Финал в Турине

Часть 5

Первый полуфинал в Сакра-ди-Сан-Мигеле

Его Величество до вечера 28 декабря был в плохом настроении. Но не по личным причинам, а по сугубо внешним обстоятельствам.

Сдали Милан. Валят все с больной головы на здоровую с этими четырьмя сотнями тысяч. Матушка что-то скрывает, неужели она тоже причастна. Папа Лев Десятый скончался, чем перекосил и подвесил все политические расклады. Вопрос еще, не окажется ли новый Папа хуже старого. Как теперь вести переговоры с кем-то в Италии, когда неизвестно, из какой семьи будет Папа. Тут еще матушка говорит, что пора навести порядок в этой куче герцогств и графств размером то с город, то с огород, и что они сами не прочь, но без присоединения к французской короне. Как это понимать?

Вечером же 28 декабря королевским настроением занялась шутовка маминой подруги. Ведьма ведьмой. Но настроение поднялось и держалось на высоте дольше суток непрерывно. Его Величество пропустил все события, начиная с ночи на двадцать восьмое. И пожары в Турине, и последующие непонятки между гостями города, и переговоры, которые могли бы состояться, будь у короля желание вылезти из постели.

Пока кот спал, мыши отплясывали. Лихо и отчаянно, как в последний раз.

1. Глава. 28 декабря. Ночь. Военный совет у Дино и Джино

Предчувствия не обманули Антонио Кокки. Этой ночью Турин вспыхнул, подожженный с разных сторон.

В двух кварталах от Дино и Джино второй раз за сутки пытались поджечь купеческий дом, где остановились Адорно. Сам дом не загорелся, потому что его хорошо намочили, пока тушили предыдущий пожар. Поэтому поджигатели зажгли такой же добротный трехэтажный особняк по соседству.

Откуда-то взялась толпа разъяренных бедняков, которая под видом тушения огня принялась грабить несчастного туринского купца с криком «Смерть генуэзцам!». У купца квартировали какие-то благородные господа, родом вовсе не из Генуи. Они взялись за мечи и пролили немало крови. Оказалось, что грабители пришли не только с мешками, но и с оружием. Рыцари бы отбились, если бы не пожар. Но пожарную дружину не подпустили и близко.

Декурионы с немногочисленной стражей безуспешно пытались подавить бунт черни. В Турине разгоралось уже больше десяти пожаров, когда на помощь городу пришли рыцари. Король Франциск и Герцог Карл ночевали в Монкальери. За хозяев в Турине остались Рене де Виллар и Луиза Савойская. Они подняли на ноги и посадили верхом все благородное общество, а благородное общество доукомплектовалось свитами до полноценной армии, откровенно ненавидящей простолюдинов, бедняков и преступников и готовой снести до основания чужой город, чтобы гордо доложить Ее Высочеству о достигнутых результатах.

Среди ночи, надо полагать, в шаге от двери уже полной огня и крови, в дверь постучали.

— Кто там? — спросил Джино.

— Дино и Джино здесь живут?

— Да.

Дверь приоткрылась.

— Герр Нидерклаузиц?

— Да. И не один, — ответил Макс, — С третьего раза только вас нашел.

— Проходите.

Вместе с Максимилианом вошли еще два человека. Рыцарь и священник.

— Мессир Юстиниан… забыл титул. Из Московии. И отец Тодт, — представил их Макс.

— Очень приятно, — сказал Джино, — У нас тут еще гости. Кушать будете?

— Не откажусь.

Джино поставил на стол горшок еще теплого супа и холодные пироги. Гости сели.

— Кто тут у нас? — в столовую вошел, протирая глаза, сонный фехтмейстер Антонио Кокки.

Все разбрелись по комнатам и спали, не раздеваясь.

— Добрый вечер, мессир, — сказал он Максимилиану, — Добрый вечер, святой отец.

Макс с набитым ртом словами не ответил и только кивнул.

— Добрый вечер, сын мой, — сказал старый священник.

Жизнь сложилась так, что Кокки и Тодт участвовали по сути в тех же приключениях, но видели друг друга только один раз. На свадьбе Фредерика и Кармины.

— Антонио Кокки, фехтмейстер.

— Отец Тодт. Брат-госпитальер, бывший капитан солдат на галере.

Кокки вопросительно посмотрел на Устина.

— Юстиниан Спиритуэл, — с акцентом представился русский.

Не владея ни итальянским, ни французским, он более-менее адаптировался к окружающему миру, ориентируясь не на сказанное вслух, а на общий контекст ситуации. Представился так, как Книжник переводил его имя для большей солидности.

— Наш друг из Московии, — пояснил Максимилиан.

— Устин? — уточнил Кокки.

В Милане Макс рассказал про боевой путь золотого обоза и в том числе упомянул русского рыцаря под тем именем, которым тот представился при первой встрече.

— Да.

— Очень приятно. Вы не знаете, почему горит город? — спросил Кокки.

— Если это вам поможет, то истинные причины не знают даже Рене де Виллар и Луиза Савойская, — ответил Макс, — Мы с Устином и отцом Тодтом провели вечер в замке Акайя.

— Почему вы не вернулись к викарию? — Кокки вспомнил, что де Круа переезжали из Монкальери не просто в Турин, а в епископский дворец по просьбе викария.

— Потому что меня там будут искать в первую очередь. Мы только что сбежали из тюрьмы в подвале замка. Кстати, насколько близкий друг тебе брат Витторио?

— Он один из лучших моих учеников. Но у нас есть предварительная договоренность о поединке.

— Только что он пытался меня убить.

— Сильно ранил?

— Нет, — Макс пожал плечами.

— На чем разошлись?

— Он лежит мертвый в подвале замка Акайя.

Кокки удивленно поднял бровь. Витторио очень сильный боец. Был.

— Я так понимаю, что Турин горит не из-за меня, — сказал Максимилиан, — Надо полагать, не из-за вас с Мартой. Они с Шарлоттой у викария?

— Нет, — ответил Джино, — После мистерии они уехали в Сакра-ди-Сан-Мигеле к отцу Жерару. Приходил ваш Марио, рассказывал.

Из спальни на втором этаже спустился Антон Фуггер.

— Добрый вечер, господа, — поприветствовал он собравшихся за столом, — Герр Максимилиан, кто у нас в гостях?

Он не встречал ранее ни Тодта, ни Устина и не хотел раскрывать свое имя незнакомцам.

— Брат-госпитальер Тодт. Я про него уже упоминал. Очень надежный человек. Славный рыцарь Устин из Московии.

— Очень приятно. Антон Мюллер. Купец из Аугсбурга, — представился Фуггер «легендой» и сразу перешел к делу, — Судя по тому, что наш общий друг привел вас сюда в столь поздний час, вы попали в нештатную ситуацию?

— Мы бежали из темницы в подвале замка Акайя, — ответил за всех Максимилиан, — Кто-то очень удачно напал на след моей золотой компании. После того, как я поговорил с Луизой Савойской по поручению викария, она отправила меня за решетку. Вечером туда же привели Тодта и Устина. Потом пришел брат Витторио, верный пес Медичи. Перерезал охрану, выпустил меня и тут же попытался ударить в спину. Мы воспользовались возможностью и сбежали. Оставили там мертвого монаха с мечом и мертвых стражников. Полагаю, мы с Шарлоттой достаточно правдоподобно сыграли за партию Медичи, чтобы на этом закончить наше дело в Турине и вернуться на подготовленные позиции.

Макс понимал, что Тодту бы очень не понравилось, если бы рыцарь, который, только что вез золото в армию короля Франциска, перешел на другую сторону, к императору и его ландскнехтам.

Фуггер отлично помнил, что «золотая компания» везла золото во французскую армию. Допустим, русский, про которого Максимилиан тогда еще рассказал, что освободил его со скамьи гребцов, не вассал ни короля, ни императора. Но вот священник-швейцарец совершенно точно будет на той стороне, где его паства. Поэтому при нем дела обсуждать нельзя. Этот фон Нидерклаузиц вроде совершенно бесхитростный, а тоже такие вещи понимает.

— Я подумаю и отвечу, как нам будет безопаснее покинуть Турин, — сказал Фуггер Максимилиану и обратился к Тодту, — Не знаю, зачем Вы, святой отец, приехали сюда, но Господь явно намекает Вам, что пора отсюда уносить ноги.

— Я того же мнения, сын мой, — согласился Тодт и процитировал Максимилиана, — Мы попали в жернова высокой политики. Поэтому предлагаю бежать, не дожидаясь суда или удавки.

Непонятно, кто этот купец, и он явно не просто купец. Но какая разница? Тодт готов был принять пытки и казнь во имя Господа, но не во имя высокой политике или, тем более, придворных интриг. Тому, кто готов умереть в бою, не стоит искать смерти на виселице.

— Снимите сутану. У нас тут есть мирская одежда. В четверти часа пешком лодка. Поутру выгребаете в По и далее по течению пока не надоест. Потом купите ослика и спокойно доедете до Монцы. Не та Вы фигура, которую будут кричать в розыск глашатаи на каждой площади.

— Нет, — гордо ответил Тодт, — Я не просто приходской священник. Я монах-госпитальер. Уличный цирк с переодеваниями не для меня. И в мирской одежде с чужого плеча я буду выглядеть позорным чучелом.

— Не настаиваю, — развел руками Фуггер, — Я просто хотел помочь. Но Вас будут искать. Неважно, объявит ли глашатай на площади. Важно, что Вас будут искать те же люди, которые нашли вчера.

— Да, — вздохнул Тодт, — Они долго шли по следу.

— Вот именно. И в пределах города найдут обязательно.

— Нет. Я пойду к господам, которым отвез золото, и потребую, чтобы они отправили меня обратно в армию, к моим прихожанам, под своей защитой.

— Ну… Они смогут, — Фуггер опустил глаза, вспоминая, кто где живет из французских делегаций, — Только надо незаметно добраться до Монкальери.

— Господь пошлет мне знак, — спокойно ответил Тодт, — Время есть. После ночного пожара вряд ли они все бросят и схватятся за поиски. Тем более, между глашатаем на площади и повальным обыском домов в городе будет достаточно времени. Вы в любом случае успеете уехать раньше.

— Вам виднее. Джино, отведи святого отца в спальню.

Фуггера очевидно больше устраивало, чтобы Тодт вернулся в армию короля, чем чтобы его поймали и допросили с пристрастием. Надо отправить его в свиту де Фуа… нет, де Фуа живут в Монкальери прямо рядом с королем и герцогом. Вот коннетабль де Бурбон живет в Ревильяско у Сансеверино, и оттуда при помощи семьи Сансеверино действительно можно безопасно выехать куда угодно. Лишь бы преодолеть эти два часа пути.

Джино увел Тодта, а Фуггер обратился к Устину.

— Вы, сударь, слишком заметный. Я так помню, Вы подружились с Санвеверино?

— Да. Но меня арестовали не из-за золота. Из-за разбитого сердца одной дамы. Если я правильно понимаю ваши обычаи, то меня могут оклеветать, опозорить, вызвать на поединок, но уж точно не станут подавать в розыск через глашатаев на площадях. Поэтому я бы сразу на рассвете забрал свои вещи и деньги в аббатстве Санта-Мария-ди-Карпиче. Мой конь остался в конюшне во дворце епископа. Я, пожалуй, рискну туда зайти сразу с утра. Потом поскачу в аббатство. Там у меня все вещи. Доспехи, одежда и больше тысячи дукатов золотом.

— А дальше? — спросил Фуггер, — Рискнете вернуться в высшее общество?

— Нет. У вас есть такой инструмент, которым сгребают солому? Доска с шипами.

— Грабли?

— Да, грабли. Не знаю, как у папистов, а у православных не принято наступать на грабли больше одного раза.

— Меня на самом деле зовут Антон Фуггер, я служу императору Карлу и возглавляю тайную миссию, в которой участвуют все присутствующие.

— Подождите… Макс, ты же вез золото королю Франции?

— Я сыграл в чужую игру и проиграл, — сказал Максимилиан, глядя в стол.

— Ты отъехал от короля к императору?

— Что?

— У нас на Руси у бояр есть право отъехать от одного князя к другому. Боярин не холоп, а свободный человек. Если князь не по нутру, боярин может перейти на службу другому князю со всеми своими дворянами, с холопами и с землей. Я понятно по-вашему объясняю? Или у вас просто нет такого обычая?

— Есть, но описывается сильно другими словами, — сказал Максимилиан, — И в деталях, наверное, множество отличий. И менять сеньоров не то, чтобы принято. Но право такое есть.

— Я понял, — кивнул Устин, — Я, конечно, друг многим вассалам короля Франциска. И никому, кажется не враг. Но никаких вассальных обязательств я не давал. Статуса посла у меня тоже нет. Я просто гость и могу просто уехать, даже не прощаясь. Хотя более вежливо будет попрощаться? Я уверен, что не совершил ничего плохого ни перед людьми, ни перед Богом. Просто не хочу, чтобы меня судила молва по вашим обычаям, которые мне не ведомы.

— Уехать куда? — спросил Фуггер, — Москва, Новгород?

— Новгород морским путем, — неуверенно ответил Устин.

— Если поможете мне отсюда выбраться хотя бы в Милан или просто на земли императора, оплачу Вам дорогу и проводника до ганзейского города Штеттина. Ганзейские корабли ходят во все города Восточного моря, под флагом Ганзы доберетесь до вашего Новгорода в обход Польши. Я не рисковый человек и понимаю, что сильно недооценил противников.

— Хорошее предложение, — сказал Устин, — Но сначала я заберу свое имущество у викария и у аббата.

— Мне бы еще жену забрать, — сказал Макс.

— Откуда? — спросил Фуггер.

— Из Сакра-ди-Сан-Мигеле, — ответил Джино, — Это аббатство в горах. Дневной пеший переход от Турина по дороге на Шамбери.

— Марта тоже там, — добавил Кокки, — И моя семья. Мне бы тоже надо покинуть Турин побыстрее. В полдень глашатай объявит, что я в розыске.

— Мне сейчас все равно, в какую сторону убраться из Турина. Лишь бы не на виду и с верными людьми, — сказал Фуггер, — По дороге на Шамбери меня устроит. Я подумаю, стоит дальше ехать через Шамбери и Женеву, или отсидеться где-нибудь в тихом месте и вернуться через Турин, когда закончатся переговоры, и все мои недоброжелатели будут думать, что я давно сбежал.

С улицы послышались крики и выстрелы.

— Что там происходит? — недовольно спросил Фуггер, — Кто с кем воюет и почему мы не знаем? Куда смотрит этот Ночной Король? Вот ночь, вот значимые события. Где его посыльные с новостями?

— Посыльные сообщили, что после мистерии неизвестные разбойники подожгли дома, где остановились генуэзцы. Все, кроме Адорно, — сказал Джино, — Еще заходил мессир Фредерик фон Нидерклаузиц с женой и с алхимиком. Они отправились в Гадюшник выручать невесту этого алхимика.

— После этого Гадюшник чудесным образом загорелся, — сказал Кокки, — А сейчас уличные бои по всему городу.

— Не уверен, что это связано, — сказал Максимилиан, — Возможно, я спровоцировал конфликт между Медичи и генуэзцами. Или еще какие-нибудь старые конфликты обострились.

— Никто из благородных гостей города не живет в Гадюшнике и не будет его поджигать, — ответил Кокки, — Это Ваш Фредерик.

— А все остальное тоже он? — парировал Максимилиан, — Нет, он, конечно, не блещет осторожностью, но он не мастер интриги и не заставит одних посторонних людей убивать других.

— Кстати, если горит Гадюшник, то я бы больше не рассчитывал ни на Ночного Короля, ни на его посыльных, — сказал Джино.

— Надеюсь, Фредерик там не сгорел, — сказал Максимилиан.

— Если он с Карминой Ладри, то не должен бы, — ответил Кокки, — Она говорит на языке воров и умеет торговаться.

— Ладно, — подвел итог Фуггер, — Сейчас всем спать. Джино, помоги гостям. И сам не спи. На рассвете Дино тебя сменит. Вам, господа, надо будет забирать своих коней у викария сразу же на рассвете. Насколько я понимаю, ваш побег до утра не заметят, и еще какое-то время пройдет, пока викарию сообщат, что вы сбежали. Тем более, конюхи наверняка не знают даже об аресте. Вы, мессир Юстиниан, доберетесь без переводчика до аббатства?

— Наверное, — пожал плечами Устин, — Я запомнил дорогу.

— А из аббатства в Сакра-ди-Сан-Мигеле?

— Нет. Даже дорогу спросить не смогу.

— Тогда Дино Вас проводит, — Фуггер посмотрел на карту, — Встретимся в Сан-Антонио-ди-Ранверсо. Ложитесь спать.

Устин ушел спать. Остались Макс, Кокки, Джино и Фуггер.

— Срочно покидаем Турин? — спросил Кокки.

— Да, — ответил Фуггер.

— В одну сторону или в разные?

— У меня нет охраны, кроме вас, господа, и русского. Вы оба однозначно едете в Сакра-ди-Сан-Мигеле выручать своих женщин. Мне будет спокойнее поехать с вами, там собрать всех своих людей и организованно отступать всем вместе. Тем более, что я склоняюсь к маршруту через Шамбери и Женеву.

— Карл Добрый разве не друг нашим недругам? — спросил Макс.

— Не думаю, что они поднимут такую волну, чтобы нас искали в Шамбери и далее, — ответил Фуггер, — Тем более, что этой ночью в Турине кто-то поднял волну еще больше, и это точно не мы.

Макс подумал, что это все-таки мог быть Фредерик. Но решил, что не так-то просто перекинуть мостик от приехавшего из Генуи Фредерика к нескольким группам агентов Фуггеров, которые прибыли из Милана.

— Мы оставим здесь связного, если кто-то придет?

— Зачем? — удивился Фуггер, — Кто еще может прийти?

— Мой племянник Фредерик фон Нидерклаузиц.

— Насчет которого Антонио опасался, что он может поджечь Турин?

— Да. Не будем несправедливы к Фредерику. Он благовоспитанный молодой человек.

— Будем считать, что он может и не поджечь, — сказал Кокки.

— Он нам точно нужен? — спросил Фуггер, — Подобные молодые люди обычно сами в состоянии унести ноги из горящего города.

— Я бы все-таки забирал и его вместе со всеми, — ответил Кокки, — Под надзором герра Максимилиана герр Фредерик не представляет опасности для мироздания.

— Вы тоже так считаете? — Фуггер обратился к Максимилиану.

— В целом, да. Он в принципе может… выйти на поединок с отравленным мечом, зарезать пленного, несколько повредить государственное учреждение, даже может жениться на простолюдинке без благословения родителей, но в основном держится в рамках приличий.

— Пусть будет так, — резюмировал Фуггер, — Оставим здесь Джино для связи. Пусть дождется Фредерика и уходит вместе с ним догонять нас. Теперь всем спать. Завтра будет сложный день.

2. Глава. 28 декабря. Это ловушка!

На рассвете Максимилиан и Устин сходили к викарию и без малейших затруднений забрали своих коней.

— Может быть, доложить Его Преосвященству, что вы пришли? — спросил невыспавшийся старший конюх, которого дежурный вызвал, чтобы удостоверить личности владельцев коней.

— Полагаю, Его Преосвященство спит? — ответил Максимилиан.

— Полагаю, да. Мы всю ночь были настороже. Опасались, как бы толпа не подожгла и нас.

— Тогда не будите. Передайте, что мы заходили и забрали коней. Кстати, где остальные наши вещи?

Доспехи, оружие, одежду Макс перевез сюда в карете и здесь же оставил, когда уходил поговорить с Луизой Савойской.

— В карете Его Преосвященства. Перегрузили и отправили с Вашей супругой. Вам виднее, куда.

Максимилиан на минутку задумался, а потом решил, что так даже лучше. Если прислуга не знает, куда уехала карета, то, если враги будут искать Шарлотту, ее местонахождение придется выведывать лично у викария. Он не какой-то монашек, а неподсудный светскому правосудию заместитель епископа и достаточно знатен, чтобы носить фамилию Медичи. Так просто на него не нажмешь.

— Хорошо. Передайте Его Преосвященству мои наилучшие пожелания.

Макс решил, что викарий как-нибудь обойдется без подробностей. Сам отправил рыцаря на съедение драконам, вот пусть теперь переживает.

— Вам, мессир, угодно что-то передать? Оставить записку? — обратился конюх к Устину.

Макс перевел.

— Я благодарю Его Преосвященство за содействие и возвращаюсь домой, — ответил Устин.

— Доброго вам дня, господа! — попрощался конюх.

— Быстрее за мной, — сказал Дино, который ждал их на улице, — Не садитесь верхом!

— Что случилось? — спросил Макс.

— Ворота закрыты. Никого не впускают, никого не выпускают.

— Даже рыцарей?

— Не советую проверять. Я надеюсь, ворота закрыты не из-за вас. Быстрее ведите коней к нам, а я послушаю, что говорят на улицах.

Прошло часа два, но по ощущениям как два дня. За это время в двери постучалась группа вооруженных горожан. Открыл Дино.

— Ты Дино или Джино? — спросил его старший.

— Дино. Брат спит, ночью сторожил, чтобы не подожгли.

— Лучше бы тушить помогал.

— Позвал бы кто, мы бы помогли. А так мы откуда знаем, тут просто пожар и надо бежать тушить, или война началась и надо дома сидеть, чтобы под горячую руку не зарубили.

— Тоже верно, — пожал плечами горожанин, — Ну хоть дом сторожили, еще и вас тушить не пришлось.

— Вы кого-то ищете?

— Да. Поджигателей. Сейчас прочешем весь город и кого поймаем, всех повесим.

— Так потому и ворота закрыты?

— Ну да.

— Точно нет никакой войны, никакие враги не напали, никакие там рыцари не в розыске за то, что начали в гостях свою частную войну?

— Не-а. Бунт черни. Мародеры и поджигатели. Рыцари все как один за нас были. Без них бы полгорода сгорело.

— Ну слава Богу, — Дино перекрестился, — Лишь бы не было войны.

— Ага. Бывайте. Вы не думайте, что у нас часто так, у нас приличный город. Не пугайтесь, приезжайте.

— Благодарю. Рынок, таверны открылись уже?

— Как же. Пожар пожаром, а обед по расписанию.

— Глашатай будет в полдень на площади объявлять, какие городские новости за ночь?

— Будет. Вот мы квартал обойдем и тоже послушаем.

— Спасибо.

Горожане ушли.

— Все слышали? — спросил Дино у гостей, замерших вдоль стен с оружием в руках.

Все кивнули.

— Так, друзья мои, — сказал Фуггер, — Быстро собираемся и покидаем город, а то мало ли что скажет глашатай.

— Мы же ни при чем? — удивился Максимилиан.

— С наших врагов станется объявить, что мы при чем. Просто чтобы нас искал весь город и легально.

— Понял. Поехали.

Максимилиан, Кокки, Фуггер, Устин, Дино и Джино выехали. Тодт остался, его пообещали отдельно проводить в Монкальери.

— Дино, вам через ворота Палатин в обход города в аббатство, мы заедем к Гуаданьи и направимся на север в сторону гор, — сказал Фуггер, — С Божьей помощью будете к закату в Сан-Антонио-ди-Ранверсо, а утром доберетесь до Сакра-ди-Сан-Мигеле.

— Будет исполнено.

— Мы с герром фон Нидерклаузиц и Джино заедем к Гуаданьи. Встречаемся в Сан-Антонио-ди-Ранверсо.

Фуггер не только возил с собой наличные средства в звонкой монете, но и сразу по прибытии открыл счет в филиале торгового дома Гуаданьи в Турине. Сейчас он вместе с Джино проехал до Гуаданьи и попросил организовать похороны честных людей, убитых разбойниками на ферме у реки.

Также Фуггер поручил банкирам нанять законника, который озадачит декурионов расследованием. Для законника и декурионов Фуггер еще вчера вечером написал от собственного имени отдельное письмо, где обвинил в нападении на гостей города Просперо Колонну, описал его самого и его людей и попросил поискать независимых свидетелей. Если нападение на анонимного гостя города еще можно проигнорировать, потому что всем плевать на дохлых приезжих наемников, то игнорировать нападение на племянника самого богатого человека Европы уже как-то неловко.

Свидетели не могли не найтись, потому что ближайшие соседи еще на прошлой неделе получили авансы серебром за то, что будут внимательно смотреть, что происходит, запоминать и записывать, но не вмешиваться. Фуггер не мог привести с собой армию наемников, это бы привлекло слишком много внимания. Но он продумал ситуацию, когда на него нападут, заготовил пути отступления и озаботился облегчением возможного расследования. Мало ли вдруг нападут неизвестно чьи наемники, и придется самим выяснять, кто это был.

После короткого разговора Джино вернулся дежурить, а Фуггер с Максимилианом выехали через ворота Палатин. Ехали шагом, не торопились, переждали дождь на постоялом дворе и прибыли в Сан-Антонио-ди-Ранверсо. К этому времени там уже сидел Кокки.

До заката еще оставалось время, поэтому Устина ждать не стали и сразу поехали в Сакра-ди-Сан-Мигеле.

Аббатство Сакра-ди-Сан-Мигеле стояло там, где обычно ставят крепости, а не богоугодные заведения. На господствующей высоте над узкой долиной. Давным-давно на вершине горы Пиркириано над долиной Валь-ди-Суза поставили первый укрепленный лагерь те еще римляне. Те самые, которые так удачно выбрали место для Турина, что городские стены до сих пор стояли квадратом на валах, насыпанных легионерами.

Несколько веков римское укрепление защищало подступы к Турину от галлов. Галлы, впрочем, набегали нечасто, но за столетия римляне натащили наверх достаточно камней и построили небольшую крепость.

Потом на смену римлянам пришли лангобарды. Полезная крепость им пригодилась на случай, если набегут теперь уже франки. Лангобарды за свои несколько веков тоже добавили каменных строений на вершине горы.

Со временем лангобарды приняли христианство и построили по церкви во всех приличных местах, которым по статусу положено иметь культурный центр среди своей кучи камней. Комендант укрепления принял судьбоносное решение посвятить скромную часовню именно архангелу Михаилу.

К тысячелетию со дня рождения Иисуса архангел Михаил решил, что скромная часовня заслуживает дальнейшего развития. Он явился святому Джованни Винченцо, архиепископу Равенны, и попросил, чтобы над Валь-ди-Суза построили церковь побольше, а при ней бы постоянно жили монахи. Церковное начальство здраво рассудило, что с таким благословением стройка обречена на успех, и в считанные годы поставило в старой крепости новую церковь.

Потом аббатство перешло к ордену бенедиктинцев. Трудолюбивая братия всего-то лет за сто поставила третью церковь больше старых двух, монастырь на несколько десятков монахов в северной части комплекса и гостиницу для паломников в южной. Паломники не то, чтобы сильно просили гостиницу на господствующей высоте, но их притягивала намоленная церковь, освященная лично архангелом Михаилом. Согласитесь, было бы глупо шлепать пешком до самого Рима, не отвлекаясь на красивейшие благостные места по пути.

Впрочем, если кому не по пути топать лишний час в гору, то к его услугам гостиница у госпитальеров в Сан-Антонио-ди-Ранверсо всего в паре часов дальше по долине.

Вообще, признаком хорошего тона было оставлять места в аббатствах непосредственно паломникам, особенно духовным лицам. Прочий же люд, благородный и не очень, двигавшийся по большим дорогам с любыми другими делами, кроме паломничества, селился на постоялых дворах, коих всем хватало с запасом. Тем не менее, в пути про Господа не забывали, и постояльцы светских гостиниц исправно посещали церкви по пути следования.

Вот и в деревушке Сан-Пьетро, что стоит немного ниже аббатства Сакра-ди-Сан-Мигеле, путников приглашала вывеска постоялого двора.

— Мы с Дино и герром Юстинианом останемся здесь, — сказал Фуггер, — При всем уважении к обителям, паломников там не балуют ни изысканными яствами, ни обильными порциями, ни дорогим вином.

— А здесь побалуют? — удивленно спросил Максимилиан.

— Полагаю, да, — ответил Фуггер и шлепнул на стол большой серебряный талер. Блестящий и с необкусанными краями.

— Что угодно господину? — поинтересовался, изящно поклонившись, молодой подавальщик.

— Всего самого лучшего на четверых и комнату… — Фуггер посмотрел на Максимилиана и на Кокки, — Господа, вы будете ночевать здесь?

— Благодарю, но я бы провел ночь с женой, — ответил Максимилиан.

— Я тоже, — сказал Кокки.

— … и комнату на двоих с комнатой для прислуги, — завершил Фуггер.

Ворота аббатства оказались закрытыми, хотя солнце еще не зашло. Впрочем, ворота и существуют для того, чтобы их закрывать.

— Как мы вовремя, — сказал Макс.

Кокки постучал в ворота тяжелым молотком на толстой цепи.

— Открывай! Именем отца Жерара и дона Убальдо!

Калитку открыл в меру упитанный молодой монах.

— Кто поминает отца Жерара? — спросил он.

— Я, — ответил Кокки, — Антонио Кокки, зять дона Убальдо Тестаменто, Ночного Короля Турина. И не говори, что Филомена с детьми не здесь.

— Здесь-здесь, — ответил монах, — У нас одна дама с детьми, наверное, это Ваша жена и есть. Она с самого утра постоянно всем недовольна. Надеюсь, она будет рада Вас видеть.

— Пусть только попробует не обрадоваться, — хмыкнул Кокки.

— И моя жена у вас. Она без детей, но с сопровождающими девушками, — сказал Максимилиан.

— Она приехала в карете сегодня утром? — уточнил монах.

— Да.

— Прекрасная дама обитает не в гостинице. Отец Жерар проводит. Надеюсь, она будет рада Вас видеть.

— Не будет, — ответил Макс, — Я тоже не буду рад ее видеть. Завтра с утра ее заберу, пока она тут вам всем мозги не выела.

— Большое спасибо, мессир! Что бы мы без Вас делали!

Монах провел гостей до конюшни, где они расседлали коней.

Несмотря на то, что аббатство находилось к югу от дороги, извилистый подъем на вершину горы подходил к обители с южной стороны. Вокруг аббатства стояла каменная стена выше человеческого роста. Может быть, от врагов, а может быть, чтобы монахов не сдувало горными ветрами.

Ворота находились в нижней точке двора, вытянутого с юга на север. У ворот возвышалась старая башня, а к башне были пристроены конюшня и сарай для телег. В сарае стояли две телеги и какая-то непонятная конструкция, накрытая тентами от телег. Макс приподнял тент. Точно, карета.

В планировке аббатство напоминало восьмерку. Сильно вытянутый южный двор был как бы внешним, для паломников. Гостиница, конюшня, какие-то хозяйственные постройки. Примерно посередине обнесенной забором территории красовалась высоченная церковь, ориентированная алтарем на восток. К церкви с южной стороны примыкало почти настолько же высокое жилое здание с маленькими окнами в четыре ряда.

Возможно, внутри и церковь, и пристройка были ниже, чем снаружи, потому что оба здания стояли на неровном поднимающемся к северу скальном основании. Но выглядел этот каменный дуэт весьма впечатляюще даже из долины.

Доминирующая двойная постройка пересекала территорию аббатства от края до края с востока на запад. Значит, узкая башня и невысокие здания по периметру, которые было видно с дороги, относились к верхнему двору.

— Господа, подождите минутку, — сказал монах, — Преклоните колени перед святым Михаилом, а я сейчас доложу про вас и вернусь.

Максимилиан пожал плечами и зашел в церковь. Кокки за ним. Внутри уже горели свечи, а на витражах играли последние лучи солнца. Вот-вот придет время вечерни.

Архангел Михаил строго, но справедливо посмотрел на людей меча глазами деревянной статуи, каменной статуи, настенной росписи. Дракон, традиционный противник Михаила, бросил на добрых христиан хищный взгляд исподлобья.

Люди меча преклонили колени и помолились.

Осмотрев церковь изнутри, Макс и Кокки вышли во двор. Их встретил другой монах, с более умным лицом.

— Приветствую вас, господа, в нашей скромной обители, — сказал он, — Я отец Жерар, здешний приор.

— Слышал о Вас много хорошего, — сказал Кокки, — Я Антонио Кокки, зять дона Убальдо.

— Максимилиан де Круа, — представился Макс.

На крыльце гостиницы стояла красивая брюнетка и рядом с ней двое детей. — Папа! Папа! — мальчик и девочка вскочили и побежали навстречу гостям.

Кокки присел, обнял обоих.

— Вам, мессир, не сюда, — сказал отец Жерар, — Идемте.

Макс с удивлением понял, что его ведут мимо жилой башни и церкви, на территорию собственно монастыря.

— На монашескую половину? — удивился он, когда приор открыл дверь.

— А Вы как хотели? — удивился в ответ отец Жерар, — Если кого не должны видеть, то не должны. Как Его Преосвященство просил.

Северный двор, куда вели ворота рядом с церковью, надо полагать, предназначался для самих монахов. Здесь должны были жить те, кто давал обеты посвятить жизнь Господу непосредственно, а не опосредованно, через богоугодные дела. Вокруг из-за недостатка места на вершине горы, все было застроено довольно плотно. По периметру двора с небольшими промежутками стояли каменные дома в два-три этажа разных лет и разных веков постройки. Между ними оставались места для дальнейшего строительства. Отец Жерар провел гостя к узкой высокой башне, которая стояла на краю скалы отдельно от прочих построек. Все-таки, тесно здесь, только в высоту и есть место.

У башни стоял высокий плечистый монах.

— Николя, ты что тут делал? — недовольно спросил отец Жерар с таким видом, будто сам не знал.

— На четвертый этаж ходил, — пожал плечами Николя.

— Зачем?

— Про ваше поручение сказал.

— Только сказал? Дама правильно поняла?

— Да. Все поняла.

— Проводи нас. К ней муж приехал.

— Ага.

Николя на мгновение сделал какое-то странное выражение лица. Удивленное и недовольное.

— Прошу наверх, мессир. Четвертый этаж, — обратился Жерар к Максимилиану.

— Не высоковато? — скривился Макс.

— Госпожа вверх-вниз бегать не будет. Служанка еду принесет, горшок вынесет. Зато, как и просил Его Преосвященство. Чтобы ни одна живая душа.

Отец Жерар поднял массивный засов и распахнул дверь.

— Здравствуй, жена, — недовольно сказал уставший и запыхавшийся Максимилиан, проходя внутрь.

— Дурак! Это ловушка! — крикнула Шарлотта, — Дверь держи!

Поздно. Дверь захлопнулась и засов упал на место.

— Хотя бы не подвал, — пожал плечами Макс, — И что ты тут успела натворить?

3. Глава. 28 декабря. В гостях у отца Жерара

От собора в Турине до Сакра-ди-Сан-Мигеле можно дойти пешком за день. За летний световой день. И последний час, а то и два придется шагать в гору по серпантину. Верхом проще. Три часа рысью и час шагом. На карете сложнее. Проходить все эти повороты в гору — задача для мастера. Особенно, если кто-то спускается на четырех колесах.

Вечером двадцать шестого возчик-монах, немного похожий на цыгана в сутане, успел доехать засветло на незнакомой упряжке только до Сан-Антонио-ди-Ранверсо. Облегченно выдохнул и попросил дам посидеть немного, пока брат Ручка договорится в обители, чтобы дамам выйти незаметно. Странно, что у монаха не имя по святкам, а прозвище.

Шарлотта почти и не ругалась, пока эти копуши в сутанах решали, где она будет ночевать. Брат Ручка, ответственный за доставку, пришел с видом побитой собаки и попросил пройти в общий зал. Но тут появился отец Жерар. Извинился перед дамами и попросил подождать еще полчасика. Управился быстрее. Шарлотту с Жанной и Мартой и Филомену с детьми провели какими-то закоулками в приличную комнату, где быстро-быстро накрыли стол.

После ужина монахи принесли складной алтарь, и отец Жерар прочитал молитву на сон грядущий. Для Шарлотты в соседней комнате монахи собрали кровать с сеткой из веревок, а остальным положили на пол матрасы, набитые сеном.

На рассвете дам разбудил молитвой сам отец Жерар. Потом последовал до неприличия быстрый и скромный завтрак, все сели в карету и поползли в Сакра-ди-Сан-Мигеле. На подъеме возчик попросил выйти всех, кроме Прекрасной Дамы. Шарлотта поначалу осталась, но ее быстро укачало, и до верха она тоже шла пешком за каретой. За ними поднималась в гору тяжело груженая телега, где лошадей вел под уздцы сам отец Жерар.

Ворота открыл дежурный монах.

— Отец Амвросий! — зычным голосом провозгласил Жерар.

— Иду-иду, — откликнулся невысокий пузатый госпиталий Сакра-ди-Сан-Мигеле.

— Что у нас нового за неделю?

— Паломники проходили каждый день. До десяти человек, иногда два, иногда дюжина. Мирян отправляем в Сан-Пьетро, духовных лиц здесь привечаем. Вечерня, поели, поспали, заутреня, поели и в дорогу. Всем говорю, что у нас такое послушание, задерживаться грех. Потом мирян из Сан-Пьетро впускаем на службу третьего часа. Они помолятся, по сторонам посмотрят, глазками похлопают, благословятся и уходят. К вечеру новые гости заезжают.

— Сейчас без гостей?

— Без гостей.

— Сегодня, если кто приедет, скажи, мест нет. Скажи, рыцари заехали, которым не откажешь. Отправь в Сан-Пьетро, пригласи завтра на третий час.

— Скажу. У тебя гости? Что за карета?

— Надо одну даму приютить так, чтобы никто не видел.

— На день, надолго, или как тех двух?

— Дня на три, но чтобы ничего не заподозрила. И чтобы паломники ее не видели.

— Башня, верхний этаж.

— На нижнем же те сидят.

— Три каменных потолка и окна от холода закрыты. Не, ну а куда ее? К себе под бочок или к тебе в келью? Или к братве? Башня самое то.

— Ладно, башня так башня. Отправь мне пару рыл, надо телегу разгрузить.

— Еда?

— Нет. Добыча. Само в руки упало. Оттащат ко мне, разберу и потом поделим. И два покойничка.

— Вряд ли там телега денег, а за еду ты бы мараться не стал.

— Книги и алхимия всякая. Без тебя не оценить, а что-то может и Ручка оценит.

— Ага. Телегу будут искать?

— Могут. Завтра отправим на ней парней, кто заслужил, погулять в Шамбери.

Шарлотта ожидала, что в таком большом замке будет не продохнуть от постояльцев. Но с удивлением обнаружила, что двор пустой. Не сезон?

— Господь наказал нас эпидемией, — сказал отец Жерар, — Братия кашляла-кашляла, да из груди, да с присвистом, а иные и с кровью. Паломников мы не пускали, чтобы не разнесли заразу до самого Рима.

— А сейчас что? — спросила Шарлотта.

— Сейчас заразы нет, но и братии нет. У меня всего полторы дюжины божьих людей на всю эту громадину. Ни дров нарубить, ни кашу сварить.

— Я что, буду сидеть голодная?

— Нет, что Вы! Для братии у меня повар от Бога, пальчики оближете. Но на полсотни постояльцев нужна полная кухонная бригада и еще мужик с телегой, чтобы провизию подвозил. К этой зиме ничего не запасли. Некому было запасаться. Братия до весны протянет, а путников кормить ну совершенно нечем.

— И что, паломники стучатся, а вы их разворачиваете?

— Ну отчего же. Пускаем помолиться, пускаем на ночлег и честно предупреждаем, что из еды только вода и сухари. Внизу поставили щит «В обители мест нет, простите Христа ради». Если кто голоден и без денег, то наши сухари могут ему жизнь спасти. А если с деньгами, то постоялый двор в Сан-Пьетро нашими молитвами от заразы не пострадал и накормит хоть короля. Ну, может, не короля, но рыцаря точно накормит.

— Но для благородной дамы у вас, значит, все условия есть?

— Конечно, дочь моя! Лучший вид из окна на долину от горизонта до горизонта! Настоящее стекло в раме. Восковые свечи. Дрова для камина. Кровать. И ходить никуда не надо. Вам монахи и принесут, и вынесут.

Отец Жерар повел гостью со свитой через двор мимо церкви. По пути к ним присоединились еще двое монахов.

— Разве там не закрытый двор для монахов? — спросила Шарлотта.

— О, прекрасная сеньора разбирается в архитектуре! Конечно, закрытый двор. Меня попросили Вас надежно спрятать, и я спрячу.

Отец Жерар открыл дверь.

— Вот в этой новой замечательной башне. Не беспокойтесь, и Вас никто не побеспокоит, пока не придет время уезжать.

— И никто не заметит трех дам на исключительно мужской половине?

— Кто здесь что заметит, кроме моей братии? А братии не положено болтать лишнего. Но я, с Вашего позволения, ограничу Вашу свободу. Братия не поймет, если по закрытому двору будут прогуливаться дамы.

— Мне что, сидеть безвылазно в башне, как узнице?

— Как Вы думаете, Вы здесь надолго?

— Пару дней подожду вестей из Турина. Вы ведь переписываетесь с викарием?

— Конечно.

— Вот подожду новостей, а там видно будет. Но если моего мужа не освободят за два дня, то я не буду его дожидаться и уеду.

— Тогда о чем разговор? Посидите два дня в теплой комнате, чтобы не смущать божьих людей. Потом тихо покинете обитель. Никто не видел, как Вы входили, никто не увидит, как уйдете.

По узкой лестнице поднялись на четвертый этаж.

— Прошу! — отец Жерар распахнул дверь, — Наши лучшие апартаменты!

— Неплохо, — огляделась Шарлотта, — Мебель хорошая. Вид из окна просто чудо. Только холодно.

— Сейчас будет тепло. Какой статус у Ваших спутниц? Могу положить им матрасы на полу, а могу отвести им отдельную комнату парой этажей ниже.

— Для Жанны постелите матрас. А Марта, наверное, и не должна здесь быть. Да, Марта?

— Не знаю, Ваша светлость, — пожала плечами Марта, — Может быть, Вам и не нужна здесь охрана.

— От кого, от монахов? Здесь и вдвоем тесно. Я любезно предоставила тебе возможность сбежать из Турина. Дальше сама. У тебя есть постоянный наниматель, и он, кажется, просто разрешил тебе уехать без обязательств.

— Как Вам угодно.

Марта нисколько не огорчилась. Да, Шарлотта не забыла и не простила Марте, что когда-то Марта была любовницей ее мужа. Правда, Шарлотта сама предложила ему Марту в любовницы на время своей беременности. Но не сказала ни Максимилиану, ни Марте, что это предложение на ограниченное время, а не на всю жизнь. Правда, Марта вышла замуж раньше, чем Шарлотта родила, и как-то само собой так вышло, что она бросила Максимилиана по своей инициативе, не оговаривая, с какими чувствами они потом смогут смотреть в глаза друг другу.

— Тогда мне место не здесь, а в гостинице для паломников, — сказала Марта отцу Жерару, — Я бы купила лошадь с дамским седлом и уехала отсюда.

— Сильно торопитесь? — спросил приор.

— Нет. Как справедливо заметила прекрасная сеньора, у меня есть наниматель, и он знает, что я здесь. Я бы с Вашего позволения подождала дальнейших указаний день-другой.

— Как тебе угодно, дочь моя. Тогда пойдем обратно, найду тебе место в гостинице.

Отец Жерар и Марта ушли. Тут же появились двое монахов с охапками дров. Один молодой и симпатичный, другой постарше и посуровее. Стараясь не глядеть на женщин, первый разжег камин. Второй вышел.

— Меня зовут Мишель, — сказал молодой монах, — Я буду о вас заботиться. Но вам нельзя выходить наружу, чтобы не навлекать братию на грешные мысли. И чтобы никто не проболтался случайно, что у нас тут дама.

Шарлотта молча кивнула. Мишель понял, что она не расположена поговорить, и повернулся к Жанне.

— Эй.

— Да?

Монах кивнул в сторону ниши в стене за занавеской. Жанна заглянула туда и покраснела. Сортир как в замке. Из стены выступает эркер, а в нем окошко для света, деревянный настил и дырка внизу, прикрытая крышкой, чтобы не дуло в комнату.

— Разберешься.

— Ага.

— Обед принесем.

Вернулся второй монах. Поставил на стол бочонок на ножках и с краном. Другой рукой поставил корзину со свежим хлебом, нарезанным толстыми ломтями.

— Вино. Белое. Лучшее, какое есть, — сказал Мишель, — Еду принесем, как будет готово. В библиотеку дамам нельзя, но книгу могу принести.

— Жития святых? — скептически спросила Шарлотта.

— Не только. Еще философы древние и сам не знаю, что.

— Как я выберу книгу?

— Я десяток принесу. Там разберетесь.

— Неси.

На обратном пути отец Жерар обратился к Марте.

— Ты замужем?

— Вдова.

— Живешь во грехе?

— Бывает.

— Что значит, бывает? Постоянный любовник есть?

— Есть, — вздохнула Марта. Она совершенно не хотела исповедаться. И особенно строгому отцу Жерару.

— Грешница, — резюмировал приор, — И снаружи на грешные мысли наводишь. Тебя бы выселить в Сан-Пьетро.

— Ну и выселите.

— Ты не обижайся, но на ночь мы даже паломников не оставляем. Сейчас тогда вернемся к карете. Покажешь, что твое, что госпожи.

Разбирая вещи в карете, Марта поняла, что оказалась здесь совершенно налегке. Все вещи остались в Турине у Дино и Джино. И мул, и дамское седло. Надо бы отправить туда гонца с запиской. Но не монаха же. Ладно, деньги есть. В Сан-Пьетро можно нанять посыльного.

Появились два послушника. Отец Жерар нагрузил их поклажей, сам взвалил тюк на спину, и все трое отправились наверх через длинный двор.

В ворота постучали. Марта выглянула посмотреть, кто там приехал. Надо же, Гвидо. Отец Жерар на середине двора тоже остановился и повернулся.

— Отец Жерар! — весело крикнул Гвидо, — Бог в помощь!

— Гвидо? — обернулся приор, — Подожди, не убегай. Сейчас вернусь, поговорим.

Гвидо завел лошадь в конюшню, расседлал и поставил в стойло. Марта ждала, пока он закончит. Вот Гвидо бы и отправить в Турин. За пару дукатов наверное согласится.

— Здорово, Марта! — Гвидо внаглую хлопнул Марту по плечу, — Какими судьбами?

— Еле ноги унесла из Турина. Приехала сюда в чем есть. Отец Жерар сказал, что мне не положено здесь ночевать, и мне надо переехать в Сан-Пьетро.

— Ну переедь. Тебе помочь?

— В чем и дело. Все мои вещи остались в Турине. Со мной только вот, что на мне. Кто бы сказал нашим, чтобы мои вещи прислали сюда?

— Да я бы мог. Только рисковое дело.

— Почему?

— Сейчас отец Жерар вернется и расскажу.

Вернулся отец Жерар и те двое монахов.

— Гвидо, я не думал, что еще и ты приедешь. Кто остался смотреть за Турином?

— Смотреть-то можно. Отвечать неохота.

— Что случилось?

— Гадюшник сгорел, братва разбежалась.

— Как сгорел?

— Ясным пламенем. Пришли генуэзцы и подожгли. Все бухие, борзые и при мечах. «У Жабы» облили боевой алхимией и спалили. Десять раз повторили, что они из Генуи. В натуре мстить пришли за то, что мы их вчера подожгли. Наши сперва такие «а нас-то за что?» Обиделись на генуэзцев и побежали их по второму разу жечь.

— А Гадюшник тушить кто остался?

— Бабы с детишками. Братва подумала, что там тушить-то ценного? Раз уж генуэзцы сами начали, то с них на пожаре можно взять больше, чем дома своего сгорит.

— У вас что, этих генуэзцев полный город понаехал, что на весь Гадюшник трофеев хватило?

— Не хватило. Да все сразу поняли, что не хватит. И пошли жечь соседние дома, чтобы хватило. Стражи в Турине отродясь столько не было, чтобы к каждому купцу приставить.

— Господи! Какая стража! Полный город рыцарей!

— Ага. Рыцарь, правда, такая скотина, что помогать ближнему совсем не жаждет. Потому всех, кого хотели зажечь, зажгли. А потом мессир Рене, ну который бастард, разинул хлебальник, построил всех рыцарей, стражу, пожарные дружины, закрыл ворота и показал нам, кто в Турине главный.

— Чем закончилось?

— Всех, кто не успел убежать, подавили конями, побили палками, все честно награбленное отобрали и посадили кого в башни Палатин, кого в замок Акайя. Я у тети Сильвии отсиделся, пока ворота не открыли.

— А здесь ты зачем?

— Так, а кто еще отцу расскажет? Больше никто и не знает, что он здесь. Декурион пойдет на разборки к дону Убальдо, а дона нет дома, и дом его сгорел. Декурион подумает, что дон Убальдо это все организовал…

— Правильно подумает?

— Не-а. Оно само как-то. Только дон-то у вас в гостях. Как он скажет декуриону, что оно само? А у декурионов правило — во всем виноват тот, кто отсутствует. Он не отмажется, поэтому вали на него все грехи от Адама до Второго Пришествия. Оно конечно, плохо, но отец как-нибудь вырулит. Он у нас умный.

— Дон Убальдо здесь? — удивилась Марта.

— Конечно. Батя прошаренный. Как чуял, что нехорошее выйдет. А ты какими судьбами? Почему налегке? Что с Антонио решили?

— Гвидо, ты не у себя дома, — сказал отец Жерар, — Давай потише и не кричи на всю обитель.

— Так-то да. Я у Вас заберу эту красотку побазарить, — Гвидо взял Марту за локоть, — Потом верну, если что. Где мои живут?

— В гостинице, — отец Жерар кивнул на высокое здание, — Второй этаж направо.

— Сейчас, кстати, ваша братва, то есть, братия приедет. Я их по пути обогнал.

— Они так быстро все разобрали?

— Не-а. Сгорели ваши декорации.

Отец Жерар вздохнул, а Гвидо взял Марту под руку и повел погулять.

4. Глава. 28 декабря. Отец Жерар и золото

— Братья! — обратился отец Жерар к монахам, ожидавшим окончания разговора, и те присели и замерли в ожидании, не свалится ли на их буйные головы какая-нибудь епитимья.

— Из этой телеги тащите все ко мне в келью, я дальше сам разберусь.

Монахи заглянули под тент и чертыхнулись. Два трупа.

— Совсем забыл, — прокомментировал Жерар, — Пришлось поработать инквизитором. Это двое подмастерьев богомерзкого чернокнижника.

— И куда их? — кисло спросил один из монахов.

— На кладбище. Могилы свободные есть?

— Должны быть. С прошлого раза остались. Им одной хватит?

— Если глубокая, то хватит. Но сначала груз перетаскайте.

Жерар вытащил из телеги какой-то мешок. Тяжелый.

— Тут все тяжеленное, — крякнул монах, вытаскивая сундучок, — Что хоть такое?

— А это что? Книги? — спросил второй, — Ох, натаскаемся.

— Да, все тяжелое, — кивнул Жерар, — Думаю, по паре дукатов будет справедливо.

— По паре чего?

Жерар полез в кошель и достал четыре золотых монеты. Новенькие генуэзские дукаты, которые он вчера с удивлением обнаружил в кошельке Пьетро.

— Ого! — у монахов загорелись глаза, — Хорошо живут чернокнижники. Может, и нам какую-нибудь башню под колдовские дела отвести?

— Посмотрим, на что сгодятся все эти колдовские штуки. Может и заведем. Только вы таскайте, а внутрь не заглядывайте. Мало ли что там найдется. Если вызовете демона, я ему вас и скормлю. Если в жаб превратитесь, отправлю на кухню, чтоб вас для француженок в башне сервировали.

Разгрузить телегу несложно. Набежать бы на нее вдесятером, так ведь нет десятерых. Участники кулачных боев остались ночевать во дворце викария, чтобы утром демонтировать и увезти обещанные отцом Августином декорации с площади. Во-вот приедут, как Гвидо сказал. Повар с поварятами крутятся на кухне. Приор привел каких-то баб, которые, может быть, даже и дамы. Мишель в узкой башне из-за этого тем более занят. Привратника с дежурства не снимешь.

Вообще, здесь можно поселить с полсотни человек в одном только закрытом дворе. Только где бы их взять? Старые, настоящие, монахи «скончались от потницы». Их, конечно, не полсотни и оставалось. А с новыми надо аккуратнее. Разбойник, который сойдет за монаха, — боец штучный. Вроде доппельсолднера. Самое главное, чтобы не слишком борзый, чтобы слушался приора. Борзых-то уже шесть штук на кладбище к жертвам потницы заехало. Можно, конечно, и шайку поселить. В закрытом дворе не видно. Только где ж ее взять-то, шайку? Чтобы удачливые и не совсем тупые. Пока только Николя да еще пятеро по большой дороге работают.

Хотя даст Бог времени отцу Жерару — и у Николя подручных прибавится. Будут на перевалах не одиночных путников и телеги грабить, а обозы. И все сюда, все в общий котел.

В гостинице, окна которой выходили в южный двор, жили паломники, кухонная бригада, госпиталий отец Амвросий и пара его помощников. Монахи же во главе с приором поселились в домах, стоявших по периметру северного двора. Жерар не особенно доверял актерским талантам своих подельников и считал, что пусть лучше они не пересекаются с паломниками.

Сам Жерар обитал на втором этаже одного из домов внутреннего двора в довольно комфортных условиях. Не комнатка, где от стены до стены рук развести негде. Жилище большого начальника с отдельной спальней, отдельным кабинетом, отдельной гостиной и балконом. Начальник, понятное дело, не скрывается от мирской суеты, а занимается хозяйственными делами как бы не чаще, чем богоугодными. И присматривает там, где в первую очередь требуется присмотр. За братвой, живущей во внутреннем дворе, где еще не все научились вести себя по-монашески.

Грузчики работали добросовестно, хотя таскать пришлось много и далеко. Даже ни разу не попытались сунуть руку в мешок или в сундук. Наверное, потому что Жерар перетаскивал трофеи наравне с ними.

В процессе встретили во дворе дона Убальдо.

— Это что у вас? — спросил пожилой дон, — С той телеги?

— Ага, — ответил Жерар.

— Не наследство ли алхимика?

— Оно самое. Надеюсь, твоя братва решила вопрос, и он сюда не заявится.

— Братва всегда решает. А заявится, так у него нет силы на освященной земле.

— Поможешь?

— Нет, спина болит.

Конечно. Лучший способ отделаться от зевак — попросить о помощи.

Наконец-то закончили. Притащили, заняли все свободное место в келье приора, получили по три дуката, отправились перекусить на кухне, чтобы потом со свежими силами хоронить покойников из телеги. Жерар вздохнул, перекрестился, помолился, попросил господнего благословения. На обычное краденое добро он бы не попросил. Наверное. Потому что монашеский образ мышления включает в себя испрашивание благословения на каждый чих. Но тут наследство колдуна, и наткнуться можно буквально на что угодно.

В первом же мешке оказались золотые слитки. Во втором какие-то легкие мешочки с травками, а на дне тоже золотые слитки. В сундуке — книги, а сверху золотые слитки. В другом сундуке — проложенная тряпками стеклянная посуда и пара золотых слитков, воткнутых сбоку. В третьем — коробочки и мешочки то с камешками, то с порошками и среди них золотые слитки. В двух мешках с завязанными горловинами — только золотые слитки.

Да что такое-то? Морок? Жерар выбежал из кельи и, крестясь через каждые пару шагов, поспешил в церковь.

— Что с тобой? — крикнул сидевший на заднем ряду дон Убальдо, — Демона вызвал?

Жерар на бегу только рукой махнул.

Встал на колени перед статуей Богоматери с младенцем. Истово помолился. Переполз к архангелу Михаилу. Потом к Иисусу. Достал из кошелька слиток, дрожащей рукой плюхнул его в чашу со святой водой и отскочил на два шага. Вдруг вода вскипит и брызнет в стороны.

Нет, ничего. Жерар выудил слиток из святой воды. Такой же, как был. Вышел во двор. Перекрестился, глядя в небо.

— Жерар, ты в порядке? — спросил дон Убальдо.

— Ага.

— Ну, если бы ты с демонами замарался, то в церковь бы войти не смог, — рассудил Убальдо, — А вошел бы, так бы не вышел. Может быть, еще и лопнул бы с пушечным грохотом.

— Ага.

— Что ты там такое нашел за чертовщину? Никогда бы не подумал, что тебя можно испугать чем-то кроме… да пес знает, чем тебя и испугать можно. Если только гневом Господним.

— Ага.

— Дашь посмотреть?

— Не-а.

— Почему?

— Поверь, не надо оно тебе, сын мой.

— Почему?

— Ты меня насколько старше? Сердце не выдержит. Ну, если сильно торопишься к Господу, можешь ускориться. Похороним тут, в вечный помин запишем. Среди монахов закопаем, среди настоящих. Глядишь, и в рай попадешь. Сразу не сдохнешь, так я тебе постриг по-дружески устрою. Монахом помирать самое то. Постриг все старые грехи спишет, и понеслась душа в Рай.

— Ты гони, да меру знай, — строго ответил Убальдо, — Липовым постригом Господа не обманешь.

— Почему липовым? Я так-то священник. Рукоположен, все честь по чести. Чин пострига по книге прочитаю, без шуток. С тебя-то, с мирянина, какой спрос?

— Какой спрос с лоха? Нет уж, спасибо, но я еще поживу в свое удовольствие.

— Было бы предложено.

Жерар понемногу пришел в себя. Сложно поверить, что у тебя в келье лежит распиханными по мешкам и сундукам золото весом как бы не в три раза больше тебя самого. Легче поверить, что это галлюцинации, посланные Небом за твои грехи.

Сердце вроде подуспокоилось. Жерар пощупал слиток. Нет, не исчез. Надо показать Ручке, он старый фальшивомонетчик, в состоянии отличить золото от чего угодно хоть с закрытыми глазами.

В ворота забарабанили тяжелые кулаки. Николя, оставленный за старшего у «кулачных бойцов». Они должны были разобрать декорации на площади и привезти обещанное отцом Августином. Доски, брус, гвозди, холст.

Николя и компания вернулись на пустой телеге. Увы. Кто-то сжег всю красоту, которая обошлась «наследству Бурбонов» не в одну сотню дукатов. На кого теперь возложить риски? Требовать ли возмещения с отца Августина? Или не лезть под руку, пока брат во Христе занят расследованием убийства монахов? Интересно, парни дона Убальдо замочили алхимика? Сейчас и спросить не с кого. Надо бы поговорить с Убальдо. Кто вообще придумал, что этой ночью надо поджечь генуэзцев? Гвидо проболтался, что их умышленно подожгла братва из Гадюшника. Если декорации сгорели с подачи дона Убальдо, то за ним должок.

Или плевать на эти деревяшки? Есть же золото. Нет, плевать нельзя. Не поймут. Своя же братва и не поймет, да и убальдовские тоже. Подумают, Жерар струсил. Или подумают, что он где-то поимел больше выгоды, чем потерял с этим пожаром.

Приехавшие отправились в столовую. Жерар тем временем выцепил Ручку, отвел его за угол и показал слиток.

— Что это?

— Золото, — удивленно ответил Ручка.

Укусил слиток и подтвердил:

— Золото. А вот и клеймо. Африканское золото.

— То есть, настоящее?

— На фуфло не похоже. Можно проверить на вес-объем.

— Не алхимическое?

— А, вон ты про что. Слушай, по форме и по клейму африканский слиток. И по цвету. Алхимическое, говорят, красноватое, и алхимики нипочем не рискнут выдавать свое золото за настоящее вот так вот внаглую в виде слитков с клеймами. Только он у тебя грязный немного. Что это за рябь в клеймо набилась?

Ручка достал ножик и поскреб пятнышки на слитке.

— Как будто олово или свинец. В святую воду макал?

— Да. Нормально все.

— Африканский слиток… — задумчиво сказал Ручка, — Ты менялу подломил?

— Какого менялу?

— Я, если ты забыл, большой специалист по монете и казначей нашего аббатства. За финансовыми новостями слежу. Положение обязывает. С французами, с теми, что из Милана, в Турин приехал интендант. Еще за пару дней до Рождества. Привез африканские слитки и продавал их за золотую и серебряную монету. Надо полагать, потому что слитками с солдатами не рассчитаешься. Почти все запасы монеты в Турине выгреб, не глядя на курс. Сюда как раз понаехало без счета рыцарей и паломников, которые платят за все втридорога деньгами, а не долговыми обязательствами и записями в счетных книгах. Я под это дело сдал наше серебро, но слитками не взял, зачем монахам слитки, а взял векселем на предъявителя с обязательством в золоте и отложенным платежом на три месяца. Серебро, конечно, паленое, и в других обстоятельствах я бы ему дал еще полежать, но тут берут не глядя и увозят с глаз долой.

— Процентов двадцать мы на этом поимеем.

— Двадцать пять. Паленое получается сдали по номиналу.

— Откуда в Милане африканские слитки?

— Трофеи. Или в Милане с монетного двора вывезли, не знаю.

— Интересненько.

Жерар убрал слиток.

— Откуда это у тебя? — спросил Ручка, — Подломил менялу или интенданта? В одно рыло, без нас?

— Нет. Подломил одного парня, который, возможно, раньше подломил менялу или интенданта.

— Этого парня сейчас закапывают в могилку?

— Глазастый ты, как я погляжу.

— Творец дал нам глаза не только для украшения лица, — Ручка усмехнулся и сделал паузу, но Жерар не ответил, — Если захочешь сбыть такие слитки, то не спеши. Я думаю, они очень горячие. Не в том смысле, что жгут кошель и торопят побыстрее от них избавиться, а в том, что за ними, как пить дать, идут по следу очень серьезные люди. И молись, чтобы след того мертвого парня, которого ты подломил, не привел сюда.

— Просчитываешь партию на пять ходов вперед и готовишься сдаться?

— Зачем сдаваться, когда успеваем убежать.

— Не хочу бежать. Видит Бог, вообще не хочу. Полгода, как на таком жирном месте осели. Еще парней подучить, чтобы за них голова не болела каждый раз, когда их в сутанах выпускаем, и держали бы в страхе всю дорогу отсюда до Шамбери.

— Знать бы, кто может прийти за слитками. Поговори с доном Убальдо. Говорят, в Генуе была лютая резня из-за золота, которое Лис Маттео спер у жидов из-под носа у французов. Чуть ли не четыре телеги там было в монете и в слитках. Французы, похоже, часть нашли. А остальное где-то прячется.

Вот и дон Убальдо, легок на помине. Как раз сидит на крыльце. Чтож, лучше поговорить прямо сейчас, как бы проходя мимо, чем потом специально прийти, чтобы проконсультироваться по важному вопросу.

Жерар сел рядом на ступеньку.

— Слушай, Убальдо, — начал он, — Отвлечемся от чертовщины и вернемся на грешную землю.

— Я с нее и не уходил, — невозмутимо ответил дон Убальдо.

— Ручка говорит, ты можешь быть в курсе про Лиса Маттео из Генуи.

— Где-то могу, где-то нет. Генуя далеко. По какому делу вопрос?

— Лис Маттео подломил какого-то жида. Мы, слуги Христовы, знаешь ли, за жидами не следим.

— Да, было дело. Братва говорит, Лис подломил жида, у которого хранилось на короткой передержке золото одного французского рыцаря. То есть, не собственность рыцаря, а собственность очень уважаемых людей, охраняемая рыцарем. Полный сундук золота в монете и в слитках. К чему ты спрашиваешь?

— Говорят, французский интендант в Турине менял слитки на монету.

— Знаю, менял. Я выгреб всю паленую монету, и у меня взяли без вопросов. Слитки дали, да. Африканские. Думаешь, не те ли слитки, что взял Лис Маттео?

— Ага. Голову ломаю, откуда в армии в Монце африканские слитки.

— К чему ты про них вспомнил? Какое тебе дело до слитков и армии?

— У приора аббатства всегда есть больше одного дела. Иногда завидую тем, кто может сидеть и весь день думать одну мысль. Ручка тоже менял монету, но он взял вексель вместо слитка и сказал, что слитки еще более паленые, чем наша монета, и лучше их не трогать. Думаю, похвалить его или поругать.

— Похвали, — пожал плечами дон Убальдо, — Я-то найду, кому сдать золото за нормальную цену и без посредников. Вам, монахам, сложнее.

— Это точно, вздохнул Жерар, — Сам-то что сидишь такой грустный?

— Я, пожалуй, погорячился с генуэзцами. Не подумал, что они сразу же дадут ответку по моему Гадюшнику. Не просчитал, что парни без меня возбудятся и начнут бунт. В другое время бы прокатило, сейчас понятно, что нет.

— Ломаешь голову, как выкрутиться, когда вернешься?

— Ага. Прикидываю, побыстрее вернуться, чтобы вопросы решать, или наоборот, посидеть тут подольше.

Внизу двора привратник снова открыл ворота. Что за проходной двор сегодня. И ведь наверняка что-то важное. Отец Жерар воспользовался поводом не продолжать разговор и поспешил вниз.

— Письмо! От викария! Срочное, — выдохнул запыхавшийся гонец.

Хм… От Турина день пути пешком. Полдня верхом, если не гнать. А если гнать, да еще и сменить коня в Сан-Антонио-ди-Ранверсо, то часа два. Что там случилось у викария?

— Срочно читайте, — попросил гонец, — Если будете писать ответ, пишите. Но Его Преосвященство разрешил и словами через меня передать. Я так понял, он ждет простого ответа.

— Брат конюх! — крикнул Жерар, — Напои гонца и коня, только не до упора. Им еще обратно ехать.

Гонец повел коня в конюшню, а Жерар сломал печать и открыл письмо.

Дорогой мой брат во Христе! Должен сказать, что известную нам с Вами даму разыскивают серьезные люди. Они не знают, что дама у Вас. Но могут узнать, потому что город наш мал и полон глазастых сплетников. Если за ней придут к вам, лучше бы, чтобы ее у вас не было и никогда не было. При всем уважении к автономии Сакра-ди-Сан-Мигеле, попытка защититься от этих гостей юридическими методами их только разозлит.

Пока Жерар шел до конюшни, он уже понял, что сделает.

Викарий не приказывал, не просил и не намекал, что даму надо убить. Он имел в виду, что даму надо тихо отправить дальше, потому что ее ищут. И из лучших побуждений желал отцу Жерару не показаться причастным к сокрытию разыскиваемой дамы. Но формулировки использовал такие, что пристрастный человек мог бы подумать, что он приказывает убить даму. Особенно, если дама будет убита. Вот дурак.

Значит, дама будет убита. А это письмо в случае каких-то неприятностей для обители пригодится как компромат на отца Пандольфо.

— Передай Его Преосвященству, что он прав в своем предположении. Того, что будут искать недоброжелатели, у нас нет и никогда не было, — сказал он гонцу.

— Понял. Передам слово в слово, — ответил гонец, — Сейчас быстренько попьем и назад поскачем.

Жерар направился в столовую.

— Николя, потом догрызешь. Дело есть.

Николя вышел из-за стола.

— Какое дело?

— Ты дорогу на Шамбери хорошо знаешь?

— Неплохо, а что?

— В сарае стоит карета, а в башне на верхнем этаже сидит дама со служанкой. Они должны выехать в сторону Шамбери, улететь в пропасть и разбиться насмерть.

— Ну, Жерар, ты задачки задаешь. До Сузы идет долина с небольшим подъемом, там навернуться по сути некуда. Дальше горы. Но это примерно день пути. Сильно срочно?

— Вчера.

— Выезжать надо утром, чтобы нигде не вставать на ночлег с этой каретой и чтобы гнать, пока светло.

— Тогда готовься. Выезжаешь на рассвете. Если кого надо в помощь — бери.

— А можно, мы их ночью того, потом тюкнем и утром погоним?

— Можно, но осторожно. Чтобы без лишних следов.

— А служанку можно оставить? Так, на пару дней. Чтобы неосторожно. Сильно важно, чтобы дама со служанкой в карете разбилась?

— Можно. Посадим ее под замок. Не молоко, не скиснет. Как вернешься — будешь первым.

— Это что-то новенькое. Из-за тех, на первом этаже, чуть насмерть не рассобачились, а тут сам привозишь и сам говоришь, можно неосторожно.

— Слушайтесь меня, и у вас все будет. Если у вас чего-то пока нет, это не потому, что я на ровном месте характер проявляю, а потому что я еще не придумал, как сделать, чтобы у нас оно было и нам за это ничего не было.

— Так братве и скажу. Нам еще тех, с первого этажа, надо расписать на неделю.

— Тебе и кому доверишь из осторожных, на эту ночь будет дама с четвертого. Как вернетесь, тебе служанка первому, и кто у нас неосторожные, тем на растерзание. Остальных расписывай к дамам с первого этажа. Кто с нами ездил, тех сегодня-завтра, остальных потом.

— Жирненько, — потер руки Николя, — Братва довольна будет.

Жерар вернулся к себе. Значит, это не видение и Божье наказание и не алхимический фальсификат, а настоящие слитки из настоящего, созданного Господом, золота.

Среди вещей алхимика нашлись весы с чашами и гири. По объему золото заняло мешок размером с небольшое ведро. По весу вышло как примерно двадцать таких ведер воды, или как сорок мерных слитков по десять роттоло, или как три взрослых мужчины. Покойный подмастерье распихал слитки понемногу по всем мешкам и сундукам, чтобы не вызывать подозрения подозрительно маленькими и тяжелыми мешочками? Похоже, так. И что делать? По весу здесь примерно на пятьдесят тысяч дукатов.

Зачем мутить всю эту тему с разбойничьим гнездом в монастыре, если можно до конца жизни жить как епископ и не париться насчет всей этой братвы, которая постоянно косячит? Можно просто взять какую-нибудь телегу и уехать, куда глаза глядят. Спрятать все в надежном месте, потратить два-три слитка, чтобы натурализоваться в Лионе или Гренобле, потом вернуться и за два-три рейса все вывезти? А куда девать восемнадцать разбойных морд? Они же без старшего недели не проживут. За пару дней разосрутся друг с другом, потом разбегутся куда глаза глядят, и через неделю весь крещеный мир от Турина до Шамбери будет знать, что в Сакра-ди-Сан-Мигеле полгода вместо богоугодного заведения был разбойничий притон. С атаманом отцом Жераром, который выглядет так-то и так-то.

Надо мочить всех. И братву, и заложниц, и наложниц. Сложить тела где-нибудь в подвале, где сразу не найдут. Может, неделя пройдет, пока местные задумаются, почему в аббатстве никто не открывает, и осмелятся ломать ворота.

Одному никак. Амвросия, Николя и Ручку надо брать в долю. Господи, как невовремя тут эта Шарлотта де Круа, за которой еще и погоня может приехать. Надо отправить ее с Николя, потом еще немного поиграть в аббатство, пока все не уляжется. А если не прокатит? Может, прямо завтра закинуть это золото в карету и уехать вместе с Николя? Даме сразу с утра дать по голове мягкой дубинкой. После Сузы выкинуть ее из кареты в овраг, туда же спихнуть карету. Тогда нужны лошади или телега, чтобы пересесть и ехать дальше с тяжелым золотом. И кто-то должен остаться в аббатстве, чтобы встретить «важных людей». Господи, какие же они все идиоты, никому нельзя доверять. Даже Ручке с Амвросием, хотя они и умные.

Убальдо еще тут. Он, черт седой, тоже умный. Может что-то заподозрить. Хотя сейчас он беззащитен как никогда. Никто не знает, что он здесь. Гвидо тоже здесь. И Филомена с детьми тоже здесь. В Турине еще долго будут гадать, сбежал Ночной Король, убит или сгорел. Искать по всем окрестностям точно не будут. Как говорится, жопу поднял — место потерял. Выберут нового, а там уже и всем только лучше станет, если дон Убальдо не вернется.

Жерар перекрестился. Что за мысли? Мочить, мочить, мочить. Как бес попутал, право слово. Нет уж, резко все менять нельзя. Поживем как жили, а там как Господь положит.

5. Глава. 28 декабря. Такая неприятность, что уже не до Марты

Жил да был когда-то в Милане славный парень Марио. Господь наградил его талантом стрелять из арбалета. Еще Марио умел командовать егерями и рисовать, но этому он уже сам учился.

Несколько лет назад Марио нанялся к известному кондотьеру Себастьяну Сфорца. Служил тому верой и правдой до тех пор, пока наниматель не погиб на очередной чужой войне.

Марио божией милостию враги не убили и даже не ранили. Поэтому он остался воевать за ту же сторону, только начальника сменил. Новый командир, Максимилиан де Круа, повоевал пока не надоело, и часть своих наемников распустил, а остальным предложил послужить у него как бы графской гвардией в родовом поместье. Платил он не то, чтобы больше рынка, но честнее рынка, так что сотню солдат себе набрал. И Марио в том числе.

Марио напросился в егеря и там поднялся до старшего. Когда господин граф ездил в следующие походы, он иногда брал с собой солдат, и возвращались из них не все. Марио же не покидал замка и гонял по окрестностям браконьеров. За три года он врос в свой новый дом настолько, что у него завелись две постоянные любовницы, и обе родили ему детей. Правда, ни на одной Марио не женился, чтобы другую не обижать.

Но и ему пришло время покинуть дом. Граф давно уехал на войну, а графиня собралась за ним. К этому времени уже все дворня чуяла, что у хозяев дела плохи. Они судились за замок и похоже, что проигрывали. Марио выбрал держаться поближе к хозяйке, чем к замку. Новые хозяева будут французы и его, миланца, выкинут.

В свите графини Марио приехал в родной Милан, а оттуда в Турин. Никто не говорил ему, как дела у господ, но, судя по тому, как герр и фрау де Круа разговаривали друг с другом, дела у них шли плохо, как никогда.

Плохое состояние дел подтвердилось в Турине практически сразу. Срочный сбор, переезд от Маргариты Австрийской к викарию и засада в середине пути.

Этим вечером у Марио два раза появился повод сказать «Господь меня любит». Первый раз — когда от нападения на дороге отбились, и Марио, сидевший рядом с кучером, не получил ни царапины. Второй раз — когда в длинном коридоре дворца епископа он встретил Марту.

Марта когда-то давно была замужем за Маркусом из Кельна, профосом ландскнехтов. Три года назад Маркус погиб в бою, а на следующую ночь у Марио с Мартой случился божией милостию романтический вечер. На фоне осознания, что на утро все умрут, и ни к чему думать о приличиях. Вечер начался с рисования обнаженной натуры и продолжился в постели. Но наутро Максимилиан де Круа заключил мир с врагами и даже нанял их к себе в армию. Заодно и Марио, и Марта нанялись к уже супругам де Круа и сначала повоевали вместе с ними, а потом уехали с господами в их родовой замок. Они регулярно встречали друг друга почти два года, но ни он, ни она никогда не вспоминали ту ночь в осажденном замке.

Марта нанималась сначала телохранительницей графини, потом в армии стала «фрау Профос», после войны служила домоправительницей в замке. В один прекрасный день господа отправились на турнир в далекую Феррону и взяли с собой Марту. Вернулись без нее, а заодно без половины своей швейцарской гвардии и без Франца, командира гвардии. Оказалось, что на чужбине Франц сделал предложение Марте, и та согласилась выйти за него. Это выглядело весьма странно, потому что дома Марта и Франц пересекались совсем немного и строго по делу, без малейшей романтики.

По рассказу графа де Круа Марио понял, что в Ферроне сложилась та же ситуация, как тогда в Швайнштадте. Война, осажденная крепость и романтическая ночь после кровавого дня. Только Франц наутро сообразил сделать предложение, а Марио тогда об этом даже не подумал.

И вот снова поездка с господами, и снова откуда-то появляется Марта, снова вдова. Снова день начинается со звона мечей и снова заканчивается кровавым боем на улице чужого города в багровом свете заходящего солнца.

Потом Марта в своем дорогущем красном платье садится рядом на козлы кареты, и от нее пахнет не только дорогими духами, а еще порохом и потом.

А потом под сводами огромного дворца епископа Марио набрался смелости и напомнил про тот вечер.

— Ты не разучился рисовать? — спросила Марта.

— Я так и не научился, — ответил Марио.

— Зря. Я храню тот портрет. Он вроде простенький, считанными штрихами, но мне нравится.

— А я храню пару набросков.

— Я ведь не сильно изменилась за эти годы?

— Нисколечко. Если только грудь стала больше.

— Точно? — Марта взяла Марио за руки и положила его ладони себе на грудь.

К утру Марио снова так и не решился сделать предложение. Подумал, что у него уже есть любимые женщины, которые ему даже детей родили. Подумал, что Марте и без мужа неплохо живется. Деньги есть, положение в обществе есть. Подумал, что он жених незавидный. Живет при господском замке, а у господ положение шаткое. Проиграют свою тяжбу, да и уедут куда подальше. Хорошо, если верных людей заберут и на новом месте пристроят.

И вообще, романтическое приключение на одну ночь раз в три года не повод, чтобы жениться.

Вечером двадцать шестого Марио уехал в Кастельвеккьо с письмами, а Марта с госпожой Шарлоттой отправились в другую сторону, в Сакра-ди-Сан-Мигеле. Маргарита Австрийская к утру подготовила ответ, и двадцать седьмого Марио выехал в дальнюю дорогу.

По пути заглянул к Бонакорси, который застрял на подворье святого Валентина. Монахи сказали, что Тони всю ночь работал и спит уставший. Ладно, сам разберется. Те же монахи любезно подсказали, что для всадника кратчайшая дорога в Сакра-ди-Сан-Мигеле идет вовсе не через ворота Палатин в Турине, а вокруг города с юго-запада и вверх по горной дороге. Если подковы не терять, то можно успеть задолго до темноты.

Успел. Только вот серьезный дядька-привратник заявил, что никакой благородной дамы здесь нет и не было. И не будет, потому что всех паломников, кто не духовного звания, отправляют ночевать в Сан-Пьетро.

Вот-те раз. Если графиня де Круа изволит скрываться от врагов, то привратник так и должен говорить. Может быть, он и не знает, что здесь по просьбе викария даму приютили. Может, быть, ему и знать об этом не положено. И что тогда делать с письмом?

— Тогда нет ли у вас случайно другой дамы? Рыжей такой, высокой, фигуристой, в красном платье?

— Такая есть. Вон, с ухажером гуляет. У тебя и к ней письмо?

— Да. Хоть одно послание передам. Заодно спрошу, где ту даму искать.

Привратник подумал немного и решил, что ни малейшего смысла нет не пускать курьера к даме, которая открыто прогуливается по двору в компании гостя, хорошо знакомого отцу Жерару.

Марио же всю дорогу думал о Марте. И о том, что если Марта его не забыла за три года, то романтическое приключение на одну ночь можно продлить и не две, и на три, и на все каникулы.

Марта действительно прогуливалась в компании какого-то мужчины. По виду, горожанина. Увидев Марио, она поспешила навстречу. Горожанин за ней не побежал. Сел на каменный парапет. Что же, так и должно быть. Марта, надо полагать, сказала, что это посыльный с депешей, и горожанин решил не совать нос в чужие дела.

— Здравствуй, моя прекрасная дама! — с разбегу сказал Марио и куртуазно поцеловал Марте руку.

— Ты что делаешь? — Марта недовольно выдернула руку, — Люди же смотрят.

— Я просто весь день думал о тебе.

— Я тоже о тебе немного думала, но мы же в божьей обители, и ты явно по срочному делу.

— Ты думала обо мне? Правда?

— Марио, успокойся. Давай сначала о делах. Ты привез какое-то письмо?

— Сначала о делах, а потом?

— Потом решим, — Марта начала сердиться, — Сначала дела.

— Я тут письмо привез. Для графини де Круа, но ее здесь как бы нет, — Марио полез за пазуху, достал свиток с печатью и протянул Марте, как бы случайно прикоснувшись свитком к ее груди.

Из-за левого плеча Марты выглянул тот горожанин.

— Как-то вы тут слишком душевно беседуете, — сказал он.

— Гвидо, это Марио, и он просто привез письмо, — ответила Марта.

— А мне кажется, у него к тебе чувства.

— Тебе кажется.

— У него на морде крупными буквами написано.

— Ты что, ревнуешь?

— Я? Нет, что ты! Ревновать тебя пока что не моя привилегия.

— А чья? — ревниво спросил Марио.

— Есть такой дипломированный врач… — с улыбкой протянул Гвидо.

— Какой врач? — вспыхнул Марио, — Тони?

Марта отвернулась и покраснела.

— Ты была с Тони Бонакорси? Ах ты шлюха! — Марио сразу понял, что он оказался в постели Марты только потому, что у нее под рукой не оказался Бонакорси. Не так обидно получить отказ, чем оказаться вариантом на черный день. Да как бы и дама, которая изменяет постоянному кавалеру с кем попало, потому что дня не может прожить без мужчины, не такая уж и дама.

Марта влепила ему пощечину. А Гвидо добавил нож в сердце.

— Гвидо, ты что? — воскликнула Марта.

— Что-то не так? Я ухаживаю за дамой, а какой-то хрен с горы обозвал ее шлюхой. Что я должен делать?

— Нельзя так просто убивать людей!

— Разве Прекрасным Дамам не нравится, когда Благородные Рыцари убивают друг друга ради них?

— Нет! Убийство — грех. Тем более, в стенах монастыря.

— Разве я не должен наказать мерзавца, который обозвал шлюхой мою даму сердца? Или ты и правда шлюха?

Марта попыталась отвесить пощечину и Гвидо, но он легко перехватил ее руку.

— У тебя что-то было с Антонио Кокки? Или вы сговорились врать, что просто работаете на одного господина и ничего личного?

— Нет!

— Точно нет? Ты же дала этому парню, а он не знал, что ты даешь и доктору. Где два, там и десять, и из этих десяти наш фехтмейстер всяко не последний.

— Что у вас тут происходит? — спросил кто-то, незаметно подошедший сзади.

— Привет, Николя, — ответил Гвидо, не отпуская Марту.

— Мне кажется, или тут у нас свежий покойник? Бабу не поделили?

— Дело чести, Николя. Я неправ, что не забил стрелу за забором…

— Какой еще чести, Гвидо? Не вижу на твоих тапках золотых шпор.

— Ну, этот Марту шлюхой обозвал.

— А она не шлюха? Ты, кажется, только что в этом сомневался.

— Я не шлюха! — заявила Марта, — Гвидо, отпусти меня уже.

Гвидо отпустил. Николя это намного большая неприятность. Такая неприятность, что уже не до Марты.

— Начнем с того, что раз она позволяет тебе себя хватать и не орет на весь Пьемонт как потерпевшая, то она точно не дама, — сделал вывод Николя.

Гвидо не знал точного статуса этого Николя в среде подопечных Жерара, но догадывался. Отец Жерар оставил в Турине сразу несколько «братьев» без своего присмотра под ответственностью Николя, а не Ручки. Значит, Николя здесь в авторитете не только потому, что он большой и сильный. Он умеет разводить по понятиям, и его придется выслушать.

— Ты знаешь, откуда она тут взялась? — спросил Николя.

— Приехала в карете, — ответил Гвидо.

— С дамой?

— Да, — сказала Марта.

— Гвидо, ты в курсах про даму?

— Ну… Не очень, а что?

— Сейчас идем к отцу Жерару, он тебе пояснит, как базар фильтровать. За покойника ответишь.

— Базара нет, отвечу.

Николя легко закинул труп Марио на плечо, и все втроем прогулялись до тележного сарая. Их встретил удивленный и испуганный привратник.

— Что случилось? Не надо было этого впускать? Но он знал про наших гостей, про которых отец Жерар сказал, что никто не должен знать.

— К тебя предъяв нет. Наш друг Гвидо накосячил и будет отвечать. У тебя тут есть кладовка с замком?

— С замком нет. Если надо, можно просто дверь подпереть.

Николя оставил Марту и труп в кладовке с разложенными у стен мешками, а два тяжелых мешка забрал и подпер ими дверь снаружи.

— Гвидо, идем.

Не успели пересечь двор, как дети Филомены уже прознали, что дядя Гвидо опять что-то натворил, и сбегали за дедушкой Убальдо. Все вместе пришли к отцу Жерару. Приор, наверное, переодевался или пересчитывал деньги, или что еще делают за закрытой дверью. Отправил всех подождать в столовую на первом этаже.

Подождали. Отец Жерар спустился, выслушал Гвидо и Николя, посмотрел на дона Убальдо.

— Гвидо за себя разъяснил, — сказал дон Убальдо, — Мне пока добавить нечего.

— Ладно, — собрался с мыслями отец Жерар, — Гвидо, за тобой косяк. Немаленький. Ты бы в простом монастыре не рискнул мочить лоха. А в нашем глазом не моргнул, как знал, что не будет тебе ни божьего правосудия, ни герцогского. Палево.

— Вашей крови не пролил. Ваших денег не потратил. Свидетелей не было. Могу просто заплатить.

— Рыжую оставишь здесь и в расчете.

Николя довольно улыбнулся.

— Ладно, можете считать, что она шлюха. Но она моя шлюха, — сказал Гвидо.

— Хотите шлюху, Гвидо вам привезет из Турина, — сказал дон Убальдо,

— Рыжую и такую всю из себя? — спросил Николя.

— Хорошую. Недешевую. Вам на Рыжей не жениться. Вы с ней даже не целовались. И за ней косяков нет, чтобы ее по кругу пускать. Если у тебя предъявы к Гвидо, то она не собственность Гвидо и не в долгу перед ним.

— А что с Рыжей делать? — спросил отец Жерар, — Она уже слишком много знает. Я не могу ее просто отпустить.

— Договоримся.

— Не вижу вариантов.

— Не спеши. Она уже у тебя, уже под замком и никуда не денется. Горячку пороть не будем, подумаем и решим. На неделе тебе Гвидо привезет шлюху. Настоящую, которая и брать и давать умеет. Не просто девку.

— Без возврата, сами понимаете.

— Без возврата.

— И чтобы не искали.

— Не будут искать.

— Хорошо. С вас шлюха, мы подержим Рыжую в целости и сохранности. Как привезете, обсудим дальше. Будут предложения — готов выслушать, — резюмировал отец Жерар.

— Согласен, — подтвердил дон Убальдо.

Они с Гвидо вышли, а Николя остался.

— Жизнь-то налаживается, — ухмыльнулся Николя.

— Про Рыжую братве пока не говори, — строго сказал Жерар, — Переведи ее пока куда-нибудь в нормальную кладовку под гостиницей. На конюшне за подпертой дверью не очень надежно. Или сама убежит, или этот Гвидо ее выпустит. Давай, прямо сейчас. Только пока не пались. Если что, ты честный монах. Строгий, с прошлым, но монах. Если она не расчухала нашу малину, это одно, а если расчухала, то совсем другое.

— Понял. Я как с ней закончу, загляну на четвертый этаж, а потом братве распишу, кто когда по бабам, — сказал Николя.

— Давай.

Жерар решил, что столько новостей, не считая золота, надо обсудить со старшими. Позвал Ручку и Амвросия. Николя уже и так про все в курсе, а казначей и госпиталий тоже должны знать. И про даму, и про служанку, и про Рыжую. Надо еще определиться, как с отцом Августином решить по справедливости насчет обещанного за участие в мистерии.

Проговорили не то час, не то больше. Ручка заинтересовался наследством алхимика, и пришлось ему подробно перечислить все, кроме золота.

В дверь постучали. Опять привратник. Да что за день-то такой, не аббатство, а проходной двор.

— Что там? — спросил Жерар.

— Там зять дона Убальдо приехал. Антонио Кокки, у нас семья его, — доложил привратник.

— Ну хорошо, к жене его проводи. В гостинице баба с детишками. Не ошибешься.

— Понял. И с ним рыцарь. Высокий такой, хромой. Говорит, у нас его жена. Оба в церкви ждут.

— Беда, — ответил Жерар и посмотрел на своих.

Амвросий вздохнул. Ручка чертыхнулся.

— Николя уже заходил в башню или еще нет? — спросил Жерар, — Ручка, найди его и спроси. Если был, то пусть у башни меня с рыцарем встретит. На всякий случай, чтобы не пустой. Я зайду в церковь, сам провожу дорогого гостя.

Николя в башне уже побывал. Вот черт. Если бы знать, что этот муж приедет прямо сегодня, то можно бы было просто отдать ему жену, и пусть бы проваливали на все четыре стороны. Вот точно бес попутал с этой запиской. И так золота до конца жизни, так еще захотелось на какого-то викария влияние иметь. Где Жадность, там и Гордыня.

С другой стороны, если бы Жерар не соображал быстро, то у него бы и золота не было. И братвы бы не было, и малины, и головы на плечах.

Рыцарь сильно хромал на левую ногу.

— Вам бы трость не помешала, мессир, — сказал Жерар

— Да какая трость! — рыцарь поднял забинтованную ладонь, — Буду опираться — заболит рука.

— У Вас ведь и лоб перевязан.

— И еще под лопаткой царапина. Это из свежего.

— Это все в одном бою?

— Нога давно, а остальное в двух за последний месяц.

— Полагаю, за последний месяц Вы побывали не только в этих двух боях?

— Да я уже со счету сбился!

За разговором подошли к башне.

— Николя, ты что тут делал? — недовольно спросил Жерар с таким видом, будто сам не знал.

— На четвертый этаж ходил, — пожал плечами Николя.

— Зачем?

— Про ваше поручение сказал.

— Только сказал? Дама правильно поняла?

— Да. Все поняла.

— Проводи нас. К ней муж приехал.

— Ага.

— Прошу наверх, мессир. Четвертый этаж, — обратился Жерар к рыцарю.

— Не высоковато? — скривился хромой рыцарь.

— Госпожа вверх-вниз бегать не будет. Служанка еду принесет, горшок вынесет. Зато, как и просил Его Преосвященство. Чтобы ни одна живая душа.

На четвертом этаже отец Жерар поднял массивный засов и распахнул дверь. Правая рука нырнула в левый рукав. Николя достал тесак и пока держал его сзади в складках сутаны.

— Здравствуй, жена, — недовольно сказал уставший и запыхавшийся рыцарь, проходя внутрь.

Он сделал сразу большой шаг, и Жерар уже не достал бы стилетом.

— Дурак! Это ловушка! — крикнула Шарлотта, — Дверь держи!

Поздно. Дверь захлопнулась и засов упал на место.

— Может, надо было мочить? — спросил Николя.

— Слишком здоровый, — помотал головой Жерар, — Такого одним ударом не положишь. Даже если в сердце, то сразу не сдох бы, а одного из нас успел бы забрать. Или обоих. А мало ли у него еще кольчуга под одеждой.

— И что? Он же хромой и на руке повязка.

— Вот именно, Николя. Его постоянно хотят убить, а он до сих пор своими ногами ходит. Ты думаешь, у рыцарей бывают рамсы с братвой вроде нас?

— Думаю, у них рамсы в основном с другими рыцарями.

— Вот-вот. Рисковать неохота.

— Продуманный ты, — все-таки не согласился Николя, — Я бы рискнул. Я так-то мочил парней и поздоровее.

— Непродуманный ты, — рассердился Жерар, — Рыцарь в пять раз опаснее, чем простой парень таких же размеров. Забыл, как тебя московит положил? Как вас на кулаках потом отделали? Никогда один на один на благородных не нарывайся. Единственное надежное средство, это пуля в упор, а лучше залп.

— Так-то да, — вздохнул Николя, — Но он же тут нарисовался, что хрен сотрешь. Сам по себе не рассосется, как фингал под глазом. По-любому мочить надо.

— Выбери пару надежных парней. Возьмите по арбалету. На рассвете тихо подойдем, откроем дверь, отстреляемся и дверь закроем. Через часик повторим.

— Ну ты осторожный. Как на дракона собрался.

— Я тебе больше скажу. Пока не стемнело, мы в другой комнате это отрепетируем. И парням скажи, чтобы не пили на ночь.

— Так они уж начали.

— Скажи, что хватит. Не послушаются — через забор полетят.

— Да послушаются, — ухмыльнулся Николя, — Налетались уже.

6. Глава. 29 декабря. Семья и принципы

Дон Убальдо и Гвидо молча дошли до гостиницы. Только в крепких каменных стенах дон Убальдо отвесил сыну подзатыльник.

— Ты безмозглый дурак! Тупой засранец! Не мог стрелку забить снаружи?

— Да я не подумал. Просто баба такая… штучная. Из-за нее точно не первый раз мужиков в расход пускают. И при ней не первый раз. Видно же.

— Я не говорю, что мне жалко того лоха. Жерар правильно базарит. Палево.

— И что делать?

— Была бы Рыжая обычной бабой, хрен-то с ней. Но она ходит под Фуггерами. Надо хорошо подумать, как ее списать, чтобы к нам предъяв не было.

— Нет. Отец, мне она живая нужна.

— Влюбился?

— Ну, типа того.

— Дурак, — дон Убальдо сделал паузу, — Влюбился — женись.

— Серьезно? — удивился Гвидо.

— А что? Вот церковь, Жерар и обвенчает. Интересно, она поняла, что здесь не простой монастырь?

— Вряд ли. Ну как, то есть. Смотря, насколько непростой. Она знает, кто мы с тобой такие, и знает, что Жерар нас укрывает. Из братвы она видела только Николя. Монах как монах. Только из бывших разбойников. Что она в доносе напишет? Что из-за нее один ухажер другого зарезал на священной земле? Тут не к братии с приором претензия. Что ее под замок за это посадили? Тут чистое крючкотворство. Вопросы юрисдикций. Стучать она кому пойдет? Или герцогу, или епископу Гренобля. Герцог ее и слушать не будет, а епископ что ей скажет?

— Что она блудница и совратила одного любовника, чтобы другого зарезал. И в миру такое не по понятиям, а в монастыре вообще гадко.

— Монахам-то что епископ с ее доноса предъявит? Что осердились и под замок посадили, а потом простили и отпустили?

— Ты, конечно, мастер отмазываться, — дон Убальдо сказал это с видимым одобрением.

— Там, где я мастер, Жерар грандмастер. Он наверняка то же самое просчитал еще пока мы не ушли.

— Этот может.

— То есть, я просто привожу шлюху и забираю Марту?

— Забираешь или отпускаешь?

— Слушай, отец, а может мне правда ее припугнуть и как бы жениться?

— Жениться или как бы? Твой интерес в чем?

— Чтобы дала. Баба же огонь, ты как не видишь. Я бы и бабла ей отвалил, но тупо за бабло она не даст. Я ее шмотки собирал, так она ух, богатая. Одно платье красного бархата чего стоит. Да на ней в будний день не меньше фунта золота навешано. И не сказать, что недотрога. Одному давала, другому давала, а там и третьему даст.

— Она не нашего круга.

— А какого? У нее что один, что другой, что тот же Антонио. Все живут с меча, на месте не сидят и какие-то дела мутят, за которые можно без головы остаться. Я что, сильно отличаюсь?

— Тот парень, которого ты сегодня зарезал, кто был?

— Солдат де Круа. Этих, которую даму утром сюда привезли. Ну, не рядовой солдат, хлебало слишком холеное. Как мелкий пахан.

— Ладно, невелика шишка. А молодой доктор, который ее ухажер?

— Ходит под Фуггерами. Ухажер он так, не всерьез. Или замуж не звал, или звал, да она отказала. Увидит кольцо, утрется и отвалит.

— Отвечаешь?

— Да отвечаю. Я ж его видел. Он по жизни мягкий. Ну не трус, конечно, за себя может постоять. Если припрет. Первым на рожон не полезет. А и полезет, так Марта сама его отговорит.

— Ладно. Подумаем.

— Долго?

— До завтра. И Марта посидит, посговорчивее станет. И Жерар малость отойдет. Он какой-то дерганый сегодня, как будто бесы над душой стоят.

Антонио Кокки в это время исполнял супружеский долг. Жена — вот она, красавица, и никакие дела не мешают. Но на дворе не ночь, и рановато, чтобы спать.

— Иди, с детьми поиграй, — сказала довольная Филомена и даже не добавила ни про каких шлюх, — Мне их скоро кормить пора.

— Ага.

В самом деле, чем еще здесь заняться. Спустился во двор.

— Франческа, Лоренцо, Как вам тут, нравится? — дети носились по двору, но сразу прибежали к отцу.

— Тут так здорово! Такая церковь красивая!

— И вид со стен далеко-далеко!

— И дядя повар. Он готовит совсем не как мама и не как тетя Сильвия, но тоже вкусно.

— А дядя Гвидо убил другого дядю, — наябедничала Франческа.

— Что?

— Прямо тут, то есть, вон там, в нижнем дворе.

— Не монаха? — встревожился Кокки.

— Нет. Какого-то дядю, который приставал к тете Марте. Так нам дядя Гвидо сказал.

— Потом пришел дядя монах, большой такой и страшный. Покойника отнес на конюшню и положил там в сено. Тетю Марту посадил в чулан, потому что она исчадие греха. А дядю Гвидо повел ругаться к аббату, — добавил Лоренцо.

— К приору! Аббат за горами живет! — поправила Франческа.

— К приору. С дедушкой.

— И что дальше?

— Дядя Гвидо вернулся грустный, дедушка сердитый-сердитый. А большой страшный дядя монах тетю Марту увел сюда и посадил в подвал под замок.

— Вот как!

— Ага! Нехорошо убивать людей, да, папа?

— Очень плохо. Это грех.

— Но Бог простит! Бог добрый и всех прощает? Даже убийц?

— Правда, папа, Бог простит дядю Гвидо? Он попадет в Рай?

— Когда дядя Гвидо проживет столько жизни, сколько отмерил ему Господь… — начал Кокки.

Конечно, он не знал, как правильно это объяснить детям с точки зрения католической доктрины. И чтобы их не огорчить, потому что где дядя Гвидо, и где Рай.

— А сколько Господь ему отмерил?

— Это большая тайна. Никому не положено такого знать. Так вот, когда дядя Гвидо умрет, Господь положит на весы все его добрые и злые дела и скажет, в Рай ему или в Ад.

— Злые перевесят! — уверенно заявил Лоренцо, — Я знаю дядю Гвидо. Он такой всем врагам говорит, встретимся в аду.

— Но Господь может его простить! — возразила Франческа.

— Неисповедимы пути Господни, — сказал Кокки.

— Да может! Может! Зачем бы грешники постригались в монахи, если бы Господь никого не прощал?

— Я думаю, что Господь простит, если человек при жизни раскаялся и стал делать богоугодные дела, — сказал Кокки.

— А если он не успел сделать достаточно?

— Может быть, он ненадолго попадет в Ад, но потом Господь его простит.

— А тетя Сильвия говорит, что Ад это навсегда. И грешники будут вечно гореть в геенне огненной.

— Кому-то может и навсегда, — вывернулся Кокки, — Это как тюрьма. Кому-то посидеть и выйти, а кому-то навсегда.

Что такое тюрьма, дети знали. Какие-то родственники, знакомые и родственники знакомых там побывали не по разу, а кто-то как сел, так до сих пор и не вышел.

— А в аду есть галеры? Говорят, на галерах вообще ад, — спросил Лоренцо.

Кокки попытался вспомнить девять кругов ада. Вспомнил, что Ад это в целом сухопутная концепция, но где-то там есть умеренно судоходная река Стикс, какая-то еще река Коцит и где-то грешники вмерзли в лед. Теоретически, галеру можно как в лед вморозить, так и на суше поставить, махать веслами от этого легче не станет. Но в аду совершенно точно галер не было. Наверное, черти решили, что это слишком жестоко для несчастных грешников.

— Нет, в аду нет галер. Они все на земле, — ответил он детям.

— Почему?

— Потому что каждый корабль должен быть освящен, и верфь должна быть освящена. Слушайте, хватит уже про ад. Я пойду к маме, а вы сходите, посмотрите роспись в церкви. Пусть вам архангел Михаил приснится.

Филомена, как порядочная жена, не бездельничала, а помогала повару на кухне. Можно иногда и помыть чужую посуду, чтобы детям положили куски получше.

— Ты представляешь? Гвидо собрался жениться, — с ходу сообщила свежайшую новость Филомена.

— На ком?

— На твоей старой шлюхе.

— Марта?

— Конечно. Ты отлично знаешь, кто самая старая из твоих шлюх. У вас с ней точно ничего не было?

— Точно ничего не было.

— Побожись.

— Вот те крест.

— Нет, скажи нормальную клятву.

— Чтоб мне ногу сломать, если у меня с Мартой что-то было.

Определение «что-то» не является юридически значимым синонимом к понятиям «половой акт», «прелюбодеяние» и прочему предосудительному, так что Кокки, строго говоря, не стал клятвопреступником. Филомена же, не будучи юристом, не стала ревновать ни больше, ни меньше. Тем более, что в ее кругу клятвы были ни к чему не обязывающей фигурой речи.

— Ты кого больше любишь, меня или ее?

— Конечно, тебя.

— А ее тоже любишь, только меньше?

— Ее совсем не люблю.

— Только спишь с ней. Совершенно без любви. Так, чтобы согреться.

Кокки попытался дать симметричный ответ, но не смог. Он совершенно не знал, к кому приревновать жену, живущую в другом городе под строгим надзором тестя.

Прибежали дети.

— Вечерня! Вечерня! Все идем на вечернюю службу!

На вечерне собиралось все население аббатства. Кокки посчитал, кого сколько.

Местное население: восемь монахов и десять послушников, трое наемных мирян — повар с поварятами. Монахи от послушников отличаются сутаной и выбритой тонзурой, а миряне ходят в мирском. Кухонная бригада похожа на честных тружеников, а вот братию скорее надо называть братвой. Этой масти Кокки повидал в своей жизни немало. Подбор кадров у отца Жерара специфический. Минимум половина причастна к преступлениям с применением насилия, из них троих можно характеризовать как наемников-браво.

Гости и паломники: Кокки, Филомена, Франческа и Лоренцо, дон Убальдо, Гвидо. Больше никого. Странно. Марта, допустим, сидит под замком. А почему к вечерне не вышел Максимилиан де Круа с супругой? И где их свита? Служанка, кучер кареты? Или посторонних гостей нет потому, что Жерар укрывает семью Тестаменто-Кокки, а семья де Круа здесь прячется еще глубже, чтобы даже свои не видели?

Богослужение проводил госпиталий, отец Амвросий. Один из немногих, кто бесспорно выглядел как священник. Жерар еще и может пара человек из братии-братвы. Прислуживал смазливый юноша, которого кто-то назвал Мишель.

— Мне надо поговорить с де Круа, — сказал Кокки дону Убальдо, когда богослужение закончилось.

— Кто это?

— Рыцарь, который приехал вместе со мной.

— Не вижу никакого рыцаря.

— И я не вижу, а он здесь.

— О чем?

— О Марте. Этот рыцарь тоже работает на Фуггеров, и он с женой тоже срочно уехал из Турина. Жена должна быть здесь еще с утра.

— Видел даму. Приехала в карете. С ней как раз Марта твоя. И служанка еще.

— Они, наверное, прячутся, чтобы даже братия не видела.

— Наверное.

— Марта ходит под Фуггерами. У нас с ней была задача прикрывать де Круа.

— И что, прикрыли?

— Как видишь, досюда они живыми-здоровыми доехали. Мне не нравится, что Марта здесь под замком. И де Круа это тоже не понравится, и Фуггеру. Фуггер, кстати, со мной приехал и сейчас сидит в Сан-Пьетро со своей братвой. Это не те люди, которые встанут перед чужой юрисдикцией, как бараны перед новыми воротами. Хочу предостеречь отца Жерара от большой ошибки.

— Мне тоже не нравится, — пожал плечами дон Убальдо, — Гвидо у нас чересчур горячий. Мы уже одну шлюху торчим Жерару, а по Марте еще не решили.

— Шлюху торчите? Монахам? Это как?

— Глаза разуй, дурень. С Жераром он хочет поговорить. Ты думаешь, здесь монастырь?

— Думаю, да.

— Еще что думаешь?

— Что отец Жерар подобрал себе братию, чтобы подрабатывать по вашу сторону закона. Может, контрабанда. Может, скупка краденого. Хранение краденого, ростовщичество. Может, здесь скрываются от розыска или от мести.

— Разуй глаза. Здесь не аббатство, а в натуре воровская малина в шкуре аббатства. Жерар — атаман. Старшие — Амвросий, Ручка и Николя. И тут далеко не только то, что ты перечислил, а еще разбой на большой дороге и прочее душегубство. Я не удивлюсь, если Жерар откроет здесь и бордель с игорным домом.

— Ты давно об этом знал?

— Я с ними полгода дела веду.

— Тебе не кажется, что это сильно за гранью?

— А я тебе, значит, не сильно за гранью?

— Не сильно. Ты думаешь, что ты против властей и закона. На самом деле, воровские авторитеты один из видов власти, а воровские понятия один из видов закона. Потому что людям нужен закон и порядок, даже тем, кто нарушает законы герцогов, королей и муниципальных властей. Чем ты занимаешься? Поддерживаешь порядок и наказываешь нарушителей. Добрые пополаны платят налоги и тебе тоже ровно с тем же сожалением, с который они платят налоги герцогу и церкви. Турин — один из городов, где сложно понять, где заканчиваются декурионы и начинается Ночной Король. И свои правила ночная власть нарушает ровно так же, как дневная нарушает свои. Перед твоим правосудием всегда есть разница, кто авторитет, а кто лох. Прямо по заветам предков, что позволено Юпитеру, не позволено быку.

— Я сейчас не понял, ты меня превознести хотел или принизить.

— Я сказал правду и не единого оскорбительного слова.

Дон Убальдо покрутил в голове короткую речь зятя и не нашел, к чему прикопаться.

— Но фальшивое аббатство с азартными играми и шлюхами сильно за гранью. Дневная и ночная власть стригут баранов и давят волков, в процессе грешат сколько могут, но не идут прямо против Господа как… бесы какие-то или еретики, — Кокки перекрестился.

— Господь Всемогущий сам в состоянии покарать, если посчитает, что ему нанесено оскорбление, — ответил Убальдо, — По крайней мере, черных месс здесь не служат. Амвросий и Жерар — рукоположенные священники, это совершенно точно. И не забывай про законы гостеприимства. По нашу сторону закона они не менее священны, чем даже у дворян.

Кокки вздохнул.

— Господь покарает Жерара. Будь уверен. И не молнией с небес, а руками верящих в Него. Это только вопрос времени. Держись от Жерара подальше. Я завтра же забираю семью и сваливаю. Вопрос с Мартой я решу через де Круа. Жерар не станет спорить с рыцарем из-за бабы. Он молиться должен, чтобы Максимилиан де Круа не догадался, что аббатство фальшивое. Даже мне теперь неприятно здесь находиться, а для рыцаря это такое пятно на репутации, которое смывается только кровью.

— Не думал я, что ты такой святоша, — развел руками дон Убальдо, — Ты же сам в крови не по локоть и не по колено, а по горло.

— Когда Господь будет меня судить, он поставит на весы две большие бочки. И в одну нальет кровь тех, чью судьбу Он свершил моими руками, а в другую — кровь, которую я пролил, нарушив Его заветы. Первая будет намного тяжелее.

— Богословие не моя стихия.

— А по понятиям разводить — не моя.

— Ты хочешь пойти сначала к Жерару или к де Круа?

— Если бы я знал, где тут де Круа, я бы сначала пошел к нему.

— Тебя не смущает, что у Жерара полторы дюжины парней?

— Из них ни одного мастера меча. Один мой ученик за раз положил четырнадцать подобных и даже не вспотел. Меня больше смущает, что тут моя семья. Включая тебя и Гвидо. И я бы не хотел устроить резню с риском потерять кого-то из вас.

— Идем к Жерару. Говорить буду я. Ты и так слишком резкий, а еще разгоняешься. Не надо только за меч хвататься.

В столовой на первом этаже собралась почти вся банда. И Амвросий, и Ручка, которые жили в гостинице. Только одного мелкого воришку отправили дежурить на воротах. Праздник праздником, а порядок порядком. Повара приготовили скоромный ужин с мясом и специями, но котлы на внутренний двор принесли сами монахи.

Амвросий зачитал положенную перед едой молитву. Жерар сказал речь о важности легализации в Турине новой братии Сакра-ди-Сан-Мигеле.

— Начнем с того, что если у нас чего-то нет, то это не повод самим ерепениться и пытаться порешать вперед меня.

— Ты про баб? — сразу же спросили «рядовые».

— Особенно про баб. Слушай дальше, бабы будут. Во-первых, мы молодцы, что помогли братской обители Санта-Мария-ди-Карпиче и при этом не влипли ни в какую говенную историю. Сам аббат у нас в долгу, а перед викарием мы отметились, что мы в натуре настоящие монахи. Во-вторых, у нас новые бабы. На этой неделе будет служанка, с которой можно не церемониться.

Братва заметно обрадовалась.

— К концу недели наш друг дон Убальдо обещал привезти из Турина настоящую шлюху, которая и смазливая, и брать, и давать умеет.

— Ееее! А на четвертом этаже кто?

— А Рыжая кто такая?

— А красотка в гостинице?

Вот что за народ. Ничего не скрыть.

— Если у вас чего-то нет, — продолжил Жерар, — То это не потому, что меня прет вас щемить, а потому что я пока не придумал, как сделать, чтобы оно у нас было и нам за это ничего не было. Бабы у нас теперь есть. Бабы время от времени будут обновляться. Но не вздумайте к ним привязываться. Никто не должен знать, что у нас тут не совсем настоящее аббатство.

— Неужели мы и правда похожи на монахов? — спросил кто-то.

— За францисканцев уже сойдете, а чтобы вас принимали за бенедиктинцев, надо работать. Слушать меня, Амвросия, Николя и Ручку. Богатство с неба не падает. Нам всем придется работать и дальше. Дорога через перевалы очень богатая, и мы еще подломим пару рыцарских обозов, когда позолоченные брюшки поедут домой из Турина.

За баб и за добычу все радостно выпили.

— Мишель, как там наши дамы? — спросил Ручка.

— Я отнес дамам попить-поесть и положил порошок от Амвросия. Поэтому скоро будет можно, — ответил Мишель.

— Я скажу, когда, — добавил Амвросий.

— Какой хороший порошок! — сказал кто-то, — Вот прямо любой бабе в еду подмешать и она ноги раздвинет?

— Бабы устроены одинаково, но применять надо правильно, — ответил Амвросий, — Чтобы доза не меньше и не больше. Будет много — сблюет или обосрется. И торопиться нельзя. Надо дать время, чтобы порошок впитался.

— Ааа. Ну, наука-сила.

На пороге трапезной появились Антонио Кокки, дон Убальдо и навязавшийся с ними Гвидо.

— Отец Жерар, дело есть, — сказал дон Убальдо.

Жерар уже полдня после обнаружения золота чувствовал себя как на стуле с ножами, а когда на голову свалился рыцарь, еще больше нервничал. К вину почти не притрагивался, следил за Николя и двумя выбранными им подельниками. Сегодня весь день приходилось решать какие-то вопросы, ни один из которых нельзя было отложить. С зятем дона Убальдо он еще не разговаривал. Наверное, и этот привез какие-то опасные новости.

— Сидите, я поговорю, — сказал своим Жерар.

Вышел из-за стола и провел гостей к себе на второй этаж. Золото он уже прибрал. Под кровать, потому что больше некуда. Общак с доходами от грабежей держал Ручка, белый бюджет с пожертвованиями и профильными расходами вел он же, небольшие суммы на текущие расходы держал Амвросий.

В кабинет или в спальню не пошли. Остановились в гостиной. Окна и балкон выходили на север, во внутренний двор. Темновато. Жерар зажег свечи в подсвечниках, сесть не предложил.

— Полагаю, у вас дело срочное и не требующее долгого обсуждения, — сказал Жерар.

— Говорят, у вас тут под замком рыжая подруга Гвидо, — начал Кокки.

— Есть такая, да, — ответил Жерар.

— Не хочу вас огорчать, но Рыжую надо отпустить. Не для меня или Гвидо, а потому что она ходит под Фуггером, тем самым.

— Слышал, не на дне морском живу, — ответил Жерар.

Но что Рыжую отпустит, не сказал, и Кокки продолжил.

— Фуггер сидит с братвой в Сан-Пьетро. Братва у него резкая, но старшего слущается. Я бы с ним рамсить не стал, и никому не советую.

— Если только мочить наглухо, потом сразу своих всех мочить и сваливать куда глаза глядят. — добавил Убальдо, — Фуггер сам в нашу игру может и не выиграет, но если обидим, то за него дядя впишется, а дядя за наши головы столько даст, что ходи и оглядывайся.

— У нас тут еще де Круа. Граф с графиней, — сказал Жерар.

— Неплохо бы их побыстрее отправить отсюда, потому что графиня слишком умная и непременно раскусит фальшивое аббатство, а граф здесь всех поубивает, — сказал Кокки.

— Кого догонит, — добавил Гвидо, — То есть, никого, но малину вам обосрет. Без штанов придется бежать.

— Вот что я вам скажу, друзья, — вздохнул Жерар, — Вы все гладко говорите, не спорю. Только де Круа отсюда живыми не выйдут,

— Почему? — удивился Гвидо как самый несдержанный.

Кокки и дон Убальдо тоже удивились, но сразу ничего не сказали, потому что подумали, что Жерар неспроста так решил, и не было ли у него какого-то разумного повода так решить.

— У меня на них заказ от викария, — за неимением лучшего варианта Жерар сблефовал.

Он выложил на стол и подтолкнул к Кокки записку от викария. Отец Пандольфо и не подозревал, что ее используют подобным образом. Жерар и сам, получив золото, уже не прочь был соскочить с темы, но не прямо сейчас. Не получится просто сесть на коня и затеряться на дорогах Пьемонта и Савойи. Надо хотя бы выиграть время, чтобы вывезти золото и надежно его спрятать там, откуда можно будет потом забрать.

— И у меня не воровская малина, как вы подумали. Мы работаем на Медичи, — продолжил импровизацию отец Жерар, — Но парням об этом знать не обязательно. Парни пусть думают, что у них тут просто малина. И вам, строго говоря, не обязательно, но раз уж так вышло…

— Де Круа утром перед мистерией ходил к Медичи, — вспомнил Кокки, — Не оправдал ожиданий?

— Не знаю, — пожал плечами Жерар, — Мое дело маленькое.

— Де Круа ходит под Фуггерами, — повторил Кокки.

— А я что поделаю? Значит, Медичи поссорились с Фуггерами. Как поссорились, так и помирятся. Солдат и младших командиров это не коснется.

— Ладно, с де Круа понятно. Что с Мартой?

Кокки сменил тему. Если Медичи поссорились с Фуггерами, то он свою сторону выбрал. Осталось только минимизировать риск для семьи перед тем, как браться за меч. Как генуэзец, он недолюбливал флорентинцев вообще и Медичи в том числе. И покойный Папа Лев Десятый ему не был симпатичен, и новый кандидат от Медичи, и вообще институт папства себя сильно дискредитировал. И викарий Пандольфо Медичи, грубо подставивший Максимилиана де Круа, тоже уважения не вызывал. Надо быть редкостным еретиком в душе, чтобы завести малину под крышей аббатства. Тем более, под крышей бенедиктинского монастыря, который вообще-то имеет свою вертикаль власти, куда епископ с викарием не входят.

Что касается викария, то это если верить Жерару. В отношении Жерара и компании все понятно. Только самого его неплохо бы взять живым и передать в руки туринского правосудия от имени и по поручению семьи Тестаменто. Богоугодный поступок сгладит отношения с декурионами, а дознание в отношении Медичи во время конклава будет на руку всем сторонникам прочих кандидатов. И французам с савойярами, и Фуггерам с императором, и генуэзцам, которые поддержали кардинала Колонну.

— Забирай, — сказал Жерар, — Ты когда уезжаешь?

— Завтра.

— Сразу с утра и забирай. Скажу ей, что не буду их с Гвидо задерживать и передавать в руки правосудия, потому что за них поручились уважаемые люди. Ну и за того парня пусть или ей будет стыдно, или к Гвидо пусть предъявляет. Николя повел себя правильно.

— Заберу сегодня. Пусть спит в кровати как человек, а не в кладовке, как овощ.

— Жене что скажешь?

— Ничего не скажу. Выставлю Марту за ворота, а Гвидо ее до Сан-Пьетро проводит.

Жерар сложил руки на груди и засунул ладони в рукава. Подошел к лестнице и крикнул:

— Николя! Подойди, дело есть.

Николя быстро поднялся и зашел в кабинет. Все бы парни такие были, насколько бы легче жилось, — подумал Жерар.

— Мочи его! — приказал Жерар и мотнул головой на Кокки.

Все, что просчитал для себя Кокки, Жерар одновременно просчитал за него, как шахматисты просчитывают возможные ходы для соперника. Вот фигура, вот доска, вот правила. Кокки при мече, поэтому надо не дать ему развернуться и даже достать клинок. Николя больше и тяжелее, в борьбе он выиграет. То есть, ему и выигрывать не надо. Достаточно развернуть Кокки спиной к Жерару, чтобы Жерар пронзил сердце стилетом из рукава.

Риск только в том, что сделают Убальдо и Гвидо. Вряд ли они предадут зятя и сдадутся. Убальдо с понятиями, а Гвидо злобный и тупой. Он сбежит не раньше, чем поймет, что проигрывает. Оба при ножах. Гвидо не мастер клинка, но недооценивать Убальдо может быть очень опасно. Если он дожил до своих лет, то он тот еще хищник.

Николя поднялся без оружия. Он знал, что зять дона Убальдо — мастер меча. Поэтому даже если бы и взял с собой какой-то клинок, ни в коем случае не рискнул бы начинать бой на условиях, более выгодных для противника.

Николя бросился вперед, выставив руки. Кокки дернулся выхватить меч, мгновенно понял, что не успеет, увернулся и отскочил спиной к балконной двери. Николя попытался ухватить его за одежду, но ловкий фехтмейстер вывернулся и выскочил на балкон.

На балконе Кокки так и не успел перевести рукопашный поединок в фехтовальный. Отбежал на три шага до края балкона и повернулся уже с мечом в руке. Но Николя, увидев, что противник в повороте выхватывает клинок, бросился в ноги. И успел.

Сталь сверкнула над головой, а Николя схватил противника за ноги и перевалил его через перила во двор.

В полете Кокки попытался извернуться как кот, и у него почти получилось. Он не разбил голову и не сломал хребет. Он просто сломал ногу. Одну. Но сломал жестко, боль пронзила его как копье, и он потерял сознание.

Жерар потянул свой стилет из рукава раньше, чем отдал приказ Николя. Одновременно с командой «Мочи его» он выхватил клинок и сделал первый выпад в Гвидо. Просто тот стоял ближе, чем Убальдо.

Гвидо отскочил, а Жерар сделал подшаг и вбил стилет на два пальца в грудь Убальдо. Тот тоже успел немного отодвинуться, но старость не радость.

Счет шел на мгновения. Гвидо, в отличие от Николя, уповал на холодное железо больше, чем на голые руки. Пока он вытаскивал нож, Жерар подскочил к Убальдо, схватил его за рукав и ударил в сердце. Нет, не в сердце. Старик левой рукой сбил стилет, и острие скользнуло по ребрам под правую руку.

— Братва, на помощь! — крикнул Жерар, прикрываясь стариком от Гвидо.

Внизу кто-то что-то уронил, кто-то выругался. Прибегут, но не сию секунду. У Гвидо был шанс, но он испугался, выскочил на балкон и сбежал.

Жерар и Убальдо, держа друг друга за руки, повернулись как в танце, и Убальдо уперся спиной в стену. Жерар всем телом надавил на стилет, и длинное лезвие вошло в живот Убальдо по рукоять. Старик обмяк, и монах ударил его еще раз, теперь уже точно в сердце.

Все произошло так быстро, что только сейчас в дверях появились первые подельники.

7. Глава. 29 декабря. В четвертый раз это просто смешно

Отец Жерар поднял массивный засов и распахнул дверь.

— Здравствуй, жена, — недовольно сказал уставший и запыхавшийся Максимилиан, проходя внутрь.

— Дурак! Это ловушка! — крикнула Шарлотта, — Дверь держи!

Поздно. Дверь захлопнулась и засов упал на место.

— Хотя бы не подвал, — пожал плечами Макс, — И что ты тут успела натворить?

— Тот большой монах, который, кстати, только что стоял с ножом у тебя за спиной, любезно сообщил мне, что викарий отправил меня сюда, чтобы я просто исчезла. А ты где был вчера весь день? Луиза Савойская бросила тебя в темницу? Или ты ее соблазнил?

— Бросила в темницу. А я сбежал, — Макс опустил подробности, — Чтобы найти тебя и узнать, что ты тут сидишь как приманка… для меня. Но когда викарий отправил тебя сюда, разве он мог знать, что я вернусь?

— Неважно. Монахи теперь нас точно убьют, чтобы мы не сбежали и не выдали их тайну. Это или сам по себе фальшивый монастырь, как в истории, которую рассказала Колетт, или прикрытие для шпионов и убийц семьи Медичи.

— Подозреваю, что Колетт не просто так рассказала именно эту историю.

— Она знала? И не сказала властям?

— Колетт — не шпионка Маргариты Австрийской. Она шутовка и гадалка. Гадалки, астрологи и прочие тыкатели пальцем в небо не ходят к властям со своими предположениями.

— Ладно. А как ты догадалась?

— Пришел разбойник в сутане и сказал, что завтра он увезет меня отсюда, по приказу викария. Потом подмигнул и добавил, что сегодня можем позабавиться напоследок.

— Отец Жерар так сказал?

— Нет. Второй. Николя. Отец Жерар нас с Жанной, получается, приговорил окончательно и бесповоротно. Если его подручные уже такое себе позволяют.

— С его стороны тогда глупо было вести меня сюда, чтобы ты сказала мне, что здесь ловушка.

— Думаю, он просто не рискнул убивать тебя днем посреди двора. Где, кстати, твоя трость?

— Осталась при седле. У меня рука болит не нее опираться.

— Так ты бежал или тебя все-таки отпустили?

Макс вкратце рассказал жене о разговоре с Луизой Савойской, заключении, побеге, встрече с Фуггером и событиях в Турине.

— Если здесь Фуггер, Устин, Кокки и Марта, то для отца Жерара есть очень большой риск, что кто-то из них захочет встречи с тобой не сегодня, так завтра. Он убьет тебя до рассвета, — сказала Шарлотта.

— Что они мне сделают? — спросил Максимилиан, — Если они откроют дверь, я встречу их с мечом.

— Они встретят тебя с арбалетом или с аркебузой. С двумя-тремя. Может быть, они сначала вырежут наших союзников, а нас вовсе не откроют, и мы тут умрем от голода. Или раньше умрем от жажды. Или они разобьют окно снаружи, и мы еще и от холода умрем.

— Им понадобится несколько дней, чтобы нас уморить. Может, даже неделя.

— Нас кто-то еще будет искать?

— Я прибыл сюда с Фуггером, он собирался переночевать в Сан-Пьетро и ехать дальше. И с Кокки, он сказал, что его жена и дети здесь. Кокки, скорее всего, уедет с Фуггером. Не знаю, оставит ли здесь семью.

— Марта сказала, что жена Кокки — дочь дона Убальдо, Ночного Короля Турина. Он сам тоже здесь. Они не могут не знать, кто такой отец Жерар. Так что на Кокки не рассчитывай. Если он попытается за нас заступиться, у Жерара есть на него рычаги давления.

— Кокки честный человек.

— Он не давал тебе вассальной клятвы и даже не брал от тебя денег.

— Он брал деньги у Фуггера.

— Без приказа Фуггера он не обязан нас защищать.

— Фуггер в двух шагах отсюда. В Сан-Пьетро. С ним должен быть Устин.

— И все? Больше никакой охраны, или ты считаешь только рыцарей? Ты понимаешь, почему он здесь? Разве он сделал все, что планировал на этих переговорах? Нет, конечно. Мы провалили свои задачи, Марта провалила свои. И у Фуггера из охраны остался только Устин, которого он в Турине первый раз увидел. Кстати, я уверена, что разбойники не пройдут мимо такого богача, который сидит у них под боком без охраны. Разбойники по определению рисковые люди. А этот Жерар, судя по тому, что втихую захватил такую крепость, еще и умный, и удачливый.

— Я так понимаю, ты предлагаешь не ждать, что нам кто-то поможет, а сбежать отсюда, пока мы еще сытые и не замерзли?

— Наконец-то догадался.

Макс осмотрел и ощупал дверь.

— Сурово. Дубовая дверь, петли снаружи. Я бы не смог взломать ее даже тростью.

Перешел к камину.

— В дымоход точно не полезу. Ты бы могла улететь на метле, но метлы я здесь не вижу.

Подошел к окну и распахнул створки. В комнату ворвался холодный зимний ветер. Настолько холодный и резкий, насколько положено быть зимнему ветру на вершине горы.

Выглянул вниз.

— Там пропасть!

— У тебя в ноге есть веревка на этот случай.

— Точно не на этот. Там пропасть. Там три этажа башни, а ниже гора. Сама посмотри.

— Поэтому на окнах нет решеток. Подержи меня.

Шарлотта легла животом на подоконник, высунулась и посмотрела вниз. Макс держал ее за талию.

— Под нами три окна. Ты можешь просто спуститься на этаж ниже, выбить раму и выйти на лестницу через ту дверь.

— По-моему, все двери, мимо которых я проходил по пути наверх, были закрыты на засовы снаружи.

— Тогда ты можешь перевязать веревку к чему-нибудь этажом ниже и спуститься еще на этаж. Веревка точно не будет слишком короткой для высоты в один этаж.

— А потом? Когда спущусь на первый этаж башни?

— Там как раз балкон. Специально для тебя.

— Под балконом отвесный обрыв, а с балкона вход в комнату первого этажа, которая тоже закрыта снаружи.

— Придумай что-нибудь. Ты у меня умный.

— Первый раз от тебя такое слышу.

— Кажется, тебе уже случалось бежать из башен.

— Да. Три раза. Хотя в третий я поднялся на башню из подвала.

— Фредерик сказал бы, что трех прецедентов более, чем достаточно, чтобы принять решение в четвертый раз.

— Какой ты тут видишь суд, чтобы обращаться к прецедентам?

— Божий. Мы вообще-то в монастыре. Помолись святому Михаилу. В конце концов, для чего Господь Бог послал сюда именно такого рыцаря, который может сбежать из башни, разогнать гарнизон крепости и потыкать палочкой в коменданта?

— В тот раз мне помогал суккуб.

— Не ври. Ты не умеешь вызывать демонов.

— Я, кажется, чертыхнулся несколько раз.

— Тогда помолись. Тебе ангел какой-нибудь поможет. Вот, кстати, молитвенник. Открывай на любой странице и читай.

Макс открыл любезно предоставленный монахами молитвенник на случайном месте и зачитал молитву архангелу Михаилу. Подумал, что это хороший знак. На самом деле, прежние владельцы молитвенника предсказуемо часто молились покровителю аббатства, и книга привыкла открываться на этой странице.

— Теперь бери веревку и слезай, — сказала Шарлотта.

— Я боюсь высоты, — сказал Макс.

— Уже темнеет. Представь, что здесь первый этаж. Когда пропасти под ногами не видно, ее все равно, что нет.

— Ладно.

Макс сел на кровать, отстегнул протез и достал шелковый шнур. Вспомнил, что он думал, когда принимал решение положить в протез веревку на случай побега из башни. Узлы сами по себе здесь не получатся достаточно толстые, чтобы надежно держаться за них руками при спуске. Да и левая рука не готова плотно хвататься за мелкие узелки. Как сказал тот мудрый человек, который продавал крепкие веревки, если нужно будет спускаться на руках, то вяжите не узлы, а петли. И показал, какие.

Макс так и сделал. Правда, общая длина из-за петель сильно сократилась, но теперь левой рукой можно было держаться просунув кисть в петлю, без нагрузки на пальцы. Да и одной ногой нельзя опереться на узелок. Правда и в петлю ногу совать не стоит, может застрять. Поэтому спускаться придется только силой рук.

Закрепил веревку на столбике балдахина кровати. Выбросил веревку в окно. Еще не совсем стемнело, но Макс уже решил, что полезет. Поцеловал жену, размотал бинт на левой ладони, надел перчатки и вылез из окна.

Хорошо, когда перед лицом стена, а не замечательный вид с горы до горизонта. Почти и не страшно. Хорошо, когда руки сильные. Чтобы зацепиться за веревку ногами, нужны обе ноги, а протезом Макс нипочем бы не нащупал ступеньку с узлом.

Раз-два-три-четыре. Ветер уже раскачивает альпиниста. Наконец-то под ногами подоконник. Отлично. Окно. За окном темно.

Ударом перчатки Макс выбил стекла. Схватил и выдернул деревянный переплет. Человек послабее так бы не смог.

Свесил ноги вниз и чуть не упал. Господи! Это же высокий этаж! Между третьим и четвертым этажом внутри башни было четыре лестничных пролета, а не два. Точно. Верхнее окно посередине, под окном четвертого этажа, а ниже еще два окна. Вот от них далеко внизу серые пятна на черном полу. Одно правее, другое левее. Узкие.

Макс спустился к нижним окнам третьего этажа. Ветер, казалось, усилился, но вышло только на руку. Ветер любезно снес альпиниста вправо, и Макс зацепился рукой за край оконного проема. Разломал раму и не без труда пролез внутрь.

Подергал веревку. Шарлотта наверху развязала узел и сбросила веревку вниз. Макс прикинул, за что здесь зацепиться. За дверную ручку? Совершенно пустое помещение.

Высунулся в окно.

— Лотти!

— Милый?

— Я сейчас брошу тебе веревку обратно. Привяжи к ней что-то длинное, что встанет поперек окна.

— Там не за что зацепиться? — сразу поняла Шарлотта.

— Да.

— Здесь ничего такого нет. Надо было оторвать ножки у стола или разобрать кровать. Поднимись, сделай?

— Нетушки. Вверх я точно не полезу.

— А меч тебя выдержит?

— Погнется.

— В ножнах погнется?

— Ладно. Посмотрим.

Максимилиан отцепил от пояса ножны с мечом. Сам по себе меч конечно бы погнулся. Но в деревянных ножнах может и выдержит. Приложил поперек окна. Хорошо, что это длинный меч, а не катцбальгер. Окно узкое, и с обеих сторон клинок в ножнах давал достаточную площадь опоры. Вроде бы достаточную.

Обвязал ножны с двух сторон. За середину не рискнул. Вылез на подоконник. Поправил ножны и полез вниз.

Второй этаж. Какие тут высокие потолки. Такой же подоконник. Такое же темное окно. Такой же ветер сбоку. Разбил стекло. Выдернул переплет. Стоп. Вот тут надо очень осторожно. Если ослабить натяжение веревки, то наверху ножны упадут на пол. Если потом потянуть, они могут не вернуться на место, а выскользнуть в окно. Или вернуться на место, но не по центру. И под нагрузкой сломается рукоять меча или отломится кончик ножен.

Макс сел на подоконник, свесил ноги внутрь. Веревку держал натянутой. Кажется, и в этой комнате ничего нет. Кажется, веревки хватил на еще один этаж. Это второй. Под ним уже первый и твердый балкон под ногами.

Веревки, конечно, не хватило. Но на последней «ступеньке» Макс повис на вытянутых руках. Под ногами оставалось на вид не так уж много высоты. Половина человеческого роста. Были бы здоровые ноги, можно бы было смело прыгать. Еще ветер этот мешает. Как бы так упасть, чтобы не сломать ни ногу, ни протез?

— Это очень романтично, — сказал снизу женский голос. По-французски.

— Макс посмотрел вниз, где только что никого не было, и увидел, что на балкон вышли две дамы. Именно дамы, не бабы и не девки. На этом этаже вместо узкого оконного проема в камне выложен полукруглый свод шириной с весь балкон и высотой выше человеческого роста. В середине свода дверь, а по бокам от двери окна.

— Любовники никогда не лазили ко мне по веревке, — сказала другая дама.

— Думаешь, мессир лезет к тебе?

— Не к тебе же. Мессир, вы к кому из нас?

— Я просто проходил мимо и принял вас за ангелов, охраняющих обитель, — куртуазно ответил Прекрасным Дамам Благородный Рыцарь, продолжая висеть на вытянутых руках.

— Какой у Вас забавный акцент, — сказала первая дама.

— Вы, случайно, не из свиты Маргариты Австрийской? — спросила вторая.

— Имел честь быть принятым у нее на этой неделе, — ответил Максимилиан, — Вы окажете мне подобную честь, или попросите пройти мимо?

На случай, если дамы попросят не задерживаться на их балконе, вариант действий он не придумал. Но лучше иметь один вариант, чем ни одного.

— Заходите. Мы будем очень рады.

Макс поболтал ногами.

— Тут невысоко, прыгайте.

Теоретически, можно попросить дам принести стол, но они не принесут. Вряд ли у них тут есть слуги, которым можно приказать принести стол.

— Да поможет мне архангел Михаил, — сказал Макс и разжал руки.

Упал на правую ногу, потому что левую специально поджал, чтобы не разбить протез. Да и если бы протез не сломался, то передал бы удар на культю, а это еще хуже, чем отбить стопу.

— Аааа, — шепотом простонал Макс, чтобы не позориться перед дамами.

Конечно же, не устоял на одной ноге и рухнул вперед, на руки. Стопу отбил. Кажется, ничего не сломал.

Попытался подняться и понял, что так просто не поднимется. Встал на колено левой ноги и поклонился дамам, положив руку на сердце. Как будто так и планировал.

— Позвольте поцеловать Вашу прекрасную руку, — нужна была хоть какая-то точка опоры.

Одна из дам протянула руку быстрее, чем другая. Рыцарь аккуратно взял ее за кончики пальцев и нежно поцеловал. Потом встал, чуть-чуть держась за женскую ладонь.

— Максимилиан фон Нидерклаузиц, граф де Круа, — сразу же представился Макс, чтобы дама не успела сделать замечание о том, что он слишком сильно за нее держался, когда вставал.

— Анна де Бомон, — сказала первая дама.

— Беатрис де Плесси, — сказала вторая.

Вид сверху не позволял толком разглядеть дам. Вблизи они выглядели довольно молодо, обеим не дашь и двадцати. Платья на вид дорогие, но драгоценностей нет. Ни колец, ни ожерелий. От дам пахло крепким вином и… интенсивными романтическими отношениями.

— Пойдемте к нам, здесь холодно, — сказала Беатрис.

Втроем они вошли в башню и закрыли дверь на балкон.

— Нас похитили разбойники и увезли в эту загадочную крепость, — сказала Анна.

— Крепость для них слишком хороша, — сказала Беатрис, — Мы думаем, это рыцарский замок, но Вы первый рыцарь за две недели, что мы здесь сидим.

— Вы здесь первый раз? — удивился Макс и тут же уточнил, — Вы первый раз ехали этим путем?

— Да. Мы спешили в Турин, чтобы встретить Рождество с Его Величеством. На нас напали по пути, подменили кучера, в темноте провели по мостовой с мешками на головах, и вот мы здесь. Скажите, что это за место?

— Вы не поверите, но это монастырь.

— Какой ужас! И все эти разбойники — монахи?

— Это монастырь, захваченный разбойниками, которые притворяются монахами для остального мира.

— Как это романтично! — всплеснула руками Беатрис.

— Но они обещали, что отпустят нас, когда получат выкуп, — сказала Анна.

— Я попрошу их отпустить вас, не дожидаясь выкупа, — сказал Макс, — Вы можете открыть дверь?

— Нет, но каждую ночь… ой! — Анна поняла, что ляпнула что-то не то, и прикрыла рот руками.

— Уже темнеет. Вы кого-то ждете?

— Прислугу. Один милый мальчик принес нам ужин и должен забрать посуду, — сказала Беатрис.

Макс подошел к двери. Дамы последовали за ним. Тяжелая дверь из плотного дерева, такую не выломаешь голыми руками. Огляделся. Дверь со стороны двора, дверной-оконный блок на балкон. Других выходов нет, дымоход из камина не в счет. Одна большая кровать, стол, четыре табуретки, два сундука. Камин, в камине тлеют дрова, еще несколько поленьев лежит рядом.

— Что они делают, чтобы вы не убежали? — спросил он.

— Ничего. Куда мы побежим в разбойничьем замке? Нас же сразу догонят.

— То есть, приходит один не самый крупный разбойник, открывает дверь, приносит еду, забирает посуду?

Дамы покраснели и опустили глаза.

— Иногда он приходит не один, — сказала Анна.

— Просто он как бы отвечает за нас, чтобы нас не обижали другие, — сказала Беатрис, — Если бы атаман не назначил такой порядок, они бы нас просто разорвали толпой.

— Я никому об этом не расскажу, — пообещал Макс, — Сегодня стоит ожидать двух-трех гостей?

— Да, они всегда приходят, когда стемнеет. После вечерни. Кажется, она недавно началась.

— А Вы не хотите пока скрасить наш досуг? — спросила Анна и положила руку на плечо высокому и красивому рыцарю.

Беатрис ревниво подошла с другой стороны и точно так же положила руку на плечо.

Дурацкая ситуация. Если отказать даме, она обидится. Если не отказывать, то можно оказаться в очень неловком положении, когда войдут двое или даже трое разбойников. Меч остался на пару этажей выше, а в рукопашной, даже с кинжалом, очень неловко драться, хромая на обе ноги. Хотя бы один разбойник убежит и приведет подмогу, а их тут больше дюжины.

— Хочу, — сказал Макс.

Какого-то плана он не придумал, а дамы выглядели весьма привлекательно.

— Только у меня дырка в голове, — он прикоснулся к повязке, — Доктор просил держать голову прямо, чтобы мозги не вытекли.

— Какой ужас! — воскликнули дамы, — Но мы что-нибудь придумаем.

Макс обнял Анну за талию и поцеловал. Не затягивая поцелуй, повернул голову к Беатрис.

— Господь завещал нам делать дела слева направо.

На губах дам чувствовался вкус вина и чего-то еще. Максимилиан никогда не считал себя сомелье, но разбирался в винах, как и стоит ожидать от человека, с детства пьющего вино с каждым приемом пищи. Определенно, это привкус не вина и не еды. Как будто лекарство какое-то. Во вкусах лекарств, как и стоит ожидать от мужчины в самом расцвете сил, он не разбирался совершенно. Определенно, это не касторка, не кора дуба и не маковое молоко.

Когда разбойники открыли дверь, на них свалилась опиравшаяся руками на дверь обнаженная Анна. Перед собой они увидели обнаженного до пояса высокого мужчину в штанах с расстегнутым гульфиком, который целовался с обнаженной Беатрис.

— Да ты охренел! — взревел тот разбойник, что покрупнее, который стоял справа.

Судя по голосу, «милый мальчик» это не он, а второй. Который открыл дверь, оказался в объятьях Анны и чуть не упал. У него за спиной еще и третий. Анна оттолкнула «мальчика» и упала на грудь третьему.

Конечно, разбойники-монахи не ждали, что на первом этаже окажется рыцарь с четвертого. Может быть, они и не знали, что на четвертом с недавних пор не только дама, но и рыцарь. Первая их мысль была о том, что кто-то из братии проник к дамам в нарушение внутреннего распорядка. Лицо они не увидели и одежду в темноте тоже не распознали.

Правый разбойник решительно шагнул к «нарушителю порядка» и грубо оттолкнул Беатрис. Макс схватил его левой за одежду на плече, а правой с подшагом ударил под дых снизу вверх. Разбойник неплохо сдержал удар, но дыхание сбилось, и он не успел отреагировать на следующее действие. Левой рукой Макс схватил его за ухо и с разворотом впечатал виском в дверной косяк. Хрустнуло не то дерево, не то череп.

— Эй! — крикнул второй и оттолкнул Анну. Дама зацепилась за «мальчика» и не упала.

Этот разбойник успел бы убежать, но оказался слишком самонадеянным. Пока Макс сделал три шага к нему негнущимися ногами, разбойник выхватил нож и взмахнул перед собой.

— Кто ты, сукин сын? — рявкнул он, — Покажи хлебало!

Во-первых, у рыцарей не хлебало, а лицо. Во-вторых, рыцари видят мир в разы быстрее, чем простолюдины. Слишком часто они живут на другой скорости. Мечи летают быстрее, чем кулаки, да и реагировать на опасность со спины скачущего коня надо не в пример быстрее, чем стоя на твердой земле.

Макс без труда перехватил руку с ножом, дернул и влепил противника спиной в стену. Ударил основанием ладони в лоб и, кажется, разбил врагу затылок об стену.

«Милый мальчик» дернулся было убежать, но Анна повисла у него на шее, и у парня не хватило решительности отбросить от себе нагую красавицу.

— Не убивайте его, он хороший! — шепотом крикнула Анна, когда Макс шагнул в их сторону.

Макс схватил «мальчика» за горло. Тот так и не сообразил позвать на помощь, а теперь уже и не сможет.

— Не убиваю, — тихо сказал Макс, — Прошу всех вернуться в комнату. Беатрис, Вы не ушиблись?

— Ушиблась! — ответила дама, сидя на полу, — У меня синяк на попе будет.

Она встала и повернулась пострадавшим местом.

— Такую красоту не испортит немного благородного индиго, — сказал Макс.

Он никогда не был мастером комплимента, но у носителей куртуазной культуры комплименты, когда они нужны, появляются на языке сами собой, не требуя активной мыслительной деятельности.

— Да? Правда?

Беатрис оглянулась через плечо, чтобы проверить, не врет ли частично обнаженный мужчина о красоте ее musculus gluteus. Не врет.

— Я не поняла, — сказала Анна, — Что мы сейчас собираемся делать? Вы не закончили со мной, а смотрите на Беатрис и при этом до сих пор держите Мишеля за горло.

— Забирай Мишеля, а мне отдай Максимилиана, — сказала ей Беатрис.

— А этих? — Анна посмотрела на лежавших разбойников.

— Минутку, — сказал Макс.

Кровь в его жилах только что отлила от паха и рванулась к рукам, потом перенаправилась обратно, потом мозг все-таки перехватил управление.

— Надо его к чему-то привязать.

— К кровати, — предложила Анна, — Здесь как раз есть веревка.

На изголовье кровати действительно висела толстая мягкая веревка, притертая и с заранее заготовленными двумя петлями с затягивающимися узлами.

— Если будет кричать, душите его подушкой, — сказал Макс Анне.

Анна повертела в руках подушку и положила ее на лицо пленного. Но он и так не собирался кричать, пытаясь отдышаться после крепкого захвата за горло.

Остальных разбойников Макс втащил внутрь, а дверь закрыл. Вроде живы. Или мертвы? Одного пленного достаточно. До чего неудобно наклоняться, когда ноги не гнутся.

— Беатрис, помогите мне, пожалуйста. Дайте руку одного и второго.

— Ага. Вот.

Макс, неловко шагая вразвалку, подтащил обоих к балкону.

— Откройте дверь и сразу закройте, а то замерзнете.

— Ага.

Рывком поднял на уровень перил и перевалил вниз сначала одного, потом другого. Вернулся в комнату.

— Что Вы с ними сделали? — спросила Беатрис.

Она стояла у камина, кое-как завернувшись в одеяло.

— Я их отпустил, — честно ответил Макс.

— А дальше что? Вы нас бросите неудовлетворенными?

— Оставлю вас удовлетворенными и с вашего позволения наведу порядок в этом рассаднике греха.

— Анна, тебе Мишель, — повторила Беатрис.

— Ладно, — согласилась Анна, — Но я хочу на вас смотреть.

Беатрис взяла Макса за руку подтащила его к сундуку, стоявшему напротив кровати, бросила на сундук свое одеяло и усадила рыцаря сверху.

— Анне будет приятно видеть Ваш обнаженный торс, — сказала она, — Я не успела спросить, почему у Вас тут повязка?

— Враги ранили меня в спину.

— И на лбу у Вас повязка, и на левой ладони свежая рана. А на ноге, — Беатрис взялась за колено, — Ортез?

— Что?

— Ортез. Такая штука, которая ограничивает подвижность больного колена. Или она по-другому называется?

— Ортез. Не ожидал, что Вам знаком этот предмет.

— Что Вы! В Париже многие рыцари скрывают под одеждой ортезы и корсеты, чтобы выглядеть бравыми даже когда с трудом могут переставлять ноги или кланяться.

— Ни разу не видел.

— Конечно! — рассмеялись дамы, — Вы же не раздеваете рыцарей!

Через некоторое время Прекрасные Дамы, как и обещал Благородный Рыцарь, получили свое Чувство Глубокого Морального Удовлетворения.

Спешить было некуда. Если бы у двери задержался еще какой-то местный житель, он бы понял, что на первом этаже происходит то, что и должно происходить. В двойном комплекте и с комментариями Мишеля.

Часть 6

Второй полуфинал в Сакра-ди-Сан-Мигеле

Про первые поджоги де Виллару доложили еще до заката. Сразу после мистерии кто-то поджег дома, где остановились генуэзцы. Но массовых беспорядков за этим не последовало. Разве что грабители появились быстрее, чем пожарные. Но хозяева и гости отбились, а потом и пожарные подоспели. В Турине хватало воды, особенно в мокрый сезон. И сознательные обеспеченные горожане, а внутри стены жили только такие, серьезно относились к пожарной безопасности. При такой плотности застройки от одного дома может запросто сгореть весь город. Пусть стены домов каменные, но стропила и перекрытия деревянные.

Де Виллар не сомневался, что речь не о случайности. Но подумал, что гости Турина ведут свои частные войны. Скорее всего, постарались Медичи, хотя это и не доказать. Как раз утром перед мистерией Максимилиан де Круа от имени и по поручению викария приходил к Луизе говорить про непричастность Медичи к похищению золота. Днем раньше его пытались убить или захватить генуэзцы на дороге в Турин, а Луиза и вовсе отправила его в темницу. Похоже, Медичи нанесли ответный удар.

Де Виллар еще слушал доклады про поджоги генуэзцев, когда загорелся еще и Гадюшник, северо-западное предместье за городской стеной. Это могло быть совпадение. Гадюшник горел регулярно раз в несколько лет, когда застраивался до критической плотности с нарушением всех правил. Но совпадение очень подозрительное.

От декурионов прибежал скороход и сообщил, что если Его Светлости угодно знать, то в Гадюшнике уверены, что их умышленно подожгли генуэзцы. Якобы команда поджигателей заявилась в «У Жабы» и на чистой фене предъявила по понятиям. После чего контингент Гадюшника, возвращающийся с добычей, награбленной на пожарах, под девизом «А нас-то за что?» развернулся и, кратно усилившись, пошел на второй заход. Теоретически, жабы и гадюки могли бы тушить свои дома, но пролетариям нечего терять, кроме своих цепей, а с меньшим риском и меньшими усилиями можно награбить больше ценностей во время массовых беспорядков.

Де Виллар тут же поднял герольдов и вызвал на улицы всех благородных гостей, коими Турин был набит доверху. Сам он, конечно, не бегал по улицам с трубой и барабаном, но руководил наведением порядка с крыши замка, откуда в ночи были видны и пожары, и факелы, с которыми по улицам двигались свои и чужие отряды.

В середине ночи прибыло подкрепление из Монкальери под руководством лично Карла Доброго. К этому времени бунт был почти подавлен, поэтому господа рыцари перекрыли городские ворота и занялись отловом мародеров, которые остались внутри стен, а также заглянули на огонек в Гадюшник.

Благодаря совместным действиям гостей и горожан, город удалось спасти. Бедняки разграбили много хороших домов, но поплатились за это большой кровью.

— Когда бы царю Ироду в этот день устроили такое, он бы вовсе забыл про избиение младенцев, — сказал де Виллар на рассвете, ушел спать и приказал его не беспокоить.

Вслед за ним в замке Акайя отправилась спать Луиза Савойская. Пожарная команда из Монкальери во главе с Карлом Добрым вернулась к себе на рассвете и тоже завалилась дрыхнуть.

Король Франциск тоже лег спать под утро. Но он никуда не ездил, потому что проводил ночь с прекрасной Колетт, которую вечером принесли на блюде. Его даже и не беспокоили таким пустяком, как горящий город.

Маргарита Австрийская, конечно, тоже не поехала тушить Турин и своих людей не послала. Она не поняла, кто с кем там воюет, а дипломатический статус, как известно, не дает права участвовать в военных действиях на чьей бы то ни было стороне.

1. Глава. 28 декабря. Два следователя и один двойной агент

Около часу пополудни де Виллар проснулся. Первым делом ему доложили, что во время массовых беспорядков в городе неизвестные враги устроили набег на замок Акайя и освободили из темницы в подвале всех заключенных. Причем неизвестно ни сколько их там было, ни кто там был. В этот подвал заключал не суд, не стража и не декурионы. Тюремщик вчера поленился сделать запись в своем журнале. Может быть, хотел записать сегодня, если господа продолжат держать под стражей своих врагов, а не отпустят, не казнят и не переведут в другое место. А может быть, кто-то ему приказал не записывать. Сейчас с него уже апостол Петр может спрашивать.

Де Виллар знал, что он отправил в подвал только одного арестанта. Священника из Монцы. Сходил к сестре.

— Я вчера перед мистерией отправила под арест того самого Максимилиана де Круа, который пришел от Медичи, — ответила сонная и злая Луиза Савойская, — Ты мне говорил, что он нам не друг.

— Он сказал что-то важное?

— Он много чего сказал, и я над этим еще думаю.

— Ты больше никого не отправляла в подвал?

— Почти никого. А что, там нашлись лишние арестанты? Почему ты спрашиваешь?

— Там нашелся труп монаха, которого пока не опознали. И трупы наших стражников. Нет ни моего арестанта, ни твоего.

— Да? Я точно не посылала туда никаких монахов.

Еще через полчаса монаха опознали. Брат Витторио. Единственный во всем Турине монах, который расхаживал, опоясавшись мечом поверх сутаны. Порученец даже не викария, а епископа. Правда, лежал он без меча, поэтому сразу не сообразили.

Вот это сюрприз. Рене де Виллар и Луиза Савойская с несколькими верными рыцарями пересекли площадь и бросили перчатку своего недовольства в лицо викарию Пандольфо Медичи.

Его Преосвященство всю ночь не спал, потому что ждал возвращения Витторио. Пытался взбодрить себя вином, чтобы не уснуть. В итоге под утро все-таки свалился в постель, даже не раздевшись. Как раз перед приходом гостей ему доложили в первую очередь, что Витторио не приходил, во вторую о загадочном и неспровоцированном бунте Гадюшника против города, в третью, что господа рыцари изволили забрать своих коней из конюшни.

Отец Пандольфо впал в панику от того, что Витторио исчез, а Максимилиан де Круа как ни в чем не бывало разгуливает по городу. И на момент визита де Виллара с сестрой так из паники и не выпал.

— Не ты ли приказал поджечь генуэзцев? — спросил де Виллар, — Ведь это ты послал к моей сестре рыцаря, который хотел возвести напраслину на наших генуэзских друзей и выгородить ваши темные делишки?

Отец Пандольфо по-рыбьи несколько раз схватил воздух ртом, но смог произнести ни слова.

— Не ты ли послал своего волка в овечьей шкуре, чтобы привезти сюда де Круа, а потом чтобы устроить ему побег? — продолжил де Виллар.

Отец Пандольфо жалобно булькнул, схватился за сердце и ничего вразумительно не ответил.

— Хочешь спрятаться за церковный суд? — спросила Луиза Савойская, — Я тебе напомню, что Инноченцо Чибо не порвал со своими генуэзскими родственниками. И я сегодня же напишу нашему представителю на конклаве, что если мы будем искать компромисса с Джулио Медичи, то пусть предъявят претензии и по твоей туринской афере. Уверена, что это твоя личная тупая инициатива.

Отец Пандольфо икнул.

— Мы услышим сегодня какой-нибудь ответ? — спросил де Виллар.

— Это была личная тупая инициатива брата Витторио, — ответил викарий, — Или он действовал по поручению епископа. Которое неверно понял. Он вообще невеликого ума был, этот Витторио. Де Круа не вассал Медичи и совершенно ни в каких отношениях с нами не состоит.

— Могу я поговорить с Максимилианом де Круа?

— Нет. Его здесь нет.

— Точно?

— Он с утра забрал коня и уехал. Не сказал, куда.

— Забрал коня?

— А почему рыцарь не должен был забрать коня?

— Тогда могу я поговорить с Шарлоттой де Круа?

— Нет. Она уехала еще вчера и не сказала куда.

— Точно не сказала?

— Клянусь святой Плащаницей! — викарий истово перекрестился дрожащей рукой.

Он нисколько не соврал. Шарлотта действительно не сказала викарию, куда она поехала. Это викарий ей сказал, что она едет в Сакра-ди-Сан-Мигеле.

Когда Рене де Виллар и Луиза Савойская вернулись в замок Акайя, в приемной уже сидел декурион Джованни Рускацио.

— Мессир, я должен доложить об одном возмутительном происшествии, — сказал он.

— Еще один пожар? Нашли виновных по вчерашним?

— Нет. Хуже.

— Куда уж хуже? Измена? Убийство?

— Вроде того. Гости города устроили свою личную войну. Семь трупов, вы представляете!

— Представляю. Этой ночью на пожарах больше погибло.

— Чернь не в счет. Ко мне сегодня пришел законник от Гуаданьи и попросил обратить внимание, что люди Просперо Колонны убили семерых браво, по виду миланцев и немцев, на ферме у моста.

— Откуда он знает про Просперо Колонну?

— У него свидетели из трех соседских домов. Приличные горожане. Кто-то из них узнал Колонну, потому что позавчера видел его на турнире.

— Возмутительно. Савойя поддерживает нейтралитет. У Колонны договор с де Фуа о рождественском перемирии. Луиза, так ты думаешь, что случилось?

— Меня не волнует, что случилось, — настроение Луизы все еще не улучшилось, — Если это не была самооборона, то пусть извинится и уезжает. И де Фуа пусть уезжает со своим перемирием.

— Это не была самооборона, — ответил декурион, — Колонна пришел к тем людям с вооруженным отрядом, и его люди начали с того, что зарезали часового. А потом не прошло и половины дня, как начались эти пожары.

— Почему Гуаданьи? — спросил де Виллар, — Какое дело лионскому банковскому дому до того, кто кого режет на окраинах Турина?

— Законник утверждает, что Колонна напал на важного контрагента Гуаданьи, представителя не менее серьезного банковского дома.

— На кого?

— На Антона Фуггера, племянника Якоба Фуггера.

— Ого! Этот-то что здесь делает?

— Надо полагать, решает финансовые вопросы.

— Чьи?

— Возможно, Маргариты Австрийской.

— То есть, Фуггер сейчас побежит жаловаться ей, а она — моим сыну и брату? — уточнила Луиза.

Декурион пожал плечами.

— Колонне лучше бы покинуть Турин, — сказал де Виллар, — Нам сейчас совсем не нужен скандал между нашими друзьями, Савойей и Францией.

Декурион скромно поддакнул.

— Я попрошу его уехать, — сказала Луиза Савойская, — Кстати, что там с генуэзцами, которые устроили резню у церкви святого Валентина?

— Они официально объявили награду за одного своего земляка, живого или мертвого. Глашатай должен был объявить сегодня в полдень, но я, извините, не вписал имя ему в свиток. Думаю, сегодня всем не до того.

— Подождет. Почему я не вижу извинений или каких-то комментариев, насчет того, что они перенесли к нам в город свои частные войны? Почему они не могут убивать своих земляков у себя дома? Или того же де Круа? Он французский подданный, и французский губернатор мог арестовать его в Генуе росчерком пера. Почему они имеют наглость решать свои вопросы у нас?

— Они меня уведомили заранее.

— Уведомили? Не спросили разрешения? — Луиза начала закипать и даже встала.

Декурион низко поклонился.

— Мы с Генуей периодически выдаем друг другу задержанных преступников, — сказал он.

— Простолюдинов! Пусть убираются к черту! В конце концов, могли бы обратиться ко мне, или к Рене, или к Карлу, если у них есть важные улики против вассала Франциска с графским титулом! Они просто не хотели, чтобы де Круа поговорил со мной! Это не их собачье дело решать, кто может или не может в Турине говорить с Луизой Савойской! Пусть убираются к дьяволу морскому!

— Все, Ваше Высочество?

— Все! Кроме Адорно, они вассалы Карла.

— Они уже собираются, Выше Высочество.

— Вот так? Почему?

— У них сгорело много ценных вещей, а что не сгорело, залито водой или закоптилось. Или украдено.

— Когда эти некуртуазные самодуры уберутся, я помилую всех, кто их жег.

— Кроме тех, кто жег другие дома.

— Да. Джованни, потрудись побыстрее отделить агнцев от козлищ. И еще я хочу знать, кто придумал, что надо поджечь генуэзцев.

— Узнаем, Ваше Высочество.

Луиза устала злиться. Рене проводил ее в спальню, и она там заплакала раньше, чем закрыла дверь.

— Ваша милость! — доложил лакей, — К Вам посыльный с докладом!

— Кого там черти носят?

Черти принесли Мальваузена. С подвязанной челюстью и пучком бумажек.

— Идем в кабинет, там доложишь. Поймал?

Мальваузен покачал головой и протянул бумажки. Времена, когда медики стали презирать каллиграфию, еще не наступили, и доклад читался быстро. Краткий рассказ про то, как взяли Тодта и Мятого, как погнались за Терцо и догнали, как Мятый потом сбежал. Также упоминался Бонакорси, который проследил за телегой золота, не взялся отбить ее у фуражиров Фрундсберга и в настоящее время находится в Турине, помогает лекарю на подворье церкви святого Валентина.

Де Виллар дочитал до конца.

— Убил солдат, убил подозреваемого и сбежал? Ты куда смотрел?

Мальваузен пожал плечами и прикоснулся к челюсти.

— Связать нормально не могли? Идиоты.

Мальваузен махнул рукой. Мол, подумаешь, идиоты и не поймали. Ткнул пальцем в имя посреди строчки. Тодт.

— Сбежал твой Тодт! — рявкнул де Виллар.

Мальваузен удивленно поднял бровь.

— Отсюда! Из подвала! Вместе с де Круа!

— Угу, — Мальваузен пожал плечами, развел руками, посмотрел вверх и перекрестился.

«Угу» и жесты де Виллар понял как намек на обстоятельства непреодолимой силы. Де Круа за последний месяц бежал дважды из весьма укрепленных мест.

— Иди, ищи дальше. Они не могли далеко уйти.

Мальваузен обвел пальцем вокруг безымянного, намекая на кольцо.

— Шарлотта де Круа сбежала в неизвестном направлении.

Мальваузен присел, повернул голову в профиль и расставил поднятые руки, изображая имперского орла.

— Нет.

Показал высокую шапку без полей, перекрестил де Виллара по-свяшеннически и посмотрел в окно на дворец епископа.

— Не к Медичи, — вздох, — Если викарий не врет. Мы же не можем обыскивать все аббатства в окрестностях.

Мальваузен сел на стул и хлестнул воображаемого коня воображаемыми вожжами. Покрутил руками.

— Карета? Ты знаешь, как она выглядит?

Жест, изображающий надетый на левую руку щит.

— На карете будет герб? Возможно.

Мальваузен распахнул воображаемую дверь и встал навытяжку, опираясь на воображаемую алебарду.

— Стража на воротах? Беги, спроси, — де Виллар рассмеялся.

Мальваузен покопался в бумагах и ткнул в строчку «Бонакорси».

— Этот тебе зачем нужен?

Жест, изображающий бинтование челюсти.

— Лечит? Ты хочешь, чтобы мы его заставили с тобой бегать, или что?

Жест «деньги» и постукивание пальцем по бумажкам.

— Хм. По справедливости надо ему тоже заплатить. Мы, конечно, уже про ту телегу сами знаем, но все равно. И аванс за новое дело. Он согласится?

— Угу.

— Поедешь за ним к святому Валентину? Только время терять.

Повертел головой. Указал вниз.

— Он тут?

— Угу.

— Держи. И Бог тебе в помощь. Солдаты, рыцари нужны?

Отказ. Подтянул к себе бумажку, изобразил, что пишет на ней и привязывает печать.

— Иди. Сейчас будет. Секретарь Луизы напишет. Еще загляни к декурионам, пусть свою печать добавят.

Дипломированный врач Антонио Бонакорси ночь на двадцать седьмое декабря провел в гостях у святого Валентина. Швейцарец, раненый в спину, все-таки умер, невзирая ни на медицинскую помощь, ни на молитву. Второй парень удачно отделался. По сравнению с первым, а не вообще. Болт сломал ему плечевую кость, но не повредил артерию. Жесткая шина, косынка, и даст Бог, все срастется как было. Не даст, так левая рука не правая. Фехтовать ей не надо, а пальцы шевелятся.

Днем двадцать седьмого Тони осмотрел пациента при нормальном освещении и пришел к выводу, что его помощь больше не требуется. Между делом осмотрел еще троих. Обмолвился, что он зубодер. Потратил не меньше часа на осмотр зубов божьих людей, а потом еще столько же времени на удаление весьма хитро выросшего зуба мудрости у одного из них.

Вместе с пациентом посидел на отпевании. Парень плакал. Все друзья мертвы, а он ничего даже сделать не успел. Тони, чтобы его успокоить, заговорил про наследство. Передал плащ, в который были завернуты мечи и кошельки. Вспомнил про лошадей, оставленных на постоялом дворе.

Монахи сказали, что несколько лошадей можно поставить на подворье, а то на постоялом дворе, наверное, они как селедки в бочке. Тони не умел гонять табуны, даже маленькие. Пришлось взять с собой монахов, чтобы они привели лошадей под уздцы.

Пациент уже успокоился и считал на пальцах, насколько он разбогател. Де Круа исправно платили верным людям. Шарлотта сказала, что в Круа они могут уже не вернуться, поэтому швейцарцы везли с собой не просто кошельки, а все свои сбережения. Также у каждого был хороший меч и приличная лошадь или мул. Четыре подобных наследства делали выжившего прямо-таки богачом.

Пока Тони занимался то лечебными, то бытовыми вопросами, в Турине уже началась и закончилась мистерия. Потом загорелся богатый дом в предместье у юго-восточных ворот. На снятой с петель двери притащили крепкого мужчину, который вдохнул дыма и навернулся с крыши. Перелом руки, перелом ноги, сотрясение мозга, но жить будет.

Операция еще не закончилась, как появился Марио.

— Тони, можешь на минутку отвлечься, — попросил он.

— Держите тут и тут, — сказал Тони ассистентам и отошел.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Герр Максимилиан ушел в гости к королеве-матери и пропал с концами. Фрау Шарлотта уехала в Сакра-ди-Сан-Мигеле. С ней Жанна и Марта.

— Это куда?

— Не знаю. Потом спросим у местных. Ты утром еще тут будешь?

— Да. А что?

— Я сейчас везу два письма в Кастельвеккьо. Маргарите Австрийской и нашему Гастону. Что мы уезжаем, но не насовсем. Заночую там.

— Потом куда?

— Утром поеду к Дино и Джино, спрошу как добраться до этого Сан-Мигеле и поскачу туда. Ты со мной или у тебя другие дела есть?

— С тобой.

— Тогда до завтра.

Здесь ответ очевиден. Сначала к Дино и Джино, вдруг какие-то еще новости. Потом по обстоятельствам. Можно и в Сан-Мигеле, где бы это ни было. Главное не что там Шарлотта, а что там Марта.

Перед закатом соседи из Санта-Мария-ди-Карпиче привезли на телеге солдата-савойяра раненого в лицо. Бедняге отрубили половину уха и оставили глубокий шрам на виске. Почему-то у него плохо останавливалась кровь. Думали, что просто перевяжут и хватит, не хватило. Раньше отец-лекарь жил в Санта-Мария-ди-Карпиче, но потом переехал к святому Валентину, поближе к постоянно появляющимся новым пациентам.

Ночью в Турине начались чуть ли не военные действия. И внутри стены, и снаружи. Снова загорелся тот дом у ворот. Потом еще какие-то дома. Богатые, судя по тому, кого оттуда притаскивали. На этот раз поджигатели шли бок о бок с вооруженными грабителями. Резаных ран как бы не больше, чем переломов и ушибов.

Под утро вроде подуспокоилось. Тони даже немного поспал. Монахи сказали, что приезжал Марио, но очень спешил и ждать не стал. Просил передать, что Тони сам знает, куда ехать.

Тони уже собирался уезжать, когда привезли побитого и неговорящего пациента из Трофарелло.

— Ты же зубодер, — сказал отец-лекарь, — Помоги, Христа ради.

Вот те раз! Ден Мальваузен! Тони ощутимо занервничал, вспоминая, не может ли быть насчет него каких-нибудь подозрений. Расстались в Парпанезе. Мальваузен поехал за одной телегой, Тони за другой. Что сказать? Захватили фуражиры Фрундсберга? Сойдет или не сойдет? Во всяком случае, если бы Тони тогда стащил из этой телеги сколько-то золота, он бы поехал никак не в Турин, а в противоположную сторону. Как объяснить, почему он оказался в Турине? Миссия провалена, старший не он, встречаться с де Вилларом и докладывать он не обязан.

Пациент замычал на него. Тони показалось, что мычание было приветственным и удивленным. Что поделать, надо лечить.

Мальваузена сильно ударили в челюсть. Связки потянуты, но это ерунда, сегодня уже пройдет. Прикусил язык, это очень неприятно, но тоже пройдет, ни бинтовать, ни резать не надо. И сломали корень зуба внутри десны. Вот это плохо. Зуб не кость, шину не наложишь. Надо рвать его вместе с уцелевшими корнями и извлекать из десны фрагменты корней, сломанных ударом.

Хороший пациент. Сидит ровно, делает, что говорят, и не придуривается. Готово.

— Говорить можешь?

— Ыгы. Уууу.

Говорить может, но с трудом ворочает и челюстью и языком. И ему, похоже, больно этим всем шевелить.

— Лучше не говори. К вечеру легче будет.

Мальваузен жестами показал бумагу и перо. Писал он на удивление быстро, Тони даже позавидовал. Что делать дальше? Не сидеть же здесь до второго пришествия, работая по сути за еду на репутацию обители? Заехать к Дино и Джино, узнать, что за побоище случилось ночью. Кто остался в Турине из приехавших с Фуггером, а кто сбежал. Может, здесь уже и делать нечего. Де Круа влипли в серьезный конфликт и несвободны в действиях. Марту и вовсе надо было спасать еще вчера. Кокки оказался на удивление ненадежным партнером.

Раздумывая, Тони не забывал читать через плечо записку Мальваузена к губернатору Прованса, Рене де Виллару. Значит, Ден пошел по следу и все-таки арестовал Тодта. Старик вез золото в армию короля в обозе под начальством французского рыцаря. И довез. Потом он зачем-то поехал в Турин, хотя в Монце среди вооруженных прихожан был бы в максимальной безопасности.

Не стоит ли Тони устроиться агентом на вражескую службу? Фуггеру и де Круа, наверное, будет интересно, какие показания даст Тодт. Каких-то тайн, про которые стойким людям положено молчать под пытками, Тодт не знает. Или он скажет во всеуслышание, что золото короля на самом деле не было украдено у Банка французскими чиновниками, а было передано рыцарю королевы-матери Андре де Ментону? Если королева-мать заявит, что она ничего из этих денег не брала, то это неправда? И на самом деле она обманывала короля в сговоре с Банком, а казначей Самблансе просто козел отпущения? Насколько старый священник в курсе про разные обстоятельства золотой истории, которые могут повредить репутации сильных мира сего? Обязательно надо это разведать.

— Слушай, Ден, — сказал Тони, — А наш общий наниматель, раз уж он здесь, не захочет и мне сколько-то заплатить? Я для него жизнью рисковал не меньше, чем ты. Может, у него для нас с тобой какая-то еще работка найдется? Или работка для тебя одного, но тебе не пригодится человек, который в состоянии говорить?

Мальваузен пожал плечами, продолжая писать.

— Я думал, в Турине будет весело. Я тут погуляю до конца каникул, а потом поеду в Марсель в хвосте обоза губернатора Прованса. Немного ошибся. Весело тут для благородных господ. Для таких, как я, все дорого. Еда дорого. Девки адски дорого. Угол снять дорого. Что в итоге? У всех каникулы, а я работаю за еду и крышу над головой. Оно мне надо? Если что, я с тобой. Если не нужен, брошу все и поеду через перевалы прямо сейчас.

Мальваузен закончил. Поставил точку, посыпал мокрые строки песком. Встал, свернул свои бумаги, хлопнул Тони по плечу и мотнул головой в сторону двери.

— Поехали! — обрадовался Тони.

В замке Акайя Мальваузен оставил Тони внизу, а сам отправился на доклад. Тони, конечно же, не расплылся на лавке как тюлень, а на всякий случай делал комплименты всем проходившим мимо девушкам и тетенькам.

Узнал, что ночью из тюрьмы в подвале замке сбежали несколько арестантов. Никто не знает, сколько их было. Говорят, что одного или даже двух рыцарей туда отправила Луиза Савойская. Но это неточно. Можно, сама и освободила. Говорят, что какого-то священника привезли по приказу Рене де Виллара. Но это, конечно, дичь, потому что де Виллар вассал короля Франции и губернатор Прованса. В Турине у него нет прав кого-то арестовывать, он тут просто родственник герцога на правах признанного бастарда. Тем более, с чего бы вдруг светским властям арестовывать священника. Хотя не каждый, кто в сутане, на самом деле священник. Но для подобных аферистов есть городская тюрьма у ворот Палатин.

Ночью все эти неизвестные рыцари, священники и мошенники сговорились и убежали. Оставили после себя мертвого монаха. Который точно не тот, кого арестовали по приказу де Виллара, потому что это брат Витторио, порученец епископа Турина.

Потом в замок Акайя приехал дознаватель из Святой Инквизиции. Никаких бумаг не показал, ничего не требовал, голос не повышал. Скромный такой пожилой монах. Но вокруг него местные бегали как вокруг большого начальника.

2. Глава. 28 декабря. Лишний повод поехать в Сакра-ди-Сан-Мигеле

— Слушай, а кто такой отец Жерар? — спросил Фредерик.

— Приор Сакра-ди-Сан-Мигеле, — ответил Симон, — А что?

— Мятый говорил, что он всем атаманам атаман.

Симон пожал плечами.

— Ну, обитель-то он крепко в кулаке держит. Монахи там специфические, с таким контингентом не каждый справится.

— Думаешь, мог он наше золото стащить?

— Кто угодно мог, — вздохнул Симон, — И Пьетро мог, и вообще любой, кто бы пошел по нашему следу. Убить четверых человек, из которых трое вообще не бойцы, и увести телегу осилит любая шайка.

Доехали уже в темноте до Тестоны и легли спать. Утро вечера мудренее. Правда, пришлось поломать голову, куда девать труп Мятого? Оставить в карете — завоняет. Бросить в сарае или в конюшне — найдут. Положили под каретой и присыпали сеном. Зима на дворе. В холодном месте не сразу протухнет.

— Когда свадьба? — спросила Маринелла за завтраком.

— Когда хотите, но золота не дам, — ответил Фредерик, — Я еще ничего от Симона не получил.

— Я все сделал, — сказал Симон, — Это Пьетро куда-то пропал вместе с телегой.

— Пьетро если бы захотел уехать, просто уехал бы и не убивал никаких монахов, — сказала Кармина, — Это какие-то враги постарались. Кто-то вас спалил.

— Кто?

— Да тот же Мятый. Он ведь видел вас в аббатстве. Думаете, он дурак? Он, конечно, с придурью, но не совсем идиот. Если бы он заподозрил, что у вас золото, он бы от вас не отстал.

— Мятый мертв, и нашего золота у него точно нет.

Наступила пауза. Все стучали ложками о тарелки.

— Надо идти к Сансеверино, — сказал Фредерик.

— Что скажем? — спросила Кармина, — Что у нас было золото, но мы его потеряли? Проще уж не позориться. Сейчас от тебя никто никакого золота не ждет, а получится, что ты будешь должен.

— Ты ведь не предлагаешь отказаться от поисков?

— Нет. Но искать надо своими силами и никого не брать в долю.

— Мы здесь не местные, как в Генуе.

— На кого мы можем рассчитывать? Дядю Максимилиана пытались убить на турнире, а потом арестовали. Симона хотели убить. Золото украли.

— Мы можем пойти по следам Мятого. Откуда у него два мешка монет? Где он их взял вчера вечером после того, как его увели из аббатства связанным? Получается, эти солдаты вместе с Мятым догнали Терцо, а дальше Мятый сбежал? И потом, почему он упомянул отца Жерара?

— Сейчас начнется торговый день, и мы все узнаем. Мятый вряд ли успел бы уехать сильно далеко отсюда. А ты подумал, что ты скажешь этому отцу Жерару, если придешь к нему? Сошлешься на мертвого разбойника? У нас еще, кстати, труп под каретой лежит.

— У нас еще, кстати, дядя Максимилиан в тюрьме сидит. И тетя Шарлотта сбежала из Турина. Бросить поиски золота мы не собираемся, верно?

— Конечно.

— Сами в чужом городе ничего не найдем.

— Не найдем. Тебе кто-то здесь сможет помочь?

— Галеаццо Сансеверино, я так понял, что он живет у Лодовико Сансеверино в Ревильяско. Больше даже не знаю.

— Он большая шишка?

— Он придворный короля Франциска. Он помогал нам везти золото. И у него полный замок местной родни.

— Про слитки не говори. И про монеты не говори тем более. У тебя есть опись от епископа Пьяченцы. Отдашь Сансеверино, чтобы он не подозревал вас с дядей Максимилианом, что вы с ним присвоили эту часть золота. В благодарность попроси, чтобы он помог найти то, что украли у твоего алхимика.

— Как я ему объясню, откуда у меня тут свита, слуги и личный алхимик?

— Ты же женился. Дворянин на простолюдинке. Приданое. Кто-то усомнится, что девушка из хорошей генуэзской семьи может принести приданое? А наследство Маккинли это наследство, которое ты получил от Маккинли. Маккинли умер. Кто-то же должен был унаследовать его имущество? Жакуй и Андреа подтвердят, что передали все тебе в исполнение последней воли покойного, а не присвоили и продали. Им самим так будет удобнее. И можешь смело рассказывать Сансеверино, как вы с Маккинли отбивались от разбойников на берегу, и как ты привез его, раненого, к тому доктору в Пьяченце. Никто не усомнится, что после этого Маккинли мог бы тебе завещать коня и доспехи.

— Сансеверино все равно подумает, что у меня осталось что-то из королевского золота на дорожные расходы.

— Если он попытается тебя обыскать, то найдет семнадцать тысяч. Это плохо. Он заподозрит, что ты присвоил и все остальное. Поэтому сегодня же отвезем все золото в Турин и положим на сохранение у Гуаданьи.

— В Турине разве есть филиал Гуаданьи?

— Есть, я вот только вчера узнала. Я поеду с тобой и договорюсь о хороших условиях. А Симон с Маринеллой пока сходят на разведку. Наверняка уже все окрестности судачат о том, что натворил Мятый вчера вечером.

— Могу сходить, — подтвердил Симон, — Я еще в аббатстве спрошу. И викарию пожалуюсь, чтобы не выглядело подозрительно, что алхимик свои ценности сам ищет, ни на кого не надеясь.

— Тогда встретимся у Дино и Джино, а там видно будет.

Собираясь в Турин, Фредерик оделся посолиднее, в «наследное». И даже пододел на всякий случай кольчугу Маккинли. Все-таки, с собой семнадцать тысяч золотом. Не считая бесценной супруги. Наследного коня не взял. С ним бы в поле поработать, попривыкнуть.

Кармина договорилась на удивление быстро. Банкирам остро не хватало наличности. После того, как Фуггер внес солидную сумму в золотой монете для обеспечения своих задач, банковский дом Гуаданьи в Турине набрался оптимизма, чтобы выкупить много золотых слитков у интенданта де Фуа и теперь остро нуждался в золотой и серебряной монете на остаток сделки.

Поскольку Фредерик унаследовал неизвестного размера вклад у Гуаданьи в Лионе (наследство Келаря с «Санта-Марии»), то Кармина предложила оформить пересылку денег в Лион. Банкиры прямо в ладошки захлопали. Выписали вексель и пообещали, что письмо с подтверждением будет в Лионе раньше, чем господа изволят туда прибыть.

Фредерик уже окончательно смирился с тем, что монеты принадлежат ему, и не думал, что их надо будет кому-то зачем-то отдавать. Надо только слитки найти и отдать. И опись от епископа Пьяченцы.

Потом наступило время перекусить. Фредерик и Кармина решили, что пообедают у Дино и Джино. Заодно и Симону пора бы подъехать.

— Рад Вас видеть живым и невредимым, мессир, — поздоровался Джино.

— Взаимно. Новости есть?

— Герр Максимилиан уехал в Сакра-ди-Сан-Мигеле за фрау Шарлоттой. Часа не прошло.

— Как уехал? Его выпустили?

— Он сбежал. И, возможно, его будут искать. Так что лишний раз не упоминайте, что вы с ним знакомы.

— А остальные наши?

— Все направляются туда же. Я сижу для связи с Вами и доктором Тони. Должны быть еще посыльные с новостями от Ночного короля, но с утра никого, как будто и новостей нет. Я не слышал, чтобы мы с ним поссорились. Или мы с ним все-таки поссорились? — Джино вспомнил, что Фредерик вчера ходил в Гадюшник на переговоры в «У Жабы».

— Я просто забрал свое и просто ушел. Ни с кем я не ссорился. Ночного Короля не видел. И ничего такого обидного ему передавать не просил, ни от своего имени, ни от вашего.

— Потом Гадюшник просто сгорел? Сам по себе?

— Это случайно вышло, и они сами виноваты. Могли бы сразу потушить. А то впали в панику как ветхозаветные египтяне от десяти казней египетских. Можно подумать, им Господь Бог послал эту египетскую тьму и египетскую жабу.

— Пути Господни неисповедимы, — Джино перекрестился, — Господь может послать кому угодно что угодно.

— Если так, то какие к нам претензии. Господь послал, мы доставили. Можно было, конечно, посолиднее обставить. С трубой, с барабаном. Молитву какую-нибудь прочитать. Я, конечно, не сойду за ангела с огненным мечом. Если только за всадника Апокалипсиса.

— По-моему, вышло достаточно результативно. Говорят, Гадюшник выгорел чуть не дотла, а остальной город с трудом отстояли.

— Ну и прекрасно. Значит, наши все в Сакра-ди-Сан-Мигеле? Кстати, кто такой отец Жерар?

— Тамошний настоятель.

— Настоятеля Сакра-ди-Сан-Мигеле зовут отец Жерар?

— Да.

— И все наши едут к нему?

— Да.

— Кто-то с ним знаком?

— Нет, просто Сакра-ди-Сан-Мигеле стоит на Виа Францигена. И еще викарий отправил туда фрау Шарлотту.

— Ага. А похож этот отец Жерар на атамана разбойников?

— Бог его знает, — Джино развел руками, — Съездите, посмотрите.

— Я не поеду, — сказала Кармина, — Я вернусь обратно.

— В карете? — спросил Джино.

— Да, а что?

— Возьмете попутчика?

Симон с утра тоже времени не терял. На рынке уже начали обсуждать соседские новости. В Трофарелло неизвестный беззаконник зарезал пятерых солдат и сбежал. С солдатами был какой-то доктор, так тому повезло, его только ранил.

Симон поскакал в Трофарелло. С выжившим доктором разминулся по пути, зато поговорил с оруженосцем, которого Лодовико Сансеверино попросил разобраться.

Парень года на три старше Фредерика. Уже всех расспросил и без лишних вопросов пересказал ситуацию настойчивому взрослому, который явно не просто так интересуется. Симон в ответ обрадовал его, что дело можно закрывать, потому что Мятый как специально нарвался на дуэль на мосту, отчего и помер.

— На награду за живого или мертвого не претендую. Труп лежит у нас в Тестоне под каретой в сарае.

Оруженосец сурово посмотрел в ответ на «у нас», но решил с выводами не торопиться, пока не увидит труп своими глазами. Взял с собой трех свидетелей. Оказалось, что да, это тот самый разбойник с характерной вмятиной на лбу над правым глазом. Убит, похоже что четким уколом рыцарским мечом. Убил его некий герр Фредерик фон Нидерклаузиц. Благородный гость, который проживает на постоялом дворе в Тестоне с женой и с неплохой свитой для двоих. Служанка, управляющий (так представился Симон), оруженосец, конюх, кучер с каретой.

Для полноты картины Симон добавил, что герр Фредерик лично знаком с мессиром Галеаццо Сансеверино и не отказался бы от встречи, если мессиру будет угодно. Оруженосец обещал передать.

Потом Симон погнал в аббатство. Без удивления обнаружил, что ему не рады. Отец Августин недвусмысленно намекнул, что если бы не «магистр Иеремия», то у него три божьих человека были бы живы, и не пришлось бы обращаться за помощью в инквизицию.

— Кстати, отец Доминик хотел бы тебя видеть, сын мой, — сказал аббат.

— Где я могу его найти? — спросил Симон, — Разве он не здесь?

— Он около часа назад уехал в замок Акайя. Собирался проверить, не связаны ли дневные убийства с вечерним арестом.

— Я догоню.

Симон все равно собирался в Турин. По пути подумал, куда заехать сначала, к Дино и Джино или в замок. Выбрал замок. После него для Фредерика будет больше полезных новостей.

В замке очень удачно оказалось, что отец Доминик ожидает приема. У кого? Почему у Рене де Виллара? Он же губернатор французского Прованса.

Симон и отец Доминик произвели друг на друга неплохое впечатление. «Магистр Иеремия Вавилонский» оказался непохожим ни на чернокнижника, ни на мошенника. «Пес Господень» не изъявил желания ни пытать собеседника, ни жечь, ни постричь в монахи. Кроме первого впечатления не сказали друг другу ничего полезного.

Отец Доминик понял, что алхимик явно что-то скрывает. Но это «что-то» совершенно точно не связано с личностью похитителя. Магистр Иеремия не знает, кто украл его вещи, не знает, кто мог бы, и заинтересован в удаче расследования. Кроме того, Магистр Иеремия никоим образом не подозревает своего пропавшего ученика и уверен, что тот скорее погибнет, оказывая сопротивление, чем предаст.

Симон понял, что инквизитор, по крайней мере в текущем деле, намерен вести расследование честно, найти и покарать виновных. Хорошо, что не стал ждать в аббатстве. Отец Доминик уже изучил там все возможные следы и опросил всех, кого следовало опросить.

Симон поделился историей про Мятого. Отец Доминик тут же вспомнил, что говорили про Мятого в аббатстве. Вроде бы, бывший преступник. Вроде бы, душевно не вполне здоровый. Был арестован по одному делу с Тодтом. Сбежал в процессе розыска третьего фигуранта по тому же загадочному делу. Неудачно поссорился с оруженосцем на мосту в Монкальери и предсказуемо погиб.

— Почему он сказал, что отец Жерар всем атаманам атаман? — спросил Симон, — Вы знакомы с отцом Жераром?

— Отец Жерар — приор Сакра-ди-Сан-Мигеле, — ответил отец Доминик, — «Всем атаманам атаман» звучит слишком по-разбойничьи, но он крепкий хозяйственник. По ту сторону закона свой язык, и там даже святого Доминика назвали бы «атаманом».

Инквизитор подумал немного.

— Я не могу вспомнить чего-то предосудительного про отца Жерара, — признался он, — Разве что он перевелся из францисканцев, и братия его оттуда же. Мы, признаться, думали, что теперь уж точно Сакра-ди-Сан-Мигеле ждет тлен и запустение. Но вышло, прямо скажем, много лучше ожиданий. Это францисканские бездельники под началом отца Жерара восстановили приют для паломников и честно принимают на постой усталых путников. Путники, а среди них и духовные лица, отмечают, что дисциплина там весьма суровая. Послушники лишнего слова не скажут, потому что боятся монахов, которые выглядят как лютые грешники. А монахи, кроме шуток, ведут себя очень учтиво, потому что боятся отца Жерара. Который не выглядит страшным, и оттого он еще страшнее.

— Где мы можем встретиться в следующий раз? — спросил Симон.

— Не думаю, что ключ к делу найдется за пределами епархии, — ответил монах, — Я пока не вижу какого-то центра событий, в который следовало бы переехать для ускорения расследования. Спрашивайте меня на доминиканском подворье.

— Благодарю. До встречи.

После этого Симон направился к Дино и Джино, где рассказал новости Фредерику и Кармине.

— Слушай, милая, мне все-таки надо сгонять в Сакра-ди-Сан-Мигеле, — сказал Фредерик, — Верхом полдня отсюда, в карете день.

— Я не поеду, — ответила Кармина.

— Тебе незачем. Туда поехал дядя Максимилиан, а тетя Шарлотта, говорят, уже там. И там за главного тот самый отец Жерар.

— Хорошо. Тогда гони побыстрее, я буду ждать тебя в Тестоне. И ты бы, Симон, тоже поехал с Фредериком.

— Я бы поехал. Но зачем, — Симон не возражал, но и не настаивал, — Мне надо только искать слитки, у меня нет дела к господам.

— Лишний меч на случай, если что-то пойдет не так. И докторский сундучок на случай, если что-то пойдет еще хуже. У тебя все равно сейчас нет зацепок по расследованию, которые требуют присутствия в других местах.

— Хорошо. Вы возвращаетесь в Тестону?

— Конечно. Будем с Маринеллой молиться за успех наших рыцарей. Может, даже вышивать начнем от грусти.

— Я тут говорил про попутчика, — напомнил Джино, — Сеньора?

— Собирайся, — ответила Кармина.

— Не я. Отец Тодт.

— Тот самый? — Кармина посмотрела на Фредерика, — Ваш семейный священник?

— Да.

— Зови его, Джино. Поедем поскорее.

3. Глава. 28 декабря. Дознаватель от инквизиции

В Римской Католической церкви субординация несколько неоднозначная. Есть территориальные представители Папы, то есть, епископы. Есть параллельная вертикаль власти по линии монашеских орденов. Есть субординация по приоритету задач. Например, с ересью борются инквизиторы.

Например, многократно упомянутое ранее аббатство Сакра-ди-Сан-Мигеле бенедиктинское. Поэтому оно имеет автономию от вертикали власти по линии епископа Турина, а обязанности аббата выполняет епископ Гренобля, потому что он бенедиктинец.

Отец Августин викария проинформировал. Устав не обязывал, но не сообщить о настолько чрезвычайном происшествии, как тройное убийство, было бы адски невежливо. Если бы викарий узнал из слухов на базаре, а не из первоисточника, вышло бы чистое хамство. И совершенно немотивированное.

За помощью же отец Августин обратился к доминиканцам. По уставу обязанность проводить расследования происшествий ложится на аббата, но никакой устав не требует от начальников лично заниматься всеми многочисленными делами, за которые они отвечают. Делегирование полномочий и обращение к профильным специалистам никто не отменял.

Аббат попросил проверить, не из еретических ли соображений неизвестные убили троих монахов. Как-то не очень уместно выглядело бы обращение в инквизицию из-за такого приземленного мирского события, как убийство ради ограбления.

Отец Доминик как раз не был загружен никакой ересью, да и некрасиво стало бы отмахиваться от дела об убийстве троих братьев во Христе. Пожары же в городе ни с какой ересью никто не связывал. Их расследованием занялись декурионы, которые пока не нашли повода обратиться в инквизицию.

Он прибыл в Санта-Мария-ди-Карпиче с утра. Первым делом всех обругал, что перетаскивали покойников и затоптали места происшествия. Потом осмотрел тела. Мертвых уже обмыли, а могилы в мерзлой земле еще не выкопали. Все убиты одинаково. Удар стилетом в сердце. Возможно, приходил всего один убийца. Возможно, и сатанист.

Ничего не пропало, кроме загадочного имущества алхимика, которое никто не мог описать. Сундуки и мешки. Кто-то видел мельком лабораторную посуду. Тигель на длинной ручке. Сырье для производства фейерверков, список сохранился у аббата. Кажется, плавили свинец. У стены еще слитки штабелем лежали.

Отец Доминик сходил в кузню, покопался в ящике с песком и выкопал две толстые капли серого металла. Попросил весы с чашками и гирями. По весу капель понял, что это не свинец, а олово. Как олово связано с фейерверками и зачем кому-то врать, что олово это свинец? Зачем кому-то красть хоть олово хоть свинец и ради этого убивать троих монахов, зная, что по следу пойдет инквизиция?

Возник вопрос, почему обокраденный алхимик не стоит над душой у дознавателя, не изрыгает проклятия в адрес воров, не хвастает знакомством с сильными мира сего и не требует срочно выслать конную стражу с рыцарями на поимку воров? Может быть, он сам нечист на руку? Алхимики бывают разные.

— Как бы мне допросить алхимика? — спросил дознаватель.

— Алхимик уехал еще вчера, — неохотно признался отец Августин.

— Просто так бросил все и уехал? — удивился дознаватель.

— У меня аббатство, а не постоялый двор. Я сегодня утром сам разогнал всех, кто переехал сюда ради мистерии. И музыкантов, и ремесленников. Еще вот рыцаря из Московии осталось домой отправить. Думаю, алхимик сам появится и спросит, как идет расследование.

— Это если он невиновен. А что, если он причастен к убийствам? Вдруг он сделал что-то нехорошее и хотел вывезти, но монахи его раскусили?

— Нет. Алхимик в это время работал за кулисами мистерии. Если только его подмастерье… Но зачем? Кстати, к ним в кузню днем раньше залезал неизвестный воришка. Подрался с этим подмастерьем, ничего не унес и сбежал. Поэтому я думаю, что виноваты все-таки преступники извне, а не Иеремия и Пьетро. Может быть, нам стоит поговорить с Ночным Королем Турина?

— Не стоит. Когда я выезжал из города, уже было известно, что Гадюшник сгорел почти дотла, и дом Ночного Короля тоже. Самого его этим вечером не видели вовсе. Никто не видел, чтобы дон Убальдо науськивал свою братву поджигать город и никто не видел, чтобы он пытался остановить массовые беспорядки или организовать тушение пожара в Гадюшнике. Он свой-то дом не тушил.

— Как вы быстро. Были подозрения?

— Про все значимые события, связанные с Гадюшником, Ночной Король хотя бы знает. Еще с утра декурионы послали за ним, но ничего не нашли. Я тоже съездил. Рассчитывал, что если на черном рынке Турина появится алхимическая посуда, то я сразу поймаю вашего убийцу и вора, даже раньше, чем увижу место преступления. Но увы, черный рынок сгорел, дон Убальдо если жив, то не скоро покажется в городе, а его, так сказать, вассалы или сгорели, или порублены во время бунта, или будут повешены, или бежали из города. Если наш преступник местный, то концов уже не найти. Вся надежда, что выжившие обитатели Гадюшника откопают какие-нибудь улики на пепелище.

— Бог им всем судья, — вздохнул аббат и перекрестился.

Отец Доминик напомнил про Тодта. Что за странный священник-швейцарец, которого арестовали светские власти как раз в день убийства и ограбления. И у него еще и бесноватый послушник. Понятно, что у обоих бесспорное алиби, но стоит допросить и их. Отец Августин сообщил, что этих вчера забрали светские власти. На этом дознаватель откланялся и поехал обратно в Турин.

В Турине доминиканец сразу же направился в замок Акайя. Если кого-то арестовывает не городская стража по поручению декурионов, а рыцарь герцога, то этот особенный арестант скорее попадет в подвалы замка, чем в городскую тюрьму.

Де Виллар принял его сразу после Мальваузена.

Зачем здесь дознаватель от инквизиции? Наверное, потому что в аббатстве Санта-Мария-ди-Карпиче, на базе которого пьемонтское рыцарство ставило мистерию за счет наследства Бурбонов, неизвестные разбойники во время этой мистерии убили троих монахов. Кто должен заниматься таким вопиющим нарушением традиций и сотрясением основ?

Надо полагать, отец-инквизитор посчитал заслуживающим внимания тот факт, что именно в Санта-Мария-ди-Карпиче светские власти вчера арестовали священника не из братии по делу, вроде бы не имеющему отношения к убийствам. Когда последний раз светские власти кого-то там арестовывали? Никогда. А когда последний раз в аббатстве кого-то убивали? В прошлом веке. Из-за бабы? Нет, из-за дамы.

Да, был задержан некто Тодт. Со слов монахов, брат-госпитальер. Обвинялся в краже королевского золота. Это светское дело и очень секретное. На исповеди сказать можно, но исповедник после этого должен будет уехать в очень далекий монастырь пожизненно. На время мистерии у Тодта бесспорное алиби, которое могут подтвердить Карл Добрый и Франциск Первый. И викарий, и отец Августин.

— Кстати, обратите внимание, у нас есть еще один мертвый монах, — сказал де Виллар, — Брат Витторио, порученец епископа. Который при жизни ходил с мечом поверх сутаны, что совершенно не по уставу. Этот по вашему профилю, примите какие-нибудь меры.

— По моему профилю, но дело совершенно другое. Или у Вас есть причина, чтобы объединить эти два дела?

— Нет. С братом Витторио нам все ясно. Поговорим о нем, когда найдете своего убийцу. Предлагаю объединить усилия. Я вам дам следователя от светских властей с печатями герцога и декурионов. Ему на любой вопрос ответят миряне. Ваш авторитет откроет двери и рты, недоступные для нас.

— У вас уже есть какой-то план расследования? — спросил доминиканец.

— Для начала предлагаю найти графа де Круа, который сбежал из подвала замка вместе с Тодтом, — ответил де Виллар, — Он вряд ли успел далеко уйти. Потом мои люди помогут вам с алхимиком. Если найдете де Круа, Тодт может быть рядом с ним. Найдете Тодта — сможете задать ему вопросы про аббатство, на который свежий взгляд может оказаться интереснее, чем привычная точка зрения местной братии. Не исключено, что убийцы приходили за ним.

— Отработаю эту версию, — согласился инквизитор.

Разговор с де Вилларом отца Доминика несколько удивил. С одной стороны, какое отношение к убийствам в аббатстве имеют брат Витторио и отец Тодт? С другой стороны, не многовато ли для одного дня странных духовных лиц, причастных к насильственным действиям?

— Тогда идемте.

В приемной ожидали четверо вооруженных мирян.

— Здравствуйте, дети мои. Я отец Доминик, дознаватель по внутренним расследованиям, — поприветствовал их священник.

— Ден Мальваузен, светский дознаватель, — представился старший из группы поддержки, навязанной де Вилларом.

— Антонио Бонакорси, дипломированный врач, — представился второй, одетый в поношенный балахон.

— Алессандро Петруччи.

— Франческо Пичокки.

Третий и четвертый очевидные наемники, живущие с меча. Странно, что де Виллар не дал ни чиновников, ни солдат, ни рыцарей.

— Святой отец, Вы случайно не от ордена доминиканцев? — спросил Мальваузен.

— Я доминиканец, но вас это не должно волновать, — ответил священник, — Мне откроют и госпитальеры в Сан-Антонио-ди-Ранверсо, и бенедиктинцы в Сакра-ди-Сан-Мигеле.

— Вопросы юрисдикций более не актуальны?

— Иисус сказал бы «нет предо мной ни госпитальера, ни бенедиктинца».

— Ладно, Вам виднее. С чего начнем?

— Мне посоветовали начать с некоего Максимилиана де Круа, беглеца от савойского правосудия. Он не кажется мне связанным с нападением на аббатство. Совершенно не ожидал, что придется сначала пойти по следам постороннего священника, а потом мне навяжут искать рыцаря, — вздохнул отец Доминик.

— Мы за этим рыцарем уже побегали, — вздохнул в ответ Бонакорси, — Он довольно шустрый.

— Ну, раз вы его не упускали из виду, то и я не упущу. С чего начнем?

— Мы уже начали, — сказал Петруччи, — Со стражи на ближайших воротах и с конюшни викария. Конюх викария радостно доложил, что мессир гость Его Преосвященства забрал своего коня не далее, как пару часов назад. То есть, уже часа три прошло. Конь у него вороной дестрие умеренно злобного нрава. Стражники на воротах Палатин, сказали, что рыцарь выехал из города со свитой из нескольких разномастных простолюдинов и свернул на север.

— Прекрасно, — сказал доминиканец, — Если у вашего рыцаря французский титул, и он бежит от правосудия…

— Не уверен, что его арестовали законно, — сказал Бонакорси.

— Если бы у него были сомнения, что его посадили законно, — ответил Петруччи, — То он бы скакал в Монкальери жаловаться или верховному правителю Турина Карлу Доброму, или своему сюзерену Франциску Первому. А он именно что бежит в противоположную сторону. Значит, чует за собой тяжкий грех.

— Ну да, похоже.

— Поэтому он выбрал дорогу на Шамбери, а значит, мог наследить или в Сан-Антонио-ди-Ранверсо, или в Сакра-ди-Сан-Мигеле. Если его жена сбежала по той же дороге, то и она могла там наследить. Поехали!

— Нам точно нужно в Сакра-ди-Сан-Мигеле? — спросил Бонакорси, — Оно же вроде в горах, а не на дороге.

— Мне нужно поговорить с отцом Жераром, приором Сакра-ди-Сан-Мигеле, — не стал отпираться инквизитор, — В первую очередь я не ищу вашего рыцаря, а расследую убийство монахов в Санта-Мария-ди-Карпиче. Отец Жерар с братией как раз провел там несколько дней. Он человек умный и мог заметить что-то важное.

Аббатство Сан-Антонио-ди-Ранверсо с XIII века принадлежало славному ордену госпитальеров. Имя сие учреждение носило в честь святого Антония Вьеннского. Предысторией для получения столь славного имени стала больница, где лечили от «Антонова огня», душевного расстройства, связанного с отравлением спорыньей.

Многие богоугодные заведения за века своего существования обрастали стенами, подобно рыцарским замкам. Даже мирное бенедиктинское аббатство Санта-Мария-ди-Карпиче имело стену. Не для военных целей, а для поддержания дисциплины, как ограждение от воров и от любопытных. Сан-Антонио-ди-Ранверсо ограничивалось скромным невысоким забором и никогда не планировало сидеть в осаде. Главными учреждениями оставались больница, гостиница для паломников и, конечно, церковь.

Больница давно уже переросла узкую специализацию. Здесь, бывало, боролись и с чумой, и с потницей, и со всеми прочими эпидемиями, посылаемыми нечистым на добрах христиан Пьемонта. Однако же тему антонова огня никогда не отодвигали на второй план. Есть эпидемия, нет эпидемии, а крестьяне всегда растят рожь, и во ржи постоянно заводится спорынья. Со всего Пьемонта посылали сюда пациентов с несложными для распознавания симптомами.

На счастье, антонов огонь не заразен. Поэтому рядом с домом для больных стоял дом для здоровых. Странно бы было не давать приюта паломникам, находясь, по сути, на основном пути Виа Францигена. Добрые христиане шли вверх на перевалы и вниз с перевалов и исправно оставляли пожертвования в помощь пациентам. Кто-то, может и не оставлял, но за него жертвовали более обеспеченные единоверцы. «Религиозный туризм» был чрезвычайно популярен и в платежеспособных кругах. Кроме того, ровно той же дорогой следовали купцы, рыцари и все прочие серьезные люди по своим серьезным делам.

В общем случае, путь паломника не обязан совпадать с путями купцов. Чтобы лишние день-два не оттаптывать ноги, паломники могли пройти кратчайшим путем по коммерчески непопулярному маршруту. Вроде «дороги аббатов», ведущей через Боббио. Но на выходе в долину с гор все шлепали вместе, и «работники Господа», и «работники Мамоны».

Местные монахи вспомнили и сегодняшнего рыцаря, и вчерашнюю даму в карете. Подходящий под описание рыцарь с попутчиками проехал вот буквально пару часов назад, а дама не просто ехала в Сакра-ди-Сан-Мигеле, а монах из Сакра-ди-Сан-Мигеле сидел за кучера на козлах ее кареты. Нечасто монахи возят дам. Первый, наверное, случай за много лет.

— Темнеет, — прикинул отец Доминик, — Рыцарь до темноты точно успеет. А мы не хотим карабкаться вверх по горной дороге в сумерках и под мокрым снегом. Давайте заночуем здесь. У вас есть, чем заплатить?

— Есть, — кивнули Бонакорси и Мальваузен.

— Отлично. Я пойду к монахам, а вы для себя договоритесь сами.

И ушел в «монашескую» часть обители, куда паломникам и пациентам хода не было.

— Предлагаю выпить, — сказал Мальваузен,

— Ты как? — спросил он.

— Лучше, — прошептал Мальваузен и потер щеку, — Как приедем, сниму повязку и поем по-хорошему.

— Может пока подробностей каких-нибудь расскажешь?

Мальваузен кое-как рассказал. Про то, как взял Мятого и поехал за Терцо. Как Терцо предложил тысячу дукатов. Как Мятый собрался было воспользоваться предложением, вырубил Мальваузена ударом кулака, а потом, по словам свидетелей, поубивал солдат, забрал у Терцо два загадочных небольших, но тяжелых мешка, зарезал самого Терцо и сбежал.

— Веришь, я как раз сам собрался присвоить эту тысячу дукатов, — сказал Мальваузен, — Уже открыл сундучок с лекарствами. Выписал бы Мятому и Терцо по двойной дозе снотворного. Положил бы их спать под охраной. Сам бы разобрал телегу и точно бы нашел тайник. Не одну монетку там Терцо прятал. И не две. Такого размера тайник как мне потом мешочки показали, точно нашел бы. И уехал бы утром куда глаза глядят, а солдат отправил бы сопровождать арестованных.

— Как же губернатор, следствие? — удивился Бонакорси.

— Что следствие? Я работу выполнил. Де Круа выследил. Тодта при мне арестовали. Терцо при мне арестовали. Я человек не публичный, мне не надо такой славы, о которой герольды объявляют. Работу сделал, награду получил. Тут губернатор бы был не вправе на меня обижаться.

— А за то, что ушел?

— Я человек вольный. Не крестьянин, к земле не привязан. Не рыцарь, присяги служить до гроба не давал. И даже не ремесленник, в гильдиях и цехах не состою. А и состоял бы, то числился бы в Марселе, а не в Турине. Жены нет, детей нет, недвижимости нет. Даже лодки в порту нет. Захотел — встал и ушел. По совести, конечно, губернатор бы и обидеться мог бы. Но с точки зрения права я могу уйти хоть сейчас, и никакой суд меня не обяжет.

— А совесть?

— Совесть говорит, что я должен отработать сумму, которую взял авансом. И сумму, которую взял на расходы, не присвоить, а потратить на расходы. Найдем де Круа и считай, отработал.

— Что мы с ним делать будем, когда найдем?

— Пригласим к де Виллару. Вежливо и ненавязчиво.

— Вдруг откажет?

— С чего он откажет? — удивился Мальваузен, — Он сейчас во что влип? Сначала подумал, наверное, что подружился с Медичи. Потом поссорился с Луизой Савойской. И оказалось, что авторитета и влияния викария недостаточно, чтобы разобраться по-хорошему. Бежать пришлось. А бежать во Францию, имея во врагах королеву-мать, плохая идея. Де Виллар как раз из тех немногих, кто может помочь человеку с ней помириться.

— А золото?

— Думаю, к рукам де Круа много золота не прилипло. Он же с простреленной головой до Пиццигеттоне доехал и без груза. Раз уж он жив, то всем до ужаса интересна его версия событий. Особенно в части, за которую с него и не спросишь. Как золото утекло от короля, чье оно было, когда грабители украли его у де Ментона в Генуе, и кто об этом всем знал из придворных и до сих пор пока молчит.

4. Глава. 28 декабря. Дуэль

Как известно, при особой необходимости на лошади можно гнать без остановок. Но это если лошадь вам не дорога. Все нормальные люди на больших перегонах делают остановки на водопой. Фредерик и Симон ни от кого не убегали, и за ними никто не гнался. Поэтому они предсказуемо выбрали одной из промежуточных остановок аббатство Сан-Антонио-ди-Ранверсо, расположенное примерно на полпути между Турином и Сакра-ди-Сан-Мигеле.

Напоили лошадей. Сами съели по куску пирога. Вышли на улицу и столкнулись с недавними знакомыми. Алессандро Петруччи и Фернандо Пичокки. Тот самый Пичокки, которому Фредерик позавчера пообещал, что выберет место для дуэли, а то с него станется захотеть сдохнуть на берегу выгребной ямы.

— Господа!

— Мессир оруженосец!

— Судя по вашему здоровому виду, вы позавчера не приложили должных усилий. Даже не попытались, — язвительно заявил Фредерик.

— Твой донос был подставой, — сказал Пичокки.

— Н-да?

— Даже если тебе об этом не сказали, — добавил Петруччи.

— Я слышал, вы просто сбежали.

— Мы в удачное время и в удачном месте устроили парную дуэль с двумя старыми знакомыми. А потом проследили, куда пойдет один из них, — ответил Петруччи как более словоохотливый.

— И куда он пошел? — спросил Фредерик.

— На один адрес за воротами. Мы за ним. Там миланцы. Рыжая ходила к Колонне, а там тоже миланцы. Господа все как раз на мистерию приехали. Мы доложили. Наш сеньор сразу подошел к Колонне. Я не слышал, что сказал сеньор, но слышал ответ. Просперо Колонна очень громкий, шепотом не умеет. Сказал «Это не мои люди, но я, кажется, знаю, чьи. И проверю».

— Проверил?

— Проверил. Замочили там с десяток рыл, только главный ушел.

— У вас всегда так. И позавчера, говорят, с десяток рыл на мостовой осталось, а главные тоже ушли.

— Ты-то не уйдешь, надеюсь?

— Нет, я-то не уйду. И ты не уйдешь. У тебя секундант есть?

— Есть.

— Сейчас попрошу себе в секунданты какого-нибудь приличного человека и начнем.

Фредерик был готов к этому поединку. Кармина сказала, что Пичокки мастер меча. Чтож, надо отнестись к возможной встрече с ним серьезно. Под накидкой уже кольчуга, и ее вроде бы не видно. На левую руку Фредерик перед тем, как выйти за ограду, надел латную перчатку Маккинли с ладонью из крепкой кожи и держал руку низко, чтобы и перчатка не привлекала внимания.

Свою стратегию он построил заранее. Во-первых, он предположил, что в своем возрасте если чем и превосходит тридцатилетнего старикашку — ветерана дуэлей, то только скоростью. За счет неломаных костей, непорванных сухожилий и нештопаных мускулов. Да и вообще, молодость это скорость.

Во-вторых, фехтмейстер Кокки в Генуе сказал «вы бы еще борьбой занялись». Очевидно, в Генуе фехтовальщики недооценивают борьбу, в отличие от дяди Максимилиана, который поставил оруженосцу несколько простых, но эффективных приемов и научил входить в ближний бой. Простолюдинам, которые готовятся только к уличному фехтованию без доспехов, ближний бой и борьба с оружием не в первой надобности, а вот рыцари регулярно участвуют в пеших латных турнирах, где лучше уметь бороться, чем не уметь.

В-третьих, у Пичокки наверняка не будет ни кольчуги под одеждой, ни латной перчатки на левой руке. Кармина сказала, что в Генуе только Лис Маттео носил стальной нагрудник под дублетом. Зимой в железе холодно, летом жарко.

В-четвертых, наступать всегда легче, чем отступать.

Итого, надо сразу же прорваться в ближний бой. Можно пропустить удар-другой в кольчугу или отбить перчаткой. Потом уронить генуэзца одним из дядиных приемов и добить лежащего.

Фредерик медленно двинулся по столовой аббатства, внимательно приглядываясь к постояльцам. Генуэзцы не поняли, что Симон вместе с ним, а Фредерик не хотел привлекать внимание к алхимику, которого только что допрашивал инквизитор по делу о тройном убийстве в Санта-Мария-ди-Карпиче.

— Доктор Антонио Бонакорси? — спросил он, встретив знакомого.

— Мое почтение. Мессир Фредерик. Вы здесь с дядей или у Вас свои дела?

— Мы с Симоном сейчас едем в Сакра-ди-Сан-Мигеле к дяде Максимилиану и тете Шарлотте.

— Хорошо. Я тут устроился к нашим врагам. Де Виллар снова послал того Дена Мальваузена по следам де Круа. Статус Мальваузена подтверждает губернаторское письмо о содействии. С печатями. Сейчас мы с ним и еще с настоящим инквизитором за компанию поедем искать герра Максимилиана. Я подсказывать не буду, но уверен, что они возьмут след. Поэтому неплохо бы кому-то сгонять в Сакра-ди-Сан-Мигеле быстрее нас и предупредить наших, чтобы бежали оттуда. Иди чтобы были готовы к разговору, еслм хотят поговорить.

— Солдаты с вами есть? Рыцари? — спросил Фредерик.

— Нет. Вместо них двое генуэзских браво.

— Вон те двое?

— Они самые.

— Мне нужен секундант.

— Я к Вашим услугам. Но Вам нужно бежать отсюда как можно быстрее и предупредить герра Максимилиана. Я здесь со следователем от савойского дома и с дознавателем от инквизиции. Сегодня же вам надо быть в Сакра-ди-Сан-Мигеле, чтобы завтра на рассвете всем вместе выехать оттуда и гнать в сторону Шамбери, не жалея лошадей.

Дуэлянты, секунданты и зрители вышли за ограду аббатства. Было бы несколько невежливо нарушать внутреннюю гармонию божьих людей резней в этих священных стенах. Вот по ту сторону забора — другое дело.

Дуэлянты шли молча и держались довольно далеко друг от друга. Секунданты разговаривали друг с другом и смотрели по сторонам. В ответственности секундантов выбор места для дуэли и проверка оружия.

— Вот, смотри, здесь нормально будет? — спросил Бонакорси, — А здесь? И мы не решили, до первой крови или до смерти?

— До победы достаточно, — ответил Петруччи, — Каждый вправе сдаться или мы признаем его проигравшим, если он не сможет сопротивляться.

Они выбрали подходящее место с достаточно плотной землей под ногами. Здесь у соседей росли оливы, а оливы не растут на пашне или среди кустарников. В оливковой роще вполне достаточно места для фехтовального поединка.

— Прошу, господа! — объявил Петруччи, — Бой не до смерти, а до победы. Кто не сможет далее защищаться, будет признан проигравшим. Выбирайте сторону, мессир.

Фредерик, не задумываясь, выбрал ту сторону, где уже стоял Бонакорси. В принципе, он мог бы встать и рядом с Петруччи. Выбор позиции особенно важен в солнечный день, чтобы не стоять против солнца. Или если площадка несимметричная, и с одной стороны под ногами чище, чем с другой. Но Петруччи выбрал место по-честному. Вокруг оливы, под ногами твердая земля, а день снова пасмурный, и солнце никому в глаза не светит.

Пичокки встал напротив.

— К оружию! — объявил Петруччи.

Пичокки мягкими приставными шагами двинулся навстречу противнику. Меч он держал перед собой на не полностью вытянутой руке, а кинжал — в левой руке, прижав локоть к ребрам.

Фредерик придвинулся на расстояние шага и вытянутого клинка, а потом бросился на противника. На левую руку он надел латную перчатку Маккинли с ладонью из крепкой кожи. Схватил вражий меч за лезвие, отодвинул его в сторону и попытался полоснуть по руке.

Но не тут-то было. Пичокки парировал кинжалом, отшагнул назад правой ногой и выдернул меч, повернувшись торсом и выдвинув правую руку до предела назад. Перчатка — не тиски, да и лезвие не предназначено, чтобы за него держались.

Фредерик не остановился в своем движении вперед и снова сократил дистанцию. Пичокки увел его меч вверх своим кинжалом, и клинки столкнулись перекрестье в перекрестье.

Оба одновременно применили по «неожиданному приему». Пичокки согнулся, уходя от неизбежного удара в голову, расцепил перекрестья и ударил кинжалом под правую руку. Фредерик же и не подумал бить в голову мечом, а с подшага нажал ребром правой стопы на левую голень противника под коленом.

Пичокки повалился на землю, и в падении взмахнул мечом. Фредерик парировал длинной крагой латной перчатки и вонзил клинок в грудь упавшего противника.

— А! Дьявол! — вскрикнул Пичокки и опустил меч, но не выронил.

Фредерик отскочил назад.

— Стоп-стоп-стоп, господа, — закричал Петруччи и бросился между бойцами, — Вы что, в доспехах? Мы так не договаривались!

— Да ладно, я же не в латах, — ответил Фредерик, — Одна перчатка не может считаться доспехом. И я не взял кинжал, а твой друг взял. Перчатка стоит кинжала.

— А под накидкой у Вас что? Я же слышал, кинжал попал как в железо.

— Кольчуга, — Фредерик поднял подол накидки, — Не латы же. И ноги без защиты, и шлема нет, и правая рука даже без перчатки.

— Мы не оговаривали доспехи, — сказал Бонакорси.

— Потому что я не думал, что он в кольчуге, — ответил Петруччи.

Пичокки тем временем поднялся на ноги.

— Признай свое поражение! — заявил Фредерик, — Я не желаю проливать лишнюю кровь!

— Да хрен тебе! — выкрикнул Пичокки, закашлялся и прикрыл рот рукавом.

Посмотрел на испачканный в крови локтевой сгиб и нехотя произнес:

— Признаю. Есть здесь доктор?

— Конечно, есть! — радостно провозгласил Бонакорси, подбежал к стоявшему среди немногочисленных зрителей Мальваузену и обнял его за плечи, — Лучший в окрестностях дипломированный врач!

— Тони, ты что творишь? — прошипел Мальваузен.

— Втираюсь в доверие, — шепотом ответил Бонакорси, — Кто-то из них связан с де Круа. Или мальчишка. Помнишь, свидетели говорили, что с де Круа едет оруженосец? Или генуэзцы. От меня телегу золота увел именно что генуэзский браво. Снова поделимся. Мне парень, тебе эти.

— Этих нам сам губернатор навязал, — недовольно ответил Мальваузен.

— Но они же не люди губернатора. Никаким генуэзцам нам сейчас нельзя доверять.

— Мог бы предупредить, но ладно, давай так.

Мальваузен ранее не встречал ни этого оруженосца, ни этих генуэзских браво. Подозрения Тони показались ему оправданными.

Тем временем, Фредерик тихо сказал Симону:

— Отвлеки их, а я сбегу.

— Как?

— Показательной операцией. Я ему, кажется, что-то важное проткнул.

— Тут уже есть врач.

— А ты с ним поспорь. Может, у него каких-то важных лекарств нет. Разберешься.

Раненого Пичокки уже тащили в аббатство.

— Полагаю, вам понадобится помощь, — сказал Симон Мальваузену, — Очень интересный случай.

— Вы тоже врач? — удивился тот.

— Имею некоторое представление.

Фредерик, воспользовавшись тем, что всем стало не до него, сбежал. Незаметно покинул толпу, выбрался на конюшню, быстро оседлал коня и был таков.

Вместе с ним выбрался и Бонакорси.

— Тони, ты-то куда торопишься? — спросил Фредерик.

— Я как бы слежу за Вами, мессир, — улыбнулся Тони.

До Сакра-ди-Сан-Мигеле оставалось часа полтора или два в нормальном темпе. До заката — меньше часа. Но лошади достаточно отдохнули, чтобы выдержать часовую гонку до ночлега. Всадники дали шпор и в сумерках уже въезжали в деревню Сан-Пьетро, расположенную ниже Сакра-ди-Сан-Мигеле.

— Постоялый двор, — сказал Бонакорси, — Заглянем?

— Зачем? Поспешим в обитель, — не согласился Фредерик.

— Вдруг кто-то из наших здесь?

— Ну, давай. Только быстро.

Тони оказался прав. Монахи во избежание греха впускали на ночлег только духовных лиц. Светские же богомольцы и путешественники, коим угодно было посетить намоленную обитель и обратиться с благодарственной или просительной молитвой к святому Михаилу, ночевали на постоялом дворе в Сан-Пьетро.

За столиком у камина сидели Фуггер, Дино, Устин и Книжник.

Устин с Дино только в час пополудни добрались до Санта-Мария-ди-Карпиче. Следователь-доминиканец от инквизиции как раз недавно уехал. Но показания Устина инквизитора и не заинтересовали бы. Русский рыцарь приехал в аббатство задолго до алхимика и никак с ним не пересекался. Всей пользы, что Устин подтвердил отцу Августину, что алхимик действительно Иеремия Вавилонский из Генуи, а не какой-то самозванец. Впрочем, и викарий придерживался того же мнения, и отец Августин сам признавал, что алхимик сделал что положено алхимику, и хорошо украсил мистерию.

Устин забрал Книжника и уехал «домой». Аббат подумал, что Устин возвращается в Ревильяско к Сансеверино. Устин же, не желая врать священникам, сказал «домой» с тем неочевидным подтекстом, что он убывает на Родину.

Книжник, как старый госпитальер, не чувствовал себя своим среди бенедиктинцев, да и остаться жить в аббатстве ему не предлагали. Он просто ждал Устина, чтобы уехать вместе с ним. Удивился, когда узнал про новый путь домой через земли императора, но не огорчился. Идея написать книгу про Московию Книжника не покинула, а к французскому высшему обществу он, стремясь к праведности, не тяготел. По пути до Гамбурга, не отвлекаясь на светские вечеринки, можно написать полный черновик, а потом показать наброски какому-нибудь охочему до знаний епископу или курфюрсту и еще года два-три доводить книгу до удобочитаемого вида.

До заката как раз успели, потому что поехали прямой дорогой из аббатства сразу в Сакра-ди-Сан-Мигеле. Дорог в окрестностях не то, чтобы много, и Книжник запомнил, что отец Жерар с братией прибыл прямым путем, а не через Турин.

— Мессир Фредерик, — привстал навстречу Дино, — Я смотрю, с Вами все в порядке.

— Благодарю, — удивленно ответил Фредерик, — А что со мной может быть не в порядке?

— Сеньор Кокки опасался, как бы Вы не нанесли Турину слишком много побочного ущерба в процессе вызволения некоей дамы.

— Даму-то спасли? — спросил Фуггер.

— Спасли даму и сразу домой. Между прочим, пожары начались еще когда мы шли в ту сторону.

— И вы ничего нового не подожгли?

— Ничего заслуживающего внимания. Господа, я сразу вас огорчу. За нами погоня. Кажется, пока без солдат. Но со всеми полномочиями, заверенными печатями герцога Савойского и декурионов Турина. И еще дознаватель от инквизиции. Утром надо сразу на рассвете вставать и гнать в Шамбери что есть духу. Или обратно, в сторону Турина, если вы не уверены, что уйдете через Шамбери.

— Сеньор Кокки не с вами? — спросил Бонакорси.

— Нет, — ответил Фуггер, — Его семья переехала за стены обители, поэтому Антонио решил провести ночь с женой. Я так понимаю, дальше он с нами не поедет.

— Я тогда схожу в аббатство, поколочу в двери. Надо, чтобы дядя Максимилиан и тетя Шарлотта уже на рассвете были готовы выехать, — сказал Фредерик.

— Тогда надо поспешить, — сказал Книжник, — Скоро вечерня. Монахи на ночь глядя могут и не пустить, ибо Устав. Но могут и пустить, ибо Устав силен не только буквой, но и духом.

— Думаете, они настолько чисты, что не испугаются завтрашнего следователя от инквизиции?

— Вряд ли, — ответил Книжник после небольшой задержки, — Обычно у бенедиктинцев везде порядок, но сам отец Жерар относится к своим подопечным с некоторым предубеждением. Даже если они натворили ничего по-настоящему предосудительного, то он из осторожности предпочтет предположить, что натворили. Я, пожалуй, пойду с вами. Не так-то просто разговаривать с монахами о подозрениях и злоупотреблениях.

Бонакорси подумал, что может пойти не так, и ничего не надумал. Но на всякий случай зарядил нож-пистолет.

В начале декабря Тони удачно купил в Генуе охотничий нож, к которому стволом вдоль клинка был приделан ствол с колесцовым замком. Рукоять из рога, как у охотничьего ножа. Ножны на поясе, как будто это простой длинный нож. Можно носить на поясе уже заряженным, с пулей в стволе, с порохом на полке и с взведенным замком. Ножны следовало повесить на пояс вертикально. И к ним прилагалась поясная сумка, которая крепилась на пояс двумя петлями по сторонам от ножен, маскируя замок. Пару раз Тони успешно применял это оружие как пистолет и как острый нож. Сейчас на поясе висел меч, а хитрый ножепистолет хранился в седельной сумке.

5. Глава. 28 декабря. Встреча после вечерни

Похоже, успели прийти как раз перед вечерней.

— Устав не благословляет нас пускать мирян на ночь, вам внизу должны были сказать, — сразу заявил невидимый привратник.

Книжник в ответ помянул Господа, святого Бенедикта и орденскую Конгрегацию в Клюни.

Привратник приоткрыл створку. Судя по отсутствию тонзуры на непокрытой голове, это не монах, а послушник.

— У нас срочное дело лично к отцу Жерару и к его главным постояльцам! — заявил Книжник.

— Да? А что такого случилось?

— Инквизитор. С секретным предписанием.

— У нас вроде всегда все в порядке, — послушник с легким удивлением оглядел стоящих перед воротами священника, оруженосца и горожанина с лошадьми в поводу, — Но дело да, важное. Кто из вас инквизитор?

— Он будет завтра. Мы предупредить.

— А. Хорошо. Конюшня вот, за углом. Отведу вас к отцу Амвросию, отец Жерар на том дворе живет.

Неплохая у них тут конюшня. Рядом с ней навес, чтобы телеги не мокли. Поставили лошадей в стойла, огляделись. Вот под навесом укрытая тентами карета, рядом какие-то три телеги…

— Брат Книжник, — сказал Фредерик, — Посвети вот туда.

Книжник сделал несколько шагов в ту сторону.

— Это наша телега.

Фредерик подбежал к телеге, откинул тент. Книжник подошел с фонарем.

— Никакого груза. А это, кажется, пятна от крови.

— Эй, куда вы! — возмутился послушник.

— Сдается мне, вы укрываете грабителей, — спокойно сказал Фредерик и положил руку на эфес.

— Никаких грабителей, вот те крест!

— Это моя телега, и ее вчера угнали из Санта-Мария-ди-Карпиче.

— Ничего не знаю, — открестился послушник, сделал шаг назад и повернулся, как будто хотел сбежать.

— Чтоб нам за лоха не подсесть? — ехидно спросил Фредерик.

Фредерик шагнул к нему, и послушник пустился наутек. Но в штанах бегается куда быстрее, чем в сутане.

— Тревога! Шухер! Атас! — успел он крикнуть, прежде, чем Фредерик догнал его, сбил с ног и придавил коленом.

— Здесь церковная юрисдикция и комменда, фраер капустный! Здесь даже сам герцог не властен! Здесь даже епископ права качать не может! — возмущался пойманный. Правда, уже негромко.

Старые опытные воры на первом обвинении не прокалываются. Только тем, кто хорошо владел собой и мог сыграть роль, Жерар доверял легенду монаха. Остальные рядились в послушников. Ляпнул что-то не то? Грешник и кается, что не так?

— Брат Книжник, — сказал Бонакорси, — Позовите на помощь всех наших из Сан-Пьетро. Боюсь, что у этой крепости слишком большой и не особенно благочестивый гарнизон.

Книжник сел на своего мула и быстрым шагом поехал обратно. Бонакорси поднял фонарь со свечой, который обронил липовый послушник. Хотя почему липовый? Может, он честно исполнял воровское послушание?

— Еще откроешь рот, зарежу, — сказал Фредерик, — Топай на конюшню.

Пленного посадили на табуретку. Бонакорси развязал свой дорожный мешок и достал скатку с медицинскими инструментами.

— Мама, — тихо сказал послушник.

Бонакорси достал треногу для трепанации черепа.

— Это еще что? — спросил Фредерик.

— Инструмент для извлечения камня глупости. Ставится на голову, вот так. Кожа надрезается крестом и отворачивается в стороны. Этим сверлом делается дырка в черепе.

— Господи, что вы за изверги такие! — взмолился послушник, — Ну дурак я, дурак. Оставьте мне мой камень глупости, только голову не сверлите. Я вам и так все расскажу.

— Ты не слишком быстро сдался? — спросил Фредерик.

— В натуре, — добавил Бонакорси.

— Я же вижу, что вы свои, а не законники.

— Мы похожи на монахов?

— Да кончай притворяться, спалился уже. Зашли на хату втроем, развели открыть ворота байкой про инквизитора. Сразу наезд про телегу, а потом пытать. Законники так не делают.

— А кто делает?

Бонакорси тем временем жестко установил треногу на голове пациента.

— Слышь, давай без этого всего, — жалобно попросил пленный, — Вы братва и мы братва. Я ничего не решаю, я шестерка на подхвате. Надо побазарить, побазарьте с Жераром и с Амвросием. А вы кто в натуре?

— Телегу из Генуи видел? — спросил Бонакорси.

— Пароконная, тяжелая. Такие не только в Генуе.

— В Генуе кого знаешь, про кого слышал?

Тони когда-то служил лейтенантом городской стражи. Далеко отсюда, но некоторые обороты в ходу от Венеции до Генуи и дальше.

— Да я там не был ни разу. Говорят, Портовые море держат, а Беккино дорогу.

— Ладри?

— Не слышал.

— «У Мавра»? — спросил Фредерик.

— Малина такая, да?

— Где Пьетро Ладри?

— Кто?

— Хозяин этой телеги. Такой, со шрамом на лбу. С поварским ножом ходит.

— Похоронили его. На кладбище в Сан-Пьетро. Днем отпели раба Божьего Пьетро.

— Отвечаешь? — спросил Бонакорси.

— Так я и закапывал.

Как и следовало ожидать, главари не поставили ночным привратником кого-то из участников мистерии, которые только что вернулись. Поставили младшего из тех, кто встречал Жерара утром.

— Кто тут масть держит? — спросил Бонакорси.

Фредерик удачно зашел с «Чтоб нам за лоха не подсесть» из вчерашней песенки Кармины. Но без Бонакорси он бы не смог поддержать первое впечатление, и разбойник понял бы, что имеет дело не с себе подобными. Да Фредерик и не знал итальянский воровской жаргон. Тони же не забыл, как ботать по фене, и подыгрывал без труда.

— Жерар. То есть, отец Жерар. И отец Амвросий. И Николя. А вы под кем ходите? Обзовитесь, да?

— Федериго Ладри из Генуи, — представился Фредерик и почти не соврал, — Вы убили моего шурина и украли его телегу с очень ценным имуществом.

— Ой, ну это Жерар днем приехал. Может, не он твоего родича замочил. Может, они вместе дело замутили, а его фраера какие-нибудь мочканули. Жерар же не сбросил его в кусты как лоха, похоронил честь по чести как четкого пацана, отпел за упокой.

Весь день Фредерик рассматривал и версию, что Пьетро пустился в бега. Маловероятно. Но там достаточно золота, чтобы свести с ума простолюдина. Даже Иеремию Вавилонского зацепила золотая лихорадка. Хотя мудрый человек, ученый. Даже Фабио Моралью, который всю жизнь, по словам Кармины, жил по совести, берегов не терял и за край не заступал.

Конечно, надо поговорить. Скорее всего, золото где-то здесь. Но в этой огромной крепости его можно годами искать. Хорошо, что Тони говорит с этими на одном языке.

— Сколько вас тут? — спросил Фредерик.

— Дюжины две, — пожал плечами пленный, — Еще повар с поварятами, но они вроде как не совсем наши. Жерар говорил, что с этими надо за базаром следить.

— Постояльцы? Гости?

— Никого. Вчерашние уехали, сегодня никого не впустили. Отец Амвросий сказал, что заехали рыцари, которым не откажешь.

— Точно?

Вопрос очень важный. Для порядочного человека. Если дойдет до мечей, то есть ли здесь непричастные, или убивать всех и как зовут не спрашивать,.

— Ну не знаю… — развел руками послушник, — Дон Убальдо с семьей считается как гости?

— С доном Убальдо у нас договор… — задумчиво сказал Фредерик, — … Зять его тоже здесь?

— Да. И зять, как его…

— Антонио Кокки из Генуи.

— Да-да-да, запамятовал. И Филомена Убальдо здесь, и их дети. И Гвидо. С бабой рыжей.

— Гвидо с рыжей? — удивился Бонакорси.

— Ну сказал, что его баба, чтобы не трогали.

— Хорошо.

Пленный уже было начал сомневаться, что он имеет дело с блатными, но они, оказывается, знают дона Убальдо и его семью.

— А что за рыцари заехали?

— Так ну какая вам разница? Жерара спросите. Или Амвросия. Скажут, что я трепло. Оно мне надо?

— Я знаю карету, которая стоит у вас в сарае. И большого коня в крайнем стойле.

— Ладно-ладно. Отец Жерар днем привез даму в этой карете. Как звать, не знаю. И к ней вечером муж верхом приехал. Мне не представился.

— Да ты, я погляжу, умный. Может, у него и нет никакого камня глупости? — спросил Фредерик.

— Думаю, нет, — согласился Бонакорси, ослабил зажимы и снял хитрое устройство с головы допрашиваемого.

— Уф. Ну вы звери, конечно. Нет, я понимаю, шурин помер. Дело серьезное. Но не дырку же в голове сверлить.

— Веди.

— Куда?

— Кого мы встретим в этом большом доме?

— Отец Амвросий тут живет. Еще пара наших, еще кухонная бригада. И гости. Обычно паломники, а сейчас только семья дона Убальдо.

— Они все сейчес здесь?

— Только повар с поварятами. И гости.

— А остальные все где?

— Если вечерня уже закончилась, то они на верхнем дворе.

— Прекрасно. Идем.

— Куда?

— На верхний двор.

— Побойтесь Бога, там пятнадцать рыл.

— Подождем остальную братву, — сказал Бонакорси.

«Остальная братва» появилась довольно быстро. И сам Антон Фуггер, и вся его рать. То есть, Устин, Книжник и Дино.

— Господа, — сказал Фредерик, обращаясь преимущественно к Фуггеру, — Мы имеем дело или с предательством, или со скрытыми врагами, которые ударят нам в спину, если мы пройдем мимо. Здесь в сарае телега, которую угнали в Санта-Мария-ди-Карпиче вместе с собственностью семьи де Круа и собственностью нашего алхимика. Имущество охранял мой шурин Пьетро. Он погиб и похоронен здесь.

— Вы что, не братва? — спросил привратник, — В натуре не похожи.

— Он нам нужен? — спросил Фуггер, — Или рискнем оставить в тылу?

— Не нужен, — сказал Фредерик.

— Дино.

Дино взял привратника за плечо и повел к конюшне. Не довел. Тихо достал кинжал и ударил в спину.

«Он не добрый. Он вежливый. И на дай Бог перепутать», — вспомнил Бонакорси.

— Ворота на внутренний двор здесь, и не может не быть входа в церковь из внутреннего двора, — сказал Книжник.

— Церковь или ворота? — спросил Фредерик Устина.

— Не привык к вашим церквям. Ворота, — ответил Устин.

В руках Устин держал лук. «Не настоящий лук, а палка с веревкой». Но от «внутреннего двора» стоит ожидать, что это открытое пространство даже не в сто шагов.

— Тони?

— Церковь, — ответил Бонакорси.

Потому что церковь, значит с Фредериком. С ним уже брали крепость ночью.

— Я с фонарем к воротам, — сказал Фуггер, — Брат Книжник с фонарем в церковь. Дино со мной.

Приоткрыли ворота. Во дворе никого. В двухэтажном доме по диагонали через двор вроде бы пьянка на первом этаже. Орут песни и совершенно не благочестивые. На втором драка. Вот человек упал с балкона. Плюхнулся как живой, вскрикнул и потерял сознание.

— Еще проще. Подходим к двери и не даем им выйти, — сказал Фредерик.

Впятером двинулись через двор, держа оружие перед собой.

Не успели. Из дома выбежал человек.

— Лови его! — заорали вслед.

— Хрен вам в натуре! — крикнул через плечо беглец.

И во двор вывалилась вся братия-братва, кто с мечом, кто с кинжалом, кто с дубинкой.

— Гвидо, сюда! — позвал Бонакорси.

Четверо бойцов, ну пятеро, считая Гвидо. Плюс двое гражданских. Против, сколько их там? Больше дюжины. На ровном месте. В темноте, при свете только свечей из окон того дома и двух фонарей со свечами в руках Фуггера и Книжника. Не порубить бы друг друга.

— Стойте, добрые христиане, — раздался духовный бас, и впереди разбойников вышел толстый священник.

— Я отец Амвросий, здешний госпиталий. Кто вы и что вам надо в нашей обители? — спросил он.

— Это не монахи, это разбойники, — выдохнул Гвидо.

— Твои друзья, Гвидо? — раздался голос с балкона.

— Братва из Генуи, — наудачу ответил Фредерик.

— Обзовитесь. Под кем ходите, кого знаете.

Этот вопрос при Фредерике уже задавали, и он вспомнил, как на него ответила Кармина.

— Ладри из Генуи. Знаем Лиса Маттео и Томазо Беккино.

— Хотим предъявить за Пьетро Ладри, — добавил Бонакорси.

— Кто такой Пьетро Ладри? — спросил с балкона Жерар.

Он вспомнил, что алхимик и его ученик были из Генуи, и убитого ученика как раз звали Пьетро. Но спросил на всякий случай, чтобы не признаваться.

— Ученик алхимика, которого вы ограбили. Телега стоит у вас в сарае.

— Предъявляешь?

— Предъявляю, — сказал Фредерик.

— Отвечаешь?

— Отвечаю. Хоть божий суд.

Правильнее бы было порубить их всех, но их в три раза больше. Был бы здесь дядя Максимилиан, и можно бы вовсе не разговаривать.

Из узкой башни, стоявшей в другом углу двора, вышел хромой рыцарь. В левой руке он держал подсвечник и два длинных ножа. В правой — еще один нож.

— Я ничего не пропустил? — спросил рыцарь.

— Дядя Максимилиан! — обрадовался Фредерик, — Это разбойники!

— Знаю. Кто главный?

— Вот этот в сутане, — Фредерик указал на Амвросия.

— Нет. Вот тот на балконе, — сказал Гвидо.

Макс прикинул, что до балкона далеко, и метнул первый нож по силуэту Амвросия. Убить столовым ножом сложно, как его ни бросай. Но ранить можно.

— Ой, твою мать! — взвизгнул Амвросий. Нож хорошо воткнулся в пузо, но ничего важного там не задел.

— Мамочки! — заорал он на второй нож, который прилетел в бедро.

— Матерь Божья! — на третий, в грудь.

Для боя у Максимилиана остался меч, за которым он сходил на второй этаж башни.

— Переговоры закончены, — сказал Макс, — Капитуляция принимается.

— Ты-то кто хоть такой? — спросил кто-то из темноты.

— Визитатор, — ответил Макс, — От епископа.

Представиться инквизитором было бы слишком наглым самозванством. А представиться проверяшкой и другом епископа — сойдет.

— У нас типа это… автономия, — сказал тот же грустный голос, — Мы под епископом не ходим.

— Господь разберется, — ответил Максимилиан по-французски и перешел на родной диалект, — Фредерик, нам нужны пленные? Если что, у меня один есть.

— Если только главный, — ответил Фредерик.

— Кто главный? На балконе?

— Да.

— Далеко. Сбежит.

— Живым нужен? — спросил Устин.

— Нужно, чтобы не ушел, — ответил Максимилиан.

— Не ссать! — крикнул от дома Николя, — Их всего четверо, и один хромой!

Если бы разбойники сообразили, что против них три рыцаря, они еще могли бы при численном преимуществе пойти на прорыв, и кто-нибудь смог бы убежать. Но они приняли незваных гостей за генуэзскую братву, а про то, что в башне был именно рыцарь, знала даже не половина из них.

Устин вскинул лук и выпустил по темному силуэту на балконе три стрелы. Он не пополнил колчан после мистерии, и стрелы оставались последние. Макс поднял меч и пошел на врагов. Из «генуэзской братвы» вперед двинулись всего двое. Фредерик и Бонакорси. Чуть позже Устин сунул лук Книжнику и присоединился к ним с саблей. Дино остался защищать Фуггера, а Гвидо поначалу струсил.

Бесхитростный встречный бой получился для рыцарей как подарок. Не пришлось гоняться за разбойниками по двору в темноте. Еще и впереди оказались самые смелые и хорошо вооруженные.

— Арбалет! — раздался женский крик, — Берегитесь!

Николя, оказывается, отступил к дому не из трусости, а за арбалетом. Рычаг, болт, готово. Кому достанется?

Максимилиан обернулся и замер. Он стоял посреди двора, и никуда не успевал отпрыгнуть на протезе.

— Лови! — с земли под балконом приподнялся человек и бросил в Николя мечом.

Не попал, конечно, но сбил прицел. Николя дернулся, но не выстрелил и снова вскинул арбалет. Макс так и не сообразил, что неплохо бы лечь.

В Николя запустил мечом Фредерик. С тем же результатом. Бонакорси вспомнил про ножепистолет и выстрелил. Предсказуемо промазал. Николя снова прицелился, но теперь на него бежал Устин с саблей.

— Щелк!

С десяти шагов промахнуться сложно, но Николя промахнулся. Устин уловил момент и качнулся в сторону за мгновение до выстрела. А потом зарубил стрелка.

В короткой бесхитростной резне не удалось уйти никому.

— Пять! — сказал Максимилиан с середины двора.

— Три, — ответил Фредерик.

— Четыре и один на балконе, — сказал Устин.

— Один, — сказал Бонакорси.

— Один, — сказал Дино.

— И еще три! — сказал Гвидо, — Я на убегавших охотился, ни один не ушел.

— Те, что лежат, точно мертвы? — спросил Фуггер, — Дино, Гвидо. Добейте.

В середине дворе поднялся один силуэт.

— Эй-эй, господа хорошие. Я сдаюсь. Если что, я теперь за главного. Я много знаю — сказал брат Ручка.

— Ты-то почему? — приподнялся раненый брат Амвросий, — Госпиталий главнее казначея.

— Ну и иди первым в рай.

Ручка подскочил к толстяку и перерезал ему горло. Тут же бросил нож и поднял руки.

— Сдаюсь-сдаюсь! На все вопросы отвечу, все покажу и расскажу.

6. Глава. 29 декабря. Подлинная история отца Жерара

— Рад вас видеть, господа, — произнес знакомый голос из-под балкона.

Книжник прошел ближе к дому с балконом и осветил раненого.

— Здравствуйте, маэстро Кокки. Как здоровье? — поинтересовался Бонакорси.

Все подошли поближе. Фуггер тоже посветил. Под чулком на правой голени торчала кость, и чулок вокруг весь пропитался кровью.

— Я упал с балкона на раненую ногу и, кажется, сломал ее, — прокомментировал Кокки.

Он старался быть спокойным, но говорил очень тихо.

— Открытый перелом, — констатировал Бонакорси, — Раз уж пациент не умер, стоит лечить. Вправить, наложить шину, обработать рану.

— Ампутация? — спросил Максимилиан.

— Пока нет.

— Пока? — воскликнул Кокки.

— Вдруг срастется, — пожал плечами Бонакорси, — Открытый перелом может и не срастись. Но завтра здесь будет алхимик Иеремия Вавилонский, а у него, сдается мне, есть какие-то препараты, которые способствуют заживлению ран.

— Тони, чего тебе не хватает? — спросил Максимилиан.

— Для начала нужно перенести пациента в палату, где бы он мог спокойно лежать хотя бы несколько дней. Потом нужно освещение, бинты, палки для шины. И помощник. Хотя бы один, лучше два.

Фредерик посмотрел на торчащую кость и поморщился. Не рыцарское дело копаться в кровище.

— Я помогу, — сказал Книжник.

Устин скинул свой теплый плащ. Общими усилиями раненого переместили на плащ, вчетвером подняли и понесли вокруг церкви в гостиницу.

— Разве этот двухэтажный дом с балконом не ближе? — спросил Бонакорси.

— Это место преступления, и завтра сюда приедут дознаватели от церковных и светских властей, — ответил Фредерик, — Подходящее место это гостиница и первый этаж. Эй, как там тебя?

— Гвидо, мессир.

— Гвидо, возьми за этот угол. Дино, Книжник, Тони. Герр Фуггер, будьте любезны осветить дорогу. А мне пока надо поговорить с дядей.

— О чем? — спросил Фуггер.

— В башне пленные дамы, — ответил Максимилиан, — И моя жена. Вы хотите войти в легенду как освободитель дам?

— Нет. Если легенда в вашей власти, сделайте так, чтобы я в ней не упоминался.

— Хорошо.

Процессия с импровизированными носилками потянулась к воротам. Во дворе остались Максимилиан, Фредерик, Устин и Ручка.

— Я немного запутался, — сказал Фредерик Максимилиану, — Мы хотим сдать золото Фуггеру или королю?

— Королю, — твердо ответил Макс, — Шарлотта придумала, что мы должны оказать услугу Фуггеру, чтобы иметь возможность для отступления, если попадем в немилость к Его Величеству. А ты про какое золото? То, что, как говорит Шарлотта, отдано на хранение епископу Пьяченцы?

— Мы оказали услугу полностью? — Фредерик ответил вопросом на вопрос.

— Мы сделали что могли и покидаем Турин.

— Значит, Фуггеру золото не отдаем?

— Какое золото?

— То, что у нас забрал Маккинли в Борго-Форнари. Я иду по его следу с тех пор, как вернулся в Геную из Пьяченцы.

— Оно здесь?

— Уверен. Здесь телега, в которой его везли.

— Фредерик, ты займешься поисками. Устин, тебе пленные, а я успокою дам.

— Пленный, — поправил Устин, — Я вижу только одного.

Ручка спокойно стоял в пяти шагах от рыцарей.

— В башне еще один. Отведи их в гостиницу, чтобы были под присмотром. Там и допросим.

Устин направился к Ручке.

— Кому из тех, кто приехал с тобой, можно доверять? — спросил Максимилиан Фредерика.

— Только Устину, — ответил Фредерик, — Он с Фуггером, но они просто попутчики.

— Найди золото, найди в конюшне вьюки и лошадей. Говоришь, завтра здесь будут дознаватели?

— Будут. Мы с Тони их обогнали.

— Значит, мы должны выехать с золотом на рассвете в сторону Турина. Куда едет Фуггер?

— В сторону Шамбери. Дино, Устин и Книжник с ним. Тони останется ждать дознавателей. Он как бы наш лазутчик в лагере врага.

— Хорошо.

Все пошли к башне. По пути Фредерик спросил Ручку:

— Кто приехал на телеге, которая стоит в сарае рядом с каретой?

— Отец Жерар.

— Где груз с телеги?

— У него в келье. Вот этот дом, второй этаж. Где балкон.

Фредерик сразу же ушел в сторону дома с балконом.

Из башни навстречу рыцарям вышли Анна, Беатрис и Шарлотта. Жанна боязливо держалась позади дам.

— Ах, наш спаситель! Мы так страдали! — воскликнули Анна и Беатрис и чуть было не бросились целовать рыцаря.

— Разрешите вам представить мою супругу, — сказал Максимилиан.

Дамы тут же прикусили языки по поводу своей благодарности, не имеющей границ.

— Шарлотта де Круа. Анна де Бомон и Беатрис де Плесси.

— Очень приятно.

На самом деле, никому не было приятно, но ситуация не располагала к взаимным подколкам.

Заплаканная Шарлотта обняла мужа.

— Тебя так долго не было!

— Тише, тише, со мной все в порядке.

— От тебя пахнет этими дамами?

— Анна и Беатрис мне очень помогли.

Дамы улыбнулись.

— Идемте в гостиницу, — предложил Макс.

В столовой гостиницы собрались все участники событий. Повар и поварята сопротивления не оказали и выразили почти искреннее удивление в ответ на новость, что аббатство, кто бы мог подумать, захвачено разбойниками. Поэтому их убивать не стали, а посадили в кладовку под замок.

Гвидо как раз только что освободил оттуда Марту и ходил перед ней павлином, изображая из себя полноценного солдата армии победителей.

Филомена Кокки уложила спать детей и помогала на операции мужа. Бонакорси оперировал, Книжник ассистировал. Палки для шин принес Устин. Он нашел кладовку с инструментом и раздербанил пару лопат.

Дино пробежался по кухне и собрал на стол. Хлеб, сыр, вино. Зажег все свечи в подсвечниках.

Макс представил дам рыцарям, а рыцарей дамам. Фуггер предпочел остаться инкогнито.

Дамы были слишком возбуждены, чтобы что-то связно рассказывать, поэтому Шарлотта предложила допросить пленных.

— Я здесь один из младших и не в чем не виноват. Меня соблазнили и заставили, — первым делом сказал Мишель, — Клянусь, что на моих руках нет крови, и я не участвовал ни в разбоях, ни в грабежах, ни в убийствах.

— А в похищениях и лишении свободы? — спросила Шарлотта.

— Я никого не похищал. Они просто привезли дам, кому-то надо было о них заботиться. Отец Жерар выбрал меня, потому что я добрый.

— А ты? — спросил Максимилиан Ручку, — Насколько ты главный? Или соврал?

— Я тут не главный. Я остался старшим, когда вы убили Жерара, Николя и Амвросия. Хотите, я вам расскажу историю аббатства? Если обещаете отпустить, я и казну сдам.

— От начала времен? — усмехнулся Максимилиан, — От Иисуса или от Авраама?

— Нет, от Амвросия и Жерара.

— Рассказывай.

— Дело было так, — зачастил Ручка, — Это не первый фальшивый монастырь у нашей шайки. Несколько лет назад был первый. Наш приор, отец Жерар, наш госпиталий, отец Амвросий и я там встретились первый раз. Еще несколько человек здесь из старого состава, оттуда же.

— Брат Николя? — спросил Устин.

—.Жерар потом его привел. Разбойник с большой дороги. Но не из тех, кто по грошику бедняков обирает, а из тех, кто один раз возьмет большой куш и потом на пару месяцев сбегает в другой город чтобы пожить в свое удовольствие.

В том, первом, монастыре Жерар был на вторых ролях. Он до этого был атаманом разбойников, но ему очень понравилась идея ложного монастыря, и он пришел учиться, как управлять обителью.

Амвросий и тогда служил госпиталием. Он вообще не то доктор, не то алхимик, а по воровской специальности отравитель.

Я был просто казначеем.

— Просто казначеем? — усмехнулся Фуггер, — Кого попало казначеем на назначат. Кто ты такой?

— Он фальшивомонетчик, — пискнул Мишель.

— Вообще да, — недовольно сказал Ручка, — Но я был судим не за это, а за финансовые злоупотребления.

Когда нечестивый монастырь разгромили, старшие организаторы успели сбежать. Идея им понравилась, и они решили ее повторить. Им нужен был монастырь, соответствующий нескольким условиям:

Расположенный в не самом доступном месте. Понятно, что фальшивый монастырь в центре города будет слишком на виду. Даже Сакра-ди-Сан-Мигеле слишком на виду, но сюда надо долго подниматься.

Не владеющий землями и не извлекающий богатство из недвижимости. Это слишком лакомый кусок, и монастыри-землевладельцы постоянно на виду из-за множества хозяйственных связей и имущественных споров. Здесь ничем не владеющий Сакра-ди-Сан-Мигеле как раз впору.

Не избалованный визитами высшего руководства. Понятно, что фальшивые монахи отличаются от настоящих. Да, сутана делает человека невидимкой. Но только для мирян. Сами монахи читают друг друга как духовную книгу. И сразу поймут, на какую книгу похож человек в сутане. На Евангелие, на Псалтырь, или, не дай Бог, на Декамерон. Здесь снова подходит Сакра-ди-Сан-Мигеле с его автономией и аббатом, который живет буквально за горами.

Имеющий доступ в окрестностях к источнику нечестного дохода. Какой смысл захватывать обманом монастырь в горной деревне, если там некого грабить и обманывать? Вот Сакра-ди-Сан-Мигеле стоит на большой дороге, где постоянно появляются новые люди, которых никто в окрестностях не знает, и которых начнут искать не сразу и не отсюда.

Находящийся в упадке и малонаселенный. Конечно, монастырь-землевладелец таким не будет. Но обитель в горах, живущая на пожертвования, вполне может иногда испытывать тяжелые времена. Как раз прошлой зимой здесь прошла эпидемия, и много монахов умерли. Послушники бежали в бенедиктинский же Санта-Мария-ди-Карпиче, а с пополнением как-то не задалось.

К прошлой зиме Жерар и компания уже больше года, как разбрелись по аббатствам, договорившись, что как только найдут подходящий вариант, соберут всю братию. Или братву. Переписку в Сакра-ди-Сан-Мигеле той зимой контролировал Амвросий. Он и вызвал сюда всех остальных.

Как вы, наверное, знаете, у бенедиктинцев аббат избирается пожизненно. Иногда это кандидатура, которую невозможно отклонить. Например, уважаемый человек из местного рыцарства. Но в случае с автономией, должность аббата занимает священник, который живет вне аббатства, у нас это епископ Гренобля. Приор же должность не выборная. Приора назначает аббат по представлению братии.

Амвросий отравил старого приора, Жерар с рекомендациями Амвросия съездил к епископу Гренобля как новоизбранный приор. Епископ его утвердил. Жерар талантливый лицедей, а епископ, говорят, уже тогда был серьезно болен.

Таким образом, Жерар получил полный контроль над аббатством. Немногочисленные оставшиеся к этому времени честные старые монахи были отравлены и похоронены. Братва Жерара заняла все ключевые должности. Но одними отцами-начальниками монастырь жив не будет. На роли рядовых монахов и послушников они пригласили своих друзей-ловкачей. Среди преступников довольно популярно прикидываться монахами. Особенно, францисканцами. Францисканцы странствуют, собирая милостыню. Они не привязаны к монастырю, поэтому их сложно проверить.

Жерару удалось изобразить полноценную обитель силами маленькой банды. Скромная гостиница для паломников с госпиталием и поваром. Повар, кстати, настоящий и в статусе послушника. Монастыри, если вдруг уважаемые господа сомневаются, могут нанимать мирян на мирские работы. Поваров, кузнецов и все такое. Амвросий пригласил старого подельника, который держал трактир для воров.

Сам Жерар занимался дипломатией на высшем уровне, в чем неплохо преуспел. И отец Августин, и викарий, и соседи-госпитальеры из Сан-Антонио-ди-Ранверсо считали его настоящим приором. То есть, не то, чтобы он производил впечатление слуги Божьего, но впечатление крепкого хозяина он точно производил. Большие начальники таких ценят.

За гостиницей для паломников смотрели бывшие, ну как, относительно бывшие мошенники. Те, кто и раньше успешно изображал из себя монахов.Настоящие же разбойники, которые могли поставить под сомнение репутацию аббатства, жили во внутреннем дворе и никому лишний раз на глаза не попадались. Даже не всем из них приходилось выбривать тонзуру. Кто-то выглядел как послушник, а кто-то и как мирянин. Во внешнем дворе есть дорожка вдоль стены, чтобы можно было пройти от ворот до внутреннего двора, чтобы из окон не было видно. Конечно, лишний раз они не ходили.

Паломники приносили какой-то доход, позволяющий содержать гостиницу. На самом деле, на одни только пожертвования аббатство бы не выжило. Очень дорого содержать такую крепость в горах и хорошо кормить несколько десятков мужчин.

Аббатство жило за счет разбоя. Николя планировал нападения на богатых купцов в разных местах, нечасто и не одинаковые по почерку. Жерар договорился в Турине с Ночным Королем о сбыте краденого. Конечно, рискованно, но дон Убальдо очень умен, и лучше представиться, заходя на чужую территорию, чем начинать как тайный конкурент.

Жерар работал над дисциплиной и маскировкой. Заставлял братву вести себя как монахи, на худой конец, как послушники. У него неплохо получалось. Но любая ошибка стоила бы провала.

Разбойники бывают двух видов. Первые живут как честные люди. Иногда планируют сложные дела на большие суммы. Этими делами увеличивают свое богатство, которое представляют как честно заработанное. Таким даже забавно играть в монахов. С учетом того, что они живут в закрытом дворе и могут себе позволить оставаться собой, когда не выходят в люди

Вторые воруют и убивают, потому что не могут не воровать и убивать. Они и не притворяются честными людьми, а добычу пропивают и проигрывают в воровских шалманах. Они не могут без азартных игр, вина и девок. Несколько раз Жерар ошибался, принимая вторых за первых. Все его ошибки лежат на монашеском кладбище.

Прошло несколько месяцев, и Жерар столкнулся с той бедой, которая погубила его прошлый монастырь. Со скукой. Разбойники не монахи. Если их запереть в ограниченном пространстве, что они будут делать? Иногда надо съездить вниз за едой и дровами. Иногда надо отвезти краденое в Турин. Иногда надо проехать по дороге, поговорить с наводчиками, спланировать следующее ограбление. Но это уже для старших. Младшие начали скучать, драться друг с другом из-за пустяков, злоупотреблять азартными играми.

Больше всего мужикам не хватало баб. Жерар, понятное дело, не требовал целибата, но он решал вопрос по-своему, без женщин на территории. Разбойники по трое переодевались в мирское и получали денег, чтобы погулять в Шамбери. Понимаете, они тут ели от пуза, спали вдоволь. И бордель в Шамбери раз в месяц многих уже не устраивал. Братва запросила здесь постоянных шлюх, но Жерар и Амвросий были против, потому что тогда порядок бы рухнул. Даже если завезти много баб, чтобы всем хватило.

Анна и Беатрис переглянулись и хотели было возмущенно возразить, но поняли, что их шлюхами не назвали, и вообще, про них пока речи не было.

Ручка продолжил.

— Двух Прекрасных Дам на дороге захватили без прямого приказа Жерара.

Анна и Беатрис улыбнулись. Вот так надо говорить про них.

— Братва во главе с Николя решила, что внутренний двор достаточно скрытое место, чтобы завести там еще и дам себе на радость. А Жерар и Амвросий не будут возражать, когда увидят, что дисциплина только улучшилась. Кроме того, у Николя появится лишний рычаг воздействия на своих в виде допуска к дамам.

— Не проще наловить шлюх? — спросил Максимилиан, — Ведь дам будут искать.

— В любое другое время было бы проще, — ответил Мишель, — Но в Турин массово потянулись дамы и господа. А как раз шлюх наш добрый герцог запретил пропускать в сторону Турина. Так и сказал, что Благородным Рыцарям надлежит уделять внимание Прекрасным Дамам, а не шастать по девкам, которых снизу имеют все, кому не лень, а сверху — все, кому лень.

Все улыбнулись. Карл Добрый не прославился как острослов, и цитата, скорее всего, неточная. Но забавная.

— Николя не нашел шлюх, но братва бы не поняла, если бы он вернулся пустым. Он выбрал двух дам, которые странствовали без охраны. То есть, без рыцарей, с одними слугами, — продолжил Мишель.

— Дамы были… и есть! Очень красивые. Жерару пришлось согласиться, чтобы избежать бунта. Он, однако, смог установить порядок «посещения» дам. Ответственным за уход за дамами назначил меня. Ко мне братва и Николя относились несерьезно, а Жерар еще так выразился, есть ли, мол, желающий выносить горшки за дамами.

Чтобы братва не слишком досаждала дамам своим вниманием, он ограничил аппетиты до одного мужчины в день каждой. А чтобы дамы не побрезговали отвечать взаимностью, Амвросий выдал им неограниченное количество крепленого вина. В вине, которое я носил дамам, он растворял какой-то препарат. Поэтому дамы на второй-третий день уже были немного не в себе.

— Какой ужас! — сказала Шарлотта, — Бедненькие.

Анна и Беатрис прослезились.

— Вы же не думаете, что мы сами, по собственному желанию, этим занимались? — всхлипнула Анна.

— Они спаивали нас и травили колдовским снадобьем! — зарыдала Беатрис.

— Да, но вас не изувечили массовым насилием, — ответил Мишель, глядя в пол, — И все старались, чтобы вам тоже понравилось…

— Цыц! — прикрикнула Анна, — Я не желаю ничего об этом слышать!

Мишель втянул голову в плечи.

— Без подробностей про дам. Дальше, — сказал Максимилиан.

— Братва все равно чуть не переругалась, — продолжил Ручка, — Николя две недели гасил драки. Хорошо, что они с Жераром сами жили во внутреннем дворе, а не как Амвросий, в гостинице. И тут мы получили письмо от отца Августина.

Отец Августин, настоятель Санта-Мария-ди-Карпиче, спросил, нет ли у нас кулачных бойцов на мистерию. Жерар воссиял, будто Господь ответил на его молитвы. Убрал отсюда на неделю самых задиристых задир. Остальным… башни… хватило, чтобы не драться, и за неделю они более-менее… насытились. Задиры хорошо так выпустили пар. Они сегодня вернулись такие все добрые и довольные. И на неделю Жерар обещал, что дамы будут только для них.

7. Глава. 29 декабря. О прощении и раскаянии

Анна и Беатрис сидели обнявшись и плакали.

— Давайте, вы скажете, что нас держали в заложницах, — сказала Беатрис.

— Вас держали в заложницах, — подтвердил Макс.

— Но инквизитор допросит всех лжемонахов, — сказала Шарлотта.

— Отпустите их, — попросила Анна, глядя в глаза Максимилиану.

— Пожалуйста, — добавила Беатрис, — Дознаватели разберутся и без их показаний.

— Этих двоих?

— Всех.

— У нас кроме этих еще трое поваров, но они говорят, что не знали.

— Поваров оставьте. Отпустите тех, кто жил во внутреннем дворе.

— Хорошо.

— Прямо сейчас!

— Просьба Прекрасной Дамы — закон для рыцаря.

Макс подошел к Мишелю и Ручке.

— Дядя Максимилиан! — отвлек его Фредерик, который скромно стоял в дверях и слушал рассказ Ручки.

— Какой он у вас хорошенький! — умилилась Анна.

— Иди сюда, милый, — поманила его Беатрис.

— Дамы! — строго сказала Шарлотта, — Вас как будто опоили!

— Нас и опоили, — ответила Анна.

— Мы уже вторую неделю не просыхаем, — добавила Беатрис, — Грешные помыслы прямо волнами накатывают.

— Как мы покажемся ко двору в таком виде? — всхлипнула Анна.

— Подобное устраняется подобным, — сказала Шарлотта, — Снадобья, которые попадают внутрь с вином, вином же и вымываются.

— Да? Эй, красавчик-брюнет, налей нам по кружке!

Дино налил по большой кружке.

Фредерик же подошел к Максимилиану и шепотом заговорил по-немецки. Максимилиан кивнул, взял пленных за плечи и подтолкнул их к выходу. Фредерик жестом пригласил Устина, и они вдвоем вышли сразу за Максимилианом.

— Какой у тебя хороший муж, — сказала Анна Шарлотте.

— Прямо зависть берет, — добавила Беатрис.

— Можете мне немного помочь? — спросила Шарлотта.

Шарлотта подсела к дамам, и они тихо заговорили по-французски. Подслушивать никто не стал.

Фуггер махнул рукой, собирая своих, и так же тихо заговорил по-немецки.

— Служба Обеспечения выполнила свои задачи, насколько смогла. Пора покинуть Савойю. Несмотря на сегодняшние события, я не развернусь в Турин, и всем присутствующим советую уезжать.

— Меня в Турине чуть не убили несколько раз. Я не вернусь. Возьмите меня с собой в Шамбери, — сказала Марта.

— Возьму, — кивнул Фуггер.

Он вышел в операционную.

— Тони, отвекись на минутку. Ты завтра уезжаешь или остаешься?

— Я бы пока остался, — сказал Бонакорси, — Я как раз поступил на службу к нашим врагам. Кто-то должен остаться, чтобы рассказать им правильную версию сегодняшних событий.

— Согласен. Если все пройдет нормально, то по пути через Турин забирай Джино и встречаемся в Женеве. Долго не тяни. Я так понимаю, де Круа здесь не останутся, а мимо всей этой резни преследователи с разбегу не проскочат.

Прошло не меньше получаса, пока вернулся Максимилиан.

— Как там они? — тревожно спросила Беатрис.

— Они в темноте вышли за ограду, упали с горы и сильно ушиблись, — ответил Максимилиан, — Никто не сможет уронить тень на честь Прекрасных Дам.

— Наша благодарность просто не имеет границ, — сказала Анна и стыдливо потупила глазки.

— Герр Максимилиан, — сразу спросил Фуггер, — На рассвете вы с супругой уезжаете или остаетесь?

— Нам нет смысла бегать, — сказала Шарлотта раньше, чем ответил Максимилиан, — Мы должны вернуться и попросить защиты у Маргариты Австрийской. Даже Франциск не станет спорить с ней из-за нас.

— Зачем тогда мы ехали к викарию, чтобы на нас напали? — недовольно спросил Максимилиан.

— Могло прокатить, но не прокатило.

— Я думал, ты умнее.

— Я умная, но я беременная и хочу квашеной капусты со взбитыми сливками. Когда женщина беременная, она может иногда творить всякую дичь, когда некому за ней присмотреть.

— Ты беременная? — удивился Максимилиан, — На каком месяце?

Он посмотрел на ее живот и не заметил никаких признаков беременности.

— На первом, — ответила Шарлотта, — Женщины всегда это чувствуют.

— В Ферроне ты ведь тоже была беременная?

— На третьем.

— Но всякую дичь не творила.

— Творила, но нам повезло, что наша дичь вышла нам на пользу на фоне того, что там весь город творил разную другую дичь. И я как раз тогда изменила тебе с де Вьенном, а ты и не заметил.

— Я думал, в этом был какой-то хитрый умысел, а не дичь. Все, что ты делаешь, ты делаешь, чтобы извлечь выгоду.

— Иногда я творю дичь, но потом ко мне возвращается рассудок, и я поворачиваю так, чтобы вышло к выгоде. А ты даже не успеваешь заметить. Ты очень невнимательный. Я тогда была в шоке, что у моего любимого мужа враги оторвали ногу. И я была беременная. И хотелось непонятно чего. А задачи стояли как перед умной. Если бы ты был рядом…

— Да, быть беременной это тяжело, — подхватила Анна, — На первых месяцах чуть не летаешь, а потом блюешь. И с первого до последнего дня хочется странного. Я ни разу не пробовала, а вот моя сестра, помню, как-то объелась мела и соленой земляники. Муж еще не хотел с ней спать, как бы с беременными не принято. Она чуть не изменила с другом мужа, который о беременности не знал.

— А я знаю даму, которая как раз изменила. С блондином, а муж у нее брюнет. Ведь если ты уже беременна, то не сможешь залететь еще раз, и ребенок точно родится похожим на мужа, — сказала Беатрис.

— Вы извините, но я как раз на первом месяце, — сказала Филомена Кокки.

Марта только что привела ее по просьбе Шарлотты.

— Мне так стыдно. Я извела мужа ревностью. Я сделала очень глупый поступок, из-за которого он поссорился с важными людьми, те люди обидели папу и так слово за слово загорелся город и говорят, наш Гадюшник совсем сгорел.

— Вы о том, что женщины дуреют во время беременности? — спросила Марта, — Да у нас мозги отключаются. Несколько лет назад одна кампфрау внезапно захотела купаться и повернула телегу туда, где ей показалось к реке. Муж в телеге дрых пьяный. За ними не на ту дорогу свернула половина обоза. Включая артиллерию. Герр оберст ставит лагерь, а пушек нет. И половину обоза как корова языком слизала.

— Вы так говорите, будто к беременной жене надо охрану приставлять! — сказал Максимилиан.

— Обязательно, — ответила Беатрис, — Охрану душевного здоровья. Доктора, дуэнью, компаньонку. Добавочных служанок, чтобы бегали за всякой странной едой и выносили горшки.

— Посмотрите на крестьянок, — сказала Анна, — Они рожают каждый год, но всем плевать на их страдания. Что в результате? И младенцы дохнут как мухи, и бабы то при родах помрут, то и до родов не доживают.

Вернулись Фредерик и Устин. Очень уставшие и запыхавшиеся.

— Мы ничего важного не пропустили? — спросил Фредерик.

— Нет, — опередила всех Беатрис, — Мы говорили о том, как дуреют женщины во время беременности, и как за нами следует особо присматривать, чтобы мы не натворили совсем уж диких глупостей.

— Бабушка Эльке об этом ничего не говорила. И дядя Бертольд тоже.

— На самом деле мы собирались поговорить о прощении грехов, — сказала Анна, — Супружеская измена это простительный грех?

— Непростительный грех это хула на Святого Духа, — вспомнил Фредерик, — Есть еще смертные грехи, но они все как раз простительные. Во всяком случае, для благородного человека. Нарушения десяти заповедей тоже простительные. Я точно знаю, мне их на исповеди не раз отпускали. «Не убий», наверное, самая простительная. Если бы Господь заставил всех ее соблюдать, то и войн бы не было.

— Какой умный юноша! — восхитилась Беатрис.

— И какой хорошенький! — добавила Анна, — Прямо как котик!

— Дамы! — осадила их Шарлотта, — Этот юноша женат, и у него медовый месяц.

— Мы только что выяснили, что супружеская измена — простительный грех, — ответила Анна, — Особенно, если покаяться.

— Да и каяться не обязательно, — удивил всех Фредерик, — Фома Аквинский в «Сумме теологии» писал, что свойством истинного покаяния является не только скорбь человека о своих прошлых грехах, но и его намерение избегать их в будущем. Простительные грехи прощаются без подобного намерения, поскольку очевидно, что человек не может прожить нынешнюю жизнь без совершения простительных грехов. Следовательно, простительные грехи могут быть прощены без покаяния.

— Ты прямо точную цитату запомнил? — удивился Максимилиан.

— Да. Это очень полезная цитата, которая в будущем может мне пригодиться. Там еще дальше интересное. Простительные грехи противны пылу любви. Но одна противоположность устраняется другой. Следовательно, прощение простительных грехов обусловливается пылом любви, которая может иметь место без актуального неприятия простительного греха.

— Ты и Кармине это скажешь в обоснование своей измены? — строго спросила Шарлотта.

— Нет. Она сначала заплачет, а потом поймет, что этак и ее измена будет обоснованной. Получится, что я собственную жену склонил в сторону греха. Глупо же.

— Браво! — провозгласила Беатрис, — Тогда мы, наверное, не будем тебя соблазнять. Во всяком случае, я точно не буду.

Она посмотрела на Анну. Анна немного задержалась с ответом.

— Я тоже не буду. Если бы здесь нашлись другие дамы с умыслом соблазнить такого хорошенького котика, я бы встала первой перед ними, потому что если он все равно согрешит, со мной или без меня…

— Ваш образ мысли очень понравится Его Величеству, — сказала Шарлотта, — Потому что Его Величество обязательно изменит Ее Величеству, с вами или без вас.

— А если с нами? — спросила Беатрис.

— Вы еще не подружились с Франсуазой де Фуа?

— Пока нет.

— Тогда сможете получить покровительство Луизы Савойской.

Наконец-то смог вставить слово Максимилиан.

— Фредерик, ты хочешь сказать, что Господу угодно, чтобы мы прощали супружеские измены?

— Полагаю, Господь настаивает, чтобы грешник раскаялся. Но не могу сейчас вспомнить точную цитату.

— С вашего позволения, я напомню, — сказал Фуггер.

— Будьте любезны, — улыбнулась ему Шарлотта.

— Есть три вида покаяния. Покаяние перед Господом учит нас, что мы все в равной мере являемся нечестивцами и грешниками. Каждый согрешил по крови и плоти, и если кто низко пал, это не значит, что другой, который покуда крепится, не упадет еще ниже.

— Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень, — добавил цитату Фредерик.

Максимилиан вздохнул. Он сам изменял жене намного чаще, чем Шарлотта ему. Последний раз и вовсе сегодня.

— Второй вид это покаяние перед нашим ближним, — продолжил Фуггер, — Какое бы мы ни причинили ближнему зло, мы обязаны признать перед ним наше прегрешение, как учит Христос в Евангелии от Матвея: «Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой. Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу». При этом Бог хочет, чтобы тот, кто согрешил, просил у другого прощения, а тот, против кого согрешили, обязательно прощал. Этот вид покаяния настоятельно необходим, поскольку Бог не будет милостив и не простит грехи человека до тех пор, пока тот не простит своего ближнего. Таким образом, вера неистинна, пока не приносит нижеследующие плоды: прощение ближних и испрашивание у них прощения для себя. В противном случае человеку не следует обращаться к Богу. Если плод этот отсутствует, вера и первый вид покаяния являются неискренними.

Максимилиан вздохнул еще раз.

— Третьим видом покаяния является тот, который предписывает Папа, когда грешник кается наедине со священником при перечислении грехов. Сам Бог не приказывает каяться. Папа, однако, заставляет людей делать это и, вдобавок, изобрел так много разновидностей грехов, что никто не способен удержать их все в памяти. На самом деле Бог не заставляет нас каяться по вере в Него или из-за любви к вашему ближнему, когда у нас нет желания спастись и обрести его милость. Он не хочет, чтобы вы каялись против собственной воли и желания. Напротив, Он желает, чтобы вы каялись по собственной воле, сердечно, с любовью и даже удовольствием.

Фуггер поклонился в знак того, что он закончил мысль.

— Лотти, нам надо поговорить наедине, — сказал Максимилиан, встал и подал руку жене.

Они с Шарлоттой вышли.

— Милая, прости меня…

— Прощаю, и не огорчай меня полным списком, — перебила его Шарлотта, — Я сразу почуяла, что от тебя пахнет этими двумя шлюхами.

— Ты сердишься?

— Наоборот. Они нам еще пригодятся.

— Уф.

— Прости и ты меня, любимый. Я неумышленно. Сначала сделала глупость, потом попыталась извлечь из нее выгоду, раз уж глупость все равно сделана.

— Прощаю. Но больше…

— Никогда.

Они вернулись в столовую, и никто не оказался настолько бестактен, чтобы спросить, правда ли они простили друг друга.

— Как говорят французы, вернемся же к нашим баранам. То есть, к планам на завтра, — сказал Фуггер, — Герр Юстиниан?

— Не вижу причин нарушать наш с Вами договор, — ответил Устин.

— Герр Фредерик?

— Мне надо вернуться в Ревильяско в любом случае. Там Кармина, а при ней вся моя свита, — сказал Фредерик.

— Большая свита? — поинтересовалась Шарлотта.

— Четверо человек, не считая Симона. Еще лошади и карета.

Шарлотта удивленно покачала головой.

— Но завтра вместе с инквизитором и следователем де Виллара сюда приедет Симон, — напомнил Фредерик, — Кто-нибудь может встретить его и передать весточку?

— Я, — ответил Бонакорси.

— Прекрасно. Мы заберем самое ценное на вьючных лошадях, а Симон сможет опознать украденное лабораторное оборудование и книги для доминиканца. Надеюсь, там нет никаких колдовских гримуаров. Обозначит себя как честный алхимик, покажет инквизитору, что отец Жерар был разбойником, а не приором, заберет свое имущество, наймет в Сан-Пьетро возчика для генуэзской телеги и вернется в Ревильяско.

— Что вы все шушукаетесь? — громко спросила Анна.

— Еще и по-немецки, — добавила Беатрис, — Чтобы мы не понимали?

— Немедленно расскажите нам, — потребовала Анна.

— Нам с мужем надо уехать пораньше и в другую сторону, — сказала Шарлотта, — Завтра здесь будут инквизитор-доминиканец и следователь от светских властей Турина.

— О! То есть завтра мы и так бы были свободны?

— Уверена, что отец Жерар нашел бы способ их всех обмануть. В худшем случае, вас бы скинули в пропасть. В лучшем, в руки правосудия попали бы живыми те свидетели, которые…

— Не продолжай. Мы очень благодарны, что нас освободили сегодня.

— Мы еще поговорим о том, как вам лучше подать свою историю следствию. Идите сразу к доминиканцу и требуйте сохранения тайны исповеди. Потом наверняка инквизитор захочет вас задержать в монастыре на время разбирательства, а светский следователь — допросить. Но вы ждите, пока не приедет какой-нибудь рыцарь. Мы вас не бросим, а пришлем достойного человека, чтобы сопроводить вас в Турин, потому что история из ряда вон выходящая, и похищение Прекрасных Дам не в компетенции церковного суда. Объявите рыцаря своим спасителем, расскажете об ужасах заключения, попросите увезти вас в Турин и вернуть в благородное общество.

— Как же! Именно так и сделаем.

— Да мы бы так и сделали и без твоего совета. Это же очевидно, — добавила Беатрис.

— Если правильно разыграете свои страдания, сможете попасть на прием к герцогу и королю.

— Обязательно! А ты куда?

— Я оставлю вам свою карету, служанку Жанну и двадцать дукатов. В карете есть пара хороших платьев, запасные рубашки и туфли.

— Спасибо огромное! Мы тебя ввек этого не забудем. В Турине мы встретимся?

— Да. Мы с мужем поедем по короткой дороге верхом. Но это секрет от всех, кроме присутствующих.

— Поедешь в мужском седле?

— У меня в карете есть дамское седло.

— А…

— Да. В Турине мы встретимся, но я про вас никому не буду рассказывать, пока вы не приедете с рыцарем. И вот что еще…

Часть 7

Финал в Турине

Утром двадцать восьмого декабря в Турине собрались руководители делегаций Восьми Семей Генуи.

— Мы уезжаем, — сказал Лучиано Гримальди.

— Мы тоже, — сказал Андреа Дориа.

— Мы тоже, — сказал Дорогой Друг, — Генуя покидает переговорный процесс. Глупо, но мы буквально остались без штанов и не можем прилично выглядеть для короля и герцога.

Все остальные поддержали.

— Но на самом деле мы уезжаем не из-за штанов, — сказал Дориа, — Нас обвиняют, что мы принесли сюда свою частную войну неизвестно с кем, подожгли Гадюшник…

— Нас подожгли раньше! — воскликнул Спинола.

— До этого люди Дорогого Друга напали на кортеж каких-то де Круа. Среди бела дня, на большой дороге и под суровым взглядом рыцарей Маргариты Австрийской, которые немного опоздали к бою, но засвидетельствовали принадлежность сторон конфликта, — сказал Адорно из туринской ветви семьи…

— Я только что выразил наше недовольство Карлу Доброму, — сказал Дорогой Друг.

— И что он? — спросил Дориа.

— Спросил, с кем мы настолько сурово поссорились. Сказал, что готов наказать и ту сторону. Но я не знаю, кто наш враг. Не сами же простолюдины из бедняцкого квартала ополчились именно против нас из всех многочисленных гостей города.

— Очевидно, что это не стихийный бунт. Кто-то дал беднякам адреса. А другой кто-то заплатил первому кому-то.

— Декурионы говорят, что за порядок в Гадюшнике отвечает некий Убальдо Тестаменто по кличке «Ночной король». Но его со вчерашнего дня никто не видел, а его дом сгорел дотла, потому что некому было тушить.

— Тогда перейдем на ступеньку выше. У нас есть общий враг, который мог бы договориться с этим Убальдо?

— У Конфедерации есть очевидный общий враг. Медичи, — Дорогой Друг нахмурился, — У нас еще в Генуе возникли разногласия с епископом Инноченцо Чибо. Максимилиан де Круа формально рыцарь короля Франциска, а на самом деле он человек Медичи. Он сильно подгадил нам в Генуе, а сейчас имеет наглость появиться в Турине.

— Куда он ехал по этой большой дороге, где вы на него напали? — спросил Спинола.

— К викарию. А потом он от викария пошел к Луизе Савойской убеждать ее, что Медичи непричастны к исчезновению в Генуе золота короля, а во всем виновата генуэзская сторона. То есть, Банк и некоторым образом мы с вами.

— На самом деле Медичи причастны?

— У меня только косвенные доказательства.

— Луиза Савойская как-то отреагировала на аргументы де Круа?

— Он не вернулся, потому что она посадила его за решетку. Когда начался бунт, де Круа сбежал.

— Что, если де Круа убедил Луизу Савойскую, что генуэзцы плохие? — спросил Дориа, — Она ведь местная. Она могла организовать все эти поджоги щелчком пальцев.

— Я бы знал, — ответил Дорогой Друг, — У меня отличные отношения с Рене де Вилларом, он сейчас ведет расследование по королевскому золоту.

— Сестра ему определенно ближе, чем деловые партнеры, — сказал Дориа, — И расследование по золоту никак не могло привести его к выводу о полной непричастности Банка и особенно аффилированных с Банком лиц. У вас есть косвенные доказательства причастности Медичи? Ерунда. Медичи зашли в хранилище Банка и выгребли оттуда двадцать телег одного только серебра? Банк Святого Георгия нерушимый столп надежности и гарант честных сделок. Морскому ежу понятно, что силами одних только сторонних хитрецов без местных соучастников ограбить Банк невозможно.

— Тогда Конфедерации конец, — развел руками Дорогой Друг, — Если предположить, что де Виллар копает под нас, то мы уже на грани войны с Савойским домом и с Францией.

— Друзья, но Медичи же не сидят, сложа руки, — вступил в разговор молчавший до сих пор Фиески, — У них задача номер один это конклав. Они объективно не заинтересованы в Конфедерации. Они достоверно дружат с этим вашим де Круа, если он от викария пошел к Луизе Савойской. Не знаю, насколько они причастны к истории с золотом короля, но исторически Флоренция никогда не была союзником Генуи, а сейчас у нас множество поводов для конфликта.

— Какие? — спросил Дориа.

— Перечислю хронологически, по мере возникновения, — ответил Фиески, — Во-первых, у нас тут идет война, где Генуя по понятным причинам на стороне Франции, а Папа Лев Десятый из Медичи, и он в союзе с императором выступил против нас. Соответственно, и Флоренция выступила против нас на стороне Папы. Во-вторых, месяц назад Лев Десятый умер, после чего начался конклав. Медичи не хотят потерять тиару, а мы хотим, чтобы он ее потеряли. Пусть мы и не выставляем кандидата от Генуи, но все знают, что мы поддерживаем Помпео Колонну. В-третьих, Конфедерация. Медичи не могут не знать про наш проект и про цель переговоров в Турине. В-четвертых, Ваши, Дорогой Друг, весьма спорные обвинения в причастности Медичи к краже королевского золота.

— Викарий Пандольфо Медичи — молодой, неопытный и слабый политик, — сказал Гримальди.

— Поэтому с него станется впасть в панику и заказать все эти поджоги, — ответил Дорогой Друг, — Вы уж извините, но я не вижу, кто еще мог бы это сделать. Или Медичи, или Савойский дом. Но поджоги руками бедняков это не почерк достойного владетеля на своей земле. Луиза или Рене пошли бы к брату. Карл бы просто намекнул нам, что не рад нас видеть. И мы бы сегодня собирали вещи.

— То есть, надо поговорить с Пандольфо Медичи? — спросил Гримальди, — В таких условиях, чтобы он не смог спрятаться ни за сан, ни за высокомерный тон, ни за охрану, ни пожаловаться герцогу?

— Неплохо бы, — ответил Дорогой Друг, — Сможете устроить?

— Я-то смогу. У меня есть один верный человек, который теперь передо мной сильно в долгу, потому что так и не выполнил поставленную задачу.

— Не тот, что пошел на охоту за Рыжей Фурией?

— Он самый. Не знаете, кстати, куда она подевалась?

— Пока нет.

— Я дам своему рыцарю другую задачу. Если он не выполнит и ее, я буду очень недоволен.

— Вы, Дорогой Друг, кажется, взяли с собой наибольшую армию по сравнению со всеми присутствующими, — сказал Дориа, — И некому поручить сложный разговор с викарием?

— У меня, к сожалению, нет рыцарей, — ответил Дорогой Друг, — А люди, которые есть, работают по целям своего уровня.

— Например?

— Например, вы знали, что в Турине работает, работала Служба Обеспечения Антона Фуггера во главе с ним самим?

Почтенное собрание попереглядывалось, поразводило руками. Никто не заметил никакой активности императорских разведчиков и лазутчиков. Хотя, конечно, стоило ожидать, что сторона императора переговоры не проигнорирует.

— Может быть, вы знали, что Просперо Колонну не поставили в известность о присутствии Фуггера? Нет? А что Фуггер ведет свою игру независимо от Колонны? Что Колонна был этим настолько недоволен, что напал на убежище Фуггера, перебил почти всю охрану, и Фуггеру удалось сбежать только благодаря защите мастера фехтования?

Все даже как-то растерялись. Семья Колонна определенно вела свою игру. Но официально Просперо Колонна — папский гонфалоньер и союзник императора. Что за интриги на той стороне? Чем ему насолил Антон Фуггер?

— Сейчас мои люди продолжают следить за явочной квартирой Службы Обеспечения, где отмечаются все агенты Фуггеров. Фуггер покидает Турин, и я не буду его задерживать. Скатертью дорога. Но, что интересно, в последнем донесении мне сообщили, что явочную квартиру посетил некий оруженосец из свиты Маргариты Австрийской, у которого якобы личный конфликт с Максимилианом де Круа. По следам де Круа снова пошел сыщик Рене де Виллара, а я добавил сыщику в помощь двух генуэзских браво на случай, если нужно будет что-то сделать рукам людей, не связанных с савойским правосудием.

— Подождите, я запутался, — сказал Спинола, — Этот ваш де Круа все-таки человек Медичи или человек Маргариты Австрийской?

— Или независимый наемник, который то за одних, то за других, то за всех сразу? — спросил Дориа.

— Ага, — Дорогой Друг поднял к небу указательный палец, — То есть, вам тоже интересно, что это за рыцарь, который в каждой бочке затычка? Давайте, вы тогда не будете мне выражать недовольство за то, что я пытался захватить его на большой дороге.

— Захватить или убить? — спросил Гримальди.

— Вы бы по нему поплакали? Стали бы за него мстить? — парировал Дорогой Друг.

— Кстати, весьма разумно для сильного игрока, хотя и малость рискованно, — сказал Дориа, — Убить подозреваемого и посмотреть, кто придет за него отомстить.

Генуэзцы поговорили еще немного, но уже не о стратегии, а об организационных моментах. Дорогой Друг сказал, что задержится еще на день-два. Но, чтобы не попадаться на глаза герцогу Карлу в Турине, переедет в Ступиниджи к д’Эсте.

Гримальди сказал, что уезжает. И что его рыцарь после разговора с викарием придет с докладом к Дорогому Другу, а после поступит в его распоряжение.

1. Глава. 28 декабря. Охотник на ведьм и викариев

Известный своей неудачной охотой на Рыжую Фурию Ламберто Гримальди с утра ожидал сеньора Лучиано в его малость подгоревшей генуэзской резиденции.

Монегаски упаковывали уцелевшие вещи. Хозяин дома уже привел плотника, который помечал мелом, какие деревянные конструкции еще поживут, а какие под замену. Приходили кровельщики, заломили какую-то бешеную цену и ушли. Сказали, что сначала заштопают крыши обеспеченным господам, потом тем, кто победнее.

Надо же было упустить эту бабу три раза подряд. В ночь на Рождество на площади. Потом на постоялом дворе. И еще на турнире. Потери понесли и свои люди, и люди сеньора. И ради чего? Ради ничего. Рыжая ушла без единой раны. Те, кто ее прикрывал, потерь не понесли вовсе. Нет, понятно было бы проиграть всухую прославленному рыцарю. Или, допустим, известному хитрецу. Но кто она такая? Ведьма?

Может, и ведьма. Чем дальше Ламберто думал о рыжей, тем больше ему нравилась версия, что она ведьма. Во-первых, рыжая. Во-вторых, слишком удачливая. Не иначе, как ей черт ворожит. В-третьих, вертит мужчинами. Что такого нашел в ней Антонио Кокки, генуэзский мастер меча, который, по словам генуэзцев, уже несколько лет, как отошел от дел?

Отойти от дел, суровых деловых дел, которые решаются острым мечом, и потерять интерес к женщинам, это совершенно разные виды мужских недомоганий. Один глоток приворотного зелья, или чем там ведьмы поят мужчин, и готово. Отошедший от дел мастер меча спасает ведьму в Монкальери.

Но Кокки хромой на левую ногу. Это отметил каждый, кто его видел. Он медленно ходит и осторожничает с выпадами. Кто-то другой вытащил вещи Рыжей из комнаты на крышу, пока Ламберто ходил проведать потерявшегося внизу оруженосца. Кто-то, кто молниеносно взлетает по лестнице, бегает по наклонному навесу, собирает тюки и с тюками на плечах пробегает обратно по навесу и лестнице. Точно не Кокки. Тот молодой парень, который был с ней в постели? Или кто-то неизвестный, который ударил дубинкой по руке с мечом? Дубинка это ведь точно не оружие мастера фехтования.

Итого у Рыжей трое мужчин. На площади было трое. Когда Кокки стоял лицом к лицу с Ламберто, одновременно двое неизвестных ранили двух монегасков. На постоялом дворе никто не видел Кокки, а остальные двое были. На турнире ее защитил Кокки, по словам пажей, один.

— Ламберто, — как бы поздоровался Лучиано Первый.

— Да, сеньор?

— Ты провалил задачу, которую я тебе поручил.

— Вы не говорили о сроках.

— У тебя было три попытки. Собираешься всю жизнь за ней гоняться?

— Отдадите ее кому-то другому?

— Нет. Скорее всего, она сбежала из Турина, если не совсем дура.

— Она не дура. Она ведьма.

— Отличная отговорка. Дать тебе ведро святой воды? Или ты с факелом хочешь за ней побегать? Или скажешь, что никак не мог выполнить мое поручение, потому что ты не монах-инквизитор?

Ламберто вздохнул. Спорить с сеньором — плохая идея.

— Поэтому я дам тебе другое задание, более сложное. Если выполнишь, прощу провал с Рыжей, — сказал Лучиано Первый.

— Выполню, — бодро ответил Ламберто, — Без ведьм?

— Однозначно без ведьм. Даже наоборот. С викарием.

— С викарием Турина?

— Да. Ты должен проникнуть в келью Пандольфо Медичи и с пристрастием его допросить. Задашь несколько очень важных вопросов. Об исполнении доложишь одному нашему общему знакомому в Ступиниджи.

— Сегодня?

— Сейчас. Если ты попадешься, про меня даже не упоминай. Скажи, что искал Рыжую Фурию. За деньги, которые платит за нее Банк Святого Георгия, потому что она в розыске в Генуе.

— Она знакома с викарием?

— Спроси у него.

Вечером двадцать восьмого Ламберто явился с отчетом в Ступиниджи. Его встретили Дорогой Друг и Альфонсо д’Эсте.

— Судя по твоему выражению лица, ты исполнил поручение, — сказал Дорогой Друг.

— Да, но возникли некоторые сложности, — ответил Ламберто.

— Сначала о положительных результатах.

— Отец Пандольфо клянется и божится, что не приказывал поджигать генуэзцев и никак никому на это не намекал.

— Хорошо.

— Максимилиан де Круа действительно пообещал рассказать Луизе Савойской про королевское золото и особо подчеркнуть, что Медичи не были причастны к этому делу ни на каком этапе.

— А они не были причастны?

— Отец Пандольфо убежден, что не были. Хотя, если и были, то ему могли и не сказать.

— Де Круа, как я понимаю, сходил?

— Он сходил и поговорил, но Ее Высочество арестовала его и посадила за решетку в подвал замка Акайя. Де Круа сбежал оттуда в первую же ночь. Возможно, ему помог некий брат Витторио, демонолог из Генуи. Но отец Пандольфо говорит, что брат Витторио — порученец епископа, отца Инноченцо. А сам брат Витторио ничего не говорит, потому что его убили еще ночью во время побега. В подвале обнаружили мертвого Витторио и мертвых стражников.

Дорогой Друг к этому времени уже успел поговорить с Рене де Вилларом и знал про обстоятельства побега.

— Шарлотта де Круа прибыла в епископский дворец позавчера вместе с мужем, — продолжил Гримальди, — Она ждала до окончания мистерии. Когда муж не вернулся, она уехала из Турина. Конюхи сказали, что она уехала в Сакра-ди-Сан-Мигеле, это аббатство на Виа Францигена. Кстати, вместе с ней приехала и уехала известная нам Рыжая Фурия. Я не понимаю, зачем Шарлотте де Круа сидеть в аббатстве. Не лучше ли ей убраться вообще в этот свой Круа, который, судя по названию, находится во Франции по ту сторону перевалов.

— Интересно.

— Еще более интересно, что Максимилиан де Круа утром вернулся в епископский дворец. Не заходя к отцу Пандольфо, забрал своего коня и уехал в неизвестном направлении. Я не стал его преследовать, потому что отстал уже на полдня. Но я узнал, что они жили в Кастельвеккьо у Маргариты Австрийской. По пути сюда я заехал в Кастельвеккьо. Челядь семьи де Круа до сих пор обитает там и ждет, что господа вернутся. Поэтому, если вы, господа, ищете де Круа, чтобы задать ему вопросы, то, скорее всего, он с супругой отсиживается в Сакра-ди-Сан-Мигеле.

— Отлично, — улыбнулся Дорогой Друг, — Лучиано не просто так поручает тебе сложные задачи.

— Благодарю. Но возникло одно непредвиденное обстоятельство. Викарий скончался.

— Как?

— Задохнулся.

— От мануального перекрытия дыхания?

— Увы, да.

— Тебя кто-нибудь видел? Конюхи?

— Конюхи видели меня только в конюшне. Я зашел с улицы и вышел на улицу. Я щедро с ними расплатился, поэтому они не вспомнят меня без совсем уж крайней необходимости. И у меня создалось впечатление, что я не первый, кто сегодня платил им за ответы на вопросы.

— Тебе не кажется, что это было некоторое… самоуправство?

— Из Его Преосвященства приходилось каждую реплику чуть ли не клещами вытягивать. Он производил впечатление очень скрытного человека.

— Ты понимаешь, что команды убивать викария не было?

— Я не настаивал, чтобы он умер. В конце концов, я пришел в маске и не представился, он бы меня не узнал.

— Что будем делать? — вступил в разговор Альфонсо д’Эсте, который до сих пор слушал молча.

— Ключевая фигура здесь — Максимилиан де Круа, — сказал Дорогой Друг, — Он слишком много знает.

— Но молчит.

— Потому что его не спрашивают.

— Отчего же его не спрашивают?

— Потому что для того, чтобы правильно задать вопрос, надо знать половину ответа. Я бы предпочел, чтобы первыми его спросили мы. А если не мы, то никто.

Д’Эсте пожал плечами.

— У вас найдутся верные люди, чтобы вытащить де Круа живым или мертвым из Сакра-ди-Сан-Мигеле? — спросил генуэзец.

— Штурмовать монастырь? Когда в течение суток об этом доложат герцогу?

— Что позволено Юпитеру, не позволено быку. С высоты Вашего положения Вам нужно сотворить что-то откровенно безбожное, чтобы на Вас осмелились хотя бы пожаловаться.

— Я не собираюсь творить ничего безбожного.

— Просто постарайтесь не сжигать монастырь и не убивайте монахов. Задача сводится к тому, чтобы изъять постояльца из гостиницы, не обидев хозяина. Мирские дела и конфликты одних рыцарей с другими монахов не должны волновать в принципе. В конце концов, де Круа тоже человек чести, и он не станет прятаться за спины монахов. Да монахи сами недвусмысленно попросят его на выход, если что. Нет, так не бывает, просто не бывает. Чтобы человек меча униженно просил убежища у книжных червей?

— А если монахи все-таки взволнуются? Нет, не ссорой двух людей меча, а переносом ссоры на их подворье. Кто там настоятель? Если это кто-то из местного рыцарства вроде отца Августина из Санта-Мария-ди-Карпиче, я бы не хотел наступать ему на ногу. Мы с Вами в Савойе все-таки в гостях и ведем довольно тонкие переговоры. Такой аббат, как отец Августин, воспринял бы любые насильственные действия в своих стенах как урон чести и не простил бы.

— Не далее, как вчера, люди Рене де Виллара арестовали в стенах Санта-Мария-ди-Карпиче священника, который находился там в статусе паломника с личного разрешения отца Августина. Так что не будьте слишком категоричны.

— Позволите сказать? — попросил Ламберто Гримальди.

— Говори, — разрешил Дорогой Друг.

— Когда я узнал, что де Круа уехали в Сакра-ди-Сан-Мигеле, я просто зашел в собор и спросил у первого встречного священника, чья это обитель. Это бенедиктинское аббатство с автономией от епископа Турина. Аббатом считается епископ Гренобля, а на месте за старшего приор. Отец Жерар. Мудрый человек, но из простолюдинов.

— Вот видите, Альфонсо! — Дорогой Друг повернулся к д’Эсте, — Мудрый и из простолюдинов. Ничего он вам не сделает, если не будете обижать его монахов и сжигать его аббатство. А если отсыплете дукатов, то он еще и показания даст в Вашу пользу.

— Сам не сделает, так пожалуется.

— Кому? В Гренобль епископу? Урбан Миоланский, насколько я знаю, серьезно болен, и ему не до сутяжничества. В конгрегацию ордена бенедиктинцев в Клюни? Да и плевать. Пока придет ответ, нас здесь уже не будет. Епископу Турина или его викарию? Ответа не будет еще долго. Первый уже неделю как в Риме, второй уже полдня, как в раю. Карлу Доброму, нарушив субординацию, через головы всего начальства? Какой-то жалкий приор, даже не аббат, еще и простолюдин? И насколько жалобную жалобу он сможет выстрадать, если мы не нанесем урона имущества и монахам?

— Убедили, — вздохнул д’Эсте. С Вас дукаты. И мы с Франческо Сфорца поедем инкогнито, в масках. Выезжаем завтра на рассвете, сегодня я хочу видеть карту. Хорошо, если здесь есть короткая дорога, чтобы мы незаметно проехали туда и обратно.

— Даже с Франческо?

— Если уж давить авторитетом, то по полной, — усмехнулся д’Эсте.

— Можно с вами? — спросил Ламберто.

— Можно. Зачем?

— Я обещал найти Рыжую Фурию, а конюхи сказали, что она в свите де Круа. Я знаю ее в лицо и обоснованно подозреваю, что она ведьма. Вы же не хотите, чтобы вашу удачу сглазили?

— Поддерживаю, — сказал Дорогой Друг, — Кроме де Круа нас интересует еще один гость города.

— Кто? — поинтересовался д’Эсте с видмым недовольством.

— Антон Фуггер. Я сегодня говорил с Просперо Колонной. Фуггер утром подал жалобу на его действия через юриста Гуаданьи. И, надо полагать, покинул город. Есть вероятность, что он действует вместе с де Круа.

— Только не говорите, что его надо убить.

— Достаточно задержать.

— По какому поводу?

— По обвинению в шпионаже против Карла Доброго.

— Без доказательств?

— Доказательства нужны для суда, а суда не будет. Он человек императора. Ладно бы он приехал открыто, как Просперо Колонна или Маргарита Австрийская. Но он приехал тайно и тайно уехал. Это подозрительно. Пусть поговорит с герцогом. А мы поговорим с его людьми.

— С кем-то конкретно?

— Колонна утверждает, что известная нам Рыжая Фурия на самом деле работает не на Медичи и не на него, а на Фуггера.

— Помнится мне, Вы уже рассказывали свою версию событий вокруг королевского золота и свою версию расклада по противникам Конфедерации. Никакого Фуггера там не было.

— Против нас играют мудрые люди. И мы, к сожалению, недостаточно хорошо понимаем их замыслы. Для того, чтобы что-то прояснить, нам нужны де Круа, Рыжая Фурия и Антон Фуггер. Желательно, живыми.

— Можно мертвыми? — спросил Ламберто.

— На войне как на войне. Можно мертвыми, но лучше живыми. Фуггера точно живым, он ведь не окажет вооруженного сопротивления. Остальных если мертвыми, то чтобы подозрение не пало на нас. Они слишком удачливы. Не Господь же им ворожит.

— Рыжая — ведьма. Уверен. Если ее сжечь, удача от них отвернется.

— Нельзя просто взять и сжечь ведьму. Этим занимается инквизиция по своим протоколам.

— Да ладно. В деревнях жгут просто с благословения приходского священника.

— У тебя есть здесь знакомая деревня и священник?

— Мне нужен просто столб и дрова.

— Но сначала допросить.

— Сначала допросить.

2. Глава. 29 декабря. Встретились на узкой дорожке

Двадцать девятого декабря на рассвете из Сакра-ди-Сан-Мигеле по горной дороге в сторону Монкальери выехали Максимилиан де Круа, Шарлотта де Круа и Фредерик фон Нидерклаузиц. С ними два вьючных мула с грузом золотых слитков.

Двадцать девятого декабря на рассвете из Сакра-ди-Сан-Мигеле по Виа Францигена в сторону Шамбери выехали Антон Фуггер, Устин Умной, Книжник, Марта Циммерман и Дино.

Двадцать девятого декабря на рассвете из Сан-Антонио-ди-Ранверсо в сторону Сакра-ди-Сан-Мигеле выехали дознаватель от инквизиции отец Доминик, светский следователь Ден Мальваузен, их силовая поддержка в лице Алессандро Петруччи и легкораненого Фернандо Пичокки и за компанию потерпевший алхимик Иеремия Вавилонский, он же Симон.

Двадцать девятого декабря на рассвете из Ступиниджи в Сакра-ди-Сан-Мигеле по горной дороге выехал во главе конного отряда сам Альфонсо д’Эсте, с ним зять Франческо Сфорца и начинающий охотник на ведьм Ламберто Гримальди.

Что касается двух из четырех упомянутых обозов, то встретиться с кем-то еще из упомянутых они никак не могли. Но два других как раз не могли не встретиться, направляясь друг к другу по узкой горной дороге.

По отношению к этому неоднократно упомянутому пути определение «дорога» подходило весьма условно. С одной стороны, это проторенный путь, которым люди регулярно ходят и ездят. С другой стороны, такие пути обычно называют «тропа». Полоса вытоптанной земли, где идут или едут посередине, а встречные теснятся к краям, чтобы разъехаться. Обычная городская телега здесь не в каждом месте пройдет по ширине. И в повороты на серпантине не впишется. И боковой уклон местами такой, что даже пустая телега рискует перевернуться. Если, конечно, найдется настолько тупой и самонадеянный возчик, что попрется сюда на телеге. Местами дорога разделялась на две тропы. Подлиннее, с меньшими уклонами, когда тут проезжали с грузом или в плохую погоду. И покороче, когда путники налегке срезали углы, проходя меньший путь, но с большим уклоном.

Максимилиан думал погрузить золото на телегу, но Устин, который приехал сюда именно по этой тропе, легко его отговорил. В конюшне у лжемонахов нашлись вьючные седла и вьюки. Тяжелый, но не объемный груз поделили между двумя стоявшими там же мулами. Для Шарлотты Устин выбрал из наследства разбойников подходящую лошадь и сам затянул ремни непривычного для лошадки дамского седла.

На рассвете маленький, но очень дорогой обоз двинулся вниз. Опытная наездница на незнакомой лошади и двое кавалеров, каждый из которых следил еще и за привязанным к луке седла вьючным мулом. Так проехали часа два и почти спустились. Внизу виднелась деревенька, где собирались сделать привал и напоить лошадей.

Сначала из-за поворота навстречу выскочили двое всадников. Потом появился остальной отряд. Десятка два, даже больше. Ни одного герба или флага, но у всех очень дорогие кони.

Вперед выехал по-видимому, старший. В черном плаще поверх кирасы. Поверх очень дорогой максимилиановской кирасы.

— Назовите себя, — приказал он.

— С кем имею честь? — спросил Максимилиан, но по коню и кирасе сразу понял, что с обладателем более высокого титула, — Граф Максимилиан де Круа с супругой и племянником.

— Альфонсо д’Эсте, — ответил собеседник, не утруждаясь титулом. Его и так должны знать.

— Мы уступим дорогу, — сказал Макс, — Мы бы уступили и без знакомства.

— Вы поедете с нами, — ответил д’Эсте, — Я настоятельно приглашаю вас в гости и не принимаю отказ.

— Вы очень любезны, — сказал Макс, — Я принимаю Ваше приглашение.

Сложно не принять. Тем более, что неизвестно, д’Эсте собрался наверх сам по себе, или он связан с друзьями или с врагами. Половина отряда д’Эсте поскакала наверх, а остальные, во главе с предводителем, сопроводили гостей до замка Ступиниджи.

Увы, это не друзья. Когда кавалькада въехала во двор замка, д’Эсте сообщил гостям, что они не гости, а пленники.

— Должен вам сказать, что мое предложение погостить несколько ограничит вашу свободу, — заявил д’Эсте.

— Опять, — вздохнул Максимилиан, — Тогда я настаиваю, чтобы нас заключили в башню, а не в подвал.

Он мог бы поругаться про свои права и незаконность задержания, но не стал. Его взяли с двумя мулами, гружеными золотом сомнительного происхождения без документов. Закон здесь представляет герцог Карл, брат Луизы Савойской, которая считает, что золото украли у нее, а не у короля Франциска. И лучше не напоминать ей ни прямо, ни косвенно, что сбежавший из замка Акайя ее личный пленник до сих пор не покинул Пьемонт.

— Что у вас во вьюках? — спросил д’Эсте, — Маленькое и тяжелое?

— Я нашел похищенное золото Его Величества, — шепотом ответил Макс.

— Где? — негромко спросил д’Эсте, приблизившись на минимально приличное расстояние.

Очевидно, что когда речь заходит про четыре вьюка золота, не стоит кричать об этом во всеуслышание даже среди казалось бы верных людей.

— В аббатстве Сакра-ди-Сан-Мигеле, которое на самом деле было не обителью праведных, а разбойничьим притоном.

— Первый раз слышу.

— Я только этой ночью навел там порядок.

— Можете доказать?

— Съездите и посмотрите. Мои слова могут подтвердить две благородные дамы, которых разбойники похитили.

— Вы бросили дам? Или там остались Ваши люди?

— Там остались несколько честных простолюдинов, которые мне помогали. Они же будут свидетельствовать, если понадобится. Дамам мы оставили карету, служанку, смену одежды и еще по мелочи. Я должен был уехать, но обещал им, что пошлю за ними другого рыцаря.

— Очень некуртуазно. Вы должны были остаться и лично сопроводить дам в безопасное место, — строго сказал д’Эсте.

— Согласна, — вступила в беседу Шарлотта, — Я говорила ему, что надо остаться, а он не послушал. Пусть Максимилиан немедленно возвращается и проследит, чтобы дамы не чувствовали никаких неудобств. Вы примете золото на сохранение. Чтобы не терять время на пересчет и взвешивание, при золоте останусь я с племянником. А еще лучше, если Вы сопроводите нас в Монкальери.

Максимилиан удивился, но сразу понял, что жена права. Оставшись в заложницах, она дает ему свободу действий и возможность обратиться за помощью к Сансеверино и де Бурбону. Если же д’Эсте примет второе предложение, то из непричастного станет причастным, и причастным на их стороне.

— Нет, — сказал д’Эсте, — Я сделаю по-другому. Вы все задержитесь у меня в гостях на некоторое время. И золото я не отберу, чтобы потом не возникал вопрос о пересчете. Вместе с вами в одной комнате будут все эти вьюки. Я наведу справки и приму меры. Если вы меня не обманули, золото действительно принадлежало Его Величеству, а аббатство и правда окажется притоном разбойников, я сопровожу вас туда, куда вы ехали и передам из рук в руки в целости и сохранности.

— Почему бы прямо сейчас так не сделать? — спросила Шарлотта.

— С ваших слов, вы совершили богоугодное деяние и благородный поступок, но сбегаете с места событий как будто натворили что-то крайне предосудительное. С ваших слов, вы везете королю его золото, но везете по-воровски, без охраны, крестьянской тропой. Поэтому я лично во всем разберусь, а вы подождете. Его Величество достаточно богат, чтобы ему не было критически важно, что украденное у него золото вернули днем позже.

— Раз уж Вы нас только подозреваете, а не обвиняете, я настаиваю, чтобы быть заключенным в башню, а не в подземелье или тюрьму, — повторил Максимилиан.

— Башен в Ступиниджи, кажется, нет, — ответил д’Эсте, — Но я скажу, чтобы вам предоставили приличную комнату на третьем этаже.

Перед повторным отъездом Альфонсо д’Эсте зашел посоветоваться с Дорогим Другом.

— Он не врет, — сказал Дорогой Друг, — Только с точки зрения Луизы Савойской, это ее золото, а не золото короля. Если нас интересует ее поддержка Конфедерации, то самое время отдать золото королеве-матери.

— Я не претендую ни на дукат.

— Я тоже.

— Скажем ей, что это все, что мы нашли?

— Половину утраченного она в любом случае уже не ждет, но на вторую половину еще надеется. Скажем, что мы честно ищем все остальное, и немалую часть уже нашли. Четыреста фунтов золота это такая сумма, которую невозможно игнорировать. Нельзя остаться неблагодарным к людям, которые вернули твои четыреста фунтов золота. Совершенно неуместно заподозрить таких людей в том, что они не намерены возвращать остальную сумму, которую пока считается, что можно вернуть.

— Но де Круа пожалуется королю, — возразал д’Эсте, — Что мы скажем Его Величеству? Что вернули золото королеве-матери? Тогда получится, что казначей Самблансе был прав, когда говорил, что передал ей четыреста тысяч векселями, золотом и серебром. Франциск поссорится с Луизой Савойской и потребует с нее вернуть все четыреста тысяч. С сыном она как-нибудь помирится, но Вас запишет во враги навсегда. И меня заодно.

— Де Круа никому никогда не пожалуется. Он должен исчезнуть, — сказал Дорогой Друг.

— Вот спасибо! Убивайте своих врагов своими руками, а не моими.

— Наших общих врагов. Я думаю, что его придется еще и пытать, чтобы он выдал, где все остальное, золото, особенно монета. Возможно, проще будет пытать не рыцаря, а его оруженосца или жену.

— Ну, знаете ли! Я отказываюсь в этом участвовать. Поймать чужого вассала в чужой юрисдикции, ограбить, пытать и убить!

— Не участвуйте. Я тоже не буду.

— Поясните, будьте любезны.

— Мы сдадим наших сегодняшних арестантов не королеве-матери, а ее брату и нашему общему другу Рене де Виллару. И золото тоже отдадим. Как губернатор французского Прованса, он имеет законное право арестовывать и пытать вассалов Его Величества, обвиняемых в государственной измене, оскорблении величества и ограблении членов королевской семьи. Как член правящей савойской фамилии, он имеет не столько право, сколько возможность задействовать для французской государственной надобности местные ресурсы. Как брат Луизы Савойской, он лучше нас знает, как передавать ей золото и новости.

— Вы хорошо умеете ходить по краю, — удовлетворенным тоном сказал д’Эсте, — Когда?

— Я бы взял их под стражу и отвез в Турин прямо сейчас. Но надо понять и взять под контроль события в Сакра-ди-Сан-Мигеле. Как бы не вышло, что де Круа понадобится живым и церковным, и светским властям.

— И что тогда?

— Будем действовать по обстоятельствам. Де Круа у нас, золото у нас, мы не совершили ничего предосудительного ни с точки зрения короля, ни с точки зрения королевы-матери.

На этом и расстались. Д’Эсте снова поехал наверх, только уже не шагом, а как можно быстрее, насколько позволяла дорога. Дорогой Друг остался в Ступиниджи. Но активных действий не предпринимал. Бог знает, какие новости приедут из обители на горе.

Ни одной башни в этом маленьком замке действительно не было. Пленным предложили комнату на третьем этаже с окном во внутренний двор. Может быть, здесь и не полагалось выделенного помещения под тюрьму для благородных господ. Если только считать, что в комнату с запирающейся снаружи дверью сажали господских детей за скверное поведение. Кровать там стояла вполне приличная, с балдахином. Муж с женой отлично поместятся. Для оруженосца слуги принесли неплохой матрас, подушку и одеяло. Скорее всего, пробежались по этажу и взяли у кого-то, кто уехал с д’Эсте.

— Я уже четыре раза бежал из плена в этом месяце, — сказал Максимилиан, — Каждый следующий раз проще, чем предыдущий. Поэтому давайте просто поспим, а потом у нас как-нибудь само собой сбежится.

— Но золото! — возмутился Фредерик и ткнул ногой тяжелый вьюк.

— Это не мое золото. Надоели. Что я получил в награду за то, что спас им армию? Никакой благодарности. Пусть коннетабль и гранд экюйе сами придут и заберут свое золото, если оно им нужно.

— Как они узнают? — спросила Шарлотта.

— С божьей помощью. Надо молиться, поститься и ставить мистерии на Рождество. Господь Бог, в отличие от некоторых, знает, что такое справедливость. Если он посчитает нужным, то пришлет в Ревильяско своего ангела. Если нет, то ему виднее. Вы как хотите, а я спать.

— Фредерик, что это за золото? Откуда оно здесь взялось? — спросила Шарлотта.

— Это долгая история…

И Фредерик рассказал, какая сложная судьба вышла у той телеги золота, которую Маккинли отбил у Максимилиана в Борго-Форнари. Прямо самая сложная по сравнению с остальными.

— Интересно, что бы вы делали, если бы Максимилиан погиб в битве при Парпанезе? Или лежал бы раненым в Пиццигеттоне? — спросила Шарлотта.

— Единственный человек, который знал, что дядя Максимилиан везет золото в армию короля, это Галеаццо Сансеверино, сеньор Вогеры и Тортоны. И я точно знал, что Сансеверино будет здесь, потому что он при нас выехал из Вогеры в Турин.

— Допустим. А почему твоя Кармина не сказала мне, что у вас золота на пятьдесят тысяч?

— Потому что у нас тогда еще не было золота. У нас были заколдованные слитки.

— И когда бы ты изволил мне сообщить, что оно у тебя есть?

— Я бы забрал золото после мистерии и отвез в Тестону. И по пути послал бы гонца к вам в Кастельвеккьл. Это наименее подозрительно.

— На все есть ответ.

— Твоя школа, тетя Шарлотта.

— То есть, ты бы сам не повез его в Ревильяско, чтобы передать Сансеверино из рук в руки?

— Нет. Я всего-то оруженосец, слишком мелкая фигура. Меня могут просто убрать, чтобы не попался в лапы врагам и на разболтал под пыткой. Пусть дядя Максимилиан сам говорит со своими друзьями.

— Он тоже слишком мелкая фигура. Нас сейчас пытаются убить, чтобы замести следы, как раз те люди, которым Тодт спас армию. Некоторым важным персонам не хочется признавать, что они получили какую-то часть из золота, которое пропало без следа.

— То есть, Сансеверино больше нам не друг?

Инициатива убить Макса на турнире принадлежала не Сансеверино. Он вынужден был согласиться под давлением. Но сможет ли он продавить Оде де Фуа и коннетабля в обратную сторону, подперев свою точку зрения еще полусотней тысяч дукатов в слитках? Если знать, что не сможет, то и золото ему отдавать не стоит. Ни «расколдованное», ни пергамент епископа Пьяченцы. Золоту всегда можно найти лучшее применение.

Но что, если сможет? Золото открывает многие двери, но не само по себе, а при посредничестве влиятельных друзей. Нельзя просто расслабить мышцы кошелька и получить придворную должность.

3. Глава. 29 декабря. Еще одна смена власти в Сакра-ди-Сан-Мигеле

Через час после рассвета в Сакра-ди-Сан-Мигеле прибыла делегация во главе с инквизитором. Их встретили веселый и сонный доктор Антонио Бонакорси и довольно грустный простолюдин из Турина Гвидо Тестаменто.

Едва завидев алхимика, Бонакорси чуть ли не в воротах сказал, что в келье Жерара обнаружены алхимические книги, лабораторная посуда и всякое такое. И предложил заглянуть в сарай. В сарае алхимик сразу же узнал свою телегу. После чего чуть ли не побежал в заданном направлении, но доктор сделал какое-то маленькое замечание, и человек науки совершенно успокоился и тихо пошел.

Мальваузен сходил вместе с Тони и этим Иеремией и убедился, что в келье, судя по всему, кого-то из старших разбойников, действительно стоят сундуки с книгами и мешки с посудой.

Отец Доминик с удивлением узнал, что здесь ночью был некий рыцарь, не сообщивший своего имени, со скромной свитой. Рыцарь разгадал тайну нечестивого аббатства, порубил мечом или сбросил в пропасть всех разбойников, запер в кладовой повара с поварятами, которые показались ему недостаточно разбойными для смертной казни, и освободил двух похищенных Благородных Дам. На сторону рыцаря встала ночевавшая в гостинице семья дона Убальдо Тестаменто. Глава семьи трагически погиб, его зять упал с балкона и сломал ногу. Сын, дочь и внуки дона Убальдо не пострадали.

Доктор Бонакорси и тот молодой оруженосец, который вчера на закате покинул Сан-Антонио-ди-Ранверсо, как раз после вечерни поднялись в аббатство и не успели принять никакого участия в событиях. Но они сообщили рыцарю, что утром здесь как нельзя кстати, появится дознаватель от инквизиции. После этого рыцарь проявил истинную добродетель скромности, назначил комендантом захваченной крепости доктора Бонакорси и уехал по своим рыцарским делам. Молодой оруженосец тоже засиживаться не стал и тоже ускакал куда глаза глядят с первыми лучами солнца.

Отец Доминик много лет жил в Турине и знал, что из себя представляет семья Тестаменто и почему главу семьи называют доном. Что-то здесь не так. Допустим, аббатство и правда нечестивое. Это, конечно, позор для епархии. Ведь отца Жерара принимали и в Сан-Антонио-ди-Ранверсо, и в Санта-Мария-ди-Карпиче, и у епископа. Допустим, произошла некоторая размолвка между отцом Жераром и доном Убальдо. По ту сторону закона так бывает. Но почему на стороне дона Убальдо выступил рыцарь? И почему рыцарь уехал, когда узнал, что утром здесь будет дознаватель от инквизиции?

Он осмотрел сложенные в сарае тела разбойников. Узнал отца Жерара и очень удивился, увидев торчащие из груди стрелы. Узнал Николя, зарубленного кривым клинком. Узнал Амвросия, которому совершенно не по-рыцарски перерезали горло. И не узнал нескольких других, с характерными повреждениями от рыцарских мечей.

Заглянул в кладовую, где повар и поварята наперебой принялись каяться, что они ничего такого не знали и ни к чему не причастны. Обратил внимание, что непричастные не оспаривали обвинение в нечестивости аббатства и самозванстве приора. Пожелал посмотреть на дам.

Анна де Бомон и Беатрис де Плесси в гостиницу для паломников не переехали и остались на первом этаже отдельно стоящей башни внутреннего двора. Филомена Кокки принесла им на завтрак вчерашнего хлеба с сыром и столового вина из погреба гостиницы.

Отец Доминик встретил дам во внутреннем дворе. Они соскучились по прогулкам и по случаю хорошей погоды вышли размять ноги. Дамы наперебой рассказали, как их похитили и держали в заложницах. Инквизитор по некоторым оговоркам заподозрил, что дам еще и обесчестили. Но он был достаточно умен и тактичен, чтобы не спрашивать об этом прямо в лоб.

От дам сильно пахло крепленым вином. Они признались, что разбойники травили их загадочными зельями на винной основе. Доктор Бонакорси сказал им, что подобное устраняется подобным. Поэтому дамы не просыхали, чтобы честное вино растворило и вывело зелья, растворимые в вине. На столе в башне стоял бочонок с отравленным вином. Отец Доминик налил немного в ладонь, понюхал и лизнул. Да, что-то не так. Будет хорошая улика для суда.

Также дамы нетрезвыми голосами подтвердили, что их освободил некий анонимный рыцарь. Рыцарь любезно сообщил, что утром здесь будет инквизитор, который примет участие в их дальнейшей судьбе. Также здесь обязательно появится какой-нибудь благородный представитель светской власти, который куртуазно возьмет на себя обязанность отвезти дам в Турин, куда они и направлялись.

Увы, подробностей битвы и обстоятельств сортировки разбойников на мертвых и условно непричастных дамы не помнили. Семью Тестаменто дамы не видели, потому что из башни не видно и не слышно вообще ничего, что происходит на северном дворе, и тем более, ничего, что происходит на южном.

Словоохотливый Гвидо Тестаменто рассказал, что дон Убальдо свалил из города, чтобы не зашквариться об известные события, которые он сразу выкупил. Прошаренный дон Убальдо сразу по прибытии раскусил, что самонадеянный отец Жерар содержит фальшивое аббатство. Нет, раньше до этого туринская братва не доперла.

Жерар корешился с доном Убальдо и его семьей. Никто в отказ не пойдет. Он не темнил, что был четким пацанчиком, но втирал, что откинулся, и теперь честный поп, почти что лох. Был же. Базара нет, был. Честный поп — вот аббатство, вот братия признает его приором, за самозванство не предъявляют. Да и Вы, отец Доминик, куда смотрели? Аббатство в натуре в вашей епархии. Жерар тут больше полугода как атаман, то есть, приор.

Гвидо показал, где они с отцом и зятем подрались с Жераром и его приспешниками. Тело дона Убальдо победители еще с вечера благочестиво унесли в церковь. Не так важно, как человек жил, по сравнению с тем, как он погиб. Получается, что покойный отдал жизнь, защищая божий храм от осквернения. В высшей степени достойная смерть. Если Гвидо не врет.

Мальваузен же вместе с алхимиком и Бонакорси отправился осмотреть украденное имущество. Богато живет Иеремия Вавилонский. Книги, дорогие реактивы, тщательно упакованная лабораторная посуда. И тигли со свежей копотью.

Бонакорси по пути сообщил, что анонимный рыцарь это де Круа, который опять сбежал. И что в гостинице лежит раненый, которого Тони вчера оперировал. Там открытый перелом ноги, ампутации пока удалось избежать, но осталась открытая рана, и не дай Бог, она загниет. И у пациента жар, а это не очень хороший признак.

Собрали консилиум из трех врачей. Мальваузен, Бонакорси и алхимик Иеремия. Возле постели сидели жена больного и двое детей. Мальваузен отправил их к отцу Доминику, чтобы не путались под ногами.

Иеремия осматривал больного и задавал вопросы как настоящий врач. Мальваузен заподозрил, что они, скорее всего, знакомы.

— Вы не из Генуи? — спросил Мальваузен пациента.

— Из Генуи, — подтвердил пациент, — Антонио Кокки, учитель фехтования.

Ага, и алхимик у нас из Генуи. Алхимик, который врач и с мечом. Если человек носит меч, то неудивительно, что он знаком с учителем фехтования из своего города. Генуэзцы. Хорошие фехтовальщики. Уехали из Генуи. У одного из них среди вещей тигли со свежей копотью. И почему-то их путь пересекается с путем, которым предположительно шел Максимилиан де Круа.

«Там еще раненые лежачие и доктор», — сказал один из разбойников, который первым вошел в таверну Изола-дель-Кантоне, когда Мальваузен там работал с ранеными.

«Раненые пусть лежат, доктор пусть лечит. Этих, кто еще жив, ему пусть отнесут», — ответил ему второй.

Мальваузен запомнил эти реплики, потому что первый как будто не был уверен в ответе второго. Не то, чтобы у них была какая-то особенно запоминающаяся внешность, но лица и голоса из Изола-дель-Кантоне определенно подходили к сегодняшнему пациенту и алхимику. И меч. У первого был почти такой же меч в потертых ножнах. Или такой же?

«Надо оставить их наедине и подслушать», — подумал Мальваузен.

— Тони, есть дело, — сказал он, — Идем.

— Идем, — Тони вышел вслед за ним.

— Ты хорошо покопался в вещах алхимика?

— Нет. А мы что-то ищем?

— Да. Золото в монете и в слитках. В такой куче добра можно его спрятать довольно много. Поищи как следует.

— Понял.

Тони ушел, а Мальваузен прильнул ухом к двери. Пациент и алхимик ругались.

— Как там моя доля, Симон? — спросил Кокки.

Симон?

— Нет никакой доли, — ответил «Иеремия Вавилонский», — Петер погиб, я все спрятал у нас в подземелье. Магистр узнал.

— Трепло.

— Это же его подземелья.

— Ну узнал, и что?

— Мы заколдовали груз. Превратили в свинец. Чтобы вывезти из Генуи.

— Зачем вывозить, если есть надежное место?

— Магистр сказал, что будет война, и входы завалит обломками, а в нашем доме поселятся французы. Магистр часто предсказывает события.

— Что война будет, знают все, и что Генуя падет как Милан, тоже. Даже быстрее, чем Милан, потому что там и гарнизона по сути нет.

— Мы и поехали спасать золото. В Турин.

Золото! Открытым текстом.

— Лучший выбор. Морем не рискнули?

— Мы с Магистром сухопутные. И Турин спокойный город, а в Марселе мы недавно были, нам там не понравилось.

— Турин так Турин. И?

— Груз ищет вся Генуя. В Тортоне на нас напал Фабио Моралья. Убил Магистра, забрал груз.

— Этот может.

— Потом появился Фредерик фон Нидерклаузиц, оруженосец Максимилиана де Круа…

— Способный молодой человек.

— Поубивал и Моралью, и всю его компанию. Забрал груз и повез его в Турин. Меня взял с собой, чтобы расколдовать слитки.

— Где груз?

— Ты был на мистерии? Видел фейерверки?

— Пропустил.

— Жаль. Я нанялся в Санта-Мария-ди-Карпиче, чтобы сделать фейерверки. Мне дали кузню. Я там расколдовал слитки. А во время мистерии приехал отец Жерар, то есть, сейчас я знаю, что это был отец Жерар, убил Пьетро Ладри, который оставался при золоте, и вывез из кузни все мое имущество, и слитки тоже.

— То есть, золото здесь? — Кокки с самого начала разговора заметно сердился, но сейчас смягчил тон.

— Уже нет. Отец Жерар опрометчиво обидел Максимилиана де Круа. Тот поубивал всех разбойников и с удивлением обнаружил свое, то есть, наше, то есть, королевское золото в келье Жерара. И на рассвете вывез его.

— Дьявол! То есть, мое золото вчера днем было в шаге от меня?

— Получается, так.

— Вот невезуха. Если бы я побил этого Жерара, я бы сам зашел в его келью за трофеями.

— Он победил мастера фехтования?

— Не сам. Один из его лжемонахов сбросил меня с балкона.

Оба немного помолчали. Мальваузен собрался уходить.

— Как там моя нога? — спросил Кокки, — Тони вчера хорошо все сделал? Не доверяю этому весельчаку. Я всю ночь как в аду горел. И нога, и голова.

— Насколько я вижу, все правильно. Соединил обломки, наложил шину. У него нет лекарств, которые есть у нас с Магистром. Ты бы через пару дней умер, но не от того, что Тони ошибся. Редкая удача, что тебе вовремя попались наши склянки.

— То есть, ты передо мной в долгу на мою долю, а я перед тобой в долгу на жизнь?

— Когда я вижу человека в беде, я не ставлю условий, как ростовщик. Люди награждают меня как позволяют им совесть и кошелек.

— Потому я и не торгуюсь. У тебя был долг передо мной. Не дашь мне умереть, долг будет погашен.

— Справедливо. Интересно, что скажет фрау Марта?

Фрау Марта? Рыжая Фурия? Конечно. Она была среди тех четверых, кто отбил золото у Луи де Ментона. Марта. Кокки, этот Иеремия-Симон и какой-то Петер. Как хорошо помогает расследованию подслушивание за дверью!

— Я с ней поговорю. Она тебя простит.

Дальше Симон-Иеремия заинтересовался состоянием раны и пациента в целом, а Мальваузен отошел от двери. Надо бы их арестовать. Но как? Вдвоем с Бонакорси против Симона? А за кого будет Гвидо Тестаменто? Хорошо, что есть генуэзцы. Плохо, то есть, рискованно, что они тоже генуэзцы.

— Доктор?

Сами пришли. Вовремя. Петруччи и Пичокки. У обоих левые руки на ножнах, правые около пряжки пояса.

— Мы хотим поговорить с этим пациентом, — сказал Петруччи, — Вдруг это кто-то из тех, кто причастен к нашему делу.

Можете поговорить, но в моем присутствии, — ответил Мальваузен.

Втроем вошли в комнату.

— Сеньор Антонио! — удивленно воскликнул Петруччи.

Пичокки сразу схватился за меч.

— Алессандро и Фернандо, — поздоровался Кокки, — Чем обязан? Дуэль завершена, поле осталось за нами.

— За тебя дают сто дукатов за живого или мертвого.

— Кто дает? — спросил Мальваузен.

— Наши, генуэзцы. Но получать у декурионов в Турине.

— Отлично. Арестуйте его. И этого тоже.

— Меня? — удивился Симон, — За что?

— Есть за что.

— А ты кто такой, чтобы арестовавать? — спросил Симон.

— Извините, коллега, что сразу не предстваился. Я дознаватель с полномочиями от герцога и от декурионов.

Мальваузен открыл подвешенный на поясе кожаный футляр и достал свиток с печатями.

— Большая шишка, — подтвердил Пичокки и обратился уже к Мальваузену, — Сто дукатов все равно наши. Ты не знал, что за него дают эти деньги. Или предложишь поделить?

— Сто дукатов ваши, — согласился Мальваузен, — Я про них и вправду не знал, и не знал, что сеньор Кокки в розыске. Мне про него и не сказали, потому что я работаю по другом делу.

— Ага, — генуэзцы довольно переглянулись.

— Но по моему делу проходит и он, и этот господин алхимик. Поэтому мне как раз нужны двое надежных людей, чтобы охранять их обоих. Под моим командованием у вас есть официальный статус, и никто не имеет права отнять арестантов у вас ни по пути, ни в самом Турине.

— За второго будет доплата? — спросил Петруччи, разглядывая Симона.

— Обязательно. Но сумму пока не могу сказать.

— Я его, кстати, знаю, — сказал Пичокки, — Это Симон, ученик алхимика Иеремии.

— Представился как магистр Иеремия, — сказал Мальваузен.

— Нет, это точно не он. Да, Симон?

— Да. Меня зовут Симон, и я унаследовал псевдоним как единственный ученик своего учителя, — сказал Симон.

— Ладно. Охраняйте их тут, я договорюсь насчет телеги. И неплохо бы еще посадить под замок родственников нашего пациента, — сказал Мальваузен.

— Каких родственников? — спросил Петруччи.

— Я только что выгнал отсюда его жену с двумя детьми.

— Ух ты!

— И здесь еще брат этой жены. Гвидо Тестаменто.

— Антонио, я смотрю, ты удачно женился, — сказал Пичокки, — А В Генуе никто и не знал.

— Так, — подытожил Мальваузен, — Ты и ты арестованы и остаетесь здесь. Лежачий больной и так никуда не денется. Алхимик за ним присмотрит. Если я правильно понял, без некоторых препаратов пациент умрет, а мне он живым нужнее, чем мертвым. Заберите у них все оружие и все, что похоже на оружие, господа охотники за дукатами. Один из вас будет дежурить здесь, второго попрошу мне помочь загнать в кладовую семью Кокки-Тестаменто.

— Маловато нас на такую ораву, — сказал Петруччи.

— Еще наш Тони здесь. Надеюсь, вы с ним не будете ссориться из-за того, что ваш недруг выбрал его секундантом.

— За сто дукатов мы и с сарацином не поссоримся. Но все равно мало.

— Я договорюсь насчет телеги. Забираем этих и едем в Турин. Остальных оставим под замком, они не так важны. Герцог завтра пришлет за ними стражу.

4. Глава. 29 декабря. В Сакра-ди-Сан-Мигеле становится тесно

В ворота заколотили тяжелыми кулаками.

— Открывайте! К вам благородные гости пожаловали!

Никто не открыл, потому что на южном дворе никого и не было. Монахи-разбойники лежали мертвыми, повара сидели под замком, дамы отдыхали на северном дворе, а следственная группа в разных местах допрашивала свидетелей.

Кто-то из «гостей» перелез через стену и открыл ворота. Двор наполнился вооруженными всадниками. Ни знамени, ни гербов на одежде. Но не разбойники.

Мальваузен и Петруччи смело вышли во двор. Источником смелости стал свиток с печатями.

— Кто здесь главный? — спросил главный из прибывших, молодой рыцарь в плаще поверх кирасы.

— Отец Доминик, — ответил Мальваузен, аккуратно уходя от ответственности.

— Точно? Не отец Жерар?

— Точно. Отец Жерар низложен еще вчера. Старшее духовное лицо в стенах обители дознаватель от инквизиции отец Доминик.

— Что здесь такого случилось?

— Разбойничий притон под видом аббатства. Подробнее не скажу, вчера здесь была настоящая бойня. Разбойники захватили дам, а за дамами приехал рыцарь.

— Максимилиан и Шарлотта де Круа?

— Рыцарь не представился и уже уехал. Если ищете дам, то они обе на северном дворе. Говорят с отцом Домиником.

Про то, что в замке были де Круа, сказал Мальваузену только Бонакорси. Кокки имя рыцаря не упоминал, сославшись на то, что лежал без сознания. Филомена и Гвидо могли бы сказать, но с ними вчера договорились, что Максимилиан не представился. Пленным он тем более не представился, а Беатрис и Анна пообещали, что не будут разглашать имя спасителя, пока не наступит время.

— А ты кто такой? — спросил рыцарь, — На священника не похож.

— Ден Мальваузен, служу губернатору Прованса, его светлости Рене де Виллару. В настоящее время я дознаватель с полномочиями от герцога Савойского и от декурионов Турина, — Мальваузен протянул свой свиток с печатями.

— Ламберто Гримальди.

Рыцарь ответил сухо и коротко, не пояснив ни чей он вассал, ни с какими целями прибыл сюда с вооруженным отрядом. Оба сообщили достаточно, чтобы произвести верное впечатление на сведущего человека. Носитель фамилии Гримальди состоит в родстве с высшими кругами Генуи, даже если сам по себе не является значимой фигурой. Рене де Виллар — сводный брат герцога Савойи.

Гримальди спешился и приказал своим напоить коней. Вот там конюшня, дальше сами разберутся, откуда тут берется вода.

Тем временем, Петруччи отправился арестовывать семью Кокки и обнаружил всех четверых на пороге церкви. Мальваузен, когда заходил в довольно небольшую комнату к пациенту, отправил всех посидеть в церкви, чтобы не путались под ногами. Сейчас они вышли во двор и разглядывали новых гостей обители.

— Так, вы все сейчас идете со мной, — сказал Петруччи.

— Куда? — спросил Гвидо.

— В кладовую под замок.

— Да хрен тебе, — сказал Гвидо и юркнул в открытые двери.

Бежать за ним? Зачем? Человек, который стоит сто дукатов, лежит под охраной со сломанной ногой. Вот его жена и дети, достаточно значимые заложники по сравнению с братом жены.

Петруччи взял за локоть Филомену и повел ее вдоль стены гостиницы. Дети пошли за мамой сами. Петруччи никуда не торопился. Как человек меча, живущий в Генуе, он знал фехтмейстера Антонио Кокки, знал, как погибла его семья и знал, почему Кокки до сих пор считался в Генуе холостяком и незавидным женихом. Тем удивительнее стало услышать, что у Кокки есть новая семья в Турине. Пользуясь возможностью, Петруччи удовлетворял свое любопытство, интересуясь всякими подробностями знакомства и семейной жизни.

Филомена же никак не хотела, чтобы ее посадили в подвал под замок. Поэтому она с большим удовольствием тараторила по сто слов в минуту, лишь бы потянуть время и остаться еще немного под неяркий декабрьским солнцем.

— За что нас под замок? — между семейными новостями спросила Филомена, — Мой муж и брат сражались против разбойников. Я все рассказала отцу Доминику.

— Твой муж арестован по совсем другому делу, — ответил Петруччи, — За него в Турине объявлена награда в сто дукатов.

— Господи! Что же он такое натворил?

— Еще спрашиваешь? Он убийца и нарушитель спокойствия.

— Это все рыжая виновата! Антонио порядочный человек!

Когда во двор въехали рыцари, Филомена сразу узнала Ламберто. Это он интересовался Рыжей. Вчера она оказалась здесь, в аббатстве не потому, что рыцарь ее отпустил, а потому что упустил. Гвидо рассказывал, как они ловко провели рыцаря и вытащили у него из-под носа сначала Рыжую, потом ее вещи.

— Ваша милость! — крикнула Филомена, — Помните меня?

Гримальди только что поговорил с Мальваузеном и спешился, чтобы пройти на внутренний двор.

— Помню, — ответил он.

Конечно, он помнил яркую брюнетку, которая тогда сразу сдала ему Рыжую.

— Вы ведь не нашли вашу Рыжую? Она от Вас сбежала?

— Не нашел. Знаешь, где она?

— Знаю, но это же не ваш человек хочет посадить меня под замок, — Филомена кивнула на Петруччи.

— Кто ты? — спросил Гримальди.

— Алессандро Петруччи из Генуи.

— Ты не из тех Петруччи, которые держат лучшую в городе школу фехтования?

— Из тех.

— Я Ламберто Гримальди, и меня учил держать меч другой человек. Но вашу школу я уважаю.

Петруччи поклонился. Гримальди — очень значимая фамилия в Генуе.

— Я забираю эту женщину, — сказал Гримальди.

— Я не похищаю ее, а арестовываю. Здесь работает дознаватель из Турина, — возразил Петруччи.

— По какому обвинению?

— Ее муж известный преступник. За него дают сто дукатов за живого или мертвого.

— Кто дает дукаты? Наши? Генуэзцы?

— Да, — растерялся Петруччи.

— Тогда я знаю человека, который платит. Если встретишь его раньше, скажешь, что отдал женщину мне.

— Мне лично она не нужна. Как договоритесь с дознавателем, так и будет.

— Эй, ты!

Мальваузену обращение не понравилось, но он не стал недовольничать и подошел.

— Я разыскиваю одну женщину, которая причастна к нескольким преступлениям в Генуе, — сказал Гримальди.

— Рыжую? — предположил Мальваузен, который в Генуе слышал краем уха историю про нападение на таможню.

— Да. Она, кажется, была здесь. И эта дама готова ее сдать в обмен на что? — Гримальди посмотрел на Филомену

— Вы отпустите меня с детьми, — сказала Филомена.

— Она тебе нужна? — спросил Гримальди Мальваузена.

— Забирайте, — ответил Мальваузен.

— В чем ее обвиняют?

Разумный вопрос. Из того, кто она такая, можно сделать вывод, насколько она надежна, как источник сведений. В прошлый раз она не обманула, это плюс.

— Я только что арестовал ее мужа, — сказал Мальваузен, — И попросил друзей задержать его семью. На всякий случай. Там еще брат должен быть.

— Сбежал, — ответил Петруччи.

— Ну и черт с ним, — Мальваузен перевел взгляд на Гримальди, — Инквизитор обмолвился, что вчера против разбойников в сутанах выступил один дед, который был большой шишкой по ту сторону закона в Турине. Дед погиб, а его зять, который тут лежит со сломанной ногой, у нас в розыске по другому делу. Я подумал, что стоит задержать на всякий случай всю семью. Но обвинений против этой женщины у меня нет. Хотите забрать — забирайте.

— Забираю.

Филомена сделала шаг навстречу Гримальди. До чего хороша, загляденье.

— Где Рыжая? — спросил Ламберто.

— Уехала в сторону Шамбери сегодня на рассвете.

— Одна?

— Нет.

Филомена задумалась, не сдать ли Фуггера и решила, что сдать. Во-первых, Рыжая и Фуггер уехали вместе, и этот рыцарь все равно мимо Фуггера не проедет. Во-вторых, с ним у семьи Тестаменто была разовая сделка, которая очевидно закончилась. Дальше каждый за себя. В-третьих, что самое важное. Дон Убальдо сказал, что этот Фуггер безумно богат, и он племянник еще большего богача. То есть, слишком важный человек, чтобы просто убить его на дороге. И он обязан жизнью Антонио Кокки, которого арестовали эти не очень важные и не очень богатые люди. То есть, если с Фуггера потребуют выкуп, то он сможет заплатить и за себя, и за Антонио.

— С ней Антон Фуггер, если Вы знаете, кто это.

Гримальди знал. Дорогой Друг отдельно сказал про Фуггера.

— Большой отряд? Сколько солдат, сколько рыцарей?

— Фуггер, Рыжая и трое мужчин. Один вроде рыцарь, но это не точно. Он какой-то иностранец издалека, но другие рыцари, которые тут были, относились к нему как к равному. Второй просто мальчик на побегушках. Третий — священник.

— Верхом? Обоз?

— Все верхом, без запасных лошадей.

— Рыжая в дамском седле?

— Нет. В мужском. Она видно, что не впервые, но последний раз старушка сидела по-мужски лет сто назад. Мужчины ее втроем усаживали.

Забавно. Старушка. Гримальди видел Рыжую и одетой, и голой. Никаким местом она не старушка. Значит, брюнетка ревнует.

— Еще скажешь что-то интересное, красавица?

— Что я с этого буду иметь?

— Я тебе уже подарил жизнь и свободу. Руку и сердце не предложу, у тебя, говорят, муж есть.

Филомена вспомнила наставление отца. С сильными мира сего не всегда есть смысл торговаться. Они не любят быть должными. Если сделать важному человеку подарок, то он может отдариться чем-то существенно более ценным. А этот рыцарь, наверное, большая шишка, если у него такой отряд с конями и доспехами.

— Здесь были еще люди, кроме нас и Рыжей с Фуггером.

— Кто?

— Рыцаря, который пожелал остаться неизвестным, зовут Максимилиан де Круа. Он большой и сильный, но хромает на левую ногу. С ним была его жена, кажется, ее зовут Шарлотта. И оруженосец Фредерик, блондин с голубыми глазами. Они тоже уехали утром, но по горной дороге. Вы их не встретили?

— Встретили, арестовали и посадили под замок, — Гримальди проболтался, потому что не подумал, что это может иметь ценность для Филомены, — Сеньор даже сам поехал с ними, а меня отправил сюда.

— Ну вот. Теперь я точно рассказала все, что знала.

— Спасибо. Можешь идти. Где твой муж?

— Я покажу, — Филомена воспользовалась возможностью хотя бы словом перекинуться с мужем.

Первый, кого Гримальди увидел, входя в комнату мужа Филомены, это знакомый ему по Генуе Фернандо Пичокки. Пичокки вскочил с табуретки, схватившись за меч. На кровати лежал еще один человек, и еще один сидел на табуретке в углу.

— Здравствуй, Фернандо, — миролюбиво сказал Гримальди, — Не узнал?

— Если и узнал, Ламберто, то у тебя на лбу не написано, на чьей ты стороне. Кто там под окнами, что за люди с тобой?

— Ха! Ты видишь, что во дворе отряд кавалерии и все равно хватаешься за оружие?

— Ну да, — Пичокки выдохнул, — Толку-то рвение показывать. Но все-таки, ты с кем и против кого?

— А ты?

— Я за Геную, как обычно. За пациента со сломанной ногой уважаемые люди из Генуи дают сто дукатов. Инквизитору он не нужен, а дознаватель от герцога и декурионов сказал, что доверит мне и пленника и награду, если я буду сам его охранять, помогу довезти и сдать кому надо. То есть, наши в этом деле на одной стороне с местными. А ты за кого?

— За Дорогого Друга, — Гримальди наклонился и шепнул на ухо.

— Точно? Я в его свите сюда приехал, тебя не видел.

— По его прямому поручению. Эти всадники — свита Альфонсо д’Эсте, тоже по его просьбе тут. А я приехал сюда с Оде де Фуа из Монцы.

— Будем считать, что мы на одной стороне. Если только…

— Я на твоего пленника и твою награду не претендую. Сейчас поеду дальше, просто интересно, кого вы тут такого важного поймали.

— Антонио Кокки, — Пичокки шагнул к кровати, — Фехтмейстер из Генуи. Соучастник Рыжей Фурии, которую мы пару недель назад всем городом искали и не нашли. Она как раз в Турин сбежала.

Гримальди внимательно посмотрел на Кокки и без труда опознал его. Тот самый, с соборной площади. Понятно, что жена ревнует его к Рыжей.

— Подтверждаю. Соучастник. Что с ним? Ранен? Спит среди бела дня.

— Вызвал монахов на богословский диспут, — усмехнулся стоявший в дверях Петруччи, — Упал с балкона и сломал ногу. Я так понял, что он зять дона Убальдо, которого называют ночным королем Турина. По идее этот «дон» не мог не знать, что тут разбойничье гнездо. Говорят, что вчера вечером семья дона внезапно сообразила, что тут что-то не так и выступила против ложных монахов как бы на стороне Господа. В итоге глава семьи мертв, его зятя выкинули с балкона. Я уж не знаю, что они на самом деле не поделили, это пусть инквизиция разбирается. Но повода для обвинения в соучастии с разбойниками, которые захватили Сакра-ди-Сан-Мигеле, нет. Это насколько я понял. Подробности спроси у доминиканца. Он тут один ходит из монахов, не ошибешься.

— Не до него. А это кто? — Гримальди посмотрел на человека, сидевшего в углу.

— Еще один сообщник. Алхимик. Тут я подробностей не знаю. Спроси у Мальваузена, это который от властей тут крутится. Сказал, подельник Кокки по другому делу. Попросил и его под стражу взять.

— Ладно. Спасибо, парни, что не стали играть в молчанку. Тут, говорят, были еще всякие сообщники и подельники. Свалили утром, но поедут медленно, с ними та самая Рыжая в мужском седле. Я возьму людей и поскачу в погоню. У них фора почти полдня. Если гнать, то догоню засветло, и к завтрашнему вечеру буду снова здесь.

— Мы, наверное, не дождемся. Найдем телегу, погрузим пациента и уедем.

Про двух дам, которых вчера тут освободил де Круа, Гримальди слышал, но не стал тратить время на них. Филомена сказала, что наступило время сиесты, дамы выпили еще по кружке и улеглись спать. Де Круа с супругой и оруженосцем пойманы и сидят в Ступиниджи. Теперь, чтобы реабилитироваться в глазах старших, надо догнать Рыжую. Ламберто отправил гонца в Ступиниджи, а весь остальной отряд забрал с собой. В аббатстве не оставил никого. Здесь и так есть представители властей. При них двое хороших фехтовальщиков, а охраняют они пациента со сломанной ногой.

Тем не менее, разбойничий притон под видом аббатства это очень значимая новость. И благородные дамы. Поэтому Гримальди и отправил гонца в Ступиниджи. Неизвестно, что расскажет де Круа. Может и ничего. Но кто-то должен приехать сюда, забрать дам и куртуазно сопроводить их в безопасное место. Было бы очень неловко поздороваться с дамами, потратить приличное время на светскую беседу вместо погони и покинуть их в полупустом монастыре. Лучше будет, если дамы его не увидят, а потом к ним приедет хоть сам д’Эсте.

Сам д’Эсте прибыл в Сакра-ди-Сан-Мигеле всего через пару часов после отъезда Гримальди. По пути он встретил гонца и к моменту прибытия уже немного подумал над дальнейшей стратегией.

К этому времени в аббатстве Мальваузен уже сходил в келью Жерара. Еще раз перерыл сложенные там вещи алхимика и никакого золота не нашел. Или Бонакорси раньше нашел и перепрятал? Нет, морда кислая. Как будто он с самого начала уверен, что золота тут нет и не было.

Всю алхимию Мальваузен решил прибрать к рукам. И книги тоже. И всякие субстанции в мешочках и склянках. Этот Симон пусть спасибо скажет, что его добро не останется инквизиции. Судя по книгам, тут можно обвинение и до костра довести. Вдвоем с Бонакорси они сделали несколько ходок и положили все обратно в телегу. В ту самую, генуэзскую.

Отец Доминик в это время исповедал дам. Внимательный дознаватель не торопился, а непросыхающие дамы языки за зубами не держали. Правда, некоторые обстоятельства расследования будут ограничены тайной исповеди. Но главное самому понять, что здесь происходило. Тогда в канву событий можно будет правильно уложить прочие улики, а показания дам, возможно и не потребуются. Тем более, что это дело не потребует суда и приговора. Все обвиняемые мертвы.

После исповеди дамы выставили претензию, что они голодные. А кто в аббатстве старший и за все отвечает? Никак не светские гости, а старшее духовное лицо, даже если таковое лицо одно.

Инквизитор почувствовал себя настолько неловко, что это заметили дамы. И рассмеялись. Священники вообще редко сталкиваются с тем, что над ними смеются. Но обошлось. Оказывается, у дам была служанка Жанна, и они еще перед исповедью отправили ее на кухню.

Жанна готовить не умела. Она же служанка, а не кухарка, и всю жизнь с малых лет жила в замке. Ее много чему учили, но не кухне. Умная девушка сообразила бы, как перевести продукты из сырого вида в съедобный и с голода бы не умерла. Но то, что сгодится на корм прислуге, не пойдет на закуску для госпожи.

К счастью, на кухне Жанна встретила Филомену Кокки. В семье Тестаменто постоянно кто-то попадал под арест, и это не считалось значимой жизненной трагедией. Так, повод поплакать под настроение. Перелом ноги это тоже неприятно, но терпимо. Торопливый и неосторожный Гвидо ломал кости с самого детства, а мудрый Антонио — всего первый раз.

Беды бедами, а детей кормить надо. Да и муж лежит голодный. И стражников со следователем надо подогреть, чтобы были добрее. Получив свободу от Гримальди, Филомена с детьми отправилась на кухню.

Надо сделать что-то быстрое. Вот рис. В котел его с овощами. Вот мука. Будут пироги. С чем? Мяса под рукой нет, рыбы тем более нет, сыр есть. Сыра у монахов полно. Хоть в рис добавляй. Что тут еще найдется? Орехи, мед, сахар. Орехи в рис. И в пирог. А с медом давай сварим всем глинтвейн. А то дамы с утра пьют холодное и простудятся. Жанна, помогай.

Филомена Кокки с детьми осталась в Сакра-ди-Сан-Мигеле в странном статусе. Ламберто Гримальди как благородный человек на прощание заставил Мальваузена и отца Доминика пообещать, что она свободна, и ей не будут препятствовать ни покинуть обитель, ни поговорить с мужем, пока она здесь.

Лошади или телеги у нее не было. Она приехала в карете с Шарлоттой де Круа. Могла бы просто уйти пешком, но куда идти, если дом в Турине сгорел дотла? И первый раз в жизни нельзя опереться на отцовский авторитет, потому что отец мертв, а люди, которые были перед ним в долгу, или тоже погорельцы, или погибли при подавлении бунта. С другой стороны, в Гадюшнике накопилось и таких, которые терпели Филомену только пока был жив дон Убальдо.

Филомена, конечно, забрала кошелек отца. Там бы хватило денег и до Шамбери доехать. Но как жить дальше? Любимый муж мог бы решить вопросы и с деньгами, и с местом жительства, и с недоброжелателями. Но он лежал со сломанной ногой, и при нем неотступно сидел хотя бы один охранник.

Как раз во время обеда приехал еще один отряд всадников, еще больше и богаче, чем только что было с Гримальди. Тоже без флагов и гербов. Встречать его вышли ответственные лица.

Альфонсо д’Эсте и Франческо Сфорца назвали только имена, без всех своих титулов. С намеком, что собеседник обязан их знать.

Вообще, мирянам не положено шастать по монастырям как у себя дома. Но разбойники в зоне ответственности светских, а не духовных властей, а если рыцарю угодно спасти даму, то вопросы юрисдикции его в принципе не ограничивают. Где вы видели легенду, чтобы захвативший даму злодей изгнал приехавшего за ней рыцаря, ссылаясь на законодательство? Наоборот, рыцари были достаточно субъектны, чтобы вести свои частные войны хоть с другими рыцарями, хоть с городами, хоть с епископами. Гец фон Берлихинген не даст соврать.

— Где дамы? — спросил герцог Феррары.

— У себя. Я провожу, — ответил отец Доминик.

Он сразу понял, что герцог заберет дам, но это и к лучшему. Все что дамы могли сказать, они уже сказали, а заботиться о пьяных великосветских дамах доминиканцев не учили. Рыцаря же на пути к дамам остановит только пуля в голову. Максимум, чем теоретически мог угрожать отец-инквизитор, это интердиктом. Отлучением от церкви. Но реализовать интердикт не так-то просто, и повод должен быть очень весомый.

Д’Эсте всю дорогу крутил в голове и обсуждал с Франческо Сфорца возможные повороты в ситуации с Сакра-ди-Сан-Мигеле.

Гримальди через гонца доложил, что со выделенным ему отрядом отправился в погоню за Рыжей и Фуггером. Не на Фуггера ли работала Рыжая все это время? Это обстоятельство может отправить в печку все предыдущие версии событий.

Д’Эсте и Сфорца, как мудрые политики, интересовались значимыми новостями, не раз за последнее время встречались с генуэзцами и слышали про загадочную Рыжую, которую обвиняли в нападении на французскую таможню в Генуе и кое-в-чем еще. Также и вооруженный конфликт между Фуггером и Колонной не остался в тайне.

— Здрасте! — наперебой сказали дамы.

Похоже, они пили больше, чем закусывали. Даже не вспомнили, как звали рыцаря, который их освободил, и какие у него были особые приметы. Тем лучше для Дорогого Друга. Героя так просто палачам не сдашь, а отсутствие простого рыцаря, коими Турин набит до упора, никто не заметит. Даже вот двух дам никто не искал, хотя у них здесь родня, потому что и дам в Турине с избытком. Хотя, эти красотки, в отличие от многих других, сразу попадут в центр внимания со своими страданиями и чудесным освобождением.

Пока Благородные Рыцари беседовали в Прекрасными Дамами, Мальваузен в благодарность за вкуснейший обед разрешил Филомене Кокки поговорить с мужем наедине. Попытатся подслушать, но они говорили очень тихо и на воровском жаргоне.

— Что будем делать, Антонио?

— Меня живым не выпустят, а ты беги.

— Не сдавайся. Они пустили погоню за Фуггером. Его точно не рискнут убить, а он тебя выкупит.

— Вряд ли. Они потеряли золота на триста тысяч и не нашли ни монеты и ни одного следа, кроме нас с Симоном.

— Если тебе интересно, то сегодня на горной дороге арестовали де Круа.

— Одного? — встрепенулся Кокки.

— С женой и оруженосцем.

— Гвидо на свободе?

— Да. Прячется где-то тут. Я его тоже покормлю.

— Все надежда не на Фуггера, а на Сансеверино.

— На кого?

— На друга де Круа, который… не буду рассказавать с самого начала. Есть один знатный дворянин. Гранд экюйе Франции и все такое. Сильно помог де Круа по пути и на турнире не притворялся, что они не знакомы. Отправь к нему Гвидо. Скажи, что де Круа в беде.

— Такого, как Гвидо, французский дворянин и слушать не будет. Гвидо же говорить нормально не умеет, через слово по фене ботает. Этикета не знает. И на вид разбойная морда.

— Тогда пусть Гвидо скачет в Тестону и найдет там на постоялом дворе Кармину Ладри.

— Твоя очередная шлюха?

— По мужу она Нидерклаузиц. Жена герра Фредерика.

— А. Тогда ладно.

— Судя по тому, что она окрутила его в первую неделю знакомства, она умная, умеет разговаривать с рыцарями и должна бы дорожить таким мужем. И муж отправил к ней отца Тодта.

— Это еще кто?

— Только не говори, что это моя шлюха.

— Если бы он был бабой, я бы сказала.

— Он семейный священник Нидерклаузицев и де Круа и он умеет убеждать людей. Я надеюсь, что Кармина и Тодт поговорят с Сансеверино, а он освободит де Круа.

— И тебя.

— И меня. Куда посадили де Круа?

— Не знаю.

— Кто его арестовал?

— Ламберто Гримальди. Кажется. Или его сеньор? — Филомена задумалась.

— Узнай.

— Хорошо.

— Я так понял, что меня хотят увезти отсюда сегодня.

— Не знаю.

— В телеге, в которую они все утро таскали какое-то барахло через двор.

— Может быть. Я проверю.

— Сделай так, чтобы они не уехали сегодня.

— Как? Колеса оторвать? Отравить лошадей?

— Доктор Бонакорси, который помогает Мальваузену, на самом деле наш человек. Скажи ему, он придумает.

— Погоди-ка. Но здесь всего трое охранников, из которых один всегда с тобой и алхимиком. Бонакорси и Гвидо смогут уделать остальных двоих?

— Вряд ли. Как можно быстрее узнай, где держат де Круа и отправь Гвидо с запиской.

— Хорошо. Как ты? Стало немножно лучше?

— Может быть, не сдохну. Такого жара как ночью, уже нет.

— Люблю тебя.

— И я тебя.

Филомена вернулась на кухню, подогрела глинтвейн и с кувшином спустилась во двор. Угостила гостей, поулыбалась, повертела задницей стерпела несколько хлопков и щипков.

Сослалась на Ламберто Гримальди и без труда узнала, что всадники относились к свите Альфонсо д’Эсте и Франческо Сфорца, которые проживают в замке Ступиниджи. Замок так себе и скорее большой дом, а не замок, но жить можно. В тесноте, но не в обиде.

В самом деле, утром на горной дороге встретили рыцаря с женой и оруженосцем, которые спускались отсюда. С ними еще были две вьючные лошади. Рыцарь на стал сопротивляться превосходящим силам и дал себя сопроводить в Ступиниджи. Но по пути пленные поговорили с сеньором, и сеньор решил, что ему все-таки надо сегодня быть в Сакра-ди-Сан-Мигеле. Сразу же уехал, а рыцаря посадил под замок где-то наверху. Забавно, рыцарь просил, чтобы его заключили в башню, лишь бы не в подвал.

— А вьюки, которые были на лошадях? — спросила Филомена, — Что рыцарь вез в них?

— Я думал, ты знаешь, — ответил феррарец.

— Кто бы мне показывал. Мне самой интересно.

— Что-то маленькое и тяжелое. Вроде свинца. Внутрь заглядывал только сам сеньор. Он приказал вьюки положить в комнату к пленникам.

— Ну вот так всегда. Сплошные тайны. Хотите пирога с сыром и орехами?

— Тащи!

— Забираем дам и уезжаем сегодня же, — сказал д’Эсте.

— Согласен, — ответил Франческо Сфорца, — Здесь делать нечего. С пленными пусть разбираются светский и духовный дознаватель.

— Бедняжки на радостях упились до положения риз. Говорят, у них тут карета и служанка. Поедем по Виа Францигена. Карета не пройдет по той дороге, по которой мы сюда поднялись.

— Может, мы их просто к себе на коней подсадим?

— Они или свалятся, или заблюют нам и коней, и одежду. Потом, ни к чему сейчас привлекать внимание к Ступиниджи. Дорогой Друг слишком рискует со своим самоуправством.

— Куда их тогда?

— Насколько я знаю местность, под нами долина Валь-де-Суза, а по дороге в Турин — замок Авильяно, принадлежащий савойскому дому. Переночуем в Авильяно, заодно там приведут в порядок наших дам. Завтра передадим несчастных пленниц на попечение гостеприимным хозяевам Савойи.

— Карлу в Монкальери?

— Нет, далеко. Отвезем их к Луизе и Рене в замок Акайя.

— Согласен.

Альфонсо д’Эсте и Франческо Сфорца подождали, пока Анна и Беатрис соберутся. За это время послали пажа в Сан-Пьетро, чтобы он нанял возчика для кареты. За пару часов до темноты уехали в сторону упомянутого Авильяно.

Отец Доминик, пока дамы собирались, написал два письма. Первое, с просьбой прислать весь личный состав, он попросил передать на доминиканское подворье. Дело о фальшивом аббатстве открыто, и потребует для начала написания великого множества бумаг, с которыми одному не справиться. Надо обыскать под протокол весь комплекс зданий. Надо допросить под протокол заявляющих о своей непричастности соучастников, которые пока сидят в кладовой. Надо их кормить и стеречь.

Второе письмо он попросил доставить аббату Санта-Мария-ди-Карпиче отцу Августину. Фальшивое аббатство бенедиктинское, а старший из ордена здесь отец Августин. Пусть он посмотрит, что натворили его самозваные братья во Христе, и пусть сам пишет докладную в конгрегацию ордена в Клюни.

После этого отец Доминик отправился в Сан-Пьетро посмотреть, не закончили ли могильщики. Дюжину покойников надо похоронить.

5. Глава. 29 декабря. Замок можно взять на копье, но не на что вы там сказали

Недавние поступки Максимилиана де Круа совершенно вывели из себя коннетабля де Бурбона. И командующего де Фуа. Позавчера де Круа, не посоветовавшись ни с кем из старших, поехал к викарию. Оттуда пошел к Луизе Савойской. Наговорил ей чего-то, за что был отправлен за решетку. Сбежал.

— Голову ему оторвать, — сказал коннетабль утром двадцать восьмого, вернувшись в Ревильяско из Турина, — Галеаццо, найди его и оторви ему голову. Ты здесь единственный надежный человек.

— И мои родственники.

— Постарайся поменьше их втягивать в это дело. Меньше знают — крепче спят.

— Что такого он мог сказать Луизе Савойской?

— Я не знаю, не узнаю и не хочу уже узнавать. Старушка вконец свихнулась.

— Я надеялся, вы помиритесь.

— Я тоже.

— Ты хотел помириться, но она отказалась? Из-за золота? Из-за де Круа?

— Отстань. И никогда об этом не вспоминай. Реши вопрос с де Круа за те пару дней, пока я еще тут.

— Я думал, ты пробудешь в Турине как все, до конца каникул Его Величества.

— Уже нет.

Галеаццо Сансеверино на старости лет совершенно без энтузиазма принял предложение гоняться по чужому герцогству за сбежавшим де Круа. Сбежал и сбежал. Главное, чтобы не попадал ни на какие допросы. Но каково же было его удивление, когда этим же утром оруженосец доложил, что здесь по соседству обитает тот самый Фредерик фон Нидерклаузиц, за которым числится без вести пропавшая телега с золотом общей стоимостью тысяч семьдесят.

— Зови. Рад буду его увидеть, — сказал Галеаццо.

— Он уехал с женой в Турин.

— В Турин и вернутся, или они насовсем уехали?

— Не знаю. Их управляющий говорит, что в Турин.

— Управляющий? У оруженосца де Круа что, свита, как у рыцаря?

— У него медовый месяц. Он женился на богатой невесте из Генуи.

Сансеверино забеспокоился. Что-то здесь не так. Какой еще медовый месяц у человека, который вроде бы только что пролетел Лигурию и Ломбардию с юга на север и с востока на запад?

Поэтому он сел на коня и поскакал вместе с оруженосцем обратно в Тестону.

— Мое почтение, мессир, — вежливо поклонилась фрау Нидерклаузиц.

Не по-придворному, но для простолюдинки сойдет.

— Где твой муж? — строго спросил Сансеверино.

— Уехал по делам. Он собирался передать Вам одну вещь, но опасался сделать это при свидетелях.

— Одну вещь? — Сансеверино строго посмотрел на оруженосца, и тот вышел.

— Вот эту, — Кармина протянула ему пергаментный свиток.

Сансеверино развернул опись, близоруко прищурился и начал читать. Вот-те раз. Нашлось золото. Не потеряно, не присвоено, не украдено, не растрачено. По стоимости похоже на треть того, что де Круа вывез из Вогеры. Знать бы точно, сколько там было. Но, увы. Никто ничего по описи не принимал и не сдавал. Даже к рукам интендантов де Фуа могло сколько-то прилипнуть, когда они получили примерно такую же сумму от загадочного швейцарского священника-бессеребренника.

То есть, треть обоза, попавшего в засаду при Парпанезе, доехала до армии, треть попала в руки врагам и треть лежит у епископа Пьяченцы Скарамуцио Тривульцио с непонятным статусом. Здесь не написано, что епископ это золото конфисковал, или принял на сохранение для кого-то, или принял как пожертвование, или принял для передачи третьим лицам.

На епископа можно нажать. Или по официальным каналам, через Папу. Или по неофициальным, через общих знакомых. Знал ли он, чье золото получает от упомянутого как частное лицо Фредерика фон Нидерклаузица? Рискнет ли он поссориться с королем Франции? Нет, понятно, что у нас война, и Пьяченца наши враги. С другой стороны, епископ принял золото не у вассала короля Франциска. Нидерклаузицы относятся к Швабскому имперскому округу императора Карла, и в описи нигде не написано, что золото имеет отношение к французскому бюджету или французской армии. К этому вопросу надо подойти очень аккуратно и посоветовавшись с юристами.

Итого получается, что де Круа отчитался еще за треть золота. Пусть не передал из рук в руки, но отчитался, что не присвоил, и вот оно. И как после этого «решать вопрос» с ним? Если Лотрек и коннетабль узнают, что де Круа честный, они изменят решение?

Некоторое время Сансеверино стоял, погрузившись в мысли о значимости описи из Пьяченцы. Потом поблагодарил, попрощался и собрался было идти. Но Кармина попросила его задержаться. Из смежной комнаты вышел священник.

— Здравствуйте, мессир.

— Здравствуйте, падре.

— Последний раз мы встречались в Вогере. Я сопровождал обоз Максимилиана фон Нидерклаузица.

— Рад Вас видеть. Насколько я помню, обоз после этого поделился на три части. Которую из них сопровождали Вы?

— Ту, что приехала в Монцу.

— Вот как. Да вознаградит Вас Господь. Надеюсь, в Монце Ваш подвиг оценили по заслугам?

С де Фуа сталось бы и этого приговорить за то, что слишком много знает.

— Да. Меня со всем уважением взяли на переговоры в Новару и Верчелли. Я убедил земляков, что король Франциск не обманет и рассчитается полностью, а те скромные суммы, которые им выдали с моим посредничеством, это только первая выплата.

— Очень рад.

Сансеверино чувствовал, что священник здесь не просто так. Он чего-то попросит.

— Поскольку у нас пока перемирие, я поехал в Турин поклониться Плащанице. Раз уж сюда идет большой и хорошо охраняемый обоз, — сказал Тодт.

— Со стороны герцога Карла было очень любезно привезти Плащаницу из Шамбери.

— Но в Турине меня арестовали ваши недоброжелатели. Люди мессира Рене де Виллара. Я не знаю, есть ли у него здесь должность, если он губернатор французского Прованса, но по рождению он савойяр, и верные люди у него здесь есть. Вчера меня посадили в подвал замка Акайя. Там я встретил известного нам Максимилиана фон Нидерклаузица и нашего общего друга Юстиниана из Московии.

Ого! Враги не дремлют. Минутку. Юстиниана, получается, арестовали сразу после мистерии?

— Этой же ночью нас пришел убить брат Витторио, верный пес Медичи.

Этого деятеля Сансеверино не знал. Но по контексту понятно, что какой-то достаточно серьезный наемник или в формальном статусе монаха, или с монашеским прозвищем.

— Он как-то проник в замок и перерезал тюремную стражу. Стража там крайне несерьезно относилась к своим обязанностям. Ее бы и хорек перерезал. Мы втроем смогли справиться с этим Витторио, после чего покинули замок.

— Никого больше там не убили?

— Вся стража и все рыцари той ночью отправились гасить бунт черни, а все дамы скопились у окон, которые выходили в город. Герр Максимилиан сказал, что де Виллар и Луиза Савойская разговаривали друг с другом на крыше замка. Я их не слышал, мои уши уже не те, что раньше.

— Вы тут, а где Максимилиан и Устин?

— Они покинули Турин в том направлении, которое посчитали наиболее выгодным для себя в сложившейся ситуации. Я так понял, они не хотели бросать тень на Вас ни своим арестом, ни своим побегом. Мне же надо вернуться к моим прихожанам в Монцу. Мы посоветовались и решили, что если нас, беглецов, объявят в розыск, то меня поймают сразу же. Я не буду позориться с переодеваниями и прятками. Я брат-госпитальер. Я дал обет довезти золото моим прихожанам и выполнил его. Поэтому я вправе просить убежища у человека чести, который и так уже знает эту тайну и способен вернуть меня на то место, которое предназначено мне Господом.

— Согласен, — не колеблясь, ответил Сансеверино, — Собирайтесь. И Вы, прекрасная сеньора, собирайтесь.

— У нас свита, — растерялась Кармина, — В Ревильяско, наверное, тесно?

— Переведу сюда другого молодого оруженосца с женой и свитой, а вас размещу на его месте.

Раз уж враги идут по следу, то надо убирать от них все концы, за которые они могут ухватиться. Надо же. В один день схватили и Максимилиана, и Устина, и Тодта. Фредерик тоже под угрозой. Может быть, и он покинул город? Нет, вряд ли. Какие бы дела сегодня ни делал Фредерик фон Нидерклаузиц, он не бросит молодую жену. Если поселить на этот постоялый двор другого знатного юношу со свитой, это собьет с толку преследователей. И мы узнаем, что по этому следу идут.

Сансеверино не стал ждать, пока все соберутся. Попрощался, забрал пергамент и уехал в Ревильяско. Посоветовался с коннетаблем. Коннетабль взял время подумать. То есть, фактически приостановил приказ найти и ликвидировать де Круа.

Прикинул, кто из гостей Ревильяско подходит для замены Нидерклаузицев на постоялом дворе в Тестоне. Проинструктировал выбранного оруженосца о важности его миссии. Напомнил, что он не должен безвылазно сидеть в Тестоне, и что ни для него, ни для его дамы никоим образом не отменяются никакие великосветские мероприятия. Парень пошел пинать своих лакеев. За пару часов они собрались и уехали.

Солнце давно перевалило полдень, когда на пороге постоялого двора в Тестоне появился какой-то мужик разбойного вида на взмыленном коне. Кармина, Жакуй и Андреа уже погрузили все вещи в карету и вот только-только дождались жильцов, приехавших на смену.

— Ты Кармина Ладри из генуэзских Ладри? — спросил гонец.

— Да. Но я уже месяц как Кармина Нидерклаузиц.

— Я Гвидо Тестаменто.

— Родственник дона Убальдо?

Кармина из-за специфического круга общения просто в порядке общей эрудиции имела представление, кто есть кто в преступном мире соседних больших городов. Турина, Милана, Пьяченцы, Флоренции, Сиены, даже Марселя.

— Сын.

— Очень приятно, — Кармина даже присела в реверансе, подражая придворным дамам, — Много слышала про вашу семью.

— Ага. А я про твою. Слушай сюда, красотка. Твой муж попался в лапы врагам. Его вместе с дядей Максимилианом и тетей Шарлоттой свинтили враги. И еще золото забрали.

Сюрприз. Вроде бы королевское золото это тайна за семью печатями, а про него уже знают Тестаменто в Турине. Или они только что узнали из-за каких-то событий? Нидерклаузицы из-за этого золота или независимо от него отказались от сословных предрассудков. Сошлись с Ладри в Генуе. Могли и в Турине сработаться с Тестаменто.

— Кто из врагов? — спросила Кармина.

— Кто-то, кто живет в Ступиниджи.

— Так…

— Что так? Давай, беги к вашему сеньору, жалуйся и требуй штурмовать Ступиниджи.

— Какой ты шустрый. Думаешь, сеньор все бросит и побежит штурмовать другого знатного дворянина?

— Думаю, да. Золото вывозили на двух лошадях. Значит, там фунтов четыреста. Если это не повод начать маленькую городскую войну, то я не знаю, что повод. Я ведь верно понимаю, что семья твоего мужа уже сдала своему сеньору столько же золота или даже больше?

— Да, но…

— Какое но? Ты про что? Если бы я был сеньором, и мне бы вассал сдавал золотые слитки телегами, я бы за него не зассал хоть перед королем вписаться. Давай, бегом-бегом!

— Подожди, я думаю.

— Про что ты думаешь, дурочка?

— Я умная.

— Не вижу.

— Я достаточно умная, чтобы понять, что я простолюдинка. Я не умею говорить с сеньорами.

— Так найди кого-то, кто умеет. Законника какого-нибудь.

— Священника. Поехали.

Тодт очень удивился, когда снова услышал про кучу золота в слитках.

— Герр Фредерик пошел по следу той телеги, которую у нас отбили французы?

— Да.

— И через столько дней он нашел золото? Оно все еще оставалось в одном месте и нерастраченным?

— Слитки да. Они слишком приметные.

— Сам Бог привел меня в Турин. Я думал, что выполнил обет, но я, оказывается, могу дать больше моим прихожанам.

В карете вышло бы дольше, но этот Гвидо умел возить девушек на лошади. Хорошо, что Фредерик по дороге из Тортоны в Турин научил Кармину, как сидеть позади всадника, как держаться, чтобы не упасть и что делать, если соскальзываешь. Тодту одолжил свою лошадь Андреа.

На счастье, в этот вечер никаких великосветских событий не планировалось. Король Франциск еще двадцать седьмого погрузился в постель с новой пассией и до сих пор оттуда не вылез. Благородное общество в целом пока что немного нервничало, но немного. Начиная с завтра уже кому-то пришлось бы рискнуть и поинтересоваться, как дела у Его Величества и не угодно ли ему будет обратить внимание на собравшихся. Впрочем, некоторые уже покидалп Турин. В частности, генуэзцы и Просперо Колонна.

Сансеверино играл в шахматы с Шарлем де Бурбоном, когда к нему постучался утренний священник.

— Заходите, отец Тодт, — сказал он, — Чем порадуете?

Тодт зашел вместе с Карминой фон Нидерклаузиц. Сансеверино махнул рукой, и слуги выбежали за дверь.

— Поскольку король Франции — Божий помазанник и сидит на троне волей Господа, отправить Его Величеству его золото — в высшей степени богоугодное дело, — провозгласил Тодт.

Рыцари согласились.

— Как вам известно, четверть нашего обоза была утрачена у Борго-Форнари.

— Мы знаем, — сказал Сансеверино.

— Известный вам Фредерик фон Нидерклаузиц нашел часть этой четверти. Четыреста фунтов в слитках.

— Где?

— В фальшивом аббатстве Сакра-ди-Сан-Мигеле, где на самом деле было обнаружено и уничтожено разбойничье гнездо.

Тодт посчитал, что нет времени пересказывать весь маршрут, и ограничился конечной точкой.

— Что? Когда?

— Этой ночью. Нидерклаузицы уничтожили рассадник греха и нашли свое золото в келье атамана, известного как «отец Жерар».

— Где золото сейчас?

— На горной дороге, которая ведет из Сакра-ди-Сан-Мигеле в Монкальери мимо Ступиниджи Максимилиана и Фредерика фон Нидерклаузиц захватили в плен ваши недоброжелатели.

— Д’Эсте?

— И его союзники-генуэзцы. Один из них представился как Ламберто Гримальди. Ваши вассалы и золото короля пока еще должны быть в Ступиниджи. Ради вашего священного вассального долга перед Его Величеством, вам следует как можно быстрее освободить их и отбить золото.

— Но как? — воскликнул де Бурбон, — Нельзя просто взять и атаковать гостей короля Франции и герцога Савойи прямо в Турине в присутствии короля и герцога.

— Вы вольны дарить или уступать врагам свое золото, но не золото своего короля, — ответил священник, — Если же вы предадите ваших верных людей, то их смерть будет на вашей совести до самой вашей смерти и особенно после нее. Тот, кто выбирает бесчестье вместо войны, тот получит и бесчестье, и войну. Имея на руках ваших вассалов и золото, ваши враги просто пойдут к королю и оговорят вас так, что вы не сможете оправдаться. Скажут, что Нидерклаузицы просто украли золото короля и дали Вам, мессир, долю соучастника во время встречи в Вогере.

— Все было не так! — Сансеверино в гневе вскочил.

— Скажут, что было так, — сказал де Бурбон, — Мы не можем сидеть, сложа руки.

— Но это война. Д’Эсте не простит.

— Нападите чужими руками, — предложила Кармина.

Она нарушила субординацию, но старшим было не до того.

— Чьими руками? — спросил Сансеверино, — Нельзя просто пойти в таверну и нанять сотню браво. Чтобы они не разбежались, когда поняли, во что их втянули. И чтобы не болтали после дела.

— Резня в Ступиниджи привлечет внимание вообще всех, — сказал коннетабль, — Такое не скрыть.

— Можно обойтись без резни, — сказала Кармина, — Возьмем их на понт.

— Ступиниджи это замок, — сказал Сансеверино, — Замок можно взять на копье, но не на что вы там сказали.

— Мы представим так, что Нидерклаузицев отбивают их верные люди. Раз уж ваши враги уже в ссоре с Нидерклаузицами, они даже не удивятся. И отца Тодта они тоже знают. От вас нужно несколько десятков всадников в масках и с факелами. Но никто из них не должен подъезжать близко к замку. Пусть думают, что у нас армия.

— Откуда у Нидерклаузицев армия?

— Когда есть золото, можно нанять хоть всех браво в окрестностях. И раубриттеров. И погорельцев из Гадюшника. И даже друзей подтянуть проще, когда ты богат. Да, грех тратить золото короля, но лучше потерять несколько сотен монетой ради того, чтобы получить слитков на пятьдесят тысяч и свободу.

— Думате, они там испугаются? У герцога Феррары свита не меньше, чем у меня, — сказал Сансеверино.

— Несколько десятков всадников они отправили в Сакра-ди-Сан-Мигеле, и сегодня к ночи те еще не вернутся. Это точные сведения, у меня есть лазутчик, который только что оттуда. Тем, кто остался в Ступиниджи, мы скажем, что наняли под сотню охотников за легкой наживой. Что сожжем замок и перебьем всех, кто будет разбегаться. Отец Тодт может быть очень убедительным. И Турин как раз только что горел.

— Будет скандал. И они предъявят обвинение де Круа.

— Если бы они могли предъявить обвинение официально, они бы давно это сделали. Они боятся его показаний в суде, потому что он точно знает, как золото короля сначала превратилось в золото королевы-матери, потом покинуло Банк как якобы украденное, а потом было утрачено военно-морским способом, после чего его подобрал де Круа, не обидев ни короля, ни королеву-мать. Они скорее могут убить де Круа, чем привести в суд. Но раз уж они взяли его живым, то будут пытать, потому что никто не знает, где находятся монеты, которые везли вместе со слитками, и где находится та часть, опись на которую я передала Вам.

На слове «пытать» Кармина всхлипнула, но нашла в себе силы договорить до конца и только потом расплакалась.

— Вы беретесь убедить Альфонсо д’Эсте, что сожжете его, если он не отдаст пленников и золото? — спросил Сансеверино у Тодта.

— Да. Или я его подожгу.

— Д’Эсте нет в Ступиниджи, — сказала Кармина сквозь слезы, — Он уехал в Сакра-ди-Сан-Мигеле, а оттуда повезет двух дам в карете в Турин. По горной дороге карета не пройдет, поэтому сегодня он в любом случае не успеет вернуться.

— Кто за него?

— Не знаю. Кто-то из Генуи. Вместе с д’Эсте приехал Ламберто Гримальди.

— Лучиано Первый? — спросил Сансеверино у де Бурбона.

— Точно нет. Почти все генуэзцы уехали по дороге на Асти. Я поставил там человека. Он говорит, из старших не проехал мимо только один.

— Дорогой Друг?

— Он самый.

— Д’Эсте бы принял бой, — сказал Сансеверино, — Герцога артиллерии нельзя испугать войной, штурмом и пожаром. Но получается, что он со свитой уехал. Значит, за старшего остался гостеприимный хозяин. Маркиз Паллавичино. Он отвечает за дам, за детей и вообще за замок. Может, по соображениям чести он бы рискнул всем этим, но не отдал что-то свое. Но всем этим он не рискнет, чтобы не отдать то, что не его по праву, тем, кто предъявит требования именем короля. Если они знают про золото, то знают, что это золото короля, а король — вот он, в Монкальери.

— Готовьте речь, отец Тодт, — сказал коннетабль, — Мы выступим, как только стемнеет.

6. Глава. 29 декабря. В пятый раз оно само

Замок Ступиниджи когда-то построили, чтобы прикрывать дорогу от Сакра-ди-Сан-Мигеле до Монкальери. Стратегическое значение он давно потерял, и права на замок еще в прошлом веке перешли от семьи Савойя-Акайя к маркизам Паллавичино.

Неприступностью здесь и не пахло, в отличие от упомянутого Сан-Мигеле. На равнинной местности, далеко от реки, на не самой важной дороге. Со временем замок из укрепления превратился в жилье. Сейчас он выглядел как прямоугольный жилой дом с перемычкой между двумя внутренними дворами. По периметру три этажа, а в перемычке все пять.

Внешний двор был обнесен каменным забором. Внутри внешнего двора помещался сад, крестьянские дома и хозяйственные постройки.

Ревильяско в эти дни мог мобилизовать около полусотни всадников. Свита коннетабля плюс все ветви фамилии Сансеверино. Конечно, такую армию нельзя совсем уж незаметно выставить на позицию в деревне через реку. Тем более, что единственная подходящая переправа это мост в Монкальери, а дорога проходит через сам Монкальери довольно близко к замку.

На счастье, похороны скончавшегося вчера викария оттянули в Турин герцога Карла с ближайшими вельможами и часть скучающих придворных короля Франциска. Какое ни есть, а светское мероприятие и повод выгулять платье. Особенно для тех, кто на всякий случай захватил траурный наряд. Сам Его Величество ради мертвого викария сдвинуться с места не соизволил. По слухам, даже удивился, что его отвлекают подобными мелочами.

Шарль де Бурбон не поехал только потому, что позавчера очень сильно поссорился с Луизой Савойской. Они и раньше глядели друг на друга косо, но вечером после мистерии произошло что-то экстраординарное.

Со стороны семьи Сансеверино было бы крайне невежливо бросить почетного гостя и поехать в Турин при всем параде и со всей свитой. Ладно бы последовать за королем. Но король не вылез из постели. Поэтому Лодовико Сансеверино с минимальной свитой поехал, а Галеаццо остался.

Господа из Монкальери и Кастельвеккьо вернулись бы раньше, но их задержали в Турине свежие новости из Сакра-ди-Сан-Мигеле. Оказывается, дознаватель от инквизиции по какому-то поводу нагрянул туда с проверкой и обнаружил, что бенедиктинское аббатство было прикрытием для разбойничьего притона. Во главе с тем самым отцом Жераром, которого принимали в высшем обществе. Отдуваться за честь ордена выпало крайне недовольному отцу Августину. По слухам, д’Эсте освободил там каких-то дам, которых завтра должен бы доставить в Турин.

Благодаря всем вышеперечисленным обстоятельствам, всадники из Ревильяско небольшими группами не вызывая подозрений переправились по мосту и рассредоточились в окрестностях Ступиниджи. Возглавлял армию Галеаццо Сансеверино. Шарль де Бурбон, чтобы не быть обвиненным, обеспечил себе алиби, явившись в Монкальери и ожидая приема у герцога Карла как только тот прибудет, или у короля Франциска, как только тот освободится. Формальным поводом для разговора тет-а-тет стала последняя ссора с сестрой герцога, Луизой Савойской.

Сансеверино сложил накопившиеся к этому времени разведданные и понял, что старшим в Ступиниджи, как и ожидалось, остался маркиз Паллавичино. Титулованные гости Альфонсо д’Эсте и Франческо Сфорца утром уехали в Сакра-ди-Сан-Мигеле, еще и со свитой. Еще в замке живет знатный генуэзец, но он гость у гостей.

На Пьемонт опустилась ночь. Разведчики доложили, что со стороны Турина никто сюда больше не едет.

— С Богом, — сказал Сансеверино, — Зажигайте факелы.

Из окон замка казалось, что под стены пришла изрядная орда с пехотой, кавалерией, а то и артиллерией. Факелы то стояли на месте, то переходили туда-сюда, кружились отрядами от фланга к флангу. Маркиз Паллавичино и его гости зарядили все аркебузы и натянули все арбалеты, но команды стрелять пока не было. Да и толку-то палить по факелам. Потом вдруг окажется, что это кто-то из высшего света решил поиграть в Дикую Охоту. Даже, мало ли, король или герцог. Что-то долго они не идут на приступ, может и правда напугать хотели?

Из темноты выбежали четверо человек с факелами на шестах. Поставили огни квадратом перед главным входом и убежали. В квадрат вошли священник и женщина. Первый — с открытым лицом, вторая — в дорожном плаще с капюшоном. Женщина помахала белым платком. Переговоры?

Ворота замка приоткрылись, и вышел хозяин замка. Маркиз Паллавичино, сеньор Ступиниджи

— Кто вы и что вам нужно? — спросил он недрогнувшим голосом, держа левую руку на эфесе меча.

— Меня зовут Тодт. Отец Тодт, — сказал священник, — Не приютили ли вы несчастных погорельцев? Тех, что родом из Генуи?

Ламберто Гримальди никак не мог быть связан с Альфонсо д’Эсте напрямую. А сам по себе д’Эсте не имел ни малейшего повода ехать в Сакра-ди-Сан-Мигеле инкогнито, но со свитой. Так описал его отряд Гвидо. Люди Сансеверино разведали, что не все генуэзцы уехали. Один из старших остался, чтобы представлять Геную на переговорах по Италийской Конфедерации. И он, судя по утренним событиям, ловит свою рыбу руками д’Эсте.

— Если и приютили, то тебе какое дело? — спросил маркиз Паллавичино.

— У меня нет дел ни к Паллавичино, ни к д’Эсте, ни к Сфорца, — ответил Тодт, — Поверь, сын мой, тебе не стоит знать, какие именно дела у меня с генуэзцами. Если тот человек, про которого я думаю, сидит за этими стенами, он тоже не раскроет тебе эту тайну.

— Кто ты такой, чтобы мы с тобой разговаривали?

— У нас есть армия, которой нет у вас, — сказала парламентерша, — Если мы не договоримся, то мы подожжем Ступиниджи и убьем всех, кто будет выбегать и прыгать из окон.

На самом деле армии у Кармины не было, а люди коннетабля и гранд экюйе могли только факелами помахать. Тодт сразу отказался вести переговоры в той части, где надо будет говорить неправду и играть с формулировками

— Я не приму никакой договор с уроном для чести. Даже ценой жизни, — сказал Паллавичино.

— Мне не нужен договор с тобой, сын мой, — сказал Тодт, — Мне нужен договор с твоим гостем. Скажи ему, что пришел отец Тодт, и он выйдет. Если ты заранее предубедил себя, что в нашем споре прав он, а не я, то спроси его, на какой войне мы с ним по разные стороны фронта. И услышь отсутствие ответа.

— А если он не выйдет?

— Мы сожжем замок, — сказала Кармина, — Мы с отцом Тодтом считаем, что наш генуэзский визави очень умен, не труслив и способен оценивать свою выгоду при разном развитии событий. Также мы считаем, что Вы не стоите выше него настолько, чтобы решать, должен ли он выйти. Мы пришли под белым флагом и обещаем честные переговоры.

— Вы уверены?

— Мамой клянусь.

— Что?

Какая простолюдинская клятва. Кто это такая? Ладно, пусть к ним выйдет генуэзец. Нет смысла тянуть.

Услышав, что орду с факелами возглавляет отец Тодт, Дорогой Друг сбледнул с лица.

— Кто такой Тодт? — спросил Паллавичино.

— Посыльный Медичи по сложным вопросам, — ответил генуэзец.

Он отследил Тодта еще с Ферроны, и был уверен, что все события, где тот замечен, инспирированы Медичи. И что амплуа часто появляющегося рядом Максимилиана де Круа это привлечение внимания. Как у воров, когда один кричит «Пожар!», а другой в это время срезает кошельки.

Когда вышел второй переговорщик, Кармина облегченно выдохнула. Угадали. Это точно генуэзец. Плащ и шляпа как у покойного Тарди, а под плащом черный генуэзский бархат. Тарди определенно одевался в стиле высшей финансовой аристократии.

— Кто вы и что вам нужно? — спросил генуэзец.

— Нам не нужно ничего из того, что по праву ваше или хозяев дома. Утром вы беззаконно лишили свободы рыцаря, даму и оруженосца. С ними был груз золотых слитков на двух вьючных лошадях, — сказал Тодт.

— Какое отношение к ним имеете вы? Кто вы такие?

— Я служу Господу, — ответил Тодт, — Бог послал мне возможность сделать богоугодное дело. Привезти в армию короля Франциска золото для оплаты ратного труда моих прихожан. Я принял поручение и привез. Немало. Но недостаточно. Поэтому Господь отправил в Турин свою плащаницу как знак для меня. Приди, отец Тодт, найди здесь еще часть золота из доверенного тебе обоза, и передай по назначению.

— У тебя есть какие-то документы, которые подтверждают твое право на это золото?

— Мой крест и мои факелы — мои документы.

— Если Вы не отдадите золото, мы подожжем замок и перебьем всех, кто будет выбегать. Золото не сгорит, и мы заберем его, — добавила Кармина.

— Ты говоришь, что делаешь богоугодное дело для короля Франциска и хочешь поджечь замок с непричастными людьми? — генуэзец обратился к Тодту.

— Здесь нет подданных короля Франциска, кроме тебя. А ты должен отдать золото своему королю.

— Как ты можешь подтвердить свои права на это золото? Это слишком большая сумма, чтобы отдавать ее по первой просьбе.

— Не твои ли люди арестовали меня в Санта-Мария-ди-Карпиче? И не за то ли меня арестовали, что я вел золотой обоз?

— Тебя арестовали люди герцога Савойского. Да, за это.

— Тогда ты знаешь, что это я довел обоз до Монцы. Я не самозванец.

— Я сам отдам золото настоящему хозяину.

— Вы собираетесь отдать его не королю Франциску, а королеве-матери Луизе Савойской, — сказала Кармина, — Если Его Величество узнает, он будет очень недоволен.

— Он не узнает.

— Узнает, будьте уверены.

Дорогой Друг понял, что этим странным людям известно слишком много.

— Что вы предложите нам и тем людям, которые у вас в плену, чтобы мы все ничего не сказали Его Величеству? — продолжила Кармина.

— Да король вас и слушать не будет!

— А мессира де Круа?

Генуэзец не нашелся с ответом.

— Вам придется убить всех троих. Но вы не знаете, сколько еще человек сейчас могут доложить королю. В том числе, из высшего дворянства.

— Чьи это люди с факелами?

— Наши. Десять дукатов за пешего и двадцать за конного.

— Чьи ваши? Откуда?

— Отовсюду. Местные браво. В любом городе есть те, кто продает свой меч. Погорельцы из Гадюшника. Швейцарцы из охраны обоза де Фуа. Телохранители, на одну ночь взявшие выходной у своих господ. Даже пара дворян, которых к северу отсюда назвали бы раубриттерами.

— На какие шиши? Вы же простолюдины!

— Если вы шли по следам обоза, то должны знать, что там кроме слитков была хорошая сумма в монете.

Дорогой Друг непроизвольно кивнул.

— Вы сегодня взяли слитки, но не монету. А мы предпочли потратить тысячу, чтобы вернуть пятьдесят тысяч. И у нас еще осталось.

— Но вы тратите деньги короля!

— Как говорят в Генуе, мы минимизируем убытки, раз уж не можем их избежать.

— Вы понимаете, что мы с вами неравносубъектны? Вы простолюдины и наняли стадо простолюдинов, чтобы осадить замок маркиза Паллавичино, где в гостях герцог Феррары и герцог Милана! В двух шагах от Монкальери, где сейчас находятся герцог Савойи и король Франции!

— Вы, наверное, слышали эту историю. Несколько лет назад, в Генуе, люди, которые считали себя большими шишками, обидели маленького человека. Убили его семью. В ответ этот человек собрал все свои сбережения, занял сколько мог у всех вокруг и назначил награды за головы своих врагов. Настолько значимые, что вся Генуя вышла на охоту.

— Антонио Кокки. Я знаю эту историю. Но там были простолюдины.

— Я не уверена, что все наши факельщики знают, кто живет в Ступиниджи. Мы даже не сказали им этого слова. Знаете, этот замок выглядит довольно скромно, особенно ночью. Как дом богатого купца. И тяжелая кавалерия ведь не пойдет на вылазку?

— Может и пойти.

— Напротив ворот стрелковая засада.

— Но ваши друзья тоже сгорят, если вы подожжете замок!

— Если вы не отдадите золото, их ждет более мучительная смерть, — на этом месте Кармина не выдержала и заплакала, — Мой Котик!

— Хотите, я отдам вам только пленных? — спросил наудачу Дорогой Друг.

— Да! — ответила Кармина.

— Вы не отпустите их, — утвердительно сказал Тодт, — Они слишком много знают.

— Тебе-то какая разница?

— Мне сказали, что лучше пусть они будут мертвые, чем дадут показания для вас. Мне нужно и золото, и пленные.

— Отец Тодт! Как Вы можете так говорить! — всхлипнула Кармина.

— Увы, дочь моя.

— То есть, ты точно знаешь, что ваше путешествие с краденым золотом было насквозь незаконным? Раз о нем нельзя давать показания, — спросил Дорогой Друг.

— Мы отобрали золото у воров и привезли его истинному владельцу. Большие люди попросили меня хранить тайну. Из своих придворных соображений. Я обещал, что не буду болтать сам и не позволю никому другому. Мое «да» значит «да», мое «нет» значит «нет», как завещал Иисус.

— Что, если я отдам вам пленных мертвыми? И золото? Устроит? — Дорогому Другу показалось, что он нащупал слабину в позиции переговорщиков.

— Тодт! — всхлипнула Кармина и гневно обернулась к оппоненту, — Если вы выполните половину наших требований, мы выполним половину своих угроз. Подожжем замок, но не будем убивать выбегающих из огня.

На самом деле, в качестве мести за Котика она убила бы всех. Но она знала, что не сможет даже поджечь замок. Вся выделенная Сансеверино массовка с факелами подчинялась только ему самому, а он заранее сказал, что поддержит план насчет взять на понт, но не будет начинать войну.

— Решайтесь, — сказал Тодт, — Альфонсо д’Эсте непричастен ни к первой краже золота короля рыцарем королевы-матери, ни к второй краже золота бандой Альфонсо Тарди, ни к последующему возвращению золота по назначению Максимилианом де Круа. Ты, сын мой, втянул герцога Феррары в свою интригу. Из-за тебя он посадил под замок этих людей и это золото. Из-за тебя погибнут его близкие. Из-за тебя сгорит замок его друга.

— Вам это с рук не сойдет.

— И тебе тоже. Но д’Эсте дотянется до тебя раньше, чем кто-либо до меня.

— Забирайте, черт с вами.

— С нами Бог.

— Не забудьте наших лошадей, — сказала Кармина сквозь слезы.

Дорогой друг ушел. Кармина и Тодт остались стоять перед домом. Через четверть часа ворота открылись.

— Котик! — Кармина бросилась на шею Фредерику.

— Уходим, мессир, — сказал Тодт, подойдя к Максимилиану.

— Как вы узнали? — спросил Максимилиан у Кармины.

— Наш общий друг Антонио Кокки попал в беду, — ответила она, — Его опознали и арестовали в Сакра-ди-Сан-Мигеле.

— Кто? Инквизитор?

— Нет. Гвидо!

— Я здесь, — отозвался Гвидо.

— Расскажи мессиру Максимилиану, что случилось в Сакра-ди-Сан-Мигеле.

Гвидо рассказал, местами переходя на феню и сильно жестикулируя. Послушать его подъехал и Фредерик.

— В общем, как-то так, в натуре, — завершил Гвидо, — Дальше вы знаете. Филомена сказала, что нашего Антонио повезут вниз на тяжелой телеге алхимика по Виа Францигена. Если у нас получилось здесь, то тем более получится там.

— Сколько будет врагов?

— Четверо. Но доктор Тони за нас, то есть, трое. Филомена сказала, что они с Тони затянут насколько смогут. Будут ждать меня утром, потому что им нужен возчик для большой телеги.

— И к вечеру могут вернуться те, кто поехал догонять Фуггера?

— Да. Там с десяток всадников.

— Фредерик!

— Слушаю, дядя.

— Надо перехватить их завтра. В само аббатство лучше не соваться. Еще не хватало поссориться с инквизицией.

— Перехватим. Сколько людей возьмем?

— Лотти говорит, что мы с ней завтра вечером должны быть у короля при полном параде. Едешь без меня.

— С кем?

— Я не буду просить помощи у Сансеверино. Раз уж мы передаем ему золото для армии, мы не должны портить впечатление верных рыцарей тем, что из-за Лотти мы на свою голову связались с Фуггерами. Ты говорил, у тебя теперь есть свита?

— Да. Оруженосец и конюх. Те, что от Маккинли. Вон они, верхом с факелами.

— У Фуггера в Турине остался кто-то, кто может ему помочь?

— Джино.

— Один человек?

— Да. Но у них там склад всякого полезного. Позапрошлой ночью я насчитал у них пять аркебуз. Готовились к беспорядкам. А у нас кто-то выжил из швейцарцев?

— Тони сказал, один легкораненый остался на подворье святого Валентина. И пара человек в Кастельвеккьо, но они не успеют вас догнать. Ты уже большой мальчик. Это вся армия, на которую ты можешь рассчитывать. Съезди в Сакра-ди-Сан-Мигеле, поставь засаду на дороге, освободи Кокки и Симона. Если Фуггера и Марту арестуют и привезут обратно, отбей их. Дальше Фуггер сам разберется, в какую сторону бежать, а ты возвращайся к нам и доложи, как все прошло.

— Будет сделано!

Когда ты молодой небитый, никакая задача не выглядит невыполнимой. Особенно, когда ты брал на абордаж галиот силами пяти воинов против сотни.

При планировании операции коннетабль и гранд экюйе учли, что надо будет и незаметно сосредоточиться у Ступиниджи, и незаметно рассредоточиться. Поэтому значительное количество всадников отправилось создавать ложный след. Через мост в Монкальери, через Тестону, Трофарелло и далее по дороге на Асти. Чтобы утром маленькими группами вернуться в Ревильяско по проселочным дорогам и даже тропам.

Максимилиан и Шарлотта теоретически могли бы доехать до Кастельвеккьо к Маргарите Австрийской и своим оставленным вещам и слугам, но надо было поговорить о важном. Поэтому поехали в Ревильяско вместе с Сансеверино.

— Золото будет обменяно на монету и передано де Фуа для выплат швейцарцам, — твердо сказал Сансеверино.

— Тогда я с Божьей помощью пойду спать, — ответил Тодт, — В молодости я мог сидеть за столом хоть до утра, но последние годы никак не могу не поспать хотя бы немного перед утренней молитвой.

Тодт ушел. За столом остались Сансеверино, де Бурбон, Макс, Шарлотта, Фредерик и Кармина. Урожденная Кармина Ладри, потомственная скупщица краденого и наследница воровской малины, за одном столом с коннетаблем Франции.

Шарлотта коротко объяснила, что коннетабль обречен. Его ограбят и уберут со всех государственных постов. Может быть, даже посадят под стражу, чтобы не дать возможности перейти на сторону императора.

— Уходите первым. Не дожидаясь суда, разорения и тюрьмы, — сказала Шарлотта.

— Тюрьмы? — удивился коннетабль.

— Нельзя обидеть человека, облеченного честью и достоинством, чтобы он не ответил, — сказал Максимилиан, — Король, как человек чести, не может этого не понимать. Во Франции много рыцарей зависит от правосудия Его Величества. Если кто-то из высшего дворянства вынесет вотум недоверия правосудию короля, у него найдется множество сочуствующих.

— Бунт во время войны?

— Вы принадлежите к достаточно знатному роду, чтобы объявить свою частную войну. Как потомок Людовика Святого, Вы можете предъявить права на престол. Если Вас ограбят, то точно не отпустят на волю.

— Предлагаете просто бросить наследство Бурбонов?

— Значит, Вам надо выводить активы, — предложила Кармина, и никто ее не перебил, — Чтобы то, что останется, не жалко было бросить.

— Куда выводить?

— За пределы Франции. Например, к Фуггерам.

— К банкирам императора Карла? Чтобы император держал за кошелек коннетабля Франции?

— Ты недолго останешься коннетаблем, — сказал Сансеверино, — Подумай о том, что будет дальше.

— Конечно, выводить к Фуггерам. Есть возможность устроить, чтобы Антон Фуггер оказался перед Вами в долгу, если ему немного помочь, — сказала Шарлотта.

— Я подумаю, — резюмировал коннетабль, — Галеаццо, останься.

— Что с ними делать? — спросил Сансеверино, когда все остальные ушли, и он остался наедине с коннетаблем, — Утром отчитались за около семидесяти тысяч, которые еще можно забрать, а сейчас отдали еще пятьдесят. Если это не верные вассалы, заслуживающие награды, то я уже не знаю, кого назвать таковыми.

— Отдали с условием.

— Швейцарцам все равно надо платить. Предлагаю завтра же пригласить де Фуа, открыть перед ним вот эти мешки и попросить, чтобы прекрасная Франсуаза простила Максимилиана.

— Она не простит его, потому что он при ней выбрал дамой сердца Луизу.

— Тогда скажем, что он поссорился с Луизой настолько, что она бросила его за решетку, а он посчитал, что она поступила несправедливо, и сбежал.

— Тогда Франсуаза простит его и без золота. Особенно, если Луиза при ней скажет какую-то гадость про де Круа.

Утром тридцатого декабря Максимилиан и Шарлотта вернулись в Кастельвеккьо. Слуги, которых оставили еще двадцать шестого, уже тихо паниковали и пугали друг друга, что придется среди зимы топать домой пешком через перевалы.

Маргарита Австрийская встретила их как родных. Шарлотта чуть ли не с порога принялась рассказывать новости. Макс же просто сидел с дамами за компанию и думал о том, что оставил в карете шлем, латные руки с наплечниками и два меча. Бросил монетку. Орел — Анна и Беатрис по пути потеряют ценные вещи. Решка — сломают. Встанет на ребро — продадут. Зависнет в воздухе — довезут. Доспешный гарнитур на все случаи жизни, сделанный по мерке в столице оружейников Милане, растаскивался по частям. Надо было хоть пару слитков себе на расходы оставить.

Де Фуа получил для армии около ста двадцати тысяч в сумме монетой и слитками, считая сегодняшнее поступление. Плюс опись, сделанную епископом Пьяченцы. Никакой благодарности. Не убили и на том спасибо. Сансеверино получил двадцать три тысячи. Зачем делать подарки посыльному, который везет в десять раз больше? Подумал, наверное, что де Круа сам себе в награду зачерпнет. Говорят, фуражиры императора привезли в Милан около пятидесяти тысяч. Эти точно себя не обидели, и плевать им, что кто-то за это золото жизнью рисковал от Генуи до Парпанезе. Епископ Пьяченцы оставил у себя столько же, даже зад со стула не подняв. Ни награды, ни благодарности, Фредерик еле ноги унес.

А король что? Ему в критический момент спасли армию от массового дезертирства. Принимает как должное. Одни вассалы потеряли на ровном месте кучу денег, зато другие на ровном месте нашли. И не скажи ему ничего, а то с мамой поссорится.

— Ты что сидишь такой грустный? — спросила Шарлотта, когда гостеприимная хозяйка немного отвлеклась.

— Зря я ввязался в эту золотую историю. Голова болит, рука болит, спина болит и ноге легче не стало. Доспехи не пойми где, от Милана до Кастельвеккьо и часть еще в карете с этими двумя дурами. Никакой благодарности, только успеваем выворачиваться.

— Улыбнись. Я два слитка стащила. Вернешься в Милан, закажешь себе новое железо.

— Хоть кто-то обо мне заботится, — улыбнулся Макс, — Я бы сейчас завалился в постель…

— И?

— Проспал бы дня три. А может, и до конца зимы, как медведи в Московии.

— Не спеши. Сейчас нас пригласят в Турин по случаю освобождения Анны и Беатрис.

В комнату заглянула Маргарита Австрийская.

— Ты была права. Курьер привез приглашение. Луиза Савойская вытряхнула Колетт из постели сына и зовет всех к себе в замок Акайя на прием по случаю освобождения дам. Каникулы должны продолжаться.

— Колетт уже вернулась?

— Ага. Ты представляешь, Луиза еще раз поссорилась с Шарлем.

— Еще раз?

— Да. Еще жестче, чем в том году. Бедняжку Колетт под горячую руку чуть на плаху не отправила или на костер. Колетт сразу не поняла, а потом до нее дошло. Если Луиза небрежно так бросит придворным «голову ей оторвать», они же поймут буквально. Разорвут девку всей толпой и довольные понесут отчитываться оторванной головой с еще открытыми глазами, держа ее вдесятером, чтобы выпросить награду всем причастным.

— Половина участников по пути продаст свое место тем, кому нужен повод, чтобы попасть на глаза Ее Высочеству, — подыграла Шарлотта.

— Еще Колетт говорит, за завтраком забавный случай вышел. Трибуле как-то устроил, чтобы королю подали к завтраку на том же блюде другую девку. Король сразу сказал, что под крышкой не Франсуаза. Она не из тех, кто будет повторять чужие удачные ходы.

— Кто там был?

— Говорят, что придворная дама, но у нее хватило ума надеть маску. Король ее раздетую не узнал. Сказал, что Трибуле дурак и шутки у него дурацкие, поэтому пусть переспит с этой девкой сам. У дамы хватило ума не устраивать скандал, и ее тут же унесли. Откуда ни возьмись, появился Трибуле. Сказал, что если король прикажет убиться об стену, то надо брать разбег, а если прикажет переспать, то пора раздвигать ноги.

— И она согласилась? Серьезно?

— Ну, она с одной стороны дура, а с другой стороны не совсем дура. Никто же не узнал, кого подали королю к завтраку голую, в маске и с яблоком во рту. Кроме Трибуле. Пусть так и останется. С шута сталось бы ославить ее на весь двор, а Франсуаза бы точно не простила такую наглую соперницу.

7. Глава. 30 декабря. Мама не бывает невовремя

В течение двадцать восьмого и двадцать девятого декабря не произошло никаких запланированных светских мероприятий. С вечера двадцать седьмого Его Величество король Франции Франциск Первый завалился в постель с новой любовницей и к утру тридцатого оттуда не вылез. Нельзя сказать, что король не подавал признаков жизни, потому что он несколько раз вызывал лакеев и требовал принести то еды, то вина, то еще какой-нибудь ерунды.

У дверей спальни толпились придворные. Гадали, что будет, если король утром увидит свою тень, и что будет, если не увидит. Надо успеть привлечь внимание, если король выйдет в хорошем настроении, и надо успеть исчезнуть, если король выйдет грустный.

Поскольку замок Монкальери — не дворец, то придворные толпились в узком коридоре и сильно мешали друг другу. Во дворе состоялось уже три дуэли.

Двадцать восьмого высшее общество сместило фокус внимания на беспорядки в Турине. Герцог Карл съездил в город, поговорил с сестрой и с братом, вызвал декурионов в замок Акайя. В целом всем нашлось, чем заняться.

Двадцать девятого понемногу разгребали последствия двадцать восьмого. Сплетничали о генуэзцах и Колонне. К полудню вспомнили, что самый почетный гость давно не появлялся на публике, а вечером планировали бал. Карл Добрый сказал, что ему бы пригодился день, чтобы поработать в Турине, и он племяннику мешать не будет. Отправили делегацию к Луизе Савойской, чтобы она повлияла на сына. Она вроде как начала собираться, но тут пришли новости одна другой краше.

Из аббатства Сакра-ди-Сан-Мигеле дознаватель инквизиции сообщил, что обитель уже несколько месяцев как превратилась в тайный разбойничий притон, а принимаемый в обществе отец Жерар был главарем шайки. По странному совпадению, в этот же день скончался по непонятным причинам викарий Пандольфо Медичи. Как будто от стыда, или от страха быть обвиненным в соучастии.

Многие съездили в Турин на отпевание викария. Все-таки, прекрасный собор, певчие, благородное общество и повод для светской беседы.

Утром тридцатого Франциск Первый из спальни не вышел. Но в Монкальери появилась Луиза Савойская.

— Его Величество занят, — сказал лакей, согнувшись в поклоне, — Приказал не беспокоить.

— Я сейчас с ноги открою, — ответила королева-мать.

Придворные бросились наутек и даже образовали пробку в дверном проеме. Сейчас король выйдет в плохом настроении, и боже упаси попасться ему на глаза.

Лакей втянул голову в плечи и аккуратно приоткрыл дверь, стараясь не заглядывать внутрь. Луиза без особой необходимости пнула по двери, чтобы та с грохотом ударилась об стену.

Короли никогда не запираются изнутри. Им плевать, что слуги что-то увидят, а приличные люди без разрешения не заходят. Оскорбление величества — дело подсудное даже для высшей аристократии.

— Ты все делаешь неправильно! — с порога заявила строгая мать.

— Правильно он уже делал, — ответила Колетт.

Колетт стояла по-собачьи на расстеленной львиной шкуре лицом к двери, подложив под колени толстую подушку, а Его Величество высочайше изволил поиметь ее в нетрадиционной форме.

Подобное извращение уже тогда общество строго осуждало, и даже в известной книге Аретино оно упоминалось как «дело столь дурное».

Если бы Колетт дернулась, когда дверь распахнулась, или когда ударилась, то могла бы сломать Его Величеству срамной уд. Этот орган, как известно, костей не имеет, но при неудачном стечении обстоятельств от резкого движения может сильно испортиться.

Франциск тоже не уподобился жалким простолюдинам, которые, будучи застигнуты во время любовной игры, прячутся кто куда, как испуганные котята. Он аккуратно двинулся назад, извлекая уд из «неправильного» места и одновременно накинул на себя простыню.

— Мама, ты очень невовремя, — сказал король.

— Мама не бывает невовремя. Надеюсь, ты не забыл покушать?

— Не забыл.

— Он и шапку надевал. То есть, львиную голову, — сказала с пола Колетт.

Она села на пол, подтянув ноги к груди, и спряталась за своей подушкой.

— И лекарства принял?

— Ну мам…

— Это что за девка?

— Ты сама говорила, чтобы я не слишком увлекался Франсуазой.

— На кого ты ее променял? У этой совершенно крестьянское рыло. Какая-то простолюдинка из Нидерландов!

— Хрю! — весело ответила Колетт, — Вы очень проницательны, Ваше Высочество. Я Колетт, шутовка Маргариты Австрийской.

— Я не имела в виду поменять даму из высшего общества на шутовку! Кто отвечает за то, чтобы моему сыну хватало шуток?

Вопрос, возможно, был риторическим, но на него нашлось, кому ответить.

— Я, Ваше Высочество!

В дверях появился Трибуле. Он не собирался конкурировать с Колетт и не сидел два дня под дверью среди придворных. Он уподобился королю и нескучно проводил время с девкой. Но как только узнал, что в Монкальери прибыла Луиза Савойская, оделся и прибежал вслед за ней. С Его Величества станется назначить эту Колетт на место придворного шута, а Трибуле выгнать. И тогда с ним невозбранно поквитаются все, над кем он подшутил слишком смешно.

— Почему вместо тебя моего сына развлекает какая-то шлюха из Нидерландов?

— У нее сиськи. И жопа. Вы же видели мистерию, Ваше Высочество. Что может поделать честный шут против такого преимущества?

— Да хоть на голове ходи.

— Пробовал. Не помогает. А на чьей голове надо было ходить?

— Не смешно.

Трибуле вкатился в спальню, сделав колесо на руках, и прыгнул сальто назад, приземлившись на то же место.

— Значит так, — строго сказала Луиза Савойская и посмотрела на Колетт, — Ты пошла вон.

— Надо ей что-то подарить, — сказал Трибуле.

— Его Величество и так доставил мне величайшее удовольствие! — сказала Колетт.

— А должна была ты ему, — сказала Луиза Савойская, — Еще не хватало, чтобы короли доставляли удовольствие крестьянкам.

— Король должен быть щедрым ко всем своим шлюхам, — возразил Трибуле.

— Голову ей подари.

Королева-мать подошла к прикроватному столику и посмотрела на разложенные там аптечные пузырьки.

— Какую голову? — не понял Франциск и посмотрел на маску в виде львиной головы.

— Ее голову. Она же ведьма. Это зелье, зелье и зелье. Пусть спасибо скажет, что ушла живой. Стоило бы ее сжечь, не будь она собственностью Маргариты.

— С чего ты взяла, что это зелья?

— Да мне ли не знать!

— Мама?

— Моя госпожа подарила те же самые зелья Ее Высочеству, — ответила Колетт, — Вам понравилось?

— Заткнись и иди к черту! — заорала Луиза Савойская.

— Мама, что такое? — удивился Франциск, — Я что-то пропустил за эти дни?

— Ты с этой шлюхой конец света пропустишь! Мое сердце разбито!

— Кто на этот раз?

— Шарль де Бурбон.

— Что, опять?

— Господи. При шутах. Не приведи Господь, кто-то сейчас отмочит бугагашечку.

— Молчу-молчу, — пискнула Колетт, — Моя голова — отличный подарок. Ничуть не хуже, чем моя задница. Госпожа будет очень довольна.

Колетт нашла в пределях досягаемости розовую ленту и завязала бант у себя на лбу.

— Хватит с меня! — заявила королева-мать, — Ведьму отправь на шабаш и пусть ее там отымеют какие-нибудь кобольды…

— Кобольды противные, — перебила ее Колетт.

— Я сейчас пошлю тебя на конюшню и оттрахаю конем!

— Ах, как это романтично! Кони такие грациозные создания!

— Свали отсюда к чертовой матери!

Колетт, одетая только в бант на лбу, выскочила за дверь, держа перед собой подушку. Франциск грустно перевел взгляд на стоящий под простыней уд.

— Пригони сюда какую-нибудь шлюху, — приказала Луиза Савойская, обращаясь к Трибуле.

— Франсуазу, — сказал Франциск, — И завтрак.

— Сию минуту, — ответил Трибуле, — Но прекрасная Франсуаза обиделась.

— Тогда дальше по списку.

— Кончи по-быстрому, поешь и одевайся, — сказала Луиза Савойская, — Франческо Сфорца привез каких-то несчастных дам с удивительной историей. Надо их принять и пожалеть.

— Каких дам, с какой историей?

— Трибуле расскажет новости. Я не в настроении.

— Мам, хочешь, я специально для тебя Бонниве отзову из Испании?

— Хотела бы, сама бы отозвала. Представляй Францию в высшем обществе и не лезь под руку.

Луиза Савойская развернулась и вышла.

— Колетт там далеко убежала? — спросил Франциск у Трибуле.

— Может, Франсуазу? — ответил шут.

— Франсуазу после завтрака.

— Вы не злоупотребили зельями, Ваше Величество?

— Если и злоупотребил, то что? Ведро святой воды выпить? Тащи обратно Колетт и зови на завтрак Франсуазу.

— И снова здравствуйте!

Колетт подслушивала и сразу же появилась в королевской спальне. Подушку она держала так, что верхний край прикрывал грудь на палец выше сосков, а нижний проходил по верхней трети бедра.

— Надо еще тете Маргарите отдариться… — вспомнил король.

— Только не меня! — воскликнул Трибуле.

— Точно?

— Она подруга Вашей мамы. Разве можно дарить маминым подругам неприличные подарки?

— Надо дать что-то равноценное.

Франциск, не стесняясь шута, восстановил позицию, в которой его прервали. Трибуле все-таки смутился и пошел на выход.

— Куда торопишься? — спросила Колетт, когда шут уже приоткрыл дверь, — Может, советом поможешь? Песенку в ритм споешь? Расскажешь романтическую историю?

— Хотите, приведу Франсуазу прямо сейчас? Она точно и посоветует, и расскажет.

— Отличная идея! — сказала Колетт, — А у нее сиськи больше моих?

— Немного меньше, — ответил Трибуле.

— Насколько?

— Вот так, — Франциск сжал руками грудь Колетт.

— Значит, и зад должен быть более тугой? — спросила Колетт.

— Не знаю, — ответил король.

— Ну, Ваше Величество! Какое упущение!

— Я в твой-то с трудом влезаю, а она и вовсе лопнет.

— Прекрасно. Порадуете маму.

Франциск остановился, чтобы фыркнуть, а Колетт тут же выгнулась так, что Его Величество немедленно завершил начатое.

— Уф, — король сел на край кровати, — Кажется, я и правда немного злоупотребил зельями. Сердце сейчас из груди выскочит.

— Да ладно, — Колетт села рядом и взяла его за запястье, — Там может на раз осталось. И то после завтрака.

— Надо все-таки что-то подарить тете Маргарите. Она ни на что не намекала?

— Было бы ей нужно что-то материальное, оно бы у нее давно было. Просто сделайте ей приятно. Подпишите какую-нибудь забавную ерунду. Госпожа привезла пачку разногласий между Нидерландами и Францией и по каждому из них свой проект решения вопроса.

— Пусть вечером притащит, все подпишу.

— Еще у нее особое мнение по Италийской Конфедерации.

— Заранее согласен.

Трибуле тем временем сбегал в спальню Франсуазы де Фуа, которая находилась ровно этажом ниже. Статная сторожевая фрейлина преградила ему дорогу.

— Госпожа обиделась и никого не желает принимать.

— Я от Его Величества.

— Госпожа обиделась на Его Величество, не желает ничего слышать и подарки тоже не принимает.

— Хорошо. Я побежал дальше по списку.

— Стоять!

Трибуле обернулся.

— Покажи список!

— Здесь без первой строчки, — сказал он, доставая из поясной сумочки какую-то помятую бумажку.

— Кто должен быть на первой строчке? — спросила фрейлина, не глядя в бумажку.

— Ты, красавица.

— Правда?

— Нет, шучу. Я же шут.

— Самая удачная шутка в твоей жизни будет, если ты сейчас приведешь к Его Величеству меня.

— Даже если он передумает насчет списка, это будет забавно.

— Я тебе передумаю!

— Двести.

— Что двести?

— Двести дукатов, и Его Величество не передумает. Повар говорит, что главное в королевском завтраке вкус, но лакей, который приносит блюда и убирает недоеденное, точно знает, что подача важнее вкуса.

— Ты собираешься подать меня Его Величеству как кусок мяса?

— Ты знаешь, как ему подали несравненную Колетт? Принесли на блюде с яблоком во рту.

— Хм… И Его Величество не отпускал ее три ночи и два дня.

— Вот-вот.

— Я пошла за дукатами, а ты иди за блюдом.

«Кто угодно, лишь бы не эта шутовка» — подумали Оде и Франсуаза де Фуа, когда узнали, что д’Эсте доставил в Турин двух дам, которых разбойники удерживали в плену где бы вы думали? В захваченном аббатстве!

Анну и Беатрис д’Эсте к вечеру двадцать девятого довез до замка Авильяно, расположенного в долине Валь-де-Суза ниже Сакра-ди-Сан-Мигеле. Замком как важным объектом фортификации владел непосредственно герцог Савойский, а сейчас там проживали дальние родственники савойского дома, который пришлось потесниться из Монкальери и Савойя-Акайя.

В Авильяно дамы произвели фурор. О бедняжках позаботились как только могли. И ванну им нагрели, и все такое.

В Савойя-Акайя дам приняли служанки Ее Высочества. Причесали, переодели, накрасили губы, подвели глаза, напудрили носики. Луиза Савойская любезно одолжила несчастным страдалицам свои серьги, фибулы и браслеты.

Через три часа после того, как в Монкальери появилась королева-мать, перед королем и заодно перед соскучившимся по событиям высшим обществом предстали несчастные пленницы.

Дамы поделились историей своего пленения и заключения, а д’Эсте любезно рассказал про счастливое освобождение, как было оговорено еще вчера. И вот на этом месте дамы преподнесли сюрприз.

— На самом деле разбойников победил славный рыцарь Вашего Величества Максимилиан де Круа, — сказала Анна, — Его жена Шарлотта разгадала тайну нечестивого аббатства, и славный рыцарь вступил в бой с армией нечестивцев.

— Он опасался, как бы мы не стали жертвой его недоброжелателей, — добавила Беатрис, — Поэтому он, чтобы не подвергать нас дополниельному риску, вчера утром покинул Сакра-ди-Сан-Мигеле и любезно передал нас в руки достойнейшего рыцаря Альфонсо д’Эсте, который наилучшим образом доставил нас пред ясны очи Вашего Величества.

— Еще де Круа подарили нам новую одежду, дали нам карету и служанку, — продолжила Анна.

— Как хорошо, что Вашему Величеству было угодно их пригласить! — сказала Беатрис и повернулась к свите Маргариты Австрийской, где во втором ряду скромно стояли Максимилиан и Шарлотта.

— Подойди сюда, наш герой, — улыбнулся король.

Максимилиан и Шарлотта вышли и поклонились.

— Очень куртуазное поведение, — сказал Франциск, — Но ты мог бы оставить побольше свидетелей.

— Увы, — вздохнул Максимилиан, — Сначала вроде бы врагов много, а потом они как-то внезапно заканчиваются.

Король рассмеялся.

— Они ведь сгодились бы только для публичной казни, а после недавнего бунта в Турине и так есть, кого казнить? — спросил Максимилиан, глядя на Карла Доброго.

— Точно, — согласился тот.

— Каждому воздастся по делам его, — сказал король, — И вам тоже. Какую бы награду вы бы для себя посчитали справедливой, но не в ущерб правосудию?

Франциск сразу вспоминал про тяжбу, как только вспоминал про де Круа. Вряд ли он знал все обо всех, просто де Круа у него ассоциировались с тяжбой за замок, а не с чем-то более приятным.

— Нижайше прошу Вас принять наш скромный подарок, — сказала Шарлотта.

— Подарок? — удивился король.

— Возьмите под свою руку замок Круа. Заберите его в королевский домен на веки вечные, только позвольте нам с мужем проживать там до самой смерти.

— Замечательный прецедент, — сказала Маргарита Австрийская.

— Да, — согласился Франциск, — Такой метод решения имущественных споров пойдет Франции на пользу.

8. Глава. 30 декабря. Он не добрый, он вежливый

Мальваузен рассчитывал уехать одним днем, но не получилось. Возчика, которого Бонакорси мог бы нанять в Сан-Пьетро для телеги алхимика, забрал д’Эсте для кареты.

Бонакорси еще раз сходил в Сан-Пьетро. Вернулся и пожаловался на крестьян. Когда те узнали, что отец Жерар на самом деле был атаманом разбойников, а сейчас в аббатстве свирепствует инквизитор, то разбежались во все стороны.

Монастырь это не только центр духовной жизни. Это здания, территория и много-много хозяйственных задач. Монастыри постоянно нанимают сторонних работников-мирян для ремесленных задач или неквалифицированного труда. Монах должен в первую очередь молиться. Во вторую — совершать богоугодные дела и получать за них пожертвования. На эти пожертвования нанимаются профильные специалисты для мирских задач.

Почти все население Сан-Пьетро успело сколько-то поработать на отца Жерара. Что неудивительно, ибо деньги у разбойников водились, а трудолюбия и ремесленной квалификации и в помине не было.

Бонакорси напугал их, что инквизитор строго допросит всех, кто вел дела с разбойниками и потребует деньги назад. После этого деревня опустела. У всех нашлись поводы поехать к родственникам куда-нибудь. Для ухода за скотиной остались старики и дети.

— В общем, остался только один возчик, — закончил рассказ Бонакорси, — Но ты вчера приказал его арестовать.

— Кто? — не сразу вспомнил Мальваузен.

— Гвидо, брат Филомены Кокки. Если ты согласился, что Филомену можно оставить на свободе, может, и Гвидо не будешь трогать? Он ведь от Кокки стоит дальше, чем жена.

— Пес с ним. Скажи, что не буду. Он в Сан-Пьетро?

— Да. Только пьян, и у него планы на вечер с какой-то бабой.

— Скажи, чтобы утром подходил. Как раз за день без спешки доедем до Турина.

Гвидо к этому времени уже давно ускакал за помощью, а насчет поработать возчиком они с Тони договорились заранее. Бонакорси сходил в Сан-Пьетро и обратно только для поддержания легенды.

Вообще, не так-то просто аккуратно спустить с горы по кривой грунтовке груженую пароконную телегу с незнакомыми лошадьми в упряжке. Крестьяне в горах пользуются двуколками, в которые запрягают одну мелкую лошадку, а то и осла. Если бы одолжить или купить такую двуколку, то кто угодно повел бы под уздцы осла, и без возчика бы обошлись. Но Мальваузен уже наложил лапу на наследство алхимика, погруженное в телегу, и не хотел отдельно везти пациента и оставлять ценный груз в сарае. Вдруг не получится вернуться быстро. Может, инквизитор покопается в груженой телеге и сам наложит лапу на груз.

Филомена Кокки не бросила мужа и весь остаток дня провела на кухне. Вчера накормила двоих детей, четверых охранников, двоих арестантов, отца Доминика и даже для так и сидевших в кладовой поваров суп сварила. Сегодня утром встала раньше всех и приготовила завтрак.

К завтраку Гвидо еще не пришел. Бонакорси отправился искать его в Сан-Пьетро. Когда они вернулись, прошло уже больше двух часов от рассвета. Гвидо выглядел как после бессонной ночи, только воняло от него не бабой, а конским потом.

Гвидо неторопливо поел, неторопливо запряг, вывел телегу из сарая, развернул к воротам.

— С Божьей помощью спустимся, — сказал он, — Тащите пациента.

Общими усилиями переложили пациента на крепкую холстину и дотащили до телеги. Несколько раз по пути чуть не упали и один раз все-таки упали.

Филомену с детьми отец Доминик попросил покинуть божью обитель. Они со своими скромными узелками уселись в ту же телегу.

Ночью Гвидо устроил всему отряду Фредерика ночлег у друга в ближайшем пригороде. Если бы они все отправились на ночь в Ревильяско, то вышло бы слишком далеко оттуда до Сакра-ди-Сан-Мигеле. Фредерик решил, что Гвидо, Андреа и Жакуй сразу с утра поедут в Сакра-ди-Сан-Мигеле по горной дороге, а сам на рассвете поскакал к святому Валентину и в Турин к Джино.

Фредерик уже который раз возблагодарил генуэзских родственников за этого коня. Курьерский жеребец летал как на крыльях. Раз — и церковь святого Валентина. Нет, этот парень не пригодится. С левой рукой на перевязи он сможет ехать только шагом, а стрелять и вовсе не сможет.

Два — и центр Турина. Джино всплеснул руками и вытащил целый арсенал. Да, пять аркебуз. Порох, пули, пыжи. Вдвоем погнали к аббатству.

На развилке их встретил Андреа. Здесь дорога, которая спускается с горы, разделяется на две. Одна идет дальше по горной местности мимо Ступиниджи к мосту в Монкальери. Другая спускается к озеру Авильяно.

Андреа и Жакуй должны были найти место для засады. И нашли без особого труда. Извилистая узкая дорога, проходящая через густой лес, что уж тут не найти.

Маленький обоз не испугался одинокого всадника, неспешно едущего навстречу. У них-то четверо конных впереди телеги. Мальваузен, Бонакорси, Петруччи и Пичокки. Все остальные сгрудились на телеге. Гвидо на вожжах. Симон рядом с ним, привязан к телеге за обе руки. Семья Кокки под тентом. Сзади к телеге привязаны лошади Симона и Гвидо.

— Господа, кажется, мы знакомы, — сказал Фредерик, остановив коня посередине дороги.

Господа остановились. Это тот парень, который нарвался на дуэль с Пичокки в Сан-Антонио-ди-Ранверсо. Потом, со слов Бонакорси, сбежал в Сакра-ди-Сан-Мигеле, потом уехал оттуда рано утром. Потом, со слов Гримальди, был пойман на этой самой дороге и, со слов д’Эсте посажен под замок в Ступиниджи. Ну и почему он здесь? Если его отпустили, то он как бы не враг?

— Мы знакомы, — сказал Мальваузен первым, как старший и наиболее быстро соображающий, — Возвращаетесь в обитель?

Фредерик спешился.

— Нет. Не хочу вас огорчать, но я забираю у вас эту телегу с пассажирами и грузом.

Фредерик нацелил на конвой два пистолета. Из кустов высунулись два длинных ствола. Заржала одна из лошадей, запряженных в телегу. Когда Фредерик отвлек внимание, Гвидо разрезал веревку, которой был связан Симон, из кустов сзади выскочил Джино с аркебузой, и еще за двумя аркебузами дети Кокки сбегали в кусты и отдали оружие Симону и Гвидо.

— Семь стволов, — сказал Фредерик, — Сдавайтесь.

— Я сдаюсь, — сразу же сказал Бонакорси, — Чего и вам советую. Огнестрельные ранения очень вредны для нашего здоровья. Операция по извлечению пули еще вреднее, а самый ад начинается после операции.

— Сто дукатов, — вздохнул Петруччи.

— Кто ты такой? — спросил Пичокки.

Мальваузен промолчал, собираясь с мыслями. Он прикидывал, как прорваться, оценивал риск получить пулю, думал, справится ли Бонакорси если ранение окажется тяжелым, или где искать хирурга, если ранение окажется легким и удастся уйти. Ближайшее место, куда бы можно было обратиться за силовой поддержкой — замок Авильяно у озера. Недалеко. Его, конечно, никто там не знает, но хорошо иметь полномочия в документе с печатью, а не на словах.

— Вы же генуэзцы? — спросил Фредерик, зная ответ.

Оба кивнули.

— Я муж Кармины Ладри.

— И никакой не оруженосец из свиты Маргариты Австрийской? — удивился Пичокки.

— Рядом не стоял.

— Ты, должно быть, очень ловкий жук, — сказал Петруччи.

— Вам обещали сто дукатов? Я дам полторы сотни.

— Каждому, — сказал Пичокки чисто из вредности.

Когда выбор между дукатами и свинцом, логичнее выбирать дукаты, сколько бы их ни было. Но нельзя же совсем не торговаться.

— По сотне на нос, — сказал Фредерик, — Или по пуле.

Сдав монету к Гуаданьи, он оставил себя три сотни в поясных кошельках. Они уже весили достаточно, чтобы не таскать с собой четыреста и больше. Раздавать же сразу весь фонд на оперативные расходы слишком рискованно.

— А если прорвемся? — спросил Пичокки.

— Хватит думать, прорветесь или нет. Кто сейчас не спешится, получит пулю в лоб и еще одну в спину.

Фредерик навел пистолет на Мальваузена. Тот признал поражение и слез с коня. Петруччи и Пичокки тоже спешились.

— Если мы возьмем ваши деньги, то эти двое нас сдадут, — сказал Пичокки, имея в виду Бонакорси и Мальваузена.

— С ними отдельно поговорим. А сейчас телега поедет вниз, а мы с вами вернемся в Сан-Пьетро. Вы пойдете пешком. Не уверен, что вы не попытаетесь сбежать, если дать вам сесть в седло. А ты давай мне свой свиток с печатями. Ты же не показывал его в Сан-Пьетро?

Мальваузен молча отдал свиток. Сейчас враги их переиграли начисто. Но убивать не хотят, уже неплохо.

Четверо пеших, ведущих лошадей под уздцы, двинулись обратно. Их охраняли верхом Фредерик, Андреа, Джино, Гвидо и Симон. Жакуй сел на вожжи и повез семью Кокки на телеге дальше по дороге, вниз к Турину.

В некотором роде логичнее бы было оставить телегу Гвидо. Но, во-первых, там кроме его родственников лежало наследство алхимика, которое представляет ценность и не только финансовую. Во-вторых, Гвидо более ценный боец, чем Жакуй. В-третьих, ему можно доверять несколько больше, если взять заложников.

Из Сан-Пьетро действительно сбежала заметная часть населения. Вчера и сегодня Мальваузен просто проехал мимо деревни и свои документы никому не показывал.

В деревушке не было ни магистрата, ни ратуши, ни, тем более, тюрьмы. И ни одного представителя каких бы то ни было властей. Даже староста сбежал. А вот хозяин постоялого двора остался. Его услуги насельникам обители не требовались, будь то монахи или разбойники.

Фредерик предъявил охранную грамоту Мальваузена и потребовал сдать ему кладовую с замком на одного человека. Прочим же — комнату на всех.

Хитрый Бонакорси снова сыграл труса и как бы перешел на сторону победителя. Как всегда, напомнил, что он «дипломированный врач» и что его дело «лечить людей». Что же, посмотрим, чем это все закончится.

— Они не хотят тебя убивать, — сказал Бонакорси Мальваузену, когда днем пришел вместе со слугой, который принес еду, — Они хотят перекупить и тебя.

— Меня? Я служу губернатору Прованса, а они кто такие?

— Они работают на Фуггеров, насколько я понял. И ждут самого Антона Фуггера. Ты мне недавно говорил, что чуть не соблазнился взять тысячу дукатов у Птички и сбежать. Торгуйся, тысячу тебе дадут.

— За что?

— У меня есть план. Я так понял, что Фуггер от имени императора ведет какую-то политическую игру.

— Это и так понятно. Император ведет политическую игру всегда.

— Расследование по королевскому золоту немного пересекается с политикой в целом.

— Скорее всего.

— И Фуггер захочет, чтобы в рамках этого расследования ты бы подал де Виллару какие-то тезисы, которые повлияют на политику его сестры Луизы Савойской, его брата Карла Доброго и его племянника Франциска Первого.

— Меня не повесят потом?

— Не успеют. Ты сделаешь доклад и сбежишь. С тысячей дукатов — куда угодно. Хоть в Венецию, хоть в Тироль.

— Заманчиво.

Теперь Фредерику осталось дождаться Гримальди, который вчера пустился в погоню за Фуггером. Наверняка он догонит, потому что Марта в мужском седле на незнакомой лошади поедет медленнее, чем опытные наездники на своих хороших конях. Наверняка Фуггер не примет бой. У него Устин и Дино. Еще Марта, может быть, успеет пару раз выстрелить. Против хорошего отряда этого недостаточно. Тем более, что Антон Фуггер это не та фигура, которую можно просто сбросить с доски. Ему вежливо предложат вернуться в Турин и поговорить с уважаемыми людьми, а не заставят бежать за лошадью с петлей на шее.

По долине Валь-де-Суза они могут доехать до Турина. Но они поедут не в Турин, а обратно в Ступиниджи. Дорога, которую они знают, это подъем к Сан-Пьетро из Ступиниджи и спуск в долину. Здесь, в горах, и надо их перехватывать. Прямо в долине у всех на виду слишком рискованно.

От имени Фуггера, а это имя слышали все, Фредерик пообещал кучу денег Петруччи и Пичокки. Для начала выдал им аванс по пятьдесят золотых дукатов. Вроде перекупил, не сбегут. Еще Бонакорси, Симон, Гвидо, Джино и Андреа. Всего восемь бойцов. Семь с половиной, но Андреа один-то раз успеет выстрелить, если что. С той стороны в полтора раза больше, но у них Фуггер и компания, которые будут наверняка без оружия, но верхом и не связанные. Как-нибудь тоже вмешаются.

Или Фуггер скажет, что ему проще договориться. Но это пусть он сам скажет. Тогда надо хотя бы Марту у них отобрать.

Вот и они. Знакомые лица. Фуггер, Устин, Дино, Марта, Книжник. И целых одиннадцать человек сопровождения. Залп из девяти стволов одиннадцать всадников не снесет, а перезарядиться никто не успеет. Но и отступать поздно. Остается только взять на понт. У Кармины же вчера прокатило.

Фредерик выехал навстречу отряду. Справа и слева от него вышли Петруччи и Пичокки. В чужих плащах и шляпах, с лицами, прикрытыми платками.

Из кустов, как утром, высунулись стволы.

— Господа, — обратился Фредерик, — Предлагаю вам отпустить этих людей, которые следуют с вами не по своей воле.

Тут он подумал, что Гримальди знаком с генуэзцами Петруччи и Пичокки. И что от тех вряд ли стоит ожидать верность. Если Гримальди не согласится, генуэзцы могут перейти на его сторону.

— Бегом в кусты, — сказал по-немецки Устин и громко крикнул, — Не стреляйте, мы сдаемся.

— Нет, — ответил Гримальди и повернулся к пленным, — Куда собрались?

Его можно было понять. В четвертый раз упустить ту же бабу это уже не неудача и не совпадение. Это уже выработанный навык ее упускать, а потом над ним за это будут смеяться всю жизнь.

Нет так нет.

— Огонь! — крикнул Фредерик и выстрелил первым.

Залп снес всего пятерых, причем Фредерик не попал ни одним выстрелом. Он понимал, что из пистолета кирасу не пробить, и целился в голову.

Устин свистнул. Никто из собравшихся немцев и итальянцев отродясь не слышал, чтобы человек умел так свистеть. Сам по себе, без свистка, просто сунув в рот два пальца. И их лошади тоже такого свиста не слышали. Свист продолжался так долго, что ошарашенные лошади заметались и сбросили всех ошарашенных наездников. Только Устин остался в седле, хотя его лошадь тоже и покозлила, вставая на дыбы и припадая на передние ноги.

— Добивай! — крикнул Гвидо и первым бросился резать еще не поднявшихся врагов.

Андреа не побежал. Фредерик набросился на Гримальди. Петруччи и Пичокки оставили командиров сражаться друг с другом и пробежали на помощь остальным. Шестеро против пятерых уже неплохо. Тем более, что двое упали крайне неудачно, а на третьего наступила какая-то лошадь.

Гримальди теснил Фредерика. Того пару раз спасла пододетая кольчуга Маккинли, но против рыцаря в доспехах он неизбежно проигрывал.

За спиной Гримальди раздался выстрел. Это Андреа ловко перезарядился, подбежал поближе и выстрелил в спину рыцарю с расстояния, когда легче попасть, чем промазать.

Ламберто уронил меч и упал на колени. Обернулся. Все враги на ногах, а московит еще и верхом.

— Ты обещал, что не будешь ни драться, ни бежать! — обиженно заявил Устину Гримальди.

— Я не делал ни того, ни другого, — ответил Устин, — Пальцем никого не тронул и с места не сдвинулся.

Действительно, он даже не вынул саблю из ножен.

— Ты напугал лошадей.

— Какие же вы рыцари, если не держитесь в седлах? У вас что, разбойники не свистят, когда нападают на обоз на дороге?

— Нет.

Устин пожал плечами. Убогие здесь разбойники. Гримальди оценил этот жест как презрительный, и чуть не бросил перчатку Устину. Но не бросил, а повалился в пыль.

— Пленных не берем! — сказал Фуггер, — Дино!

Дино подошел к раненому сзади и перерезал ему горло.

— Марта! — Бонакорси направился к ней, намереваясь обнять.

— Тссс! — Марта приложила палец к губам, — Даже не думай.

— Да я просто…

— Ты просто хороший парень. У нас ничего не было, — сказала Марта очень тихо.

— Вот сейчас не понял.

— Спасибо, доктор, я не на что не жалуюсь, — сказала Марта уже громче, чтобы слышали все, — Я просто немного натерла ноги.

— Да ладно, и зад об седло не отбила? — весело спросил Гвидо.

— Говорить так с дамами очень невежливо и даже оскорбительно, — сказала Марта, — А при кавалерах еще и рискованно.

— Ну извини, но я же тебя спас. Не один, конечно. Должна быть на свете справедливость.

— На свете есть справедливость, — сказал Фуггер, — Каждому воздастся по делам его. Иисус воздаст после смерти, а добрым христианам надлежит воздавать по делам при жизни. Будь уверен, я не останусь в долгу. Каждый, кто причастен к сегодняшним событиям, будет справедливо вознагражден, когда я увижу полную картину.

— Заранее благодарен уважаемому сеньору, — сказал Гвидо, — Просто я в жизни не слышал, чтобы дамы рассчитывались с рыцарями просто деньгами.

— Дино, еще одна пошлая шутка про мою Марту, и можешь его просто пристрелить, — сказал Фуггер.

— Да, господин!

— Эй, сеньор, а как же справедливость? Вознаграждение и все такое, — весело продолжил Гвидо.

— Наследники получат все, что положено. Включая компенсацию расходов на похороны, поминки и поминовение за упокой.

Фуггер говорил как бухгалтер или юрист. Эти даже шутят такими фразами.

— Антон, не сердись. Он просто ухаживает, — сказала Марта, — Или даже просто флиртует без всяких таких мыслей.

— Да я к тебе от всей души! — взвился Гвидо.

— Гвидо будет себя хорошо вести, — сказала Марта как бы Фуггеру, но глядя на Гвидо.

— Конечно, буду. Буду. Начиная с завтра. Ты уж обними меня как спасителя. Это ведь я отвез письмо в Ревильяско, а то хрен бы вам по всей морде, а не чудесное спасение.

Гвидо зарвался и ничегошеньки не понял. А Бонакорси уже понял. «Он не добрый. Он вежливый. И не дай Бог перепутать», как сказал про Фуггера Дино. Или Джино.

Гвидо шагнул к Марте, собираясь ее обнять. Дино вскинул аркебузу и выстрелил. Пуля пробила голову Гвидо насквозь от виска к виску. Его лицо перекосилось, и он рухнул в грязь. Несколько капель крови и мозгов попало Марте на лицо.

— Маркус! — вскрикнула Марта, — Ты опять!

— Кто такой Маркус? — спросил Фуггер.

— Мой первый муж, — смутилась Марта, — Тот, который служил императору. Профосом.

— Полагаю, сей достойный воин поступил бы так же.

— Ага, — растерялась Марта.

— Дино, зеркало и платок.

— Да, господин.

Дино отвязал от седла дорожный вьюк Фуггера, достал зеркальце в оправе с крышкой и чистый платок. Марта принялась вытирать лицо, уже немного смоченное слезами.

— Если есть время доложить, то докладывайте, — небрежно бросил Фуггер, отходя от Марты.

Фредерик посчитал, что время есть, и начал разговор. Остальные, кроме Устина, занялись обиранием трупов.

— Не хочу тебя осуждать, но при каких обстоятельствах? Просто интересно, — сказал Бонакорси, улучив момент.

— Гримальди назвал меня ведьмой и захотел сжечь прямо там, на постоялом дворе. Другие путники не заступились. Он рыцарь, и у него десяток крепких браво в доспехах. Устин попросил наших объяснить, что положено делать в таком случае, и правда ли я ведьма.

— Пока не поднесли факел, у него было достаточно времени выслушать ответ и решить, как будет правильно поступить.

— Да. Мы с ним толком и не знакомы. Только представлены позапрошлым вечером и двух слов друг другу не сказали. Антон не стал объяснять Устину, но сказал Гримальди, что я его любовница. На этом сожжение ведьмы закончилось, не успев начаться. Антон слишком важная фигура, чтобы его в Турине убили. В худшем случае, подержали бы в заложниках. Может, даже несколько месяцев. Никто не будет мстить вражескому вассалу или солдату, который честно выполнил приказ. И если бы меня приговорил церковный суд, это бы тоже было в порядке вещей. Но просто взять и сжечь любовницу влиятельного человека из личной неприязни — значит получить врага на всю оставшуюся жизнь.

— Довольно недолгую.

— Заодно Антон выяснил, намерены ли убивать его. Ведь если бы Гримальди имел умысел убить нас всех, он бы спокойно мог продолжить сжигать ведьму.

— А ты, значит…

— Повела себя как Прекрасная Дама с Благородным Рыцарем. Обычно я спасаю себя сама, а мужчины в лучшем случае поддерживают огнем и мечом. В кои-то веки кавалер спас меня полностью самостоятельно.

— Даже не достав меча.

— Тупая малолетка на моем месте сделала бы акцент на этом. На самом деле, чем выше статус кавалера, тем меньше усилий ему надо приложить, чтобы спасти даму.

— Не думал, что ты ведешься на статусы.

— Ведусь, но начиная с очень высокого уровня.

Хозяин постоялого двора в Сан-Пьетро встретил неожиданно вернувшегося богатого постояльца со свитой как родного. Правда, паломники уже заняли все комнаты кроме тех, за которые утром заплатил Фредерик. И вы ведь заберете человека, который сидит в кладовке?

Фуггер к этому времени знал достаточно подробностей и про Мальваузена тоже.

— Не надо его убивать, — сказал Бонакорси, — Он единственный дознаватель со стороны Луизы Савойской по делу о королевском золоте. С его помощью мы можем закрыть дело, чтобы они все перестали искать нас и перессорились друг с другом.

— Это как?

— Я думал-думал, как мессир де Круа смог бы соскочить, и придумал Другую Версию, — Бонакорси как бы произнес оба слова с большой буквы.

— Этот дознаватель тебе поверит?

— За тысячу дукатов поверит. В конце концов, это просто версия. Он не отвечает за нее головой и не дает руку на отсечение. Он получил задачу разобраться и объяснить своему господину. Он разберется и объяснит. Если господин не найдет противоречий, то Мальваузен откланяется и исчезнет.

— Ты уверен, что он готов исчезнуть за тысячу дукатов?

— Он сам мне недавно так сказал. Он не из тех, кто готов за деньги на преступление, но от Другой Версии никто не умрет. Просто изменятся дипломатические отношения в высшем свете, но они и так постоянно меняются, а что-то действительно важное и судьбоносное решают только король, император и Папа. Не так уж важно, что думают друг про друга все остальные.

— Я могу заплатить тысячу дукатов, но не авансом в звонкой монете. Получит в Женеве при соблюдении оговоренных условий. Что за Другая Версия?

Тони рассказал сначала Фуггеру, а потом они пригласили Мальваузена, и он рассказал еще раз. Мальваузен согласился, но не гарантировал результат. Предложенный вариант оплаты счел справедливым. На этом ударили по рукам. Мальваузену оставили лошадей Гримальди и компании, и он остался в Сан-Пьетро, чтобы организовать похороны. Фуггер же не захотел ночевать в Сан-Пьетро и приказал всем собираться, пока совсем не стемнело.

— Куда поедем? — спросил Дино.

— Никакого Шамбери, — ответил Фуггер, — Я вижу этого Мальваузена в первый раз. Я бы не дал ему тысячу дукатов монетой. Не уверен, что он достаточно правдоподобно расскажет этот ваш другой вариант. Люди, которые будут слушать, умнее его и не глупее меня. Поэтому мы сейчас загоним лошадей, но отъедем в сторону Турина до первого постоялого двора.

— Авильяно, — уточнил Дино, — Деревня при замке.

— А если будет погоня? — спросил Фредерик, — Вы же не рискнули ехать через Турин.

— Я так понимаю, что сегодня вечером все благородные господа будут в Монкальери на приеме у короля Франциска в честь освобожденных дам. И всем не до нас. Этот ваш Мальваузен сможет доложить только завтра. И не рано утром. Если погоня пойдет в сторону Шамбери, они потратят день пути, чтобы убедиться, что нас на этой дороге нет и не было. И еще день, чтобы вернуться. До Милана три дня пути, если спешить и менять лошадей. С форой даже в день они нас не догонят.

— Выглядит разумно. Встретимся в Милане?

— Да.

9. Глава. 31 декабря. Другая версия

Тридцать первого декабря Мальваузен вернулся в Турин и сразу прибыл с докладом к де Виллару. Луиза Савойская пожелала присутствовать.

— Мне удалось кое-что установить, — сказал Мальваузен, — Я, пожалуй, раскрутил это дело до конца.

— Внимательно слушаю, — сказал де Виллар.

— Во всем виноваты генуэзцы с самого начала.

— Кто конкретно?

— Все. Когда золото вышло из-под защиты Банка, они там все как с цепи сорвались. Каждый хотел урвать свой кусок. Кто-то в Банке спланировал ограбление руками Тарди. Обставили так, будто Тарди больше не работает в Банке и вообще мертв. Инсценировали его убийство в людном месте и похороны, чтобы свалить ограбление на покойника. Тарди оправдал ожидания. Он хорошо все спланировал и нанял не совсем тупых грабителей.

— Де Круа связан с кем-то из генуэзцев?

— Нет. Он вмешался по собственной инициативе. Поссорился с де Вьенном из-за дамы. Де Вьенн уехал, а де Круа остался.

— То есть, обвинения, которые выдвинул де Вьенн, ложные?

— Да. Де Круа не предатель, не шпион и не чернокнижник. Они совершенно точно поссорились из-за дамы, я только не знаю, из-за какой.

— Из-за жены де Круа, — сказала Луиза Савойская.

— Само событие произошло давно, а всю полноту картины господа рыцари увидели только в Генуе. Я так понимаю, кто-то следил за де Вьенном и нашел время, чтобы пересказать слухи и сплетни де Круа, — продолжил Мальваузен.

— Де Круа признался Его Величеству, что его жена изменила с де Вьенном. Поэтому у них была дуэль, — вспомнил де Виллар, — Здесь ты верно докопался.

— Не может быть дуэли, когда аудитор Его Величества обвиняет некоего рыцаря в измене, — продолжил Мальваузен, — Сначала был частный повод для дуэли. Потом вызов. Потом де Вьенн проиграл. Потом он решил поквитаться с де Круа и объявил того изменником.

— Очень непорядочно.

— Наверное. Я не специалист по нравам рыцарства. Кстати, де Вьенн на самом деле все знал, но генуэзцы его перекупили. Вывод золота из Банка якобы через французскую таможню был сшит белыми нитками настолько небрежно, что даже де Круа сообразил, в чем дело. Но де Вьенн принял взятку и уехал в Рим один. Де Круа решил выполнить задачу, с которой не справился де Вьенн, чтобы утереть ему нос.

— Кто напал на таможню? — спросила Луиза Савойская.

— Погоди, сказал де Виллар, — Что там с де Круа?

— Де Круа поступил как верный рыцарь короля. Когда Тарди вывез из города краденое золото, он его перехватил и повез в Кремону на базу снабжения. Чисто на импровизации с какими-то случайными наемниками, потому что никому не доверял. В Монце очень удивились, когда на них свалился старый швейцарец с полной телегой золота.

— Факт. Удивились, — подтвердил де Виллар, — Сами не знали, куда девать эти слитки. Так с удивленными мордами и привезли их к туринским менялам.

— Так вот, генуэзцы в истории с золотом не выступили как одна партия. После того, как Банк отделался от золота, передав его де Ментону, за золотом началась охота. Четверть золота задержал в Борго-Форнари Энтони Маккинли и передал Луи де Ментону. После этого Луи де Ментон не прожил и половины дня. Я лично присутствовал при том, как на наш отряд напали генуэзские наемники. Золото они предсказуемо увезли в Геную.

— Ты докладывал об этом пару дней назад.

— Да. Андре де Ментона убил не де Круа, а генуэзцы. Я видел его раны. Не де Круа зарубил его мечом, его застрелили из арбалета. Де Круа чудом вывернулся и сбежал. У него было меньше людей, но его люди не предавали.

— Кто конкретно из Восьми Семей к чему причастен? — спросила Луиза Савойская, — Я никому не прощу моего Андре. Если де Круа не врет, что не убивал его, кто-то должен мне за это ответить.

— Не знаю. Я могу отличить наемника-генуэзца от бергамаска или венецианца. Но как я могу узнать, кто на кого работает? Я встретил некоторых генуэзцев, они все знали, что Генуя вышла на охоту за золотом. Покойный Ламберто Гримальди, например. Одним фронтом Генуя не выступит никогда. И подожгли они друг друга в Турине сами тоже из-за золота. Не сами, конечно, бегали с факелами по незнакомому городу, а наперебой нанимали сброд из Гадюшника через семью Тестаменто.

— Да, — кивнул де Виллар, — Декурионы тоже вышли на Убальдо Тестаменто. Правда, что он мертв?

— Абсолютно. Я видел и тело, и могилу. Наследник, Гвидо Тестаменто, тоже мертв. Эта семья уже в Турин не вернется.

— И на месте Гадюшника построим что-то более полезное.

— Что там с генуэзцами? — напомнила Луиза Савойская.

— У них слишком много противоречий. Если кто-то говорит от имени Генуи, он говорит только от своего имени и надеется прогнуть остальных, когда Конфедерация примет решение в его интересах, — закончил с выводами Мальваузен.

— Похоже на то, — сказал де Виллар.

— А что все-таки с таможней? — спросила королева-мать, — Генуэзцы сами ее разграбили?

— Нет. Это Рыжая Фурия. Независимая наемница. Все думают, что она чей-то вассал, но она же кампфрау, простолюдинка из ландскнехтов. Очевидно, что она не действует самостоятельно в своих интересах. За ней всегда есть мужчина, который способен организовать большое дело. В Генуе она работала на Просперо Колонну. Генуэзцы обещали дать денег на лоббирование кардинала Помпео Колонны на конклаве и не дали.

— Про это я слышала, — сказала Луиза Савойская, — Они говорят, что пираты напали на их курьера, который вез пятьдесят тысяч.

— Откуда? — спросил де Виллар.

— У дам свои секреты.

— У Просперо Колонны были в Генуе свои агенты. Они знали, что французское золото тайно покинет Банк и будет украдено генуэзцами. Но они взяли ложный след, — продолжил Мальваузен.

Он не сказал ни «золото короля», ни «золото Вашего Высочества». На всякий случай.

— Ложный след, который был заготовлен для де Вьенна и указывал на французскую таможню и ее начальника Де Тромпера. Его собирались убить сами генуэзцы раньше, чем де Вьенн его арестует. Рыжая решила сработать на опережение и с большой бандой взяла штурмом таможню. Только в таможне золота никогда и не было. Зато генуэзцы открыли на нее охоту. Они быстро вычислили, кто она такая, но не узнали, что Рыжая Фурия на этот раз взяла заказ у Колонны, и решили, что она все еще работает на Медичи.

— Поэтому она открыто бегала по Турину? — скептически спросил де Виллар.

— Пошлите человека в Геную, и он без труда узнает, что за Рыжую Фурию там предлагали большие деньги. Ее бы нашли и ликвидировали где угодно, уж больно она приметная. Поэтому она не придумала ничего лучше, как обратиться к нанимателю. Запаниковала и открыто, как дура, пошла за помощью к Колонне через турнирный лагерь, где ее видели вообще все, включая генуэзцев. Колонна вместо того, чтобы дать ей убежище и вывезти ее в Милан, выдал задачу. Это Колонна разыграл подставу для генуэзцев с Рыжей, де Круа и рыцарями Маргариты Австрийской. Чтобы генуэцы опозорились разбоем в городе и уехали.

— Это подстава не для всех генуэзцев, а для одного, — поправил де Виллар.

— Напрямую да. Я должен напомнить, что делаю выводы с чужих слов, а не по первоисточникам. Может быть, это все слухи и сплетни.

— Продолжай. Пока твои выводы подтверждаются по источникам, о которых ты не мог знать.

— Как Вам угодно. Тот, кто должен был уехать, приказал поджечь остальных. Конечно, он не сам договаривался с чернью. К Тестаменто ходил Ламберто Гримальди.

— По словам декурионов действительно какой-то рыцарь приходил к Тестаменто в день мистерии.

— Ламберто Гримальди похоронен в Сан-Пьетро. Но когда генуэзские делегации покинули Турин, он остался у д’Эсте в Ступиниджи вместе сами знаете с кем.

— Как связаны Колонна и рыцари Маргариты Австрийской? — спросил де Виллар

— Колонна аффилирован с императором Карлом и Маргарита Австрийская в еще большей степени. И Антон Фуггер, который тоже был в Турине.

— Еще и император! Не слишком?

— Вы же не думали, что император проигнорирует переговоры?

— Колонна за императора или за нас?

— Если кардинал Помпео Колонна станет Папой, то Просперо Колонна за Конфедерацию. Если нет, то он остается полководцем императора.

— А Фуггер тут при чем?

— Фуггер и Колонна агенты императора. Колонна главный, а Фуггера навязал ему император. Фуггер сидел в тени и собирал агентурные сведения. Он потребовал, чтобы Колонна отказался от участия в Конфедерации, и не предложил ничего взамен. Разногласия дошли до резни. Фуггер бежал из Турина, но бежать пришлось и Колонне. Проверьте, это ведь Фуггер через Гуаданьи нанял законника и подал жалобу декурионам.

— Декурионы доложили и об этом. Приятно слышать, что и у врагов такой же террариум, как на нашей стороне, — усмехнулся де Виллар.

— Неприятно слышать, что Колонна с самого начала были за императора, — сказала Луиза Савойская, — Тоже мне, конфедерация. Каждый за себя и против всех.

— Может быть, ты знаешь, почему де Круа хотели убить миньоны де Фуа? — спросил де Виллар.

— Де Круа не мастер придворной интриги. Он на ровном месте нанес обиду Франсуазе де Фуа…

Луиза Савойская вспомнила, как рыцарь назвал ее своей дамой сердца, и как при этом надула губы «эта шлюха» и улыбнулась.

— … а Оде де Фуа запаниковал, будто де Круа пешка в чужой игре, которую он не может просчитать. Эта дуэль не связана ни с золотом, ни с Конфедерацией.

— Хорошо, а каким боком тут Медичи? — спросил де Виллар.

— Никаким. Генуэзцы валили на них, чтобы прикрыть себя. Викарий попросил де Круа сказать Луизе Савойской, что Медичи не при чем. Тот, как я уже говорил, не мастер придворной интриги и бесхитростно согласился.

— Отпустим нашего знатока и поговорим без него? — предложила Луиза Савойская.

— Посиди в приемной, — сказал Мальваузену де Виллар.

Мальваузен вышел.

— Резюмирую, — сказал де Виллар.

— Давай, — согласилась Луиза Савойская.

— Просперо Колонна — человек императора. Помпео Колонна тогда тоже с большой вероятостью на самом деле кандидат от императора, который тянет поддержку и от него, и от Конфедерации.

— Согласна. Я бы не ставила на него. Скажу Франциску.

— Генуэзцы недоговороспособны.

— Согласна.

— Но мы формально ничего не можем им предъявить.

— Никто не может. Даже Франциск. Хитрые слишком.

— Де Круа по сути ничей.

— Судя то тому, что все хотели его убить…

— И так толкались, что мешали друг другу, — рассмеялся де Виллар, — Де Вьенн мог заколоть его еще тогда на дуэли, он очень хороший фехтовальщик. Генуэзцы охотились за ним всю дорогу и пытались добить в Турине. Де Фуа послал своих на эту дуэль. Колонна через Рыжую подвел его в генуэзскую засаду.

— Я его арестовала и могла бы казнить, — добавила Луиза Савойская.

— Но на самом деле от него не зависело ничего в чужой большой игре. Он просто провез то золото, которое иначе было бы украдено не одними, так другими. И то довез только четверть.

— Просто пешка. Не стоит концентрировать на нем внимание.

— Я тоже так думаю. Сконцентрируем внимание на Конфедерации. С кем нашему брату Карлу конфедерироваться?

— Не с кем. Д’Эсте вчера поссорился с Дорогим Другом и покидает Конфедерацию.

— Он сам тебе сказал?

— Вчера на приеме в честь освобожденных дам. Сказал, что Маргарита Австрийская приехала для того, чтобы через Савойю двигать Конфедерацию к императору, а если он захочет пойти в вассалы императора, то обратится к нему напрямую и без посредников. И что в гробу он видел такие конфедерации, где на словах все в одном строю, а на деле все против всех. Его друзья-кардиналы не поддержат Помпео Колонну.

— У него своя разведка? — удивилась Луиза.

— Перед тем, как сказать это мне, он довольно долго беседовал с Максимилианом и Шарлоттой де Круа. Полагаю, он достаточно умен, чтобы разговорить их и получить от непосредственных участников событий те сведения, до которых докопался мой дознаватель другими путями.

— Что подтверждает достоверность его версии. Полагаю, он заслуживает награды.

Через два часа состоялась еще одна встреча. Рене де Виллар и Луиза Савойская приехали в Монкальери к Карлу Доброму.

— Рене, можешь объяснить, что происходит? — первым делом спросил Карл Добрый, — Уехали генуэзцы. Колонна устроил резню и уехал. Д’Эсте чем-то недоволен, он тоже уедет. Викарий скоропостижно скончался, а перед этим вы с сестрой на него надавили. Еще и это липовое аббатство в горах.

— Могу, — сказал де Виллар, — Теперь могу.

И пересказал Другую Версию Мальваузена.

— Что будем делать с де Круа? — спросила у братьев Луиза Савойская.

— Твоего Андре убили генуэзцы, и твое золото украли они же, — ответил де Виллар, — А де Круа несколько раз беседовал с Его Величеством и не дал ему повода заподозрить, что казначей Самблансе на самом деле не потерял золото через какие-то махинации, а передал его тебе.

— Все равно, я не хочу его видеть. Он оскорбил меня хотя бы тем, что вообще встал на ту дорогу, по которой должен быть ехать мой Андре. И тем, что сбежал, когда его отправила под арест лично я. Благородные Рыцари не должны сбегать от Прекрасных Дам, это чистое незамутненное оскорбление! Как будто я какая-то злая колдунья или вражеский полководец! И тем, что эта шлюха теперь думает, что мой рыцарь перебежал на ее сторону!

— Мы не будем его убивать, — сказал Карл Добрый, — Он подтвердил, что будет верным вассалом Его Величества. Пусть возвращается в Монцу, в его армию. При дворе в Париже его не будет, а там глядишь, какие-нибудь ландскнехты поднимут его на пики в кампании следующего года.

— Пусть будет так, — пожала плечами королева-мать, — Но если я увижу его в Париже, это будет наша последняя встреча.

Еще через час все трое встретились с Его Величеством.

Де Виллар подтвердил версию, которую сообщил Его Величеству Пьер де Вьенн в письме из Генуи, написанном перед отъездом на конклав. Банк Святого Георгия там сваливал вину на пока еще живого казначея Самблансе в Париже и нескольких покойников в Генуе.

— Я думаю, мама, мы не будем поднимать скандал, — сказал Франциск, — Перед судом за все ответит Самблансе, а Геную пусть накажут Колонна и Фрундсберг. Я нутром чувствую, что они нам врут, и не хочу разбираться, что там у них на самом деле. У меня все равно не хватит армии прикрыть все направления. Раньше меня бы мучала совесть, если бы я сдал Геную. Теперь будет проще принять это решение. Пусть они отправят побольше солдат на неприкрытую Геную, а мы в это время вернем наш Милан.

Два брата и сестра облегченно выдохнули.

— Теперь о важном. Мама, ты еще больше поссорилась с коннетаблем?

— Да.

— Раз уж у нас тут семейный совет, давайте подумаем, что нам с ним дальше делать.

10. Глава. Предложения, от которых можно отказаться

За длинным столом сидели:

Максимилиан де Круа

Шарлотта де Круа

Фредерик фон Нидерклаузиц

Кармина фон Нидерклаузиц

Марта Циммерман

Антонио Бонакорси

Иеремия Вавилонский, он же Симон.

Устин Умной.

Антонио Кокки.

Возглавлял почтенное собрание Антон Фуггер. Рядом с ним стояли кувшин вина, стеклянный кубок и серебряный колокольчик.

— Итак, друзья мои, — торжественно начал Фуггер, — Настало время сделать выводы.

Он оглядел собравшихся за столом. Никто не влез с умными или забавными репликами. Посмотрел на лежавший на столе перечень тезисов.

— Должен сказать, что мы приехали из Милана с очень слабой предварительной подготовкой, с недостаточным силовым прикрытием и совершенно без агентов, внедренных на ту сторону. Также мы недооценили силу и ум противников и не приняли меры против их разведки. Это все чуть было не стоило нам всем жизни. Мы потеряли четырнадцать человек, в том числе пять наемников, двоих служащих Службы обеспечения, шестерых славных воинов из свиты герра де Круа и шурина герра фон Нидерклаузиц. Я распорядился выписать разовые пенсии известным нам семьям погибших и включил покойных в списки Службы Обеспечения за помин души.

Фуггер перекрестился. Остальные тоже.

— Тем не менее, общими усилиями мы добились некоторых результатов. Во-первых, мы чужими руками, то есть, силами людей, совершенно не аффилированных с нами, убрали с переговоров генуэзцев. Всех генуэзцев. Во-вторых, Просперо Колонна не добился желаемого результата своей атакой на Службу Обеспечения и был вынужден покинуть Турин. В-третьих, мы вывели из проекта Италийской Конфедерации еще и д’Эсте. Перекупили вражеского агента, с его помощью убедили всех противников, что все, что произошло в Турине, произошло без нашего участия, и они перессорились друг с другом из-за своих ранее существовавших разногласий. Проект Италийской Конфедерации можно считать похороненным навсегда.

Фуггер отпил вина и продолжил.

— В-четвертых, Мы руками Медичи поссорили Луизу Савойскую с генуэзцами. В-пятых, мы нанесли максимальный урон Медичи и их союзам со всеми крупными игроками. Теперь Франция точно не поддержит Медичи на конклаве, и наш с императором Карлом секретный кандидат стал на шаг ближе к победе. Особенно после того, как вы, друзья, — Фуггер слегка поклонился в сторону де Круа, — Дискредитировали де Вьенна и его проект взаимовыгодного сотрудничества Франции с кардиналом Фарнезе. В-шестых, мы выявили фальшивое аббатство под носом у Карла Доброго и подали его миру как существовавшее с благословения викария Пандольфо Медичи. После этого епископу Турина будет непросто наладить отношения с Савойским домом. Кроме того, мы достигли принципиального согласия о сотрудничестве с высокопоставленным французским полководцем в случае, если король Франциск не оценит по достоинству его таланты. А он не оценит, потому что у нас есть просчитанные планы обороны Милана, где бы французы ни попытались устроить наступление. В целом, дамы и господа, от имени и по поручению императора я выражаю вам искреннюю благодарность, а от дома Фуггеров все получат справедливое вознаграждение.

Шарлотта де Круа первой хлопнула в ладоши, и все вслед за ней немного поаплодировали.

— Теперь я бы хотел спросить, как вы относитесь к дальнейшему сотрудничеству со Службой Обеспечения? Я мог бы задать этот вопрос каждому в отдельности, но подозреваю, что ответы некоторых из присутствующих будут зависеть от ответов других. Что ответят герр и фрау де Круа?

Ответил Максимилиан.

— Раз уж мы на обозримое будущее решили вопрос с замком Круа, то было бы невежливо расторгать в одностороннем порядке вассальные отношения с королем Франциском. С другой стороны, у нас остались очень влиятельные недоброжелатели, которые могут нас подвигнуть к этому решению.

— И влиятельные друзья, которые могут потянуть вас за собой, если надумают отъехать к императору, — ответил Фуггер.

— Да. То есть, пока нет, — замешкался Максимилиан, — Я имел в виду, что насчет друзей верно, но отъехать к императору прямо сейчас мы не готовы.

— Как вам угодно, — кивнул Фуггер, — Герр фон Нидерклаузиц?

— Статус оруженосца графа де Круа дает мне очень отдаленную перспективу получить золотые шпоры, — ответил Фредерик, — Наследником родового замка и титула я не стану, если только Господь не разгневается на старшего брата. Поэтому для меня будет наиболее разумно поступить в подчинение человеку, который подчиняется непосредственно императору и в мирное время организовывает миссии, которые стоят золотых шпор.

— Бросишь нас? — спросил Максимилиан.

— Не думайте, что ради денег, — ответил Фредерик, — Я сейчас достаточно богат, чтобы купить приличный дом в Аугсбурге, а может и в Вене.

— Не замок? — спросила Шарлотта.

— Рыцари не покупают замки. Замки дает император за верную службу.

— Благословляю тебя служить императору верой и правдой, — сказал Максимилиан, — Твой отец тебя тоже в этом поддержит. Хотя и огорчится, что ты не вернешься в родовой замок и не встанешь с ним в одном строю.

— Наш родовой замок нипочем не примет Кармину, — ответил Фредерик, — Даже при вашем с тетей Шарлоттой заступничестве. И семья, и родственники, и местное дворянское собрание. Нам будет легче дышать в Аугсбурге или в Вене.

— А мама будет говорить, что это я во всем виноват, — вздохнул Максимилиан.

— Бабушка Генриетта не поедет в Круа, чтобы стоять там у тебя над душой.

— И то слава Богу.

— Спасибо, — сказал Фуггер, — Что нам скажет герр Юстиниан?

— Я еду домой, — ответил Устин, — Когда бы император помог мне добраться до Новгорода, я бы дружил с его посланником в Москве и принимал бы купцов из числа его подданных. Не могу обещать решения вопросов с Великим Князем Московским, но могу объяснять нашим, кто есть кто у вас, а вашим кто есть кто у нас.

— Благодарю, — сказал Фуггер, — Я напомню императору Карлу про постоянное посольство в Москве. Следует продолжить отношения, начатые императором Максимилианом. Может быть, даже заключить военный союз. Но не обещаю. Император, насколько мне известно, не часто смотрит на северо-восток. Его беспокоит Франция, его беспокоят османы, его беспокоят протестанты.

Устин пожал плечами. Было бы предложено.

— Фрау Циммерман? — Фуггер посмотрел на Марту.

Марта пожала плечами.

— Я на самом деле не хочу ни работать, ни служить, — ответила она, — Я хочу купить дом в хорошем городе, вложить средства в выгодное дело и пожить на доходы в свое удовольствие.

— За делом всегда надо присматривать, — строго сказал Фуггер, — Деньги не делают деньги сами по себе. И деньги не возносят человека ближе к Богу. А от праздности люди только деградируют, внешне и внутренне.

— Куплю себе монастырь, чтобы вознестись ближе к Богу, — сказала Марта, — Женский. Буду принимать строго девиц из хороших семей, и чтобы все молились о моей душе.

— Настоятельница в красном платье? — усмехнулся Фуггер.

— Патронесса в красном платье! — ответила Марта, — Я же Фрау Профос. Профос не руководит и не командует. Профос следит, чтобы был порядок.

— Фрау Эльза Миллер следит за порядком в миланском филиале Службы Обеспечения, — сказал Фуггер, — Как Вы относитесь к тому, чтобы присматривать за филиалом под крышей женского монастыря?

— Филиалом секретной службы под крышей монастыря? — удивилась Марта, — У вас есть такой филиал?

— Будет.

— Ну, я подумаю… — неуверенно протянула Марта.

— Магистр? — Фуггер перевел взгляд на Симона.

— Я просто хотел лечить людей, — сказал Симон.

— Как же алхимия?

— Мне уже предлагали все царства земные. Я повелся на предложение купить себе больницу.

— И как? Купите?

— Нет. Я не настолько богат.

— Я дам Вам больницу. С дисциплинированными младшими врачами и благодарными пациентами. Но Вы не бросите алхимию. Сохраните библиотеку, я видел книги из вашей телеги. Продолжите опыты с фейерверками и прочими… субстанциями. Будете поддерживать связи с научным сообществом.

— Я согласен.

— Сеньор Антонио Кокки?

— Боюсь, нога никогда не восстановится полностью, — ответил Кокки, — Вряд ли я буду полезен как телохранитель.

— Голова не пострадала?

— Нет.

— Можете быть полезным в другой должности.

— В какой?

— Иногда нам приходится набирать, скажем так, живущих с меча, на, скажем так, разовые работы. Как учитель фехтования, Вы знаете эту братию как облупленных. Отличите мастера от подмастерья или самозванца. Отличите адепта болонской школы от маркова брата, миланца, римлянина, неаполитанца.

— Я не поеду туда, где говорят по-немецки.

— Оставайтесь здесь, в Милане.

— Здесь тоже опасно. Эта война еще не закончилась, и она точно не последняя. Если бы не семья, я бы рискнул. Я еще не выбрал, где мы будем жить, у меня два условия. Подальше от Генуи и Турина, но там, где говорят по-итальянски.

— Венеция Вас устроит?

— Вполне.

— У нас там хороший филиал. Займете теплое место и дадите мне возможность переместить на повышение человека, которого до сих пор не на кого было заменить.

— Согласен.

— Ваша очередь, сеньор Бонакорси, — Фуггер посмотрел на Тони.

Тони с грустью в глазах посмотрел на Марту.

— Я не знаю, — ответил он.

— Покойный Петер Грубер, — Фуггер вздохнул и перекрестился, — Говорил, что для того, чтобы понять истинную сущность человека, надо спросить его о мечте. Есть ли у него мечта, которую можно купить за деньги. И есть ли мечта, которую за деньги купить нельзя.

— Я вам правда нужен? Зачем?

— Напрашиваешься на комплименты, мой ученый друг. Ты легок на подъем и готов к путешествиям. Ты не лезешь на рожон, ты осторожен. Но ты не трус и не боишься крови. Ты не мастер меча, но способен постоять за себя и со сталью, и с порохом. Ты умеешь разговаривать с людьми и легко входишь в доверие. И ты дипломированный врач, что хорошо и в плане практических навыков, и как легенда прикрытия. А твоя Другая Версия действительно стоила потраченных денег.

— У меня есть мечта, — Тони посмотрел на Марту, но не встретился взглядом, — Но я ее не скажу.

— Это которая из двух?

— Которую нельзя купить.

— Хорошо, что она есть. А та, которую купить можно?

Тони еще раз посмотрел на Марту.

— Должность. Положение в обществе. Уважение. Дворянство.

— Через брак? — спросил Фуггер.

— Нет. Как награда.

— Даже я не дворянин, — растерялся Фуггер, — Нет, эта дверь не закрыта, и император может наградить своих верных солдат. Но гражданских служащих… Впрочем, если ты не претендуешь на статус имперского графа, как дядя Якоб… Полагаю, это возможно. Не сразу, но возможно.

— Тогда я могу поучаствовать в еще какой-нибудь миссии Службы Обеспечения. Для начала.

— Хорошо, — Фуггер встал, — Дамы и господа. Еще раз всем спасибо. Остальное обсудим в рабочем порядке.

На выходе Максимилиан подошел к Устину.

— Когда уезжаешь? — спросил он.

— Завтра.

— Может, расскажешь, как ты попал в подвал замка Акайя?

— После мистерии аббат передал мне, что со мной хотела бы поговорить королева-мать Луиза Савойская. Переводчик не нужен, она хорошо знает немецкий. Я предполагал, что меня куда-нибудь пригласят, и взял в Турин свой лучший костюм. Как только мы закончили с кулачными боями, я переоделся. Отец Августин поспешил передать мне приглашение, и я пошел в замок, весь такой красивый-красивый. Внизу меня встретил паж Ее Высочества. Сказал, что она сейчас на конюшне, проводил меня и оставил нас наедине с лошадьми.

Луиза всегда держит немного сердитое выражение лица, но на самом деле у нее большое доброе сердце. Она любит сына, внуков и свою лошадку. У нее очень хорошая лошадь. Лучшая из всех, что я видел. Я имею в виду, лучшая для дамы. Очень умная, послушная и добрая. У Луизы в сумочке кроме обычных дамских мелочей лежит кусочек сахара, яблоко и морковка.

Луиза сказала мне, что ей часто некому пожаловаться на жизнь, и только лошадь ее понимает и сочувствует. Прислуга не заслуживает доверия, фрейлины — волчицы в овечьих шкурах, а дамы высшего света ведут свою игру, которая по определению против интересов королевы-матери.

Мы немного поговорили с лошадью и пошли наверх. Луиза сказала, что она уже немолода, и ее раздражают постоянные лестницы. Пока мы поднимались, она еще больше расстроилась и пожаловалась, что ее бросил мужчина, которого она любила и ждала всю жизнь. Ее официальный любовник в Испании, и они не виделись уже несколько месяцев. Она надеялась в Турине встретиться с другим, с молодым и красивым, похожим на мужчину ее мечты. Но он не приехал. Утром того дня она узнала, что он погиб на дуэли.

Я никогда не привыкну, что у вас дама может сказать кавалеру, что у нее есть любовник, да еще и несколько. Она поняла, что я удивлен такой откровенностью. Ее это даже позабавило. Для своего возраста я слишком благопристойный, сказала она. И попросила придумать какой-нибудь комплимент, чтобы утешить бабушку, у которой недавно появились первые морщины. Даме отказывать нельзя, сказала она.

Я за месяц запомнил очень мало этих ваших «комплиментов» и не уверен, что понимаю, в какой ситуации какие уместны. Выбрал тот комплимент, который подслушал на встрече с Палеологами. В самом высшем обществе, где я был. Сказал, что морщины ничего не значат, потому что французские Прекрасные Дамы не стареют ниже пояса, и французские Благородные Рыцари это отлично знают.

Она рассмеялась. Я сильно рисковал, потому что у нас в Москве за шутку ниже пояса в разговоре с княгиней могли бы отрубить голову. Я так и сказал Луизе, она рассмеялась еще веселее, обняла меня и положила голову мне на грудь. К этому времени мы уже были в ее апартаментах.

Как-то само собой получилось, что мы оказались в постели. Она настаивала, а я отвечал взаимностью. По вашим правилам мы не делали ничего предосудительного. Она вдова, а я пусть женат, но моя жена далеко отсюда и никогда об этом не узнает. Я бы мог отказать, но по вашим правилам, чем на более близкой стадии отношений кавалер отказывает даме, тем более тяжкое оскорбление он ей наносит. Верно? Верно.

Раз уж у вас о таких вещах говорят, то Луиза тоже под платьем выглядит моложе, чем одетая. Неудивительно?

Потом в дверь грубо постучали. Пришел, насколько я понял, коннетабль Шарль де Бурбон. Он и есть мужчина ее мечты? Да, я слышал эту историю. Луиза настаивала, чтобы он на ней женился, а он отказал. Сначала сослался на траур, а потом просто отказал. Она возненавидела его и вознамерилась лишить его всех государственных должностей и всего имущества. Но в глубине души она не переставала его любить. Несмотря на то, что в ее постели бывали другие мужчины.

Кто-то посоветовал коннетаблю помириться с Луизой и жениться на ней. Все равно за столько времени он не нашел себе другую жену. Максимилиан, это ты и посоветовал? Вот спасибо. Конечно, ты не виноват, что он пришел именно в этот день. Просто так получилось с этим медведем, что коннетабль первым встал с мечом между зверем и убегающими дамами. У него нашелся повод сказать Луизе, как она ему дорога.

Нет, я не понял, о чем они говорили за приоткрытой дверью, пока я спешно одевался. Они говорили по-французски. И повышали голос друг на друга. Потом коннетабль ушел, а Луиза вернулась. Она сказала, что я все испортил. Что мужчина ее мечты вернулся, потому что любит ее, и понял, что она только что была с другим.

Они были любовниками много лет. Конечно, он знал, какая у нее улыбка и какой запах после сам знаешь чего. Конечно, он понимал, что после его отказа у нее может быть другой мужчина. И конечно, он носитель вашей культуры, где это все нормально. Но коннетабль пришел предлагать руку и сердце, а Луиза только что спрыгнула с меня. Это очень унизительная ситуация, верно? Верно.

Я не понял ни слова, но я слышал, что Луиза сначала ответила ему таким скептическим тоном. Потом она пару раз хихикнула. Не по-доброму. Очень не по-доброму. В высшем обществе даже мелкие слова и жесты имеют значение. Если бы она мне так хихикнула, я бы попрощался максимально быстро и сбежал.

Коннетабль знал Луизу лучше меня. Он ушел. А она, пока возвращалась ко мне, поняла, что это был последний шанс. За три шага улыбка сошла с ее лица, а на глазах появились слезы. Она сказала мне, что полгода просила его сделать шаг навстречу, а он отказывал вежливо, не желая жечь мосты. И теперь он сам пришел, а мосты сожгла она.

Я даже уйти не успел. Луиза заплакала и позвала стражу. Я сдался страже, и меня отвели в подвал. Дальше ты знаешь.

— Она не подала тебя в розыск, — сказал Макс, — Даже никому не сказала, что с ней был ты.

— Кто хотел узнать, узнал бы, — ответил Устин, — Слишком многие меня видели. Прислуга, фрейлины, стражники.

— Кто бы их слушал. Плевать на сплетни. Королева-мать не считает тебя врагом. И тебя пусть не мучает совесть. На твоем месте запросто мог оказаться какой-нибудь местный рыцарь. Он бы все сделал так же, как ты рассказывал. Ты на самом деле хорошо научился нас понимать.

— На самом деле я искренне не понимаю всю эту вашу куртуазию. Грех похоти в чистом виде.

— Остальные шесть грехов у нас тоже есть. И гнев. И гордыня, чревоугодие, жадность, зависть… Ладно, пять, — Максимилиан загнул пять пальцев и остановился, — Уныние все-таки для простолюдинов.

— Уныние точно не твой грех, — улыбнулся Устин.

— Надеюсь, Господь меня любит не только за это.

Эпилог

— Генрих! — первым поприветствовал Фредерик фон Нидерклаузиц старшего сына Максимилиана и Шарлотты.

— Дядя Фредерик! — Генрих ловко спрыгнул с коня.

— Твоя первая большая война?

— Да. И первый турнир, где я могу получить золотые шпоры, — восемнадцатилетний Генрих перевел взгляд на спутницу Фредерика, — Представь меня прекрасной даме.

— Не узнал! — воскликнула девушка, — Я Рафаэлла!

— Ой, как ты выросла. Четыре года назад была просто девчонка, а сейчас настоящая Прекрасная Дама. Не будь мы в родстве, я бы на тебе женился.

— Ты, наверное, всем так говоришь, — смутилась Рафаэлла.

— Все дамы молодые и прекрасные, кроме почти старушек, — сказал Фредерик, — Они могут и обидеться. А настоящие старушки только улыбнутся.

Через пару минут появились немного отставшие Максимилиан и Шарлотта. Поздоровались. Отметили, что Рафаэлла совсем как взрослая и хоть замуж выдавай.

— Вы вдвоем? — спросил Максимилиан.

— Да. Кармина и младшие остались дома. Рафи у нас папина дочка. Куда я, туда и она.

— Жаль, — сказала Шарлотта, — Скучаю по ним. Мы, правда, тоже младших не брали. Война все-таки.

— Как там наши старые знакомые? — спросил Максимилиан, — Живы-здоровы, сидят с тобой в Аугсбурге?

— Марта следит за собой и почти не изменилась, возраст выдают только глаза.

Шарлотта на мгновение сделала недовольное лицо, когда Фредерик упомянул первой именно Марту.

— Тони так и не женился, но я точно знаю, что у него есть дети, — продолжил Фредерик, — Симон поседел добела. Операции уже не делает, но диагнозы ставит с первого взгляда. Кокки врос корнями в Венеции, сто лет его не видел. Зато его сын Лоренцо фехтовальщик от Бога. Жаль, что больше ничего толком не умеет, но научится.

— Вы тут давно? — спросил Максимилиан.

— Два дня, — ответил Фредерик.

— И как ожидания? Будет простой честный турнир или в очередной раз делимся на партии по придворным раскладам?

— Ничего придворного. Война на носу. Император просил всех жить дружно и никого не убивать на турнире, чтобы не огорчать наших французских друзей, которые сами хотят нас убить или взять в плен.

— Прекрасно. Ты определился с дамой сердца?

— По семейной традиции надо выбрать супругу самого главного начальника, но она, кажется, осталась в Вене. Вот, ломаю голову.

— А у Рафи уже есть свои рыцари?

— Пока нет, — опустила глаза Рафаэлла.

— Будут, — сказала Шарлотта, — Я поговорила с дамами. Ди Кассано объявит дамой сердца Рафаэллу.

— Кто? — удивилась Рафаэлла, — Я ведь его совсем не знаю.

— Младший сын одного старого друга Максимилиана. Замечательный со всех сторон молодой человек.

— Как сын маминой подруги? — скривился Генрих.

— Не так-то просто найти среди детей подруг фаворита турнира, чье сердце пока свободно, — строго сказала Шарлотта, — А ты, Генрих, назовешь дамой сердца принцессу Кристину Датскую, несчастную вдову Франческо Сфорца.

— Черта с два!

— У тебя есть дама?

— Конечно, есть. И я ей уже обещал.

— Поговорим об этом позже. Кстати, старший ди Кассано хотел бы скрестить мечи с тобой, Макс.

— Ты только сейчас об этом вспомнила?

— Скажи спасибо, что совсем не забыла.

— Мечи? Он не хочет взять реванш на поллэксах?

— Ты хромаешь как бес из книжки. Забудь уже про поллэксы, порядочный человек не вызовет на пеший бой хромого. Конный на мечах, я тебя записала.

— Ладно.

— И не говори, что ты недоволен.

— Я доволен.

— Повтори это с более довольным лицом.

— Милая, я сам в состоянии договориться насчет поединка со старым другом. Может, ты мне еще будешь коня седлать?

— Нашел, на что обидеться. Просто хотела сделать тебе приятно.

— Спасибо. Фредерик, у вас найдется что-нибудь перекусить, пока наши боевые улитки ставят лагерь?

— Снова как в Ферроне?

— Должно же быть в мире что-то постоянное. Рыцари любят дам, кони любят овес, улитки никуда не спешат.

Шел 1536 год. Император Карл в очередной раз поссорился с королем Франциском и собирал верных рыцарей на войну.

Все было хорошо.

Послесловие

На этом цикл закончен. Спасибо за внимание. Если Уважаемый Читатель желает встретиться с героями еще раз, то добро пожаловать в мой цикл «Сказка». Там вас ждет фэнтези на основе реального мира и европейского фольклора.

1540 год. Сын Устина Умного Иван по прозвищу Ласка отправится за живой водой в Польшу и пойдет от квеста к квесту через всю Европу и обратно.

У Фредерика и Рафаэллы там довольно значимые роли. Кармина, Марта, Бонакорси, Симон встретятся в эпизодах или в финальной битве. Шутовка Колетт освоит новую профессию, а король Франциск без оружия и доспехов одолеет эпически сложного противника, который здесь за восемь книг упомянут был многократно, но ни разу вживую не появился.

Content

Финал в Турине

Часть 5 Первый полуфинал в Сакра-ди-Сан-Мигеле

1. Глава. 28 декабря. Ночь. Военный совет у Дино и Джино

2. Глава. 28 декабря. Это ловушка!

3. Глава. 28 декабря. В гостях у отца Жерара

4. Глава. 28 декабря. Отец Жерар и золото

5. Глава. 28 декабря. Такая неприятность, что уже не до Марты

6. Глава. 29 декабря. Семья и принципы

7. Глава. 29 декабря. В четвертый раз это просто смешно

Часть 6 Второй полуфинал в Сакра-ди-Сан-Мигеле

1. Глава. 28 декабря. Два следователя и один двойной агент

2. Глава. 28 декабря. Лишний повод поехать в Сакра-ди-Сан-Мигеле

3. Глава. 28 декабря. Дознаватель от инквизиции

4. Глава. 28 декабря. Дуэль

5. Глава. 28 декабря. Встреча после вечерни

6. Глава. 29 декабря. Подлинная история отца Жерара

7. Глава. 29 декабря. О прощении и раскаянии

Часть 7 Финал в Турине

1. Глава. 28 декабря. Охотник на ведьм и викариев

2. Глава. 29 декабря. Встретились на узкой дорожке

3. Глава. 29 декабря. Еще одна смена власти в Сакра-ди-Сан-Мигеле

4. Глава. 29 декабря. В Сакра-ди-Сан-Мигеле становится тесно

5. Глава. 29 декабря. Замок можно взять на копье, но не на что вы там сказали

6. Глава. 29 декабря. В пятый раз оно само

7. Глава. 30 декабря. Мама не бывает невовремя

8. Глава. 30 декабря. Он не добрый, он вежливый

9. Глава. 31 декабря. Другая версия

10. Глава. Предложения, от которых можно отказаться

Эпилог

Послесловие