Паоло Нори

Эти сумасшедшие русские

Краткий курс русской литературы 1820–1991

© 2019 by Paolo Nori, all rights reserved.

© Виктория Крапива, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие

Когда я учился на втором курсе Пармского университета и речь зашла о курсовой работе, преподавательница русской литературы – она была сибирячка – спросила, о ком из авторов я хотел бы написать. Я ответил, что хотел бы взять Бýлгакова, сделав ударение на «у».

Она переспросила:

– Кого?

– Бýлгакова, – повторил я.

– О, – сказала преподавательница, – я такого не знаю.

– Но это же он написал «Мастера и Маргариту», – удивился я. – Как вы можете его не знать?

– А! Булгáков! – воскликнула она с ударением на «а».

Это было осенью 1989 года, больше тридцати лет назад.

И таких примеров немало.

Правильно ставить ударения в русских именах чрезвычайно сложно. Потому что нет четких правил. А если и есть, то я их не знаю.

Например, в 2017 году я обнаружил, что последняя династия русских царей носила фамилию не Рóмановы – с ударением на «о», как я всегда произносил, – а Ромáновы – с ударением на «а».

Я всегда делал ошибку.

Поэтому, когда готовилось издание этой книги, у нас возникла мысль поместить в конце список русских имен, упоминаемых в тексте, с правильными ударениями. Но вместо этого мы решили привести здесь, в предисловии, небольшое пояснение, как произносятся русские имена и другие русские слова [1]. Такие примечания часто встречаются в начале переводов, и, как правило, их никто не читает. Здесь это тоже не обязательно, но, возможно, кто-то окажется таким же педантом, как и я.

П. Н.

Казалеккьо-ди-Рено, июль 2019 года

Полторацкий взбудоражил детей: дети! дети! мать вас обманывает – не ешьте черносливу; поезжайте с нею. Там будет Пушкин – он весь сахарный, а зад его яблочный; его разрежут, и всем вам будет по кусочку, – дети разревелись: не хотим черносливу, хотим Пушкина. Нечего делать – их повезли, и они сбежались ко мне облизываясь – но, увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили.

Александр Пушкин

1

Введение

1.1. Почему

Рано или поздно всем, кто изучает русский язык, обязательно задают вопрос: «Почему вы решили изучать именно русский?»

Как будто непременно должна быть какая-то причина, как будто это нужно объяснять, как будто изучать русский – это не то же самое, что изучать английский, или французский, или немецкий, или, например, испанский.

Я думаю, что так и есть.

Изучать русский язык не то же самое, что изучать английский, французский, немецкий или, скажем, испанский. Русская литература очень отличается от английской, французской, немецкой или, к примеру, испанской. Не говоря уже о том, насколько она не похожа на итальянскую литературу, которую мы, итальянцы, воспринимаем совершенно по-своему, очень по-итальянски, я бы сказал.

Так вот. Если вы изучаете русский язык и вас без конца спрашивают, почему вы его выбрали, вы можете, в свою очередь, задаться вопросом: «Почему все меня об этом спрашивают?» А уж если вы пишете книгу под названием «Эти сумасшедшие русские» с подзаголовком «Краткий курс русской литературы», вам первым делом придется объяснить, почему вы изучали именно русский или по крайней мере рассказать, чем русская литература отличается от других литератур – английской, немецкой, американской, кубинской и так далее.

Тут-то и начинаются проблемы. Потому что вы не знаете точно, чем, собственно, отличается благословенная русская литература от всех прочих литератур. И, в сущности, знаете вы очень мало.

1.2. Специалист по Достоевскому

Однажды, это было больше двадцати лет назад, в нашем загородном доме появилась – уже не помню, с какой целью, – знакомая отца, врач-психиатр.

Женщина очень общительная, познакомившись со всеми тем вечером, она стала расспрашивать, кто чем занимается. Спросила и у меня. Я только что получил диплом по русской филологии и устроился грузчиком, чтобы заработать на поездку в Россию и подготовиться к аспирантуре (хотя защитить потом диссертацию мне так и не удалось). Все это я ей и изложил, кроме того факта, что не смог защитить диссертацию (потому что тогда еще не знал об этом).

Она внимательно посмотрела на меня и сказала: «Так вы специалист по Достоевскому!»

На что я ответил: «Нет. Я не специалист по Достоевскому. И сомневаюсь, что они вообще существуют – специалисты по Достоевскому».

1.3. Никто не обнимет

Несколько лет назад мне попалась статья выдающегося лингвиста Романа Якобсона, в которой он цитировал афоризм «великого русского поэта, которого никогда не существовало, Козьмы Пруткова: „Никто не обнимет необъятного“».

И я вспомнил, как однажды мы с Джан Пьеро Пиретто [2] рассказывали о «Записках сумасшедшего» Гоголя в миланском театре Паренти. Джан Пьеро назвал себя тогда большим поклонником Гоголя, и я подумал: как это правильно! Никто не может назвать себя специалистом по таким великим писателям, как Гоголь, Достоевский, Толстой, Пушкин или Чехов. Мы все просто их большие поклонники. Потому что можно стать специалистом во многих областях: в кино, технике, электронике, статистике, сортировке мусора, сельском хозяйстве, футболе, баскетболе, экстремальных видах спорта, в катании на роликах, – во всем, за исключением, пожалуй, литературы, потому что великие писатели и великие книги – необъятны, как говаривал великий русский поэт Козьма Прутков, которого никогда не существовало.

1.4. Страх

Швейцарскому писателю Петеру Бикселю принадлежат такие строки: «Кто из нас не приходил в отчаяние, продираясь сквозь первые страницы великих русских романов, когда невозможно понять, кто чей дядя, а кто брат, и была ли тетя женой дяди, и кто влюблен в дочь – брат или друг, и чьей именно дочерью была эта дочь. Но мы уже опытные и знаем, что делать: надо просто продолжать читать, и рано или поздно все станет понятно».

Не могу с ним не согласиться. Действительно, даже любителям толстых романов русская литература может внушать некоторый страх. Сродни тому страху, который вызывали женщины у доктора Вернера в «Герое нашего времени», выдающемся романе Михаила Юрьевича Лермонтова, опубликованном в 1840 году. Вернер сравнивает женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Торквато Тассо в «Освобожденном Иерусалиме».

«Только приступи, – говорит Вернер, – и на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что Боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение…» По словам доктора, «надо только не смотреть, а идти прямо; мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»

Примерно так же обстоят дела и с русской литературой.

Если вы не испугаетесь, не отложите книгу, а бу-дете продвигаться дальше, то спустя какое-то время окажетесь на поляне посреди леса, в чудесном месте. А может, и в ужасном, это уж как пойдет.

Если вы прислушаетесь к Бикселю, если запасетесь терпением и дочитаете, скажем, до тридцать девятой страницы, то даже самый толстый роман со всеми его персонажами – у которых, помимо фамилии, еще как минимум по три имени, а также прозвища и титулы, отражающие их место в непостижимой иерархии, и вдобавок все эти персонажи связаны весьма запутанными родственными узами – в конце концов доставит вам невероятное удовольствие, а если очень повезет, то вы испытаете и настоящую боль.

1.5. Мнение

Русский писатель Иван Сергеевич Тургенев, о котором мы немного поговорим в этой книжке, создал образ первого лишнего человека и первого нигилиста в русской литературе. Первый русский писатель, добившийся успеха на Западе, в какой-то момент он стал, пожалуй, самым известным литератором в Европе, хотя был, вероятно, наименее русским из всех русских писателей девятнадцатого века и прожил много лет в Баден-Бадене и Париже. Один из персонажей его романа «Дым», вышедшего в 1867 году, говорит, что «если бы провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве»; а о своих соотечественниках Тургенев писал: «Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения».

1.6. Другое мнение

В 1875 году, работая над «Анной Карениной», Лев Толстой писал своему другу Страхову: «Боже мой, если бы кто-нибудь за меня кончил „Анну Каренину“! Моя Анна надоела мне, как горькая редька».

А двадцать лет спустя, в 1895 году, он так отреагировал на успех рассказа «Хозяин и работник»: «Так как я не слышу всех осуждений, а слышу одни похвалы за „Хозяина и работника“, то мне представляется большой шум и вспоминается анекдот о проповеднике, который на взрыв рукоплесканий, покрывших одну его фразу, остановился и спросил: или я сказал какую-нибудь глупость? Я чувствую то же и знаю, что я сделал глупость, занявшись художественной обработкой пустого рассказа. Самая же мысль не ясна и вымучена – не проста. Рассказ плохой. И мне хотелось бы написать на него анонимную критику, если бы был досуг и это не было бы заботой о том, что не стоит того».

Дневники Толстого – удивительный документ, особенно учитывая, какого мнения Лев Николаевич – великий Лев Толстой – был о себе самом.

В 1884 году, в возрасте пятидесяти шести лет, бу-дучи отцом девятерых детей, уже написав «Войну и мир» и «Анну Каренину» и создав учение, которое превратилось в нечто вроде религии, оказавшей вли-яние, среди прочих, и на Махатму Ганди, Лев Николаевич Толстой отметил в дневнике: «Если кто управляет делами нашей жизни, то мне хочется упрекнуть его. Это слишком трудно и безжалостно».

1.7. Это не важно

Может, это не так важно, но в нынешнем, 2019-м, году мне как раз исполнится пятьдесят шесть, и, хоть я и не русский, у меня достаточно причин для серьезного недовольства собой.

Я не написал «Анну Каренину», и не только Ганди, но даже Грета Тунберг никогда не находила вдохновения в моих книгах, так и не переведенных, к сожалению, на шведский язык.

При всей скромности моего положения, характер у меня, однако, скверный. Мне нередко приходится, скажем так, давать задний ход – с определенной периодичностью обстоятельства оказываются сильнее меня, и тогда я вспоминаю слова Толстого из дневника 1884 года: «Если кто управляет делами нашей жизни, то мне хочется упрекнуть его. Это слишком трудно и безжалостно».

Мне кажется, хорошие книги и хорошие писатели действуют на нас так… трудно подобрать слова… они нас ранят. Причиняют нам боль.

И одно из достоинств русской литературы, на мой взгляд, состоит в том, что она ранит нас сильнее, чем любая другая литература.

Когда сорок лет назад мне впервые попал в руки русский роман – это было «Преступление и наказание», – дойдя до того места, где главный герой Родион Раскольников спрашивает себя, вошь он или Наполеон, я, тогда пятнадцатилетний, тоже задал себе этот вопрос: кто я – вошь или Наполеон?

Это не было похоже на Жюля Верна, который мне очень нравился; это не было похоже на Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, а он мне тоже очень нравился; это не было похоже на Леонардо Шашу, которым в то время я очень увлекался. Нет, это отзывалось больнее.

Думаю, именно поэтому – ради этого ощущения боли – я прочитал больше книг, написанных на русском, чем на любом другом языке.

1.8. Необычная поездка

В 2016 году мне предложили поработать экскурсоводом, и я согласился.

Речь шла о не совсем обычной поездке: мы планировали свозить почитателей литературы в Санкт-Петербург, к местам, связанным с русской литературой девятнадцатого и двадцатого века.

Перед отъездом я предложил всем, кто собирался со мной в Россию, прочитать (по желанию) несколько книг, и первой в списке моих рекомендаций было «Бегство из Византии» Иосифа Бродского, опубликованное в Италии издательством «Адельфи» в переводе Джильберто Форти. Книга включала эссе «Путеводитель по переименованному городу», в котором Бродский пишет, что «к началу девятнадцатого века Петербург уже был столицей российской словесности» и что фактически здесь, на берегах Невы, русская литература и родилась, занявшись изображением города и его влияния на людей. Так что «к середине девятнадцатого столетия отражаемый и отражение сливаются воедино: русская литература сравнялась с действительностью до такой степени, что, когда теперь думаешь о Санкт-Петербурге, невозможно отличить выдуманное от доподлинно существовавшего. Что довольно-таки странно для места, которому всего лишь двести семьдесят шесть лет. (Петербург был основан царем Петром I в 1703 году. – Прим. авт.) Современный гид покажет вам здание Третьего отделения [3], где судили Достоевского, но также и дом, где персонаж из Достоевского – Раскольников – зарубил старуху-процентщицу».

Вот и сегодня, думал я в 2016 году, наверняка гораздо больше туристов приезжает посмотреть на дом, где жил Раскольников, чем на здание, в котором в середине девятнадцатого века размещалось Третье отделение. И Анна Каренина сегодня более реальна, чем люди из плоти и крови, жившие в ее время, размышлял я, вспоминая, как охарактеризовал Виктор Шкловский роман «Анна Каренина»: «То, что в нем написано, более правда, чем в газетах и, может быть, энциклопедиях».

И вот мы отправились в путь. На зов русской литературы.

Я предлагаю последовать за нами тем же маршрутом, более или менее повторяющим путь, который, начав с «Преступления и наказания», я проделал за последние сорок лет, читая и перечитывая русские книги. Предлагаю приблизиться к истокам русской литературы.

1.9. Какие все серьезные!

Когда итальянец в Москве или Санкт-Петербурге спускается в метро и садится в вагон, его поражает, какие у всех вокруг серьезные лица.

Это отчасти соответствует тому представлению о русской литературе, которое сформировалось у меня после прочтения «Преступления и наказания», так больно меня ранившего.

Но с годами картина менялась, например под влиянием Гоголя. В его «Шинели» мне запомнился персонаж, именуемый «значительным лицом», которого Гоголь представляет так:

Какая именно и в чем состояла должность значительного лица, это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом.

Или в «Мертвых душах» – диалог между дамой просто приятной и дамой, приятной во всех отношениях. Или вот – записные книжки доктора Чехова, в которых я прочитал:

Ему нравилось, что невеста богомольна, что у нее определенные взгляды и убеждения. Когда же она стала женой, то эта определенность уже возмущала его.

Или позже, уже в двадцатом веке, когда Сергей Довлатов писал:

Встретил я экономиста Фельдмана. Он говорит:

– Вашу жену зовут Софа?

– Нет, – говорю, – Лена.

– Знаю. Я пошутил. У вас нет чувства юмора. Вы, наверное, латыш?

– Почему латыш?

– Да я же пошутил. У вас совершенно отсутствует чувство юмора. Может, к логопеду обратитесь?

– Почему к логопеду?

– Шучу, шучу. Где ваше чувство юмора?

Эти и подобные им фрагменты навели меня на одну мысль, которая раньше даже не приходила мне в голову: у русских есть чувство юмора, и они умеют им пользоваться.

Порой юмор можно обнаружить в самом не-ожиданном контексте, например в учебнике русского языка, по которому я занимался. Еще советское издание, подготовленное Е. Г. Башем, предлагало такой диалог, озаглавленный «К сожалению, нет»:

– У тебя есть учебник?

– Он у меня есть.

– У тебя есть блокнот?

– Он у меня есть.

– У тебя есть карандаш?

– Он у меня есть.

– У тебя есть сигареты?

– Они у меня есть.

– У тебя есть водка?

– К сожалению, нет.

1.10. Одновременно

Достоевский говорил о себе и коллегах-писателях: «Все мы вышли из гоголевской „Шинели“», а Владимир Набоков в замечательном эссе «Николай Гоголь» дает определение гоголевского стиля – и этой цитатой я хочу завершить вводную часть. Проза Гоголя, пишет Набоков, «создает ощущение чего-то смехотворного и в то же время нездешнего, постоянно таящегося где-то рядом, и тут уместно вспомнить, что разница между комической стороной вещей и их космической стороной зависит от одной свистящей согласной».

1.11. Пояснение для читателей

Добавлю еще одно небольшое пояснение, чтобы стало понятнее, как организован материал этой небольшой книжки.

Слово «краткий» в подзаголовке «Краткий курс русской литературы» отражает использованный мной синтетический прием: отталкиваясь от простых и фрагментарных элементов, приходить к целостному пониманию. Нет, мы не будем следовать строгой хронологии событий, переходя от анализа русского романтизма к анализу русского реализма, затем от русского реализма – к русскому неоромантизму, а от анализа неоромантизма – к русскому неореализму.

Мы рассмотрим три темы: власть, любовь и быт (то есть обыденная жизнь), и покажем, как они разрабатывались в русской литературе девятнадцатого и двадцатого веков.

Конечно, это нельзя назвать исчерпывающим анализом – литература необъятна. Но мы попытаемся хотя бы приблизиться.

И еще поговорим о том, что русская литература, возможно, закончилась в 1991 году, и я попробую объяснить, почему так произошло.

Теперь все.

Итак, начнем.

2

Власть

2.1. Сто два года со дня выхода статьи

В 2016-м, представляя в Милане сборник рассказов Лескова «Три праведника», я отметил: «В следующем, 2017-м, году исполняется сто лет со дня публикации выдающегося литературно-критического произведения».

Речь шла о статье «Искусство как прием», написанной в 1917 году двадцатичетырехлетним (но уже заметно лысеющим) писателем и критиком Виктором Шкловским. Благодаря этой работе в литературный обиход вошел термин «остранение».

На первый взгляд теория остранения, как и все теории так называемых русских формалистов – группы теоретиков литературы, к которой принадлежал Шкловский, – кажется сложной, заумной, на-водящей скуку, содержащей скучные рассуждения скучного сообщества людей, занятых скучными разговорами о скучных и никому не нужных книгах.

Однако, знакомясь со статьей Шкловского, убеж-даешься, что прием остранения получает у него, на мой взгляд, очень понятное объяснение; и еще, мне кажется, остранение – это не только то, что мы находим в книгах, но и то, что рано или поздно испытывает каждый из нас.

Шкловский задается вопросом, что такое стиль, и приводит общеизвестное в то время высказывание английского философа Герберта Спенсера: «Достоинство стиля состоит именно в том, чтобы доставить возможно большее количество мыслей в возможно меньшем количестве слов». Именно таким образом удовлетворяется потребность в экономии творческих сил. Этот тезис, считает Шкловский, верен применительно к языку «практическому», но не к поэтическому. «Практический» и поэтический языки, по его мнению, подчиняются разным законам.

2.2. Перо

Постарайтесь вспомнить, пишет Шкловский, ощущение, которое вы испытывали, «держа в первый раз перо в руках», и сравните это ощущение с тем, которое испытываете, «проделывая это в десятитысячный раз».

Я не помню своих ощущений, когда впервые взял в руки перо, но легко могу представить, какой восторг я испытал, будучи ребенком, когда увидел, что благодаря этой тонкой и длинной штучке мне доступно занятие, о котором я тогда еще не знал, но которое впоследствии станет моей профессией: выводить знаки на бумаге.

Когда я беру ручку в миллионный раз, я не замечаю ее веса, я даже не замечаю, из какого материала она сделана, у меня не вызывает удивления волшебный процесс появления знаков на бумаге. Наоборот, если ручка не пишет, что иногда случается, я со злостью швыряю ее в дальний угол комнаты и сразу же ищу другую.

2.3. Запакованное солнце

Когда мы говорим о чем-то в миллионный раз, не испытывая никакого очарования предметом разговора, в этом, по мнению Шкловского, проявляются законы повседневного языка, основанные на автоматизме определенных процессов. «Это свойство мышления не только подсказало путь алгебры, – пишет критик, – но даже подсказало выбор символов (буквы, и именно начальные). При таком алгебраическом методе мышления вещи берутся счетом и пространством, они не видятся нами, а узнаются по первым чертам».

Если, встав утром, я спрашиваю дочь: «Сегодня солнце?» – я использую слово «солнце», как сказал бы Осип Мандельштам, так, будто это происходит во сне.

Произнося «солнце», – пишет Мандельштам, – мы совершаем как бы огромное путешествие, к которо-му настолько привыкли, что едем во сне. Поэзия тем и отличается от автоматической речи, что будит нас и встряхивает на середине слова. Тогда оно оказывается гораздо длиннее, чем мы думали, и мы припоминаем, что говорить – значит всегда находиться в дороге.

Услышав слово «солнце» в поэтической речи, мы ощущаем тепло. Однако в обыденном языке, о чем бы мы ни говорили, включая солнце, все предстает словно окутанное пеленой. По Шкловскому, «вещь проходит мимо нас как бы запакованной, мы знаем, что она есть, по месту, которое она занимает, но видим только ее поверхность».

Этот «процесс алгебраизации», считает критик, становится способом восприятия вещей в повседневном языке, имеющем то преимущество, что дает нам «наибольшую экономию воспринимающих сил». После чего Шкловский приводит отрывок из дневников Толстого.

2.4. Дневники Толстого

Я обтирал пыль в комнате и, обойдя кругом, подошел к дивану и не мог вспомнить, обтирал ли я его или нет. Так как движения эти привычны и бессознательны, я не мог и чувствовал, что это уже невозможно вспомнить. Так что, если я обтирал и забыл это, т. е. действовал бессознательно, то это все равно как не было. Если бы кто сознательный видел, то можно бы восстановить. Если же никто не видел или видел, но бессознательно; если целая сложная жизнь многих людей проходит бессознательно, то эта жизнь как бы не была (1 марта 1897 года).

«Так пропадает, – комментирует Шкловский, – в ничто вменяясь, жизнь. Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны».

«Если целая сложная жизнь многих людей проходит бессознательно, то эта жизнь как бы не была».

2.5. Для чего нужно искусство?

По мнению Шкловского, то, что мы называем искусством, нужно нам, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, чтобы камень снова стал камнем: «Целью искусства является дать ощущение вещи как видение, а не как узнавание». Для достижения этой цели искусство, считает основатель русского формализма, использует два приема: «прием „остранения“ вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия».

Дойдя до этого места в статье, я первым делом подумал: «Вот черт, я ничего не понимаю в этом увеличении трудности и долготы восприятия!»

Я стал читать дальше и наткнулся еще на одну цитату из Льва Толстого, которая, как мне показалось, прекрасно все объясняла.

2.6. Еще одна цитата из Толстого

Другая цитата взята из его статьи под названием «Стыдно», в которой писатель ставит вопрос: почему у нас существует этот жестокий обычай наказывать людей, раздевая их догола, бросая на землю и «избивая прутьями по заднице», «стегая по оголенным ягодицам»?

И почему именно этот глупый, дикий прием причинения боли, а не какой-нибудь другой: колоть иголками плечи или какое-либо другое место тела, сжимать в тиски руки или ноги или еще что-нибудь подобное?

Толстой описывает явление, широко распространенное в тогдашней России. Речь идет о порке – наказании, заключавшемся в том, что раздетого догола человека бросали на землю и избивали розгами по ягодицам.

В те годы порка была делом обычным, но ее правомерность вызывала много споров, и позже мы увидим почему. Если бы Толстой спросил: «Зачем пороть людей?» – все поняли бы, о чем идет речь, но разве это был бы тот же вопрос?

Мне кажется, тогда его мысль прозвучала бы иначе или, правильнее сказать, возымела бы совсем другой эффект, потому что порка как явление предстала бы перед читателями словно запакованной.

Каждый опирался бы на свое представление о порке, возможно, вспомнил бы споры о допустимости пороть крепостных крестьян (в то время в России еще было крепостное право), припомнил, как он сам относился к этому наказанию, и сказал себе: «Так вот что Толстой думает о порке. Я же, напротив, согласен с Гоголем».

Но Толстой не произносит слова «порка», он говорит о том, как человека раздевают, бросают на землю и бьют его розгами по голым ягодицам.

Оттягивая момент узнавания (не сразу понятно, что речь идет о порке), удлиняя описание, растрачивая энергию восприятия, а не сохраняя ее, Толстой втягивает читателя в процесс порки, заставляет почувствовать, каково это, посмотреть на нее по-новому – словно вынимает ее из упаковки; у читателя нет времени вспоминать, что он думал по этому поводу, какие споры до него долетали. Перед его глазами встают люди, раздетые догола, брошенные на землю и избиваемые розгами по голым ягодицам.

Толстой описывает происходящее так, словно видит впервые.

Писательство, считает Шкловский, это попытка смотреть на мир так, будто видишь его в первый раз.

А я бы сказал, что это попытка сформировать внутри некий механизм, отвечающий за удивление.

Другими словами, если я правильно понимаю мысль Шкловского, искусство пробуждает способность, которой все мы обладаем, настраивает особый взгляд, таящийся внутри нас и оживающий, когда мы получаем необходимый толчок.

2.7. Взгляд

Пока я работал над этой книгой, ежемесячный журнал L’Uomo Vogue попросил меня написать что-нибудь о том, какой смысл я вкладываю в понятие «оригинальность», и о самой оригинальной вещи, которую мне когда-либо приходилось видеть.

У меня получился небольшой текст, который я привожу ниже.

Когда в Италии словом «оригинал» начали называть человека, который ни на кого не похож, кроме самого себя, и которого отличает необычное или даже эксцентричное поведение, Джакомо Леопарди [4] писал, что в той Италии девятнадцатого века, которую он знает, оглядываясь вокруг, он повсюду видит одних оригиналов.

Все современники Леопарди были оригиналами. Следовательно, пишет Джакомо, по-настоящему оригинальным мог считаться только тот, в ком не было ни капли оригинальности.

Справедливо.

Например, в юности, когда мне было пятнадцать лет, стремясь выглядеть более оригинальным, я делал то же, что и все пятнадцатилетние подростки в 1978 году, которые хотели казаться оригинальными: начал курить.

На первых порах было нелегко, но потом я втянулся.

Прошли годы, и, когда мне было уже сорок восемь, в 2011-м, чтобы почувствовать себя более оригинальным, я сделал то, что делали все сорокалетние, стремящиеся быть оригинальными: бросил курить. Это стоило мне больших усилий, но все же удалось.

Если вдуматься, дело обстояло так: каждый раз, когда меня одолевало желание быть оригинальным, я ничем не отличался от своих сверстников, которые, как и я, стремились быть не такими, как все.

А вот если говорить о самом оригинальном явлении, с которым я сталкивался, то на память приходит один случай с моей бабушкой.

Был такой период, когда я жил вместе с ней, и вот однажды внезапно, без предупреждения она вошла ко мне в комнату. Это было настолько неожиданно, что я вдруг увидел ее – увидел ее настоящую, без «бабушкиной» упаковки: несколько секунд я не понимал, кто это, я видел какую-то женщину, женщину из плоти и крови, и это было самое оригинальное зрелище в моей жизни. Но оригинальной была не столько бабушка, сколько тот взгляд, которым я, сам того не желая, смотрел на нее и, казалось, видел ее впервые.

У русского поэта Осипа Мандельштама есть строка: «А небо, небо – твой Буонарроти…»

Мы видим это бескрайнее небо изо дня в день, но иногда оно превращается в Буонарроти – если хорошенько присмотреться, окинуть его взглядом

поэта и привести в действие наш внутренний механизм, отвечающий за удивление.

Это и есть оригинальность.

2.8. Порка

В начале девятнадцатого века почти все образованные люди в России, то есть те, кто умел читать и писать, принадлежали к дворянскому сословию. Важнейшим коллективным опытом для этого поколения дворян стала Отечественная война 1812 года.

Под командованием Кутузова именно это поколение русских офицеров дало отпор французской армии, преследуя ее вплоть до Парижа, где познакомилось с трудами просветителей и откуда многие вернулись на родину, уверовав в лозунги «Liberté, Égalité, Fraternité» – «Свобода, равенство и братство», о которых столько читали.

И вот, снова оказавшись в России с идеями «Liberté, Égalité, Fraternité», засевшими в головах, в русском обществе они занимают положение рабовладельцев. До 1861 года в Российской империи существовало крепостное право – своего рода форма рабства, и количество крепостных крестьян (их также называли душами), которыми владел дворянин, было мерилом его богатства. Помещик, распоряжавшийся тремя тысячами душ, считался богачом, мог составить хорошую партию; а вот положение владельца трех душ было незавидным – жалкий дворянчик.

Одно из проявлений власти помещика над крепостными в России девятнадцатого века – право высечь любого холопа за малейшую провинность без всякого судебного разбирательства. Помещик принимал решение по своему усмотрению. И при желании мог распорядиться, чтобы крепостного, одну из принадлежащих ему душ, раздели догола, швырнули на землю и избивали по спине и голым ягодицам. Снова и снова.

2.9. Чичиков

В 1842 году была опубликована поэма Гоголя в прозе «Мертвые души», название которой отсылает к крепостным крестьянам (именуемым душами) и не в последнюю очередь указывает на весьма странное занятие главного героя книги, «господина средней руки» Павла Ивановича Чичикова.

Он первым из персонажей романа предстает перед читателем: «В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так чтобы слишком молод».

По сюжету, Чичиков путешествует в сопровождении двух слуг – лакея Петрушки, который ухаживает за барином, в том числе чистит его фрак «брусничного цвета с искрой», и кучера Селифана, любителя заложить за воротник, – по городам и весям России, больше всего пострадавшим от эпидемий, где знакомится с самыми состоятельными помещиками.

В то время в России каждые десять лет [5] проводилась перепись населения, и владельцы крестьян обязаны были платить налоги за всех крепостных, учтенных во время последней переписи. Крестьянин мог умереть уже через полгода, а хозяину еще много лет приходилось платить за него «подушную подать», хотя на самом деле он остался без работника.

Чичиков знакомился с этими помещиками и, улучив момент, заводил примерно такой разговор:

– Со времени последней ревизии много у вас умерло крестьян?

– Многие умирали с тех пор, – отвечали ему.

– А платите ли вы подати с души? – спрашивал Чичиков.

– Разумеется, как не платить!

– Тогда сделаем-ка вот что, – предлагал Чичиков. – Продайте мне этих умерших крепостных. Мы совершим купчую крепость, как если бы они были живые, и я избавлю вас от хлопот и платежа.

Помещики рады были продать мертвые души, а некоторые – и подарить их Павлу Ивановичу.

Чичиков оформлял одну купчую крепость за другой, и по городу начинали расползаться слухи о его несметных богатствах: его считали миллионером.

До сих пор, – пишет Гоголь, – все дамы как-то мало говорили о Чичикове, отдавая, впрочем, ему полную справедливость в приятности светского обращения; но, с тех пор как пронеслись слухи об его миллионстве, отыскались и другие качества. Впрочем, дамы были вовсе не интересанки; виною всему слово «миллионщик», – не сам миллионщик, а именно одно слово; ибо в одном звуке этого слова, мимо всякого денежного мешка, заключается что-то такое, которое действует и на людей подлецов, и на людей ни се ни то, и на людей хороших, – словом, на всех действует. Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть подлость, совершенно бескорыстную, чистую подлость, не основанную ни на каких расчетах: многие очень хорошо знают, что ничего не получат от него и не имеют никакого права получить, но непременно хоть забегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шляпу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узнают, что приглашен миллионщик. Нельзя сказать, чтобы это нежное расположение к подлости было почувствовано дамами; однако же в многих гостиных стали говорить, что, конечно, Чичиков не первый красавец, но зато таков, как следует быть мужчине, что будь он немного толще или полнее, уж это было бы нехорошо. При этом было сказано как-то даже несколько обидно насчет тоненького мужчины: что он больше ничего, как что-то вроде зубочистки, а не человека.

В дамских нарядах оказались многие разные прибавления. В гостином дворе сделалась толкотня, чуть не давка; образовалось даже гулянье, до такой степени наехало экипажей. Купцы изумились, увидя, как несколько кусков материй, привезенных ими с ярмарки и не сходивших с рук по причине цены, показавшейся высокою, пошли вдруг в ход и были раскуплены нарасхват. Во время обедни у одной из дам заметили внизу платья такое руло, которое растопырило его на полцеркви, так что частный пристав, находившийся тут же, дал приказание подвинуться народу подалее, то есть поближе к паперти, чтоб как-нибудь не измялся туалет ее высокоблагородия. Сам даже Чичиков не мог отчасти не заметить такого необыкновенного внимания. Один раз, возвратясь к себе домой, он

нашел на столе у себя письмо; откуда и кто принес его, ничего нельзя было узнать; трактирный слуга отозвался, что принесли-де и не велели сказывать от кого. Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет, я должна к тебе писать!»

На самом деле у Чичикова было всего двое крепостных – если говорить о живых – Селифан и Петрушка. А покупкой мертвых душ он занялся потому, что прослышал о кампании по заселению необжитых территорий и о том, что государство поощряет помещиков, готовых перевезти крестьян на целинные земли. Чичиков рассчитывал на солидную ссуду от государства на выгодных условиях, став на бумаге владельцем сотен крестьян и получив в собственность землю.

И знаете, что еще удивительно в этой необыкновенной поэме в прозе? Тот факт, что господин Чичиков, «не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так чтобы слишком молод», этот ничем не примечательный чиновник и заурядный мошенник – самый положительный персонаж романа.

2.10. Мертвые души

Все это наводит на подозрение, что название «Мерт-вые души» отсылает не только к предмету торговли Чичикова – умершим крепостным, – но и ко всем действующим лицам романа, а если обобщить, то и ко всем жителям России образца 1842 года.

Мертвая страна, населенная мертвецами.

К таким же выводам приходит и ведущий литературный критик того времени Виссарион Белинский, написавший о «Мертвых душах»: «Гоголь первый взглянул смело и прямо на русскую действительность». Смысл поэмы, по мнению Белинского, в признании, что «мы невежественны и лживы, мы отсталая страна, которой срочно нужны реформы».

В ответ на это Гоголь соглашается, что в «Мертвых душах» действительно нет положительных героев, как нет их и в дантовском «Аду», и поясняет, что этот роман – только первая книга трилогии, подобно «Божественной комедии» Данте; за ней последуют еще две части, своего рода «Чистилище» и «Рай», в которых появятся и положительные персонажи.

2.11. Чистилище

Гоголь написал только вторую часть, которую читал некоторым своим знакомым. Но позже, за десять дней до смерти (он умер в марте 1852 года), бросил рукопись в огонь.

Три года спустя, в 1855-м, племянник Гоголя Николай Трушковский опубликовал несколько уцелевших в огне тетрадей как вторую часть «Мертвых душ» – так сказать, «чистилище». Впервые я прочитал роман Гоголя, наверное, лет в пятнадцать, и было это, если не ошибаюсь, в 1978 году. Я взял дедушкин экземпляр (издательство «Мондадори», 1965 год, перевод Агостино Виллы), в котором первый и второй том, «ад» и «чистилище», шли подряд, один за другим, как равнозначные тексты. Я помню, что, дочитав первую часть, очень обрадовался, что

есть еще вторая, но, когда взялся за нее, меня постигло разочарование.

Нить повествования то и дело прерывалась; сюжет сплошь и рядом реконструировался не по оригинальным рукописям (их уже не было, они сгорели), а по пересказам друзей Гоголя, присутствовавших на чтении книги.

В общем, прочитав в пятнадцать лет «Мертвые души», я был в замешательстве. Я не мог понять, почему это великий роман, почему после великолепной первой части идет такая провальная вторая.

Тогда я не знал, что вторая часть была опубликована не Гоголем, а его племянником, и это «Мертвые души» не Николая Васильевича, а «Мертвые души» его племянника.

Вот почему тридцать лет спустя, в 2008 году, когда меня попросили перевести «Мертвые души», я предложил издательству переводить только первый том, без второго. Но мне ответили отказом.

Тогда я предложил перевести и второй том, но не публиковать перевод, а выложить в интернете. И опять – нет.

В итоге я предложил перевести и опубликовать обе части, но второй том набрать более мелким шрифтом и предварить пояснением переводчика: «Мертвые души» заканчиваются первой частью, а все остальное – дело рук не Гоголя, а его племянника. Издательство согласилось. Я написал пояснение, и его опубликовали. Выглядело оно так:

О «Мертвых душах», с вашего позволения, сказать мне совершенно нечего.

Но даже в этом случае я должен вас предупредить, что «Мертвые души» заканчиваются на первом томе.

Второй том, будь на то моя воля, я бы вообще не переводил. Но перевести пришлось, потому что я взял на себя такое обязательство.

Мне приходила мысль посоветовать читателям даже не открывать второй том, но на днях я вспомнил историю с авторским предупреждением Венедикта Ерофеева, предваряющим его роман-поэму «Москва – Петушки» («Мертвые души» двадцатого века, если можно так выразиться).

«Во вступлении к первому изданию, – пишет Ерофеев в предисловии к поэме, – я предупреждал всех девушек, что главу „Серп и Молот – Карачарово“ следует пропустить, не читая, поскольку за фразой „и немедленно выпил“ следует полторы страницы чистейшего мата, что во всей этой главе нет ни единого цензурного слова, за исключением фразы „и немедленно выпил“. Добросовестным уве-домлением этим я добился того, что все читатели, особенно девушки, сразу хватались за главу „Серп и Молот – Карачарово“, даже не читая предыдущих глав, даже не прочитав фразы „и немедленно выпил“».

Вот и я обойдусь без советов.

Второй том «Мертвых душ» прекрасен, даже прекраснее первого. Первый том без второго вообще не имел бы смысла. Жаль, что нет третьего.

Или четвертого.

Или пятого.

Или шестого.

Или седьмого.

И восьмого.

И девятого.

И десятого.

И одиннадцатого. И двенадцатого.

Болонья, август 2008 года. П. Н.

2.12. Первая и последняя книга Гоголя

В эссе под названием «Гоголиана» Анджело Мария Рипеллино [6] пишет, что в 1827 году Гоголь, которому не было еще и двадцати…

…под влиянием романтиков сочинил посредственную поэмку «Ганц Кюхельгартен». Участь ее была незавидной. Это история о поэте-мечтателе Ганце, который, бросив дом и любимую девушку Луизу, отправляется странствовать в поисках идеалов, а, разочаровавшись, возвращается в родной город, к своей возлюбленной. В 1829 году Гоголь под псевдонимом В. Алов издал поэму за свой счет. Поначалу она не вызвала никакой реакции, но вскоре появился разгромный отзыв в журнале «Московский телеграф». После чего Гоголь на пару со слугой бросились по книжным магазинам, выкупили все доступные экземпляры «Ганца» и сожгли их.

Таким образом, в конце творческого пути Гоголь пришел к тому же, с чего начинал, – к аутодафе, и в обоих случаях помогал ему в этом послушный, но бестолковый слуга. После провала «Ганца» он поспешно отправился в морское путешествие в Любек, Травемюнде и Гамбург (так происходило в его жизни всегда: после каждого потрясения он спешил покинуть город, в котором до этого жил).

«Выбранные места из переписки с друзьями», последняя книга Гоголя, написанная и изданная им, – очень странный сборник, составленный из писем Николая Васильевича друзьям и включающий также его завещание. В предисловии к книге читаем:

Прилагаю самое завещание, с тем чтобы в случае моей смерти, если бы она застигла меня на пути моем, возымело оно тотчас свою законную силукак засвидетельствованное всеми моими читателями. ‹…›

Сколь бы ни была моя книга незначительна и ничтожна, – пишет Гоголь ниже, – но я позволяю себе издать ее в свет и прошу моих соотечественников прочитать ее несколько раз; в то же время прошу тех из них, которые имеют достаток, купить несколько ее экземпляров и раздать тем, которые сами купить не могут, уведомляя их при этом случае, что все деньги, какие перевысят издержки на предстоящее мне путешествие, будут обращены, с одной стороны, в подкрепление тем, которые, подобно мне, почувствуют потребность внутреннюю отправиться к наступающему Великому Посту во Святую Землю и не будут иметь возможности совершить его одними собственными средствами, с другой стороны – в пособие тем, которых я встречу на пути уже туда идущих и которые все помолятся у Гроба Господня за моих читателей, своих благотворителей.

Здесь же, в предисловии, писатель просит прощения за изданные ранее произведения: «Одна моя поспешность и торопливость были причиной тому, что сочинения мои предстали в таком несовершенном виде и почти всех привели в заблуждение насчет их настоящего смысла».

Таким образом, во вступлении к «Выбранным местам из переписки с друзьями» Гоголь снова делает то, что проделывал уже неоднократно, например после выхода комедии «Ревизор», вызвавшей споры в печати: берется объяснять истинный смысл своего произведения.

Как пишет Набоков в прекрасном эссе «Николай Гоголь»:

Пушкин просто оскалил бы свои ослепительные негритянские зубы в добродушной усмешке и воротился к неоконченной рукописи очередного шедевра. Гоголь же поступил так, как и после провала «Кюхельгартена», – сбежал, вернее, уполз за границу.

Но если б только это! Он позволил себе худшее, что может позволить себе писатель в подобных обстоятельствах: попытался объяснить в печати те места своей пьесы, которые критики либо не заметили, либо превратно истолковали. Гоголь, будучи Гоголем и существуя в зеркальном мире, обладал способностью тщательно планировать свои произведения после того, как он их написал и опубликовал. Этот метод он применил и к «Ревизору».

То же самое он проделал и с остальными своими сочинениями, увидевшими свет до 1847 года, – до выхода «Выбранных мест».

Виссарион Григорьевич Белинский, защищавший Гоголя от нападок критиков и считавший его своим соратником в борьбе с отсталостью России, за уничтожение рабства и отмену крепостного права, читая «Выбранные места из переписки с друзьями», из которой становится очевидно, что Гоголь не ставит под сомнение ни заведомое превосходство помещиков, ни крепостное право, ни необходимость телесных наказаний, видя в них часть божественного замысла («Собери прежде всего мужиков и объясни им, что такое ты и что такое они. Что помещик ты над ними не потому, чтобы тебе хотелось повелевать и быть помещиком, но потому, что ты уже есть помещик, что ты родился помещиком, что взыщет с тебя Бог, если б ты променял это званье на другое, потому что всяк должен служить Богу на своем месте, а не на чужом, равно как и они также, родясь под властью, должны покоряться той самой власти, под которою родились, потому что нет власти, которая бы не была от Бога. И покажи это им тут же в Евангелии, чтобы они все это видели до единого»), так вот, Виссарион Белинский реагирует на «Выбранные места» очень негативно.

Он пишет резко отрицательную рецензию, позд-нее обезображенную цензурой; Гоголь отвечает на нее письмом, в котором отзывается о Белинском в пренебрежительном тоне.

На Гоголевское письмо Белинский, в свою очередь, отвечает письмом, текст которого, как писал в 1996 году Фаусто Мальковати [7], «все русские студенты, начиная с 1917 года и по сей день (до 1917 года тоже, но не так широко), знают наизусть».

Опубликовать это письмо Белинский даже не пытался – надеяться на его обнародование не приходилось. Среди прочего критик пишет:

Или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться; или – не смею досказать моей мысли… Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов – что Вы делаете?.. Взгляните себе под ноги: ведь Вы стоите над бездною… ‹…› Не будь на Вашей книге выставлено Вашего имени и будь из нее выключены те места, где Вы говорите о самом себе как о писателе, кто бы подумал, что эта надутая и неопрятная шумиха слов и фраз – произведение пера автора «Ревизора» и «Мертвых душ»?

2.13. Невский проспект, 68

За два года до этого обмена письмами, в мае 1845-го, Виссарион Белинский жил в Санкт-Петербурге, в до-ме 68 на Невском проспекте. Сегодня это четырехэтажное здание, не так давно отреставрированное, окрашено в глубокий розовый цвет.

Именно здесь в 1845 году Белинский познакомился с молодым автором, приехавшим из Москвы и только что закончившим свою первую, еще неопубликованную повесть «Бедные люди». Звали его Фёдор Михайлович Достоевский.

Через несколько лет Достоевский вспоминал: «Я вышел от него в упоении. Я остановился на углу его дома, смотрел на небо, на светлый день, на проходивших людей и весь, всем существом своим, ощущал, что в жизни моей произошел торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих».

Прочитав рукопись «Бедных людей», Виссарион Григорьевич попросил поскорее привести к нему автора, при встрече с которым воскликнул: «Да вы понимаете ль сами-то, что это вы такое написали! ‹…› Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем!..»

Говорят, что Белинский приветствовал Достоевского как «нового Гоголя» [8].

2.14. На Пионерской площади

Путь Достоевского в литературе, столь блестяще на-чавшийся в мае 1845 года с «благословения» самого известного русского критика того времени Виссариона Белинского, рисковал внезапно оборваться четыре года спустя, 19 декабря 1849 года, в том же Санкт-Петербурге, на площади, известной тогда как Семеновский плац, а сегодня носящей название Пионерской. Здесь Фёдор Достоевский выслушал смертный приговор и стоял лицом к лицу с расстрельной командой, которой предстояло привести приговор в исполнение.

Преступление, в котором обвинялся Достоевский, состояло в публичном чтении запрещенного письма, которое Виссарион Белинский адресовал Гоголю после выхода из печати последней книги Николая Васильевича «Выбранные места из переписки с друзьями».

Смертный приговор Достоевскому заменили, как известно, восемью годами каторжных работ [9]. Один из его товарищей по несчастью (все осужденные так или иначе участвовали в кружке Михаила Петрашевского) лишился рассудка, другой внезапно поседел.

Фёдор Михайлович вспоминает этот момент в романе «Идиот», опубликованном в 1868–1869 го-ду. Главный герой романа, князь Мышкин, однажды рассказывает, как познакомился с человеком, который

был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать прочтено было и помилование и назначена другая степень наказания; но, однако же, в промежутке между двумя приговорами, двадцать минут или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько минут он вдруг умрет. Мне ужасно хотелось слушать, когда он иногда припоминал свои тогдашние впечатления, и я несколько раз начинал его вновь расспрашивать. Он помнил все с необыкновенною ясностью и говорил, что никогда ничего из этих минут не забудет.

Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и солдаты, были врыты три столба, так как преступников было несколько человек. Троих первых повели к столбам, привязали, надели на них смертный костюм (белые длинные балахоны), а на глаза надвинули им белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких человек солдат. Мой знакомый стоял восьмым по очереди, стало быть, ему приходилось идти к столбам в третью очередь. Священник обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть. Он очень хорошо помнил, что сделал именно эти три распоряжения и именно так рассчитал. Он умирал двадцати семи лет, здоровый и сильный; прощаясь с товарищами, он помнил, что одному из них задал довольно посторонний вопрос и даже очень заинтересовался ответом. Потом, когда он простился с то-варищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему все хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, – так кто же? где же? Все это он думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними… Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелей, как беспрерывная мысль: «Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!» Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили.

После этих слов князь замолкает, и все ждут, что «он будет продолжать и выведет заключение». Но он молчит, и у него спрашивают, закончил ли он рассказ, на что получают утвердительный ответ. Тогда ему задают вопрос об этом его знакомом, которого помиловали: стал ли он жить полной жизнью, не теряя ни минуты, как представлял себе, мечтая о помиловании? Нет, отвечает князь, «он вовсе не так жил и много, много минут потерял».

Эти несколько мгновений, когда он не мог оторвать глаз от позолоченной крыши собора, напомнили мне эпизод из романа Камю «Посторонний», в котором главный герой, приговоренный к смертной казни, размышляет: «Если бы меня заставили жить в стволе высохшего дерева и совсем ничего нельзя было бы делать, только смотреть, как цветет небо над головой, я бы понемногу к этому привык. В конце концов ко всему привыкаешь».

Каждый раз, приезжая в Санкт-Петербург, я отправляюсь на Пионерскую площадь в надежде увидеть те самые сверкающие лучи (но это уже другая история).

И вот о чем я думаю: в девятнадцатом веке в России публичное чтение письма литературного критика писателю было чем-то настолько из ряда вон выходящим, настолько революционным, что могло повлечь за собой смертный приговор. Интересно, а как обстояло дело в двадцатом веке?

Как в двадцатом веке в России относились к писателям?

Насколько свободно их можно было читать?

2.15. Самиздат

Когда я начал изучать русский, мое представление о том, что читали в России в двадцатом веке, радикально изменилось. До знакомства с русским языком я видел ситуацию совсем иначе.

Раньше я ничего не знал о таком явлении как самиздат, для которого в итальянском языке даже нет аналога.

«Издат» отсылает к глаголу «издавать», «публиковать» (pubblicare на итальянском), «сам» – к слову «самостоятельно» (auto на итальянском), или «за свой счет». Самиздат можно расшифровать как самостоятельное издание, по-итальянски – autopubblicazione.

Казалось бы, кто на Западе не знает, что такое издание за свой счет (которое в Италии как раз и называется autopubblicazione)? Уже много лет у всех любителей сочинять книги есть возможность опубликовать их за определенную плату. Вроде бы знакомое явление, за исключением того факта, что самиздат – это нечто совершенно иное.

Речь идет об издании не своих книг, а чужих. И даже не столько об издании, сколько о копировании – перепечатывании на машинке в нескольких экземплярах с использованием копировальной бумаги.

Мой друг, живущий в Санкт-Петербурге, рассказывал, как однажды в семидесятые годы знакомый одолжил ему на одну ночь самиздатовский экземпляр романа Ерофеева «Москва – Петушки». На следующее утро он должен был его вернуть, поэтому не ложился спать, чтобы успеть прочитать эту необыкновенную книгу, которую он считает последним русским романом (на мой взгляд, в этом

он прав, и, возможно, чуть позже я объясню почему).

Так или иначе многие великие русские произведения двадцатого века – «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, «Реквием» Анны Ахматовой, «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева, стихотворения Даниила Хармса для взрослых, рассказы Сергея Довлатова, стихи Осипа Мандельштама, Сергея Есенина и Иосифа Бродского – в Советском Союзе десятилетиями не публиковались или издавались уже после смерти автора, но тем не менее находили своего читателя.

На Туринском кинофестивале в этом году я посмотрел фильм о Довлатове (том самом, у которого «совершенно отсутствует чувство юмора»), названный «Довлатов. Невидимые книги» [10] (ит. Dovlatov – I Libri Invisibili). Картина рассказывает о ленинградском периоде жизни молодого автора, когда его не публиковали и не принимали в Союз писателей.

В его произведениях всегда сквозила ирония, по всей видимости, несовместимая с социалистическим реализмом.

Отношения Довлатова с советской действительностью хорошо иллюстрирует рассказ «Чемодан» (в Италии он вышел в издательстве «Селлерио» в переводе Лауры Сальмон, под названием «Ботинки мэра»), действие которого происходит в Ленинграде в семидесятые годы.

Зато наши скульпторы – люди богатые. Больше всего они получают за изображение Ленина. Даже трудоемкая борода Карла Маркса оплачивается не так щедро.

Памятник Ленину есть в каждом городе. В любом районном центре. Заказы такого рода – неистощимы. Опытный скульптор может вылепить Ленина вслепую. То есть с завязанными глазами. Хотя бывают и курьезы. В Челябинске, например, произошел такой случай.

В центральном сквере, напротив здания горсовета, должны были установить памятник Ленину. Организовали торжественный митинг. Собралось тысячи полторы народу.

Звучала патетическая музыка. Ораторы произносили речи.

Памятник был накрыт серой тканью.

И вот наступила решающая минута. Под грохот барабанов чиновники местного исполкома сдернули ткань.

Ленин был изображен в знакомой позе – туриста, голосующего на шоссе. Правая его рука указывала дорогу в будущее. Левую он держал в кармане распахнутого пальто.

Музыка стихла. В наступившей тишине кто-то засмеялся. Через минуту хохотала вся площадь.

Лишь один человек не смеялся. Это был ленинградский скульптор Виктор Дрыжаков. Выражение ужаса на его лице постепенно сменилось гримасой равнодушия и безысходности.

Что же произошло? Несчастный скульптор изваял две кепки. Одна покрывала голову вождя. Другую Ленин сжимал в кулаке.

Чиновники поспешно укутали бракованный монумент серой тканью.

Наутро памятник был вновь обнародован. За ночь лишнюю кепку убрали…

В фильме «Довлатов», получившем «Серебряного медведя» на Берлинском кинофестивале, в раз-говоре с другом-фарцовщиком Сергей Довлатов дает ему прочитать статью, которой он сам недоволен, написанную ради заработка. Если хочешь, чтобы тебя печатали, сетует он, писать о жизни вокруг нужно в хвалебных тонах, без малейшей иронии, а у него так не получается. Друг считает, что статья плохая, за нее потом будет стыдно, и добавляет: «Лучше не этим деньги зарабатывать. Давай машину угоним, так будет честнее».

Много воды с тех пор утекло, но и сейчас, находясь за тысячи километров от Санкт-Петербурга, я не могу с ним не согласиться.

2.16. Дом на набережной

Когда речь заходит о самиздате, я всегда вспоминаю случай, произошедший со мной в 1993 году, когда мне удалось переехать из дома на окраине Москвы, где я снимал квартиру, в центр, в знаменитый дом недалеко от Кремля, известный как дом на набережной. От своей преподавательницы русского языка я узнал, что именно в этом доме на набережной происходит действие одноименной повести Юрия Трифонова.

– А вы ее читали? – спросил я у преподавательницы.

– Конечно, читала. Она же была запрещена.

В семидесятые годы самиздат в России достиг такого уровня, что читающие люди практически ничем, кроме самиздата, не интересовались.

«На месте отцветающей прогрессивной литературы расцвел самиздат, – писал Довлатов. – Самиздат распространился повсеместно. Если вам говорили: „Дай что-нибудь почитать“, значит, речь шла о самиздате. Попросить официальную книгу считалось неприличным».

Если книгу печатали, значит, большой ценности она не представляла.

И поэтому книги, представлявшие настоящую ценность, затрагивавшие по-настоящему важные вопросы, производили такое невероятное впечатление и даже внушали страх. Великое советское государство, несокрушимый советский режим, величайшая мировая держава – СССР боялся книг.

2.17. Уникальный образец самиздата

Бывая в Санкт-Петербурге, я обязательно посещаю Музей Анны Ахматовой на Набережной реки Фонтанки. Музей занимает квартиру, в которой жила Ахматова и где начала работать, среди прочего, над поэмой «Реквием». Замысел поэмы родился, когда Анна Андреевна после ареста второго мужа и сына подолгу простаивала в очередях перед Крестами, одной из самых больших тюрем Советского Союза.

Ахматова боялась, что в квартире установлены микрофоны и все разговоры прослушиваются. Ее подруга Лидия Корнеевна Чуковская вспоминала, как писалась эта поэма: «Анна Андреевна, навещая меня, читала мне стихи из „Реквиема“ тоже шепотом, а у себя в Фонтанном доме не решалась даже на шепот; внезапно, посреди разговора, она умолкала и, показав мне глазами на потолок и стены, брала клочок бумаги и карандаш; потом громко произносила что-нибудь светское: „Хотите чаю?“ или: „Вы очень загорели“, потом исписывала клочок быстрым почерком и протягивала мне. Я прочитывала стихи и, запомнив, молча возвращала их ей. „Нынче такая ранняя осень“, – громко говорила Анна Андреевна и, чиркнув спичкой, сжигала бумагу над пепельницей. Это был ритуал: руки, спичка, пепельница – великолепный и болезненный ритуал».

Музыкальная поэзия Анны Ахматовой плохо поддается переводу, тем не менее, не претендуя на то, чтобы передать все очарование оригинала, я хочу дать перевод одного стихотворения:

Scorre placido il placido Don,

la luna gialla entra in casa.

Entra il cappello sulle ventitré,

vede un’ombra la luna gialla.

Questa donna è ammalata,

questa donna è da sola.

Il marito morto, il figlio in carcere,

pregate per me.

(Оригинальное стихотворение:

Тихо льется тихий Дон,

Желтый месяц входит в дом.

Входит в шапке набекрень —

Видит желтый месяц тень.

Эта женщина больна,

Эта женщина одна,

Муж в могиле, сын в тюрьме,

Помолитесь обо мне.)

Эту вещь, как и многие другие, Ахматовой приходилось писать тайком.

Что меня неизменно поражает каждый раз, когда я бываю в музее Анны Ахматовой, – так это маленькая самодельная книжечка из бересты. Какой-то заключенный ГУЛАГа нацарапал на березовой коре несколько ее стихотворений, которые смог вспомнить, и книжка стала переходить из рук в руки, пока не попала из далеких лагерей к Анне Андреевне. И сейчас этот удивительный образец самиздата хранится в белой комнате Музея на Фонтанке.

2.18. Слово правды

В лекции «Блеск и нищета русской литературы» Довлатов отмечает, что, эмигрировав в США, осознал, как сильно отличается роль писателя в России и на Западе.

Потому что, по его мнению, в России литература «зачастую узурпирует функции Церкви и государства». Это обусловлено тем, что церковь «была довольно слабой и не пользовалась уважением».

«От кого же тогда русский народ, потерявший доверие к государству, – спрашивает Довлатов, – мог услышать слово правды?

И сам же отвечает: от писателей.

Он не утверждал, что это однозначно плохо, но чувствовалось, что он так думает. Довлатов считал, что нужно найти способ избавиться от того непомерного авторитета, которым в России пользовалась литература. А это непросто.

2.19. Самовосхваление

Очевидно, что в 1970-е годы русские писатели еще не утратили авторитета, позволявшего им, опираясь на самиздат, обходить официальную советскую цензуру, отнюдь не безобидную.

Русским писателям, освободившимся через систему самиздата от внешней цензуры, по мнению Довлатова, приходилось самим подвергать себя гораздо более жесткой внутренней цензуре, чтобы, не обладая для этого необходимыми навыками, не позволять себе превращаться в теологов, философов, социологов, историков, психологов или филологов.

Довлатов не то чтобы испытывает от этого гордость, но чувствуется, что ему приятно об этом говорить.

Как вспоминал Бунин, много лет назад Чехов в разговоре с ним высказался о писательстве примерно в таком же роде.

– Вы много пишете? – спросил он меня однажды.

Я ответил, что мало.

– Напрасно, – почти угрюмо сказал он своим низким грудным баритоном. – Нужно, знаете, работать… Не покладая рук… всю жизнь.

И, помолчав, без видимой связи прибавил:

– По-моему, написав рассказ, следует вычеркивать его начало и конец. Тут мы, беллетристы, больше всего врем…

2.20. Божественный дар

Пожалуй, из всех русских писателей самое своеобразное представление об отношениях интеллигенции и власти было у Иосифа Бродского.

Родившийся в Ленинграде в 1940 году, удостоенный в 1987-м Нобелевской премии по литературе и ушедший из жизни в 1996 году в Нью-Йорке, Бродский, насколько я могу судить, был нонконформистом с младых ногтей.

По словам Сергея Довлатова, с которым они много лет дружили, «рядом с Бродским другие молодые нонконформисты казались людьми иной профессии. Бродский создал неслыханную модель поведения. Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного духа. Он не боролся с режимом. Он его не замечал. И даже нетвердо знал о его существовании. Его неосведомленность в области советской жизни казалась притворной. Он не узнавал членов Политбюро ЦК. ‹…› Когда на фасаде его дома укрепили шестиметровый портрет Мжаванадзе (первого секретаря ЦК Компартии Грузии. – Прим. авт.), Бродский сказал:

– Кто это? Похож на Уильяма Блэйка…»

Советское государство, однако, не отвечало ему взаимным равнодушием. Молодой поэт, уже начавший публиковать стихи и заниматься переводами поэзии, но не принятый в ряды Союза писателей, в 1962 году был задержан на несколько дней, а в 1964-м арестован и предстал перед судом за тунеядство.

На вопрос судьи, как он может называть себя поэтом, если нигде не учился этому, не пытался кончить соответствующий вуз, Бродский ответил: «Я думаю, это… (растерянно)… от Бога…»

Его приговорили к пяти годам принудительного труда в отдаленной местности и сослали в деревню Норенскую, недалеко от Полярного круга, где он прожил полтора года, после чего получил разрешение вернуться в Ленинград.

Несколько лет спустя, в 1972 году, Бродского попросили срочно зайти в Отдел виз и регистраций. Принявший его в ОВИРе полковник сообщил, что на его имя получено приглашение в Израиль, и посоветовал этим шансом воспользоваться. Бродский уезжать не хотел: «Не знаю, что стал бы там делать». Но полковник не церемонился: «Ты сейчас заполнишь этот формуляр, напишешь заявление, а мы примем решение». В документах надо было указать, кем ему приходится приглашающая сторона.

– Какая у меня степень родства? – спросил Иосиф.

– Племянник со стороны бабкиной сестры, – ответил полковник.

2.21. Один из лучших периодов моей жизни

В июне 1972 года Бродский прилетает в Австрию.

А уже в июле начинает преподавать в Энн-Арборе [11], штат Мичиган, где до него преподавали Роберт Фрост и Уистен Хью Оден, его «любимый Оден».

Когда в том же 1972 году Майкл Скаммелл спросил поэта, как суд и заключение повлияли на его творчество, Бродский ответил: «Я думаю, это даже пошло мне на пользу, потому что те два года, которые я провел в деревне, – самое лучшее, по-моему, время моей жизни. Я работал тогда больше, чем когда бы то ни было».

Что никогда не нравилось Бродскому – так это роль жертвы. В интервью, которые он дает на Западе, он никогда не акцентирует внимание на том, что ему пришлось пережить.

В обществе, где все принадлежит государству, – признается он в интервью Дэвиду Монтенегро в 1987 году, – пытаться говорить своим голосом чревато последствиями. Это не так уж интересно. Это просто идиотская ситуация, и вы оказываетесь в положении жертвы, своего рода мученика. И даже вроде бы этого стыдитесь. Это неловкое положение.

А в интервью 1995 года (Адаму Михнику) Бродский говорит: «Когда я приехал в Штаты, то сказал себе: веди себя так, словно ничего не случилось, в противном случае станешь жертвой. Главное, не позволяй себе стать жертвой, даже когда таковой и являешься».

В другом интервью, которое он дал Майклу Хам-меру и Кристине Дауб в 1992 году, поэт отмечает:

Те, кто предпочитает критиковать недуги и порицать зло, испытывают удовлетворение, занимаясь этим, чувствуют свою правоту. Это серьезное заблуждение, широко распространенное среди поэтов, но я не думаю, что это здоровая позиция. Кроме того, никто не отменял тщеславия: когда тобой восхищается вся страна, легко забыть, в чем состоит твоя главная обязанность. А главная обязанность поэта перед обществом – писать хорошо.

2.22. Игра в изгнание

Выступление Иосифа Бродского на литературной конференции, проходившей в Вене в декабре 1987 го-да, заканчивается фразой, которая в определенном смысле подытоживает его взгляд на эстетику. Выбирая между этикой и эстетикой, Бродский отдает предпочтение последней, ибо этические нормы можно изобразить («Нет ничего проще, чем де-лать вид, что тобой движут исключительно высокие принципы»), тогда как «эстетика противится подделке».

Так или иначе мы все работаем на словарь, – отмечает Бродский в своей речи на конференции. – Потому что литература и есть словарь, компендиум значений для той или иной человеческой участи, для того или иного опыта. Это словарь языка, на котором жизнь говорит с человеком. Функция литературы состоит в том, чтобы уберечь следующего, вновь прибывшего от попадания в старую ловушку или помочь ему осознать, если он все-таки в нее попадет, что он угодил в тавтологию. Таким образом, он будет не так потрясен и в каком-то смысле более свободен. Ибо знать значение жизненных терминов, того, что происходит с вами, – освобождение. Мне кажется, что состояние, которое мы называем изгнанием, заслуживает более пристального рассмотрения; что, знаменитое своей болью, оно должно стать известно также своей притупляющей боль бесконечностью, забывчивостью, своим отстранением, безразличием, своими ужасающими человеческими и нечеловеческими перспективами, для которых у нас нет другого мерила, кроме нас самих.

Мы должны облегчить это состояние – если мы не можем сделать его безопасней – другому человеку. И единственный способ – сделать так, чтобы он меньше боялся, представить ему полную меру изгнания, то есть столько, сколько мы сами сумеем усвоить. Мы можем спорить о нашей ответственности и лояльности (по отношению к нашим современникам, отечествам, неотечествам, культурам, традициям и т. д.) до бесконечности, но эта ответственность за другого человека или, скорее, возможность сделать его – сколь бы умозрительными ни выглядели его потребности, да и он сам – несколько более свободным, не должна быть предметом спора. Я прошу прощения, если на чей-то слух это слишком велеречиво и преисполнено гуманизма. Хотя, в сущности, эти различия пролегают не столько в сфере гуманизма, сколько в области детерминизма, впрочем, нам не следует входить в такие тонкости. Я лишь хочу сказать, раз уж такая возможность представилась, что мы могли бы перестать быть просто болтливыми следствиями в великой причинно-следственной цепи явлений и попытаться взять на себя роль причин. Состояние, которое мы называем изгнанием, как раз дает такую возможность.

Но если мы не используем ее, если мы решим оставаться следствиями и изображать изгнанников на старый лад, этого не следует оправдывать ностальгией. Конечно, такое решение вызвано необходимостью говорить об угнетении, а наше состояние должно служить предостережением любому мыслящему человеку, лелеющему идею об идеальном обществе. В этом наша ценность для свободного мира, в этом наша функция.

Но, возможно, наша бóльшая ценность и более важная функция – в том, чтобы быть невольной иллюстрацией удручающей идеи, что освобожденный человек не есть свободный человек, что освобождение – лишь средство достижения свободы, а не ее синоним. Это выявляет размер вреда, который может быть причинен нашему виду, и мы можем гордиться доставшейся нам ролью. Однако если мы хотим играть бóльшую роль, роль свободных людей, то нам следует научиться – или по крайней мере подражать – тому, как свободный человек терпит поражение. Свободный человек, когда он терпит поражение, никого не винит.

2.23. 265—39

Есть еще одно место, куда я всегда прихожу, бывая в Петербурге. Это дом номер 24 на Литейном проспекте, на фасаде которого установлена мемориальная доска: «В этом доме с 1955 по 1972 год жил поэт Иосиф Александрович Бродский».

Если бы у него была возможность выбора, он не покинул бы Советский Союз. Остался бы в Ленинграде, в доме 24 на Литейном проспекте, где жил с родителями.

В автобиографическом эссе «Полторы комнаты», созданном в 1985 году, Бродский напишет:

Наш почтовый адрес выглядел так: Литейный пр., д. 24, кв. 28. По нему мы получали письма, именно его я писал на конвертах, которые отправлял родителям. Упоминаю его здесь не потому, что это имеет какое-то значение, но потому, что моя рука никогда больше не выведет этого адреса.

В этом эссе, далеком от всякой политики, мы оказываемся в его квартире, узнаем его почтовый адрес и телефонный номер 265—39, в котором к моменту написания «Полутора комнат» не было уже никакого смысла, но которым Иосиф Александрович пользовался не одно десятилетие. Узнаем, как в этих стенах протекали его дни и что значило жить там, где «все было под рукой: Летний сад, Эрмитаж, Марсово поле», и чем была тогда телефонная связь.

Письма не доходили, оставался телефон: очевидно, проще прослушать телефонный разговор, нежели перлюстрировать и потом доставить письмо по адресу. Ох уж эти еженедельные звонки в СССР! Международные телефонные услуги никогда так не благоденствовали.

Мы не могли многого сказать при таком общении, нас вынуждали быть сдержанными, прибегать к обинякам и эвфемизмам. Все больше о погоде и здоровье, никаких имен, множество диетических советов. Главное было слышать голос, уверяя таким непосредственным способом друг друга во взаимном существовании. То было несемантическое общение, и нет ничего удивительного в том, что я не помню подробностей, за исключением отцовского ответа на третий день пребывания матери в больнице.

«Как Мася?» – спросил я. «Знаешь, Маси больше нет, вот так», – сказал он. «Вот так» оказалось здесь потому, что и в этом случае он попытался прибегнуть к эвфемизму.

2.24. Мы

В марте 2019 года журналист «Хаффингтон пост» Никола Миренци брал у меня интервью и среди прочего поинтересовался моим мнением о том, можно ли действительно настолько игнорировать власть, как это удавалось Бродскому в Советском Союзе в семидесятые.

На мой взгляд, ответил я, писатели, хотят они того или нет, находятся с политической властью по разные стороны баррикад. «Искусство всегда было вольно от жизни, – писал Виктор Шкловский в 1920-е годы, – и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью города».

«А не кажется ли вам, что сегодня в Италии дистанцироваться от власти слишком легко?» – спросил журналист.

Я согласился, что, безусловно, у меня ситуация гораздо более благоприятная, чем была у Бродского или Шкловского, вынужденных иметь дело с советской властью, или у русских писателей девятнадцатого века, которым приходилось быть начеку, остерегаясь царской охранки; но меньше всего мне хотелось бы возврата к диктатуре, даже если бы это позволило мне выглядеть героем.

Потому что уж кем-кем, а героем я точно не был – маленький, неприметный человек с массой недостатков. И тем не менее, каким бы малоприметным я ни казался, мир вокруг никогда не переставал меня удивлять. А писательство помогало разрабатывать тот самый внутренний механизм, отвечающий за удивление.

Каждый день, подходя к окну, я мог смотреть на улицу и снова видеть ее так, будто вижу в первый раз. Да и от жизни, внешне вроде бы заурядной и неприметной, я иногда получал хорошую встряску.

Никола Миренци попросил меня привести пример, и я вспомнил, как однажды, лет пятнадцать назад, разговаривал с мамой по телефону и вдруг, сам не знаю почему, осознал, как скверно я с ней обращаюсь. Дело было не только в этом телефонном звонке, я словно увидел себя со стороны и понял, что из всех людей, с которыми мне так или иначе приходится сталкиваться, почему-то именно к маме я отношусь хуже всего. «У тебя что, не все в порядке с головой? – спросил я себя. – В чем она виновата? Если она что и сделала – так это привела тебя в этот мир, любила тебя и, сколько ты себя помнишь, всегда тебе помогала!»

Это ощущение я не забуду никогда, до самой смерти, сказал я журналисту. С того момента наши отношения с мамой сильно изменились, а для меня изменился и весь мир.

Потому что, как говорил Лев Толстой, мы выстраиваем орбиты своих жизней вокруг людей, которые нас окружают. Меняется орбита – значит, меняется и наш мир.

– Вы считаете, что этого примера достаточно? – спросил Миренци.

– А вы считаете, что нет? – вопросом на вопрос ответил я.

– Мне кажется, это что-то очень личное.

– Знаете, в «Сентиментальном путешествии» Виктор Шкловский написал: «Если бы вместо того, чтобы пытаться делать историю, мы пытались просто считать себя ответственными за отдельные события, составляющие эту историю, то, может быть, это вышло бы и не смешно. Не историю нужно стараться делать, а биографию».

– Это очень похоже на напускную добродетель. Не боитесь, что вас могут в этом упрекнуть? – поинтересовался журналист «Хаффингтон пост» Никола Миренци.

Я ответил, что мне неловко говорить о себе и о том, как люди оценивают мои поступки. Но, оставив в стороне мою персону, я не думаю, что если человек хочет поступать хорошо, то причину нужно искать в напускной добродетели.

Лев Толстой, например, сколько себя помнил, «всею душою желал быть хорошим». Однако, если бы кто-то стал обвинять Толстого в напускной добродетели, я бы возразил, что он его плохо знает.

Многое из написанного Толстым несет печать ядовитого праведного гнева, гнева человека, не смирившегося с тем, что нашей жизнью, какой бы она ни была, распоряжаются другие, человека, который изо дня в день прилагал огромные усилия, чтобы идти собственным путем.

Если бы меня попросили выразить одной фразой, какие уроки я извлек из русской классики за сорок лет чтения и что понял о наших отношениях с властью, я бы ответил так: главное, чему я научился, – что мы сами выбираем, как прожить свою жизнь. В конце концов, что такое власть простыми словами? Это масштаб того, на что способен человек. Можно обладать огромным влиянием, не занимая никакого места в государственной иерархии.

3

Любовь

3.1. Чем все заканчивается

На первом курсе университета, помимо русского и французского, я изучал английский язык и прослушал курс по английской женской литературе девятнадцатого века, в рамках которого прочитал несколько прекрасных романов: «Грозовой перевал», «Гордость и предубеждение» и другие. Не во всех, но во многих из них главный вопрос, который оставался в центре внимания: поженятся ли герои?

Работая в конце девятнадцатого века над «Приключениями Тома Сойера», американец Марк Твен признавался, что не знает, как закончить эту историю, потому что детская история не может увенчаться свадьбой, как это обычно бывает в финале взрослых романов.

Так вот, размышляя о русских романах, я не могу вспомнить ни одного, который заканчивался бы свадьбой.

Отчасти это обусловлено тем, что, как правило, русские романы – истории с несчастливым концом (не так давно я узнал, что поклонники немого кинематографа счастливому концу, хеппи-энду, противопоставляют печальный «русский финал»; и еще мне нравится одно выражение, которое я слышал в России: оптимист – это плохо информированный пессимист). В русской литературе герои обычно не живут долго и счастливо и не умирают в один день. Иногда все заканчивается хорошо, как в повести Пушкина «Капитанская дочка», рассказывающей историю любви. Однако даже здесь в центре внимания – прежде всего Пугачевский бунт. А самое сильное впечатление производят, пожалуй, два персонажа: во-первых, Емельян Пугачев, который в начале книги, примеряя почти новый заячий тулуп, разрывает его по швам, так что слышен треск ниток, а в конце, перед самой казнью, узнав в толпе рассказчика, кивает ему головой, «которая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу»; и во-вторых, слуга Савельич и его незабвенные методы воспитания юного барина, о которых Пушкин сообщает следующее:

В то время воспитывались мы не по-нонешнему. С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина и прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу. «Слава богу, – ворчал он про себя, – кажется, дитя умыт, причесан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги и нанимать мусье, как будто и своих людей не стало!»

Бопре в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом приехал в Россию pour être outchitel [12], не очень понимая значение этого слова. Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности. Главною его слабостию была страсть к прекрасному полу; нередко за свои нежности получал он толчки, от которых охал по целым суткам. К тому же не был он (по его выражению) и врагом бутылки, т. е. (говоря по-русски) любил хлебнуть лишнее. Но как вино подавалось у нас только за обедом, и то по рюмочке, причем учителя обыкновенно и обносили, то мой Бопре очень скоро привык к русской настойке и даже стал предпочитать ее винам своего отечества, как не в пример более полезную для желудка. Мы тотчас поладили, и, хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочел наскоро выучиться от меня кое-как болтать по-русски, – и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому случаю.

Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь в преступной слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность. Матушка шутить этим не любила и пожаловалась батюшке. У него расправа была коротка. Он тотчас потребовал каналью француза. Доложили, что мусье давал мне свой урок. Батюшка пошел в мою комнату. В это время Бопре спал на кровати сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Москвы географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириной и добротою бумаги. Я решился сделать из нее змей и, пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к Бопре, разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Бопре в смятении хотел было привстать и не мог: несчастный француз был мертво пьян. Семь бед, один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей и в тот же день прогнал его со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и кончилось мое воспитание.

3.2. Даже Анна Каренина

Перебирая в памяти любовные романы, вы наверняка назовете «Анну Каренину», где перед читателями разворачиваются как минимум две истории любви: роман Анны и Вронского и чувство, вспыхнувшее между Левиным и Кити.

Однако я бы с этим поспорил.

Если уж говорить о любовных романах, то «Анна Каренина» не имеет к ним никакого отношения.

Все, что после прочтения запечатлелось у меня в памяти и осталось перед глазами, это вовсе не любовь Анны и Вронского и уж тем более не любовь Кити и Левина; если я что-то и запомнил – так это уши Алексея Александровича Каренина, сломанную спину Фру-Фру, скаковой лошади Вронского, монолог Анны в конце романа и финальную трагедию, не имеющую ничего общего со всем остальным. Чуть ниже я объясню свою мысль, но сначала сделаю небольшое отступление: если вы еще не читали «Анну Каренину» и не знаете, чем заканчивается роман, то следующую главу вам лучше пропустить.

3.3. Спойлер

А всем остальным хочу рассказать вот о чем. Несколько лет назад я проводил литературный семинар, где разбирал статью Бориса Эйхенбаума [13] «О. Генри и теория новеллы», в которой автор отмечает, что «новелла накопляет весь свой вес к концу», «тяготеет именно к максимальной неожиданности финала», и приводит в качестве примера пушкинский цикл «Повести Белкина»: «В „Повестях Белкина“ Пушкин стремится к тому, чтобы конец новеллы совпадал с вершиной сюжета и создавал бы эффект неожиданной развязки (ср. „Метель“, „Гробовщик“)», тогда как в романе, по мнению Эйхенбаума, финал – «пункт ослабления, а не усиления, и кульминация основного движения должна быть где-нибудь до конца. ‹…› После кульминационного пункта должен быть тот или другой скат».

«В романе, – развивает он свою мысль, – огромную роль играет техника торможения, сцепления и спайки разнородного материала, уменье развернуть и связать эпизоды, создать разнообразные центры, вести параллельные интриги и т. д.». По мнению литературоведа, роман строится по синкретическому принципу, исходит из необходимости конструктивного единства, скрепляющего «большую форму, где неизбежно образуются разные центры, параллельные линии, выдвигается описательный материал и т. д.». Это «задача на разные правила, решаемая при помощи целой системы уравнений с разными неизвестными, в которой важнее промежуточные построения, чем последний ответ».

Толстой, утверждает Эйхенбаум, «не мог кончить „Анну Каренину“ смертью Анны – ему пришлось написать еще целую часть».

После этих слов из аудитории донесся голос одной из юных слушательниц: «О нет! Зачем вы рассказали, чем все закончилось? Я хотела сама прочитать!»

В этот раз я тоже все рассказал, но предупредил читателей заранее, так что прошлый урок я усвоил.

Размышления Эйхенбаума о финале «Анны Ка-рениной» вполне применимы и к ее началу. Главная героиня, чье имя носит книга, появляется в романе только в начале восемнадцатой главы.

3.4. Скобки

Есть еще одна книга, которую можно было бы принять за любовный роман. Тем более что ее вторая часть начинается словами:

За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!

За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!

Возможно, это лишь мое мнение, но мне кажется, что этот роман – а речь идет о «Мастере и Маргарите» – можно воспринимать как угодно, но только не как любовный роман. Я бы назвал его теологическим, а его главные герои, с моей точки зрения, не Мастер и Маргарита (они тоже появляются в романе далеко не на первой и даже не на сотой странице), а Воланд (дьявол) и Понтий Пилат, который у Булгакова, как ни удивительно, не умывает руки [14] и любит одно-единственное существо – собаку Бангу.

Песня группы The Rolling Stones, навеянная этим романом и названная «Сочувствие к дьяволу» (Sympathy for the Devil), пожалуй, могла бы называться «Сочувствие к Понтию Пилату» (Sympathy for Pontius Pilate), а то и вовсе «Это не песня о любви» (This in Not a Love Song).

Но давайте вернемся к Анне Карениной.

3.5. И снова Каренина

Я читал «Анну Каренину» четыре раза, и каждый раз мне казалось, что это какой-то другой роман. Почему? Думаю, потому, что менялся я сам.

В романе есть четыре момента, которые, врезавшись в память, каждый раз по-новому волновали меня.

Момент номер один – первое же предложение: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Такое начало невозможно забыть. Толстой словно говорит вам: «Не верите? А вы попробуйте прочитать эти восемьсот двадцать три страницы, тогда и посмотрим, кто прав». Я четыре раза перечитал эти восемьсот двадцать три страницы, и в конце концов мне уже было совершенно неважно, кто прав.

Второй момент – когда Анна возвращается из Москвы в Петербург и ночью, воспользовавшись остановкой поезда на какой-то станции, выходит на платформу подышать. В Москву она приезжала по просьбе брата, Стивы Облонского: изменив жене с гувернанткой-француженкой, он надеялся, что сестра поможет ему помириться с супругой. Анне удалось уговорить Долли, она простила мужа; а вечером Каренина отправилась на бал. Кити, младшая сестра Долли, тоже бывшая на балу, с нетерпением ждала, когда же молодой офицер Алексей Вронский официально попросит ее руки. Однако Вронский, очарованный Анной Карениной, и не думал делать Кити предложение. И вот, когда следующей ночью, уладив семейные дела Стивы и невольно расстроив планы Кити, Анна по пути домой выходит из вагона и дышит зимним воздухом, она внезапно замечает на платформе Вронского. И заговаривает с ним.

– Я не знала, что вы едете. Зачем вы едете? – сказала она, опустив руку, которою взялась было за столбик.

И неудержимая радость и оживление сияли на ее лице.

– Зачем я еду? – повторил он, глядя ей прямо в глаза. – Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы, – сказал он, – я не могу иначе.

Хочу отметить, что я не считаю Вронского каким-то необыкновенным героем, но эта фраза кажется мне необыкновенной.

«И в это же время, – пишет Толстой, – как бы одолев препятствия, ветер засыпал снег с крыши вагона, затрепал каким-то железным оторванным листом, и впереди плачевно и мрачно заревел густой свисток паровоза. Весь ужас метели показался ей еще более прекрасен теперь. Он сказал то самое, чего желала ее душа, но чего она боялась рассудком. Она ничего не отвечала, и на лице ее он видел борьбу».

Еще один эпизод в «Анне Карениной», запечатлевшийся у меня в памяти, – это сцена на вокзале несколько часов спустя, когда поезд прибывает в Петербург и первое, что Анна Аркадьевна видит, выйдя из вагона, – лицо мужа, приехавшего встретить ее. «Ах, Боже мой! отчего у него стали такие уши?» – думает она, хотя уши у него такие же, как всегда, просто Анна словно увидела мужа впервые.

И последний незабываемый момент – свидание с сыном Сережей. Когда Анна ушла к любовнику, муж запрещал ей видеться с сыном, а мальчику говорил, что его мать умерла. И вот рано утром в день рождения Сережи Анна тайком приходит в дом супруга и решительно направляется в комнату сына, который вот-вот должен проснуться; несмотря на запрет, слуга впускает ее и сопровождает до дверей. Остановившись перед Сережиной комнатой, Анна Каренина, неверная жена и падшая женщина, «услыхала звук детского зеванья. По одному голосу этого зеванья она узнала сына и как живого увидала его пред собою»: увидела его, такого маленького, уже не спящего, но еще не до конца проснувшегося. И каждый раз, перечитывая книгу – а в последний раз я брал ее в руки в 2018 году, когда мне было пятьдесят пять, – я пробегаю эту сцену с тем же жадным интересом, с каким, будучи восьмилетним мальчиком, читал «Вокруг света за восемьдесят дней» Жюля Верна, всегда с тем же чувством – и в первый, и во второй, и в третий, и в четвертый раз. Вот вам еще один спойлер.

Я перечислил четыре момента, но хочу отметить еще два.

3.6. Финал

Толстому многое прекрасно удается, и, среди прочего, он, на мой взгляд, великолепно выстраивает монологи. Чрезвычайно сильное впечатление, в частности, произвел на меня внутренний монолог Анны за несколько часов до смерти, в седьмой части романа.

Да и финал «Анны Карениной», заключительные строки, – это внутренний монолог Константина Левина, женившегося на Кити и получившего все, чего он хотел: любовь увенчалась браком, в браке родились дети. И тем не менее он чувствует, что с ним что-то не так: по-прежнему сердится на слуг, бывает недоволен женой, досадует на гостей. Левин все еще в поисках – даже на последних страницах романа он ищет веру.

И возможно, обретает ее.

Обретает очень быстро, пожалуй, даже слишком, две-три фразы – и готово. А может, все не совсем так. Он осознает, что в нем крепнет новое чувство, но не знает, вера это или что-то другое, о чем и рассуждает в финальных строках романа:

А вера – не вера – я не знаю, что это такое, – но чувство это так же незаметно вошло страданиями и твердо засело в душе. Так же буду сердиться на Ивана-кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, – но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее – не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!

Конец.

С моей точки зрения, это очень похоже на хеппи-энд. Несколько разочаровывающий и не совсем русский счастливый финал. Что-то вроде «и жили они долго и счастливо». Или, говоря точнее: «И будут они жить долго и счастливо, основывая свою жизнь на принципах справедливости и добра – с большой буквы „Д“. Ура, ура, аллилуйя, какая красота, какое счастье!»

Если хотите знать мое мнение, «Анна Каренина» – роман, пожалуй, с лучшим началом из всех, которые я когда-либо читал, и с одним из самых неудачных и разочаровывающих финалов.

Дело вкуса, конечно, кому-то, возможно, нравится именно такой финал. Мне он не нравится и не нравился никогда, у меня даже создалось впечатление, что писался он в спешке. В связи с этим на память приходит письмо Толстого литературному критику Николаю Николаевичу Страхову, написанное в августе 1875 года:

Берусь теперь за скучную, пошлую А[нну] Карен[ину] и молю Бога только о том, чтобы Он мне дал силы спихнуть ее как можно скорее с рук, чтобы опростать место – досуг очень мне нужный – не для педагогических, а для других, более забирающих меня занятий. Педагогические занятия я люблю так же, но хочу сделать усилие над собой, чтобы не заниматься ими.

3.7. Гений

Все знают, что обстоятельства второго сватовства Левина к Кити, когда она приняла его предложение, очень схожи с теми, в которых Лев Николаевич делал предложение своей возлюбленной Софье Андреевне Берс, ставшей в замужестве Софьей Андреевной Толстой и позднее писавшей в дневнике:

Гению надо создать мирную, веселую, удобную обстановку, гения надо накормить, умыть, одеть, надо переписать его произведения бессчетное число раз, надо его любить, не дать поводов к ревности, чтоб он был спокоен, надо вскормить и воспитать бесчисленных детей, которых гений родит, но с которыми ему возиться и скучно и нет времени, так как ему надо общаться с Эпиктетами, Сократами, Буддами и т. п. и надо самому стремиться быть ими.

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

3.8. Кое-что о планетах

Выше я вспоминал, как, давая интервью журналисту «Хаффингтон пост», привел слова Толстого о том, что мы выстраиваем орбиты своих жизней вокруг тех, кто рядом с нами, а когда меняется орбита – меняется и наш мир. Мне всегда казалось, что я прочитал это в романе «Война и мир».

Я перечитал «Войну и мир», но не нашел там этих слов. Решив, что фразу нужно искать в «Анне Карениной», перечитал и ее, но тоже ничего похожего не нашел.

Орбиты в этих романах нигде не упоминаются.

И тут я вспомнил, что в третий раз перечитывал «Анну Каренину» в 2005 году, сразу после расставания с матерью моей дочери, и мне тогда показалось, что книга очень созвучна тому, что происходило со мной, с моими переживаниями.

Со мной такое случается.

Наверное, в каком-то смысле так оно и было, что-то в романе перекликалось с моими ощущениями в тот период.

Потому что образ движущихся орбит был навеян чтением «Анны Карениной». Очень точный образ, хотя в романе я его не нашел.

Точно так же на протяжении многих лет я был уверен, что у Анны Ахматовой есть строка: «Жизнь страшна и чудесна». Я не раз приводил эту цитату на лекциях, повторяя: «Как писала Ахматова, жизнь страшна и чудесна».

И как-то раз одна девушка спросила у меня, из какого стихотворения Ахматовой эта цитата. Я принялся искать источник, но безрезультатно.

По всей видимости, Ахматова никогда не говорила, что «жизнь страшна и чудесна». Но сама мысль показалась мне очень верной.

К тому же, как выяснилось позднее, это фраза из повести Чехова «Степь». Если я ничего не путаю.

Как тут не вспомнить Генриха Бёлля, который говорил, что, читая «Войну и мир», он не может не думать о Берлинской стене.

И хотя трудно даже вообразить, чтобы в «Войне и мире» Толстой говорил о Берлинской стене, но, по моим ощущениям, немецкий писатель прав. Думаю, если бы я был немцем во времена Бёлля, эпопея Льва Толстого, скорее всего, тоже напоминала бы мне о Берлинской стене.

3.9. Самоучитель беллетристики

В сборнике статей «Литература факта», изданном в 1929 году, представлена статья Осипа Брика, в которой упоминается такой эпизод: «Вскоре после Октябрьского переворота Горький получил от крестьян какой-то деревни письмо с просьбой: „Дорогой Алексей Максимович, почему это только буржуй танцует, а мы не танцуем? Пришлите нам, пожалуйста, самоучитель танцев“».

Знакомясь с пролетарскими романами, выходившими в конце 1920-х годов, Брик ловит себя на мысли, что, наверное, так же рассуждали и пролетарские писатели, которые вполне могли написать Максиму Горькому: «Почему это только у буржуев беллетристика, а у нас беллетристики нет? Пришлите нам самоучитель беллетристики».

«В результате, – заключает Брик, – самоучитель беллетристики как-то существует, и по нему пишется рабоче-крестьянская беллетристика».

Тенденции, на которые критик обратил внимание в конце двадцатых годов, давали о себе знать еще не одно десятилетие, и даже позднейшая советская литература, включая вполне удачные и пользовавшиеся успехом книги (например, повесть «Оттепель» Ильи Эренбурга или роман «Не хлебом единым» Владимира Дудинцева), сегодня производит очень странное впечатление. Структурно эти книги напоминают типичные западные романы девятнадцатого века с той разницей, что внимание в них не акцентируется на долгожданной свадьбе в финале и главные герои не задаются вопросом, встретит ли, скажем, Маша любовь, о которой так мечтает; их больше волнует другое – сможет ли, допустим, фабрика «Скороход» достичь объемов производства, предусмотренных пятилетним планом.

3.10. Любить в обыденной жизни

В одной из бесед с Сереной Витале Виктор Шкловский говорит, что искусство всегда поглощено жизнью: «Что мы делаем в искусстве? Мы воскрешаем жизнь. Человек так занят жизнью, что забывает ее жить. Говорит: завтра, завтра. А это и есть настоящая смерть. Так в чем же великая заслуга искусства? В жизни. Жизни, которая видится, ощущается, живется».

Мне кажется, одна из особенностей русской литературы в том, что она не говорит «завтра, завтра», а обращает внимание на то, что происходит сегодня, чем наполнена наша повседневная жизнь (даже когда напрямую не говорит об этом, как в случае с моим расставанием или Берлинской стеной), и еще мне кажется, что русский язык прекрасно адаптирован к повседневной жизни.

А вот так ли обстоит дело с итальянским, даже не знаю.

Есть некоторые слова, например amare («любить») или felicità («счастье»), которые мне всегда было трудно произносить. Мне кажется, я ни разу в жизни никому не говорил: «Ti amo» («Я тебя люблю»), даже матери моей дочери, даже самой дочери; и у меня такое ощущение, что, если я это произнесу, мое лицо разлетится на осколки. Пару лет назад, будучи уже зрелым человеком – мне давно перевалило за сорок, – я задался вопросом, почему мне так трудно использовать эти слова. Возможно, дело в том, ответил я себе, что их нет в пармском диалекте.

В пармском диалекте не существует названия для счастья. В Парме говорят не «Sono stato felice» («Я был счастлив»), а «A son stè ben» («Мне было хорошо»); там не скажут: «Ti amo» («Я тебя люблю»), а скажут: «At voj ben» («Ты мне дорог»). И вот, размышляя о родном языке, впитанном мною в Парме, об этом вместилище моих чувств и эмоций, я понимаю, что, когда речь заходит о переживаниях, вариант у меня только один: мысленно возвращаться в пармское детство и черпать слова из сложившегося тогда лексикона.

Несколько лет спустя, в 2016-м, я перевел рассказ Николая Лескова «По поводу „Крейцеровой сонаты“», действие которого начинается в феврале 1881 года, в день похорон Достоевского. Рассказчик, а это сам Лесков, вернувшись с похорон домой, принимает у себя незнакомую даму, скрывающую лицо под вуалью. От нее он узнает, что она тоже была на похоронах и что ей несколько раз случалось беседовать с писателем, которого сегодня провожали в мир иной. Дама хочет сделать Лескову одно признание и попросить у него совета.

Лесков опасается, что «вслед за этим последует откровение политического характера», но, как человек добрый, скрепя сердце соглашается ее выслушать. Дама признается:

– Я неверная жена! Я изменяю моему мужу.

«К стыду моему, должен сказать, что с сердца моего при этом открытии спала великая тяжесть; о политике, очевидно, не было и помину», – отмечает рассказчик и, выслушав историю незнакомки, спрашивает, что она собирается делать.

«Я хочу все открыть моему мужу, и хочу непременно сделать это сегодня», – говорит дама, и Лесков интересуется, какой человек ее супруг, затем расспрашивает о ее любовнике:

– Вы его любите?

– Люблю. Это, знаете, странное слово, которое у каждого на губах, но очень немногие его понимают. Любить – все равно что быть предназначенной к поэзии, к праведности. На это чувство способны очень немногие. Крестьянки наши вместо слова любить употребляют слово жалеть; они не говорят: он меня любит; они говорят: он меня жалеет. Это, по-моему, гораздо лучше, и тут больше простого определения; слово любить-жалеть значит: любить в обыденном смысле.

Вот такая история.

3.11. 28 января 1881 года

Еще одно место, которое я посещаю каждый раз, когда приезжаю в Петербург, – дом номер пять в Кузнечном переулке, последний из двадцати петербургских адресов Фёдора Михайловича Достоевского. Сегодня здесь находится его литературно-мемориальный музей.

В «Дневнике писателя» Достоевский характеризует себя так: «Что же касается до того, какой я человек, то я бы так о себе выразился: „Je suis un homme heureux qui n’a pas l’air content“, то есть по-русски: „Я человек счастливый, но – кое-чем недовольный…“».

Каждое посещение музея сегодня, сто сорок лет спустя, дарит бесценные эмоции. И создает такое впечатление, что в конце жизни Достоевский действительно обрел если не свет, то по крайней мере покой, как главный герой романа Булгакова «Мастер и Маргарита».

В этой квартире 28 января 1881 года сердце Достоевского остановилось. Посетителям музея показывают коробку из-под табака фирмы «Лаферм» с надписью карандашом: «28-го января 1881-го года. Сегодня умер папа». Надпись сделана рукой его дочери Любови, которой тогда было одиннадцать лет.

3.12. Мать

Любовь Достоевская – дочь Фёдора Михайловича и его второй жены Анны Григорьевны (в девичестве Сниткиной), стенографистки, нанятой писателем в 1866 году, когда он должен был меньше чем за месяц написать и передать в издательство роман «Игрок». В противном случае издатель Стелловский на девять лет получил бы право публиковать все его сочинения, прошлые и будущие.

И вот рукопись закончена и сдана в срок, и Достоевский приглашает Анну Григорьевну, чтобы рассказать ей о следующей книге, которую он задумал.

В книге «Достоевский в Петербурге» Евгения Саруханян так описывает этот разговор:

8 ноября 1866 года, когда Анна Григорьевна снова пришла к Достоевскому работать, он сказал ей, что задумал новый роман, но с концом не может сладить и просит ее совета. «Я с гордостью приготовилась „помогать“ талантливому писателю», – пишет в своих воспоминаниях Анна Григорьевна.

– Кто же герой вашего романа?

– Художник, человек уже не молодой, ну, одним словом, моих лет.

В ответ на ее просьбу рассказать что-либо о романе «полилась блестящая импровизация. Никогда, ни прежде, ни после не слыхала я от Фёдора Михайловича такого вдохновенного рассказа, как в этот раз. Чем дальше он шел, тем яснее казалось мне, что Фёдор Михайлович рассказывает свою собственную жизнь, лишь изменяя лица…»

Для своего героя Фёдор Михайлович не пожалел темных красок: герой был преждевременно состарившийся человек, неизлечимо больной, хмурый, подозрительный, правда, с нежным сердцем, но не умеющий высказывать свои чувства; художник, может быть, и талантливый, но неудачник, не успевший ни разу в жизни воплотить свои идеи в тех формах, о которых мечтал…

– И вот, – продолжал свой рассказ Фёдор Михайлович, – в этот решительный период своей жизни художник встречает на своем пути молодую девушку ваших лет или на год-два постарше. Назовем ее Аней, чтобы не называть героиней. Это имя хорошее… Возможно ли, чтобы молодая девушка, столь различная по характеру и по летам, могла полюбить моего художника? Не будет ли это психологическою неверностью? Вот об этом-то мне и хотелось бы знать ваше мнение, Анна Григорьевна.

– Почему же невозможно? Ведь если, как говорите вы, ваша Аня не пустая кокетка, а обладает хорошим, отзывчивым сердцем, почему бы ей не полюбить вашего художника? Что в том, что он болен и беден? Неужели же любить можно лишь за внешность и богатство?..

Он помолчал, как бы колеблясь.

– Поставьте себя на минуту на ее место, – сказал он дрожащим голосом. – Представьте, что этот художник – я, что я признался вам в любви и просил быть моей женой. Скажите, что бы вы мне ответили?..

– Я бы вам ответила, что вас люблю и буду любить всю жизнь! – вырвалось у Анны Григорьевны.

Накануне женитьбы Ф. М. Достоевский нашел новую квартиру на Вознесенском проспекте.

В той же книге Евгении Саруханян мы читаем:

Спустя много лет после смерти Достоевского к Анне Григорьевне обратился молодой композитор Сергей Прокофьев, собиравшийся написать оперу по роману «Игрок», с просьбой принять его. Когда они уже прощались, Прокофьев, поблагодарив за помощь, попросил вдову писателя написать несколько слов ему в альбом. Это необычный альбом, предупредил композитор, и писать в нем можно только о том, что связано с солнцем.

Анна Григорьевна взяла перо, подумала и написала: «Солнце моей жизни – Фёдор Достоевский. Анна Достоевская».

И знаете, что самое странное?

Что это радостное чувство, этот очень американский хеппи-энд венчает жизненный путь одного из самых больших мучеников русской литературы девятнадцатого века, писателя, которому, наверное, даже в голову не пришло бы рассуждать о счастливых семьях.

4

Быт

4.1. Альбин и Ксана

Русский язык я начал изучать в 1988-м, и за эти годы учителей по языку и литературе у меня было немало. Но, пожалуй, больше всего о России поведала мне одна семейная пара, живущая в Санкт-Петербурге на Васильевском острове. Я говорю об Альбине Конечном и Ксане Кумпан.

Их лекции я никогда не посещал, зато часто навещал их дома, и мы вместе ужинали. И вот во время одной из таких посиделок Альбин стал вспоминать, как несколько лет назад за тем же столом, где мы тогда ужинали, они сидели вместе с Юрием Михайловичем Лотманом (Ксана была ученицей Лотмана), который в какой-то момент огляделся по сторонам и произнес: «Если бы тут сейчас был иностранец, то, осмотревшись в этой квартире, он наверняка увидел бы гораздо больше, чем видим мы, потому что мы разучились видеть наш быт».

Передавая эту фразу на итальянском, я не перевожу использованное Лотманом слово «быт». Мне кажется, в итальянском языке нет слова, которое точно передавало бы его смысл.

Так бывает, с какого бы языка и на какой вы ни переводили, в том числе и на русский. Всегда найдутся непереводимые слова. Вот, например, еще одно, которое не поддается переводу: похмелье.

4.2. Похмелье

Похмелье – состояние, в котором пребывает Степан Богданович Лиходеев, или просто Стёпа, в начале седьмой главы первой части романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»:

Если бы в следующее утро Стёпе Лиходееву сказали бы так: «Стёпа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!» – Стёпа ответил бы томным, чуть слышным голосом: «Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану».

Не то что встать, – ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же разнесет на куски. В этой голове гудел тяжелый колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненно-зеленым ободком, и в довершение всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта связана со звуками какого-то назойливого патефона.

Стёпа старался что-то припомнить, но припоминалось только одно – что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой в руке и пытался поцеловать какую-то даму, причем обещал ей, что на другой день, и ровно в полдень, придет к ней в гости. Дама от этого отказывалась, говоря: «Нет, нет, меня не будет дома!» – а Стёпа упорно настаивал на своем: «А я вот возьму да и приду!»

Ни какая это была дама, ни который сейчас час, ни какое число, ни какого месяца – Стёпа решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять, где он находится. Он постарался выяснить хотя бы последнее и для этого разлепил слипшиеся веки левого глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало. Стёпа наконец узнал трюмо и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати.

Так что же случилось накануне вечером со Степаном Богдановичем Лиходеевым, известным как Стёпа? Он слишком много выпил. И теперь пребывал в том состоянии, которое русские называют похмельем, обозначая этим словом и физическое самочувствие (опухший язык, ломоту в костях, головную боль), и, так сказать, душевное (провалы в памяти, чувство стыда, ощущение, что сделал что-то плохое, хотя и неясно, что именно).

Как переводить слово «похмелье» на другие языки? В итальянском, казалось бы, одним из вариантов могло бы быть postumi («последствия»), но в словаре Ковалева или в словарях издательства «Дзаникелли» приводятся несколько иные выражения с этим словом: «последствия пневмонии», «последствия правительственного кризиса».

Нет, postumi – слово скорее из медицинского или политического лексикона, не имеющее ничего общего с практической стороной похмелья и уж тем более – с состоянием Степана Богдановича Лиходеева, которого автор именует Стёпой.

И вот Стёпа, в конце концов кое-как разлепив веки, «увидел себя в трюмо, а рядом с зеркалом увидел неизвестного человека, одетого в черное и в черном берете».

Неизвестный здоровается с ним: «Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович!» И дает совет: «Следуйте старому мудрому правилу – лечить подобное подобным. Единственно, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской».

Это прозвучавшее из уст Воланда старое мудрое правило, которое помогает справиться с похмельем, описывается русским глаголом, тоже не поддающимся переводу: «опохмелиться».

Казак Чуб, один из главных персонажей повести Гоголя «Ночь перед Рождеством» (1832), ругается, разозлившись на того, кто украл с неба луну: «Чтоб ему не довелось, собаке, поутру рюмку водки выпить!» То есть – чтобы ему нечем было опохмелиться.

4.3. Чтобы опохмелиться

Как-то в начале 2000-х, приехав в Санкт-Петербург, я зашел в гости к одному российскому издателю, жившему в центре. Парадное его дома выходило в типичный петербургский двор, посреди которого стояли скамейки.

Когда по дороге обратно я выходил из парадного, сидевшая на скамейке женщина, едва завидев меня, поднялась, протянула руку и зашагала мне навстречу. Приблизившись вплотную и поднеся руку прямо к моему носу, она проговорила: «Чтобы опохмелиться».

Если бы надо было перевести на человеческий язык то, что сказала мне тогда во дворе эта гражданка, я бы сформулировал таким образом: «Не будете ли вы так любезны дать мне пару рублей, чтобы я могла купить себе выпить и выйти из этого невыносимого состояния, в котором оказалась в силу того, что вчера немного перебрала?»

Примерно в этом и заключается смысл выражения «чтобы опохмелиться». На грани непереводимого.

Как и «похмелье». Как и «быт».

4.4. Жизнь

В величайшем произведении Пушкина, которое мы и сегодня считаем «энциклопедией русской жизни», один из критиков девятнадцатого века увидел лишь «ничтожные картины ничтожной жизни».

Многие современники поэта, читавшие роман «Евгений Онегин», были неприятно поражены сценами провинциальной свадьбы, описанной языком поэзии.

«Зачем он об этом рассказывает? – недоумевали они. – Мы и сами прекрасно это знаем».

Именно такие вещи, попавшие в поле зрения Пушкина и хорошо известные его современникам, а сегодня так высоко ценимые нами, тем более рассказанные с такой очаровательной легкостью, это и есть быт, повседневная жизнь.

Мы не можем выйти из искусства, – говорит Юрий Лотман в «Беседах о русской культуре», – как не можем выйти из языка, поскольку даже когда мы молчим, мы молчим на каком-то языке.

И поэтому искусство – это мы. Мы пронизаны искусством. Оно болеет, потому что мы сами болеем, особенно сейчас. Охваченные болезнью, мы жалуемся на больное искусство. Но, как говорит пословица, нечего на зеркало пенять, коли рожа крива.

В вышедшем в 2014 году сборнике эссе «Костер и рассказ» итальянский философ Джорджо Агамбен говорит, что искусство не делает невидимое видимым, оно делает видимое – видимым.

Это и есть быт. Повседневная жизнь.

4.5. Например

Незадолго до Рождества 2018 года одна газета попросила меня написать рождественское эссе. Я хочу привести здесь текст, родившийся у меня тогда, а зачем я это делаю, объясню позже: возможно, это не так уж очевидно.

Признаюсь, мне не очень приятно говорить об этом в такой момент, накануне праздников, но почему-то с трудом верится, что Иисус Христос родился 25 декабря нулевого года. Государственные органы Италии не вызывают у меня большого доверия, и это сегодня, в 2018 году от Рождества Христова, что уж говорить о палестинском загсе 2018 лет назад. Тем не менее, как и большинство из нас, в эти дни я тоже погружаюсь в рождественскую атмосферу, которая, как мне кажется, очень тяготеет к сакральному, но так и не достигает его.

Несколько лет назад (если быть точным, восемь лет назад, в декабре 2010 года) в Модене открылась выставка под названием «Сакральное пространство», проходившая в Городском музее искусств, в Палаццине деи Джардини и Палаццо Санта-Маргерита. Меня попросили написать несколько страниц о сакральном, с тем чтобы это можно было использовать в аудиогиде. Признаюсь, у меня возникли трудности.

Но потом мало-помалу появился вот такой текст:

«Нам очень не хватает в жизни, скажем так, некоторых вещей, о которых даже говорить бывает трудно: такие простые слова „моя жизнь“, не говоря уже о смерти, „моя смерть“, „смерть отца“, вообще „смерть как таковая“; ты думаешь, что вещи, которых тебе не хватает, скорее всего, связаны с развенчанными авторитетами, которых больше нет; когда-то они для тебя что-то значили, а сейчас уже, по-видимому, не играют никакой роли, однако одного знания мало, мало просто понимать это, и, когда ты думаешь о том, чего тебе не хватает, ты представляешь себе некую сакральную фигуру, нечто, имеющее сакральный смысл, но это не то, что первым приходит в голову, тут у каждого что-то свое, для кого-то это родина, для кого-то – семья, для одних это закон, для других – свобода или Бог – тот Бог, который занимает так много места в наших разговорах; но сейчас речь не о словах, мы говорим о жизнях, о тех моментах, когда мир – еще одно слово, о котором так непросто говорить, слово „мир“, – когда мир наносит тебе удар, словно хочет доказать, что он существует, он выдергивает тебя из задумчивости, будто дергает за куртку (представь, что на тебе куртка), и показывает, мол, смотри, я здесь; он всегда был здесь, просто ты о нем забыл, и ты улавливаешь этот звук, этот гул сфер, он может таиться в мелочах, в тех мгновениях, которые ты ни в чем таком не заподозрил бы, например, когда ты развешиваешь постиранное белье, потом уходишь, а вернувшись домой, вдыхаешь запах марсельского мыла, или когда покупаешь новый компьютер и загружаешь текстовый редактор, или когда гуляешь с дочерью в центре города и оборачиваешься, проверяя, не отстала ли она, смотришь на нее и думаешь: „Какая она красивая!“, или когда подписываешь договор на подключение газа, или когда замечаешь, что деревья выглядят как-то иначе и говоришь себе: „Осенний сад совсем другой“. Каждый раз, когда просыпаешься от чувства голода. Когда слышишь, как кто-то очень тщательно подбирает слова. Когда зашиваешь карманы пиджака. Когда тебе двадцать и ты пьешь молодое вино нового урожая, оно похоже на фруктовый сок, в нем нет и пяти градусов. Когда собираешься съехать с квартиры, где прожил три года, и, обходя комнаты в последний раз, находишь огарок свечи, которую зажигал в первый день, как только въехал, когда электричество еще не подключили. Когда развешиваешь одежду и незаметно для себя начинаешь что-то напевать. Когда бродишь утром по центру города, а все места, куда тебе нужно попасть, еще закрыты, и ты заходишь в бар и проводишь там полчаса в толпе пенсионеров, так же увлеченных повседневными разговорами, как дети – качелями в парке в хорошую погоду. Когда тебе всего три года, и папа называет тебя гавриком, а тебе слышится галстук: папа с тобой шутит, и это так здорово. Когда тебе шестнадцать, ты работаешь на фабрике по производству ветчины, возвращаешься домой после восьмичасовой смены и от переполняющей тебя радости ерошишь себе волосы. Когда дедушка сажает тебя на плечи и бежит наперегонки с другими, и вы с дедушкой выигрываете забег, ты самый юный участник и еще никогда не выигрывал. Когда ты поднимаешься по дороге в Апеннинах, наступает ночь, тебе двадцать шесть лет, вы идете вместе с девушкой, ты держишь ее за руку, и за очередным поворотом дороги перед вами разливается море светлячков, и вы думаете: как странно, столько светлячков, наверное, что-то случилось. Иногда, когда режешь хлеб. Когда ты один и куда-то собираешься. Когда разговариваешь и кажется, что слышишь голос отца, которого нет в живых уже одиннадцать лет».

И на этом я поставил точку. В памяти всплывали, как видите, не какие-то особенные праздники, а мимолетные драгоценные мгновения, обыденные незаметные вещи, множество маленьких рождеств – бесчисленных маленьких рождений, случившихся в понедельник, или в среду, или в любой другой день.

Вынужден признаться в своей слабости, но тогда, восемь лет назад, мне так понравился этот перечень, что я попросил гостей своего блога (у меня есть блог, носящий мое имя: www.paolonori.it) тоже присылать списки таких будничных сакральных мгновений.

Одним из первых откликнулся некий господин, который не представился и который, как я догадываюсь, работает учителем. Вот что он написал: «Новая кухня, вся белого цвета, на которую смотришь и думаешь: „Представляю, как здесь будет красиво, когда появится клубника“. И двадцать склоненных голов одиннадцатилетних детей, так увлеченных выполнением задания, что они даже забывают о вашем присутствии».

Буквально сразу написала моя подруга Изабел-ла, математик по профессии: «Рука маленького ребенка, выводящая рисунок. Дочитанная до конца книга – восемьсот страниц, – которая тебе очень понравилась. Первый весенний вечер, когда ты поздно уходишь с работы, а на улице еще светло. Когда двухлетняя племянница, с которой ты играешь, берет твое лицо обеими ручками и целует тебя в лоб. Простые числа. Когда раскладываешь носки и обнаруживаешь, что без пары не остался ни один».

А еще откликнулась девушка Марина: «Когда вы покупаете книгу и можете загибать страницу, как закладку, чтобы легко найти, где остановились, чего нельзя делать с книгами из библиотеки. Когда приходите домой поздно вечером, а на подушке лежит записка от дочери: „Сладких снов! Поцелуй меня, даже если я уже засну“. Когда удается платить налоги ежеквартально. (Какое неприятное слово – „ежеквартально“!) Когда читаете сказку, которая заканчивается словами: „И стали они жить-поживать и добра наживать. Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец“».

А вот что написал парень по имени Фабио: «Когда просыпаетесь и готовите кофе с молоком для двоих, а на улице туман, и сегодня суббота. Когда вы складываете книги в коробки, потому что снова переезжаете. Когда вы смотрите с девушкой фильм, а она засыпает. Когда сразу после переезда вдвоем укладываетесь на ночь в спальном мешке, потому что не успели распаковать постели. Каждый раз, когда бреетесь, то есть три раза в год. Когда открываете окно и вдыхаете запах снега. Каждый раз, когда бабушки на кухне стряпают что-то мучное. Когда за кем-то скучаете. Смотрите в окно поезда. И порой, когда мерзнете».

Прислала письмо и женщина, назвавшаяся Чикой: «Когда уже час кормишь грудью малыша, обхватив его одной рукой, а в другой держа том „Войны и мира“, и время от времени вы с ребенком смотрите друг на друга, вынырнув каждый из своего волшебства. Когда слушаешь любимую музыку, например „Битлз“, и ловишь себя на ясном ощущении, что тебе больше ничего в этом мире не нужно. Когда мчишься верхом на своем белом велосипеде. Когда, переборов смущение, отправляешься на пробежку, даже если чувствуешь себя неловко под взглядами прохожих. Когда вдыхаешь запах книги, уткнув лицо между страницами. Когда в детстве ты ухитрялась съесть всю пиццу целиком в пиццерии Gatto Nero и, чтобы в животе хватило для нее места, нужна была специальная стратегия – ты отказывалась от кока-колы. Когда по вечерам читаешь своим детям книгу. А через какое-то время, когда они уже в кроватях, старший читает младшему „Пимпу“ [15], ты слышишь, как они смеются и младший просит: „Еще!“ Когда спустя много лет они находят дома журнал L’Accalappiacani с историей про курицу, которая умела свистеть, и, вспомнив, как в детстве читали „Пимпу“, уходят вдвоем в комнату, и до тебя долетают голоса: они читают вслух и громко смеются. Когда годами изо дня в день ты проделываешь один и тот же маршрут по маленьким улочкам и помнишь то место, где между домами на мгновение проглядывает ярко-зеленая крона высоченного дерева и лоскуток неба над ним; их можно увидеть только из одной точки, и ты каждый раз наслаждаешься этим моментом. Когда отпускаешь от себя ребенка и кажется, что теперь ты уже ничего не боишься, а потом возникает ощущение, что это как-то связано со смертью. Каждый раз, когда встречаешь на улице прохожего с рыжими волосами и понимающе переглядываешься с ним – такими взглядами вы не сможете обменяться ни с кем другим. Когда плаваешь, полностью концентрируясь на движениях, и быстро скользишь вперед».

Мой друг Джанкарло тоже не остался в стороне. «Когда покупаете килограмм маленьких яблок сорта аннурка, – написал он, – выложив последние деньги, найденные в кармане, даже если у вас больше ни копейки, а до конца месяца еще целая неделя. Когда, пристроившись на подоконнике, зашиваете большой палец черной шерстяной перчатки, а на улице идет снег. Когда возвращаетесь домой, а вас встречает, пища от радости, маленький сынишка, который начал ходить всего несколько дней назад».

Еще одно письмо пришло от человека, подписавшегося Макзарб (настоящего имени я не знаю): «Когда видишь нарядно одетого старика».

И как здорово собрать все это воедино восемь лет спустя, в эти праздничные дни, в 2018 году от Рождества Христова!

Так что и для меня, и для всех тех, кто стал соавтором этого текста, моменты, когда у нас все хорошо и все получается, наш дом, наш город, улица, где мы родились, стол, за которым мы едим, ручки, которыми пишем, очки, которые надеваем для чтения, рюкзаки, в которые складываем книги, куртки, в карманах которых носим ключи, открывающие наши крошечные квартиры, – все это для нас сакрально. Это наши мимолетные, пустяковые повседневные ценности.

4.6. Так вот

Так вот, хочу еще раз уточнить – прошу прощения, если повторяюсь, – что в русском языке есть слово «быт», которое означает повседневную жизнь, то, что происходит с нами изо дня в день.

Шкловский приводит такой эпизод из «Записных книжек» Чехова. Некий господин, много лет проходя по переулку, каждый день читал вывеску «БОЛЬШОЙ ВЫБОР СИГОВ» и каждый раз думал: «Кому нужен большой выбор сигов?» Однажды вывеску сняли и поставили у стены, и он прочел: «БОЛЬШОЙ ВЫБОР СИГАР». «Поэт, – пишет Шкловский, – снимает все вывески со своих мест, художник всегда зачинщик восстания вещей».

На мой взгляд, русская литература – начиная с истоков, с «Евгения Онегина», – буквально переполнена повседневной реальностью, и одно из достоинств русской литературы, мне кажется, состоит в том, что ее авторы крайне редко взбираются на скалу глагола «любить», навязывая всем с высоты свои правила, а скорее спускаются на улицы, снимают вывески и берут на вооружение глагол «сострадать».

И еще вот что меня всегда удивляло: рассказывая о своей повседневной жизни, русские писатели рассказывают нам о том, что происходит каждый день с нами.

Поскольку я не планирую писать пространную книгу, наводящую страх, как толстые русские романы, я просто приведу два примера, и на этом мы закончим.

4.7. Первый пример

У Льва Толстого есть повесть, которая, с моей точки зрения, идеально подходит для начала знакомства с русской литературой, если до этого у вас не было такого опыта. Это одно из последних произведений писателя, опубликованное только через два года после его смерти, в 1912 году. Толстой решил не публиковать повесть при жизни, так как понимал, что она подвергнется цензуре: изображенный в пятнадцатой главе император Николай I производит довольно отталкивающее впечатление.

Отмечу, что, даже подготовленное посмертно, российское издание 1912 года не избежало цензуры. Полный авторский вариант впервые вышел лишь спустя несколько лет в Германии.

На мой взгляд, «Хаджи-Мурат» – идеальная повесть для первого погружения в русскую литературу. Она небольшая, около двухсот страниц, и, что тоже немаловажно, львиная доля персонажей не бу-дет пугать вас труднопроизносимыми именами и отчествами, потому что они не русские, а чеченские.

Главный герой книги, Хаджи-Мурат, один из сподвижников Шамиля, предводителя восстания чеченцев против русских, ссорится с вожаком повстанцев и решает перейти на сторону врага. Повесть начинается с того, что Хаджи-Мурат, перед тем как переметнуться к русским, укрывается в сакле чеченца Садо. Пятнадцатилетний сын Садо зачарованно смотрит на гостя черными, как смородина, глазами: для парня он герой.

Николай I появляется в пятнадцатой главе (Хаджи-Мурат к этому моменту уже помогает русским). Наедине с собой император размышляет: «Да, что бы была без меня Россия…» И идет еще дальше: «Да, что бы была без меня не Россия одна, а Европа».

Вскоре Николай I приказывает продолжать давление на чеченцев. В шестнадцатой главе Толстой описывает последствия этого царского приказа – набег русской армии на Чечню, а в семнадцатой главе мы читаем:

Аул, разоренный набегом, был тот самый, в котором Хаджи-Мурат провел ночь перед выходом своим к русским.

Садо, у которого останавливался Хаджи-Мурат, уходил с семьей в горы, когда русские подходили к аулу. Вернувшись в свой аул, Садо нашел свою саклю разрушенной: крыша была провалена, и дверь и столбы галерейки сожжены, и внутренность огажена. Сын же его, тот красивый, с блестящими глазами мальчик, который восторженно смотрел на Хаджи-Мурата, был привезен мертвым к мечети на покрытой буркой лошади. Он был проткнут штыком в спину. Благообразная женщина, служившая, во время его посещения, Хаджи-Мурату, теперь, в разорванной на груди рубахе, открывавшей ее старые, обвисшие груди, с распущенными волосами, стояла над сыном и царапала себе в кровь лицо и не переставая выла. Садо с киркой и лопатой ушел с родными копать могилу сыну. Старик дед сидел у стены разваленной сакли и, строгая палочку, тупо смотрел перед собой. Он только что вернулся с своего пчельника. Бывшие там два стожка сена были сожжены; были поломаны и обожжены посаженные стариком и выхоженные абрикосовые и вишневые деревья и, главное, сожжены все ульи с пчелами. Вой женщин слышался во всех домах и на площади, куда были привезены еще два тела. Малые дети ревели вместе с матерями. Ревела и голодная скотина, которой нечего было дать. Взрослые дети не играли, а испуганными глазами смотрели на старших.

Фонтан был загажен, очевидно нарочно, так что воды нельзя было брать из него. Так же была загажена и мечеть, и мулла с муталимами очищал ее.

Старики хозяева собрались на площади и, сидя на корточках, обсуждали свое положение. О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения.

На мой взгляд, в «Хаджи-Мурате» описывается то, что происходит и с нами тоже и касается не только Кавказа, но и всего мира; это то, о чем мы так часто слышим, что даже названия таких эксцессов – этнические конфликты или какие-то еще придуманные для этого термины – стали избитыми, затертыми словами и ни о чем нам не говорят. Толстой, с его изумительным слогом, не педалируя тон, не повышая голоса, ведя свою мелодию, показывает это гораздо убедительнее, чем любые враждующие политические силы и всякого рода толкователи, биографы, критики и переводчики, которые твердят нам об этом каждый день.

Это был первый пример.

4.8. Второй пример

За последние пятнадцать лет мне посчастливилось перевести несколько прекрасных русских романов

девятнадцатого и двадцатого века. И, пожалуй, самым трудным для перевода – и одним из прекраснейших – был роман Ивана Гончарова «Обломов», написанный в 1859 году и названный именем главного героя. Я точно помню дату, когда закончил перевод, – 15 августа 2011 года, потому что на следующий день я бросил курить.

В 2012-м, когда мой перевод вышел из печати, я давал интервью Мариарозе Манкузо для швейцарского радио. Ведущая спросила у меня, правда ли, что Владимир Набоков проводил параллель между «Обломовым» и «В поисках утраченного времени» Пруста, в том смысле, что главный герой «Поисков», по словам Набокова, на протяжении ста пятидесяти страниц пытается заснуть, тогда как главный герой «Обломова» первые полторы сотни страниц пытается встать с дивана.

Не имея под рукой книги, я не мог ни подтвердить, ни опровергнуть слова Набокова. Позднее я проверил: попытки Обломова встать с постели занимают сто шестьдесят три страницы. По сути, всю первую часть книги он проводит лежа на диване, да и оставшиеся четыреста восемьдесят восемь страниц мало что меняют: постель он покидает крайне редко. И даже когда покидает, ведет себя ненамного активнее.

«Так иногда собаки, – пишет о своем герое Гончаров, – любят сидеть по целым дням на окне, подставляя голову под солнышко и тщательно огля-дывая всякого прохожего».

Еще одна иллюстрация досуга Обломова – диалог между хозяином дома и его знакомым Иваном Алексеевичем.

– Расскажите что-нибудь, Иван Алексеич! – сказал он.

– Все переговорили, Илья Ильич; нечего рассказывать, – отвечал тот.

– Ну, как нечего? Вы бываете в людях: нет ли чего новенького? Я думаю, читаете?

– Да-с, иногда читаю, или другие читают, разговаривают, а я слушаю. Вот вчера у Алексея Спиридоныча сын, студент, читал вслух…

– Что ж он читал?

– Про англичан, что они ружья да пороху кому-то привезли. Алексей Спиридоныч сказали, что война будет.

– Кому же они привезли?

– В Испанию или в Индию – не помню, только посланник был очень недоволен.

– Какой же посланник? – спросил Обломов.

– Вот уж это забыл! – сказал Алексеев, поднимая нос к потолку и стараясь вспомнить.

– С кем война-то?

– С турецким пашой, кажется.

Джорджо Манганелли [16] считал, что рассказывать об «Обломове» невозможно. «Вы либо знакомы с романом, и он очаровал вас, и тогда критику нечего вам больше сказать, – писал Манганелли, – либо незнакомы с ним, и тогда, ради бога, не тратьте времени на эти глупые рассуждения, а берите и читайте».

Садясь писать вступительное слово к переводу 2012 года, я вспомнил, что в 1859 году, сразу после выхода «Обломова», в печати появилась известная статья Николая Добролюбова «Что такое обломовщина?». Критик приходит к выводу, что главный

герой романа Илья Ильич Обломов идеально воплощает социальный тип лишнего человека, тот тип, который, по мнению Добролюбова, стал распространяться в России в середине девятнадцатого века и получил широкое отражение в удивительной русской литературе.

«Давно уже замечено, что все герои замечательнейших русских повестей и романов страдают оттого, что не видят цели в жизни и не находят себе приличной деятельности», – писал Добролюбов и давал характеристики этим героям: Онегину из «Евгения Онегина» Пушкина, Печорину из «Героя нашего времени» Лермонтова, Рудину из «Рудина» Тургенева, Негрову из «Кто виноват?» Герцена, Тентетникову из второй части «Мертвых душ» Гоголя и так далее, и так далее.

«Хорошие люди, – писал о них Даниил Хармс (о котором мы еще поговорим чуть позже), – и не умеют поставить себя на твердую ногу».

4.9. В чем же причина?

На этот вопрос сложно ответить, но одна из возможных причин такой ситуации, как я предположил в свое время, заключалась в том, что это поколение образованных людей первой половины девятнадцатого столетия было, по-видимому, первым поколением в России, наладившим широкие связи с Западом; они победили Наполеона и дошли до Парижа, они читали просветителей, слушали лекции немецких философов, и, прикоснувшись к свободе, равенству и братству, проникшись идеализмом, почувствовав, что есть «звездное небо над головой и нравственный закон внутри», возвращались на родину, в Россию, где им приходилось иметь дело с крепостным правом, отсталой государственной машиной, пронизанной коррупцией, и понимали, что ничего не могут сделать.

Весь их опыт, образование и эрудиция были бессильны против пирамиды государственного аппарата во главе с царем, обладавшим неограниченной властью, так что им оставалось только идти к нему на службу, то есть ставить себя в подчиненное положение, а те, кто не хотел служить, могли удалиться в деревню и жить там тихо и спокойно. Прошу прощения, что повторяю общие места.

И дальше во вступительном слове я писал: «Может быть, я не прав, но давайте попробуем представить парня по имени Клаудио, нашего современника, допустим, из Карпи. Представим, что он увлекается философией и пишет диссертацию о „Городе Солнца“ Кампанеллы или лучше о Спинозе, о его „Этике, доказанной в геометрическом порядке“, изучает латынь и голландский язык. Представим, что после двух лет работы он защищает диссертацию с отличием. Прекрасно, но что дальше?

Давайте спросим себя, какими интересами живет общество, которое окружает нашего Клаудио в Карпи или где-нибудь в Мирандоле [17], неважно; чем интересуется общество, которое встретит Клаудио наутро после защиты диссертации, когда он пе-реступит порог своей квартиры и выйдет на улицу? Интересуют ли это общество „Город Солнца“ Кампанеллы, или „Этика, доказанная в геометрическом порядке“ Спинозы, или, скажем, „Беседы“ Эпиктета? Какая польза этому обществу от Клаудио

из Мирандолы, какую работу он сможет выполнять? Вариантов у него два: либо он поступит на службу, либо забьется куда-нибудь в угол и не будет больше занозой в заднице».

Так рассуждал я в 2012 году, но, думаю, с тех пор мало что изменилось.

Напоследок я хотел бы отметить еще два момента. Во-первых, тот факт, что Обломов, лишний человек, наделен удивительной способностью любить людей – причем всех, будь то его слуга или кухарка, да и эту книгу Гончарова я воспринимаю как удивительный любовный роман, на страницах которого писатель, наблюдая за своими современниками, взрослыми серьезными мужчинами, приносящими пользу обществу и отнюдь не лишними людьми, которые обзавелись женами и детьми, отмечает, в частности, что они

быстро проходят любовь как азбуку супружества или как форму вежливости, точно отдали поклон, входя в общество, и – скорей за дело!

Они нетерпеливо сбывают с плеч весну жизни; многие даже косятся потом весь век на жен своих, как будто досадуя за то, что когда-то имели глупость любить их.

И второй момент касается того факта, что писатель Иван Александрович Гончаров родился в 1812 году в Симбирске, русском городе на западном берегу Волги, переименованном позже в Ульяновск (и с тех пор носящем это название) в память о Владимире Ильиче Ульянове-Ленине, который тоже родился Симбирске (в 1870 году) и который, как утверждает Альдо Буцци [18] в книге «Чехов в Сондрио», считал, что его, Ленина, жизненное предназначение – «борьба с Обломовыми».

4.10. О чем эта книга

Современная русская литература, та, в которую мы окунемся, если возьмемся читать русских авторов, появилась сравнительно недавно, в двадцатых годах девятнадцатого века, и началась она с Пушкина. Поначалу в России сочинение романов считалось экзотикой, данью иностранной моде, и первые попытки русских авторов восемнадцатого века – в частности, самого известного писателя того времени Николая Карамзина – представляли собой не более чем подражание сентиментальным французским романам.

Пушкин начинает писать на просторечном языке крестьян, знакомом ему благодаря няне Арине Родионовне, и закладывает фундамент великой русской литературы, которая просуществует как минимум до распада Советского Союза, до публикации в России романа Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки».

После чего, с появлением рыночных отношений, чтение приобретает у русских, на мой взгляд, совсем другой характер.

Объясню, что я имею в виду. Достоевский страстно любил Бальзака, и первая вещь, которую Фёдор Михайлович опубликовал, был его перевод романа «Евгения Гранде». Перевод вышел анонимно в журнале «Репертуар и пантеон» в 1844 году.

Однако для западного читателя романы знаменитого французского писателя Бальзака не имеют абсолютно ничего общего с произведениями знаменитого русского писателя Достоевского. У героев Достоевского часто не все в порядке с головой, смотришь на них – и только диву даешься; но это, несомненно, русские головы. У героев Бальзака тоже бывает не все в порядке с головой, но это, без всякого сомнения, французские головы, причем, прошу заметить, очень похожие на наши, итальянские.

Распад Советского Союза, на мой взгляд, существенно повлиял на издательское дело в России. Когда я читал детективные романы русских авторов, начавшие выходить в девяностые годы, у меня создавалось впечатление, что это книги, написанные на Западе. С точки зрения сюжета, структуры, композиции, развязки они напоминали, скорее, переводы на русский язык. Как ни удивительно, но это были уже не русские, а западные романы. И все, что творилось в головах этих персонажей, не так уж сильно отличалось от того, чем были заняты головы, скажем, итальянцев.

Меня не покидает мысль, что, если мы хотим заглянуть в другие головы, окунуться в русскую литературу, вызывающую у нас то болезненное ощущение, которое нам так нравится, логичнее обратиться к произведениям, изданным примерно с 1820 по 1990 год. К счастью, опубликовано за эти годы было так много, что на скрупулезное изучение не хватит и целой жизни.

5

Приложение

5.1. До новых встреч

Первого русского автора, которого я переводил, звали Даниил Иванович Ювачев. Он родился в 1905 году, а умер в 1942-м, и знали его как Даниила Хармса. Он мог бы считаться основоположником литературы абсурда, если бы его произведения были опубликованы тогда же, когда появились на свет, в начале тридцатых годов, а не тридцать с лишним лет спустя – в конце шестидесятых.

В наследии Хармса есть немало вещей, посвященных русской литературе. Главными героями ряда его коротких текстов выступают Пушкин, Гоголь и Толстой. А после смерти Даниила Ивановича нашлись русские авторы, продолжившие его традицию и сочинявшие короткие тексты в стиле Хармса; обрисованная ими картина русской литературы, на мой взгляд, созвучна характеру моей книги и, надеюсь, гармонично подытожит ее.

5.2. О Пушкине

Трудно сказать что-нибудь о Пушкине тому, кто ничего о нем не знает. Пушкин – великий поэт.

Наполеон менее велик, чем Пушкин. И Бисмарк по сравнению с Пушкиным ничто. И Александры I, и II, и III – просто пузыри по сравнению с Пушкиным. Да и все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь.

А потому, вместо того чтобы писать о Пушкине, я лучше напишу вам о Гоголе.

Хотя Гоголь так велик, что о нем и написать-то ничего нельзя, поэтому я буду все-таки писать о Пушкине.

Но после Гоголя писать о Пушкине как-то обидно. А о Гоголе писать нельзя. Поэтому я уж лучше ни о ком ничего не напишу.

5.3. Сцены из жизни Пушкина

Пушкин был поэтом и все что-то писал. Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул:

– Да никако ты писака!

С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал называть его по-приятельски просто Жуковым.

* * *

Как известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень этим мучился и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. «У него растет, а у меня не растет», – частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав.

* * *

Однажды Петрушевский сломал свои часы и по-слал за Пушкиным. Пушкин пришел, осмотрел часы Петрушевского и положил их обратно на стол. «Что скажешь, брат Пушкин?» – спросил Петрушевский. «Стоп машина», – сказал Пушкин.

* * *

Тургенев хотел быть храбрым, как Лермонтов, и пошел покупать саблю. Пушкин проходил мимо магазина и увидел его в окно. Взял и закричал нарочно: «Смотри-ка, Гоголь (а никакого Гоголя с ним вовсе не было), смотри-ка, Тургенев саблю покупает! Давай мы с тобой ружье купим». Тургенев испугался и в ту же ночь уехал в Баден-Баден.

* * *

Когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колесах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колеса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл «эпиграммами».

* * *

Лето 1829 года Пушкин провел в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал

пальцами нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: «Это ничаво, барин. Это ничаво».

* * *

Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!

* * *

Пушкин был не то что ленив, а склонен к мечтательному созерцанию. Тургенев же, хлопотун ужасный, вечно одержим жаждой деятельности. Пушкин этим частенько злоупотреблял. Бывало, лежит на диване, входит Тургенев. Пушкин ему: «Иван Сергеевич, не в службу, а в дружбу – за пивом не сбегаешь?» И тут же спокойно засыпает обратно. Знает: не было случая, чтоб Тургенев вернулся. То забежит куда-нибудь петицию подписать, то на гражданскую панихиду. А то испугается чего-нибудь и уедет в Баден-Баден. Без пива же Пушкин остаться не боялся. Слава богу, крепостные были. Было кого послать.

* * *

У Пушкина было четыре сына, и все идиоты. Один не умел даже сидеть на стуле и все время падал. Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле. Бывало, сплошная умора: сидят они за столом; на одном конце Пушкин все время со стула падает, а на другом конце – его сын. Просто хоть святых вон выноси.

5.4. Сцены из жизни Льва Толстого

Лев Толстой очень любил детей, и все ему было мало. Приведет полную комнату, шагу ступить негде, а он все кричит: «Еще! Еще!»

* * *

Толстой очень любил детей. А взрослых терпеть не мог, особенно Герцена. Как увидит, так бросается с костылем, да все в глаз норовит, в глаз. А тот делает вид, что ничего не замечает, и все говорит: «Ох, Толстой, ох, Толстой!..»

* * *

Лев Толстой очень любил играть на балалайке (и, конечно, детей), но не умел. Бывало, пишет роман «Война и мир», а сам думает: «Тень-дер-день-тер-тер-день-день-день». Или: «Брам-пам-дам-дарарам-пам-пам».

* * *

Лев Толстой очень любил детей. Бывало, приведет в кабинет штук шесть, всех оделяет. И надо же: вечно Герцену не везло – то вшивый достанется, то кусачий… А попробуй поморщиться – схватит костыль и трах по башке!

5.5. Толстой и Достоевский

Лев Толстой и Фёдор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, поспорили, кто лучше роман

напишет. Судить пригласили Тургенева. Толстой прибежал домой, заперся в кабинете и начал скорее роман писать – про детей, конечно (он их очень любил). Достоевский сидит у себя и думает: «Тургенев – человек робкий. Он сейчас сидит у себя и думает: „Достоевский – человек нервный, если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может“. Что же мне стараться? – думает Достоевский. – Напишу нарочно похуже, все равно денежки мои будут (на сто рублей спорили)». А Тургенев сидит в это время у себя и думает: «Достоевский – человек нервный. Если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может. С другой стороны, Толстой – граф. Тоже лучше не связываться. А ну их совсем». И в ту же ночь уехал в Баден-Баден.

5.6. Двадцатый век

Ходасевич однажды одолжил у Городецкого сто рублей, от Гумилева ушла жена, Блок подрался с Нарбутом, а разнимал их Лившиц, у Андреева сгорела квартира, Мандельштам сшил себе новую шубу, а Мариенгоф, моясь в ванне, больно ударился головой о трубу – много интересного можно рассказать о русской литературе начала ХХ века.

5.7. Достоевский и Гоголь

Достоевский пришел в гости к Гоголю. Позвонил. Ему открыли. «Что вы, Фёдор Михайлович, – говорят, – Николай Васильевич уже лет пятьдесят как умер». «Ну что же, – подумал Достоевский, – царствие ему небесное – я ведь тоже когда-нибудь умру».

5.8. Достоевский и Лермонтов

Лермонтов очень любил собак. Фёдор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, тоже очень любил собак, но был болезненно самолюбив и это скрывал (насчет собак), чтобы никто не мог сказать, что он подражает Лермонтову. Про него и так уж много чего говорили.

5.9. Достоевский и ноздри

Однажды у Достоевского засорилась ноздря. Стал продувать – лопнула перепонка в ухе. Заткнул пробкой – оказалась велика, череп треснул… Связал веревочкой – смотрит, рот не открывается. Тут он проснулся в недоумении, царствие ему небесное.

5.10. Даниил Хармс

Даниил Хармс любил каждое утро постоять на голове. И днем он частенько вставал на голову, и после обеда, и перед ужином, и после ужина, и до глубокой ночи. Все вокруг писали, суетились, встречались, стучались в двери и ходили на службу, а он знай себе стоял на голове.

5.11. Опять Пушкин

Пушкин сидит у себя и думает: «Я – гений, ладно. Гоголь тоже гений. Но ведь и Толстой гений, и Достоевский, царствие ему небесное, гений! Когда же это кончится?» Тут все и кончилось.

5.12. Пушкин и Тагор

Однажды Пушкин написал письмо Рабиндранату Тагору. «Дорогой далекий друг, – писал он, – я Вас не знаю, и Вы меня не знаете. Очень хотелось бы познакомиться. Всего хорошего. Саша». Когда письмо принесли, Тагор предавался самосозерцанию. Так погрузился, хоть режь его. Жена толкала, толкала, письмо подсовывала – не видит. Он, правда, по-русски читать не умел. Так и не познакомились.

5.13. Роман Гоголя

Однажды Гоголь написал роман. Сатирический. Про одного хорошего человека, попавшего в лагерь на Колыму. Начальника лагеря зовут Николай Павлович (намек на царя). И вот он с помощью уголовников травит этого хорошего человека и доводит его до смерти. Гоголь назвал роман «Герой нашего времени». Подписался: «Пушкин». И отнес Тургеневу, чтобы напечатать в журнале. Тургенев был человек робкий. Он прочитал рукопись и покрылся холодным потом. Решил скорее ее отредактировать. И отредактировал. Место действия перенес на Кавказ. Заключенного заменил офицером. Вместо уголовников у него стали красивые девушки, и не они обижают героя, а он их. Николая Павловича он переименовал в Максима Максимовича. Зачеркнул «Пушкин» и написал «Лермонтов». Поскорее отправил рукопись в редакцию, отер холодный пот со лба и лег спать. Вдруг среди сладкого сна его пронзила кошмарная мысль. Название. Название-то он не изменил! Тут же, почти не одеваясь, он уехал в Баден-Баден.

5.14. Гоголь и Арина Родионовна (няня Пушкина)

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, пришел к Пушкину и позвонил. Пушкин открыл ему и кричит: «Смотри, Арина Родионовна, я пришел!»

5.15. Тургенев в старости

Тургенев мало того, что от природы был робок, его еще Пушкин с Гоголем совсем затюкали. Проснется ночью и кричит: «Ма-ма!» Особенно под старость.

5.16. Гоголь и Достоевский

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, напялил сверху львиную шкуру и поехал в маскарад. Фёдор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, увидел его и кричит: «Спорим, это Лев Толстой! Спорим, это Лев Толстой!»

5.17. Неоконченное

Однажды Пушкин переоделся Гоголем и пришел в гости ко Льву Толстому. Никто не удивился, потому что в это время Достоевский, царствие ему небесное…

6

Еще одно приложение

6.1. Язык чувств

Ведя переговоры о новом издании книги «Эти сумасшедшие русские», параллельно я готовил текст выступления, посвященного языку чувств. Зачитать его мне предстояло на конференции в Сан-Джорджо-ди-Пьяно в провинции Болонья.

И в процессе работы у меня появилось ощущение, что задуманный текст перекликается с темой книги и что его можно включить в новое издание в качестве второго и (надеюсь) последнего приложения.

Речь, которую я готовил, называлась «Как мы говорим, когда говорим о любви». В Сан-Джорджо-ди-Пьяно я приехал на час раньше, мы попробовали микрофон и вышли на улицу. И вдруг из соседнего дома появляется мой знакомый. Оказывается, он зашел к другу на ужин, услышал с улицы мой голос и решил выйти поздороваться.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Буду кое-что читать.

– А о чем?

– О любви.

– О любви?

И тут повисла неловкая пауза. Словно говорить о любви – это что-то ненормальное. Но это меня даже порадовало, потому что в своей речи, среди прочего, я как раз обращал внимание на тот факт, что в итальянском языке не принято говорить о любви. Итальянцам это не так-то просто, возможно потому, что нам не хватает слов. А вот в русском языке, мне кажется, с этим проще; наверное, в русском больше слов, подходящих для разговоров о любви.

Выходя к микрофону на различных конференциях, русские докладчики обычно начинают примерно так: «Этим выступлением я хотел бы продемонстрировать…» И дальше излагают, что именно они хотели продемонстрировать.

А уже закругляясь, произносят напоследок: «На этом я заканчиваю свое выступление, которым хотел продемонстрировать…» И подытоживают, что они хотели продемонстрировать.

Пусть я и не русский, но тоже охотно скажу, что этим выступлением хотел донести такое наблюдение: на русском языке проще, чем на итальянском, говорить о любви, к тому же на итальянском это надо делать по-другому.

Когда позже я зачитывал эту речь, в которой так или иначе повторял то, что уже когда-то говорил, и, возможно, не один раз, под конец выступления я подумал, что, наверное, имеет смысл разместить ее в этой книге в качестве второго и последнего (будем надеяться) приложения. Мысль мне понравилась. Поэтому привожу текст ниже.

До новых встреч.

6.2. Как мы говорим, когда говорим о любви

Придумывая заголовок для речи на конференции, я вспомнил три книги: сборник американских рассказов, сборник одного английского поэта и русский роман.

Рассказы принадлежат американскому автору Раймону Карверу, опубликовавшему в 1974 году книгу «О чем мы говорим, когда говорим о любви».

Что касается поэзии, то речь идет о втором сборнике английского поэта Уистена Одена «Стихи», включающем стихотворение «Скажи мне правду о любви» и изданном в 1930 году.

А русский роман написан еще раньше, но это не «Анна Каренина», не «Война и мир» и не «Белые ночи». Это книга Виктора Шкловского, озаглавленная «Zoo, или Письма не о любви» (1923 год). В центре сюжета – влюбленный мужчина, который просит у возлюбленной разрешения писать ей. Женщина соглашается, но с одним условием: он не будет писать ей о любви.

И вот он сочиняет письма, в которых среди прочего упоминает:

Ты дала мне два дела: 1) не звонить к тебе, 2) не видать тебя. И теперь я занятой человек. Есть еще третье дело: не думать о тебе. Но его ты мне не поручала.

‹…› Но не стоит плакать, я ведь сам веселый и легкий, как летний зонтик.

Закончив книгу и сдав ее в типографию, Виктор Шкловский уверял, что рукопись буквально пылала от любви, в ней заключенной.

Способ, использованный Шкловским, – говорить о любви, не произнося этого слова, переживая все будто в первый раз, – для меня оказался единственным способом, позволяющим облекать чувство любви в слова родного языка. Отчасти это обусловлено моей реакцией избегания, отчасти, я думаю, самой историей итальянского языка.

6.3. Реакция избегания

Несколько лет назад мне позвонил один знакомый и рассказал, что встретил в Риме писательницу, которая с недоумением спросила у него, почему я (то есть Паоло Нори) не пишу по-итальянски.

Выслушав его, я ответил: «Передай ей, пусть сама и пишет по-итальянски». В каком-то смысле это означало, что я с ней согласен и признаю, что не пишу на нашем с ней родном языке. На самом же деле, разумеется, я был уверен, что пишу на итальянском языке, но это особенный язык.

Чтобы объяснить свою мысль, мне придется сделать небольшое отступление и вспомнить русского литературоведа и культуролога Михаила Бахтина. «В бытовой речи человека в среднем не менее половины всех произносимых им слов – чужие слова», – писал Бахтин в книге «Слово в романе». Как много в том, что мы говорим, пересказов и повторений, размышлял я, прикидывая, что в моих книгах, если перевести в цифры, повторяется, наверное, до девяноста восьми процентов текста. Даже то, что приведено ниже, я повторял уже неоднократно, причем в этой же книге, которую вы сейчас читаете.

Так вот, повторюсь еще раз: есть некоторые слова, например, amare («любить»), felicità («счастье») или benessere («благополучие»), которые я никогда не использую ни в разговоре, ни на письме. Задавшись вопросом, почему я их избегаю, и поразмыслив над этим, я сам себе ответил: возможно, потому, что этих слов нет в пармском диалекте.

В пармском диалекте не существует названия для счастья. В Парме не говорят: «Sono stato felice» («Я был счастлив»), а говорят: «A son stè ben» («Мне было хорошо»); там не скажут «Ti amo» («Я тебя люблю»), а говорят: «At voj ben» («Ты мне дорог»). А mor на пармском диалекте означает не amore – «любовь», а «я умираю», а это все-таки не одно и то же.

Размышляя о родном языке, впитанном мной в Парме, об этом вместилище моих чувств и эмоций, я понимаю, что, когда речь заходит о переживаниях, у меня нет другого выхода, кроме как мысленно возвращаться в пармское детство и черпать слова из сложившегося тогда лексикона.

И если, разбираясь со словом «счастье», я еще могу переложить вину на пармский или, в крайнем случае, какой-то другой галло-италийский диалект, то, когда заходит речь о любви, вопрос надо рассматривать гораздо шире.

6.4. Манганелли, Пушкин, мои мама и бабушка

В эссе, озаглавленном «Ради денег – да, ради любви – никогда», Джорджо Манганелли пишет:

Помню, однажды – я тогда учился в лицее – преподаватель сказал нам: «Когда вы влюблены, вы можете писать чудесные вещи». В действительности же любой, кто сталкивался с влюбленными (а этого никому не избежать), кто помнит, как сам влюблялся, прекрасно знает, что человек, охваченный любовью, превращается в занудную и зацикленную личность, которая довольствуется бесцветными однообразными прилагательными и изнемогает под бременем общих мест, эмоционально нестабильную, склонную к солипсизму, убежденную, что объект ее любви интересен всем и каждому, и не столько обиженную, сколько удивленную тем, что даже самые близкие и терпеливые друзья стараются переводить разговор на другую тему. Влюбленный – это социальная чума, простодушное стихийное бедствие, невменяемый и одержимый субъект; да, он полон благородных чувств, крайне важных в масштабах его душевной жизни, однако маловероятно, что они подтолкнут его к созданию интересных литературных текстов.

Сочинять прекрасные любовные письма действительно можно, только опираясь на собственные переживания, используя их как возбуждающее средство, которое помогает вырваться из потока застывших образов, наполняющих нашу повседневную жизнь. Но на это мало кто решается, да и результат не гарантирован. А еще можно просто не быть влюбленным. Из всех вариантов последний, без сомнения, самый надежный. Потрясающие любовные письма сочинялись либо непревзойденными лжецами, либо писаками, которым платили за то, чтобы они живописали чужие любовные страдания. Если бы мне заплатили кругленькую сумму, – заключает Манганелли, – думаю, я тоже мог бы сочинить очень приличную эпистолярную историю, в идеале составленную из писем обоих влюбленных.

Об этом же, мне кажется, говорит и Пушкин в «Евгении Онегине»: «Но я, любя, был глуп и нем».

Эта неспособность влюбленных выражать свои чувства, о которой пишут Манганелли и Пушкин, в каком-то смысле интернациональна, она не знает границ. Но иногда она напрямую связана с географией и, как в моем случае, с биографией (я постараюсь свести биографические сведения к минимуму, но кое о чем рассказать все равно придется, и мне к этому не привыкать).

В детстве мама и бабушка называли меня nàni – это слово до сих пор трогает меня за душу. В итальянском языке его нет, и оно выражает ту степень душевной близости, которую по-итальянски, пожалуй, вообще невозможно передать.

Если говорить о русском языке, то у меня есть несколько друзей чуть старше меня, которые при встрече обращаются ко мне: «Родной». Это русское прилагательное – однокоренное с глаголом «родить», то есть дать жизнь; буквально оно означает родственника, кого-то очень близкого, вашу плоть и кровь. На мой взгляд, эмоционально оно даже сильнее, чем nàni, но дело тут не в том, что русские добрее или сердечнее; причина, скорее, в гораздо более благоприятной ситуации, сложившейся для русского языка в двадцатом веке и не идущей ни в какое сравнение с тем положением, в котором оказался итальянский.

6.5. Изучение иностранного языка

В 2008 году во время презентации своей книги в Тоскане я говорил среди прочего о том, что, изучая иностранные языки, мы начинаем обращать внимание на те нюансы в итальянском, которых раньше не замечали; и, как мне казалось, это особенно касается русского языка, так не похожего на итальянский. К примеру, для очень многих итальянцев, скажем, для моей бабушки, родившейся в 1915 году, итальянский сначала был письменным языком, который изучался в школе, и только позже становился разговорным (родной язык моей бабушки, которым она владела с детства, – пармский диалект). Тогда как русский язык для всех русских – это изначально разговорный язык и только потом письменный. Отмечу также, что славянская азбука появилась лишь в девятом веке, ярко выраженных диалектов в России не существует, а русский язык в Москве, Санкт-Петербурге или Владивостоке практически ничем не отличается.

Однажды в нулевые годы нынешнего столетия я ехал по Транссибирской магистрали из Москвы во Владивосток, и на какой-то станции в вагон подсел работяга, сварщик, который стал цитировать «Онегина», Пушкинский роман в стихах. Меня поразило, насколько для него это было естественно, хотя, если разобраться, в этом нет ничего удивительного, потому что первые строки романа «Евгений Онегин», написанного на заре девятнадцатого века и положившего начало современной русской литературе, самое первое четверостишие: «Мой дядя самых честных правил, / Когда не в шутку занемог, / Он уважать себя заставил / И лучше выдумать не мог», – в России знают даже пятилетние дети.

Однако если мы возьмем какое-нибудь итальянское стихотворение, созданное примерно в одно время с «Онегиным», ну, скажем, «Пятое мая» Алессандро Мандзони [19], начинающееся словами: «Ei fu. Siccome immobile, / Dato il mortal sospiro, / Stette la spoglia immemore / Orba di tanto spiro…» («Его не стало. Замерло беспамятное тело, / Едва душа с дыханием последним отлетела» [20]), – и прочитаем эти архаичные строки пятилетнему итальянскому ребенку, я не уверен, что он вообще что-то поймет. Там, в поезде, мне пришло в голову провести такой эксперимент по возвращении в Болонью, например со своей дочерью Ирмой, которой тогда как раз было пять лет.

Но потом я об этом забыл.

6.6. Болид

У моей бабушки, окончившей два класса начальной школы, отношения с итальянским языком были непростыми. Как бы это правильнее сказать… она его не очень хорошо знала, делала ошибки. Например, бойлер всю жизнь называла «болидом» и употребляла выражения, по-своему даже красивые, но не совсем итальянские, вроде такого: «Проехала машина скорой помощи с ноющими сиренами».

6.7. Снова

Когда я в следующий раз презентовал свою книгу – все ту же, – я снова завел разговор о том, чем отличается русский язык от итальянского, упомянув, что в России даже дети понимают первые строки «Евгения Онегина», но, если вам придет в голову прочитать итальянскому ребенку, например, Мандзони: «Его не стало. Замерло беспамятное тело, / Едва душа с дыханием последним отлетела», – вряд ли он что-то поймет. И снова я решил, что, когда вернусь в Болонью, проверю это на практике. А потом забыл.

6.8. И еще раз

Когда я в очередной раз презентовал все ту же книгу, я еще раз завел разговор о том, чем отличается русский язык от итальянского, упомянув, что в России даже дети понимают первые строки «Евгения Онегина», но, если вам придет в голову прочитать итальянскому ребенку, например, Мандзони: «Его не стало. Замерло беспамятное тело, / Едва душа с дыханием последним отлетела», – вряд ли он что-то поймет.

«Вернусь в Болонью и обязательно проверю», – еще раз пообещал я себе.

Приехав домой в третий раз – как в русских сказках с троекратным повтором, – я наконец-то вспомнил об обещании, подозвал дочь и сказал:

– Послушай, Ирма, сейчас я тебе кое-что прочитаю, а ты скажешь, как ты это понимаешь.

– Ладно, – ответила она.

И я процитировал: «Его не стало. Замерло беспамятное тело, / Едва душа с дыханием последним отлетела». После чего спросил:

– Ну и что ты поняла?

Она ненадолго задумалась и ответила:

– Ну он там встал, стоял без памяти и дышал.

Вот вам и ответ.

6.9. Инструментарий

У Мандзони и других авторов, писавших на итальянском языке в девятнадцатом веке, не было инструментария, чтобы достучаться до итальянских читателей. Луиджи Сеттембрини [21] только в 1872 году завершил публикацию трехтомника «Лекции по итальянской литературе», написанного в надежде, что итальянский сможет стать живым языком. Это означает, как подметил Туллио Де Мауро [22], что даже в начале 1870-х, через десять лет после объединения Италии, итальянский все еще оставался мертвым языком.

Но почему итальянский язык был мертвым, а русский – живым?

Русский язык, язык Пушкина – в первую очередь разговорный язык, как уже было сказано выше, и только во вторую – письменный. До девятого века у славян не было азбуки. Миссионерское путешествие Кирилла и Мефодия, придумавших глаголицу, на основе которой ученики Кирилла позднее создали кириллицу, датируется 863 годом. Я немного упрощаю ситуацию, но, когда жители России обучались грамоте, они писали на том же языке, на котором разговаривали и который все худо-бедно знали. А вот когда итальянцы после 1861 года обучались письму, они начинали писать на языке, которым, по оценкам Де Мауро, владели около двух с половиной процентов населения.

Это означает, что девяносто семь с половиной процентов жителей страны не знали итальянского, а для их потомков, в том числе и для моей бабушки, – для всех наших бабушек и дедушек и даже для наших родителей – родным языком становился тот, цитируя Данте, «к какому приучаются младенцы от тех, кто при них находится, как только начинают они разбираться в словах». Родным они считали не итальянский, а местный диалект, а итальянский был для них языком образования, школьных наук, который они постигали по книгам. И эта разница между книжным языком и разговорной речью, которой мы пользуемся в быту, – эта разница до сих пор живет в каждом из нас, даже если она не очевидна. Поэтому нам и кажется естественным, что в книгах речь идет совсем не о том, о чем говорят на улицах, хотя ничего естественного я в этом не нахожу.

Причина такой странной языковой ситуации, на мой взгляд, кроется в том, что на протяжении почти полутора столетий с момента объединения Италии свободное владение итальянским было все еще редким явлением, а для родного языка это не самое нормальное положение вещей. Выучить итальянский могли только те, кто получил доступ к образованию, которого у многих не было, например у моей бабушки. Она родилась в очень бедной семье, у нее было шестнадцать братьев и сестер, и в девять лет, чтобы помочь родителям, она начала работать – прислуживала в генеральском доме; поэтому, едва закончив второй класс, в школу больше не вернулась.

Уже будучи взрослой и слушая, как кто-то выступает по радио или по телевизору с серьезной речью, полной замысловатых слов и сложных синтаксических конструкций, речью, в которой бабушка мало что понимала, она обычно восхищенно восклицала: «Говорит как по писаному!» Потому что письменной, книжной речью, в ее понимании, владели только те, кто усердно учился и поэтому не мог не вызывать восхищения. Знание итальянского было привилегией, отличительным знаком образованного человека, за плечами у которого годы учебы. Так обстояли дела в Италии во времена моей бабушки, то есть примерно с 1910-х по 1990-е годы. А вот в России, если вернуться на двести лет назад, в 1820 год, ситуация выглядела в некотором смысле обратной.

Получить образование тогда тоже могли немногие – лишь малая часть населения, но и эта образованная прослойка знала французский язык лучше, чем русский; обучением детей занимались почти исключительно французы, и все общение, и устное, и эпистолярное, велось на французском.

Это нашло отражение во многих русских романах девятнадцатого века, скажем, в той же «Анне Карениной». В семье Стивы Облонского, брата Анны, или в семействе Болконских, обращаясь к матери, никто не называет ее русским словом «мама», а только по-французски «maman». А это верный признак, что их родным языком, «к какому приучаются младенцы от тех, кто при них находится, как только начинают они разбираться в словах», был не русский, а французский.

Предисловие к своему переводу «Евгения Онегина» на итальянский язык Пиа Пера начинает с такого эпизода из детства Пушкина. Однажды юный Александр гулял по роще в имении, где жила его семья, и вдруг заметил, что к нему бежит его двоюродная сестра (девушка, не вполне здоровая психически). Ее облили водой, когда она сидела у себя в комнате. Девушка выбежала из дома и, завидев кузена, стала жаловаться ему на французском: «Mon frère, on me prend pour un incendie» («Братец, они меня приняли за пожар»).

Я уже говорил выше, что в русском языке нет диалектов. А вот в Италии различаются не только региональные диалекты, но и сами итальянцы – не как люди, а как носители разных версий итальянского языка, отличающихся от города к городу.

6.10. Случай из личной жизни

В 1999 году я переехал из Пармы в Болонью и столкнулся с некоторыми вещами, о которых предпочел бы вообще не знать.

Я переехал, потому что влюбился в девушку, которую звали Франческа (впоследствии она стала мамой той маленькой девочки, которая переводила на современный язык стихи Мандзони). Через несколько дней после переезда, зайдя в ванную, я попросил ее:

– Можешь дать мне большое полотенце?

(Я сказал salviettone [23], как привык с детства.)

– Что-что? – переспросила Франческа.

– Salviettone, – повторил я.

– А что это?

Она не знала, что такое salviettone. И не только она.

Во всей Болонье никто не знал такого слова. Я всегда думал, что это общеизвестное название банного полотенца, и вдруг оказалось, что в Болонье, в каких-то девяноста километрах от Пармы, его называют telo mare [24].

Подумать только, вместо изящного salviettone у них самодовольное telo mare! Это же не идет ни в какое сравнение!

Долгие годы жизнь в Болонье напоминала мне жизнь в изгнании, прежде всего языковом. Это работало в обе стороны – во мне тоже видели чужака. К примеру, заходите вы в Болонье в лавочку и просите продавца взвесить вам двести грамм пармской ветчины. Он взвешивает, отдает вам и спрашивает: «Больше ничего?» Если это все, что вы хотели купить, вы отвечаете теми же словами: «Больше ничего».

Когда в первые месяцы жизни в Болонье я общался с продавцами и они спрашивали меня: «Больше ничего?», я по привычке отвечал: «Да, это все, спасибо», и они понимали, что я приезжий.

И вот однажды, уже в 2016 году, в супермаркете «Карфур» на Виа Порреттана я купил двести грамм ветчины, и, когда продавец отдела деликатесов спросил: «Больше ничего?», я ответил: «Больше ничего», а сам подумал: «Надо же, мне понадобилось всего семнадцать лет, чтобы сойти за своего».

6.11. Язык пьянства

В общем, итальянский язык стал общенациональным разговорным языком гораздо позже, чем русский. В том числе и поэтому, переводя с русского на итальянский, иногда приходится передавать смысл окольными путями, как в том примере, который я приводил выше, в главе о быте, повседневной жизни, где я рассказывал, как однажды в Санкт-Петербурге ко мне подошла женщина и, поднеся руку прямо к моему носу, проговорила: «Чтобы опохмелиться». Если бы надо было перевести ее слова на человеческий, я бы сформулировал так: «Не будете ли вы так любезны дать мне пару рублей, чтобы я могла купить себе выпить и выйти из этого невыносимого состояния, в котором оказалась в силу того, что вчера немного перебрала?»

Какой из этого вывод? Есть некоторые вещи, в которых русские дают нам сто очков вперед, и лексика – одна из таких вещей.

Несколько лет назад в романе «Я куплю себе „Джилеру“» я написал, что как у эскимосов есть более сорока разных названий для снега (по крайней мере, они так утверждают), так и у русских есть сорок слов, которыми можно заменить глагол «напиться». Этот факт мне настолько понравился, что я его даже не проверял, но потом еще несколько лет меня периодически мучила совесть за то, что поделился непроверенными – и, возможно, сильно преувеличенными – сведениями о русском языке.

А год назад я решил исправиться, раскрыл толковый словарь русского языка и насчитал в нем шестьдесят семь синонимов глагола «напиваться».

Я ошибся – недооценил русский язык.

Спустя какое-то время я попросил посетителей своего сайта написать мне, как в тех городах, где они живут, называют пьянство.

Я получил множество ответов. Список вышел длинный: выпивка, возлияние, пьянка, сабантуй, поддача, попойка, злоупотребление, выпивон, загул,

винопитие, перепой, бухание, пирушка, запой, клюканье, застолье, бухалово, пьяный дебош, ужиралово, кутеж, бухич, алкогольный угар, киряние, хмель, водкомания и так далее. Не менее богат синонимами и глагол «выпить»: заправиться, пропустить рюмашку, газануть, промочить глотку, бахнуть, хряпнуть, накатить, опрокинуть, загрузиться, надраться, бухнуть, отполировать, обмыть копыта, вмазать, шарахнуть, принять на грудь, заложить за воротник, раскатать, вылакать, назюзюкаться, дерябнуть, тяпнуть, раздавить пузырь, наподдать, залить трубы, хлобыстнуть, дербалызнуть, выдуть, забодяжить, на-лизаться, уговорить бутылочку, натрескаться, жухнуть, алкануть, кирнуть, оприходовать, вздрогнуть, сообразить на троих, напиться вдрабадан и тому подобное. Всего я насчитал их больше сотни.

Так что итальянский язык, на котором разговаривают в разных городах и провинциях Италии, не менее богат, чем русский. Однако русский отличается бóльшим единообразием, а вариаций итальянского очень много. Встречаются довольно странные выражения, которые едва ли поддаются пониманию. Например, когда мне предлагают пойти зарубить муху, вряд ли без подсказки я догадался бы, что меня приглашают выпить.

6.12. Другое семантическое поле

Хочу поговорить об одном стихотворении – оно на-писано на диалекте Сантарканджело-ди-Романья [25], – первую строку которого, думаю, смогут перевести да-же те, кто, как и я, не знает этого диалекта.

Этой строкой начинается стихотворение поэта Нино Педретти, которого я очень люблю, но редко читаю публично – из-за качества переводов. Подборка переводов его произведений, подготовленная издательством «Эйнауди» и озаглавленная Al vòusi, вызывает у меня много вопросов.

Одно из стихотворений сборника, созданное в начале семидесятых, называется «Оргазм». Оно написано от лица женщины, которой уже за семьдесят и которая жалуется, что в годы ее молодости не принято было говорить о таких вещах, как оргазм или сексуальная свобода. Первую строчку «Adès i cieva tótt» можно перевести следующим образом: «Сейчас все трахаются», или «Сейчас все шпилятся», или «Сейчас все чпокаются», или «Сейчас все перепихиваются». В таком духе.

В издании, выпущенном «Эйнауди», эту фразу Педретти перевели так: «Сейчас все занимаются сексом». Начнем с того, что заниматься сексом – не то же самое, что перепихиваться, это все-таки разные вещи: перепихиваться – действие определенного характера, совершаемое по определенным правилам. Но даже если вынести это за скобки, то сам оборот «заниматься сексом» никак не мог прозвучать в начале 1970-х из уст пожилой синьоры семидесяти с лишним лет, родившейся на заре прошлого века. Возможно, я ошибаюсь, но, мне кажется, она даже думать не могла такими словами. «Может, займемся сексом сегодня вечером», – в таких выражениях в Италии семидесятых годов прошлого века не думал никто, тем более синьоры преклонного возраста.

Педретти дружил с Рафаэлло Бальдини, еще одним великим поэтом, тоже родившимся в Сантарканджело-ди-Романья. Как вспоминал Бальди-ни, Нино Педретти обычно не разговаривал на диалекте, дома он всегда говорил по-итальянски, а диалект выучил на улицах города. Он долго не хотел публиковать свои первые стихи на сантарканджельском диалекте, хотя одно из них подарил Бальдини.

«Помню, как однажды, – пишет Бальдини, – Нино продекламировал нам, мне и моей жене Лине, две стихотворные строки, два одиннадцатисложника на диалекте, возникшие из ниоткуда, без всякой связи с происходящим, два стиха, словно выхваченные из воздуха и, как цветок, распустившиеся у него внутри. Сочинив, он несколько раз повторил их нам, посмеиваясь над собой, забавляясь сам и развлекая нас. Первая строка звучала так: „Mè, s’i m déss da capè, andrébb a lèt“ („Если бы мне позволили выбирать, я бы лег спать“), вторая: „Me l’è trent’ann ch’a chégh cumé un arlòzz“ („Уже тридцать лет я испражняюсь как часы“).

Спустя какое-то время, – продолжает Бальдини, – я спросил Нино, не может ли он подарить мне строку: „Уже тридцать лет я испражняюсь как часы“. Он ответил: „Да-да, забирай!“ Из этой строки родилась первая версия того, что впоследствии станет прозаическим текстом Cuntantters („Довольный собой“)».

Приведу здесь отрывок, с которого начинается «Довольный собой» Рафаэлло Бальдини.

Уже тридцать лет я испражняюсь как часы. А все потому, что я всегда ношу набрюшник и длинные кальсоны – и зимой, и летом, а еще потому, что ночью обязательно встаю три-четыре раза, чтобы попить воды. Я слежу за питанием, и мой стул меня не беспокоит. Бульон, немного телятины, пара листиков шпината, крошечный ломтик страккино [26], половинка груши, хлебная палочка, стакан воды – и полный порядок. Свинину я на дух не переношу, уже много лет у меня во рту не было ни шкварочки, и от ветчины я тоже отказался. Вина наливаю на два пальца и разбавляю водой, от него у меня изжога. Рыбу я не особо люблю, всякую там камбалу, барабульку и кальмаров, а тальятелле вызывает у меня тяжесть в желудке. И потом, все это подается горячим, а я, при всем уважении, должен соблюдать осторожность, так как страдаю геморроем ‹…› и от напряжения у меня голову словно сжимает обручем, даже зрение затуманивается. Тогда я встаю и отправляюсь на прогулку, гуляю долго, дохожу до вокзала, затем до монастыря капуцинов, а летом могу дойти и до Виа Спинальбето, если спадет жара. К сигаретам меня не тянет, я не курю с сорок первого года, мой единственный грешок – два-три ревеневых леденца в день, мне очень нравится их горьковатый вкус, к тому же они полезные. Еще иногда я пью бергамотовый напиток, но без льда. Все идет заведенным чередом, но вы же видите, что у меня не в порядке с головой. Может, поэтому я так и не женился?

И так далее.

И вот однажды в Реджо-Эмилию приехал Джузеппе Беллози, переводчик Бальдини, по совместительству поэт и один из крупнейших специалистов по современной поэзии Эмилии-Романьи. И мы с моим другом Даниэле Бенати рассказали ему

о строке Педретти «Adès i cieva tótt», которую переводчик превратил в «Сейчас все занимаются сексом». Беллози ответил, что, по его мнению, так мог перевести и сам Педретти, который на диалекте изъяснялся весьма прямолинейно, а на итальянском – более обтекаемо. На что мы возразили, что это маловероятно: «заниматься сексом» – слишком современное выражение, которое в семидесятые годы никто не использовал. Джузеппе пообещал, что найдет стихотворение и все проверит. Позже он написал, что мы были правы: это перевел не Педретти, в его переводе строка «Adès i cieva tótt» звучала иначе: «Сейчас есть свобода интимных отношений».

Сейчас есть свобода интимных отношений.

В общем, если вчитаться в эти три фразы – «Adès i cieva tótt», «Сейчас все занимаются сексом» и «Сейчас есть свобода интимных отношений», – создается впечатление, что они принадлежат трем разным людям.

Когда я произношу: «Adès i cieva tott», – я словно вижу ее, эту немолодую синьору в черном, застывшую перед своим домом с метлой в руках. Мне кажется, я даже читаю на ее лице недовольную гримасу: почему сексуальная революция опоздала на пятьдесят лет?

Когда я произношу: «Сейчас есть свобода интимных отношений», – я представляю себе вычурную Венеру, белую гипсовую статую работы Ботеро [27], с маленькими крылышками и чуть приподнятой ножкой.

Когда я произношу: «Сейчас все занимаются сексом», – то ничего не представляю. Так может выглядеть заголовок в «Репубблике» [28], «Эспрессо» [29] или «Интернационале» [30], подходящий для типичной современной статьи про итальянцев.

Это безупречный итальянский язык, понятный всем. И вместе с тем это «пастеризованный» язык, его кипятили так долго, что он стал совершенно безвредным, но и пользы не принесет никакой – питательных веществ в нем уже не осталось. Это выхолощенный итальянский язык, идеально подходящий для разговоров о сексе, о котором, как мы знаем, лучше вообще не говорить.

«А любовь? Почему ты не можешь поговорить с нами о любви?» – могли бы спросить вы.

Ну да. Любовь…

Ладно. Итак, любовь. Кто у нас в Италии хорошо писал о любви?

Таких было немало. В заключение я хотел бы рассказать о двух авторах, отметив, что они говорят о любви совершенно по-разному.

6.13. Тольятти

Мать моей дочери зовут Франческа, но иногда я называю ее Тольятти (потому что она получила диплом по истории Советского Союза, а еще у нее довольно ершистый характер, так что это прозвище, мне кажется, ей очень подходит); если говорить о наших с ней отношениях, то, когда я рассказываю о Тольятти людям, которые ее не знают, мне трудно подобрать слова, чтобы объяснить, кто она для меня. Я мог бы назвать ее женой, но она мне не жена, мы не состоим в браке. Мог бы сказать, что она мой партнер, но для меня партнер, с учетом особенностей пармского диалекта, это некто такой же, как я. Но, если бы меня попросили привести пример человека, абсолютно на меня не похожего, я назвал бы Тольятти. Больше всего мне нравится в ней именно то, что мы такие разные; в общем, «партнер» не подходит. Можно было бы сказать, что она моя девушка. Но мне уже пятьдесят семь, не поздновато ли для девушек? Есть еще вариант невеста, но это тоже звучит слишком молодо.

Я называю Тольятти матерью моей дочери, и это факт: Тольятти – мать моей дочери, с той только оговоркой, что она не просто мать Ирмы, она еще и моя девушка, мой партнер, моя жена и моя невеста. Правда, ни одно из этих понятий не охватывает всего: нет слова, способного передать все, что связывает нас с Тольятти. А между тем у нас самые обычные отношения, очень распространенные в наше время. Сейчас это типичная ситуация: люди просто живут вместе, не будучи женатыми, как два сожителя. Хотя это слово «сожитель» – «мой сожитель» – звучит ужасно, как запись в протоколе, да и означает что-то совсем другое. Моего лексического запаса не хватает, чтобы назвать то, что происходит между нами с Тольятти, отобразить наши разногласия. Словарь развивается медленнее, чем общество, так что у нас два варианта: либо мы придумаем слово, либо поженимся и покончим с этим.

Однако создание семьи – это всегда риск, и современный итальянский писатель Фабио Воло посвятил этому рискованному делу целую книгу, которую назвал «На всю жизнь».

6.14. Фабио Воло

Я знаком с Фабио Воло, и он мне нравится. Это широко известный писатель, чьи книги расходятся многотысячными тиражами, а на презентациях, в каком бы уголке Италии они ни проходили, толпы людей часами выстаивают очередь за автографом. И, несмотря на все это, Фабио держится очень просто, в нем нет ни капли высокомерия. Каждый раз, когда наши пути пересекаются, мне очень импонирует его искренний интерес к жизни.

И вот, когда вышла книга Фабио Воло «На всю жизнь», посвященная отношениям с женами, он подарил экземпляр и мне. Я раскрыл книгу – до этого я не читал ни одного его произведения – и, дойдя до конца первой же страницы, наткнулся на такой пассаж:

Я увидел перед собой табличку в рамке, украденную из отеля: «НЕ БЕСПОКОИТЬ».

Она стояла здесь уже много лет, но я едва ли замечал ее. Если вы хотите убрать что-то из поля зрения, не обязательно его прятать. Достаточно, чтобы это постоянно было перед глазами: безделушка, татуировка, жена.

Для меня это стало наглядной иллюстрацией метода, описанного Виктором Борисовичем Шкловским в статье «Искусство как прием» (1917). Но было в этой мысли что-то еще. Нечто такое, что заставило меня задуматься: а может, нам с Тольятти лучше вообще не жениться? И не важно, что в итоге я так и не сумею подобрать правильные слова, чтобы назвать наши с ней отношения, и это будет снова и снова тревожить меня – потому что, когда не можешь найти точное слово, испытываешь что-то вроде отчаяния.

Но если отвлечься от личных переживаний, то по первым страницам книги Фабио Воло я убедился, что он использует остранение – прием, к которому прибегал и Лев Толстой и который состоит в затруднении узнавания, в описании вещей, даже очень хорошо знакомых, так, будто вы видите их в первый раз (о чем мы уже говорили в начале книги).

Далеко не сразу главный герой рассказывает, как и когда он влюбился в женщину, ставшую впоследствии его женой. А произошло это как раз в те выходные, когда он украл из отеля табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Этот эпизод из его жизни Воло описывает так:

Я прекрасно помню те выходные, все было идеально. Я посоветовался с Мауро, куда ее отвезти. Если и существует эксперт по отелям, спа-салонам и оздоровительным центрам, то это Мауро. Место оказалось чудесным, при желании можно было вообще не вылезать из халата.

Поездка на машине, музыка, ветер, врывающий-ся в открытые окна, наш смех по любому поводу – мы были счастливы, как актеры в американских фильмах. Мы чувствовали себя сильными, способными свернуть горы. Весь мир лежал у наших ног. И нам было все равно, куда ехать. Все, что нам нужно было, – это уголок, который вместит наше счастье.

Как бы ни был мне симпатичен Фабио, не могу не отметить, что в этом эпизоде он отказался от приема остранения и описывает состояние влюбленности совсем не так, будто столкнулся с ним впервые; он описывает влюбленность такой, какой мы все ее знаем, какой ее изображают, по его же словам, «в американских фильмах».

6.15. Гоголь

Так совпало, что, читая эту книгу Воло, я одновременно читал стихи Рафаэлло Бальдини, того синьора из Сантарканджело, который позаимствовал у Нино Педретти строчку «Уже тридцать лет я испражняюсь как часы». В одном из его стихотворений мне попался фрагмент, близкий по духу книге Фабио. Но, прежде чем рассказать об этом, я хотел бы поговорить о «Шинели» Гоголя, вернуться к тому периоду своей жизни, когда я читал и перечитывал эту повесть, а параллельно с «Шинелью» внимательно штудировал эссе критика Бориса Эйхенбаума под названием «Как сделана „Шинель“ Гоголя». Кому-то может показаться странным, что, начав говорить о любви, я вдруг переключился на Гоголя, но странным это покажется только тем, кто не знает, что я изучал русский язык, а те, кто в курсе, полагаю, понимают, что ничего странного в этом нет.

В упомянутом известном эссе о творчестве Гоголя, прежде всего о гоголевской «Шинели», мне хочется обратить внимание на то место, где Эйхенбаум разбирает, как Гоголь работал над портретом главного героя, Акакия Акакиевича. В черновой редакции повести описание выглядело так: «В этом департаменте служил чиновник, собой не очень взрачный – низенький, плешивый, рябоват, красноват, даже на вид несколько подслеповат».

А в окончательном варианте герой представлен несколько иначе: «Итак, в одном департаменте служил один чиновник, чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным…»

«Последнее слово поставлено так, – пишет Эйхенбаум, – что звуковая его форма приобретает особую эмоционально-выразительную силу и воспринимается как комический звуковой жест независимо от смысла. В окончательной форме фраза эта – не столько описание наружности, сколько мимико-артикуляционное ее воспроизведение: слова подобраны и поставлены в известном порядке не по принципу обозначения характерных черт, а по принципу звуковой семантики».

«От всей фразы, – заключает критик, – в памяти скорее всего остается впечатление какого-то звукоряда, заканчивающегося раскатистым и почти логически-обессмысленным, но зато необыкновенно сильным по своей артикуляционной выразительности словом – „геморроидальным“». И именно благодаря этому слову, такому выразительному и одновременно такому бессмысленному, первая страница этой замечательной повести так глубоко врезается в память.

Вы, наверное, всё еще задаетесь вопросом, какое отношение статья Эйхенбаума имеет к любви и к теме, которую я затронул. Ответ совсем рядом. Просто переходите к следующей главе, и вы узнаете, какая между ними связь. Это последний фрагмент о любви и заключительная глава книги. Называется она просто:

6.16. Рафаэлло Бальдини

В сборнике Рафаэлло Бальдини Ciacri («Болтовня»), изданном в 2000 году, есть стихотворение «В поезде», которое звучит так:

Мы были друзьями, ну почти друзьями, учились вместе в Римини, правда, она в педагогическом колледже, а я в училище, а потом в университете в Болонье, так что не совсем вместе, но добирались туда и обратно на поезде и по дороге часто встречались, разговаривали, давали друг другу книги почитать, как-то она дала мне детектив под странным названием «С тобой», хороший детектив, лучший из всех, что я читал, еще мы говорили о фильмах, ей нравился «Крамер против Крамера», мне тоже, но еще больше мне понравился фильм «Большое разочарование», «Его стоит посмотреть», – «Да, отличный фильм, ты был прав», – сказала она какое-то время спустя, – «Ну американцы это умеют! А ты видела „Бегущего по лезвию“? Это настоящий шедевр», такие у нас случались разговоры, а в тот вечер мы возвращались из Болоньи, выехали в восемь, уже стемнело, мы нашли пустое купе, прямо посреди вагона, «В воскресенье в Равенне выступает Васко Росси [31], знаешь его? Он немного чокнутый», «Ты пойдешь на концерт?» – «А ты?»; и в этот момент бац – и погас свет, стало темно, хоть глаз выколи, я спросил у нее: «Тебе страшно?» – «А тебе?» – спросила она, и мы тихонько рассмеялись, затем сидели молча, а потом я даже не понял, как это произошло, наверное, это ее духи, еле уловимые, но я их почувствовал и протянул к ней руку, вот ее локоть, плечо, осторожно вверх, едва касаясь, ее волосы, такие густые, я обвил рукой ее шею, и мы поцеловались, а потом просто сидели, не зная, что сказать, затем я так же молча поцеловал ее глаза, такие нежные, почти сладкие, еще один долгий поцелуй, и снова молчание, наверное, от удивления, мы оба не ожидали, что любовь так внезапно сразит нас вечером в среду, в темном поезде, не доезжая до Форлимпополи [32].

Форлимпополи, на мой взгляд, производит здесь тот же эффект, что и слово «геморроидальный» в «Шинели» Гоголя: как не существует специфически геморроидального цвета лица, так и любовь не вспыхивает строго за несколько километров от Форлимпополи. И именно потому, что Форлимпополи тут совершенно ни при чем, Бальдини помогает нам взглянуть на любовь так, будто мы видим ее в первый раз, а не так, как привыкли представлять ее себе или как ее показывают в американских фильмах. Иначе.

А вот Фабио Воло, думаю, намеренно показывает любовь так же, как в американских фильмах, потому что такая любовь – ходовой товар, люди охотно ее покупают. Он делает это сознательно, давая нам именно то, чего мы ждем, но меня, если честно, больше трогает изображение любви у Бальдини – прекраснейшее чувство, которое напоминает мне одну историю: она приходит на ум всякий раз, когда речь заходит о Рафаэлло Бальдини.

Однажды к актеру Ивано Марескотти, который часто выступал, читая стихи Бальдини, после одного из таких вечеров в Романье подошла синьора. «Я получила огромное удовольствие! – сказала она. – Прекрасные тексты, просто очаровательные, и совсем не похожи на стихи».

Так вот, подытоживая: любовь у Рафаэлло Бальдини настолько прекрасна, настолько очаровательна, что совсем не похожа на любовь.

Спасибо.

КОНЕЦ

Библиография

(в порядке цитирования)

Эпиграф, в котором речь идет о детях, думавших, что у Пушкина яблочный зад, цитируется по: Лотман Ю. М. Пушкин. Перевод Франчески Фичи Джусти. – Падуя: Ливиана, 1990.

Фраза Петера Бикселя о том, в какое отчаяние приводят русские имена, цитируется по: Биксель П. Читатель, Рассказчик. Перевод Анны Рушат. – Болонья: Комма 22, 2012.

Отрывок, в котором Лермонтов приводит слова Тассо, цитируется по: Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени. Перевод Паоло Нори. – Милан: Маркос и Маркос, 2017.

Отрывок, в котором говорится, что если Россия исчезнет, то человечеству не будет никакого вреда, цитируется по: Тургенев И. С. Дым. Дворянское гнездо. Перевод и редакция Дзино Дзини и Леоне Гинзбурга. – Турин: ТТИО [33], 1963.

Фраза Тургенева о том, что русский человек сам о себе прескверного мнения, цитируется по: Ерофеев В. В. Бесполезное ископаемое. – Москва: Вагриус, 2001. – С. 7.

Отрывки из писем Толстого цитируются по: Письма Льва Николаевича Толстого. 1845–1875. Том 1. Перевод Любомира Радойса. – Милан: Лонганези, 1977.

Фраза из дневников Толстого о том, кто управляет делами нашей жизни, цитируется по: Шкловский В. Б. Лев Толстой. Перевод Марии Олсуфьевой. – Милан: Саджаторе, 1978.

Воспоминания Иосифа Бродского о Санкт-Петербурге цитируются по: Бродский И. А. Бегство из Византии (эссе «Путеводитель по переименованному городу»). Перевод Джильберто Форти. – Милан: Адельфи, 2008.

Ремарка о том, что написанное в «Анне Карениной» более правда, чем в газетах, цитируется по: Шкловский В. Б. Энергия заблуждения. Перевод Марии Ди Сальво. – Рим: Эдитори риунити, 1984.

Описание значительного лица у Гоголя цитируется по: Гоголь Н. В. Петербургские повести. Перевод Паоло Нори. – Милан: Маркос и Маркос, 2018.

Заметка Чехова о богомольной невесте цитируется по: Чехов А. П. Записные книжки доктора Чехова. Перевод Пьетро Цветеремича. – Милан: Фельтринелли, 1978.

Диалог о чувстве юмора цитируется по: Довлатов С. Д. Полное собрание сочинений. – Санкт-Петербург: Азбука, 2000. – Т. 4, с. 196.

Высказывание Набокова о прозе Гоголя цитируется по: Набоков В. В. Николай Гоголь. Перевод и редакция Чинции де Лотто и Сусанны Дзинато. – Милан: Адельфи, 2014.

Изложение знаменитой теории остранения Шкловского цитируется по: Шкловский В. Б. Русские формалисты (статья «Искусство как прием»). Перевод Чезаре де Микелиса и Ренцо Оливы под редакцией Цветана Тодорова. – Турин: Эйнауди, 1968.

Отрывок о слове «солнце» и отличии поэзии от автоматической речи цитируется по: Мандельштам О. Э. О поэзии (эссе «Разговор о Данте»). Перевод Марии Олсуфьевой. – Милан: Бомпиани, 2003.

Пассаж Гоголя о миллионщике Чичикове цитируется по: Гоголь Н. В. Мертвые души. Перевод Паоло Нори. – Милан: Фельтринелли, 2009.

Эссе Анджело Марии Рипеллино о Гоголе цитируется по: Рипеллино, Анджело Мария. Искусство фуги (эссе «Гоголиана»). – Неаполь: Гуида, 1987.

Отрывки из последней книги Гоголя, изданной им при жизни, цитируются по: Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями. Перевод Эмануэлы Гверчетти под редакцией Фаусто Мальковати. – Флоренция: Гуинти, 1996.

Рассказ Достоевского о встрече с Белинским цитируется по: Саруханян Е. П. Достоевский в Петербурге. – Ленинград: Лениздат, 1970.

Фрагмент о человеке, выслушавшем смертный приговор, цитируется по: Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в пятнадцати томах, том 6. Идиот. – Ленинград: Наука, 1989.

История о статуе Ленина с двумя кепками цитируется по: Довлатов С. Д. Чемодан. Перевод Лауры Сальмон. – Палермо, Селлерио, 1999.

Воспоминания Лидии Чуковской об Анне Ахматовой цитируются по: Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Перевод Джованны Мораччи. – Милан: Адельфи, 1990.

Лекция Довлатова «Блеск и нищета русской литературы» цитируется по: Довлатов С. Д. Полное собрание сочинений. – Санкт-Петербург: Азбука, 2000. – Т. 4, с. 351–366.

Ответ Чехова Бунину цитируется по: Бунин И. А. О Чехове. Перевод Клаудии Дзонгетти. – Милан: Адельфи, 2015.

Фраза Бродского о главной обязанности поэта перед обществом (писать хорошо) цитируется по: Бродский И. А. Беседы. Перевод Маттео Кампаньоли под редакцией Синтии Л. Хэвен. – Милан: Адельфи, 2015.

Речь Бродского на конференции в Вене цитируется по: Бродский И. А. Из изгнания. Перевод Джильберто Форти. – Милан: Адельфи, 1988.

Эссе Бродского «Полторы комнаты» цитируется по: Бегство из Византии. Перевод Джильберто Форти. – Милан: Адельфи, 2008.

Тезис Шкловского о взаимоотношении жизни и искусства цитируется по новому изданию: Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие. Перевод Марио Карамитти. – Милан: Адельфи, 2019.

Фрагмент из повести «Капитанская дочка» Пушкина цитируется по: Пушкин А. С. Повести и рассказы. Перевод Паоло Нори. – Милан: Фельтринелли, 2006 (в книгу вошли также «Повести Белкина»).

Статья Бориса Эйхенбаума «Теория „формального метода“» цитируется по: Шкловский В. Б. Русские формалисты. Перевод Чезаре де Микелиса и Ренцо Оливы под редакцией Цветана Тодорова. – Турин: Эйнауди, 1968.

Итальянская версия «Мастера и Маргариты» Булгакова, которую я хотел бы порекомендовать, – в переводе Милли Де Монтичелли. – Милан: УБР, 1990.

Итальянская версия «Анны Карениной», которую я могу порекомендовать, – в переводе Пьетро Цветеремича. – Милан: Гардзанти (мой экземпляр романа датирован 1981 годом).

Слова Софьи Берс, жены Толстого, цитируются по: Берс С. А. Толстой. Дневники. 1872–1910. Перевод Франчески Руффини и Рафаэллы Сетти Бевилаква. – Милан: Ла тартаруга, 1978 (цитата размещена на четвертой обложке книги).

Итальянская версия «Войны и мира», которую я могу порекомендовать, – в переводе Пьетро Цветеремича. – Милан: Гардзанти (мой экземпляр романа датирован 2007 годом).

Рассуждения о литературе факта цитируются по: Литература факта. – Москва: Захаров, 2000.

Рассказ Лескова о том, что значит любить в обыденном смысле, цитируется по: Николай Лесков. Три праведника. Перевод Паоло Нори. – Милан: Маркос и Маркос, 2016.

Высказывание Достоевского о том, какой он человек, цитируется по: Достоевский Ф. М. Дневник писателя. Перевод под редакцией Этторе Ло Гатто. – Милан: Сансони, 1981.

Проклятие тому, кто украл луну, цитируется по: Гоголь Н. В. Ночь перед Рождеством. Перевод Паоло Нори. – Милан: Гардзанти, 2019.

«Беседы о русской культуре» Юрия Лотмана – это расшифровка цикла телевизионных передач, выходивших на советском телевидении. Перевод на итальянский осуществила Валентина Паризи под редакцией Сильвии Бурини. – Милан: Бомпиани, 2017.

Есть прекрасное итальянское издание Пушкинского романа в стихах: Пушкин А. С. Евгений Онегин. Перевод Этторе Ло Гатто. – Мачерата: Кводлибет, 2008 (перевод выполнен одиннадцатисложным стихом).

История из «Записных книжек» Чехова о вывеске про большой выбор сигар цитируется по: Шкловский В. Б. Ход конем. Перевод Марии Олсуфьевой. – Бари: Де Донато, 1967.

Описание последствий набега русской армии на чеченский аул цитируется по: Толстой Л. Н. Хаджи-Мурат. Перевод Паоло Нори. – Рим: Воланд, 2010.

Описание времяпрепровождения Обломова цитируется по: Гончаров И. А. Обломов. Перевод Паоло Нори. – Милан: Фельтринелли, 2012.

Русский роман, знаменующий, по моему мнению, конец русской литературы, (железнодорожная) поэма Венедикта Ерофеева, цитируется по: Ерофеев В. В. Москва – Петушки. Перевод Паоло Нори. – Мачерата: Кводлибет, 2014.

Часть произведений Даниила Хармса или приписываемых ему цитируется по: Хармс Д. И. Случаи. Перевод Паоло Нори. – Милан: ТТИО, 2020. Некоторые тексты специально переведены мной (Нори) для этой книги, оригиналы взяты из: Даниил Хармс. Вещь. – Москва: Амфора, 2000.

Работа Михаила Бахтина «Слово в романе» цитируется по: Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. Перевод под редакцией Клары Страды-Янович. – Турин: Эйнауди, 1979.

История писем влюбленного мужчины цитируется по: Шкловский В. Б. Zoo, или Письма не о любви. Перевод Марии Дзаламбани. – Палермо: Селлерио, 2002.

Рассуждение о любви и любовных письмах цитируется по: Манганелли Дж. Легкий гул прозы. – Милан: Адельфи, 2013.

Эпизод из жизни юного Пушкина цитируется по вступительному слову в книге: Пушкин А. С. Евгений Онегин. Перевод под редакцией Пии Пера. – Венеция: Марсилио, 2005.

Эссе Бориса Михайловича Эйхенбаума «Как сделана „Шинель“ Гоголя» цитируется по: Гоголь Н. В. Шинель. Перевод, примечания и вступительное слово Эридано Баццарелли. – Милан: УБР, 1987.

Стихотворение Рафаэлло Бальдини «В поезде» цитируется по: Бальдини Рафаэлло. Болтовня. – Турин: Эйнауди, 2000.

На этом всё.

Примечания

1

Имеется в виду оригинальное итальянское издание, вышедшее в 2019 году, в русскоязычной версии данное приложение не приводится (прим. редактора).

2

Gian Piero Piretto (ит.; род. в 1952) – итальянский историк и переводчик с русского, исследователь советской культуры. (Здесь и далее прим. переводчика.)

3

Третье отделение – высший орган политической полиции Российской империи с 1826 по 1880 год, занимавшийся политическим сыском и следствием в правление Николая I и Александра II.

4

Giacomo Leopardi (ит.; 1798–1837) – крупнейший итальянский поэт эпохи романтизма, чьи произведения пронизаны чувством «мировой скорби».

5

Не совсем так. Инструкция о составлении ревизских сказок, принятая в 1740-е годы, предписывала проводить перепись населения каждые пятнадцать лет. В реальности полные переписи проводились нерегулярно (иногда раз в два- дцать – двадцать пять лет).

6

Angelo Maria Ripellino (ит.; 1923–1978) – итальянский литературовед, переводчик (русист), поэт.

7

Fausto Malcovati (ит.; род. 1940) – итальянский профессор, славист, специалист по русской литературе.

8

На самом деле фраза «Новый Гоголь явился!» принадлежит поэту Николаю Некрасову, который произнес ее, передавая рукопись молодого автора Белинскому. Именно так Достоевский описывает этот эпизод в январском номере «Дневника писателя» за 1877 год.

9

Вскоре срок сократили до четырех лет каторги с последующей отдачей в рядовые.

10

Под таким названием фильм режиссера А. Германа-младшего «Довлатов» (2018) показывали в Италии. Название отсылает к «Невидимой книге», первому сборнику Сергея Довлатова, изданному на Западе.

11

В Энн-Арборе Бродский занял пост «приглашенного поэта» (poet-in-residence) в Мичиганском университете.

12

Чтобы стать учителем (фр.).

13

Эйхенбаум Борис Михайлович (1886–1959) – российский и советский ученый-литературовед, одна из ключевых фигур «формальной школы».

14

В романе «Мастер и Маргарита» Пилат делает символичный жест – «коротко потирает руки», который рассматривается как скрытый намек на евангельское умывание рук.

15

Pimpa (ит.) – популярная в Италии серия комиксов. Пимпа – кличка главного персонажа, маленькой собачки с рыжими пятнами.

16

Giorgio Manganelli (ит.; 1922–1990) – итальянский писатель, переводчик, литературовед, один из ведущих теоретиков неоавангарда.

17

Маленький город на севере Италии в регионе Эмилия-Романья.

18

Aldo Buzzi (ит.; 1910–2009) – итальянский писатель, режиссер и архитектор.

19

Alessandro Manzoni (ит.; 1785–1873) – итальянский прозаик, поэт, драматург, один из известнейших представителей итальянского романтизма.

20

Перевод Евгения Солоновича.

21

Luigi Settembrini (ит.; 1813–1877) – итальянский писатель, историк литературы, политический деятель.

22

Tullio De Mauro (ит.; 1932–2017) – итальянский лингвист, философ языка, государственный деятель.

23

Salviettone (ит.) – буквально: большая салфетка; региональное название банного полотенца.

24

Telo mare (ит.) – буквально: морское полотенце; название большого махрового полотенца.

25

Небольшая коммуна в Италии, в регионе Эмилия-Романья, на восточном побережье Апеннинского полуострова.

26

Stracchino (ит.) – итальянский мягкий сыр из коровьего молока, который изначально изготавливался в Ломбардии.

27

Фернандо Ботеро (исп. Fernando Botero; 1932–2023) – колумбийский художник и скульптор, известный изображением людей непропорционально пышных форм.

28

La Repubblica (ит.) – крупнейшая итальянская ежедневная газета умеренно левых взглядов.

29

L’Espresso (ит.) – итальянский общественно-политический еженедельный журнал.

30

Internazionale (ит.) – итальянский еженедельный новостной журнал, публикующий в основном переводные статьи из зарубежной прессы.

31

Vasco Rossi (ит.) – итальянский поп-рок-певец и композитор, один из самых плодовитых и успешных исполнителей Италии.

32

Forlimpopoli (ит.) – небольшой городок в регионе Эмилия-Романья, на востоке Италии.

33

Туринское типографско-издательское общество (ит. Unione Tipografico-Editrice Torinese).

Content

Паоло Нори
Эти сумасшедшие русские
Краткий курс русской литературы 1820–1991

Предисловие

1 Введение

1.1. Почему

1.2. Специалист по Достоевскому

1.3. Никто не обнимет

1.4. Страх

1.5. Мнение

1.6. Другое мнение

1.7. Это не важно

1.8. Необычная поездка

1.9. Какие все серьезные!

1.10. Одновременно

1.11. Пояснение для читателей

2 Власть

2.1. Сто два года со дня выхода статьи

2.2. Перо

2.3. Запакованное солнце

2.4. Дневники Толстого

2.5. Для чего нужно искусство?

2.6. Еще одна цитата из Толстого

2.7. Взгляд

2.8. Порка

2.9. Чичиков

2.10. Мертвые души

2.11. Чистилище

2.12. Первая и последняя книга Гоголя

2.13. Невский проспект, 68

2.14. На Пионерской площади

2.15. Самиздат

2.16. Дом на набережной

2.17. Уникальный образец самиздата

2.18. Слово правды

2.19. Самовосхваление

2.20. Божественный дар

2.21. Один из лучших периодов моей жизни

2.22. Игра в изгнание

2.23. 265—39

2.24. Мы

3 Любовь

3.1. Чем все заканчивается

3.2. Даже Анна Каренина

3.3. Спойлер

3.4. Скобки

3.5. И снова Каренина

3.6. Финал

3.7. Гений

3.8. Кое-что о планетах

3.9. Самоучитель беллетристики

3.10. Любить в обыденной жизни

3.11. 28 января 1881 года

3.12. Мать

4 Быт

4.1. Альбин и Ксана

4.2. Похмелье

4.3. Чтобы опохмелиться

4.4. Жизнь

4.5. Например

4.6. Так вот

4.7. Первый пример

4.8. Второй пример

4.9. В чем же причина?

4.10. О чем эта книга

5 Приложение

5.1. До новых встреч

5.2. О Пушкине

5.3. Сцены из жизни Пушкина

5.4. Сцены из жизни Льва Толстого

5.5. Толстой и Достоевский

5.6. Двадцатый век

5.7. Достоевский и Гоголь

5.8. Достоевский и Лермонтов

5.9. Достоевский и ноздри

5.10. Даниил Хармс

5.11. Опять Пушкин

5.12. Пушкин и Тагор

5.13. Роман Гоголя

5.14. Гоголь и Арина Родионовна (няня Пушкина)

5.15. Тургенев в старости

5.16. Гоголь и Достоевский

5.17. Неоконченное

6 Еще одно приложение

6.1. Язык чувств

6.2. Как мы говорим, когда говорим о любви

6.3. Реакция избегания

6.4. Манганелли, Пушкин, мои мама и бабушка

6.5. Изучение иностранного языка

6.6. Болид

6.7. Снова

6.8. И еще раз

6.9. Инструментарий

6.10. Случай из личной жизни

6.11. Язык пьянства

6.12. Другое семантическое поле

6.13. Тольятти

6.14. Фабио Воло

6.15. Гоголь

6.16. Рафаэлло Бальдини

Библиография (в порядке цитирования)

Примечания