее руки снова делают что-то полезное, Тэсса не замечала тени, которые сгущались за ее спиной.

*********

Прогулка в сад в тот день началась с тревожного шепота Линары.

– Вы думаете, это шутки? Кассиана хочет вашей крови. И если она убедит Александра, что вы…

– Что я что? – резко обернулась Тэссия, сердце екнуло. – Что я предала его доверие? Я даже не знаю, в чем оно заключается! Я пленница. Он сам сказал и убежал в Неревию.

– Но вы… не как другие, – тихо, с отчаянием сказала Линара. – И все это чувствуют. Элион… Он не боится? За свою голову?

Тэсса громко вздохнула, пытаясь отогнать навязчивый страх:

– Линара, мы ничего не делаем такого ужасного. В конце концов, я приготовлю вашему королю успокаивающий отвар, пусть поменьше нервничает и выдумывает проблемы на ровном месте.

Линара только покачала головой, глаза ее блестели от непролитых слез.

В этот момент из-за кустов роз, окутанных легким паром от полива, появился Торвальд.

Старый садовник молча посмотрел на Тэссию, потом на Белую Королеву, которую она только что полила. Его взгляд, острый, несмотря на возраст, скользнул к основанию куста.

– Вы сделали невозможное, – хрипло произнес он. Голос его звучал необычно, почти с почтением.

– Что? – Тэссия насторожилась.

– Смотрите. – Он указал корявым пальцем на землю у самых корней старого куста. Там, среди темной, почти мертвой на вид земли, пробивался тонкий, хрупкий, но невероятно живой зеленый побег. – Росток. "Белая королева" дала потомство. Впервые за все годы.

Тэссия ахнула, опустившись на колени. Прохладная влага земли сразу проступила сквозь ткань платья.

– Я… я даже не заметила!

Торвальд усмехнулся, и в этой усмешке была капля тепла.

– Его величество… будет несказанно рад.

– Рад? – Тэссия подняла на него глаза. – Он же даже не знает, что я ухаживаю…

– Он знает о вас все, леди, – перебил ее старик, и в его голосе прозвучала непререкаемая уверенность. – И если он до сих пор не запретил вам приходить сюда… значит, ваши руки здесь нужны.

Линара нервно переступила с ноги на ногу, озираясь, словно ожидая появления Кассианы из-за каждого куста. Тэсса же, глядя на нежный росток, почувствовала прилив странной смелости.

– Но Кассиана…

– Кассиана – ненужное прошлое, – буркнул Торвальд, плюнув в сторону. – А это… – он снова ткнул пальцем в росток, – это будущее. Хрупкое. Его нужно защищать.

Тэссия осторожно, кончиком пальца, коснулась молодого растения. Оно было таким беззащитным и таким сильным одновременно.

– Я просто хотела помочь ему жить.

– Ты сделала больше, – прошептал старик, и его шрамы казались в этот момент не уродством, а отметинами выжившего. – Ты дала этому месту… шанс.

В тот миг страх отступил. Тэссия знала – Александр вернётся. И когда он увидит “Белую королеву”, ожившую под ее руками… Когда он увидит этот росток, пробивающийся сквозь мертвую землю его прошлого…

Когда он узнает, что это ее вера, ее упорство сделали это возможным… что-то сдвинется. Лёд в его сердце треснет. Тогда она посмотрит ему в глаза. Не с покорностью пленницы. Не со страхом жертвы. А с тихой силой той, чьи руки вырастили надежду там, где даже он, Король льда, давно перестал верить в чудеса.

Потому что никто – ни Кассиана, ни весь этот проклятый замок – не сможет отнять у них этого. Никто. Даже он сам.

Тэссия глубоко вздохнула и улыбнулась. Впервые за долгое время – без страха, только с жгучим ожиданием – когда же вернется Александр? Она достала из поясной сумочки маленький кусочек угля, и на обратной стороне этикетки от пузырька с сушеными ягодами (которую Элион небрежно бросил в корзину) быстро набросала несколько линий: силуэт цветка, а под ним – маленький, но четкий замок с закрытыми воротами. Знак. Я здесь. Я не уйду. Она сунула бумажку под край горшка с мятой на подоконнике лаборатории – там, где Александр, знающий про нее все, мог бы найти.

Вечером, когда тени стали длинными и холодными, Элион нашел ее у задних ворот, ведущих к заснеженному склону. Его лицо было напряженным, глаза бегали.

– Тэссия! – он зашептал, оглядываясь. – Слушай, это опасно. Кассиана… она не остановится. Она сожрет тебя. Александр… ты не знаешь, что он может сделать в гневе!

– Я не сделала ничего дурного, – твердо сказала Тэссия, но холодок снова пробежал по коже.

– Неважно! – Элион схватил ее за руку, его пальцы были горячими и влажными. – Уходи! Прямо сейчас! Я знаю путь через старые туннели. Я помогу тебе бежать! Мы можем уйти в Вечнолесье, найти твоего брата…

В его глазах горел странный, почти панический огонь. Слишком настойчиво. Слишком… по плану. План Валтора. Выманить. Использовать ее для поиска Мирреля? Или как приманку для Александра?

– Нет, – Тэссия вырвала руку, отступив на шаг. Камни под ногами были холодными. – Я не сбегу. Я остаюсь.

– Ты глупа! – в голосе Элиона прорвалась злоба, маска добродушного алхимика сползла. – Он тебя сломает!

– Пусть! Я не сбегу, – повторила она, глядя ему прямо в глаза. – Я жду его.

Элион замер. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на досаду и… расчет. Он резко кивнул, не как друг, а как сообщник, понявший, что план "А" провален.

– Как знаешь.

Он быстро скрылся в сумерках. Тэссия стояла одна, слушая, как ветер воет в башнях. Она повернулась, чтобы идти обратно, но из тени стены вышли четверо. Мужчины в темных, не замковых одеждах, с лицами, скрытыми капюшонами. Их движения были быстрыми, беззвучными, как у Клыков Теней, но без их изысканной жестокости. Наемники. Лазутчики.

Тряпка, пропитанная чем-то сладким и удушливым, закрыла ей рот и нос. Мир поплыл. Последнее, что она успела подумать, цепляясь за ускользающее сознание, было о рисунке под горшком. Александр… найди…

Тьма накрыла ее с головой. Девушку потащили прочь от замка, в ночь, к Валтору. К человеку, который отравил брата. К человеку, который знал от Кассианы слишком много. Знавший, что пленница короля Греймарка проводила с ним ночи. И теперь Валтору нужна была не просто племянница короля. Ему нужна была приманка для Короля Льда. И ключ к его уничтожению.

Глава 14

Неревия встретила Александра Греймарка холодным дождем и бесконечными отчетами. Он нырнул в дела, как утопающий в мутную воду – с отчаянием и слепой надеждой, что рутина захлестнет, задавит, убьет ту чумную лихорадку в крови, что звалась Тэссой. Он бежал от власти, которую она над ним имела, от этой унизительной слабости, от страха, что она – его погибель. Дни сливались в монотонный поток: инспекции гарнизонов, все солдаты дрожали под его ледяным взглядом, проверка налоговых ведомостей – цифры плясали перед глазами, не задерживаясь в сознании, чертежи новых мостов – и тут же рождались облики Тэссы в купальне.

Ночи… Ночи были еще большим адом.

Вино. Крепкое, местное, обжигающее глотку. Он пил его как воду, жадно, до беспамятства, в одиночестве своих роскошных, но ледяных апартаментов. Пил, чтобы не видеть ее лица в темноте. Пил, чтобы не чувствовать жгучую пустоту в груди. Пил, но забыться не получалось. Лишь на миг сознание уплывало, а затем – бац! – она являлась. Ярче, чем наяву.

Темные каштановые волосы, рассыпавшиеся по подушке или его груди… Ярко-зеленые глаза, как изумрудные озера в лесной чаще, то полные слез, то искрящиеся неведомым светом… Веснушки, рассыпанные по переносице и щекам, словно золотая пыльца на пальцах… Пухлые губы, которые он кусал в ярости и целовал в безумии… Хрупкие ключицы, изгиб которых сводил с ума… Ее маленькая, упругая грудь, которая так призывно помещалась в его ладонь…

Вкус ее кожи – смесь меда и трав. Этот вкус преследовал его, как проклятие. Он хотел большего. Хотел испробовать ее снова везде. На ковре перед камином, на холодном каменном подоконнике его покоев, на грубом столе в его кабинете, в гроте водопада… Жажда обладания была физической болью, грызущей нутро.

Он пытался найти ей замену.

Наместник, льстя, подсовывал ему местных красавиц. Одна была пышной, как спелый персик, другая – гибкой, как ива, третья напоминала Кассиану (и почему он до сих пор не выгнал надоевшую неревийку из замка?). Но все они были пусты. Их прикосновения не зажигали искры, лишь оставляли ощущение чуждой липкости. Их поцелуи были пародией на те, что жгли ему душу. Он смотрел на их округлости и видел хрупкие изгибы дикарки; слышал их смех и ловил эхо ее стонов. Отвращение подкатывало к горлу. Он отсылал их прочь, грубо, иногда со злобой, обвиняя в… в чем? В том, что они не она?

Тогда он доставал ее портрет.

Тот самый, затасканный, с углами, потрепанными от бесчисленных развертываний. Он так и не смог его сжечь. Костер на привале казался кощунством. Огонь… Огонь убил его семью. Огонь навсегда связал его с Тэссой проклятой нитью. Сжигать ее образ – все равно что сжигать часть себя, больную, но живую. При свете дрожащей свечи или в пьяном мраке он проклинал себя, но разворачивал пергамент снова. Любовался, как маньяк, впитывая каждый штрих – изгиб талии, тень под ключицей, форму пухлых губ. Его пальцы дрожали, скользя по холодной, безжизненной поверхности, бесплодно пытаясь вызвать в памяти живое тепло, упругость ее кожи под своей рукой. Желание, острое и постыдное, вонзилось ниже живота, заставляя сердце бешено колотиться. Он ненавидел этот рисунок. Ненавидел слабость, заставляющую его возвращаться к нему ночь за ночью, как к единственному источнику яда, без которого он уже не мог. Портрет был его тайной чумой, его постыдным наслаждением и пыткой.

Прошло четыре месяца.

Четыре месяца непрерывных дел правителя, пьяного забытья и ночных бдений над проклятым пергаментом.

Забыть? Он не забыл ни секунды. Каждое донесение из Дарнхольда, приходящее с гонцом, заставляло его сердце бешено колотиться. Он рвал печати дрожащими руками, жадно выискивая строки о ней.

Охрана докладывала: пленница жива-здорова, ведет себя спокойно, много читает, гуляет в саду.

Спокойно? Читает? Гуляет? Александра это раздражало. Почему она не страдает? Почему не чахнет? Почему не молит о его возвращении?!

И вот наконец-то гонец передал ее письмо. Сердце мужчины заколотилось с немыслимой силой, пытаясь разорвать его грудь бесконечными ударами. Сначала – только это. Глупое, детское ликование: она написала! Он почти не дышал, разворачивая пергамент, пальцы чуть дрожали.

Конверт из плотного пергамента, слегка пахнущий лавандой и чем-то тёплым – ее любимым мёдом, может быть, или сушёными травами, которые она вечно носила с собой. На нём нет печати, только аккуратно выведенные чернилами буквы: «Александру, моему королю».

Внутри лист с неровными краями, будто вырванный из дневника. Почерк Тэссы лёгкий, изящный, но не каллиграфический: буквы чуть неровные, будто она торопилась или волновалась. Строчки то поднимаются, то опускаются, как дыхание. В углу нарисованная от руки роза, не идеальная, но живая: лепестки слегка растрепаны, один даже опадает.

Он жадно вчитывался в каждую букву.

Александр, представляешь весна пришла в Дарнхольд. Я даже не думала, что твой снег будет таять. Ты помнишь тот куст диких роз у восточной стены? Он расцвел – алый, как подклад твоего плаща в тот день, когда ты уезжал. Я ухаживаю за ними, поливаю, хотя Торвальд смеется: говорит, что с таким рвением, скоро в замке везде будет розарий. Но мне нравится думать, что они цветут потому, что кто-то о них помнит.

Я делаю отвары из мяты, душицы, пустырника. Мама делала от бессонницы и мне помогает частенько. Иногда засиживаюсь допоздна с книгами из библиотеки – той, что ты разрешил мне посещать. Читаю о травах, звёздах, древних камнях. Элион (ты, наверное, хмуришься сейчас, он же мужчина, твой алхимик, поданный, но мне он просто стал другом) говорит, что у меня «талант к невыносимому любопытству». Если захочешь меня наказать за это общение, ну что же – я приму. Но общаться не перестану, мой ледяной король.

Я познакомилась с кузнецовой дочерью она приносит мне иногда железные кованые цветы. Честно, это ужасно. Но я молчу и принимаю. И общаюсь с поваром, который тайком оставляет мне сладкие пирожки и любимый мед. И даже с твоим старым Редигером разговариваю, хотя он иногда похож на тебя, редкостный зануда (прости, ты, конечно, не настолько) он учит меня играть в шахматы, хотя я ужасно проигрываю. Мир оказался… больше, чем я думала. Спасибо тебе за это.

А ещё…Иногда я вспоминаю то утро. В кабинете, розу и твои пальцы, движения во мне. Я тогда подумала: вот он, настоящий. Не король. Не господин. Просто человек. И с тех пор......иногда я не могу заснуть.

Когда ты приедешь?

Твоя Т.

P.S. Роза – это не намёк. Просто… мне нравится, как они пахнут и твои…их прикосновения. И прости, ты, конечно, не зануда.

Александр аккуратно сложил письмо, спрятал его в потайной карман камзола на груди. Потом взял перо, чтобы ответить и замер. Он приедет сам. Она просит, ждет его.

Розы. Твой снег растаял. Что это? Насмешка? Ласка? Он замер, перечитывая строчку снова и снова, словно в ней был спрятан ключ к чему-то важному.

Она помнит его плащ, тот день в кабинете. Грудь сжало незнакомое, почти болезненное тепло. Рука сама потянулась к месту у сердца, куда только что положил письмо, будто он мог прижать к себе сам образ, вызванный строками.

Улыбка, рожденная благодарностью за большой мир и образом Редигера-зануды, еще теплилась на его губах…

А потом – эти строки в письме про Элиона. Это что такое?! Он же четко сказал не общаться с мужчинами. Осознание собственника ударило, как пощечина. Друг? Он прочёл ещё раз. Медленно.

«Ты, наверное, хмуришься сейчас…»

Да. Хмурится. Стискивает зубы так, что челюсть свело судорогой. Имя “Элион” горело в мозгу раскаленным клеймом. Друг? Этот жалкий алхимик?!

Как она посмела? Как посмел он, этот… этот мальчишка в его лаборатории?!

«Мир оказался больше, чем я думала. Спасибо тебе за это.»

Он замер. Она благодарит.

Не за замки или титулы, которые он мог бы дать… а за право дышать, видеть, говорить. За то, что он… невольно… распахнул для нее дверь из клетки. Этот простая, бесхитростная благодарность обезоружила сильнее любой лести.

Он почти усмехнулся. А потом…

Но мысль о том, что она делит свои дни, свои улыбки, свои разговоры с этим… алхимиком, снова перехватило дыхание яростью.

«…то утро. В кабинете, розу и твои пальцы…»

Воздух вырвался из лёгких резко, как от удара. Она помнит.

Не короля. Не господина. Его.

И вдруг – ярость вернулась, но уже другая. Жгучая, слепая.

Все доводы, вся ненависть к собственной слабости, весь страх перед властью этой хрупкой девушки, добравшейся до потайных закоулков его души – рассыпались в прах. Осталась только жгучая, слепая ярость обладания и страх… Страх опоздать. Он должен видеть её. Ощутить. Убедиться, что она – его. Сейчас же.

Где мой конь?! приказ сорвался с его пересохших губ, голос звучал чужим.

Советник что-то лепетал про важные встречи, про оставшиеся дела – но слова долетали, как гул горного водопада. Александр уже мчался в седле, мысленно сокрушая кирпичи Дарнхольда, отделявшие его от нее. Он знал только одно: если рука этого ничтожного алхимика… если его взгляд… если его дыхание коснулось ее… Он вырвет ему сердце голыми руками. А ее… ее он запрет так высоко и так глубоко, что даже солнце о ней забудет.

Он ехал. Мчался, хотя еще недавно мечтал избавиться от этой привязанности и разорвать нити, связавшие их с Тэссой.

Глава 15

Дарнхольд встретил Александра Греймарка не раболепным молчанием, а гулкой, леденящей душу пустотой. Он въехал во двор сквозь завесу дождя, едва сдерживая коня, чьи ноздри рвали пар в такт его собственному дыханию – короткому, обрывистому, полному ярости и невыносимого ожидания. Он не видел ничего, кроме лица Тэссы, которое вот-вот должно было возникнуть в дверном проеме – испуганное, упрямое, живое. Ее глаза, которые скажут ему… что? Он не знал. Знал только, что должен был видеть ее. Сейчас.

Но дверь главного входа оставалась глухой. Ни тени движения за узкими окнами. Только стражники у ворот, застывшие в неестественно напряженных позах, и старший оруженосец, бледный как смерть, шагнувший навстречу.

– Ваше величество… – начал он, голос сорвался.

Александр спрыгнул с коня одним резким движением.

– Где она? – Голос прозвучал низко, как грохот камнепада в горах, наполняя утренний воздух стальной угрозой. – Вывести ее. Немедленно.

Оруженосец сглотнул, глаза метнулись в сторону, к фигуре, появившейся на крыльце.

Кассиана. Она стояла там, как изваяние из холодного мрамора, облаченная в бархатное платье темно-бордового цвета. Ее иссиня-черные волосы были убраны в безупречную, тяжелую прическу, подчеркивающую белизну кожи и холод сапфировых глаз. На губах играла тонкая, ядовитая усмешка.

– Вы опоздали, Александр, – ее голос был сладок и ядовит, как сироп из цикуты. – Ваша лесная игрушка… сбежала.

Слово ударило его в солнечное сплетение. Сбежала. Воздух вырвался из легких с хрипом. Мир на мгновение поплыл, расплываясь в багровых пятнах ревности. Он увидел портрет на пергаменте – ее наготу на шкурах. Услышал ее стон в кабинете. «Когда ты приедешь?» Ложь. Все ложь?

– Врешь, – прошипел он, делая шаг к ней. Земля под ногами, казалось, дрогнула. – Где она?!

Кассиана не дрогнула. Она спустилась по ступеням с грациозной медлительностью, ее взгляд скользнул по его перекошенному от ярости лицу с почти сладострастным любопытством.

– Ох, милый мой король… Ты так и не научился видеть правду под маской невинности? Я предупреждала. Не раз. Но ты ослеплен был ее… Хм, шармом. – Она презрительно сморщила нос. – А меж тем, пока ты разбирался с делами Неревии, она вовсю пользовалась твоим доверием. И твоим запретом… на общение с мужчинами. – Она сделала паузу, наслаждаясь видимым напряжением в его челюсти, в сжатых кулаках. – С твоим алхимиком. Элионом. Они были неразлучны. Смеялись, шептались в его лаборатории… Гуляли в твоем саду.

Имя «Элион» в ее устах стало раскаленным гвоздем, вбитым в висок. Александр увидел его – этого темноволосого мальчишку. Его руки на Тэссе? Его поцелуи на ее губах, которые должны были принадлежать только ему? Жгучая волна ревности, острее и грязнее всего, что он знал, захлестнула его. Он чувствовал это физически – как будто гнилую падаль затолкали ему в глотку.

– Она сбежала… с ним? – Голос сорвался, стал чужим, хриплым. В ушах зазвенело.

Кассиана кивнула, подчеркнуто скорбно.

– Вместе. Убежали три дня назад, под покровом ночи. Воспользовавшись твоим отсутствием. Наверное, в ее проклятое Вечнолесье, к братцу… или к новому покровителю. – Она шагнула ближе, запах дорогих духов – амбра и что-то гнилостное – ударил ему в ноздри. – Она тебя обманула, Александр. Использовала. А ты… поверил в сказку про лесную дикарку с чистым сердцем. Как же это… унизительно для Короля Льда.

«Унизительно». Слово попало в самую больную точку – его страх перед собственной слабостью, перед ее властью над ним. Ярость, черная и слепая, взорвалась внутри. Он зарычал, низко, по-звериному, и рука в перчатке взметнулась. Он видел, как Кассиана инстинктивно отпрянула, страх мелькнул в ее глазах – и это лишь подлило масла в огонь. Он мог сломать ее. Сейчас. За эти слова. За эту ложь… Или правду?

– Ваше величество! Нет! – резкий, перепуганный крик Линары. Маленькая горничная Тэссы выскочила из дверей, ее лицо было залито слезами, круглые глаза полны отчаяния. За ней, тяжело опираясь на палку, заковылял Торвальд, его шрамы казались глубже в сером свете утренней зари.

– Она не сбежала! – выдохнула Линара, падая на колени перед Александром, цепляясь за край его плаща. – Не верьте ей! Тэссия ждала вас! Каждый день! Она ухаживала за садом, за Белой Королевой… Она…

– Росток, – хрипло перебил Торвальд. Его стальные глаза, не мигая, смотрели на короля. – Она спасла Белую Королеву. Куст дал росток. Первый за годы. Живой. Она ждала, чтобы показать вам. Говорила… что вы поймете.

Росток. Белая Королева. Сад – его сад, его душа, в которую он допустил ее. Мысль была как удар обухом. Он отшатнулся от Линары, не видя ее слез. «Твой снег растаял». Письмо. Искренность в каждой неровной букве. Кто из них врёт?

Он оттолкнул Кассиану, не глядя на ее победную или испуганную гримасу – ему было все равно. Он двинулся к замку, не видя ничего вокруг. Солдаты расступались перед ним, как перед смерчем. Он шел по знакомым коридорам, но они казались чужими, враждебными. Воздух был тяжелым, лишенным ее запаха – только пыль, камень и страх. Он шел в сад.

Зимний сад встретил его тишиной и холодом. Стеклянный купол пропускал серый, мертвый свет. Розы цвели, но их аромат не радовал, а душил. Он подошел к нише. Белая Королева стояла там – величественная, хрупкая. И у ее подножия… тонкий, хрупкий, но невероятно живой зеленый росток, пробившийся сквозь темную землю. Как она сама пробилась сквозь его лед.

Торвальд не соврал.

Он опустился на одно колено. Его пальцы, дрожа, коснулись нежного ростка. Ее руки делали это. Ее вера. Ее упорство. «Я жду его». И она… сбежала с алхимиком? Вдруг? После этого?

Сердце сжалось не яростью, а холодной, пронизывающей до костей пустотой. Потерей. Он снова проиграл. Снова потерял то, что не смел даже назвать своим. Но… не так. Инстинкт, острый, как клык барса, зашевелился под грудой гнева и ревности. Это было непохоже на нее. Не на ту, что вырастила надежду из мертвой земли. Не на ту, что написала «Когда ты приедешь?».

Его взгляд метнулся по саду, цепляясь за детали. И остановился на окне в лабораторию, выходящим в оранжерею. Там под горшком с мятой, что-то белело.

Запах трав, горечи и чего-то сладковато-удушливого ударил в нос. Беспорядок. Но его не интересовали колбы. Он подошел к окну. Аккуратно, кончиками пальцев, извлек из-под горшка смятый клочок бумаги – этикетку от пузырька. На обороте – рисунок. Углем. Неумело, но с какой-то трогательной старательностью: нежный цветок… и под ним – замок. Замок с закрытыми воротами.

Закрытыми.

Он замер. Весь мир сузился до этого клочка бумаги, до этих линий. Не бегство. Не предательство. «Я здесь. Я не уйду». Ее знак. Ее обещание, данное ему. И оно было нарушено. Не ею.

Холод. Ледяной, абсолютный холод разлился по его жилам, вытесняя ярость, выжигая ревность. Он стоял, сжимая бумажку в кулаке. Вспоминал. Каждую деталь. Ее письмо. Ее смех в коридорах. Ее разговоры с Торвальдом, с Линарой… И с Элионом. Алхимиком. Который исчез. Вместе с ней. И Кассиану. Которая так старательно вливала в него яд подозрений. Которая знала про запрет.

Пазлы, острые и кровавые, складывались в ужасающую картину. Не измена. Похищение.

И кто-то в этом замке помогал. Кто-то знал. Кто-то солгал ему в лицо.

Медленно, очень медленно Александр разжал кулак. Смятая бумажка с рисунком упала на алхимический стол. Он поднял голову. Глаза его были уже не бешеными. Они стали цветом зимнего неба перед бураном – абсолютно пустыми, мертвыми, не отражающими ни единого луча света. Лед, в который превратилась вся его ярость.

Он вышел из лаборатории. Его шаги по каменным плитам замка звучали мерно, как удары погребального колокола. Александр прошел мимо перепуганных слуг, мимо Линары, которая всхлипывала, мимо Торвальда, чей усталый взгляд пытался проникнуть в эту новую, страшную пустоту. Он вышел в главный зал.

Кассиана все еще стояла там, у камина, поза расслабленная, но в глазах читалось напряжение. Она ждала бури. Ждала его сломанным.

Александр остановился в нескольких шагах от нее. Тишина в зале стала гнетущей, звенящей.

– Кассиана, – его голос прозвучал тихо, почти ласково, но от этого стало только страшнее. – Ты так много знаешь. Так много… предупреждала.

Она натянуто улыбнулась, пытаясь сохранить маску уверенности.

– Я лишь хотела уберечь тебя от позора, Александр. От…

– От лжи, – он закончил за нее. Его пустой взгляд скользнул по ее лицу, как по куску мрамора. – Или от правды? Мне теперь очень интересно разобраться.

Он сделал едва заметный жест рукой. Из тени колонны вышел человек. Высокий, сухопарый, в простой черной одежде. Его лицо было бесстрастным, только глаза – жесткие, темные, глубоко посаженные – казалось, видели все и сразу. В руках он нес небольшой кожаный сверток, издававший тихий, зловещий лязг металла.

– Мастер Орлан, – представил его Александр, не отрывая взгляда от Кассианы. В ее глазах наконец мелькнул настоящий, животный страх. – Он мастер своего дела. Вопросов… и ответов.

Александр указал на дверь в боковую башню, где находились помещения для допросов. Его голос оставался ровным, ледяным, лишенным всякой эмоции.

– Пожалуйста, Кассиана. Пройдем. Нам есть о чем поговорить. Долго. И… очень обстоятельно. О Тэссе. Об Элионе. О тебе. О том, кто в моем замке осмелился коснуться того, что принадлежит мне.

Он сделал шаг вперед. Не угрожающе. Просто… закрывая путь к отступлению. Ледяная пустота в его глазах обещала не смерть, а нечто гораздо более страшное – беспощадное, методичное уничтожение. Ради одной цели. Ради одной истины. Ради нее.

Кассиана отступила на шаг, ее безупречная маска треснула, обнажив панический ужас. Игра была окончена. Началась охота.

Глава: 16

Ледяной сквозняк гулял по каменному мешку боковой башни, смешиваясь с запахами крови, пота и страха. Александр стоял неподвижно, опираясь руками о столешницу, заваленную пергаментами с признаниями. Перед ним, прикованная к стулу, сидела Кассиана. Но это была уже не придворная дама из Неревии в бархате цвета запекшейся крови. Это была разбитая кукла. Ее безупречные волосы спутаны и слиплись, дорогие одежды изорваны и запачканы. Один глаз смотрел тускло, другой заплыл от удара. На безукоризненной коже – синяки и следы ожогов, а на губах больше не было ядовитой насмешки, лишь дрожь и кровоподтеки. Но самое страшное – пустота в ее взгляде. Пустота, которую оставил Мастер Орлан, выскаблив ложь до костей.

Александр не чувствовал ни вкуса победы, ни жалости к этой женщине. Только всепоглощающий, леденящий гнев и целеустремленность добиться правды. Он медленно поднял один из пергаментов, исписанный дрожащим, но узнаваемым почерком Кассианы. Признание. Во всем.

– Итак, – его голос был тихим, как шелест крыльев совы, но он резал тишину острее любого меча. – Валтор. Твой кузен. Твой истинный господин. Он отравил Мирреля. Яд замедленного действия, который так похож на тот, что мы используем в клинках. И передала его ты! – Он бросил пергамент на стол перед ней. – И ты знала, что он планирует захватить трон в Вечнолесье. Знала, что он держит старого короля Ориона в заложниках. Знала, что он хочет ее. Племянница короля Тэссия укрепила бы его власть. Его ключ к лесу. Раз с её братом невозможно договориться, и он хочет только мира.

Кассиана попыталась кивнуть, но лишь слабо дернула головой. Горловой хрип был ее ответом.

– Это все – правда. Александр, прошу пощади, – медленно прохрипела она.

Валтор, ее могущественный, беспринципный кузен, жаждавший власти над всеми королевствами. Именно он стоял за похищением Тэссы, организованным через оставшиеся тайные ходы замка Дарнхольд. Элион? Малозначимая пешка, пойманная в сети Валтора и, вероятно, уже мертвая. Кассиана лишь обеспечила отвлечение, нашептывая Александру яд ревности и подделывая улики.

Но где Тэссу прятали сейчас? Этого она не знала. Валтор держал эту информацию при себе. Знала лишь, что они поедут в Вечнолесье и когда Тэсса будет в его руках, то он убьет старого короля и зайдёт на престол. А Кассиана станет королевой Греймарка и будет править вместе с кузеном. А Александра просто планировали отравить. Ведь разбитым и сломленным он не заметит ничего.

Александр наклонился, его ледяные глаза впились в ее опустошенное лицо.

– Теперь ты напишешь еще одно письмо, Кассиана. – Он положил перед ней чистый пергамент, тушь и перо. – Твоим изысканным почерком. Ты напишешь Валтору. Что дело сделано. Что я мертв. . Что Дарнхольд ты взяла для него. Что ты ждешь здесь, в замке, с распростертыми объятиями.... Что праздновать победу над Греймарками он будет здесь. На наших костях.

В ее единственном зрячем глазу мелькнуло понимание. Ловушка. Смертельная. Она попыталась отшатнуться, но цепи держали.

– Н-нет… Он узнает, поймет… – прохрипела она.

– Он захочет поверить, – отрезал Александр. – Его тщеславие, его жажда триумфа над моим родом ослепят его. Пиши. Каждое слово – как будто ты уже чувствуешь свою и власть кузена. Или… – Он лишь слегка кивнул в сторону тени, где стоял бесстрастный мастер Орлан. Металлический лязг его инструментов прозвучал, как похоронный звон.

Кассиана содрогнулась. Перо дрогнуло в ее правой руке. И потекли черные, изящные буквы, несущие смерть – но теперь уже для другого. Ложь, сотканная из правды ее предательства. Александр наблюдал.

**************************

Казнь была быстрой и без лишней помпы. На рассвете, во внутреннем дворе, перед оцепеневшими от ужаса придворными и солдатами. Кассиану вывели босую, в грубом холщовом мешке. Она не сопротивлялась. Пустота поглотила ее целиком. Александр стоял на крыльце, окутанный утренним туманом, холодный и недвижимый, как статуя. Он не смотрел. Ему был важен лишь хруст льда под ногами палача и короткий, резкий звук – удар топора по плахе. Потом – тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон. Пепел предательства развеялся по ветру. Первое возмездие свершилось. Но не главное.

Александр повернулся к своему капитану гвардии, Борку, человеку с лицом, как из гранита, и верностью, закаленной в десятках сражений.

– Борк, – голос короля был тих, но нес железную волю. – Возьми самых незаметных, самых хладнокровных. Займи позиции вдоль дорог к Вечнолесью и на подступах к замку. Валтор приедет. Он не сможет удержаться. Он захочет войти в Дарнхольд как победитель, пройти по пеплу Греймарков. Любая делегация к нам – твоя. Живыми. Особенно его. Я хочу задать ему вопросы… лично. Доложишь о любом движении.

Борк молча склонил голову, его глаза горели пониманием и готовностью. Он исчез в тумане, отдавая тихие приказы.

Но Александр не стал ждать. Он вызвал к себе верного воина, следопыта замка, Хагара, человека, чье лицо было изрезано шрамами как старая карта, а глаза видели то, что не замечали другие. Они с отрядом спустились в глубь Дарнхольда, в лабиринт подвалов и старых служебных ходов, уцелевших после давнего пожара и частично замурованных… но не полностью.

Пыль веков висела в воздухе. Следы были свежие – разорванная паутина, содранная плесень на стенах, отпечатки сапог, не принадлежавших страже Дарнхольда, тряпка, пропитанная усыпляющим зельем. И… ленты с ее волос, рассыпанные травы из карманов платья. Хагар собирал улики как драгоценные камни, нюхал, показывал Александру.

– Ее тащили, ваше величество, – хрипел следопыт. – Всегда держала с собой травы да цветочки. В карманах, в сумочке. Рассыпались по дороге… как метки.

Сердце Александра сжалось. Надежда, острая и мучительная, вонзилась в ледяную броню его отчаяния. Они шли по запутанному ходу, проводившему далеко за стены замка, к зарослям старого парка на склоне холма. И здесь следы… оборвались. Буквально. Свежий слом куста орешника. Клочок ткани от её платья на ветке. И больше – ничего. Ни следов колес, ни копыт, ни даже отпечатков сапог, ведущих дальше. Как будто их растворил туман.

Хагар ползал на коленях, вынюхиваясь в землю, в траву. Он поднял последнюю находку – несколько увядших, растоптанных цветков ромашки.

– Здесь ее грузили, ваше величество, – заключил следопыт, его голос был мрачен. – На повозку. Следы телеги старой, разбитой – видно по вмятинам. Но… – Он махнул рукой в сторону густого леса, начинающегося за полосой открытой местности. – Ушли к границам Вечнолесья.

Знание жгло. Тэсса уже была далеко. Возможно, в руках Валтора. И что он с ней делал? Мысль о том, что может быть уже поздно, ударила Александра с новой силой. Лед в его крови трещал, обнажив бушующее пламя паники и беспомощности. Он сжал кулаки.

Александр стоял на опушке, глядя на непроницаемую стену леса. Кассиана мертва. Ловушка для Валтора поставлена. Тэсса близко… но не досягаема, как звёзды. Ждать, пока Валтор клюнет на приманку и явится в Дарнхольд? Рискнуть бросить все силы на прочесывание окрестностей, распугивая врага? Каждый час мог быть последним для нее.

Впервые за много лет Король Льда почувствовал, как его железная воля дрожит. Пустота, оставленная ложью и потерей, снова зияла внутри, но теперь ее заполнял не холодный расчет, а мучительное, всепоглощающее – Где она?! Он метнул взгляд то на замок, башни которого вырисовывались в поднимающемся тумане, то на темный, безмолвный лес, хранящий его погибшую надежду и, возможно, его погибшую любовь. Предстояло принять решение. И цена ошибки была невыносима.

Глава 17.

Тьма. Не просто отсутствие света, а густая, липкая субстанция, заливающая сознание Тэссии смоляной волной. Она плыла в ней, беспомощная, оторванная от времени и пространства. Лишь обрывки ощущений долетали сквозь вату беспамятства: жесткие толчки повозки, вонючее тряпье во рту, железные оковы на запястьях, жгучие синяки на боках от грубых рук. И страх. Глухой, всепоглощающий страх, пропитавший ее до костей, как вода губку.

Александр…

Имя пронеслось в черной пустоте, не принося облегчения, лишь острую щемящую боль под ребрами. Он был далеко. А она – добыча, бесчувственный груз на пути к гибели или новому рабству.

Обоз – жалкая цепочка из двух крытых повозок и горстки всадников – пробирался по старой лесной тропе, петляющей меж вековых дубов и буков Вечнолесья. Воздух, обычно напоенный ароматом хвои и влажной земли, здесь был тяжелым, застойным, пахнущим гнилью и скрытой угрозой. Ветви сплетались над тропой в зловещий шатер, почти не пропуская лунного света. Лишь редкие призрачные лучи выхватывали из мрака рваные плащи наемников, их потные, озлобленные лица, сверкающие клинки. Валтор не поскупился на подонков.

В одной из повозок, на грубом полу, укрытая грязным брезентом, лежала Тэссия. Ее каштановые волосы слиплись, лицо было бледным, как лунный камень, с темными кругами под глазами. Дыхание – поверхностное, прерывистое. Отравление, усталость, удар по голове при попытке бегства – все слилось воедино, вырвав ее из мира живых. Лишь иногда ее пальцы судорожно сжимались, будто пытаясь ухватиться за ускользающую нить реальности. За нить, ведущую назад, к нему… или вперед, к неведомой участи.

Внезапно, тишину ночи разорвал пронзительный свист стрелы. Он вонзился не в дерево, а в горло всадника. Человек захрипел, беспомощно замахал руками и рухнул с коня, как подкошенный колос. Хаос вспыхнул мгновенно, словно искра, упавшая в порох.

– Засада! – прохрипел кто-то из наемников, хватая меч.

Но было уже поздно. Из черной пасти леса, из-под корней исполинских деревьев, из самой тени материализовались тени. Бесшумные, стремительные, смертоносные. Их было немного – от силы десяток, но двигались они с убийственной слаженностью, как части одного хищного механизма. Лезвия мечей и топоров сверкали в лунных лучах, как зубы голодных зверей.

Впереди всех, яростный, с мечом, вспарывающим мрак, мчался Роан. Его лицо, обычно похожее на кору старого дуба, было искажено гримасой чистого гнева. Он рубил направо и налево, не обращая внимания на удары, его гулкий рев заглушал предсмертные крики наемников. Каждый взмах его клинка – это громовой удар судьбы.

– Это она?! Она здесь? – его голос гремел над полем боя, перекрывая лязг стали.

И тогда, словно в ответ на его зов, к повозке подбежал человек. Высокий, чуть сутулый, держащий в руках короткий охотничий лук. Лицо, исхудавшее, с восковым оттенком, но с глазами, в которых горел знакомый, умный огонек – огонек, который Тэссия оплакивала как угасший навсегда.

Миррель.

Сердце Тэссии, казалось, остановилось, а потом забилось с такой силой, что боль пронзила грудь. Не сон?..

Она зажмурилась, снова открыла. Он был там! Живой! Его руки уверенно натягивали тетиву, стрела со свистом нашла цель – всадник, пытавшийся обойти Роана с тыла, свалился с коня. Слабость еще висела на Мирреле, как влажный плащ, но в каждом движении чувствовалась прежняя сила духа, вернувшаяся с жизнью.

Бой был яростным, но коротким. Наемники Валтора, орда шакалов, не ожидали встретить такого ожесточенного, умелого сопротивления. Одни полегли на месте, другие, побросав оружие, бежали в панике в чащу, где их настигали беззвучные стрелы лучников Мирреля и других лучников. Скоро в лесу воцарилась тишина, зловещая и тяжелая, нарушаемая лишь стонами раненых да тяжелым дыханием победителей.

Роан, вытирая клинок о плащ мертвого наемника, первым бросился к повозке. Его огромные руки с неожиданной нежностью разорвали путы на запястьях Тэссии, вынули кляп. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными слез и немого вопроса.

– Дядя… Роан… – выдохнула она, голос – хриплый шепот.

– Тэсса? Жива, пташка? Жива? – пробормотал он, грубовато, но с бесконечным облегчением ощупывая ее лицо, шею, проверяя на раны. – Прости… Не уберег… проклятые твари!

Тэссия не могла говорить. Ее взгляд жадно искал другую фигуру. И вот он подошел. Миррель. Он опустился на колени у повозки, его руки – тонкие, но уже не беспомощные – дрожали, когда он коснулся ее щеки. В его глазах, цвета темного меда, стояли слезы.

–Сестренка… Моя маленькая, бесстрашная дурочка, – его голос дрогнул. – Прости… Прости меня за все. За то, что не уберег тебя от этой пропасти…

Тэссия срывающимся рыданием бросилась к нему, обвив руками шею. Она впитывала его запах – трав, древесного дыма, жизни! – как умирающий от жажды глоток родниковой воды. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания, все напряжение, весь ужас последних недель вырвался наружу в этом объятии.

– Ты… жив… – выдохнула она сквозь слезы, впиваясь пальцами в ткань его плаща. – Я думала… думала…

– Благодаря тебе, Тэсс – Миррель крепче прижал ее, его голос был тверже. – Благодаря твоему упрямству и этим проклятым корешкам, за которые ты чуть не продала душу дьяволу, чтобы достать. В его словах звучала и братская злость за ее риск, и безмерная благодарность.

Он помог ей выбраться из повозки. Ноги Тэссии подкосились, но Роан был рядом, его надежная рука поддержала. Она стояла, шатаясь, озираясь на место короткой, но жестокой схватки. Смерть витала в воздухе, смешиваясь с запахом крови и леса. Но она была свободна. И брат был здесь, живой.

– Как? – спросила она наконец, глядя на Мирреля. – Яд… Ледяная смерть…

Миррель усмехнулся, горько и устало.

– Валтор просчитался. Он всегда считал меня лишь ученым-алхимиком, книжным червем. Но забыл, что я еще и племянник короля. Роан, – он кивнул на старого воина, который мрачно осматривал окрестности, – никогда не доверял Валтору. Его серебристая улыбка скрывала слишком много змеиного. Когда ты оказалась у Греймарка, Роан пошел по следу. Узнал слухи о яде Греймарка… и о том, что Валтор пытался убрать меня с пути.

Тэссия ахнула.

– Да, – подтвердил Миррель, читая ее мысли. – Валтор играл в большую игру. Устранить меня, старого короля, свалить вину на Греймарка, развязать тотальную войну, в хаосе которой захватить власть. А тебя забрать в качестве трофея и укрепления своей власти.

Лицо его на мгновение исказила гримаса боли при воспоминании.

– Роан появился как раз вовремя. Он принес корни, твои корни, Тэсса. Фаэрон, – он указал на старого лекаря, который уже копошился у раненых бойцов из их отряда, – сделал отвар. Это было… как схватка с демоном внутри. Но Астраал зеркальнолистный… он действует. Вытягивает яд, как губка. Медленно, мучительно, но действует.

Миррель посмотрел на сестру, и в его взгляде была вся вселенная благодарности и гордости.

– Ты спасла меня, сестренка. Не только корешками. Твоя отвага… твоя любовь… дали мне силы бороться.

Он обнял ее снова, и Тэссия прижалась к его груди, слушая живой стук его сердца – самый прекрасный звук на свете. Радость, чистая и ослепительная, как первый луч солнца после долгой бури, затопила ее, смывая остатки страха и отравленной слабости. Брат был жив! Роан был здесь! Они спасли ее!

– А где Валтор? – спросила она, очнувшись от эйфории.

Роан хмыкнул, подходя ближе. Его лицо было суровым.

– Сидит в Альдерборне, прикрываясь стариком Орионом. Как только понял, что Миррель выжил, а его игра раскрыта, окопался сторонниками. Но он не уйдет. Змея выползет из норы снова, когда захочет согреться.

Тэссия почувствовала холодок по спине. Валтор был свободен. И он знал… он знал слишком много. О ней. Об Александре. О том хрупком мостике, что начал возникать между льдом и пеплом.

– Сейчас не время думать о нем, – твердо сказал Миррель, словно угадав ее тревогу. Он взял сестру за плечи. – Ты ранена?

– Устала… Голова… – Она сделала глубокий вдох, пытаясь собраться. – Александр… он не знает…

– Знает. – неожиданно сказал Роан. Он вытащил из-за пазухи смятый лист пергамента с черной печатью снежного барса. – Нашел у одного из тех, кто тебя вез. Ордер Греймарков. Он протянул пергамент Тэссе.

Дрожащими руками она развернула его. Короткий приказ Александра: Наемников убить. Девушку доставить живой. Награда будет выдана в Дарнхольде.

Слезы снова навернулись на глаза Тэссии. Он знал. Он искал. И этот грозный, ледяной ультиматум был его способом сказать… что? Что она все еще его? Или что он не позволит никому другому сломать его добычу?

– Мы не в безопасности здесь, – сказал Роан, прерывая ее мысли. Его воинский взгляд сканировал темный лес. – Валтор мог послать еще кого-то. И Греймарк… его тени рыщут повсюду в поисках тебя. Он кивнул на восток. – Есть место. Старая застава нашего Фаэрона. Пойдем туда. Решим, что делать.

Миррель поддержал Тэссию, когда она сделала шаг. Ее ноги дрожали, но опора брата и Роана была нерушимой. Они двинулись вглубь чащи, оставив позади повозки, мертвых наемников и смрад смерти. Лес, их древний дом, казалось, обнимал их, укрывая от зла. Фаэрон шел следом, его старые глаза внимательно наблюдали за Тэссией.

Они шли молча, лишь хруст веток под ногами да шелест листьев нарушали тишину. Тэссия прижималась к Миррелю, впитывая его тепло, его живое присутствие. Радость от спасения была огненной птицей в ее груди, но ее крылья задевали холодные прутья тревоги. Валтор на свободе. Александр в ярости где-то там, в своем ледяном замке. Ее сердце, израненное и запутанное, разрывалось между двумя мирами – теплом спасенного брата и леденящей бездной чувств к тому, кто был и тюремщиком, и… чем-то большим.

Она была спасена. Но война – война за ее душу, за судьбы их земель – только начиналась. И где-то в темноте, как гадюка, затаился Валтор, готовый ужалить снова.

Глава 18

Тишина на заставе Фаэрона была иной. Не мирной, как в лесу перед рассветом, а тяжелой, гулкой, как воздух перед ударом грома. Каменные стены старого убежища, пропитанные запахом сушеных трав и дыма, впитывали каждое слово, каждый прерывистый вздох. Тэссия сидела на грубом деревянном табурете у потрескивающего очага, кутаясь в шкуру. Тепло огня не могло прогнать ледяную дрожь, шедшую изнутри. Роан, мрачный и неподвижный, как один из камней заставы, стоял у узкой бойницы, вслушиваясь в ночь. Миррель расхаживал по небольшой комнате, его шаги отдавались глухим эхом по каменному полу. Его лицо, еще недавно озаренное радостью спасения сестры, теперь было напряжено, брови сведены в жесткую складку.

– Ледяной тиран, Тэсса, – голос Мирреля звучал резко, скептически, нарушая тишину. Он остановился перед ней, скрестив руки на груди. – Он сломал тебя? Заставил поверить в его извращенную справедливость? Ты говоришь о нем… как будто жалеешь палача!

В его глазах, цвета темного меда, бушевал шторм – недоумение, обида, страх за сестру, запутавшуюся в паутине врага.

Тэссия подняла на него взгляд. Ее зеленые глаза, обычно мягкие как лесная трава, сейчас были глубокими колодцами боли и непоколебимой решимости. В них не было страха перед его гневом, лишь бездонная усталость и необходимость сказать правду, как вынуть занозу, гноящуюся под кожей.

– Он не просто тиран, Миррель, – прошептала она, и ее голос, тихий, но звонкий, как натянутая струна, заполнил комнату. – Он… жертва. Как и мы. Только его боль… она старше. Глубже. Она выжгла в нем все доброе, оставив лишь пепел и лед.

Она сделала глубокий вдох, словно набираясь сил перед прыжком в ледяную воду. Воздух в заставе внезапно стал густым, давящим. Даже Роан повернул голову, его лицо слегка напряглось.

– Помнишь истории про Войну Слез? Про набег на Дарнхольд? Про пожар в Башне Луны?

Тэссия не сводила глаз с брата, видя, как его лицо постепенно теряет краску.

– Нам говорили, что это воины Греймарка перессорились, случайная искра… или месть за пограничный конфликт. Ложь, Миррель. Вся ложь, посеянная змеиным приказом Ориона.

Она замолчала, давая словам достичь его сознания. Тишина натянулась, как тетива перед выстрелом. Пламя в очаге треснуло, выбросив сноп искр.

– Это был приказ нашего короля, брат. Холодный, расчетливый приказ. Участвовали отец Валтора…

Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец.

– Он возглавлял отряд… возглавлял поджигателей…

Голос Тэссии сорвался, превратившись в хриплый шепот, полный невыносимой горечи. Она закрыла глаза, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

– …наш отец был с ним. Лорд Фенрис де Лис.

Тишина. Абсолютная. Оглушающая. Даже треск огня в очаге казался кощунством. Воздух кристаллизовался, превратившись в ледяные осколки, впивающиеся в легкие.

Миррель замер. Буквально. Казалось, его дыхание остановилось, сердце перестало биться. Он стоял, не мигая, уставившись на сестру широко раскрытыми глазами, в которых сначала мелькнуло дикое, животное непонимание, а затем – медленно, неумолимо – стал нарастать ужас. Настоящий, первобытный ужас, сметающий все на своем пути.

– Нет…

Вырвалось у него, звук был чужим, сдавленным, как скрип ржавых петель.

– Нет, Тэсса, это… это невозможно. Ты ошибаешься! Отец…

Он тряхнул головой, отгоняя кошмар.

– Он ненавидел жестокость! Он учил нас милосердию! Помнишь? Меч – последний аргумент, дети.

Голос его креп, в нем звенела отчаянная мольба, попытка уцепиться за рушащийся образ святого.

Тэссия покачала головой, слезы, наконец, прорвав плотину, беззвучно потекли по ее щекам, оставляя влажные дорожки на пыльной коже.

– Я видела доказательства, Миррель. Слуги, придворные… старые записи… Линара, служанка Александра, она помнит… помнит. И Александр… он знает. Он знает, чья я дочь.

Ее слова были ударами молота по хрустальному куполу его мира.

– Он видел в моих глазах… отца. Каждый день. Каждую минуту моего плена.

Миррель отшатнулся, как от удара. Он схватился за спинку грубого стула, его пальцы впились в дерево, побелев. Лицо его, благородное и резкое, исказилось гримасой невыносимой боли и тошноты. Он сглотнул, но ком в горле не исчез.

– Отец… – прошептал он, и в этом слове была теперь не любовь, а жгучий стыд и отвращение.

– Он… выполнял приказ Ориона и Вискарди? Как… как послушный пес?

Озлобленность прорвалась сквозь ужас.

– Он сжег… женщин? Ребенка? Во сне?

Голос сорвался на хрип.

– Боги… Алиана… она была ребенком! Младше тебя тогда!

Он вдруг резко выпрямился, его тело содрогнулось. Рука непроизвольно поднялась ко рту. Он закашлялся, судорожно, как будто подавляя слезы, недостойные мужчины. Звуки его страданий, смешанные с рыданиями, эхом отдавались в каменных стенах. Яд лжи, которым его кормили годами, яд ненависти к Греймарку, построенной на кощунственной неправде изливался потоками хрипов.

Роан молча подошел, его мощная рука легла на согнутую спину Мирреля. Не слова утешения – просто твердая опора в момент полного крушения. Старый воин смотрел поверх головы Мирреля на Тэссию, и в его глубоко посаженных глазах читалось не удивление, а горькое понимание и… странное облегчение. Он, видевший лицо войны без прикрас, возможно, всегда смутно догадывался или боялся этой правды.

Когда спазмы утихли, Миррель отшатнулся, опираясь на Роана. Он был смертельно бледен, губы дрожали. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, глядя на сестру сквозь пелену слез и отчаяния.

– Ренар… – прошипел он, и имя звучало теперь как проклятие, смешанное с ядом. – Змеиное Племя… Они использовали короля и отца. Использовали его честь, его верность присяге! Они заставили его…

Но голос его ослаб. Он знал отца. Знавал его железную волю. Никто не мог заставить Фенриса де Лиса сделать то, что он считал бесчестным. Значит… Значит, он считал это необходимым? Военным долгом? Или… слепо верил лжи о Греймарках? Осознание этого было еще хуже.

– Он выбрал, Миррель, – тихо, но неумолимо сказала Тэссия. – Он выбрал повиноваться приказу Ренара и короля. И этот выбор… он сжег не только замок. Он сжег души. Александра… и теперь… нашу с тобой.

Она обняла себя за плечи в попытке согреться.

– Я видела его боль, брат. Видела шрамы не только на теле – те, что оставил его безумный отец, избивавший его за то, что он не спас близких… – голос ее дрогнул. – Но и шрамы внутри. Глубокие, как ущелья в горах Греймарка. Он носит пепел своей матери и сестры в сердце. И наша кровь… кровь де Лисов… лишь подливает масла в этот вечный огонь его ненависти.

Миррель медленно опустился на колени перед очагом, не в молитве, а в полном изнеможении, в осознании невыносимой тяжести вины. Он уставился на языки пламени, пожирающие поленья. Его отражение прыгало в огненных бликах – искаженное, потерянное.

– Мы ненавидели его… – прошептал он, голос был глухим, лишенным прежней уверенности. – Я клялся отомстить за отца… за то, что он погиб от рук Греймарков. А он… он погиб, неся факел в чужой дом!

Он сжал голову руками, пальцы впились в волосы.

– Боги, как же мы слепы были! Ренары… Валтор… они плели паутину десятилетиями, стравливая нас, используя нашу боль, нашу честь как оружие!

Ярость, чистая и направленная, сменилась отчаянием. Ярость не к Александру, а к истинным виновникам, к тем, кто превратил его отца в орудие убийства, а их семью – в соучастников чудовищного преступления.

Фаэрон, молча наблюдавший из тени, вышел к очагу. Его старые руки, знавшие силу и слабость трав, дрожали. Он поставил перед Миррелем глиняную кружку с дымящимся отваром.

– Вина, молодой господин, – произнес он тихо, но его голос, похожий на шелест сухих листьев, прозвучал с неожиданной силой, – она как яд “Ледяной Смерти”. Медленный. Коварный. Он разъедает душу изнутри, если дать ему застояться. Он посмотрел на Тэссию, потом на Мирреля.

– Александр Греймарк… он дал этому яду отравить себя до мозга костей. Сделал его своей сутью. Вы… вы только что приняли свою дозу. Вопрос теперь…– Старик сделал паузу, его мудрые глаза блеснули в огне. —…что вы сделаете с этим ядом? Дадите ему сжечь вас? Или будете искать противоядие?

Миррель поднял голову. Его глаза, красные от слез и бессонницы, встретились с взглядом сестры. В них уже не было прежнего скепсиса, лишь глубокая, неизмеримая скорбь и… зарождающееся понимание. Он увидел в ее взгляде не только боль от правды, но и ту странную, искаженную правду, которую она узнала об их враге. Он увидел шрамы – и внешние, и те, что она описала. Увидел юношу, вернувшегося на пепелище. Увидел короля, построившего крепость изо льда на костях своей боли.

– Противоядие… – пробормотал Миррель, его взгляд стал сосредоточенным, как у исследователя, ищущего решение сложной формулы. Он взял кружку из рук Фаэрона, почувствовав обжигающее тепло. – Правда… может быть им?

Он посмотрел на Тэссию.

– Ты говорила с ним о случившемся? О… об отце?

Тэссия покачала головой.

– Да. Он знает, что я дочь Фенриса. Но… говорить с ним об этом… это все равно что ковырять ножом в незажившей ране. Его ярость…

Она содрогнулась, вспомнив ледяной гнев в его глазах. – …она уничтожит все. Его и нас.

Миррель задумался, глядя на пламя. Огонь отражался в его глазах – уже не просто отблеск, а внутреннее горение.

– Тогда, может быть… противоядие не в словах о прошлом, – он произнес медленно, обдумывая каждую мысль. – А в действиях в настоящем. Валтор… он ключ. Он и его Змеиное Племя – источник яда, отравившего отца, нас, Александра, все королевства. Он поставил кружку, не отпив. Его голос набрал силу, в нем зазвучала прежняя твердость, но очищенная от слепой ненависти, направленная теперь в нужное русло.

– Валтор на свободе. Он будет мстить. И он знает слишком много. О тебе. Об Александре. О той… хрупкой нити, что, возможно, еще висит между вами.

Роан хмыкнул, одобрительно.

– Гадюку надо прихлопнуть, пока не укусил снова. И не только за нас. За Вечнолесье. Чтобы старый Орион узнал правду о своих “верных” советниках.

Тэссия почувствовала, как в груди, рядом с ледяным комом вины и страха за Александра, теплится крошечная искра надежды. Миррель видел. Он понял. Не оправдывал отца, но видел механизм лжи, сломавший их всех. И он был готов действовать. Не как мститель, а как… целитель?

– Что ты предлагаешь, брат? – спросила она тихо.

Миррель встал. Его фигура, еще недавно покачивающаяся от слабости, теперь выпрямилась, обретая прежнюю ясеневую стать. В его глазах горел огонь не ярости, а холодной, расчетливой решимости.

– Мы берем Валтора. Живым. – Его голос был стальным. – Мы вырываем у него правду зубами, если придется. Правду об отце. Правду о поджоге. Правду о заточении Ориона и попытке свалить все на Греймарка. И мы везем эту правду…– Он сделал паузу, его взгляд встретился с взглядом Тэссии, полным тревожного вопроса. —…в Дарнхольд. К Александру Греймарку.

Тишина снова воцарилась на заставе, но теперь она была иной. Не давящей, а заряженной. Заряженной горечью откровения, тяжестью вины, но и… возможностью. Возможностью сжечь паутину лжи. Возможностью найти противоядие не только для себя, но и для того, чье сердце уже много лет билось в такт с похоронным маршем. Они шли не на войну. Они шли искупать вину предков, неся в руках не меч, а правду. И где-то впереди, за снежными перевалами, в своем ледяном замке, ждал Король Льда и пепла, не подозревая, что ему могут принести не забвение с тенями, а шанс на спасение из собственной, выстроенной годами темницы ненависти. Шанс, купленный ценою невыносимой правды и отвагой тех, кого он считал лишь пылью под своими сапогами.

Глава 19

Тишина на заставе после решения Мирреля была не просто отсутствием звука. Она была живой, напряженной, как воздух перед ударом молнии. План – дерзкий, почти безумный – висел между ними, хрупкий мост над пропастью ненависти и пониманием. И Тэссия стояла у края этой пропасти, чувствуя, как холодный ужас сковывает ее изнутри, ледяными пальцами сжимая горло.

Вернуться. Слово эхом отдавалось в ее опустошенной душе. Вернуться в Дарнхольд. К нему. К Королю Льда и пепла, чья ярость была столь же бездонной, как его горе. После побега, после того как она стала живым воплощением его величайшей трагедии? Мысль об этом жгла. Она видела его глаза в последний момент – лед, треснувший, чтобы обнажить адское пламя. Пламя, которое теперь, наверняка, пожирало все на своем пути, включая малейшую тень той… странной связи, что успела возникнуть между ними.

– Я не могу, – вырвалось у нее, голос – хриплый шепот, полный животного страха. Она сжала руки на коленях, пытаясь унять дрожь. – Он… он не просто убьет меня. Стоит мне переступить порог Дарнхольда… или даже раньше. Его тени…

Образ капитана Борка, его холодных, оценивающих глаз, пронесся перед ней. Весь замок был продолжение Александра, каменное воплощение его гнева.

Миррель опустился перед ней на корточки. Его руки, теплые и сильные, несмотря на недавнюю слабость, покрыли ее дрожащие пальцы. В его глазах, все еще хранящих глубокую скорбь от правды об отце, не было и тени сомнения, лишь стальная решимость, закаленная осознанием их общей вины и цели.

– Ты не одна, сестра, – его голос звучал низко, но с непоколебимой силой, как удар меча по наковальне. – Никогда больше. Я в долгу. Перед тобой. Перед… ним. Перед памятью тех невинных, что погибли в огне лжи.

Он сжал ее руки.

– Искупление начинается здесь. Сейчас. И я буду рядом. До конца. Мы войдем в логово льда вместе. И если он поднимет руку…

Взгляд Мирреля стал холодным, как горные вершины Греймарка. – Александру придется пройти через меня. Но он не поднимет. Я уверен после того, что ты мне рассказала.

Его слова были щитом, грубым, но прочным. Они не сняли страх, но дали точку опоры в этом безумном водовороте. Он был ее братом. Ее кровью. И он клялся искупить вину их рода. Эта клятва, произнесенная над пеплом их прежних иллюзий, была сильнее страха.

– Но как? – прошептала Тэссия, ища в его глазах ответ. – Прийти с пустыми руками? С криком: Валтор предатель? Александр не поверит. Он увидит только дочь убийцы, которая убежала с его алхимиком.

Миррель медленно поднялся. Он прошелся к узкому окну, за которым начинал бледнеть восток. Первые лучи рассвета, слабые и робкие, цеплялись за верхушки деревьев.

– Оружие правды должно быть… изящным, – произнес он задумчиво, глядя на просыпающийся лес. – Аккуратным как отмычка к сложному засову. Нам нужен мирный дар. Знак… не капитуляции, а… начала диалога. Нечто, что скажет ему больше слов.

Он обернулся. В его глазах вспыхнула искра алхимика, видящего решение сложной задачи.

– Мед, твой любимый мед, – сказал он просто. – Дикий мед Вечнолесья.

Тэссия нахмурилась.

– Мед? Александр? Он презирает все, что связано с нашими лесами…И не переносит мед.

– Тэсса, он знает, что ты его любишь, – возразил Миррель. – Это дар, достойный короля. Мирный. Ценный. И который, поведает ему о тебе.

Он сделал паузу, и взгляд его стал пронзительным. —…Идеальный сосуд для послания. Для твоего личного послания королю, Тэсса.»

Идея оформилась стремительно, как вспышка молнии в грозовом небе. Бочонок с драгоценным медом. Не просто дар. Тайник. И ключом к нему должна была стать она. Только она.

*************

Наступило утро. Застава ожила тихой, сосредоточенной работой. Роан и Фаэрон отправились с несколькими верными людьми из отряда Мирреля к дальним пасекам, хранимым лесными старожилами. Нужен был особый мед – светлый, ароматный, кристально чистый, как слеза. Тэссия же осталась в прохладной кладовой заставе, превращенной в мастерскую для создания оружия иного рода.

На грубом столе перед ней лежали предметы, казалось бы, не связанные между собой.

Связка сухой лаванды. Собранная ею самой накануне всех этих ужасов у летнего дома. Запах был ослаблен временем, но все еще узнаваем – горьковато-нежный, напоминающий о матери, о детстве, о чем-то чистом и безвозвратно утраченном. Ее сердце сжалось от боли при воспоминании, как Александр вдыхал этот запах на ее коже, как в его глазах мелькало что-то человеческое.

Кусок чистого воска. Золотистый, полупрозрачный, пахнущий теплом ульев и летним солнцем.

Процесс был ритуалом. Каждое движение – осознанным, почти молитвенным. Страх отступил, уступив место странной, ледяной сосредоточенности. От этого зависело все.

Тэссия взяла перо. Не гусиное, а тонкое, из крыла совы, найденное Роаном – для мелких, четких букв. Чернила – не обычные, а сок ягод бузины, темно-фиолетовый, почти невидимый на пергаменте при беглом взгляде. Каждая буква давалась с усилием, каждое слово было каплей крови ее души.

Мой король! Дарнхольд ждет не месть, а истину. В улье скрыт не яд, а ключ к змеиному гнезду. Пташка не вылетала из гнезда, ее украли. Поверь хоть раз. Поверь дикарке, которая увидела сквозь толщу льда. Розы напомнят тебе. Ты найдешь ответы у Седой горы.

Тэссия растерла сухие соцветия лаванды между ладонями. Тонкий фиолетовый порошок смешала с каплей меда до состояния густой пасты. Этой пастой, используя кисточку, она аккуратно покрыла обратную сторону исписанного пергамента. Запах усилился, наполнив кладовую горьковатым благоуханием памяти и надежды. Это был ее знак. Ее пароль.

Лист пергамента, покрытый лавандовой пастой, она бережно свернула в плотную трубочку. Взяла пустые соты. Острым шилом аккуратно расширила одно из шестигранных отверстий. Завернув в тряпицу, вставила свернутый пергамент внутрь ячейки. Он вошел плотно, словно был создан для этого.

Теперь нужно было замаскировать вмешательство. Тэссия растопила кусочек чистого воска над пламенем свечи. Золотистая капля повисла на конце шила. С величайшей осторожностью, затаив дыхание, она перенесла каплю на отверстие в соте, где был спрятан пергамент. Воск растекся, запечатав ячейку, слившись с остальной восковой структурой. Неискушенный глаз не заметил бы подмены. Поверх еще теплого воска она вдавила несколько зернышек – якобы естественное включение.

Теперь эта особая сота выглядела как десятки других – кусочек природного совершенства, хранящий сладкий нектар. Но внутри него билось сердце их отчаянного плана – правда и мольба.

Когда Роан и Фаэрон вернулись с драгоценной ношей – небольшим, но увесистым бочонком из светлого дуба, наполненным медом цвета жидкого солнца, – работа Тэссии была закончена. Запах дикого меда, цветочный и насыщенный, смешался с ароматом лаванды в кладовой.

Под наблюдением Мирреля, с величайшей осторожностью, бочонок вскрыли. Сверху, под дубовой крышкой, лежал слой чистой холстины. Под ним – слой идеально белого воска, чтобы мед не контактировал с деревом. Именно в этот воск, еще мягкий и податливый, Тэссия вложила свой "лавандовый ключ" с посланием. Она вдавила его так, чтобы он был скрыт, но находился прямо под слоем холстины, которая будет первой вещью, которую увидят при вскрытии бочки в Дарнхольде. Потом воск аккуратно разровняли, скрыв место вмешательства. Холстину вернули на место. Бочонок запечатали сургучом с нейтральным знаком лесных дровосеков, не гербом де Лисов.

Выбрали гонца – не воина, а старого, безобидного на вид дровосека из дальнего поселения, который регулярно возил диковинки во все столицы. Ему заплатили щедро, наказали везти бочонок в Дарнхольд как ценный дар "от почитателей силы Короля Севера", купленный у лесных жителей. Ни имени, ни намека на Вечнолесье как отправителя. Просто мед. Лучший мед.

Когда телега с бочонком скрылась за поворотом лесной тропы, направляясь к снежным перевалам Греймарка, на заставе воцарилась тишина, густая, как мед в бочке, которую только что отправили.

Тэссия стояла на крохотном балкончике заставы, вцепившись в холодный камень перил. Взгляд ее был устремлен на север, туда, где за горами высился Дарнхольд. В груди бушевал ураган: страх, что послание не дойдет или будет уничтожено не распечатанным. Ужас, что Александр воспримет дар как насмешку и разгневается еще пуще. И крошечная надежда, что он вспомнит запах лаванды. Вспомнит ее. Вспомнит себя подо льдом.

Миррель подошел и молча встал рядом. Его плечо коснулось ее плеча – твердая опора в шатком мире.

– Он найдет его, – сказал он тихо, глядя туда же. – Если в нем есть хоть капля того, что ты увидела… он должен найти ключ.

Тэссия ничего не ответила. Она лишь сжала перила сильнее, чувствуя, как бьется ее сердце – трепетная птица, запутавшаяся в колючей проволоке страха и ожидания. Послание было отправлено. Лавандовый ключ летел в самое сердце Севера. Осталось лишь ждать: отопрет ли он дверь… или сломается в замерзшей скважине, погребя под собой последний шанс на спасение для них всех? Время текло медленно, как густой мед, капля за каплей наполняя чашу неизвестности до краев. Каждая минута ожидания была пыткой, каждый шорох за окном – вестником либо надежды, либо гибели. Они замерли на краю, и только ветер, несущийся с севера, шептал им о судьбе, решается сейчас в сумрачных залах Дарнхольда.

Глава 20

Бочка стояла посреди Тронного зала Дарнхольда, неуклюжий посланник из мира зелени и солнца в этом царстве камня и льда. Утренний свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, золотил дубовые клепки и тускло отсвечивал на влажном металле обручей. Воздух, обычно пропитанный запахом холодного камня, воска и страха, был скрыт сладким, цветочным, чужеродным ароматом. Мед. Дикий мед Вечнолесья, который он так ненавидел и так любила она.

Александр Греймарк стоял в трех шагах, неподвижный, как одна из мраморных скульптур, украшавших галереи. Его взгляд, холодный и острый, как клинок «Клыка Тени», скользил по бочонку, будто разыскивая скрытую ловушку. Гонец – тщедушный старик-дровосек – уже был отпущен с парой серебряных монет и дрожью в коленях.

– Дар от почитателей силы Короля Севера, – бормотал тот. Пустые слова. Но бочка… бочка была реальной. И запах…

Сладость. Цветущие луга. Солнце. Все, что он презирал. Все, что ассоциировалось с ними. С ней.

Канцлер Эрвин, суетливый и вечно напуганный, метался рядом.

– Ваше Величество, прикажете отнести в кладовые? Или… проверить на яд? Новый алхимик мог бы…

– Замолчи, – голос Александра разрезал воздух, тихий, но такой резкий, что Эрвин попятился, будто получил пощечину. – Отойди. Все. Вон.

Придворные, как стая испуганных воробьев, поспешно ретировались, оставив короля наедине с незваным даром из вражеского леса. Тишина зала сгустилась, стала звенящей, напряженной, как тетива лука перед выстрелом. Александр сделал шаг. Еще один. Его сапоги глухо стучали по каменным плитам, эхо разносилось под сводами. Он остановился перед бочкой. Его тень, длинная и острая, легла на светлый дуб.

Он наклонился. Не спеша. Пальцы в черной кожаной перчатке коснулись крышки. Дуб был гладким, прохладным. Сургучная печать – простой знак лесников, ничего не говорящий. Но запах… Он втянул воздух ноздрями. Мед. Цветы. И… что-то еще. Слабое, едва уловимое, затерянное в сладком буйстве. Горьковатое. Терпкое. Знакомое до боли.

Лаванда!

Сердце Александра, этот кусок льда, который он считал мертвым, сжалось с такой силой, что дыхание перехватило. Лаванда. Запах ее волос. Запах тепла, которого не должно было быть. Запах предательской надежды. Тэссия. Имя пронеслось в сознании, как удар грома в ясном небе. Это не просто дар. Это ее послание.

Ярость, мгновенная и ослепляющая, ударила в виски. Ему виделось, как он приказывает разбить бочку вдребезги, сжечь этот сладкий яд памяти, растоптать последние следы ее дерзкого присутствия в его жизни.

Но… запах лаванды. Он витал в воздухе, слабый, но настойчивый. Как призрак. Как напоминание о том единственном моменте, когда лед внутри дал трещину. О смехе у камина. О ее тепле под его рукой. О той жуткой, невыносимой уязвимости, которую он допустил.

– Поверь хоть раз. Поверь ей. Мысль пронеслась неоткуда, чужая и навязчивая. Чья? Его? Ее? Он резко выпрямился, отшвырнув слабость. Нет. Он – Король Льда и пепла. Он не верит. Он знает. Знает предательство. Знает боль. Знает, что любое послание из Вечнолесья – ложь или ловушка.

С ледяной решимостью, вернувшей ему ощущение контроля, Александр с силой дернул за скобу крышки. Дубовый обруч скрипнул, сургуч треснул. Крышка отскочила. Сладкий, густой аромат меда хлынул наружу, почти осязаемый. Под крышкой лежал слой грубой, чистой холстины. Александр сорвал ее. И увидел.

Воск. Чистый, белый, застывший пласт под холстиной. Поверхность была почти ровной… почти. Но глаз полководца, привыкший замечать малейшую фальшь на карте или в строю, уловил крошечную аномалию. Рядом с краем, там, где воск встречался с деревом, была едва заметная неровность. Маленький бугорок, прикрытый несколькими темными зернышками.

Сердце снова застучало набатом. Не ярость теперь, а азарт охотника, напавшего на след. Он снял перчатку. Пальцы, длинные, сильные, привыкшие сжимать рукоять меча, с неожиданной нежностью коснулись воска вокруг бугорка. Тепло кожи растопило крошечный участок. Зернышки отвалились. Под ними обнажился воск – чуть иного оттенка? Нет. Но там была… капсула. Маленький, идеально вписанный кусочек сотового воска, искусно запечатанный.

Ключ. Слово эхом отозвалось в его сознании. В бочонке скрыт не яд, а ключ…

Его пальцы дрогнули впервые за долгие годы, аккуратно вскрыл край капсулы. Воск поддался. Внутри, плотно свернутый, лежал тонкий лист пергамента. Александр извлек его. Развернул. И мир перевернулся.

Перед его глазами заплясали знакомые, изящные буквы. Ее почерк. Узнаваемый, как отпечаток пальца на его памяти. Каждая линия, каждый изгиб – удар по его ледяной броне. Он читал, не дыша, впитывая каждое слово, как глоток воздуха после долгого удушья.

Мой король! Дарнхольд ждет не месть, а истину. В улье скрыт не яд, а ключ к змеиному гнезду. Пташка не вылетала из гнезда, ее украли. Поверь хоть раз. Поверь дикарке, которая увидела сквозь толщу льда. Розы напомнят тебе. Ты найдешь ответы у Седой горы.

Тронный зал Дарнхольда исчез. Ледяные стены, зловещие гобелены, тень от трона – все растворилось в белом шуме, нахлынувшем в его сознание. Послание он понял мгновенно, с ясностью вспышки молнии в кромешной тьме:

Змеиное Гнездо – Валтор. Его логово предателей.

Поверь ей – не Вечнолесью. Ей. Той части себя, что помнит лаванду и смех у камина.

Гнев не исчез. Он преобразился. Из слепого, разрушительного пожара он сжался, закалился, превратился в лезвие бритвы. Ледяная ясность, знакомая и родная, накрыла Александра. Сомнения, мучительные мысли, уязвимость – все было сметено. Осталась только стальная, неумолимая решимость. Правда была в его руках. Написанная ее рукой. И это меняло все.

Валтор. Имя врага горело в его сознании каленым железом. Не просто соперник. Не просто интриган. Яд. Убийца, играющий в тени, плетущий паутину лжи, которая чуть не погубила его, заставив поверить в вину Тэссии. Гнев был холодным, абсолютным. Как тишина перед ударом грозы.

Он медленно, с невероятным самообладанием, сложил пергамент. Запах лаванды, исходящий от листка (она использовала лавандовую пасту как невидимую печать), смешался с медовым ароматом, создавая странный, горько-сладкий коктейль – аромат откровения и грядущей расплаты.

Александр повернулся. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но глаза… глаза горели, предвещая бурю. Он двинулся к двери, его шаги были быстрыми, бесшумными, как у снежного барса, вышедшего на охоту.

– Борк! – Его голос, громовой и не терпящий промедления, прокатился по коридорам, заставляя содрогнуться даже каменных гаргулий.

Капитан гвардии появился мгновенно, как будто ждал зова. Его лицо, изборожденное шрамом, было внимательно, в глазах – готовность.

– Ваше Величество!

– Валтор, – произнес Александр, не глядя на капитана, продолжая идти. – Он в Альдерборне. Он считает себя пауком в центре паутины. Ловушка не сработает. Мы должны выступать.

Борк, человек действия, не задавал лишних вопросов. Он лишь чуть наклонил голову, понимая.

– В Вечнолесье, Ваше Величество? – уточнил он глухим голосом.

– Будет сделано, – Борк ударил себя в грудь кулаком в знак верности.

– Хорошо. И дай сигнал войскам, чтобы изображали мнимую подготовку. Я иду только с Тенями. Остальные пусть изображают войну для Валтора. Отвлекают его. Теперь ступай.

Следующей была конюшня. Александр не пошел – побежал. Плащ развевался за ним, как черное знамя. В прохладном полумраке, пахнущем овсом, потом и деревом, его ждали верные люди, его боевой отряд. Они никогда не задавал лишних вопросов.

– Хагар, Борк, – Александр остановился перед ним, дыхание ровное, несмотря на бег. – Берем выносливых, тихих. Все без гербов. И… одежду. Охотничью. Простую. Клинки прячем.

Они даже бровью не повели. В них мелькнуло понимание. Не слова, но суть. Он кивнул, один раз, резко.

– Четверть часа, Ваше Величество. У задних ворот. Там, где тень глубже.

Александр кивнул в ответ. Доверие. Вот оно, редкое и хрупкое, как первый лед на реке. Тени не подведут. Пока Александр мчался в свои покои, отбрасывая королевские одежды, как ненужную шелуху, в его уме складывался план. Седая гора. Старая застава на самой границе с Вечнолесьем, в узком ущелье, где ревел ледяной ветер. Заброшенная, ненужная. Идеальная точка для сбора сил Мирреля. И для ловушки Валтору. Туда. Они должны успеть.

Четверть часа спустя всадники выскользнули из потайной калитки в крепостной стены Дарнхольда. Они были одеты в потертые туники и плащи из грубой шерсти, лица скрыты глубокими капюшонами. Ничего не говорило о том, что один из них – король Льда и пепла, повелитель трех стран. Они выглядели как наемники, лесные разведчики или просто путники, спешащие по своим делам в предгорьях.

Александр оглянулся на зубчатые стены своего замка, возвышающиеся в утренней дымке. Цитадель власти. Тюрьма памяти. Логово, где он вынашивал планы завоевания мира. Сейчас он покидал ее не как завоеватель, а как… охотник за правдой. С отрядом и хрупким клочком пергамента, пахнущего лавандой, зашитым в подкладку плаща.

– Вперед, – его голос был тише шелеста ветра в скалах. – К Седой горе. Горными тропами. Без дорог. Без свидетелей.

Крепкие, неказистые горные лошадки двинулись рысью, уводя своих седоков от широких дорог в царство скал, снежников и вечного ветра. Тропа вилась серпантином вверх, цепляясь за склоны, обрываясь в пропасти. Воздух становился разреженным, холодным, обжигающим легкие. Солнце, яркое в долине, здесь казалось бледным и далеким.

Александр ехал, всеми чувствами впитывая путь. Звон подков по камню. Визг ветра в ущельях. Запах снега и хвои. Ритм сердца коня под седлом. Каждый поворот, каждый камень был знаком. Эти тропы были его кровью, его детством, его убежищем от отцовского гнева. Теперь они вели его к… неизвестности. К ней. К правде. К возможному концу. Или началу.

В его груди, рядом с холодной сталью решимости, теплился тот самый уголек – вера в послание. В запах лаванды. В два коротких слова: Поверь мне. Ледяной Король гнал коня вперед, в объятия горной стужи, и впервые за долгие годы чувствовал не тяжесть короны, а странную, опасную легкость человека, сделавшего ставку на единственное, во что он, вопреки всему, решил поверить. Лавандовый ключ повернулся в скважине его души. Дверь в прошлое захлопнулась. Теперь путь вел только вперед – к развязке, к ней.

Глава 21

Луна, холодная и безжалостная висела над Седой скалой. Она заливала мертвенным серебром изъеденные ветрами уступы, превращая гигантский утес в призрачного стража вечности. Воздух был разрежен, звонок, пропитан запахом камня, снежной пыли и чего-то острого, дикого – предчувствием. Александр Греймарк, король Льда и пепла, замер на краю каменистой площадки, его тень, длинная и острая, легла на лунную дорожку. За ним, невидимые в скальных тенях, затаились его люди – горстка отборные клинков, выкованные в горниле войн. Тишина была не просто отсутствием звука. Она была живой, напряженной, готовая лопнуть от первого шороха.

И шорох пришел. Негромкий, осторожный, сливающийся с шелестом ветра в расщелинах. Из-за гребня скалы, как призраки, выступили фигуры. Луна выхватила из мрака натянутые тетивы луков, стальные наконечники, направленные прямо в сердце Александра. Лучники Роана. Их лица были скрыты тенями капюшонов, но позы кричали о смертельной готовности. Один шаг – и лунный свет зальет площадку стрелами.

Александр не двинулся. Он стоял, воплощение ледяного спокойствия. Но внутри бушевала буря. Каждое мгновение здесь, на краю бездны и предательства, было испытанием его новой, хрупкой веры. Он медленно поднял руку, не для угрозы, а для демонстрации. В пальцах, лишенных перчатки, мерцал крошечный предмет – ладанка из грубого холста, та самая, что хранила ключ к посланию. Знак Тэссы.

– От Вечнолесья, – его голос, низкий и ровный, разрезал тишину, не нарушая ее звенящей сути. – Ключ принят. Дверь открыта.

Напряжение спало. Тетивы ослабли, но не опустились. Лучники расступились, пропуская вперед троих. И мир Александра сузился до трех силуэтов, появившихся из лунной дымки.

Тэсса. Она стояла чуть вдалеке, бледная, тени залегли под огромными глазами говорили о бессонных ночах, о страхе, о пути, полном опасностей. Но сами глаза… Они горели. Не слезами, нет. В них пылал внутренний огонь, решимость, закаленная в горниле отчаяния. Огонь, который когда-то растопил лед в его душе и теперь снова звал, обещая… что? Искупление? Правду? Себя? Ее плащ был запахнут до подбородка, но он видел, как тонкие пальцы судорожно сжимали ткань.

Роан. Старик, которого он отпустил. Справа от нее, словно грозовая туча, навис над ними. Его мощная фигура, закутанная в шкуры и сталь, дышала неприкрытой угрозой. Лицо было сурово. Взгляд, острый, впился в Александра, выискивая слабину, ложь, повод для насилия. Он был стражем. И его мера доверия равнялась толщине лезвия его меча.

Миррель. Слева. Ее брат. Он казался тенью самого себя – осунувшийся, с впалыми щеками и лихорадочным блеском в глазах. Но в этих глазах, помимо вины, тяжким камнем лежащей на плечах, горела и надежда. Отчаянная, хрупкая, как первый ледок на ручье. Надежда на Александра. На спасение.

– Греймарк, – голос Роана прозвучал как скрежет камней, низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости. – Ты здесь. Хвала духам гор, что они не ослепли от твоей холодной спеси. Но знай: один ложный шаг, один намек на угрозу Тэссе – и я сложу твои кости у подножия этой скалы. Понял, Король Льда?

Александр не отвечал. Его взгляд, неотрывный, пылающий серым холодом, был прикован к Тэссе. К ее бледности. К ее глазам. К тому, как она замерла, словно готовая к побегу. В его груди бушевал ураган: гнев на Роана, холодная оценка угрозы, анализ состояния Мирреля… Но все это тонуло в море одного чувства – она здесь. Живая. Перед ним.

Миррель сделал шаг вперед, его голос дрожал, прерывался, но звучал с отчаянной силой:

– Александр… Ваше Величество… Благодарю, что пришли. Благодарю за… за шанс. – Он сглотнул, его пальцы белели, сжимая рукоять кинжала. – Валтор… в Альдеборе. У постели нашего дяди. Отравляет его медленно, день за днем. Пока мы здесь говорим, он вплетает новые нити лжи в уши совета… Он должен быть остановлен! Помогите! Ради Вечнолесья… Ради… – Его взгляд метнулся к Тэссе, полный муки и мольбы.

Роан рыкнул, перебивая:

– Ради нее, Греймарк! Ты слышишь? Валтор знает, что она жива. Знает, что она сбежала. И он сделает все, чтобы уничтожить ее! Твои стены, твои легионы – они не спасут ее от его яда или кинжала в спину! Только его смерть гарантирует ее жизнь! Твоя клятва, Греймарк! Клятва на твоем проклятом троне из льда и пепла! Безопасность Тэссы – или война, от которой не останется камня на камне!

Слова Роана, тяжелые как обвал камней, обрушились на них. Угроза. Требование. Признание страха за ту, что стояла меж них. Александр видел, как Тэсса вздрогнула при последних словах, как огонь в ее глазах вспыхнул яростнее. Он видел вину на лице Мирреля, отчаяние Роана. Но все это было фоном. Шумом. Его мир сузился до бледного лица, до огромных горящих глаз, которые смотрели на него сквозь лунную дымку. Сквозь месяцы разлуки, предательства, льда и боли. В них он читал все: страх, ярость на Валтора, усталость, надежду… И что-то еще. Что-то древнее, неистребимое, что не смогли убить ни лед Дарнхольда, ни яд лжи.

Взрыв.

Это случилось внезапно. Как дождь после засухи, которого долго ждали, но все равно не готовы встретить. Одно мгновение Тэсса стояла около Роана и брата. Следующее – она сорвалась с места. Не бежала – полетела. Ее плащ развевался, как крылья испуганной птицы. Она пронеслась мимо оцепеневшего Мирреля, мимо вздрогнувшего и сделавшего инстинктивный шаг ей наперерез Роана. Она мчалась через лунную площадку, прямо к Александру, к его ледяной неподвижности, к его серым глазам.

Он не успел подумать. Не успел отреагировать как король, как полководец. Инстинкт? Голос той самой лаванды в душе? Он просто открыл руки. И она врезалась в него. Со всей силой отчаяния, веры и долгожданного освобождения. Ее тело, хрупкое и сильное одновременно, дрожало. Ее руки вцепились в его плащ, в кольчугу под ним, будто боясь, что он испарится. И прежде, чем кто-либо – он сам, Роан, Миррель, лучники – мог осознать происходящее, она запрокинула голову.

Ее губы нашли его. Не нежно. Не осторожно. Со страстью обреченной, нашедшей спасительный берег. Со всей болью разлуки, страха, невысказанных слов и яростной, неистребимой правды чувства. Поцелый был глотком воздуха после долгого удушья. Признанием. Обетом. Клятвой.

– Мой… – ее шепот, горячий и порывистый, обжег его губы. – Мой Ледяной Король… Мой, только мой…

И лед треснул. Не с грохотом обвала, а с тихим звоном разбитого хрусталя где-то в самой глубине. Александр Греймарк, повелитель трех стран, чье сердце считалось высеченным из гранита, вздрогнул. Вся его стальная выправка, весь контроль рухнули под натиском этого поцелуя, этих слов. Его руки, сначала неловко висевшие по бокам, сомкнулись вокруг ее талии с силой, граничащей с болью. Он прижал ее к себе, чувствуя каждую лихорадочную дрожь ее тела, каждый стук ее сердца, сливающийся с бешеным грохотом его собственного. Облегчение, огромное, всесокрушающее, как волна, накрыло его с головой, смывая все подозрения, гнев, одиночество. В нем не осталось места ни для короны, ни для войн, ни для Валтора. Только она. Тэсса. Его Тэссия.

Он оторвался на мгновение, чтобы вдохнуть, и его взгляд, уже не ледяной, а раскаленный, потемневший от бури внутри, встретился с ее глазами, сияющими сквозь влагу.

– Тэсс… – его голос был хриплым, чужим. Одно слово. Ее имя. Но в нем было все: признание, боль, облегчение, обещание. И снова он нашел ее губы, уже не отвечая, а утверждая, запечатывая этот немыслимый, невозможный, единственно правильный миг у подножия Седой скалы, под безмолвным взором луны и окаменевших от неожиданности свидетелей. Ледяной Король таял в ее объятиях, и в это мгновение рождалось что-то новое. Хрупкое. Невероятное. Живое.

Глава 22

Альдерборн тонул в предрассветной мгле, пропитанной страхом и предательством. Воздух в покоях короля Ориона Третьего был густым, затхлым, как в склепе, смешивая запахи лекарственных трав, угасающей плоти и лжи. Старый король, некогда могучий дуб Вечнолесья, лежал на шелках, превратившись в иссохший сучок. Его дыхание – хриплый, прерывистый шелест – было единственным звуком в мертвенной тишине, нарушаемым лишь тихими шагами Валтора. Советник, а теперь и теневая тень на троне, склонился к изголовью. Его серебристые волосы, всегда безупречные, казались в полумраке ядовитым инеем.

– Скоро ты обретешь покой, – прошептал он, и в его ледяных глазах, лишенных всякой теплоты, вспыхнуло холодное удовлетворение. – А Вечнолесье… Вечнолесье получит короля, которого заслуживает. Его пальцы, тонкие и ловкие, как паучьи лапы, поправили одеяло, скрывая флакон с каплями, продлевающими агонию. Гарнизон Альдерборна? Растерянные солдаты, как перепуганные зайцы, метались меж страхом перед Греймарком и ненавистью к узурпатору Валтору. Надежность их равнялась прочности паутины на ветру.

********************

Свет, бледный и безжалостный, лился в расселину у подножия Седой скалы, освещая лица заговорщиков. Он выхватывал суровые черты Роана, осунувшееся лицо Мирреля, бледную решимость Тэссии и ледяную концентрацию Александра. Карта Альдерборна, разложенная на холодном камне, казалась полем грядущей битвы.

– Валтор у власти. Орион – марионетка на нитях яда, – голос Мирреля был хриплым, но твердым. Лихорадочный блеск в глазах сменился холодной яростью алхимика, знающего цену жизни и смерти. – Гарнизоны Вечнолесья – уже давно гниль. Они боятся тени Греймарка больше, чем тирана у себя в доме.

Александр кивнул, его взгляд скользил по карте.

– Страх – оружие обоюдоостро́е. Мы обратим его против Валтора. Он ткнул пальцем в точку у восточных ворот города. – Мятеж. Огонь, крики, знамена. Пусть подумают – штурм. Ваша задача, Миррель – он посмотрел на алхимика, – быть видимым. Как призрак, вернувшийся с того света. Как законный голос Вечнолесья, восставший против узурпатора.

Миррель выпрямился, тень прежней силы мелькнула в его позе.

– Я разбужу их совесть. Или их страх. Роан обеспечит мне… убедительность.

Старый воин оскалился в подобие улыбки, похлопывая по нарукавнику. Его взгляд говорил яснее слов: Убедительности хватит.

– Пока Валтор бросает резервы на восток, пока весь Альдерборн смотрит на пламя мятежа…

Александр провел линию по карте, мимо главных ворот, вдоль старой крепостной стены, поросшей мхом и колючим терновником, к западному склону, где скалы замка сливались с древними корнями исполинских деревьев – ванаров. – Мы войдем здесь. Тайным ходом. Забытым всеми. Но который тебе, Тэсса, показывал твой отец.

Все взгляды устремились на Тэссию. Она не дрогнула.

– Я найду его», – сказала она тихо, но с железной уверенностью. – По трещинам в камне, где пробивается плаун. По влажным пятнам мха особого оттенка. По запаху старого железа и сырой земли, который не спутать ни с чем. Я поведу вас.

Ее слова были не хвастовством, а констатацией факта, рожденного годами слияния с лесом, с его тайными путями и немыми подсказками.

– Штурмовая группа, – продолжил Александр, его голос стал тише, острее. – Я. Борк. Хагар. Тени. Его верный капитан, молчаливый и надежный как скала, кивнул из тени. – И еще двое лучших из твоих лесных воинов, Роан. Кто умеет двигаться тише совы и биться яростнее раненого вепря.

Роан мотнул головой в сторону двух коренастых фигур, сливающихся с камнями.

– Гед и Борвин. Молчат, как могилы. Рубят – как гром.

– Цель, – Александр постучал пальцем по центру замка, где была изображена башня соколиного гнезда. – Покои Ориона. Валтор будет там. Он не оставит свою игру незавершенной. В глазах Александра вспыхнул холодный, смертоносный огонь.

***********************

Предрассветный холод впивался в кости, как иглы дикобраза. В лесу у подножия Альдерборна царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь нервным постукиванием дятла да скрипом веток под ногами готовящихся к бою людей. Две группы, две стихии, сливались в одну грозную силу.

Мятежники Мирреля и Роана – лесные войны в потертых плащах, с луками и топорами. Их лица были напряжены, глаза горели мрачной решимостью. Они перешептывались, проверяли тетивы, точили лезвия. Запах страха смешивался с запахом мужского пота и сосновой смолы. Роан, в наспех надетых поверх шкур кольчужных чешуях, обходил своих людей, его низкий голос, похожий на ворчание медведя, отдавал последние приказы. Каждое слово было рубленым и ясным:

– Шум. Огонь. Паника. Оттянуть на себя стражу. Живыми вернуться. Он поймал взгляд Мирреля.

– Ты – знамя. Держись прямо. Пусть видят – племянник короля, его наследник жив и пришел за своим. Миррель кивнул, бледный, но собранный. В его руке был не посох лекаря, а короткий меч, выглядевший чужим и неуклюжим.

Рядом, в еще более глубокой тени, замерла штурмовая группа. Горная порода, закаленная в боях Александра. Борк, его лицо – непроницаемая маска, проверял крепление лат, перебирал арсенал на поясе: кинжалы, сюрикены, гирьки на цепях. Гед и Борвин, лесные братья из людей Роана, казались частью стволов деревьев. Их движения были плавными, бесшумными. Глаза, привыкшие читать лес ночью, сканировали склон замка. Александр стоял чуть впереди, спиной к ним. Его черный доспех поглощал скудный свет, делая его силуэт похожим на острую тень самой Смерти. Он не двигался, лишь его грудь слегка вздымалась под сталью. Каждая мышца была натянута. В его серых глазах, холодных и бездонных, не было ни страха, ни сомнений. Только абсолютная концентрация. Ожидание.

Тэссия стояла рядом с ним. Не позади. Рядом. Ее тонкая фигура в темном, практичном костюме казалась хрупкой рядом с его мощью, но в ее позе была та же стальная решимость. Она смотрела вверх, на темную громаду замка, ее взгляд скользил по стенам, читая невидимые другим знаки – трещины, пятна растительности, малейшие неровности камня. Она дышала ровно, глубоко, впитывая запахи ночи: влажную землю, хвою, далекий дым очагов и… едва уловимый, горьковатый – страх Альдерборна. Ее рука непроизвольно потянулась к кинжалу у пояса – подарку Александра, лезвию, выкованному в Дарнхольде, легкому и смертоносному.

Александр повернул голову. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, упал на нее. Не на пленницу. Не на дочь врага. На соратницу. На ключ к победе. В его глазах не было прежней ледяной стены. Была глубокая, безмолвная уверенность. Он протянул руку – не для помощи, для прикосновения. Его пальцы в кожаной перчатке легли на ее запястье, поверх тонкой ткани рукава, на мгновение сжали с силой, передающей невысказанное: Готовься. Твой ход.

Тэссия вздрогнула не от страха, а от разряда энергии, пронзившего ее. Она встретила его взгляд. В ее зеленых глазах отразился предрассветный сумрак, решимость и… тень чего-то теплого, что связывало их сильнее любой клятвы. Она кивнула, коротко и четко. Губы ее тронула тень улыбки – не радостной, но полной бесстрашной готовности.

Тишина натянулась, как тетива гигантского лука. Где-то далеко прокричал филин. Предрассветный ветерок шевельнул ветви деревьев, завыв едва слышно в расщелинах скал. Воздух звенел от напряжения, от тысяч невысказанных мыслей, от дыхания смерти и надежды, переплетенных в один тугой узел. Чувство неизбежности висело над всеми, тяжелое и сладкое, как первый глоток воздуха перед прыжком в бездну. Скоро. Очень скоро. Лесной Топор обрушится на Альдерборн. И судьба Вечнолесья повиснет на острие кинжала и на знании Тэссии. Александр сжал рукоять «Клыка Тени». Его тень на фоне светлеющего неба казалась острее меча. Он был готов превратить Альдерборн в пепел. Но впервые целью был не пепел. Была правда. И жизнь. Ее жизнь.

Глава 23

Предрассветная тишина Альдерборна взорвалась.

С востока, где городская стена прижималась к спящему кварталу ткачей, рванулось пламя. Оно лизало соломенные крыши, бросая оранжево-кровавые блики на кричащие лица, мечущиеся тени. Колокол на сторожевой башне забил в набат – глухой, захлебывающийся, словно горло перехватили. Где-то рвануло – то ли бочка со смолой, то ли заряд алхимических зелий, подброшенных в костер хаоса. Воздух затрясся от воплей: «Измена!», «Валтор – убийца!», «Вечнолесье за Де Лис!». И над этим адским хором, на импровизированном помосте из опрокинутой телеги, возвышался Миррель.

Он горел. Не пламенем – яростным, болезненным светом возрожденной воли. Бледный, почти прозрачный после болезни, но выпрямившийся во весь рост, он был живым знаменем. Его голос, усиленный алхимической смесью, резал гул паники, как нож масло:

– Смотрите! Смотрите на сына Фенриса де Лиса! На того, кого Валтор хотел сгноить ядом! Он убил ваших командиров! Опутал ложью старого короля! И теперь… теперь он продаст Альдерборн Греймарку за горсть серебра! Вы – воины Вечнолесья! Или рабы трусливой гадюки?!

Рядом с ним, как грозовая туча, высился Роан. Его меч сверкнул в отблесках пожара, рассекая воздух перед носом замешкавшегося капитана стражи.

– Выбор прост, щенки! – рявкнул он, и его бас заглушил ближние крики. – С нами – или за Тень, вслед за предателем!

Гед и Борвин уже растворились в переулках, их крики – «Шпионы Валтора у восточных ворот! Они открывают Греймарку!» – сеяли панику в рядах обороняющихся. Хаос был совершенным. Остроконечные шлемы стражников метались, как перепуганные жуки, бросаясь то к огню, то на крики о предательстве в своих рядах. План работал. Живая плоть Альдерборна рвалась на части, оттягивая ряды гарнизона от западной стороны замка.

********************

В царстве вечного полумрака и сырости, царила иная тишина. Густая, давящая. Воздух в тайном ходе пах столетиями забвения – пылью, гниющим камнем, влажным мхом и… старой кровью, въевшейся в эти стены. Свет факела Хагара, затуманенный паром от дыхания, выхватывал из мрака низкий, неровный свод, покрытый скользкими наплывами известняка. Капли воды, как слезы каменных великанов, падали с шипением на раскаленные угли, взрываясь крошечными искрами пара.

Тэссия шла первой. Не просьбой, не приказом – правом. Ее пальцы, тонкие и чуткие, как усики ночной бабочки, скользили по шершавой стене, читая невидимый шрифт природы. Здесь – бархатистое пятно мха особого, изумрудно-черного оттенка, любящего сырость. Там – трещина, из которой пробивался упрямый плаун, его споры золотистой пыльцой оседали на ее рукаве. Она на мгновение замерла, прикрыв глаза, вдыхая воздух полной грудью, вспоминая запахи: гниль… сырость… и вот он – едва уловимый, холодный, как дыхание могилы, запах окислившегося железа. Старые крепления. Забытые кольца для факелов.

– Левее, – ее шепот был едва слышен, но резал тишину остро, как крик. – Свод здесь опускается. Головы!

Александр, шедший за ней вполоборота, щитом прикрывая ее спину, мгновенно пригнулся. Его плечо в латах чуть коснулось ее спины – не толчок, а молчаливое подтверждение, точка опоры в этом каменном чреве. За ним, бесшумно, как призраки, двигались его люди и лесные братья – Гед и Борвин. Их шаги не оставляли следов на мокром камне. Дыхание – ровное, контролируемое – сливалось с капелью воды.

Внезапно Тэссия замерла, подняв руку. Факелы осветили развилку. Два черных зева, уходивших в непроглядный мрак. Стены здесь были чище, словно вылизаны потоками воды.

– Влево, – она указала без колебаний. – Правая – ловушка. Ров. Затопленный. Чувствую сырость… и пустоту внизу.

Александр кивнул. Доверие было абсолютным. Хрупкая девушка вела Клыки Теней через самое сердце вражеской твердыни.

Прогремело под ногами Геда. Камень, казавшийся прочным, провалился с глухим скрежетом. Из щелей в стенах справа с шипением вырвались тонкие струи дыма – едкого, слепящего.

– Назад! – рявкнул Александр, но было поздно. Из мрака правого тоннеля вынырнули фигуры. Не растерянные горожане – гвардейцы Валтора в темных, чешуйчатых доспехах, с короткими, злобными тесаками. Их лица скрывали маски с прорезями для глаз – безликие, как головы насекомых. Они шли молча, сбившись в клин.

– Тэссия, встань за мной! – Александр шагнул вперед, его «Клык Тени» вынырнул из ножен с мягким шелестом смерти. Первый удар – не рубящий, а тычковый, точный как удар скорпиона – угодил в щель между шлемом и наплечником ведущего гвардейца. Тот захрипел, рухнув, забив узкий проход. Борк, как тень Александра, ринулся вправо, его цепь с гирькой со свистом рассекла воздух, сбивая с ног второго. Но гвардейцев было много. Остальные двое, обойдя падающего товарища, рванулись к самому слабому звену – Тэссии.

Гед и Борвин встретили их. Лесные волки против сторожевых псов Валтора. Никакой элегантности, только дикая, звериная ярость выживания. Топор Геда со страшным гулом врубился в щит одного, заставив того отшатнуться. Борвин, пригнувшись, рванул гвардейцу под колени коротким, тяжелым кинжалом. Тот рухнул с воплем. Последний, видя гибель товарищей, рванул из-за пояса свистульку – тонкий, пронзительный звук должен был поднять тревогу по всему замку.

Свист оборвался, захлебнувшись. Кинжал Тэссии, тот самый, с лезвием из Дарнхольда, вошел гвардейцу под челюсть, точно найдя щель между латами. Ее движение было неистовым, отчаянным, лишенным изящества, но смертельно точным. Она выдернула клинок, избегая фонтана крови, лицо ее было белым как мел, но руки не дрожали. Александр, добив еще одного гвардейца ударом в позвоночник, метнул на нее взгляд. В его глазах – не удивление, неодобрение. Жестокое, ледяное признание. Она была не обузой. Она была частью него.

Дым рассеивался. В проходе лежала груда тел. Отряд был цел. Но тревога была поднята. Где-то сверху, сквозь толщу камня, донесся отдаленный гул голосов, лязг оружия.

– Быстрее! – скомандовал Александр, его голос был низким, как гул подземного толчка. – Они знают, где искать. К покоям Ориона.

Он шагнул вперед, но Тэссия снова оказалась впереди. Она уже мчалась по оставшемуся тоннелю, ее пальцы скользили по стене, будто чувствуя конечную точку сквозь камень. Тайный ход вывел их в низкое, сырое помещение – старые кладовые. Заваленные гнилыми бочками, паутина, мышиным пометом. Но впереди виднелась узкая, крутая лестница, вырубленная и ведущая вверх. К свету.

Александр схватил Тэссию за руку, заставив ее замереть на первой ступени. Его глаза в полумраке горели холодным серым пламенем.

– Сейчас все решится, – прошептал он, и в шепоте слышалось не только напряжение битвы, но и что-то иное. Что-то, что связывало их крепче, стали и страшнее смерти. – Ты готова, моя дикарка?

Она посмотрела на него. В ее зеленых глазах не было страха. Была ясность. Ясность ключа, нашедшего замок. Она кивнула. Один раз. Решительно. Лесной Топор занесен. Осталось обрушить его.

Глава 24

Тронный зал Альдерборна, некогда сиявший золотом лиственных фресок и теплом древних древесных балок, превратился в арену. Воздух гудел от ярости, звенел от ударов стали и хрипел предсмертными стонами. Пыль, поднятая сотнями ног, висела в лучах пробивающегося сквозь высокие витражи солнца, превращая свет в косые, кровавые столбы. Здесь, в самом сердце Вечнолесья, решалась судьба континента Теранис.

Валтор Ренар стоял на возвышении у пустого трона Ориона, как ядовитая змея, поднявшаяся на дыбы. Его серебристые волосы, обычно безупречные, спадали на безумно блестящие глаза. На его безукоризненном камзоле алело пятно чужой крови. Он метнул в сторону Александра взгляд, полный такой первобытной ненависти, что казалось, воздух вокруг него закипает.

– Греймарк! – его крик прорезал гул боя, как ржавая пила. – Ты приполз в самое логово, думая, что твои клыки здесь что-то значат? Ты всего лишь пешка в игре, которую проиграл, едва родившись!

Александр, отбивший атаку двух гвардейцев одним махом «Клыка Тени», ответил не словами. Ответил движением. Молниеносным, неудержимым броском через завалы разбитой мебели и тел. Он был ядром, выпущенным из катапульты, его платиновые волосы мелькнули в пыльном свете. Валтор встретил его клинком, скрежет металла оглушил на мгновенье ближайших бойцов. Это был танец смерти – отточенный, красивый и чудовищный. Клинки Валтора змеились, ища щель в черных латах Греймарка, а «Клык Тени» Александра парировал с невозмутимой точностью снежной лавины, неумолимо надвигающейся на врага.

Роан, могучий как дуб, пробивался к ним сквозь толпу сторонников Валтора. Его меч гудел, оставляя за собой кровавую жатву. Оружием Мирреля была не сталь, а алхимия: вспышки ослепляющего света, клубы удушающего дыма, вырывающиеся из его рук, сеяли панику. Его глаза, цвета темного меда, горели холодной яростью – яростью человека, познавшего предательство и яд.

– За Вечнолесье! – его голос, усиленный зельем, гремел под сводами.

Валтор, отбивая яростный удар Александра, увидел Мирреля. Увидел живого, невредимого, победившего его яд. В глазах предателя вспыхнуло нечто большее, чем ненависть. Безумие краха. Все его планы – убить племянника короля, свалить вину на Греймарка, захватить трон вместе с Кассианой, используя смерть Мирреля и похищение Тэссы как предлог для войны – рушились здесь и сейчас. И рушил их этот хилый алхимик, этот голос разума, который он так хотел заставить замолкнуть навеки!

– ТЫ! – вопль Валтора был похож на визг раненого зверя. Он совершил немыслимое. Отвернулся от Александра и бросился на Мирреля – ястреб на мышонка. Его клинок, быстрый как молния, сверкнул, нацелившись прямо в сердце алхимика. Расстояние исчезло в мгновение ока. На лицах Роана и воинов Вечнолесья застыл ужас. Миррель, не воин, лишь инстинктивно поднял руку, тщетно пытаясь защититься.

И тогда случилось то, чего не ждал никто. Ни Роан, привыкший к жестокой логике власти. Ни сами воины Греймарка. Ни Валтор в своем ослепляющем безумии.

Александр Греймарк, король Льда и пепла, бросился вперед. Не для удара. Не для защиты себя. Он бросил свое тело на пути клинка, предназначенного Миррелю. Мощным толчком он отшвырнул алхимика в сторону, на руки подоспевшего Роана. А сам… сам принял удар.

Сталь Валтора, сорвавшаяся с намеченной цели, с визгом скользнула по черной латной наплечнице Александра. Искры брызнули в пыльный воздух. Лезвие, сорвав заклепки, впилось глубже, чем ожидалось, найдя щель подмышкой. Не смертельно. Не в сердце. Но глубоко. Остро. Больно. Удар сбил Александра с ног. Он рухнул на колени, потом на бок, на плиты, залитые кровью, черный металл его доспеха внезапно показался тусклым. Из-под лат, у плеча, показалась алая полоска, быстро темнеющая.

Время остановилось. Валтор замер на миг, ошеломленный собственной удачей и абсурдностью поступка врага. Он защитил его? Алхимика? Своего врага? Или ЕЕ брата?

Этого мига хватило. Молния, обернутая в человеческую плоть, метнулась сбоку. Борк, верный как тень, чья цепь с гирей уже кружила в воздухе. Гиря, тяжелая и безжалостная, как судьба, обрушилась на висок Валтора с глухим, кошмарным хрустом. Предатель даже не вскрикнул. Его тело, еще мгновение назад полное ядовитой грации, безвольно сложилось, как тряпичная кукла, и рухнуло рядом с тем, кого он ненавидел больше жизни. Серебристые волосы смешались с грязью и кровью на камне. Змея была обезглавлена.

Тишина не наступила. Бой еще кипел по краям зала. Но здесь, у подножия пустого трона, воцарилась звенящая пустота. Тэссия, пробившаяся сквозь последний заслон с кинжалом в дрожащей руке, увидела его. Увидела Александра, лежащего без движений, алое пятно, расползающееся по черному металлу у его плеча. Весь мир сузился до этой точки – до крови на латах ее короля.

– НЕТ! – ее крик был не криком, а выдохом разрываемого сердца. Она бросилась вперед, сметая все на своем пути, падая на колени рядом с ним. Ее пальцы, ловкие и нежные, привыкшие к травам и кореньям, дрожали, когда она лихорадочно расстегивала ремни, сдирала наплечник, пытаясь добраться до раны. Теплая, липкая кровь обжигала ее кожу.

– Александр! О, боги, Александр, посмотри на меня! – слезы, горячие и соленые, текли по ее лицу, падая на его доспех, смешиваясь с кровью и пылью.

Он открыл глаза. Серые, бездонные, как Долина Кристаллов. В них не было страха. Была боль – острая, жгучая – и… странное, утомленное спокойствие. Его губы дрогнули в попытке усмехнуться, знакомой, самоироничной, но получилось лишь болезненное подергивание.

– Э-это… все? – прохрипел он, его голос был слабее привычного, но в нем все еще чувствовалась та стальная жилка. – Думал… твой братец Миррель… отблагодарит… лучше.

Он попытался поднять здоровую руку, чтобы коснуться ее лица, но силы оставили его. Рука упала.

Тэссия схватила его ладонь, прижала к своей мокрой от слез щеке. Вид его слабости, этой крови, этого бессмысленного, героического поступка – сломали последнюю преграду. Все – обиды, страх, память о первой ночи, боль от правды об отце – растаяла под горячими слезами и жаром этого ужаса.

– Какой же ты глупец! – вырвалось у нее, голос срывался от рыданий и невероятной нежности. – Ледяной, бестолковый, вечный дурак!

Она наклонилась ниже, ее губы почти касались его бледных губ.

– Я люблю тебя! Слышишь? Люблю! Только тебя! Никогда… никогда больше не делай так! Не оставляй меня!

Ее слова повисли в застывшем воздухе. В его глазах, полных боли и усталости, что-то дрогнуло. Любовь, которую Александр пытался загнать в глубины души, вырвалась наружу, дикая, всепоглощающая, как лесной пожар. Нежность, чистая и огненная, сменила боль. Он собрал последние силы, чтобы поднять руку, коснуться ее мокрой щеки, смахнуть слезу.

– И я тебя, глупышка. – Прошептал он, и в этом шепоте была вся Вселенная – признание, обет, конец долгой зимы. – Всегда.

Их губы встретились среди хаоса, среди вони крови и тел, под сводами вражеского тронного зала. Поцелуй был не нежным обещанием, а слиянием. Пламенем, уничтожившим последние осколки льда. Пепел прошлого смешался с дыханием будущего. В этом прикосновении была боль раны, соленость слез, горечь потерь и невероятная, ослепительная сладость обретенной истины. Александр и Тэссия. Лед и Жизнь. Север и Юг. Враги, пленница и тюремщик, палач и жертва – исчезли. Остались только они двое, на развалинах старого мира, давшие жизнь новому. Их тени слились в одну на залитом кровью камне – темный, единый силуэт на фоне угасающего пламени битвы. Змеи были пойманы. Началась новая эпоха.

Глава 25

Тишина, пришедшая на смену адскому гулу битвы, была не мирной. Она была бархатной, тяжелой, пропитанной запахом железа, дыма и смерти, оседающей на разбитых витражах и запекшейся крови на камне. Замок Альдерборн, сердце Вечнолесья, лежал в руинах своего величия. Сквозь зияющие проломы в стенах врывался холодный ветер, шевеля клочья занавесей, словно призраки былых пиров. Солнце, пробивающееся сквозь пыльную завесу, бросало косые, кроваво-золотистые лучи на опустошенный тронный зал, где теперь царили не лесные владыки, а суровый порядок Греймарка.

Солдаты в черных латах, неумолимые и эффективные завершили зачистку. Звон цепей, глухие удары прикладов о дубовые двери, сдавленные команды – вот музыка капитуляции. Остатки гарнизона Альдерборна, разрозненные, потерявшие волю к сопротивлению после гибели Валтора, сдавались. Их выводили рядами, лица серые от страха и безысходности, опущенные взгляды скользили по телу своего поверженного предводителя, брошенного у подножия трона, как сброшенная змеиная шкура. Александр, бледный как мраморная статуя, но невероятно прямой, стоял у окна, опираясь здоровым плечом о каменный откос. Повязка на ране подмышкой алела свежим пятном. Его серые глаза, холодные и всевидящие, скользили по двору замка, контролируя каждый шаг своих «Клыков Теней». Воздух вокруг него вибрировал от сдержанной мощи и боли, превратившейся в новый, ледяной стержень решимости.

Тэссия не отходила от него. Ее пальцы, дрожавшие всего час назад, когда она пыталась зажать его рану, теперь были сжаты в кулаки, впившиеся в складки ее куртки, запачканной пылью и его кровью. Каждый его вдох, чуть более прерывистый, чем обычно, отзывался в ней острой болью. Она видела напряжение в его челюсти, тень страдания, мелькающую в глубине ледяных озер его глаз. Но больше всего ее поразило то, что он сделал.

Он бросился под клинок. За Мирреля. За ее брата.

Эта мысль крутилась в голове, смешиваясь с обжигающим признанием, вырвавшимся у нее в пылу отчаяния, и с новой, всепоглощающей тревогой за него. Любовь, прорвавшая плотину, теперь была не пламенем, а бурной, темной рекой, несущей и восторг, и ужас.

Дверь в дальнем конце зала с скрипом открылась. Борк, его лицо, изборожденное шрамами, еще более мрачное, чем обычно, ввел старика. Короля Ориона Третьего. Но это была лишь тень прежнего правителя Вечнолесья. Он опирался на посох, его некогда гордая осанка согнулась под тяжестью неволи и, как выяснилось, предательства. Лицо, похожее на высохшую лесную гримасу, осунулось, глаза, глубоко запавшие, блуждали по разрушенному залу с немым ужасом и тупой покорностью. За ним, как верные тени, шли Миррель и Роан. Миррель, все еще бледный, но с новым огнем в глазах – огнем выжившего и узнавшего правду, держался прямо. Роан, могучий и немой, как скала, его взгляд метал искры ненависти к павшему Валтору и настороженного уважения к Александру.

Орион остановился, его взгляд упал на тело Валтора. Старик вздрогнул, будто его ударили током. Сухие губы задрожали, прошептав что-то невнятное. Потом его глаза, медленно, с невероятным усилием, поднялись на Александра. Не на завоевателя. На человека, стоящего у окна, с перевязанной раной.

– Он… – голос Ориона был хриплым, как шелест сухих листьев под ногами. – Валтор… Он говорил… что ты прислал ко мне убийц… и что отравил Мирреля… – Старик покачал головой, и в его глазах плескалось море горького прозрения. – Ложь. Вся… ложь. Он… хотел трон. А я… старый дурак… поверил. Отдал ему власть… пока гнил в темнице. – Слеза, мутная и тяжелая, скатилась по морщинистой щеке. Он посмотрел на Мирреля, живого, стоящего рядом.

Миррель сделал шаг вперед. Его голос, обычно мягкий и рассудительный, звучал с новой, металлической твердостью:

– Вина на вас, Ваше Величество. Вы начали бесконечную войну, которая закончилась для вас заключением у предателя, чей труп оскверняет этот зал. – Он бросил взгляд на Валтора, в котором не было жалости, только холодное удовлетворение. – Александр Греймарк… – Миррель повернулся к королю Севера, и его взгляд стал невероятно серьезным. – …не только сокрушил змею. Он спас мою жизнь. Ценой своей крови. – Миррель низко, по-военному, поклонился. Глубже, чем требовал этикет. Это был поклон не пленника победителю, а человека, признавшего неоплатный долг. – Вечнолесье обязано тебе жизнью своего королевского алхимика, наследника короля.

Орион кивнул, еще одна слеза смешалась с пылью на его лице. Тишина в зале стала еще глубже, напряженней. Все ждали слов Александра. Он медленно оторвался от окна. Каждое его движение отдавалось болью, но в нем была нечеловеческая выдержка. Его серые глаза встретились с глазами Мирреля.

– Долг? – Голос Александра был низким, чуть хриплым от напряжения, но четким – Я заплатил долг крови. Крови, пролитой в этом зале по вине того, – он кивнул в сторону Валтора, – кто служил тебе, поджигатель Орион. Баланс восстановлен. – Он сделал паузу, его взгляд скользнул к Тэссе, стоящей рядом, и в нем на миг мелькнуло что-то не ледяное. – Больше Вечнолесье мне ничего не должно.

Миррель выпрямился. В его глазах горела решимость, давно выношенная в тишине алхимической лаборатории и в муках отравления. Он окинул взглядом разрушенный зал, остатки своей гвардии, сломленного дядю-короля, суровых воинов Греймарка, и, наконец, Тэссию. Его сестру. Хрупкую, как тростинка, и несгибаемую, как сталь. Облитую кровью врага и кровью человека, которого она любила.

– Баланс, Ваше Величество, – произнес Миррель громко, чтобы слышали все, – это не только расплата за прошлое. Это строительство будущего. – Он сделал шаг к центру зала, к тому месту, где лежал Валтор. – Вечнолесье истекало кровью не только от мечей Греймарка. Оно гнило изнутри. Предательством. Страхом. Слабостью своего короля. – Он посмотрел на Ориона без осуждения, но с безжалостной ясностью. – Я – алхимик. Моя стихия – тигель, формулы, поиск истины в тишине башен. Не тронный зал. Не поле боя. Не управление королевством.

Он повернулся, обращаясь теперь ко всем присутствующим – к своим, к чужим, к самому духу Вечнолесья, витавшему среди развалин.

– Я, Миррель де Лис, единственный законный наследник Ориона Третьего по крови, добровольно и навечно отрекаюсь от престола Вечнолесья и всех прав на него! – Слова прозвучали, как удар гонга, прокатившись эхом под сводами. Даже суровые гвардейцы Александра переглянулись. Орион ахнул, опершись на посох. Роан замер, как изваяние.

Миррель не дрогнул. Его взгляд нашел Тэссию.

– Есть человек, чья душа – сама суть Вечнолесья. Кто знает шепот каждого листа, дыхание земли под мхом, целебную силу каждой травинки. Кто вынес ад предательства, плена и потери, но не сломился. Кто нашел силу простить и силу… любить. – Он сделал паузу, глядя прямо в широко распахнутые, полные непонимания и ужаса глаза сестры. – Есть человек, чей союз – не позор, а единственная надежда на мир для наших земель. Союз не с врагом, а с тем, кто, пройдя через лед и пепел, нашел в себе мужество броситься под клинок ради жизни сына Вечнолесья.

Миррель повернулся к Александру и снова поклонился, еще ниже.

– Александр Греймарк. Король Севера. Палач и… спаситель. Вечнолесье в неоплатном долгу перед тобой. Не золотом. Не землями. Жизнью. Жизнью Тэссии де Лис. И жизнями ее…ваших будущих детей. – Он выпрямился, его голос зазвучал с пророческой силой. – Они станут живым мостом между нашими мирами. Мостом из плоти и крови, растопленного льда и проросшей сквозь пепел жизни. В них – искупление грехов наших отцов. В них – будущее. Поэтому… – Миррель шагнул к Тэссе, взял ее холодные, дрожащие руки в свои. – …я передаю корону Вечнолесья тебе, сестра. Тэссия де Лис. По праву духа. По праву любви. По праву крови. – Он опустился перед ней на одно колено, склонив голову. – Будь нашей Королевой. Будь нашим мостом. Будь нашей надеждой.

Тишина стала абсолютной. Казалось, даже ветер замер в разбитых окнах. Все взгляды, полные шока, надежды, сомнения, страха, устремились на Тэссию. Она стояла, бледная как лунный свет, дрожащая, как осиновый лист на ветру. Ее глаза метались от склонившегося брата к Александру. В его серых глазах не было приказа. Не было одобрения или осуждения. Было лишь ожидание. И глубокая, незнакомая тень… доверия? Она видела рану на его плече, снова проступившую кровью сквозь повязку. Вспомнила его слова: И я тебя. Всегда. Вспомнила запах роз в его саду, холод Дарнхольда, боль первой ночи и нежность охотничьего домика. Вспомнила отца-убийцу и мать, ушедшую от горя. Вспомнила Мирреля, умирающего от яда. И Валтора, чья ложь чуть не погубила все.

Горечь, страх, ответственность, любовь – все смешалось в ней в клубок, готовый разорвать грудь. Она хотела крикнуть: нет! Я не могу! Я не королева! Я просто Тэссия! Но слова застряли в горле. Она увидела лица своих соотечественников – сломленные, испуганные, ищущие опоры. Увидела мудрость и жертвенность в глазах брата. Увидела будущее – детей с ее глазами цвета весенней листвы и его платиновыми волосами, бегающих по лесам Вечнолесья и суровым горам Греймарка.

Ее дыхание выровнялось. Дрожь утихла. Она высвободила руки из рук Мирреля. Подняла голову. Зеленые глаза, обычно мягкие, как лесная трава, теперь горели твердым, как изумруд, светом. Она обвела взглядом зал – Ориона, своих воинов, гвардейцев Александра. Ее голос, когда она заговорила, был тихим, но он прозвучал с такой силой, что его услышали в самых дальних углах:

– Я… Тэссия де Лис. Дочь Вечнолесья. Сестра Мирреля де Лиса. – Она сделала паузу, ее взгляд нашел Александра. – Возлюбленная Александра Греймарка. – Эти слова, сказанные открыто, перед всеми, повисли в воздухе, как вызов и обет одновременно. – Я принимаю… бремя короны. Не по праву крови. А по праву любви к этой земле. По праву веры в то, что лед может растаять, а пепел… – ее голос дрогнул, – …может стать почвой для новой жизни.

Она подошла к Ориону. Старый король смотрел на нее с немым вопросом и внезапной, слабой надеждой. Тэссия мягко взяла его руку.

– Ваше Величество, – сказала она тихо, только для него. – Ваше правление закончилось. Отдохните. Дозвольте мне… попытаться исправить то, что сломалось.

Орион закрыл глаза. Кивнул. Еще одна слеза скатилась по щеке, но теперь в ней была и горечь, и странное облегчение.

Роан, не дожидаясь команд, шагнул вперед. В его руках не было ни золота, ни драгоценных камней. На простом деревянном подносе лежал венец, сплетенный наспех, но с удивительной тщательностью, из гибких прутьев ивы и вечнозеленого плюща. Вплетенные ягоды рябины алели, как капли крови, а нежные белые цветы подснежника, найденные кем-то в защищенном уголке замкового сада, символизировали хрупкую надежду. Корона Вечнолесья. Истинная. Живая.

Миррель взял поднос. Поднес его к Тэссе. Его глаза говорили: Это твой путь, сестра. Наш путь.

Тэссия взяла венец. Он был легким, но в ее руках он весил тонны. Она почувствовала на себе взгляд Александра – тяжелый, оценивающий, но уже без льда. С поддержкой. Она медленно подняла венец над головой. Не надела его. Еще нет. Она повернулась к Александру, к своему Королю Льда и пепла, к своему спасению и своей боли, к своей любви и судьбе.

– Александр Греймарк, – ее голос зазвучал громче, звонко, заполняя пространство между ними, между королевствами, между прошлым и будущим. – Король Севера. Завоеватель. Спаситель. Любовь моя. – Она протянула руку с венцом. – Помоги мне нести это бремя. Не как покоренную землю, а как союзницу. Как жену. Сквозь лед и пепел… к миру.

Он не колебался. Шагнул к ней, превозмогая боль, игнорируя удивленные взгляды своих гвардейцев. Его большая, сильная рука легла поверх ее руки, сжимающей венец из ивы и плюща. Их пальцы сплелись вокруг символа новой власти, новой надежды, нового начала. Север встретился с Югом. Не в битве. В союзе.

– Сквозь лед и пепел, Тэссия, – прошептал он, и в его голосе, впервые за многие годы, не было ни капли насмешки или жестокости. Только клятва. – Всегда.

Их тени слились в одну на залитом закатным светом полу разбитого тронного зала Альдерборна.

Глава 26

Воздух Вечнолесья, обычно пропитанный влажным дыханием вековых деревьев и терпким ароматом листвы, сегодня трепетал иначе. Он звенел. Звенел смехом детей, собирающих последние колокольчики в гирлянды, переливался пересвистом дудочек, которые готовили музыканты к пляске, гудел низким, доброжелательным гомоном собравшегося народа. Запах свежескошенных луговых трав смешивался с дымом тлеющих благовоний из смолы священных сосен и сладковатым духом медовых пирогов, плывущим из временных печей. Разрушения Альдерборна остались за спиной, словно кошмарный сон. Здесь, на огромной поляне, окаймленной исполинскими ванарами, чьи кроны купались в золоте полуденного солнца, жизнь пробивалась сквозь пепел войны с неистовой, исцеляющей силой. Готовилась не просто свадьба. Готовилось таинство. Слияние двух миров, двух раненых душ, двух корон в одну судьбу под сенью Древа-Матери.

Само Древо-Мать, древний исполин, чей ствол напоминал складки времени, высеченные в темной коре, царило в центре поляны. Его могучие ветви, словно руки великанши, простертые для благословения, укрывали пространство под собой прохладной, живительной тенью. У подножия, на мягком ковре из мха и лепестков, уже лежали дары лесу: гроздья спелых ягод, горсти зерна, плетеные корзинки с целебными травами. Сюда, к этому зеленому алтарю, вела тропа, усыпанная белоснежными лепестками дикого шиповника и нежно-синими звездочками незабудок.

Тэссия стояла в шатре из живых ветвей и цветущего жасмина, сердце колотилось. Через щель в пологе она видела море людей – теперь ее людей. Лица, еще недавно искаженные страхом или ненавистью к имени Греймарка, теперь светились осторожной надеждой, любопытством, а кое-где и слезами радости. Они пришли. Приняли. Поверили в этот безумный, хрупкий мост, который она и Александр пытались перекинуть через пропасть старой вражды. На ней было платье. Не тяжелое королевское облачение, а струящийся шелк цвета первой весенней зелени, когда солнце только касается крон. Ткань, легкая, как туман над лесным озером, обвивала стан, подчеркивая хрупкость и в то же время невероятную силу, излучаемую ее прямой осанкой. Волосы, темные, как спелая мариника, были убраны не короной, а живым венком. Женщины сплели его с мудростью, вложенной в каждую травинку: гибкие прутья ивы – символ гибкости и примирения, белые ромашки – чистота намерений, синие васильки – верность, алые маки – страсть, пережившая боль, и нежные веточки лаванды – память и успокоение. Венок пах летом, надеждой и чем-то неуловимо знакомым Александру… лавандой? Он был легким, но его вес Тэссия чувствовала каждой клеточкой. Это была корона иного рода. Корона доверия.

– Как он? – мысль пронеслась, острая, как шип. Она знала о боли. Знала, как мучительно дается ему каждый взмах руки, как ноет рана под плотной повязкой, скрытой под изысканным камзолом цвета лесной тени, который сшили для него лучшие портные Вечнолесья. Знакомый лекарь Фаэрон хмурился, меняя перевязки, но Александр отмахивался, его лицо – маска ледяного спокойствия.

– Пустяк, – бросал он сквозь стиснутые зубы. Но Тэссия видела тень страдания в глубине его серых глаз, напряжение в уголках губ. Выдержит ли он долгую церемонию? Не отступит ли в привычную броню отчуждения перед лицом этой искренней, шумной, чужой для него жизни?

Зазвучали первые аккорды лесной лиры, чистые и звенящие, как капли росы, падающие с листьев. Гул толпы стих, сменившись благоговейным шепотом. Настал момент. Тэссия глубоко вдохнула, вобрав в себя запах хвои, земли и цветов – запах дома, запах будущего. И вышла.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, заиграл на ее зеленом шелке, превратив платье в живое существо, в кусочек самого Вечнолесья, движущийся навстречу судьбе. Она шла по лепестковой тропе медленно, с достоинством королевы и трепетом невесты. Народ расступился, низко кланяясь, многие женщины плакали, глядя на свою юную госпожу, принесшую столько горя и теперь сияющую тихой, непоколебимой силой. Она не смотрела по сторонам. Ее взгляд был устремлен вперед, к Древу-Матери, к тому, кто стоял уже в его тени.

Александр.

Он стоял спиной к толпе, лицом к исполинскому стволу, словно вглядываясь в древние письмена коры. Высокий, прямой, невероятно царственный даже в этом непривычном наряде, лишенном блеска, стали и угрозы. Но Тэссия сразу увидела то, что скрыто от других: легкую асимметрию плеч, где здоровое было чуть подано назад, снимая нагрузку с раненого, белизну костяшек на руке, сжатой в полусогнутом состоянии у бедра, едва заметную тень под глазами, которую не скрыла даже тщательная утренняя подготовка. Он услышал ее шаги или почувствовал ее взгляд – не обернулся, но все его тело, каждый мускул, напряглись, ожидая. Готовясь встретить ее.

Она остановилась рядом. Тишина под Древом была гулкой, наполненной лишь шелестом листвы и биением двух сердец – одного трепетного, как лист на ветру, другого – тяжелого, как наковальня, но бьющегося в унисон с первым. Александр медленно, превозмогая резкую боль, которая стрельнула от плеча к виску, повернул голову.

И замер.

Время остановилось. Шум леса, шепот народа, даже боль – все исчезло. Осталась только она. Тэссия. В потоке весеннего шелка и солнечных бликов. В венке из живых цветов, который делал ее похожей на лесную богиню, сошедшую со страниц древних сказаний. Ее глаза смотрели на него без страха, без покорности – с бездонной любовью и пониманием всей его боли, всей его тяжести. В них отражался он – не Король Севера, не завоеватель, а просто Александр. Человек. Ее мужчина. И в этом отражении он увидел то, чего не видел даже в самом чистом зеркале Дарнхольда – надежду на прощение.

Губы его дрогнули. Не в усмешке. В попытке улыбки. Тщетной, неловкой, но невероятно искренней. В его серых глазах, обычно холодных и непостижимых, лед треснул окончательно, открыв глубину, где плескалось что-то теплое, уязвимое и бесконечно благодарное. Он не сказал ни слова. Не умел. Но его взгляд сказал все: Ты прекрасна. Ты – чудо. Ты – мое спасение.

Старейшина, женщина с лицом, похожим на высохшее лесное яблоко, и мудрыми, как корни Древа, глазами, подняла руки. Началось.

Не было пышных речей священников, золотых колец или пурпурных ковров. Была земля под ногами. Было Древо-Мать – свидетель веков. Были Духи Леса, незримо присутствующие в шелесте листвы. И были двое, стоящие друг напротив друга, связанные незримой нитью, сотканной из боли, ненависти, страсти и, наконец, пронзительной любви.

– Дети Леса и Льда, – заговорила старейшина, ее голос, хриплый от лет, звучал с удивительной силой под сводами ветвей. – Вы пришли сюда, неся тяжесть прошлого, как ношу дров для костра. Но сегодня вы принесли ее к подножию Древа-Матери, чтобы предать огню обновления. Склоните головы перед мудростью земли и шепотом ветров.

Они склонили головы. Александр сделал это чуть медленнее, движение далось ему дорогой ценой. Тэссия видела, как он чуть сжал веки, сдерживая стон. Но сделал. Преклонил гордую голову перед силой этого места, перед своей судьбой.

Две молодые девушки в белых, простых одеждах поднесли венки. Не золотые диадемы, а новые, только что сплетенные здесь же, на глазах у всех, из гибких прутьев, полевых цветов и ароматных трав. Один – для нее, с вплетенными голубыми колокольчиками и белыми ромашками. Другой – для него, более строгий, из темного плюща, веточек можжевельника и алых ягод рябины, символ защиты и жизненной силы. Старейшина взяла венки.

– Тэссия де Лис, Дочь леса, Королева Вечнолесья по праву духа и любви. Возьми этот венок – не ярмо власти, а круг жизни, бесконечный, как смена времен года под сенью наших деревьев. Обещаешь ли ты хранить мудрость земли, силу корней и свет, пробивающийся сквозь самую густую тьму? Обещаешь ли ты быть мостом, а не стеной? Любовью, а не мечом?

Голос Тэссии прозвучал ясно, как родниковая вода:

– Обещаю. Перед Древом-Матерью, перед духами предков, перед народом моим. Сквозь лед и пепел – к свету.

Старейшина возложила венок поверх ее первого, как второе благословение. Потом обратилась к Александру. В толпе замерли. Как поведет себя снежный барс перед лицом лесных духов?

– Александр Греймарк, Сын Камня и Метель, Король Севера. Возьми этот венок – не трофей завоевателя, а знак союза с землей, что была тебе чужда. Знак защиты жизни, что расцветает под этим небом. Обещаешь ли ты уважать шепот листьев, силу корней и закон круговорота жизни? Обещаешь ли ты быть щитом, а не бичом? Опорой, а не разрушителем? Любовью, а не гневом?

Он поднял голову. Боль в плече была огненной, но его взгляд, устремленный на Тэссию, горел иным огнем. Он видел только ее. Ее веру. Ее надежду на него. Его голос, низкий и немного хриплый от сдерживаемой боли, прозвучал, нарушая священную тишину, но наполнив ее новой, незнакомой силой:

– Обещаю. Перед этим Древом, перед… духами твоего леса. Перед тобой, Тэссия. Сквозь лед и пепел – к миру. Всегда.

Старейшина возложила венок из плюща и рябины ему на голову. Темная зелень и алые ягоды странно сочетались с его платиновыми волосами и суровыми чертами, но в этом был глубокий смысл. Северный Король принял знак леса.

– Пусть венки ваши, сплетенные из даров одной земли, станут символом сплетения двух судеб! – провозгласила старейшина. – Руки! Дайте руки друг другу!

Александр двинулся первым. Медленно, преодолевая волну головокружения от боли и нахлынувших чувств, он протянул правую руку – здоровую. Тэссия вложила в нее свою ладонь. Его пальцы, сильные, привыкшие сжимать рукоять меча, сомкнулись вокруг ее хрупкой руки с нежностью, которой он, казалось, учился заново. Его кожа была горячей, чуть шероховатой. Ее – прохладной и трепетной. Лед и Жизнь. Камень и Росток. Прикосновение было простым, но в нем – вся история их мучительного пути к этому мгновению. В нем – клятва, сильнее любых слов.

– Духи Леса! Духи Гор! Слышите! – голос старейшины взметнулся вверх, к кроне Древа. – Видите! Два сердца, два королевства, две судьбы – отныне едины под этим небом! Пусть их союз будет крепче корней ванара, светлее утренней росы, плодороднее лесной почвы! Пусть сквозь лед их прошлого прорастет древо мира, и пусть пепел вражды станет помощником для новой жизни! Примите их обеты! Благословите их путь!

Тишина взорвалась. Не криками, а мощным, единым вздохом облегчения и радости сотен глоток. Забили барабаны – глухие, ритмичные, как биение сердца самой земли. Засвистели дудочки, зазвенели бубенцы. Люди бросились вперед, не сдерживаясь больше. Началась пляска. Не чинный придворный менуэт, а буйный, стихийный хоровод, в котором смешались седовласые старцы и малыши, воины в потертых кожаных доспехах и девушки в ярких платьях. Земля загудела под ногами.

Александр и Тэссия стояли под Древом, островком относительного покоя в этом море движения и звука. Его рука все еще сжимала ее руку. Он смотрел на празднество, на этих людей, которые еще недавно были для него лишь "дикарями из южных лесов", последним камнем в его короне. Теперь он видел их лица – открытые, счастливые, полные благодарности к ней, к их Королеве, и осторожного, растущего уважения к нему, ее избраннику. Он видел Мирреля, улыбающегося впервые за долгие месяцы, и Роана, который, к его удивлению, слегка пританцовывал в такт барабанам, глядя на веселого старика Фаэрона. Он видел Ориона, сидящего на почетном месте, с бледной, но умиротворенной улыбкой. Он видел своих гвардейцев, "Клыки Теней", непривычно растерянных, но уже начинающих поддаваться ритму, обменивающихся сдержанными улыбками с девушками Вечнолесья.

И он видел ее. Свою Тэссию. Его жену. Его королеву. Его чудо. Зеленый шелк мерцал в солнечных лучах, пробивающихся сквозь листву. Лепестки в ее венках чуть вздрагивали от общего гула. Глаза сияли счастьем и слезами. Она была воплощением Вечнолесья – живой, неукротимой, прекрасной и прощающей. Она смотрела на свой народ, на праздник единения, и в ее взгляде была тихая, всепоглощающая любовь и гордость.

Боль в плече была все еще острой, колющей. Но она казалась теперь чем-то малым, неважным. Каплей в океане чувств, переполнявших его. Он потянул ее за руку, совсем чуть-чуть, притягивая к себе. Тэссия обернулась, ее взгляд встретился с его. В ее глазах – вопрос и безграничное доверие.

– Ты… – начал он, и голос его сорвался. Он попытался снова, заставив слова пробиться сквозь ком в горле. – Ты спасла не только Мирреля. Ты спасла меня, Тэсса. От льда. От пепла. От самого себя.

Она не ответила словами. Она подняла их сплетенные руки и легонько прижала его ладонь к своей щеке. Кожа ее была влажной от слез. Он почувствовал биение ее сердца. Или это билось его собственное сердце, готовое вырваться из груди?

Они стояли так, под сенью Древа-Матери, король и королева, муж и жена по законам Вечнолесья, лед и жизнь, пока вокруг них бушевал праздник жизни, зарождающийся из пепла войны. Их тени слились в одну на покрытом лепестками мхе. Два венца на их головах – из ивы, плюща, цветов и ягод – казались в этот миг не двумя коронами, а одним венцом новой эры. И в шуме плясок, в биении барабанов, в смехе детей уже слышался гимн этому хрупкому, невероятному миру.

Глава 27

Воздух Дарнхольда резал легкие. Не влажное, пьянящее дыхание Вечнолесья с его ароматами земли и жизни, а стерильная, обжигающая холодом струя, пропитанная вековой пылью камня, воском свечей и незримым гнетом власти. После буйства красок и вольных песен Альдерборна замок Александра Греймарка встретил Тэссию ледяным безмолвием исполинской пещеры. Каждый шорох ее шагов по мраморным плитам гулким эхом отдавался под черными, стрельчатыми сводами, будто стеная о непрошенном вторжении жизни в царство вечного холода.

Она шла по длинному, пустынному коридору к своим новым покоям, сопровождаемая все той же безмолвной Линарой. Стены, сложенные из гранита, казалось, впитывали все тепло, все краски. Лишь редкие факелы в железных кольцах бросали трепещущие, неровные блики на гобелены, изображавшие сцены охоты на снежных барсов или мрачные баталии давно минувших войн. Суровые лица предков Александра смотрели на нее с полотен, их каменные взгляды полны немого осуждения. Дикарка. Пленница. Дочь убийцы. Слова, которые когда-то жгли, теперь лишь оставляли легкую горчинку на языке. Но под платьем из плотного серебристо-голубого шелка, напоминавшего то ли иней на скалах, то ли глубину горных озер, сердце ее билось ровно и твердо. Она несла сюда не только память о тепле леса, но и новую, хрупкую уверенность – уверенность в его выборе. В их выборе.

Подготовка к церемонии была стремительной и лишенной суеты. Вместо женщин-травниц с их мудрыми руками и шепотами заговоров – придворные дамы с бесстрастными лицами, чьи прикосновения были точны и холодны, как движения часовых механизмов. Никаких живых цветов в венке. Вместо них – серебряная диадема со вставками изумрудов, тончайшей работы. Каждая грань ловила скупой свет из узких окон и преломляла его в холодные, радужные искры, как солнце в вечном льду. Она была прекрасна, эта диадема, но тяжела и чужая. Как корона льда. Волосы Тэссии уложили в строгую, сложную прическу, скрепив серебряными шпильками, похожими на миниатюрные кинжалы. Платье, струящееся по ее фигуре, было шедевром портновского искусства: серебристая основа, расшитая приглушенно-синими нитями, создававшими иллюзию глубины и движения. Оно закрывало все, от высокого ворота до запястий, подчеркивая хрупкость линий и одновременно царственную осанку. В зеркале глядела на нее не невеста из Вечнолесья, а королева Севера. Холодная. Недоступная. Часть этого каменного мира.

– Ты готова? – спросил ее взгляд в отражении. – Готова принять и эту его сторону?

– Готова, – ответила она беззвучно, касаясь пальцами холодного серебра диадемы. – Потому что подо льдом – он. Мой Александр.

*******

Часовня Дарнхольда дышала вечным холодом и молчанием святилища, вырубленного в сердце горы. Высокие, узкие окна из матового стекла пропускали скупой серый свет, ложащийся косыми лучами на черные плиты пола. Воздух был густ от запаха ладана, воска и камня, выдержанного в вечной мерзлоте. Никаких пестрых толп, никакого веселья. Здесь собралась лишь горстка избранных: седые, как горные вершины, советники в темных бархатных мантиях, генералы в парадных латах, лица которых напоминали высеченные из гранита маски, несколько придворных дам, чьи наряды были столь же строгими и дорогими, как само убранство часовни. Тишина стояла гулкая, торжественная, давящая. Каждый звук – шарканье ноги, сдержанный кашель – казался святотатством. Это был не праздник. Это был ритуал. Обряд скрепления союза и их власти.

И вот, в этой ледяной тишине, раздался мерный, гулкий стук сапог по камню. Александр Греймарк вошел в часовню. Не жених, не влюбленный – король. Его парадные латы, отлитые из черненой стали, казались продолжением стен часовни. Они не сверкали – они поглощали свет, отливая лишь тусклым, зловещим блеском вязкой крови. На плечах – пелерина из шкуры снежного барса, священного зверя Греймарков. На голове – простая, тяжелая корона из серебра, что и у Тэссы. Лицо его, обычно такое выразительное в гневе или редкой улыбке, сейчас было непроницаемой маской. Лишь в глубине серых глаз, когда его взгляд на мгновение нашел Тэссию, стоявшую у алтаря, мелькнула искра – не пламя, а отблеск далекой звезды в ночи. Признание. Обещание. Он шел к ней не по ковру, а по голому камню, и каждый его шаг отдавался в ее груди глухим ударом сердца. Сила. Непоколебимость. Вечный холод его царства. И она стояла, принимая этот взгляд, этот холод, эту силу. Ее серебристо-голубое платье и мерцающий хрусталь диадемы казались единственным островком хрупкой красоты в этом царстве сурового величия.

Он остановился рядом. Их плечи почти касались. От него пахло холодным металлом, воском и едва уловимым, знакомым ароматом – лавандой и морозной свежестью. Ароматом его кожи под латами. Тэссия почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки – не от страха, а от осознания мощи, стоящей рядом. От контраста ее нежности и его неумолимой власти.

Жрец, облаченный в ризы цвета воронова крыла, поднял руки. Его голос, низкий и безжизненный, как эхо в пещере, заполнил пространство часовни:

– Пред Создателем гор и бездн, пред ликом вечного льда и памятью камня, пред очами предков, чьи кости покоятся в недрах этих гор, перед вами, верные сыны и дочери Греймарка, мы собрались ныне дабы скрепить узами нерушимыми союз двух венценосных кровей – Александра, короля Греймарка, Повелителя Четырех Королевств Тераниса, и Тэссии, Королевы Вечнолесья, избранницы его сердца и духа!

Слова падали, как обтесанные глыбы льда, лишенные тепла лесной церемонии. Здесь не было призыва к духам леса или ветра. Здесь был закон. Сила. Преемственность. Вечность, высеченная в камне.

– Александр Греймарк, – обратился жрец, его взгляд, пустой, как глазницы черепа, уставился на короля. – Клянешься ли ты, пред лицом вечных снегов и древних камней, хранить верность избранной твоей супруге, Тэссии де Лис? Клянешься ли делить с ней бремя короны и чашу власти, быть ей щитом от врагов и опорой в днях испытаний? Клянешься ли почитать ее не только как жену, но и как Равную, королеву, чья воля отныне неразделима с твоей в делах державы?

Тишина стала еще глубже, еще тяжелее. Все взоры были прикованы к Александру. К его неподвижному лицу. Тэссия видела, как напряглись мышцы его челюсти. Равная. Слово, немыслимое здесь, в этих стенах, где всегда правил один. Слово, которое он сам вложил в уста жреца. Он медленно повернул голову, его ледяные глаза встретились с ее зелеными. В них не было сомнения. Была абсолютная, тихая уверенность. И в этой уверенности – дар. Признание. Он сделал глубокий вдох, и его голос, обычно режущий пространство, как клинок, прозвучал негромко, но с такой силой, что дрогнуло пламя свечей у алтаря:

– Клянусь Камнем, что носит Дарнхольд. Клянусь Льдом, что хранит наши горы. Клянусь кровью предков, что течет во мне. Да, клянусь. Тэссия – моя Королева. Моя Равная. Моя Воля отныне – ее воля. Моя сила – ее защита. Пусть горы рухнут, а лед растает, но клятва сия нерушима.

В зале пронесся сдержанный шорох – ахнули даже самые невозмутимые советники. Равная. Он не просто произнес слово. Он высек его на скрижалях истории Греймарка. Тэссия почувствовала, как к горлу подступает ком. Не слезы слабости – слезы безмерной силы, дарованной этим признанием.

– Тэссия де Лис, Королева Вечнолесья, – голос жреца дрогнул, нарушая монотонность. – Клянешься ли ты, пред лицом вечных снегов и древних камней, хранить верность супругу твоему, Александру Греймарку? Клянешься ли разделить с ним бремя короны Греймарка, быть ему верной спутницей и опорой в правлении? Клянешься ли почитать его не только как мужа, но и как Короля, чья воля – закон для земель от Ледяных Вершин до Южных Лесов, от Огненных гор до Западных озер? Клянешься ли связать судьбу твою и судьбу своего народа с судьбой Греймарка, дабы создать единое, нерушимое целое?

Она выпрямилась, ощущая тяжесть своей диадемы, холод камня под ногами, десятки взглядов, которые были направлены на нее. Но больше всего она ощущала его взгляд. Горячий, вопреки всему, полный ожидания и… доверия. Она подняла подбородок, и ее голос, чистый и звонкий заполнил пространство:

– Клянусь Древом-Матерью, что хранит память моего леса. Клянусь реками, что несут жизнь моей земле. Клянусь кровью отцов и слезами матерей, пролитыми в войнах между нашими народами. Да, клянусь. Александр – мой Король. Мой муж. Мой союз. Я принимаю бремя короны Греймарка, как он принял дух Вечнолесья. Воля его – мой закон, его сила – моя защита, его земля – отныне земля моего сердца. Клянусь быть мостом меж льдом и лесом, дабы горечь пепла ушла в небытие, а на смену ей пришел мир, скрепленный нашей клятвой на этом камне. Пусть ветер выдует последний пепел вражды, но клятва сия да пребудет вечно.

Ее слова повисли в воздухе, наполненные не только обещанием, но и силой пророчества. Слова, которые еще недавно были крамолой в этих стенах. Жрец, казалось, на мгновение растерялся. Затем он взял старинное кольцо – не золотое, а выкованное из черненой стали, инкрустированное по ободу крошечными, мерцающими холодным светом алмазами, как звезды в ночном небе над горами. Он вложил его в руку Александра.

– Скрепи же клятву свою, Король.

Александр взял руку Тэссии. Его пальцы в перчатке из тончайшей черной кожи были тверды и нежны одновременно. Он смотрел не на кольцо, а ей в глаза. Глубоко. Пронзительно. Как будто видел сквозь изумруды диадемы, сквозь строгие одежды, прямо в душу – ту самую девчонку из леса, что осмелилась плюнуть Королю льда в лицо и разбудить в нем что-то давно забытое. Он медленно надел кольцо на ее палец. Холод металла коснулся кожи, но следом пришло тепло его прикосновения.

– Кровью и Волей, – произнес он тихо, но так, что слова услышали все. – Ты – моя. Я – твой. Отныне и навеки.

Затем священник подал второе кольцо – из того же черненого металла, но массивнее. Тэссия взяла его. Рука ее не дрожала. Она взяла руку Александра – сильную, руку воина и правителя. Она надела кольцо ему на палец, поверх перчатки. Ее пальцы коснулись холодной стали лат на его запястье.

– Любовью и Миром, – ответила она, и в ее голосе звучала сила не только королевы, но и женщины, знающей свою власть. – Ты – мой. Я – твоя. Отныне и навеки. Пусть лед растает, а пепел даст жизнь новому ростку.

Жрец воздел руки:

– Пред Создателем гор и бездн, пред вечным льдом и древними камнями, пред вами, свидетели! Объявляю вас мужем и женой! Александром и Тэссией, королем и королевой Единых Земель! Да будет союз ваш крепок, как горы! Чист, как вечный лед! И долог, как само время!

Гулкое эхо последних слов прокатилось под сводами. И наступила тишина. Неторжественная, а ошеломляющая. Советники и генералы замерли, пораженные не столько ритуалом, сколько словами клятв, которые сломали вековые устои. Равная. Александр не опустил головы. Он стоял, сжимая руку Тэссии в своей, его взгляд бросал вызов молчаливому недоумению зала. Это был его выбор. Его победа. Не над врагом, а над собственным прошлым, над льдом, сковавшим его сердце.

Потом, медленно, словно нехотя, раздался первый удар ладонью о ладонь. За ним – второй, третий. Робкие аплодисменты переросли в сдержанный, но единодушный гул одобрения. Даже самые суровые генералы слегка кивали. Не из любви к дикарке, а из уважения к воле своего короля и к достоинству женщины, стоявшей рядом с ним, не согнувшись под тяжестью чужих традиций и холодных взглядов.

Александр повернулся к Тэссии. Маска короля треснула. В его глазах, этих серых безднах, светилось что-то невероятно теплое, почти незнакомое. Гордость. Облегчение. Любовь, не скрытая больше ни яростью, ни льдом. Он поднес ее руку с кольцом к своим губам. Его поцелуй был горячим, как признание, произнесенное без слов: Мы сделали это. Вместе.

– Моя королева, – прошептал он так тихо, что слышала только она. – Моя Тэссия. Моя весна среди вечного снега и льда.

Она улыбнулась, и в этой улыбке, обращенной только к нему, не было ничего от холодной властительницы. Была вся нежность Вечнолесья, вся сила их любви, победившей пепел войны и растопившей вековой лед. Ее пальцы сжали его руку в ответ.

– Мой Король, – шепнула она в ответ. – Мой Александр, что согрел меня в царстве льда.

Они стояли так, у алтаря из черного камня, под гулкие, набирающие силу аплодисменты двора Греймарка. Два мира сплелись воедино в их руках и в холодном блеске колец на их пальцах. Клятва была дана. Не на цветущей поляне, а на вечном камне Дарнхольда. Замкнулся круг. Пепел прошлого улегся, дав жизнь новому союзу.

ЭПИЛОГ

Десять зим спустя.

Воздух у охотничьего домика звенел от смеха и звонкого визга. Десять зим прошло с той поры, как лед и лес скрепили свой союз на черном камне Дарнхольда, и отпечаток этих лет лежал на всем – не грузом, а зрелой, теплой патиной. Сам охотничий домик, некогда угрюмое логово Александра, казалось, расправил плечи. Окна сияли чистотой, дым из трубы вился густым и доброжелательным, а на резном крыльце висели корзины с сушеными ягодами и пучками целебных трав – дань южным корням его хозяйки.

Александр Греймарк, король Единых Земель, стоял, прислонившись к косяку, и наблюдал. В его позе не было прежней ледяной стойки – была расслабленность хищника, знающего, что его логово неприкосновенно. Лишь в уголках глаз, прищуренных от яркого солнца, отражающегося от бескрайних снегов, светились те же стальные искры, но приглушенные, словно отшлифованные временем. Он был в простой темной рубахе и меховой безрукавке, волосы платинового оттенка теперь с проседью у висков, словно иней на платине.

Перед ним бушевала маленькая буря. Аррен, наследник, мальчик лет восьми с платиновыми прядями отца и серьезными, слишком взрослыми для его возраста глазами цвета весеннего неба – материнский подарок, старательно лепил снежный ком. Лицо его было сосредоточено, губы поджаты. Он бросал взгляды на отца, словно сверяя правильность каждого движения.

– Крепче, Аррен, – голос Александра был ровным, но в нем звучала привычная требовательность. – Снег должен быть слеплен, как слиток, а не рассыпаться, как труха. Враг не будет ждать, пока ты переделаешь.

Аррен напрягся еще сильнее, маленькие рукавицы разминали снег с упорством, достойным лучшего применения. Александр следил за сыном – строго, придирчиво, но в глубине этих серых озер таилось нечто большее, чем холодная оценка. Гордость. Ожидание. Желание сделать из мальчика достойного наследника не только трона, но и своего имени. Любовь его к сыну была суровой, как северный ветер – но от этого не менее настоящей.

И тут в Александра врезался… небольшой снежок. Он разбился о его плечо, рассыпавшись снежной пылью. Раздался звонкий, торжествующий смех.

– Попала! Папа-король повержен! – Лилиана, шестилетняя копия Тэссии с каштановыми кудряшками, выбивающимися из-под меховой шапки, и огромными, смеющимися зелеными глазами, прыгала на месте от восторга. В ее руке был еще один комок, слепленный кое-как, но с непоколебимой верой в победу.

Александр медленно повернулся к дочери. Маска короля растаяла без следа. В его взгляде не осталось и тени суровости – только бесконечная, сияющая нежность. Он был совершенно бессилен перед этой маленькой девочкой, унаследовавшей мамину улыбку и папину решительность.

– Повержен, говоришь? – Он притворно нахмурился, но глаза смеялись. – Это еще посмотрим, принцесса-разбойница!

Он не стал лепить идеальный снежок. Он просто нагнулся, схватил пригоршню снега и, не целясь, легонько швырнул в сторону дочки. Снег рассыпался в воздухе, не долетев. Лилиана визжала от восторга и бросилась наутек, ее смех звенел, как колокольчики, нарушая вековую тишину горных склонов. Александр бросился за ней – не как грозный король, а как большой ребенок, его смех, низкий и редкий, сливался с дочерним.

Тэссия стояла чуть поодаль, закутанная в теплый плащ цвета спелой сливы, и смотрела. Десять лет. Годы правления, где ее голос, голос леса и мира, уравновешивал его стальную волю. Годы строительства мостов – не только между королевствами, но и между прошлым и будущим. В ее сердце не было прежней острой боли – осталась глубокая, спокойная благодарность и любовь, прошедшая сквозь горнило испытаний. Она видела, как он с сыном – строгий наставник, и как с дочерью – беззащитно любящий отец. И в этом контрасте был весь их Александр. Сильный, сложный, бесконечно ее.

Она поймала взгляд Аррена. Мальчик смотрел на отца, гоняющегося за сестрой, с легкой, едва уловимой обидой в слишком взрослых глазах. Тэссия подошла к нему, опустилась на корточки в снегу, не боясь испачкать плащ.

– Папа любит тебя очень сильно, солнышко, – тихо сказала она, сметая снег с его варежки. – Просто он хочет, чтобы ты был сильным. Сильным, как он. Сильным, как должен быть король. А с Лилианой… – Тэссия улыбнулась, глядя, как Александр подхватил дочь на руки и закружил, а та визжала от счастья. – С Лианой он просто… папа. Без короны. Это тоже важно. Пойдем, слепим самую большую крепость? И закидаем их, когда папа устанет?

Искорка интереса мелькнула в глазах Аррена. Он кивнул, и они принялись за работу —мать и сын строили снежную крепость, пока король Греймарк, забыв о достоинстве, носился по снегу с хохочущей дочуркой в обнимку.

***********************

Позже, в кабинете охотничьего домика, пахнущем смолой и старыми книгами, Тэссия разливала травяной чай. Александр сидел у камина, Лилиана дремала у него на коленях, утомленная играми, а Аррен серьезно раскладывал шахматы, поглядывая на отца – урок стратегии никогда не отменялся.

– Линара передавала поклон, – сказала Тэссия, ставя кружку перед Александром. – Мальчишка, их сын, Торм, вымахал богатырем. Силен, но головой умеет думать. Линара счастлива. Говорит, спасибо королю и королеве за ту давнюю милость.

Александр кивнул, нежно поправляя прядь на лбу спящей дочери.

– А Миррель? – спросил он. Брат Тэссии, чудом спасенный корнем Астраала и ставший главным мостом между Греймарком и Вечнолесьем, был ему почти другом. Странная дружба бывшего палача и алхимика-миротворца.

Тэссия засветилась улыбкой.

– Пишет, что его новый настой из горных лишайников и южных цветов обещает творить чудеса против зимних хворей. Зовет в гости. Говорит, племянников хочет видеть. И чтобы ты, – она подчеркнуто посмотрела на Александра, – не слишком загружал Аррена законами, пока они там. Пусть побегает по лесу.

– Побегает, – буркнул Александр, но в его глазах мелькнуло согласие. Миррель… он был частью того мира, который Александр научился не просто терпеть, а ценить. Частью ее мира. – Скажи ему… скажи, что приедем. Весной.

Они сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев, ровным дыханием Лианы и тихим стуком шахматных фигур, которые Аррен расставлял с сосредоточенным видом. Десять лет. Войны остались в прошлом, утихомиренные силой и мудростью. Неревия и Реймевик процветали как провинции единой державы. Вечнолесье, сохранив свою автономию и душу, было надежным союзником. Это был их мир. Мир, который они выковали вместе. Тэссия ловила его взгляд поверх головы сына – взгляд, в котором читалось усталое удовлетворение, глубокая привязанность и та самая искра, что не угасла за годы.

*************************

Возвращение в Дарнхольд было погружением в привычный ритм власти, но цитадель льда больше не казалась ледяной тюрьмой. Она была домом. Их крепостью.

Через несколько дней Тэссия стремительно вошла в кабинет Александра, держа в руках пергамент с печатью Вечнолесья. Вечерние сумерки окрашивали строгий кабинет в сизые тона, зажигались первые свечи.

– Александр, посмотри, Миррель прислал чертежи нового оранжерейного комплекса у южных стен, он хочет… – Она замерла на полуслове.

Он стоял не у окна, а в центре комнаты. Не в парадном камзоле, а в простой белой рубашке, расстегнутой на пару пуговиц, рукава закатаны. Вид у него был сосредоточенно-задумчивый. Он повернулся к ней, и в его глазах, в этих знакомых серых глубинах, она прочла нечто такое, от чего дыхание перехватило. Не страсть юности, а зрелое, всепоглощающее желание, смешанное с глубокой нежностью и… нетерпением. Нетерпением, которое копилось весь день, всю неделю, среди отчетов, советов и государственных забот.

– Чертежи? Ты пришла в мой кабинет только за этим? – переспросил он, его голос звучал глубже обычного, слегка хрипловато. Он не двинулся с места, только его взгляд скользнул по ее фигуре – по королевскому, но простому платью темно-зеленого бархата, по каштановым волосам, собранным в небрежный узел, по знакомым, любимым чертам лица, на которых время оставило лишь следы мудрости и счастья.

Он не стал ждать ответа. Один стремительный шаг – и он был перед ней. Его руки схватили ее за талию, сильные, властные, но не грубые. Он притянул ее к себе так резко, что пергамент выпал у нее из рук и мягко упал на ковер. Его губы нашли ее губы – не с вопросом, а с утверждением. С голодом. Это был не поцелуй – это было взятие. Страстное, стремительное, лишенное всяких прелюдий. Поцелуй человека, который знает, чего хочет, и знает, что это принадлежит ему. Поцелуй мужа, у которого нет времени на церемонии, потому что он слишком долго ждал этой минуты среди каменных стен и бесконечных дел.

Тэссия не сопротивлялась. Волна знакомого жара накрыла ее с головой – жара, который не остыл за десять лет, а лишь стал глубже, увереннее. Ее руки вцепились в его плечи, в ткань рубашки, пальцы впились в мышцы. Она отвечала ему с той же яростью, с тем же десятилетним знанием каждой реакции его тела, каждого нюанса его желания.

Он оторвался от ее губ, дыхание его было прерывистым, горячим на ее коже. Его руки скользнули вниз, подхватили ее под бедра.

– Александр! – вырвалось у нее, больше от инстинкта, чем от протеста. – Кабинет… Дверь…

– Плевать, – прохрипел он, уже неся ее к массивному дубовому столу, заваленному картами и документами. Он смахнул их широким движением руки. Пергаменты, печати, донесения – все полетело на пол с мягким шумом. – Все могут подождать. Королевский указ.

Он посадил ее на край стола, его тело втиснулось между ее коленей. Его руки рванули застежки на ее платье – небрежно, торопливо, но без жестокости. Губы снова нашли ее шею, ее ключицу, оставляя горячие, влажные следы. Он не говорил о любви – он ее занимался. Каждым прикосновением, каждым жестким вдохом, каждым движением бедер. Это было не ухаживание – это было напоминание. Напоминание о том, кто она для него. Не только Королева. Не только мать его детей. Но и его женщина. Страстная, красивая, принадлежащая ему на всех уровнях.

– Десять лет… – его голос был глухим, слова врезались в кожу ее плеча между поцелуями. – А ты… все та же… покорная, мягкая… – Его рука скользнула под юбки, нашел горячую, влажную нежность. Она вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы. – Все так же… моя…

Он вошел в нее резко, глубоко, одним мощным толчком, заполнив собой все пространство. Нежность подождет. Сейчас была только эта первобытная, яростная близость, потребность слиться здесь и сейчас, стереть остатки дня, остатки короны, остаться только Александром и Тэссией. Он двигался в ней с силой, накопленной за дни воздержания среди государственных забот, с отчаянной жаждой, знакомой только им двоим. Стол скрипел под их весом, тяжелые кресла казались немыми свидетелями этой не королевской, но такой жизненной сцены.

Тэссия откинула голову, ее стоны смешивались с его хриплым дыханием. Она видела суровые портреты предков на стенах, огромную карту империи… и ей было плевать. Здесь, сейчас, на этом столе, она чувствовала только его. Его силу, его желание, его вечную, неистовую потребность в ней. Это был их язык. Их молитва. Их способ сжечь все наносное и добраться до сути – до любви, которая прошла сквозь лед и пепел и выковала этот нерушимый союз.

Когда волна накрыла ее, сломав в долгом, срывающемся стоне, он последовал за ней почти сразу, его собственное освобождение вырвалось низким рыком, больше похожим на стон облегчения и торжества. Он рухнул на нее, удерживая свой вес на локтях, его лоб прижался к ее плечу. Дыхание его было тяжелым, горячим.

Они лежали так несколько минут, прислушиваясь к стуку собственных сердец, замедляющихся в теплой тишине кабинета. За окном окончательно стемнело, только свет свечей рисовал на стенах гигантские, сплетенные тени.

Тэссия первой нарушила тишину, ее голос был хрипловат, но в нем звенела знакомая Александру ирония:

– Миррель… все-таки будет ждать ответ по оранжерее? Или королевский указ о… перерыве… имеет неопределенный срок?

Александр приподнялся, посмотрел на нее. Его лицо было расслабленным, умиротворенным, а в глазах светилась та самая, редкая и такая дорогая ей, теплая усмешка.

– Оранжерея подождет, – заявил он, его пальцы нежно провели по ее растрепавшимся каштановым волосам. Он оглядел разгром на столе, смятое платье на ней, и усмехнулся шире. – Как и приличия. Иногда… очень иногда… даже Королю и Королеве нужно напоминать, что они всего лишь мужчина и женщина. И что у этой женщины… – он наклонился, коснувшись ее губ уже мягко, почти нежно, – …есть дар сводить его с ума вот уже столько лет кряду. И, судя по всему, дар этот не иссякает.

Он помог ей слезть со стола, его руки были твердыми и бережными. Они стояли среди хаоса бумаг, в теплом круге свечного света, в своем разгромленном кабинете – король льда и королева леса, муж и жена, родители, правители… и просто Александр, и Тэссия. Двое, нашедших в этом хаосе жизни и власти свой нерушимый островок страсти и любви.

Content

Мила Дуглас
Лед и пепел

Пролог

Глава 1.

Глава 2

Глава 3

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6

Глава 7.

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава: 16

Глава 17.

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

ЭПИЛОГ