Леонид Аронзон

Собрание произведений

Том I

Издание 3-е

Санкт-Петербург

2024

Переиздание Собрания произведений Леонида Аронзона стало возможным благодаря успешному краудфандингу на сайте planeta.ru.

Наша искренняя признательность всем, кто поддержал проект.

Персональная благодарность:

— Марии Антонян

— Даниилу Бельцову

— Яну Вайвадс

— Ирине Валиулиной

— Владимиру Волкову

— Василию Вуловичу

— Дмитрию Гирсон Сахарову

— Юрию Горбачеву

— Марте Дмитриевой

— Елене Жигаловой

— Арсению Занину

— Наталье Клыковой

— Кириллу Коткову

— Дарье Кузнецовой

— Аните Лашиной

— Георгию Лыкову

— Андрею Макотинскому

— Екатерине Манойло

— Виктору Непомнящих

— Артему Никитину

— Павлу Новаку

— Маше Панкиной

— Алине Петриевой

— Глебу Пирятинскому

— Анастасии Приходько

— Никите Рогожину

— Дмитрию Рожкову

— Ольге Романчук (Ледневой)

— Антону Салову

— Александру Смирнову

— Дарье Ушковой

— Татиане Фирсовой

— Нелю Шаймурзину

— Михаилу Ядрову

— Максиму Якубсону

— Диане Янбарисовой

— Книжному Клубу ББ

Составители П. А. Казарновский, И. С. Кукуй, В. И. Эрль

Рецензенты

Доктор филологических наук, проф. Л. В. Зубова

Доктор филологических наук С. И. Николаев

Редактор И. Г. Кравцова

Корректоры П. В. Матвеев, Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

В оформлении издания использованы рисунки Леонида Аронзона

© Л. Л. Аронзон (наследники), 2018

© П. А. Казарновский, И. С. Кукуй, статья, 2006

© А. И. Степанов, статья, 2006

© П. А. Казарновский, И. С. Кукуй, В. И. Эрль, составление, подготовка текста и примечания, 2006

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2006

© Издательство Ивана Лимбаха, 2024

* * *

В семидесятом ушедший из жизни Аронзон — самая притягательная и живая фигура в ленинградской поэзии.

Виктор Кривулин

Райским могучим блаженством, как облаком, окружены его стихи.

Елена Шварц

Почти каждое стихотворение Леонида Аронзона поражает, в первую очередь, замечательной чистотой звука и нежной интонацией, как будто знакомой, но на самом деле имитирующей эту знакомость, играющей в неё.

Ольга Мартынова

Леонид Аронзон — один из самых значительных поэтов России второй половины двадцатого столетия. За свой недолгий век Л. Аронзон создал целый поэтический мир, открыл совсем иное пространство для нашего стиха: гимническое, световое, музыкальное…

Он умел воплощать в словах восторг и особое измененное состояние сознания. Его стихи похожи на звуковые видения. Его опыт был необычайно важен для поэтов следующего поколения, ленинградских и московских.

Ольга Седакова

* * *

Материалом моей литературы будет изображение рая. Так оно и было, но станет ещё определённее как выражение мироощущения, противоположного быту. Тот быт, которым мы живём, — искусственен, истинный быт наш — рай, и если бы не бесконечные опечатки взаимоотношений — несправедливые и тупые, — жизнь не уподобилась бы, а была бы раем. То, что искусство занято нашими кошмарами, свидетельствует о непонимании первоосновы Истины.

Леонид Аронзон

Вместо предисловия

Некто спросил: «Почему вы предпочитаете поэзию, свободную от общепризнанных правил?»

Отвечаю: «Мир поэзии сделался мутным. Лишь я один прозрачен. Зачем же, хлебая этот мутный суп, вылизывать еще и осадок?»

Ихара Сайкаку

Сроки посмертного бытования поэтического наследия Леонида Аронзона уже превысили тот небольшой промежуток времени, на который пришлось само его творчество. Однако до сегодняшнего дня, при обилии восторженных высказываний и пристальном внимании как в самиздатскую, так и в постсоветскую эпоху[1], а также публикаций практически во всех антологиях самиздата[2], творчество и личность Аронзона остаются по сути малоизученными. И это при том, что именно теперь, когда движение литературного процесса второй половины ХХ века обретает исторически-монументальные очертания, становится особенно ясно, что поэт Леонид Аронзон — фигура исключительная даже для того, богатого яркими именами периода.

Аронзон был поэтом редкой самобытности, прежде всего в звучании своего слова и очертаниях поэтического мира. Он не только состоял в оппозиции к официальной литературе (дух внутренней свободы был присущ Аронзону всегда и ощутим даже в произведениях, написанных в расчете на публикацию[3]): поэт сознательно держался несколько в стороне от каких-либо объединений и групп, а если творчески с кем-то и сближался, то контакт обязательно должен был подкрепляться человеческой заинтересованностью. Отсутствие интереса к социальной тематике делало его посторонним как официальной литературе, так и идеологизированной оппозиции. Своеобразие поэтических поисков, в которые неминуемо вторгалось ощущение обреченности, отразилось в хрупкости создаваемого мира. Игровое начало только подчеркивало трагическую удаленность поэтически воплощаемого рая от действительности. Ясно сознавая свое место в русской поэзии, Аронзон мучился от невозможности принимать активное участие в литературном процессе. Частный, даже сугубо интимный мир, куда допускались только ближайшие друзья, был не ко двору, требовались «громкие» темы. Художественно осмыслить такое положение было возможно лишь в полном отказе от внешнего, в запечатлении трудно переводимых на человеческий язык состояний, в кропотливом создании собственного стиля и поэтического языка.

В стихах Аронзона редко обнаруживаются прямые отражения действительной жизни поэта. Если взяться за восстановление канвы его жизни по текстам, то получится нечто фантастическое. В этом смысле поэзия Аронзона сопоставима с поэзией Тютчева. Во многом схожи пейзажи — торжественные и одически величественные. Но если у Тютчева они служат поводом для философических рефлексий, то у Аронзона другое: восторженное настроение, экстатическое состояние сопровождаются пристальным вглядыванием в предстоящее пространство. Очертания пейзажа меняются со сменой времени года и дня. Но, по сути, времени нет, оно остановилось, исчезло — и создаваемый мир стал прозрачным, каждое явление если и множится, то не вовне, а вовнутрь, обнаруживая самостоятельное существование в «пространстве души»…

Так совершает поэт свое путешествие, радостно приветствуя и воспевая знакомый по инобытию ландшафт. Поэт движим «надеждой открыть новые миры» (Пушкин) и при этом ведет «точные дневники своего духа» (Хлебников); открываемые живые пространства озвучиваются «думами и слогом» (Аронзон). Поэт оказывается первооткрывателем, обживающим и очерчивающим границы этих новых, параллельных действительному миров; он описывает их флору и фауну и населяет близкими людьми. Но всё больше притягивает его одиночество, созерцание пустынных пейзажей — напоминающих о засмертном.

Леонид Львович Аронзон родился 24 марта 1939 года в Ленинграде[4]. Отец, Лев Моисеевич, был инженером-строителем; мать, Анна Ефимовна (урожденная Геллер) — врачом. Леонид был вторым ребенком в семье: первый — Виталий — родился 17 октября 1935 года. Семья жила на 2-й Советской улице, 27, в огромном доходном доме, занимавшем целый квартал между Невским проспектом, Дегтярным переулком, проспектом Бакунина и 2-й Советской. Когда родился Леонид, вместе с родителями в квартире проживали также братья матери — Исаак и Михаил Геллеры[5]. Семья Аронзонов размещалась в поделенной на две части комнате, бывшей когда-то кабинетом владельца купеческой квартиры.

Когда началась война, отца, вопреки желанию, на фронт не взяли: Всесоюзный проектный алюминиево-магниевый институт, где он работал, эвакуировали на Урал. Мать, военный врач, осталась в Ленинграде, а детей в августе 1941 года эвакуировали к отцу в поселок Лёнва, недалеко от города Березники (Молотовская, ныне — Пермская обл.). Спустя год, осенью 1942-го, матери был дан месячный отпуск в связи с болезнью Виталия, она приезжает к детям и остается в Лёнве, где ей поручили сформировать военный эвакогоспиталь. С воссоединением семьи улучшаются бытовые условия, налаживается жизнь: Виталий в 1943 году идет в школу, Леонид остается на попечении бабушки. Летом 1944 года Анна Ефимовна уезжает в Ленинград и в сентябре 1944 года вся семья, кроме отца, оставшегося в Березниках, возвращается в квартиру на 2-й Советской, которую братья покинут, уже женившись: Леонид — в 1958 году, Виталий — в 1959.

Жизнь после войны возвращалась в нормальное русло: дети ходили в школу[6], приобретали друзей, много читали; Виталий посещал занятия в Эрмитаже, рассказывал Леониду об античной истории. Вместе с тем в жизни братьев — как и у многих послевоенных детей — немалое место занимала улица. Особенно это сказалось на Леониде, которого в 10-м классе чуть не исключили из школы за непочтительное отношение к некоторым учителям. Леониду на протяжении всей его жизни было свойственно обостренное чувство «невписанности» в существующие социальные и бытовые структуры, недоверие к авторитетам и желание противопоставить им собственную независимость. Братья увлекались поэзией; будучи с раннего детства приобщенными к Пушкину, Лермонтову, они открывали для себя Брюсова, Блока, Есенина, Маяковского, что сказалось на первых, еще очень подражательных опытах Леонида. В этих стихах с их ярко выраженным противопоставлением лирического героя окружающему миру, отсылающим как образно, так и поэтически к раннему Маяковскому, еще очень трудно разглядеть будущего поэта:

… Смотрел недавно, утомительно долго,

На бедного пьяного нищего,

Просящего слезой на хлеб,

Будто бы от осколка,

Да ищи его?

Но подать надо, жалко.

У него нет ног — сочувствую — это ужасно гадко,

А у меня ничего, понимаете, ничего нет,

Кроме прогрессирующей тоски.

Хотя лгу: для порядка

Меня иронически называют: поэт,

И только.

(«Вздёрнуться, что ли? Не то всё надоело до смерти…», 1956)[7]

По окончании школы Аронзон поступает на биолого-почвенный факультет Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена. Доучившись до конца семестра и получив стипендию, он со своим школьным приятелем отправляется на стройку Волжской электростанции — «узнать жизнь». Побег из дома закончился в Москве, где дядя Исаак урезонил добравшихся до столицы на электричках «зайцами» юношей и отправил домой. В Ленинграде Леонид переводится на историко-филологический факультет, сдав все экзамены на «отлично».

На первом курсе Аронзон знакомится с Ритой Моисеевной Пуришинской (1935–1983). После стремительного романа летом 1958 года молодые студенты в день рождения Риты, 26 ноября, втайне от родителей зарегистрировали брак. В Рите Аронзон нашел свою музу. «Это единственный пример из поэтов моего поколения — поэт, который любил СВОЮ жену!» — писал позднее К. Кузьминский[8]; «главным событием в его жизни» называла любовь к Рите Елена Шварц[9]. Человек, тонко чувствующий неординарность и дарования в других, Рита становится постоянным вдохновителем и героиней лирики Аронзона, поддержкой в нелегком быту. Ее исключительный жизненный талант, чувство красоты и подлинности, врожденные благородство и такт, артистизм, музыкальность оказались созвучны ему — как человеку и поэту. Рита также была первым слушателем и критиком вновь созданных произведений (ее суждения, записанные в дневнике, зачастую помогали нам восстановить генезис того или иного текста).

Ко второй половине 1950-х годов относятся и знакомства, в значительной степени определившие становление эстетических предпочтений Аронзона. На одном факультете с ним учился поэт Леонид Ентин, который свел Аронзона с Алексеем Хвостенко, позже — с Анри Волохонским. (Спустя несколько лет дух художественного поиска и абсурда, воплощенный в плодах коллективного творчества содружества «Верпа»[10], образует один из полюсов творческого кредо Аронзона). Тогда же завязалась дружба с поэтом Александром Альтшулером, учившимся на механическом факультете Технологического института и ставшим ближайшим другом Аронзона. Произошло сближение с прозаиком Владимиром Швейгольцем. Аронзон знакомится также с Иосифом Бродским (чуть ранее и с другими «ахматовскими сиротами», в те годы поэтами-«технологами» Д. Бобышевым, А. Найманом и Е. Рейном). Тесное общение с Бродским, стихи которого Аронзон очень ценил, прекращается в начале 1960-х из принципиальных поэтических разногласий, хотя поэты встречались и позже.

В чем исток противостояния Бродского и Аронзона, отмечаемого многими современниками и исследователями?[11] «Оттуда, сверху, до пределов нисходя, слово по мере нисхождения соответствующим образом распространяется. Но теперь, восходя от нижнего к высшему, по мере восхождения оно сокращается и после полного восхождения будет вовсе беззвучным и всё соединится с невыразимым»[12]. Эта мысль Дионисия Ареопагита применима и к движению поэтик Бродского и Аронзона в 1960-е годы: романтический постакмеист Бродский, всей своей поэтической интонацией обращенный к вещному миру, — и «герметист», по определению В. Кривулина, Аронзон, для которого граница между внутренним и внешним миром проходила по собственной коже[13], — и эту границу он не переходил. Бродский — поэт, актом поэтической речи овеществлявший время; его мир того периода — поэзия больших форм и почти эпического пафоса, а его человеческая судьба явилась лишь подтверждением декларации художника: принятие на себя удара времени. Для Аронзона время не течет, оно статично, и его лирика — поэзия не действий, а состояний, где ограниченный набор предметов вещного мира дан не для описания и врастания в мир или противостояния ему, а с целью создания индивидуального языка, в котором имя слова замыкается на его значении, не выводя в понятийную сферу, — стратегия, близкая к заумному языку футуристов и поэтике ОБЭРИУ. Из этих изначально разных посылок — «нисходящего» движения в мир у Бродского и попытки «полного восхождения» у Аронзона[14] — и рождается их полярность на поэтической карте России.

Но в тот период ни для Бродского, ни для Аронзона — двух двадцатилетних поэтов — речь о признании их истинного места в истории русской литературы не шла. Для Аронзона многое заслоняют финансовые и бытовые проблемы: он и Рита ютятся в одной комнате с ее родителями, а потом снимают комнату в том же доме (Зверинская ул., 33). Остро переживая несамостоятельность, материальную зависимость, Аронзон переводится на заочное отделение, а летом 1960 года, при посредничестве И. Бродского, устраивается рабочим в геологическую экспедицию на Дальний Восток — с целью заработка[15]. Возвращается он оттуда раньше ожидаемого, на костылях: диагноз — саркома, единственное лечение — немедленная ампутация ноги. Только вмешательство матери, опытного военного врача, позволило установить, что это — остеомиелит, все же поддающийся лечению. После тяжелой операции в Окружном военном госпитале ногу удается спасти. В общей сложности Аронзон проводит в госпитале более семи месяцев, побеждает начавшееся заражение крови, проходит через несколько операций по чистке кости и выписывается инвалидом. Позднее он вынужден периодически ложиться в больницу, осталась и хромота.

После больницы Леонид и Рита живут с родителями поэта на 2-й Советской — оба с группой инвалидности (у Риты — комбинированный порок сердца). Со временем жилищная ситуация разрешается: в результате сложного обмена в 1963 году родители переселяются на Охту, в только что отстроенный кооператив на Якорной улице[16], а Виталий Аронзон со своей семьей въезжает в квартиру на 2-й Советской, освободив для Леонида и Риты комнату в доме 11/20 по Владимирскому проспекту (так называемый «дом Достоевского»). Напротив располагался театр им. Ленсовета, где во времена НЭПа был игорный дом; это соседство отразилось в повести «Ассигнация». Брат поэта так вспоминает о квартире: «Обычная ленинградская коммуналка с соседями-антисемитами (явными и не явными), общей кухней, заставленной кухонными столами, ванной с дровяной колонкой и одной уборной. Стену коридора у входа в квартиру украшала батарея электросчетчиков — важных инструментов для внутриквартирных расчетов за электроэнергию, у других стен помещался семейный хлам. Эта когда-то барская квартира была не худшим вариантом жилья. Наша квадратная комната с двумя большими окнами, выходившими на Графский переулок[17], имела прихожую со стороны коридора, которая создавала иллюзию квартиры в квартире и в которой удавалось разместить только холодильник и вешалку. Отопление было печное, но к въезду Лёни оно было уже заменено на центральное. Одна из боковых стен комнаты была наружной стеной дома и зимой не прогревалась печным отоплением, поэтому в сильные холода на ней белел иней»[18]. Атмосфера этого района и дома отчасти воссоздается в поэме «Прогулка».

Начало 1960-х — время быстрого творческого становления Аронзона. В 1963 году он окончил учебу в институте, защитив диплом «Человек и природа в поэзии Н. Заболоцкого» под руководством В. Н. Альфонсова. Эти годы — время расцвета независимой культуры, попыток «официального» выхода к широкой аудитории и, как следствие, — ужесточения репрессий со стороны властей[19] (которые, к счастью, непосредственно поэта не коснулись). Тем не менее имя Аронзона появляется в связи с более поздней кампанией против Бродского. В печально известной статье «Окололитературный трутень» говорилось: «Некий Леонид Аронзон перепечатывает их 〈стихи Бродского〉 на своей пишущей машинке»[20].

В эти годы Аронзон преподает литературу в вечерней школе и, чтобы пополнить семейный бюджет, летом ездит в Крым, где вместе с приятелем Юрием Сорокиным подрабатывает пляжным фотографом. Поездки проходят тяжело — поэт, по своему душевному складу, к такого рода заработкам оказывается мало приспособлен.

К середине 1960-х годов Аронзон обретает неповторимый голос, ни на кого не похожий язык. Он общается с кругом поэтов Малой Садовой[21], предоставляет подборку стихотворений для машинописного альманаха «Fioretti»[22], вместе с А. Альтшулером, А. Мироновым, Вл. Эрлем и др. неоднократно выступает с публичным чтением стихов. После ряда подработок, в том числе и случайных, к концу 1966 года через главного редактора студии «Леннаучфильм» Валерия Суслова, часто дававшего возможность заработать представителям неофициальной культуры, Аронзон находит нерегулярный источник дохода — писание сценариев документальных фильмов. Аронзон стал автором более десяти фильмов, два из которых были отмечены призами на кинофестивалях. Не являясь образцами высокой литературы, эти тексты, однако, несут следы авторского стиля Аронзона: так, в дикторский текст фильма «Голоса растений», получившего почетный диплом на 13 Конгрессе Международной ассоциации научного кино в Дрездене, были включены фрагменты стихотворений Н. Заболоцкого, а персонажем фильма «Защита диссертации» стал В. Бытенский[23], действительно защищавший тогда диссертацию. Особо примечателен незавершенный литературный сценарий «Так какого же цвета этот цвет?» (1970) с большим количеством автоцитат[24].

При всей погруженности в поэзию, сосредоточенности на литературе, Аронзон в жизни был смешливым, веселым человеком; тяга к озорству и мальчишеским проделкам сочеталась в нем с неожиданным простодушием. Особенно ценил он дружеское общение и искренность и исключительно болезненно переживал разрывы с близкими людьми (см. примеч. к стихотворению «Как часто, Боже, ученик…»). Одна из самых значительных встреч происходит в 1966 году: Аронзон знакомится с художником Евгением Михновым-Войтенко, ставшим, наряду с Альтшулером, ближайшим другом поэта и бессменным его собеседником[25]. Кроме живописи, их связывало осознание себя первопроходцами, осваивающими новые пространства звука и цвета — молчания, беспредметности. Именно под влиянием Михнова поэт создает уникальную книгу размывок «AVE» — на стыке поэзии и живописи (дошедшие до нас живописные работы Аронзона были выполнены до знакомства с Михновым).

Круг общения поэта был замкнут на сравнительно немногих друзьях и знакомых — А. Альтшулере, Р. Белоусове, Ю. Галецком, И. Мельце, Евг. Михнове, Б. Понизовском, Ю. Сорокине, Ю. Шмерлинге, Ф. Якубсоне, подруге жены Ларисе Хайкиной. Однако Аронзон следит также за творчеством ряда современников, посещает чтения других поэтов, иногда читает сам. Ему не было свойственно безразличие к славе, и отсутствие возможности свободного высказывания при сознании ценности создаваемого отражалось болезненно. Н. И. Николаев вспоминает: «Помню разговор в троллейбусе (мы ехали тогда с компанией мимо Литейного в сторону Московского 〈вокзала〉). Разговор шел о литературной славе. Лёня сказал — что-то вроде такого — что хотел бы добиться славы, а потом уйти в неизвестность. Меня тогда его слова поразили, и потому я их запомнил». Возможно, именно конфликт между обостренным чувством ясной прозрачности творимого мира, с одной стороны, и отчетливым осознанием бесперспективности самоосуществления в мутной воде советского литературного быта, с другой, и послужил истоком приближающейся трагедии.

Приспособиться к системе — ни к советской, ни к антисоветской — не получалось. Мешали как равнодушие к социальной составляющей человеческого существования, так и врожденная (само)ирония и чувство вкуса[26]. Не помогали ни чтения в СП и литобъединениях, ни обращения к И. Эренбургу и К. Симонову. Самиздат в те годы еще не функционировал столь отлаженно, как в 1970-е, и противостояние поэта системе лежало исключительно в эстетической плоскости.

В 1967 году Аронзон вместе с женой и ее родителями переезжают в отдельную квартиру на ул. Воинова 22/2[27]. Парадный подъезд дома смотрел на боковую стену Большого дома, а окна обеих комнат выходили на Литейный проспект. Здесь поэт прожил оставшиеся годы. Несмотря на то, что быт семьи внешне устраивается, неудовлетворенность жизнью растет. Сценарии, которые сам поэт называл «стенариями»[28] (от «стенать»), приносили доход, но внутренне опустошали и отнимали время от творчества. Надежд на публикацию стихов не осталось[29]. Ощущение распада и безнадежности усугубляется внешними событиями: еще в марте 1965 года Владимир Швейгольц убивает свою подругу и совершает попытку самоубийства, мотивируя на суде (октябрь 1966 года) свой поступок религиозными соображениями: жертва по обоюдному согласию[30]. Размышления о скрытых причинах, приведших приятеля к столь страшной трагедии, отразились в «Отдельной книге» и «Моём дневнике».

В 1969 году Аронзона всё чаще гнетет предчувствие смерти, и он просит мать о консультации у психиатра. Был поставлен диагноз — депрессия. Врач рекомендовал внимательно наблюдать за переменами в состоянии пациента. Облегчение в самочувствии Аронзона притупило бдительность родных. Пик возобновившейся депрессии пришелся на поездку в Ташкент: осенью 1970 года Рита пишет из Ташкента Ларисе Хайкиной о тяжелом душевном состоянии мужа: «Лёник молчит, а если говорит, то такое, что лучше бы он молчал. Вчера целый день ходила по жаре и плакала. Всё больше укрепляюсь в мысли, что его надо лечить. Глаза совершенно пустые, мутные, бесцветные, всё время бегают. И лицо бледное» (9 октября 1970 года); «Лёня с Аликом 〈Альтшулером〉 ушли в горы вчера, в воскресенье 11 октября, в среду должны вернуться. 〈…〉 Лёник в последний день немного отошел, а может, взял себя в руки, как я ему велела. Любезно и настойчиво звал в горы, обещая ишака. Но я, имея в виду много статей, и его и себя, не согласилась. Хотя боюсь, что в горах с ними что-нибудь случится» (12 октября).

В ночь с 12 на 13 октября Альтшулер выходит из пастушьей хижины в горах на звук выстрела и находит у стога раненного в бок друга. Рядом с ним лежит охотничье ружье. На следующий день поэт скончался в госпитале Газалкента. В свидетельстве о смерти, выданном 16 октября 1970 года Дзержинским ЗАГСом Ленинграда, в графе «Причина смерти» значится: «Проникающее огнестрельное ранение. Самоубийство». На версии суицида остановились по решению родных, чтобы снять нелепые подозрения милиции с Александра Альтшулера. В факте самоубийства была убеждена Рита Пуришинская, в дальнейшем эту версию многие приняли на веру. Однако патологоанатом ленинградского Окружного военного госпиталя, в морге которого тело находилось до похорон, выразил сомнение в подобной формулировке причины смерти: выстрел в бок для самоубийства не типичен, скорее, он мог быть вызван неосторожным обращением с ружьем[31]. При любой интерпретации, не отменяющей несчастья, это событие стало фактом литературы — итогом поэтического обживания «засмертных» пространств.

Похоронен поэт в Ленинграде на кладбище им. Жертв 9 января. Надгробие выполнено Константином Симуном — автором знаменитого памятника «Разорванное кольцо» на Ладожском озере. В 1975 году под этим же надгробием был похоронен отец, а в 1989 году — мать поэта.

В день похорон в корзине для бумаг у стола Аронзона нашли смятые листы с черновиками стихотворения «Как хорошо в покинутых местах…»[32]. Строка 1961 года — «так явись, моя смерть, в октябре» — увы, оказалась пророческой.

После смерти поэта его культовый статус в кругу любителей и знатоков литературы андеграунда лишь окреп. В значительной степени этому способствовали усилия вдовы поэта Риты Моисеевны Пуришинской, а после ее смерти в 1983 году — ее второго мужа Феликса Израилевича Якубсона и его сына Максима. В 1970–1990-е годы регулярно проводились вечера памяти Аронзона, в которых принимали участие представители неподцензурной литературы и неофициальной культуры: читались стихи, делались доклады и сообщения. Стихотворения печатались как в самиздатских журналах и антологиях в СССР, так и за рубежом; несколько стихотворений проскользнуло даже в официальной печати. В 1996 году новелла об Аронзоне вошла в первый полнометражный фильм М. Якубсона «Имена», сделавший доступными визуальные материалы семейного архива. Квартира Аронзона на ул. Воинова (ныне — Шпалерная) и после смерти Риты открыта для всех, кому дорого имя Аронзона. Авторы этих строк еще в юности имели счастье быть вхожими в дом поэта — не в последнюю очередь благодаря этому спустя много лет оказался возможен выход настоящей книги. До начала 1990-х годов основным средством распространения произведений Аронзона оставались многочисленные машинописные списки, обилие которых послужило причиной того, что первая представительная публикация поэта, подготовленная в 1979 году Еленой Шварц в качестве приложения к журналу «Часы», основывалась не на первоисточниках, а на более поздних, не всегда аккуратных перепечатках и редакциях. То же можно сказать как о втором сборнике Аронзона, выпущенном Ирэной Орловой (Ясногородской) в 1985 году в иерусалимском издательстве «Малер» на основе издания 1979 года[33], так и о третьем, дополненном издании сборника Шварц, вышедшем в Петербурге в издательстве «Камера хранения» в 1994 году. Следует отметить, что при указанных недостатках эти книги выполнили важную роль: творчество Аронзона стало доступным более широкому кругу читателей и в России, и за рубежом. Не в последнюю очередь послужила этому и большая подборка поэта в антологии К. Кузьминского и Г. Ковалева «У Голубой Лагуны» с сопроводительной статьей Кузьминского.

Несмотря на относительную частоту публикаций в 1980-е годы в самиздате и в 1990-е — в официальной печати, задача текстологически выверенного и максимально полного издания сочинений Аронзона решена не была. Снабженный подробными примечаниями Вл. Эрля и обширной статьей А. Степанова сборник, вышедший в качестве литературного приложения к журналу «Часы» в 1985 году, в силу своего самиздатского происхождения, широкому читателю недоступен. Небольшая книга «Стихотворения», выпущенная Вл. Эрлем в 1990 году в Ленинграде (хотя и основывалась на подлинных авторских рукописях), не претендовала на статус научного издания, а при подготовке двуязычной книги «Смерть бабочки», изданной А. Ровнером и В. Андреевой в 1998 году, — наиболее представительном на сегодняшний день издании — текстологические задачи не ставились.

Настоящее собрание произведений — первое научно подготовленное издание наследия Аронзона. Нашей главной задачей было введение в научный и читательский оборот максимально полного основного собрания поэта в подлинных авторских редакциях. Составители также надеются, что представленный во вступительной статье биографический материал, исследование А. Степанова о поэтике Аронзона, нисколько не утерявшее своей актуальности, а также реальный комментарий в примечаниях помогут познакомиться читателям и специалистам со столь сложным, противоречивым, но в то же время поразительно ярким человеком и поэтом, каким был Леонид Аронзон.

Петр Казарновский, Илья Кукуй

«Живое всё одену словом»

Заметки о поэтике Леонида Аронзона[34]

Когда речь идет о крупном литературном явлении, до сих пор в должной мере, к сожалению, не знакомом широкому читателю, целесообразно сравнить его с явлением намного более известным. И тогда можно сказать, что в 1960-е годы Ленинград дал русской литературе двух наиболее значительных поэтов: Бродского и Аронзона[35].

Успех Бродского в начале 1960-х годов поразителен: вопреки почти полному отсутствию официальных публикаций его имя стало известно многим отнюдь не только в Ленинграде. Восторженная реакция слушателей во время публичных выступлений, множество списков его стихов — характерные черты отношения к Бродскому читателей того времени. Поэзии Аронзона была уготована почти противоположная участь. Хотя и его достаточно тепло принимала аудитория 1960-х, но до популярности Бродского Аронзону было далеко. Их творческая близость продолжалась недолго, сменившись принципиальным расхождением. И это не случайно: трудно представить себе поэтов, чьи эстетические позиции столь противоположны.

Если поэзии 1960-х годов была присуща социальная острота и — как у Бродского — рациональная ясность, то творчеству Аронзона, несмотря на предметную точность, свойственна определенного рода условность. Вне зависимости от объектов непосредственного изображения, в центре внимания автора находится мир собственного сознания, к которому события окружающей жизни прорываются как будто приглушенными, прошедшими сквозь толщу избирательной, трансформирующей работы воображения. В отношении же к реальным предметам преобладает спокойная созерцательность, отчего очертания поэтического мира приобретают сходство с почти застывшим, торжественным пейзажем. Созерцание сопровождается значительным эстетическим переживанием и напряженным вслушиванием в дыхание собственного чувства. Дневной свет, проникающий словно сквозь витражи в пространство искусственного пленэра, кажется каким-то иным, преображенным светом, и тени организуют пространство не меньше, чем свет. Подспудное, подразумеваемое, то, о чем можно только догадаться, является в поэзии Аронзона не менее важным, чем прямое авторское высказывание. Если Бродский живет речью, то Аронзона привлекает то, из чего речь родилась и к чему она по неотвратимым законам существования возвращается вновь. Автора главным образом занимает позиция человека, выпроставшегося из скорлупы истории и повседневности, человека как Адама, пребывающего в предстоящем ему и столь же первозданном, будто только по сотворении, мире. Социальное в подобной поэзии практически отсутствует, а сфера коммуникативного ограничена несколькими собеседниками — адресатами[36]. В дневнике Р. Пуришинской приведена краткая запись одного из разговоров Бродского с Аронзоном, состоявшегося в 1966 году:

«Б: Стихи должны исправлять поступки людей.

А: Нет, они должны в грации стиха передавать грацию мира, безотносительно к поступкам людей.

Б: Ты атеист.

А: Ты примитивно понимаешь Бога. Бог совершил только один поступок — создал мир. Это творчество. И только творчество дает нам диалог с Богом».

Путь Аронзона в искусстве не был легким и стремительным. Период поэтического созревания, включающий освоение предшествующей литературной традиции, продлился примерно до 1964 года. В произведениях этого времени нередки подражания Маяковскому, Лорке, вновь открытым тогда Цветаевой, Пастернаку и др. Однако постепенно всё чаще и всё уверенней автору удается преодолевать вторичность и создавать самобытные тексты, во многом предваряющие его дальнейшую эволюцию (см., например, стихотворения «За голосом твоим, по следу твоему…», «О Господи, помилуй мя…», «Павловск», «Всё стоять на пути одиноко, как столб…», «В лесничестве озёр припадком доброты…», поэму «Вещи» и др.).

Второй период творчества Аронзона, начавшийся в 1964 году, продлился до конца 1967-го. В это время поэтический голос автора приобрел узнаваемую интонацию, сформировался стиль, ориентированный на суггестивное воздействие: созданы такие значительные стихотворения, как «Послание в лечебницу», «Борзая, продолжая зайца…», «Утро», «Гуляя в утреннем пейзаже…», «В поле полем я дышу…», поэмы «Прогулка» и «Сельская идиллия» и многие другие тексты.

С конца 1966 года Аронзон начинает писать сценарии для научно-популярных фильмов. Тексты сценариев встречались на студии весьма одобрительно, принося признание и достаток. Из десятка фильмов, снятых по сценариям Аронзона, два были отмечены первыми дипломами: на зональном фестивале в Киеве (1968) и на фестивале Международной ассоциации научного кино (Дрезден, 1969).

Работа в кино и связанный с нею успех (а также детские стихи, их написано несколько десятков) в известной степени повредили поэтическому творчеству. В 1967 году наблюдается проявление признаков кризиса, появляется запись: «Я сознательно стал писать стихи хуже…» и т. п. (зап. кн. № 6)[37].

Но творческий спад сменяется подъемом. Началом 1968 года можно датировать третий, самый завершенный (и совершенный) период поэтического развития, когда были написаны наиболее известные стихотворения: «Видение Аронзона», «Что явит лот…», «Есть между всем молчание…», «В двух шагах за тобою рассвет…», «Как хорошо в покинутых местах…», а также небольшие по объему, но весьма значимые прозаические произведения: «Ночью пришло письмо от дяди…», «Размышления от десятой ночи сентября» и некоторые другие. В этот период семантическая и эмоциональная емкость стиха возрастает, образуя единое, тематически цельное художественное пространство.

Тексты со стилевыми особенностями третьего периода продолжали появляться до конца жизни поэта, но наряду с ними всё чаще создаются вещи с более последовательным и решительным использованием приемов, свойственных авангарду. Сквозь прежний стиль в ряде поздних произведений проступают контуры «прямоты и ясности», доходящей до профанирующей элементарности; усиливается эпатажность, присущая некоторым стихотворениям Аронзона и ранее. К произведениям этого типа следует отнести цикл «Запись бесед», стихотворение «Когда наступает утро — тогда наступает утро…», однострочия, «Дуплеты», пьесу «Эготомия» и ряд других. По сравнению со многими текстами второго и третьего периодов эти произведения как бы «снижаются»: элементы стиля, свойственные «высокой» поэзии, вытесняются приемами куда более «веселыми», изобретательными. Происходит замена выразительных средств, и путь к сознанию и сердцу читателя прокладывается через удивление — этого одного из основных инструментов авангарда вообще и ряда поздних произведений Аронзона в частности.

Отметим, что авангардизм Аронзона заключался не только в специфически текстовых особенностях его новых стихов, но и в проникновении в их структуру методов других видов искусства. Так, начав в 1966 году заниматься живописью и графикой (сохранились два автопортрета, портреты друзей, множество рисунков, карикатуры), Аронзон создает книгу «AVE», представляющую собой синтетическое литературно-графическое произведение. Зрительный эффект приобретает важное значение и в ряде других текстов. Скорее всего, начинался новый период, которому, однако, было не суждено не только завершиться, но и в достаточной мере определенно обозначить свои черты.

Для всех перечисленных периодов творчества Аронзона характерно как интенсивное обращение к поэтической традиции, так и ее решительное переосмысление. В его стихах нередко присутствуют явное и скрытое цитирование, аллюзии, реминисценции, контаминации, заимствование элементов стиля, подобие интонаций и тропов, перекличка мотивов, принципов поэтического построения. Многочисленны и разнообразны в его произведениях приметы пушкинского присутствия: от проскальзывающих интонаций и подобия отдельных выражений до почти прямого цитирования и даже появления самого Пушкина в качестве персонажа[38].

В не меньшей степени в творчестве Аронзона явственны и следы поэзии Боратынского. Так, лирическому герою стихотворения «Финляндия. Всё время забегают…» нравится «стоять красиво на разбухшем пне и, обратясь глазами к тишине, цитировать „Пиры“ и „Запустенье“». А в одном из вариантов «Размышлений от десятой ночи сентября» есть такая фраза:

Переписываю сюда две строки Боратынского, думая: вот на что уходит моя жизнь:

В тягость роскошь мне твоя,

О бессмысленная вечность!

Не менее очевидна связь строки Аронзона «в своей высокой тишине» с выражением Боратынского «душа полна священной тишиной» («Очарованье красоты…»). Также можно отметить сходство оборота «дикая пустыня» («Красавица, богиня, ангел мой…») с «пустыней бытия» Боратынского («О счастии с младенчества тоскуя…») и т. д.

Кроме того, в список литературных источников поэзии Аронзона следует внести Николая Заболоцкого и Велимира Хлебникова, а также Ахматову, Батюшкова, Державина, Веневитинова, Грибоедова, Б. Лившица, О. Мандельштама, А. К. Толстого, Тютчева и др. Из поэтов-современников, помимо Бродского, особенно отметим Станислава Красовицкого.

Подобный ахронизм поэтического ощущения зрелого Аронзона был в значительной степени исторически обусловлен. Поскольку жизнь литературных традиций возможна только при свободном, непрерывающемся развитии искусства, а творческая деятельность поэта пришлась на период, последовавший за неестественным для литературы разрывом, постольку возникла необходимость скорейшего его преодоления. И творчество Аронзона восполнило эту лакуну, как бы повторив в свернутом виде поэтический опыт отчужденного прошлого, освоив его живое дыхание для современников, а читателям будущего дав образец своего рода «концентрированной» поэзии.

Высокая степень освоения Аронзоном литературы прошлого заставляет задать вопрос: всегда ли правомерно говорить о «влияниях», не скрываются ли за этим некая преднамеренность, некий прием? Действительно, тот факт, что в ряде зрелых стихов Аронзона мы без труда узнаём источники тех или иных строк и образов, не только не портит нашего впечатления, но напротив, узнавание явно наращивает семантическое пространство стихотворения, добавляя в его объем еще и заключенный в источнике смысл. В таком случае это позволяет фиксировать не столько «влияния», сколько диалог поэта с искусством прошлого, намеренную адресацию читателя к тем или иным художественным произведениям. Так, в посвященном Хлебникову стихотворении («Запись бесед», III) одна из строк — «И умер сам, к чему рыданья?» — очевидно перекликается со строкой стихотворения Лермонтова «Смерть Поэта»: «Убит!.. К чему теперь рыданья».

Переклички с поэзией прошлого могут быть куда более тонкими и сложными. Стихотворный шедевр Аронзона «Несчастно как — то в Петербурге…» завершается строками:

Нет, даже ангела пером

нельзя писать в такую пору:

«Деревья заперты на ключ,

но листьев, листьев шум откуда?»

О каких деревьях и о каких листьях идет речь? — В предшествующем тексте прямых объяснений мы не находим. Также не удается найти и источник взятых в кавычки, обозначенных как цитата строк — они, очевидно, собственные. При этом наиболее близким аналогом оказывается конец одного из аронзоновских стихотворений («Чтоб себя не разбудить…»):

Иль трескучею свечою

отделясь от тьмы, пишу:

«Мокрый сад и пуст и чёрен,

но откуда листьев шум?»

Присутствующие в нем мотивы смерти, а также его концовка вызывают в памяти лирическое стихотворение Якова Полонского «Могила». В последнем речь идет о том, какое настроение может посетить двух любовников, вечером севших отдыхать под тенью дуба, выросшего на чьейто забытой могиле, а заключительная строка звучит так: «И тёмных листьев шум, задумавшись, поймут». В стихотворении Боратынского «На смерть Гёте» сказано: «И говор древесных листов понимал, И чувствовал трав прозябанье». Стихотворение «Чтоб себя не разбудить…» очевидно перекликается со стихотворениями «Могила» и «На смерть Гёте»; «Несчастно как-то в Петербурге…» явно связано с первым. В результате мы видим источники (а заодно и дополняем смысл) строки «но листьев, листьев шум откуда?». Примененный автором прием прямой речи оказывается, так сказать, «цитированием настроения» — семантическая емкость строки, а вместе с ней и всего стихотворения, возрастает вследствие отсылки читателя к поэзии прошлого.

По всей видимости, в этом разнородном множестве «стихотворных составляющих» было обнаружено то, что их внутренне объединяет, то, что порой называют самой «субстанцией поэзии». Тут потребовались переосмысление природы стиха, глубинные сдвиги в восприятии и репродуцировании традиции. Поэтому трудно не согласиться с Вл. Эрлем, который писал, что для поэтики Аронзона характерно наличие взрываемой, разрушаемой изнутри традиционной основы и эксперименты в области, условно говоря, авангардной поэтики[39]. Уточним лишь, что здесь до поры до времени присутствует не только (а зачастую и не столько) разрушение как таковое, сколько значительная, но не производящая разрывов трансформация, вызванная несомненной новизной поэтического ви´дения. Рассечение традиционной ткани стиха произведено в первую очередь там, где трансформация невозможна.

Если заимствования, позитивные влияния могут осуществляться только по направлению от предшествующих авторов к последующим, то взаимодействие через скрытый «вечносущий поэтический дух» (в данном случае путем конструирования «первопоэзии») не подчиняется власти обычного времени, и тогда последующие поэты могут оказывать влияние на предыдущих. Не это ли имел в виду Аронзон в раннем стихотворении «Каким теперь порадуешь парадом…»:

Каким расподобленьем истин

заполнится мой промысел ночной,

когда уже стоят у букинистов

мои слова, не сказанные мной[40].

В последний период творчества Аронзон прибегает и к новому методу работы с текстами предшественников. Если раньше он стремился более или менее сохранить настроение, «поэтическое содержание» использованных источников, а текст «цитаты» мог быть в значительной мере видоизменен, то в последние годы положение меняется порой на обратное: строительным материалом собственных произведений могут становиться точные (или почти точные) языковые выражения других поэтов, но Аронзон по-своему изменяет их «поэтическое содержание», создавая самобытные центонные конструкции. Так, одно из стихотворений Аронзона зимы 1968–1969 годов — «Из Бальмонта» («Русалку я ласкал…»), включенное в «AVE», — состоит из неизмененных первых строк стихотворений Бальмонта, помещенных в оглавлении книги «Будем как солнце»; другое, «Лесная тьма», образовано аналогичным путем на материале стихотворений Брюсова (использовано оглавление его собрания в Большой серии «Библиотеки поэта»); два стихотворения Аронзона — «День с короткими дождями…» и «Проснулся я: ещё не умер…» — возникли в результате работы с дневниками и записными книжками Блока.

Одной из характерных примет художественного стиля поэта становится перенесение излюбленных образов из одного произведения в другое (ручей рисует имя, на вершине холма на коленях, семяизвержение холма и т. д.), со временем перерастающее в точное цитирование самого себя, причем осознанное не как повторение, а именно как цитирование, ссылка (ср. строки «Записи бесед», IV: «И я восхитился ему стихотворением: — Не куст передо мной, а храм куста в снегу», — со строками стихотворения «Благодарю Тебя за снег…»: «Передо мной не куст, а храм, храм Твоего куста в снегу»). Со своим словом поэт обращается как с чужим, а с чужим как со своим, и поэтический факт обретает надындивидуальную значимость как факт реальный.

Наверное, в сознании всякого автора нет и не может быть глухого барьера между феноменами творчества и реальными событиями его жизни. Не исключение и Аронзон. Свидетели тех уже уходящих в прошлое лет вспоминают, что он был весьма чуток к всевозможным проявлениям поэзии в быту. Так, будучи в Гурзуфе, Аронзон с женой получили из Ленинграда письмо, начинавшееся словами: «Печально как-то в Петербурге без вас…» Фраза превратилась в начало стихотворения «Несчастно как-то в Петербурге…» (причем первоначальный вариант был именно «Печально»). Или, идя как-то со своим другом Альтшулером по залитому солнцем Литейному, Аронзон восхитился: «Боже мой, как всё красиво!» Восклицание вскоре стало строчкой одноименного стихотворения.

В такого рода событиях самих по себе еще нет ничего необычного, и они остались бы общим местом в описании жизнетворчества поэта, если бы не оказались особым образом связаны со спецификой его художественного стиля. Цитирование и трансформация разнообразных бытовых реальных высказываний в произведениях Аронзона, несомненно, перекликается с нередко употребляемым им приемом цитирования и трансформации текстов других авторов. Создается впечатление, что Аронзон почти одинаково относился к реальным и литературным событиям, считая их в равной мере сырьем для творчества. Опыт поэтический и реальный жизненный опыт не только не разграничивались глубокой межой, а наоборот, становились нераздельными. Так, одно из стихотворений 1962 года начинается строками: «Как предлоги сквозь и через лёд извилистых ручьёв»; в стихотворении «Холодный парк и осень целый день…» поэт пишет: «то, в парк спустившись, вижу на воде свои стихи — уснувших лебедей» (здесь и далее курсив мой. — А. С.). В черновиках Аронзона мы встречаем сравнение: «Парк длиною в беседу о русской поэзии». То же может происходить и в метафоре: «Пушкин скачет на коне на пленэр своих элегий» («А. С. Пушкин»). Или из эпиграфа к «Отдельной книге»: «Где бабочки — цитаты из балета»…

Порою поэту кажется, что ничто в мире не могло бы существовать, если бы его не сотворил художник:

Ветра не было б в помине,

не звенела бы река,

если б Пушкин по равнине

на коне б не проскакал.

(«А. С. Пушкин»)

Одним из излюбленных приемов Аронзона является театрализация литературного действа:

И в отраженьях бытия —

отусторонняя реальность,

и этой ночи театральность

превыше, Господи, меня.

(«О Господи, помилуй мя…»)

Во «Вступлении к поэме „Лебедь“» стихи сравниваются с балетом («Благословен ночей исход в балеты пушкинских стихов»). Театр вторгается в жизнь и в прозе: «Несмотря на то, что мы уже много лет прожили вместе, я только недавно узнал, что самое приятное занятие для неё 〈жены. — А. С.〉 — дарение подарков. Когда она мне сказала об этом, я не только восхитился ею, но и воспринял такую прихоть как самое верное и моё желание, скорее даже как самое счастливое желание, осуществить которое сам я был неспособен. В этой прихоти сказалась не столько доброта, сколько мудрость и опять же умение осязать радость. Получался некоторый театр, спровоцированный подношением, изысканность которого зависела от участников, но простор уже был дан» («Отдельная книга»).

Если нераздельность текстовых и реальных явлений, с одной стороны, способствовала достижению порою пронзительной достоверности текстов, заставляя читателя поверить в реальность плодов литературного вымысла, и заодно позволяла дать наглядно-ощутимое выражение «духовных», иначе трудно уловимых переживаний, то смешение реальности и фантазии[41] в сознании как автора, так и читателя, обладает и теневой стороной. Мир превращается в галлюцинацию, а галлюцинации, материализуясь, без стука входят в открытую дверь существования. Сам характер поэтической реальности — «видeние» — способствует этой мучительной пертурбации. Ситуация настолько осложняется, что приходится опасаться за свое психическое здоровье: «Паркет в моей комнате рассыхается, и каждый такой маленький взрыв напрягает меня, потому что в последнее время я непрерывно жду безумия и боюсь его. Пока моя психика здорова, я знаю, что мои галлюцинации не превратятся в плоть и реальным будет только мой страх перед их появлением, когда же придёт безумие, сумасшествие мнимое обретёт плоть, и я увижу это» («Отдельная книга»). Оказывается, литературные игры бывают довольно рискованными: случается, автор даже опасается браться за перо: «Сейчас я бы мог писать, если бы не боялся потерять благо» (зап. кн. № 9, 1968 год).

В неоконченной поэме «Качели» Аронзон писал: «Внутри поэзии самой открыть гармонию природы». Целью художественной деятельности объявляется не пресловутый «выход поэта на арену реальной действительности» или приглашение этой действительности на поэтические страницы, а пристальное вглядывание в саму поэзию для того, чтобы обнажить заключенную в ней гармонию, перекликающуюся со столь зыбкой иногда гармонией реального мира. При этом сближение реальности и словесности оказывается одним из приемов, одной из граней определенного литературного мифа, выражающего непреходящую пигмалионовскую тоску художника.

Присутствие в художественном мире Аронзона конкретных, реальных предметов в определенном смысле приближает литературную действительность к реальной, увеличивая силу воздействия первой на читателя. С другой стороны, широкое использование точных образов реальных предметов в рамках литературной конструкции приводит к тому, что сами эти предметы начинают казаться как никогда условными. И чем более активно поэзия привлекает читателя с помощью образов окружающей его реальности, тем в конечном счете острее ощущается условность уже не столько поэзии (она, наоборот, кажется более реальной), а условность самой реальности, столь тесно переплетенной с фантазией.

Концентрация устойчивых поэтизмов в творчестве Аронзона достаточно высока. Дева (жена), лицо (лик), небо (небеса), Бог (боги), ангел(ы), ручей (река), холм (горы), погода, растения и насекомые, кони и сравнительно немногие другие «многозначные» слова встречаются столь часто, что создается впечатление сжатости авторского словаря. Об этом впечатлении говорят почти все исследователи[42]. Но упомянутая лексическая сжатость вовсе не означает скудости. Напротив, поэтике Аронзона присуще значительное разнообразие отношений между мыслями, образами, словами и эмоциями, разнообразие интонаций. Роскошный «природы дарственный ковёр» в полной мере присутствует в произведениях поэта.

Однако разнообразие является тут скорее всевозможностью способов показать неизреченное одно, дать нам с несомненной отчетливостью его почувствовать. Это одно всегда подразумевается, всегда действительно как равнодействующая множества векторов-усилий — различных, но имеющих общую составляющую. Оно ощутимо буквально в каждом произведении Аронзона. Сам принцип лексической экономии указывает на сгущенность поэтического языка, поэтического содержания. Главное — то, о чем автор умышленно умалчивает, но образ чего для нас несомненен. Остановимся на некоторых, особо важных для поэта концептах.

Ключевое значение молчания, тишины у Аронзона отмечают многие исследователи. Вл. Эрль в статье «Несколько слов о Леониде Аронзоне» утверждает: «Характернейшей чертой мира-пейзажа Аронзона является его полная тишина», — и чуть ниже: «В то же время нельзя сказать, что „мир Леонида Аронзона — тишина“. Поэт часто описывает тишину, но, говоря его же словами, „Не сю, иную тишину“. Иногда эта — „иная тишина“, тишина его мира-пейзажа — определяется поэтом как молчание (ср. раннее: „И долгое молчание кругом“), причем молчание, которое „есть между всем“ и — есть „матерьял для стихотворной сети“»[43].

В свою очередь В. Кривулин на вечере памяти Аронзона 1975 года заметил: «Для себя, внутренне, я определил движение поэзии Аронзона, движение каждого стихотворения, как движение слова к молчанию»; «Бродский говорит всё — мощно, талантливо, Аронзон 〈…〉 за этим всем 〈…〉 имеет еще и движение к молчанию»; «Поэзия Аронзона стремится к пределу, молчанию уже, т. е. 〈…〉 слово становится оболочкой чего-то, о чем можно подозревать только в момент любви» [44].

Молчание, тишина действительно являются важными составляющими произведений поэта: «Есть между всем молчание. Одно…», «Меч о меч — звук. Дерево о дерево — звук. Молчание о молчание — звук…», «Тишина лучше Баха!», «Из собранья пауз я строю слово для тебя…», «слова, во всём подобные молчанью…». Даже сами звуки получают иногда оформление скорее зрительное, пространственное, чем слуховое: «Гудя вкруг собственного у, кружил в траве тяжёлый жук». Но тишина, молчанье, помимо присутствия в непосредственно высказанных поэтических раздумьях, определенным образом причастны всему творчеству Аронзона, будучи активным формообразующим фактором в отношении к интонации, лексике, тропам, композиции — как стихов, так и прозы.

«Мысль изреченная есть ложь»: поиску однозначного соответствия между словом и явлением, отвечающему эстетике ясного, «дневного» смысла, противостоит вариативность, а то и «расплывчатость» значения слова при изображении предметов скрытых, «ночных». Аронзон исходит из явственного ощущения существования таких предметов, и именно это ощущение становится определяющим, тогда как всякое выражение неизбежно представляется приблизительным, обходящим свой предмет по одной из неисчислимо многих касательных. «Передо мной столько интонаций того, что я хочу сказать, что я, не зная, какую из них выбрать, — молчу», — говорит герой прозаической вещи «Ночью пришло письмо от дяди…». Читатель понимает, что автор имеет в виду значительно больше, чем непосредственно высказывает. Временами как раз самое важное вынесено в сферу подразумеваемого. Так, в «Прямой речи» нанизывание афористических изречений на невидимый стержень характеризуется и весьма отличным от классической ясности способом связи отдельных образов (см. также стихотворения «Вступление к поэме „Лебедь“», «Вспыхнул жук, самосожженьем…», «Несчастно как-то в Петербурге…», «То потрепещет, то ничуть…» и др.). Лирически дерзкое сопряжение весьма далеких друг от друга по смыслу (а то по видимости и взаимоисключающих) понятий и слов нередко происходит и в тропах: «свет — это тень», «о тело: солнце, сон, ручей!», «и пахнет небом и вином моя беседа с тростником» и мн. др. Этот принцип порой сравнивают со своеобразным «тоннельным эффектом» в литературе, когда мобилизуются внутренние потенции смысла слов, составляющих фразы, выражения. Подобные «тоннели», интонационные и семантические паузы образуют разветвленную систему, которая, словно катакомбами, скрытно доставляет читателя в различные точки поэтической картины.

Одновременно словом и не-словом, кроме молчания, могут являться: на фонетическом уровне — несловесные звукосочетания (у Аронзона— «ый», «ок», «ны»); на уровне графическом — несловесные знаки, изображения; на уровне семантическом — слово намеренно обессмысленное, помещенное в инородный контекст, и т. п. Но молчание — единственное (из приведенных возможностей) не принадлежит никакой самостоятельной стихии, отличной от стихии литературы (ни звуковой, ни изобразительной, ни смысловой, ни реальной, ни предметной). Хотя, поскольку литературный акт имеет различные аспекты (фонетический, семантический, графический и т. д.), постольку его истоки в определенной мере причастны тишине как необходимому логическому условию речения. А стало быть, литературный акт в известной степени связан с бессмыслицей, организующей структуры особого смысла; белым (варианты: черным, цветным) полем, на котором появляется изображение; бездействием, предшествующим стадии активности.

Разумеется, здесь имеется в виду не просто отсутствие речи, а молчание, порождающее слово, молчание, напряженной интенцией которого является слово, молчание как предел «сгущения», «свертывания» слов, молчание, которое представляет собой «я есмь» слова. Тогда слово — инобытие молчания, другая его сторона, как и молчание — инобытие слова. Слово рождается из молчания, сохраняет его суть и иногда к нему возвращается. Залог действенности слова, т. е. его способности влиять на отличные от него реальности, заключается в том, что оно — не только конкретный факт письма, речи, но одновременно и не-слово. Слово — предикат особого субъекта, его глагол.

Важная роль молчания в текстах Аронзона отражена и в специфике применяемых версификаторских приемов. В стихотворении 1964 года «Паузы» Аронзон попытался создать художественную реальность, обойдясь вовсе без слов, — он определенным образом заполнил белый лист знаками «Ч» и тем самым сделал значимыми промежутки. Припомнив «Поэму конца» Василиска Гнедова, состоящую из названия и следующего за ним чистого листа, пустые страницы Лоренса Стерна в «Тристраме Шенди» или «Белое на белом» Малевича, мы понимаем направление авторского эксперимента (впрочем, в очередной раз убедившись, что поэтическое молчание нередко удается передать отчетливей, не избегая помощи слов).

В стихотворении «Пустой сонет» также используется выразительная сила «белого поля» как изобразительного аналога молчания — текст размещен в виде сходящейся спирали. Поэтическое впечатление от стихотворения подкрепляется физическим ощущением головокружения, возникающим при вращении перед глазами листа, текст сходится к центру, пока не упирается в прямоугольник незаполненного пространства.

Переживание слитности молчания с нетронутой белизной было присуще Аронзону и на более ранних этапах (ср. «там в немых зеркалах, одинаковых снежным покоем» — «Ночь в Юкках»), однако в последние годы оно становится более явственным и чаще находит адекватное поэтическое выражение.

Вплотную подведя словесность к ее внеязыковым истокам, Аронзон реставрирует синкретизм слова и изображения. Линии, размеры, фигуры, формы вторгаются в его поэзию, повышая роль чисто графических элементов стиха (это относится, главным образом, к четвертому периоду — отметим, в первую очередь, книгу «AVE»). В «Записи бесед» исключительно значимо размещение текста на странице. В стихотворении «Когда наступает утро — тогда наступает утро…» автор то отказывается от горизонтальной строки, заменяя ее «волной», то размеры шрифта постепенно уменьшаются от начала к концу, то строки объединены в «трехэтажный», как у Ильязда, стих. В дружеском послании «Сонет ко дню воскрешения Михнова Евгения» текст размещен по линии, вырисовывающей контур бутылки, а на свободном центральном поле помещается шуточное изображение Михнова.

Разумеется, не случайно творческий путь Аронзона прошел через область поэтического молчания. Присущий автору пафос сближения литературной и реальной действительности накладывает на художественное слово обязательство определенным образом реализоваться, в какомто смысле стать полноправным элементом реального мира, т. е. стать одновременно и не-словом, не только словом. Таким образом, к коренным особенностям поэтики Аронзона относятся как высокая ценность поэтического молчания, так и вторжение в его поэзию инородных элементов, в частности, изобразительного искусства.

Художественное слово у Аронзона, помимо особенной причастности поэтическому молчанию, обладает и соответствующими темпоральными характеристиками. «Твоё мгновенье — вечность», — пишет поэт в одном из стихотворений; «И какая это радость — день и вечность перепутать!» — вторят ему строки стихотворения «Ещё в утренних туманах…». А. Альтшулер на вечере памяти Аронзона справедливо заметил: «Для него существовал в общем-то один день, и этот один день раскрывался как бутон цветка»[45]. И действительно, высшие, самые подлинные проявления существования проходят для Аронзона sub specie aeternitatis — под знаком вечности. В «Отдельной книге» читаем: «Так наша жизнь превратилась в фотографию, которая никогда не станет достоянием семейного альбома». Поэтическое представление каждого из композиционных фрагментов поэмы «Вещи» по-прустовски очень подробно, замедленно; время кажется загустевшим, как струя смолы или меда. Чтение такой почти лишенной динамики «Вещи» оказалось бы унылым занятием, если бы чувство меры не заставляло автора всякий раз вовремя сменить изобразительный план. Причем эти смены подчинены вовсе не реальной хронологии, согласуясь только с собственными задачами текста. В короткий отрезок времени мы можем увидеть происходящее в самые различные периоды; очертания времени становятся менее всего похожими на линейную длительность, а обретают объемность пространства со своеобразной художественной топологией. Действие поэмы происходит ночью в рассеянном лунном свете — всё это обеспечивает необычное, будто бы «сдвинутое» восприятие: «я каждый разобрал предмет, и в каждом опознал приметы особой жизни».

Совмещение в произведениях Аронзона достижений поэзии различных эпох (прошлого и настоящего), его обращение в поздний период к предельно лаконичному тексту (дву- и одностишиям), использование выразительной силы пространственной организации литературного материала (текстуально-графические композиции) представляют собой характерные приемы преодоления «хронологического» восприятия литературного текста. Известный факт: нередко стихотворения у поэтов рождаются из одной-двух строчек, а то и из приглянувшегося словесного оборота. При этом «зародыш» стихотворения уже распознается автором как поэзия, которую в дальнейшем следует лишь «развернуть», развить. А не может ли возникнуть обратная задача — «сворачивания» стихотворения: сжать текст так, чтобы поэзия в нем все-таки сохранилась, обнаружив тем самым текстуально-поэтическую единицу? В последний, четвертый, период творчества (и в текстах, тяготеющих к этому периоду) Аронзон пишет дуплеты, однострочия и производит даже разложение слов:

Страх!

трах!

рах!

ах!

х!

Трёмсмерть

Смерть

мерть

ерть

рть

ть

ь

Можно предположить, что в подобного рода текстах Аронзон пытается добраться уже до атомарной сути стиха, и остается только сожалеть, что четвертому периоду не удалось завершиться. Экспериментируя, Аронзон сталкивает верлибр с рифмованным стихом («Запись бесед»), пишет тексты, представляющие собой «наборы стихов-рифм»: «Шуты красоты», «Здания трепетания», «Сучность сущности», «Notre-Dame создам», «Рабочий ночи», «Тишина вышины» («AVE»), — создает и другие стихотворения, столь же мало напоминающие традиционные (например, «Держась за ствол фонтана…»).

Во многих произведениях Аронзона читатель отчетливо ощущает присутствие вневременной действительности. Как уже отмечалось выше, это ахроническое ядро находит проявление в выразительной силе умолчаний, а также в такой системе ценностей поэтического мира, которая выдержала испытание временем. Интенсивность эстетического переживания у Аронзона также способствует их ориентации на «вечность». Однако при этом творчество поэта вовсе не оказывается надмирным, оторванным от непосредственно воспринимаемого разнообразия и богатства действительности. Напротив, эмоциональный, предметный и стилистический диапазоны автора, несомненно, широки. Стремление к реальному совмещению в творчестве черт ускользающего и незыблемого (вследствие алогичности подобного совмещения) приводит к суггестивности выражения. А одним из темпоральных залогов оказывается сложная иерархическая картина различных переплетающихся ритмов.

Ритм в поэзии предполагает гармоническое движение, в которое вовлекаются как звуки (и обозначающие их буквы), слова, стопы, строки, строфы, так и родственные по смыслу понятия, темы, образы, иногда объединяющие несколько произведений. Ритм проявляется также в повторах, перекличках. Все эти возможности динамики активно используются Аронзоном. Например, в стихотворении «Утро» (1966), состоящем из 21 строки, слово «холм» повторено 10 раз (причем шестикратно на концах строк), «вершина» — 8 раз, «дитя-детей-младенец» — 8 раз; звучат как рефрен ударные строки «Это память о рае 〈вар.: Боге〉 венчает вершину лесного холма!»; варьируются одни и те же предложения. В этих повторениях рождается новый смысл. Ритмы и их вариации в некоторых произведениях становятся едва ли не основными выразительными средствами (почти минуя семантику) — см., например, стихотворение «Кто слышит ля-ля-ля-ля…».

В «Записи бесед» интонационно — синтаксическая организация полифонична и вариативна. Особенно интересный пример артикуляции семантических ритмов представляет собой вторая часть. Она начинается с варьирующегося «зацикливания», едва ли не бессмысленного и странного бормотания, обращающего читателя к бессознательному восприятию (бессознательность подчеркнута скобками, в которые взяты соответствующие строки). Но это вязкое бормотание прерывается пронзительным стихом: «или вырыть дыру в небе», после которого читатель возвращается к настойчивому повтору: не то, не то, …, то, то. Затем в цикл неожиданно вторгаются два варианта одного впечатления, мысли (строки 9–12). После них поэт избирает контрастный тон: длинные перетекающие, изысканные по содержанию строки. Но вот «странность» речи возрастает (строка 17), возвращаются интонации начала стихотворения и как следствие — новый повтор (строка 18). Стихотворение завершается активным, уже не варьирующимся повтором «странной строки», напоминающим возвраты патефонной иглы на деформированной пластинке, и это не только останавливает ход стихотворения, но и замыкает конец на начало. Общее впечатление от стихотворения — помимо несколько необычной, невыразимой бессознательности — это впечатление весьма высокой содержательной емкости и явственного, иногда изысканного, иногда томительного эстетического переживания.

Достоинства «Пустого сонета» также во многом обязаны выразительной силе повторов (лексических, семантических и фонетических) и их вариаций. Начинаясь с вопросительной заставки-восклицания, это стихотворение далее становится весьма «певучим», непрерывно развиваясь и организуя циклы (так катится колесо по дороге), но под конец строки укорачиваются, интонация превращается в более отрывистую, движение замедляется и прекращается, будто натолкнувшись на преграду или достигнув цели, и эта остановка подтверждается повтором в последней строке «стояли — стоят» — в строке, которая подчеркивает центральную роль адресата послания.

Подобные повторы демонстрируют особенное отношение к времени в творчестве Аронзона, определенным образом связанное с темой отражения. Прозаическая вещь «В кресле», начинающаяся стремительными, будто задыхающимися в спешке, набегающими друг на друга импрессионистическими фразами, постепенно замедляется, обретает многозначительную психологическую загадочность, переходит к обобщениям едва ли не философским и, наконец, заканчивается фразой: «Зеркала стояли vis-а-vis, и этого оказалось достаточно, чтобы увидеть прекращение времени». В экспозиции неоконченной поэмы «Зеркала» мы встречаем такие строки: «По кругу зеркала, пустынный сад, длиннеющая тень из-за угла и полудужье солнца за рекой, всё неподвижно, сонно, всё — покой. Не шевелятся листья, всё молчит, как будто время больше не стучит, как будто совершился Божий суд и мир — фотографический этюд». В двух монологах той же поэмы упоминаются двойники, людское подобие Господу («Господь нас создал копией, увы!»), зеркала названы «высшими, будущими, засмертными, пустыми», встречается призыв: «Бегите голубеющих зеркал, заройтесь в одеяло с головой!» Зеркала и покой, неподвижность, завершение времен оказываются связанными, а тема подобия, отраженности сопряжена с эсхатологическим восприятием.

Мотив подобия, отражения относится к числу ведущих в художественной действительности Аронзона. Зеркала, двойники, положение vis-а-vis, отражения садов, небес, облаков, а то и самой Троицы в озерах и реках — участники многих его произведений разных периодов; переживание подобия различных предметов друг другу в мире — видйнии, превращения одного в другое становятся одним из существенных переживаний поэта. «Дерево с ночью и с деревом ночь рядом стоят, повторившись точьв-точь», — писал Аронзон в стихотворении «Тело жены — от весны до весны…», а в цикле «Дуплеты»: «Кто-то, видя это утро, себя с берёзой перепутал», «Изменяясь каждый миг, я всему вокруг двойник!»

Возможность превращений лишает человека устойчивости бытия («А я становился то тем, то этим, то тем, то этим» — «Запись бесед», VI), и нередко такая ситуация воспринимается как мучительная. Художника беспокоит, что даже любимая женщина может превратиться в нечто иное: «Иногда я ждал, что она окажется оборотнем и прижимался к её телу, чтобы быстрее совершилось страшное» («Отдельная книга»). Близость метаморфозы кажется реальной опасностью.

Мотивы подобия и отражения присущи и композиционной структуре ряда текстов Аронзона. Так, начиная с 1966 года, большое число черновиков буквально испещрено перевертышами, в которых соединятся, станут «одним и тем же» слова, выражения и их зеркальные отражения. Такие композиции мы встречаем и в книге «AVE».

Мотив отражения у Аронзона тесно переплетается с образами природы, мотивами одиночества, смерти. Поэт ощущал одиночество, покинутость везде: среди друзей («Своя на всё печаль во мне: вечерний сижу один…» — «Нас всех по пальцам перечесть»), с женой («Иногда её близость не только не отделяла от одиночества и страха, но ещё более усугубляла и то и другое» — «Отдельная книга»), в вымышленном раю («двуречье одиночества и одиночества» — «Запись бесед», I). Безлюдье типично и для поэтических пейзажей Аронзона.

Расщепление реальности на то, что пребывает в потаенных пластах сознания, и на то, что воплощено в произведении, может привести даже к переживанию своеобразного чувства вины. Экзистенциальная тревога выражается в новых произведениях, но ощущение того, что «что-то не так», не оставляет, настоятельно требуя более радикального разрешения возникшей проблемы. Порой художника даже посещают мысли об искуплении (ср. примеры Гоголя и Толстого). Ситуация обретает трагический характер. Поэт может оставить литературное творчество (Красовицкий, дилемма Боратынского) или принять другое, еще более драматическое решение… В любом случае на судьбе настоящего поэта лежит определенный отпечаток несчастья (ср. высказывание самого Аронзона: «Есть наказание, которое очевидно, заметно, и которое не очевидно, незаметно для наказуемого. — Я счастлив избранностью своего несчастья»).

Тот факт, что элементами художественной действительности Аронзона на равных правах являются не только литературные отражения некоторых реальных чувств, событий, но и преображение образов предшествующей поэзии (отражения отражений), обусловил своего рода взаимозаменяемость реальности и литературы, которые в равной мере становятся объектами ви´дения лирического сознания. При этом ориентация в экзистенциальной проблематике человеческой жизни оказывается неотрывной от разрешения сугубо художественных коллизий.

Эстетическая позиция Аронзона накладывает яркий отпечаток и на его любовную лирику. В стихотворении 1969 года «На стене полно теней…» автор послания неожиданно просыпается среди ночи, разбуженный внезапным, напряженным вопросом: «Жизнь дана, что делать с ней?» Заочное путешествие по раю не только не в состоянии дать ответ на мучительный вопрос, но и увеличивает силу вопрошания. В объективном существовании поэта всё, вроде, идет своим чередом (строки 9–10), но тем не менее какой-то властный толчок заставляет проснуться: «Жизнь дана, что делать с ней?» Следующие две строки (13–14) зеркально повторяют предыдущие, как бы останавливая, подводя итог тревожному состоянию сознания, для которого, как кажется, нет небанального разрешения (сколь фальшиво прозвучала бы тут любая сентенция), но единственно возможный выход прост: «О жена моя, воочью ты прекрасна, как во сне!» Вопрос о смысле жизни, вообще говоря, не имеющий удовлетворительных ответов в рациональной плоскости, обретает ответ на эстетическом уровне, и автор предъявляет нам механику преодоления экзистенциального конфликта через чувство сопричастности красоте в ее конкретном, личном воплощении, когда подсвеченная эротикой красота жены оказывается средством преодоления угрозы бытия.

Жена, Рита Моисеевна Пуришинская, — лирический объект и адресат многих возвышенных произведений Аронзона. Духовная близость с ней, человеком эстетически и жизненно одаренным, была, без сомнения, наибольшей удачей в жизни Аронзона. Главным для нее была любовь к мужу и преданность его делу. Во многом благодаря близости их отношений в поэзии Аронзона появилась внушительная серия столь редких в современной литературе «семейно-лирических» стихотворений. По свидетельству близких, значительная напряженность жизни Аронзона поддерживалась ощущением счастья. Чего стоят одни только обращения к жене: «Красавица, богиня, ангел мой!» или: «Семирамида или Клеопатра — все рядом с ней вокзальные кокотки, не смыслящие в небе и в грехах!» («Глупец, ты в дом мой не вошёл…»).

Нужно отметить, что любовная лирика Аронзона отнюдь не лишена эротического начала, соответствующие образы выступают в ней в достаточно отчетливом, не прикрытом эвфемизмами виде (см. «Два одинаковых сонета»). Эрос земной и эрос небесный, переплетаясь, вносят в поэзию Аронзона особый, неповторимый оттенок, с одной стороны, придающий земную существенность платоническим чувствам, а с другой — убедительно поэтизируя феномены плотской любви[46]. В «Отдельной книге» мы встречаем такое симптоматическое высказывание: «Моя жена напоминала античные идеалы, но её красота была деформирована удобно для общения, что отличало красоту эту от демонстрации совершенства». Исходя из потребности коммуникации, автор, остро ощущая собственную личность, обнаруживает лицо и в тех предметах, которые принято считать безличными. «Всё — лицо: лицо — лицо, пыль — лицо, слова — лицо», — пишет он в одноименном стихотворении 1969 года; «Но ты к лицу пейзажу гор», — подтверждает стихотворение «Вторая, третия печаль…». Вообще лицо, лик относятся к одним из наиболее излюбленных слов поэта.

Эстетическое, будучи определенным образом причастным вневременному плану действительности, подает автору надежду преодолеть с его помощью конечность земных сроков, но ахронизм поэтического мироощущения препятствует его использованию в качестве инструмента разрешения жизненных коллизий. Аронзон и здесь вносит свои поправки. В «Отдельной книге» читаем: «Она была так прекрасна, что я заочно любил её старость, которая превратится в умирание прекрасного, а значит не нарушит его». Акцент весьма важен: прекрасное, хотя само и неподвластно гибели, может участвовать в процессе умирания.

Однако по мере освоения области прекрасного выясняется, что оно вызывает у художника вовсе не только светлые чувства. Так, одно из стихотворений 1963 года начинается следующими строками: «Не подарок краса мне твоя, а скорей наказанье, и скорее проклятье, чем лето, осинник, озёра». Что-то в человеке препятствует его восприятию прекрасного, приходит усталость, опустошение. В стихотворении «Боже мой, как всё красиво…» Аронзон пишет: «Нет в прекрасном перерыва. Отвернуться б — но куда?» В других стихах мы встречаем такие строки: «даже неба красота мне насквозь осточертела». Поэт испытывает облегчение, когда напряженность эстетического переживания спадает: «Я смотрю, но прекрасного нет, только тихо и радостно рядом» («В двух шагах за тобою рассвет…»).

Быть может, нет ничего странного в том, что в процессе эстетического переживания, помимо различения в красоте ее земных, личностных черт, Аронзон столкнулся с фактом ее известной обезличенности. Разгадка этого, возможно, заключена в амбивалентности чувства земной любви, сквозь призму которого поэт воспринимает прекрасное. Предмет любви обретает черты сравнимости, совместимости с другими (тоже по-своему уникальными) предметами. «Люблю тебя, мою жену, Лауру, Хлою, Маргариту, вмещённых в женщину одну», — писал Аронзон в стихотворении «Вторая, третия печаль…». В «Сонете в Игарку» говорится, что в природе «есть леса, но нету древа, оно — в садах небытия», т. е. в природе торжествует родовое начало, а поскольку природа представляет собой «подстрочник с язы́ков неба», то и на небесах родовому, общему отведено значительное место. Поэтому не удивительно, что Орфей воспевает по сути не самоё Эвридику, в которой видел отблеск небес, а Еву.

Таким образом в эстетическом переживании обнаруживается определенная угроза существованию индивида, и тогда оказывается оправдан протест против эстетизации. Мало того, бунт против нее становится необходимым условием ее неформального приятия человеческим сознанием. Художественная действительность в эстетическом освещении должна включать в себя и тени («безобразное»), чтобы поэт и читатель получили возможность ощутить ее достоверность, почувствовать ее близкой и «своей», а не чуждой. Это обстоятельство не могло не сказаться на поэтическом стиле автора, в частности, на использовании им выразительной силы «низкого».

Одним из способов преодоления враждебности, заключенной в эстетическом переживании, на который хотелось бы указать, является — в особенности в последние годы творчества Аронзона — явная тенденция к упрощению стиля. Поэт практически отказывается от сложных, многоуровневых образов, стихотворения приобретают черты максимальной лирической открытости, способ выражения приближается к классической ясности. Автор обретает более чистый, более трезвый взгляд на существующие в мире отношения, вступая в новую, отвечающую зрелому возрасту фазу развития. Иногда создается впечатление, что для поэта становятся особенно важны прямые, обыденные значения слов; словарь частично утрачивает многозначительную «расплывчатость» (см., например, стихотворения «Благодарю тебя за снег…», «В двух шагах за тобою рассвет…»).

У Аронзона мы находим также немало юмористических и сатирических произведений (поэмы «Демон» и «Сельская идиллия», «Происшествие», ряд шуточных стихотворений). Но действие смеха выходит за границы соответствующего жанра и сказывается на характере образов в общем «серьезных» стихотворений — речь здесь о том, что самим поэтом было названо «юмором стиля». «Там, где девочкой нагой я стоял в каком-то детстве», — пишет Аронзон в стихотворении «В поле полем я дышу…». В стихотворении «Несчастно как-то в Петербурге…» неожиданным абсурдом оборачивается обычное приветствие: «Друг другу в приоткрытый рот, кивком раскланявшись, влетаем». В черновом наброске 1969 года, начинающемся строками «И я воздвиг, и я себе воздвиг и не один — и все нерукотворны», комический эффект достигается путем «размножения» того, что по давней поэтической традиции принято считать единичным, и невольно возникающей при этом ассоциацией с рядами отнюдь не поэтических памятников «по грудь» и «в полный рост». Ирония, субъективирующая некатегоричность и парадоксализм, позволила Аронзону показать тревожный и веселый, неинтеллигибельный и полный «простых чудес» мир, в котором обретает внутреннее единство то, что в реальности разделено непреодолимым барьером.

Одной из «сцилл и харибд», подстерегающих художника, является необходимость удовлетворить сразу двум противостоящим друг другу условиям: конкретности литературного образа и его общезначимости. Так как конкретность свойственна чувственному восприятию человека, а общезначимость в понятном смысле «идеальна», то авторы нередко представляют художественный образ в двойном — эмоциональном и интеллектуальном — свете. Во многом был прав А. Альтшулер, когда говорил: «Он изображает не сами вещи, а то, что за ними стоит. Вот в стихе у него „озера“, но это не конкретные озера, а Озера, Озера вообще, которые существовать здесь не могут».

При изображении чувственно воспринимаемых предметов Аронзон актуализирует их идеальное содержание, сопровождая его эмоциональным тонированием. Одним из приемов является их «развоплощение», лишение четких пространственных и временны́х очертаний: «Ты стоишь вдоль прекрасного сада», «Тело жены — от весны до весны», «Вокруг меня сидела дева», «Пахнет девочка сиренью и летает за собой».

В соответствии с духом авангардного изобретательства возрастает значение концептуальных элементов. Это выражается не только в том, что автор все чаще прибегает к использованию выразительной силы «логических» высказываний, но и в проникновении соответствующих параметров в интонацию, композицию, подбор словаря, способ работы с чужими текстами и т. д. В качестве иллюстрации можно отослать читателя к фрагментам книги «AVE» («Одна мать меня рожала…», «первое небо…», текст «За пустотою пустота…» и др.)[47] или к пятой части «Записи бесед». В стихотворении «глю-глю…» используется выразительная сила вариаций фонетических ритмов и логики (выделенные автором логические связки «и», «а также», «и т. д.»), минуя семантику. В одном из вариантов этого стихотворения («гли-ала, но не ала-гли…») логические операции представлены даже несловесными знаками («+», «−», «→»).

Прозаическое произведение Аронзона «Ночью пришло письмо от дяди…» буквально наводнено «концептуальными» высказываниями, но здесь лирическое освоение осуществляется в первую очередь благодаря особому свойству самих этих высказываний — иронии и парадоксальности: «Нет ничего, но ничего тоже нет, — сказал дядя, — есть только то, чего нет, но и то только часть того». Парадоксализм лишает сообщения обязательности, ставя вопрос, ответить на который предоставляется самому читателю: «Обладание мудростью 〈…〉 выглядит теперь постыдным, хотя ещё вчера я счастлив был возможности учить».

Различные формы парадоксальности присущи и стихотворным произведениям Аронзона, являясь симптомом несовместимости законов рассудка с художественным порядком: «я вижу радость, но в том, что мне её не надо», «как счастливо опять спуститься в сад, доселе никогда в котором не был» и др. С парадоксализмом связаны и другие черты литературного стиля Аронзона — намеренные нарушения последовательности литературного «сообщения». Так, изречения дяди совершают непредвиденные скачки, развиваясь скорее ассоциативно, «метафорически», а не вытекая естественно одно из другого. Аналогичным образом сцепляются высказывания персонажей «Прямой речи». В стихотворении «В осенний час внутри простого лета…» первые четыре строки связаны попарной смежной рифмовкой, последняя же, отличаясь от предыдущих интонацией (2 цезуры вместо одной), не имеет пары, как бы повисает, создавая впечатление значащей незавершенности (многоточие является синтаксическим подтверждением последней), неокончательности, которая по-своему присуща и парадоксальному развитию мысли. К предмету разговора можно отнести и употребление Аронзоном оборотов, сходных с оксюморонами. «Как летом хорошо — кругом весна!» — читаем мы в стихотворении «Мадригал».

Отмеченное выше сопряжение не только «далековатых», но, по всей видимости, и взаимоисключающих понятий дополняется противоположным приемом — своеобразным «разломом» тождества. Всевозможные повторы характерны для поэтического стиля Аронзона: «На небе молодые небеса», «улыбнулся улыбкой внутри другой», «посмеющего сметь», «в его костях змеятся змеи», «когда я в трёх озёр осоке лежу я Бога и ничей» и др., — и эта тавтологичность не только усиливает впечатление, но и противопоставляет предметы самим себе (напр., в выражении «я медленно стою» замедленность как атрибут движения противостоит своему пределу — остановке). Наконец, в последний период творчества Аронзона черты парадоксальности проникают и в структуру слов: так, в неологизме «тщастье» отчетливо соединены «счастье» и «тщета», в «киностенарии» — «киносценарий» и «стенания», в «словоточии» «слово» вытеснило первый корень выражения «многоточие». Эвклидово пространство интеллекта оказывается испещрено множеством иррациональных зигзагов; парадокс сигнализирует о конфликте живой человеческой личности с безличными постулатами разума.

Можно заметить, что ряд ключевых для поэзии Леонида Аронзона образов (небеса, боги, растения, насекомые, озера и др.) составляет словарь, который определенно может быть кодифицирован как мифопоэтический, реализующий анимистическое переживание слитности человека с природой («Лежу всему вокруг жена, телом мягким, как ручей»; «Я полна цветов и речек» — «Беседа»). Нередко в стихотворениях упоминаются холмы, вершины. Пребывание на них подымает человека к небу, сигнализируя о контакте со сферой «святых» и «молитвенных» чувств: «Поставленный вершиной на колени, я в пышный снег легко воткнул свечу» («Видение Аронзона»).

В стихотворении «Утро» вершину лесного холма венчают «дитя или ангел», «память о рае», Боге, и поэтому «нас вершина холма заставляет упасть на колени, на вершине холма опускаешься вдруг на колени!» Симптоматична и связь холмов с плодородием, с эротическими переживаниями, позволившая, например, Данае «прелюбодействовать с холмом» («Стихотворение, написанное в ожидании пробуждения») или холму «обливаться изверженьем своего же сладострастья».

В римской мифологии озера почитались зеркалами Дианы (первоначально наделенной функциями божества растительности). В поэзии Аронзона отражение в водоемах (озерах) небес, деревьев, лесов, садов становится одной из наиболее распространенных картин, исполненной глубокой значительности (например, в стихотворениях «Послание в лечебницу», «Всё ломать о слова заострённые манией копья…», «Я и природу разлюбил…» и мн. др.). Продолжая цепочку примеров, нельзя не обратить внимание на предметную сопряженность мотивов природы с мотивами смерти и воскресения. Обилие насекомых (пчел, шмелей, шершней, стрекоз) и цветов в поэтическом мире Аронзона напоминает о пчелах Персефоны, «стрекозах смерти» («вокруг меня сновали шершни, как будто я вчера здесь умер» — «Валаам», I), о цветах, распускающихся в тот момент, когда супруга Аида выходит на поверхность земли, и прячущих свое существование в подземных корнях в дни залетейского пребывания пленительной и страшной богини. Как известно, уже в древних культах плодородия осуществлялось не только искупительное заклание, но и воскрешение божеств или их заместителей. По-видимому, амбивалентностью переживания смерти — воскресения объясняется то, что поэт далеко не всегда стремится к воскресению (см. вычеркнутую строфу стихотворения «И мне случалось видеть блеск…»). Хотя, надо отметить, неприятие воскресения у Аронзона выражено более декларативно, менее поэтически чисто, чем жажда его. Не оттого ли указанная строфа была исключена самим автором?

В сферу творческих переживаний Аронзона входят особо, очень личностно воспринятые отношения с Богом, свидетельством чему может служить стихотворение «И мне случалось видеть блеск…» — поэтический «символ веры» поэта. Поэтому правы те, кто считает его поэзию религиозной. В уже цитированном разговоре с Бродским Аронзон убежденно заявлял: «Только творчество дает нам диалог с Богом», — ставя во главу угла поэтический язык как наиболее пригодное средство для общения с Творцом.

Только творец может понять Творца, ощутить с Ним своего рода солидарность. «Бога я люблю больше всех. Бог во мне! Бог во мне!» — такую запись мы встречаем в записной книжке № 3 (1966). А в другой записной книжке (№ 9, 1968): «За то спасибо, Боже, что мы с Тобой похожи», «Это неизвестно даже мне, Богу». Если человек создан по образу и подобию Творца, то возникает ситуация, когда человек отделяется от Бога, даже в чем-то противостоит Ему (ср. запись Аронзона: «Боксировать с небом (Богом)» — зап. кн. № 9, 1968), и сам характер этого напряженного противостояния необходим для возможно более адекватной реализации внутреннего образа поэта.

Хотя прямого богоборчества в стихах Аронзона мы не встретим, спор с Творцом явно присутствует, как и несогласие с долей, на которую поэт чувствует себя обреченным, одновременно понимая, что в этой обреченности и заключена награда. Кажется, что поэту обременительно ощущение своей личности, от которой невозможно отказаться даже при желании (ср. «Я в себя не верю, а отказаться от себя не могу», зап. кн. № 7, 1968), и столь же явственно для него ощущение бытия совершенного в себе лика Творца. Человек испытует глубину небес («Что явит лот, который брошен в небо?»), переживает свою отъединенность от них и в этой деятельности утверждает себя как творца.

В последний период творчества вместе с упрощением стиля меняется и роль мифологических и религиозных образов поэзии Аронзона. Нет, они не теряют своей значительности, но появляется оттенок легкости, изящества, а то и иронии, где «сакральные» образы становятся более естественными, чуть ли не бытовыми:

Что за чудные пленэры

на тебе, моя Венера!

Как бы ты была мила,

когда б имела два крыла!

В очень светлую погоду

смотрит Троица на воду!

И слабее дыма серого

я лежу. Лежу и верую.

Очень много Аронзон говорил о смерти — в прозе, в стихах, в личных беседах. При этом тон и смысл его высказываний весьма неоднороден, что свидетельствует о сложности отношения автора к данному предмету. В четверостишии «Как сочетать в себе и дьявола и Бога?..» есть строка: «Хотел бы я скончаться раньше срока». Ей оппонирует строка другого стихотворения: «но и скончаться нет во мне желанья» («Погода — дождь. Взираю на свечу…»). А в «Забытом сонете» мы встречаемся с более замысловатой конструкцией: «Когда бы умер я ещё вчера, сегодня был бы счастлив и печален, но не жалел бы, что я жил вначале…» Отношение к смерти принимает иногда вполне будничные и даже иронические формы («Хорошо на смертном ложе: запах роз, других укропов»).

Внимание к смерти (а временами и влечение к ней) сталкивается в творчестве Аронзона с трепетным переживанием ценности человеческого существования. Эти противоположные мотивы, сплетаясь, свидетельствуют о напряженной, полной драматизма борьбе двух полярных бытийных начал. Жизнь поэта предстает окруженной Вечностью и измеряется вершинными состояниями, подобными восхождению; в остальное же время — тоска, воспринимаемая как грех (см. «И мне случалось видеть блеск…»).

В стихотворении «Утро» восхождение на высоту вызывает соответствующее «уменьшение (исчезновение) плоти»: «Каждый лёгок и мал, кто взошёл на вершину холма, как и лёгок и мал он, венчая вершину холма». Далее этот мотив последовательно подкрепляется упоминанием детей, ангела, души, знака («о том, что здесь рядом Господь») и, наконец, памяти (о Боге). Развоплощение (ср.: «И ты была так хороша, когда была никем» — «в пространстве мировом») ведет к поэтизации смерти — той узкой двери, сквозь которую необходимо пройти, чтобы попасть в мир идеальной действительности. Но поскольку жизнеутверждающее начало в творчестве Аронзона не менее сильно, чем желание приобщиться к «небесным» ценностям, постольку переживание смерти представляется мучительным для лирического индивида, становясь, однако, внутренне неизбежной коллизией его творческого существования. При этом «влечение к вечности» (и связанному с нею бессмертию) и желание «скончаться раньше срока» имеют общий внутренний стержень: поэт хочет определять свою судьбу сам, а не подчиняться течению природных обстоятельств. Жизненно активный напор творческой воли заставляет воображение обгонять факт реальный.

Переживание небытия оказалось одним из «фокусов», в котором пересекаются линии авторского зрения и который во многом определяет черты его ви´дения.

Связанный с небытием концепт «пустоты» у Аронзона отнюдь не лишен предметности, а напротив, густо населен:

Не смею доверяться пустоте,

её исконной лживой простоте,

в ней столько душ, не видимых для глаза…

(«В пустых домах, в которых всё тревожно…»)

В стихотворении «Душа не занимает места…» поэт подтверждает: «Скопленье душ не нарушает пустоты». Разумеется, не случайно автор обращает внимание на пустоту и делает ее экстерьером ряда событий духовной жизни. Именно в ней, этом пространственном корреляте «всего и ничто», удается порой наиболее остро почувствовать одновременный контраст и внутреннее тождество «таинственной бездны» и переполняющего свои границы человеческого бытия.

К тем же признакам художественной действительности относится и интенсивное переживание вечности. Оказывается, что единственный способ для человека преодолеть гнет уходящего времени — умереть. Небытие и полнота жизни почти изоморфны, как две стороны листа, и это позволило одному из персонажей Аронзона назвать жизнь «болезнью небытия».

Обсуждаемая проблема находит выражение и в отмечавшейся особой роли молчания. Молчание может быть интерпретировано как небытие речи, ее ничто. Высокая ценность несказанного слова, переживание его эмоционально-логического предшествования слову изреченному, ощущение избыточности молчания, из которого, как из переполненного сосуда, выплескиваются слова, перекликаются с интенсивным переживанием небытия. Но связь с ним лишена однозначности, так как посланцем молчания парадоксальным образом выступает поэтическая речь — ведь только посредством слова молчание и может обрести проявление. Таким образом, сам факт существования поэзии Аронзона, по всей видимости, противоречит утверждению в ней высокой ценности «небытия речи», однако это противоречивое самоотрицание задает всему творчеству напряженность, убедительность.

В художественном мире Аронзона образы различных предметов внутренне тождественны, сами же предметы таят в себе способность к перевоплощению. Так в зыбкой действительности, создаваемой Аронзоном, Бог и Ничто оказываются в неожиданном соотношении (эта и подобные ей проблемы были актуальны для атмосферы 1960-х годов, когда влияние экзистенциализма на умы современников поэта было весьма существенным). Сакрализация Ничто на первый взгляд Аронзону отнюдь не чужда, о чем свидетельствует выражение «святое ничего» в сонете «Горацио, Пилад, Альтшулер, брат…», — но при этом не следует сбрасывать со счетов, что тень иронии, окрашивающей всё стихотворение, ложится и на 14-ю строку, содержащую приведенное выражение.

Расширенная редакция одного из последних стихотворений поэта «Как хорошо в покинутых местах!..» завершается ассонансом «Бог — ничего». Здесь обращает на себя внимание, с одной стороны, тесная сопряженность названных понятий (утверждаемая и чисто стихотворными средствами: созвучием, сцеплением окончаний рядом стоящих строк), а с другой — их антитетичность, подчеркнутая слоговым, фонетическим противостоянием: «ог — го». Таким образом, связь Ничто и Бога сложнее обычного тождества (ср.: «лежу я Бога и ничей»).

Можно сказать, что Ничто представляется Аронзону скорее только ступенью к Богу, актом, предваряющим непосредственное предстояние Ему. Как тут не вспомнить греческий миф о смертной женщине Семеле, расплатившейся обращением в пепел за явление ей Зевса в сиянии славы? Безумие лицезрения Бога наказывается уничтожением. Однако неудовлетворенность человека ограниченностью своих возможностей, стремление приобщиться силе скрытых от него неземных реальностей вызывают готовность преступить предел смерти. При этом если лицевой стороной такой готовности является обращение к идеальной действительности, то изнаночной — наряду с естественным чувством страха — переживание своеобразного «осквернения», возникающего в результате снятия покровов, скрывающих от земных глаз ее (действительности) «небесное тело».

Важную роль у Аронзона применительно к данной проблеме играет и образ рая. В уже цитировавшемся докладе Р. Топчиева обращается внимание на особую важность этого образа, который кажется исследователю едва ли не ключевым, а в заметке Р. Пуришинской содержится такое уточнение: «Родом он был из рая, который находился где-то поблизости от смерти». Вл. Эрль называет соответствующую реальность «миром-пейзажем».

Справедливо, что в поэтическом мире Аронзона ландшафт маркируется вполне традиционными образами холмов, деревьев, водоемов, облаков, цветов, птиц, насекомых… Сравнительно редко вторгающиеся в лексику реалии современности — речной буксир, кольцо трамвая, самолет или фонарь — так преображаются контекстом, что кажутся читателю столь же первозданными, как природные. Преобладание в «мире души» автора тишины и созерцательности придает его поэтическим картинам свойства, которые обычно присущи живописным пейзажам, в чем вполне отдавал себе отчет сам Аронзон. В поэме «Прогулка» мы встречаемся с характерным выражением: «пейзажем ставшая душа», а в поэме «Вещи» — со строками: «должно быть, на таких холмах душа равна пространству». И, по-видимому, закономерно, что «пленэр», «пейзаж» принадлежат к числу излюбленных слов поэта. «Мир души» Аронзона пейзажен, мало того, по своим чертам он напоминает сад нерукотворный.

Тот факт, что Аронзон нередко упоминает в произведениях «рай», позволяет предположить, что именно это название наиболее близко соответствует образу его «мира — пейзажа». Однако многое и препятствует принятию подобного предположения. Разве является «сад» в поэзии Аронзона идиллическим Эдемом, с которым обычно связывается представление о райском блаженстве? Вовсе не только блаженство, но и муки ожидают человека в этом «саду», и населяет его отнюдь не невинный человек

Золотого века. Некоторые черты роднят этот сад с «адом» (ср.: «всё тот же ад, но только рай» — «Душа не занимает места…» и «Сонет ко дню воскрешения Михнова Евгения»). Но зато в нем еще вполне свежа «память о рае», позволяющая оживлять его в собственном воображении («в рай допущенный заочно, я летал в него во сне»). Лирическому сознанию поэта совсем не чужды переживания плоти, и уже не помимо, не вопреки им, а с их помощью индивид представляет свой обратный путь на небеса.

Созданный воображением жителя северной страны, пейзаж Аронзона и по внешнему облику отличается от традиционно вечнозеленых «райских кущ»: весьма нередкий его компонент — снег. Холод снега, несомненно, ассоциируется с господствующим на небесах морозом (см. «Видение Аронзона»). Сверкание снега на солнце напоминает ослепительный свет, исходящий от небесных предметов («Но свет такой, что ничего не видно»; «И я вышел на снег 〈…〉 и улыбнулся улыбкой внутри другой: какое небо! свет какой!»). Белизна снега перекликается с «белым полем», изобразительным аналогом молчания, небытия («Там в немых зеркалах, одинаковых снежным покоем»). Поэтому не случайно в поэзии Аронзона снег связывается со смертью («Я вышел на снег и узнал то, что люди узнаю́т только после их смерти» — «Запись бесед», VI). Сюда можно добавить и известные представления о зиме как о мертвой природе, но сейчас нас интересует другое: небытие в творчестве Аронзона подвергается многостороннему поэтическому освоению, в том числе в образе «первосада». Присущее Аронзону стремление дойти до первоистоков (см., например, запись в зап. кн. № 5 за 1967 год: «Что было до небытия? До донебытия? До додонебытия? До дододонебытия?» — или строку из «Забытого сонета»: «Я из добытия перетащу в сонет») находит свое приложение и к природе: природа в его поэтическом мире — это «первоприрода», сад — это «первосад».

Человек в этом саду одинок («Здесь я царствую, здесь я один» в стихотворении «Павловск»; «Двуречье одиночества и одиночества» в «Записи бесед», I), и одиночество с ним делит только его Ева («Ева моя», — называет поэт жену), причем отношение к спутнице сопряжено с предчувствием смерти, вчувствованием в смерть как в нечто предшествующее жизни, бытию. Тонкое наблюдение принадлежит Е. Шварц, предположившей у лирического героя «Двух одинаковых сонетов» скрытое желание блаженной смерти для своей возлюбленной: это настойчивое «усни, пусть всё уснёт», «любовь моя, спи, золотко моё»…[48] Можно также обратить внимание на связь двух частей цикла «На небе молодые небеса…»: если вторая его часть заканчивается строками «От тех небес не отрывая глаз, любуясь ими, я смотрел на вас!», то первая — «Напротив звёзд, лицом к небытию, обняв себя, я медленно стою».

Таким образом, в восхищении поэта своей избранницей, в эстетизации ее образа присутствует мотив смерти, а пребывание человека в мире, созданном фантазией поэта, в ощутимой мере связано с причастностью земному небытию. И разве нельзя в таком случае предположить, что смерть могла казаться Аронзону своего рода ключом, позволяющим войти в пространство фантастической действительности, актом инверсии, реализующим воображаемую гибель, а заодно и превращающим фантастический мир в реальный? Именно такой вопрос задают — не настаивая, не утверждая, а лишь распахивая створки предположения — сторонники одной из гипотез о судьбе поэта.

Приверженцы другой версии гибели Аронзона рассуждают примерно следующим образом. В любой сфере деятельности совершенство, по самому определению, завершает процесс развития. Аронзон достиг соответствующей ступени, до дна исчерпав возможности своей поэтики, и честность художника перед самим собой не позволила продолжать дальнейшее существование (ср. неизданный сонет «Всяческие размышления»: «И знаю я, что я во всём недолог и что умру, когда исчезнет слово»). То есть поэт умер потому, что «исписался». Оценку Основательности и допустимости такой трактовки мы оставляем на суд читателя. Известно, что поэты нередко вступают в конфликт с окружением и самими собой. Законы поэтического мира, разумеется, неприложимы к миру реальному, и художник начинает ощущать мучительное раздвоение. Странная ситуация: ему как индивиду вроде бы дано победить гнет реальности, став демиургом созданного им мира, но этот выход оборачивается ловушкой: чем глубже он погружается в творчество, тем острее и неразрешимей его конфликт с реальным существованием.

В одном из последних стихотворений Аронзона — «Как хорошо в покинутых местах!..» — выражено обостренно трагическое ощущение кризисности собственного пути. Расширенная редакция стихотворения дышит прямым предсказанием готовящейся развязки; краткому варианту присуще замкнутое в себе, «последнее» совершенство, в котором лирическому герою места уже нет.

Драматизм конфликта поэта с окружающей действительностью подтверждается внутренним драматизмом поэтического мира, накладывается на него. Творчество воспринимается как несчастье, отказ от которого, однако, внутренне невозможен («Есть наказание, которое очевидно, заметно и которое — не очевидно, незаметно для наказуемого. — Я счастлив избранностью своего несчастья»). И заключительная точка жизни поэта, как бы то ни было, оказывается тем узлом, распутывая который, мы явственно ощущаем живое натяжение тонкой материи — последней завесы перед миром подлинной реальности.

Александр Степанов

1983, 2006

~

Л. А. умер, когда ему был тридцать один год. Это произошло 13 октября 1970 года под Ташкентом. Мы поехали туда отдохнуть и попутешествовать. Там в горах, в случайной пастушьей сторожке ему попалось это злосчастное охотничье ружье, и он ночью вышел из сторожки и выстрелил в себя.

Меня не было с ним рядом, но я слышала, как в этот момент загрохотали горы, померкла луна и заплакали друзья его — ангелы на небе. И я всё поняла, находясь за сотню километров от него.

Его смерть была основным событием в его жизни. Таким же, как поэзия, детство, Россия и еврейство, любовь, друзья и веселье. Родом он был из рая, который находился где-то поблизости от смерти. Хотя прожил он всю свою жизнь в Ленинграде. Из своих тридцати одного года двадцать пять лет он писал стихи, двенадцать лет мы прожили вместе в огромной любви и счастье. Он работал учителем русского языка, литературы и истории, а также грузчиком, мыловаром, сценаристом, геологом. Стихи его при жизни не печатали никогда. Настроение было плохое.

Рита Аронзон-Пуришинская, 1979

…Но я в жизни не встречала человека более веселого, остроумного и обаятельного, чем он.

Стихотворения

1964–1970

1

Есть в осени присутствие зеркал,

объём их мнимый в воздухе осеннем,

когда и небо тускло и река,

и первый лёд, скребясь о берега,

проносит птиц недвижимые тени;

когда, к реке спускаясь по ступеням,

я вижу, отделённые стеклом,

то острова, то длинный царский дом,

то Охту, где буксиры да репейник.

Ещё везде, смотрю, полусветло,

ещё артель ворочает весло,

и возле ног ещё ярится в пене

измятый лист, пропахший наводненьем.

5 января 1964

2. Комарово

А. А. Ахматовой

Закроете глаза — особняки

приморского какого-то местечка:

просторный бор и окна широки,

фонтан во льду, как утренний подсвечник,

и возле дома, выйдя на мороз,

где воздух дня синюшнее бессонниц,

где с небесами дерево срослось,

стоите вы, глаза закрыв ладонью,

и видите: над площадью, где сквер,

квартал всего какой-нибудь до центра,

стоит в снегу Владимирская церковь

и срезан небом колокольный верх,

и догорает в зеркале свеча,

и мнимый свет её вам руки освещает,

вы смотрите на них, и вам так жаль их,

что кажется, умрите вы сейчас,

и зеркало оставит всё как есть:

листок свечи, журналы, подоконник,

и на сетчатках, скрытых под ладонью,

вниз гнёздами приморский этот лес.

〈Начало〉 1964

3. Ночь в Юкках

Поле и лыжников — снег освещает — виденья,

на вершине холма, на коленях, на что-то надеясь,

может быть, только сном осязая летания слабость,

пока имя твоё полупетлями путает слалом,

ты глядишь в зеркала, отделённый пространством их мнимым,

где проносятся лыжники в поле открытое, мимо

одиноких деревьев, мачтóвого бора, как будто

это всё для того, чтоб тебя окружить и опутать

дикой скорописью по луной освещённому насту,

но и так всё равно, всё равно никогда не угнаться

там, в немых зеркалах, одинаковых снежным покоем,

за идущим вперёд, повернувшись спиной через поле.

Здесь ты поднят холмом, и снуют, извиваясь, виденья,

то являясь во множестве, то так внезапно редея,

что лесничество всё — и кустарник, и сосны на склоне

одиноких вершин, и печаль их — всё как на ладони.

1964

4

Есть светлый полдень и раздолье льда,

и плотный снег, не тающий на солнце,

и Петербург хрустальною солонкой

открыт глазам — и тень его светла.

Когда, когтями обнимая шар,

Румянцевский орёл всей грудью ослепляет,

я вижу в два окна из царской спальни

и славы блеск, и офицерский шарф.

1964

5

Вроде игры на арфе чистое утро апреля.

Солнце плечо припекает, и, словно старцы-евреи,

синебородые, в первые числа Пасхи,

в каждом сквере деревья, должно быть, теперь прекрасны.

Свет освещает стены, стол и на нём бумаги,

свет — это тень, которой нас одаряет ангел.

Всё остальное после: сада стреко́зы, слава,

как, должно быть, спокойны шлемы церквей, оплывая

в это чистое утро, переходящее в полдень,

подобное арфе и кроме — тому, о чём я не помню.

5 апреля 1964

6. Послание в лечебницу

В пасмурном парке рисуй на песке моё имя, как при свече,

и доживи до лета, чтобы сплетать венки, которые унесёт ручей.

Вот он петляет вдоль мелколесья, рисуя имя моё на песке,

словно высохшей веткой, которую ты держишь сейчас в руке.

Высока здесь трава, и лежат зеркалами спокойных небыстрых небес

голубые озёра, качая удвоенный лес,

и вибрируют сонно папиросные крылья стрекоз голубых,

ты идёшь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб.

Медоносны цветы, и ручей пишет имя моё,

образуя ландшафты: то мелкую заводь, то плёс.

Да, мы здесь пролежим, сквозь меня прорастает, ты слышишь, трава,

я, пришитый к земле, вижу сонных стрекоз, слышу только слова:

может быть, что лесничество тусклых озёр нашей жизни итог:

стрекотанье стрекоз, самолёт, тихий плёс и сплетенье цветов,

то пространство души, на котором холмы и озёра, вот кони бегут,

и кончается лес, и, роняя цветы, ты идёшь вдоль ручья по сырому песку,

вслед тебе дуют флейты, рой бабочек, жизнь тебе вслед,

провожая тебя, все зовут, ты идёшь вдоль ручья, никого с тобой нет,

ровный свет надо всем, молодой от соседних озёр,

будто там, вдалеке, из осеннего неба построен высокий и светлый собор,

если нет его там, то скажи ради Бога, зачем

моё имя, как ты, мелколесьем петляя, рисует случайный, небыстрый и мутный ручей,

и читает его пролетающий мимо озёр в знойный день самолёт,

может быть, что ручей — не ручей,

только имя моё.

Так смотри на траву, по утрам, когда тянется медленный пар,

рядом свет фонарей, зданий свет, и вокруг твой безлиственный парк,

где ты высохшей веткой рисуешь случайный, небыстрый и мутный ручей,

что уносит венки медоносных цветов, и сидят на плече

мотыльки камыша, и полно здесь стрекоз голубых,

ты идёшь вдоль воды и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,

и срывается с нотных листов от руки мной набросанный дождь,

ты рисуешь ручей, вдоль которого после идёшь и идёшь.

Апрель 1964

7

Был лес весь ландышем обжит,

и вымоину лога,

беснуясь, чиркали стрижи,

как Пастернак — автограф.

Там я лежал в траве и зрил

обвал песка карьера

до первых росчерков зарниц,

ветвящихся, как нервы…

27 мая 1964

8. Полдень

Мгновенные шары скакалки

я наблюдал из тихой тени.

Передо мной резвились дети,

но в бытие их не вникал я.

Я созерцал, я зрил и только.

День, как разломленный на дольки

тяжелокожий апельсин,

прохладой оживлял без сил

сидящих вдоль кустов старух.

Кружился тополиный пух.

Грудь девочки была плоска,

на ней два матовых соска,

как колпачки, лепились к коже.

Хотелось сделаться моложе.

Но солнцепёк, покой и розы

склоняли к неподвижным позам.

В квадрате с выжженным песком

копался флегматичный мальчик

и, обратясь ко мне лицом,

в него воткнул свой жирный пальчик.

Таким же отделясь квадратом,

в Сахаре сохнул авиатор.

Скрипели вдоль аллей протезы

и, незаметно розу срезав,

пока сопливый мир детей

ревел от полноты творенья,

я уходил в пробел деревьев,

в собранье неподвижных тел.

1964

9

Дюны в июне, в июле,

в разгар солнцепёка.

Яростный улей,

и дева стоит глазоока.

Сада стрекозы садятся на отмель.

Жук оплывает на солнце,

и в иле волнуется окунь.

И, консервируя в спинах

лучи одинокого солнца,

юноши

вёдра,

склонясь,

окунают в колодцы.

Сгребая под себя песок,

плывёт дитя светло и ясно.

Этюд заляпан. Вереск сох.

Во всём многообилье гласных.

Но всё вершится в тишине:

пейзаж — купание коней,

где церковь поднята холмом,

так полдень лета невесом,

что медоносные цветы

все схожи с ликами святых.

Но нету сил, как ты ни юн,

проникнуть в полдень этих дюн.

〈1964〉

10. Гобелен

Чем заняты, милорд? — Пруды. Деревья. Холм.

Сгребаю паузы… — Холмы. Деревья. Воды.

Осенний день велеречивей оды,

просторна осень, как стеклянный холл.

Медальный девы лик течением воды

относит к тем кустам, где речь гарцует,

и птицы гнёзда вьют в зеркальных поцелуях,

и ни холмы, ни пруд, ни лес их — не видны.

Так чем же счастливы? — Прыжком, прыжком, милорд,

вон те холмы… — Сентябрь. Церковь. Стадо

рисуют нам, как вверх взлетал и падал

гигант-кузнечик, сверстник этих гор.

1964

11. Паузы

×× × ×××××

××

××××        ×××

×

×××

×××× ×

×

××

×××

1964

12. Подношение невесте

Инне Полотовской

Рек: цепенение стрекоз!

Смолчал: строй тела молодого

я под ладонью проведу!

Ляг, прогибаясь, как дорога, —

смолчал у свадьбы на виду.

И рек, как [банджо] бы упало:

Ночьбденья. Озером не спят.

Как осень из собранья пауз

я строю слово для тебя,

в котором сад — наброски позы…

Измену праздную, — смолчал,

на угол птичьего плеча

склонился, этой мыслью создан.

И как разлюбленный потерян,

стоял я на отшибе сада,

просветов длинные деревья

сменялись схватками досады.

Июнь был. Грациозней полдня

стрекоз ступала эта дева,

как будто классной дамой подле

стоял взыскательный Тургенев.

В лесу же продолжалось лето:

ольха, карьер, брусника, мох,

обрыв, потёмки хвои, ветошь,

этюд заляпан, вереск сох,

пчела, прихваченная маслом,

красив〈ей〉 дачного пейзажа,

плыло дитя светло и ясно,

забор был только что окрашен,

в бутон закрытая пчела,

и бусы в травах, и чулан,

в тростник наколотые верши,

и там, где пасека умолкла,

всё это было слишком долгим,

что показалось вдруг умершим.

1964

13

Оставил Вам. Но что?

Букет догадок? Пустяшную беседу?

Сто набросков?

И в зеркалах моё же отраженье,

не вышедшее следом.

Что теперь?

Я всё равно когда-нибудь уеду,

так и не зная, как Ваша краса.

Собранье пауз. Осень.

Постепенно

нащупываю улицы простенок.

В наброске ещё вижу полусад.

Иду пейзажем Вашего лица

в глубь зеркала пейзажем нашей встречи:

каким-то полустанком бесконечным,

то близким просветлением у взморья.

Двудеревом лежим — единый корень.

Строй тела молодого юн

собранием осенних пауз,

ещё не сбросивших свой август

покинутых вдоль взморья дюн.

〈1964〉

14

Дщерь пауз осени, строй тела

которой — пиршество красы,

ужель, как всё иное, тленны

твоих всех прелестей часы?

О мысль, ужель для червоточин

взросла полдневна эта плоть,

се чадо сладострастной ночи,

братоубийств невольных плод?

Воистину, царица — тля,

не токмо мужа, но и деву,

не токмо плоть пожрёт земля,

но и красу твою полдневну,

и мысль, и та в свою чреду

ей будет пищей равнодушной.

Червей колонии грядут,

чтобы легко вспарили души

на Бога вечный правосуд…

1964

15

Боренье крылось в падежах

[не там, где степи жест стаканом

ронял нас: зеркалом душа

отъединялась от канкана]

но я, гонимый без погони,

сидел ослабнув в кресле дельты,

и было мне с тобой спокойно

и потому — моя свирель ты,

белело взморье в редколесье,

являя тела строй в просветах,

но там, где обрывалось 10,

внизу скелеты да скелеты,

когда бы выпала игла

из плоти, мукой расплываясь,

когда б коснулся Вас едва я —

мне и печаль была б легка.

1964

16

Про птиц, но когда

и так ли и разве? Но всё же,

что-нибудь, если нет, если да,

потому как, но лишь бы, быть может,

и не сразу, но так как,

и вот ведь, не всё ли, но будто б,

через что-то про птиц, про ветра́,

через шесть с телом слипшихся суток

краснотелого бора вдоль дюн,

не бутон — но поют как!

и по свели виясь распушают перо

низкодремлющих уток…

〈1964?〉

17

там, где     на отшибе

тонких

рисунок

с

гласная

в

озеро

е

Й

птиц

я

1964

18. Сонет

В осоке озера беременная жаба

колышет свой живот, который бел и слаб,

и, мучась астмою, никак пружины лап

не может распрямить (так тяжестью их сжало).

В дыхании её — косноязычье жалоб,

грудная кожа нежна и гола,

запёкшись, гной скопился в складках глаз,

пузатых глаз её, как пруд, рябых и дряблых.

И, безучастная к плывущему нытью

вечерних комаров, прижавшись к пню,

разбухшая, она была почти что падаль,

и только астмы длительный припадок,

тревожа тела слипшийся уют,

её привязывал к земному бытию…

〈1964 или 1965〉

19. Движение

Преодолев предел паралича

усилием, отсюда незаметным,

сорвался вниз, каменьями звуча,

но каждый миг ещё зачем-то медля,

и каждое усилие последним

казалось в череде его потуг

и мук,

рассчитанных намедни.

Такой же путь проделывал и звук,

и всё вокруг

жило преодоленьем.

И только поза в мягком кресле

была б чертой извечной, если б

к ней тот же не привёл недуг.

20 февраля 1965

20

Се аз на Зеях стог времён,

где мох изрыт ходами мысли.

В урусах каменных умрём —

портрет непоправимой мысли,

пейзаж где времени нескор

и тело лодкою лежит

в урусах каменных озёр

красива бденьяночь свечи.

И там, где в погребке лесном

бродили молодые вина,

в краю лосей и мешковины,

подставив Ладоге лицо,

стоял в лесничестве один я.

〈1965〉

21

Гор костёр окаменевший.

Море, взбитое от стирки.

Нуль ствола тех несумевших,

что поют, мрачны и сиры,

я сижу на мшистой капле,

вкруг меня — лесов потомки.

Сколько можно всё шататься

одному да одному всё!

У стрекоз иссохли крылья.

Я хотел бы быть букашкой,

что живёт не больше суток

на какой-нибудь ромашке.

〈1965〉

22–23. Валаам

I

Где лодка врезана в песок,

кормой об озеро стуча,

где мог бы чащи этой лось

стоять, любя свою печаль,

там я, надев очки слепца,

смотрю на синие картины,

по отпечаткам стоп в песках

хочу узнать лицо мужчины.

И потому как тот ушедший

был ликом мрачен и безумен,

вокруг меня сновали шершни,

как будто я вчера здесь умер.

II

Где бледный швед, устав от качки,

хватался за уступы камня,

где гладкий ветер пас волну,

прибив два тела к валуну,

где шерстяной перчаткой брал я

бока ярящихся шмелей,

и чешуя ночных рыбалок

сребрила с волн ползущий шлейф,

и там я, расправляя лик твой,

смотрел на сны озёр и видел,

как меж камней стоял великий,

чело украсивший гордыней.

〈Весна〉 1965

24

А. М.

Нежней иглы, прямой и голой,

ты входишь в сонные глаголы

и, обратясь к себе лицом,

играешь на песке лесном,

о Маугли речных стрекоз,

в кирпичном сухостое гроз,

где я — суда́рь речной воды,

стань поцелуем молодым,

и узкобёдрый тела строй

ветрами рек моих укрой…

9 июня 1965

25

Как лодка, чьи устали вёсла,

уравновесь меня, письмо,

с июльским полднем, тенью, плёсом,

его рисунком тростника,

где осы жалят глубь цветка:

пыльцу на рыльцах переносят.

Угомони, как вечер озеро,

когда на крыльях стрекозы

читаю я письмо Востока,

образчик прелести урока

откуда мчащейся грозы?

«Невесть!» — смятение ОДНАКО.

Твоё церковное лицо

проступит водяными знаками:

сижу, склонившись над листом.

Так под диктовку старых дум

дряхлею, предан и угрюм.

1965

26

Р. П.

Вега рек на гривах свей,

пряжа пчёл лесных — Онега,

нега утренних церквей

на холмах ночного брега…

Где колеблющимся зноем,

утопив стопы в песок,

ты стояла предо мною,

глядя Господу в лицо.

〈Июль〉 1965

27. Бабочки

Над приусадебною веткой,

к жаре полуденной воскреснув,

девичьей ленты разноцветной

порхали тысячи обрезков,

и куст сирени на песке

был трепыханьем их озвучен,

когда из всех, виясь, два лучших

у вас забились на виске!

〈Лето〉 1965

28

Вл. Эрлю

Мы — судари́, и, нас гоня,

брега расступятся, как челядь,

и горы нам запечатлеют

скачки́ безумного коня.

И на песке озёрных плёсов,

одетый в утренний огонь,

прекрасноликий станет конь,

внимая плеску наших вёсел.

Лето 1965

29

царуй сияльный государь

где свирь церквей на реках Спаса

где недобычливый сударь

я благолепьем твоим спасся

отыдь! — я рек семье набега

ладонью облепив копьё

когда не знал, что всех убьёт

дочерних дев кобылья нега

«Я защищаю свой кумыс», —

сказал я камень поднимая

и сотни им укрытых крыс

рванулись воскресив Мамая

из переходов хладных нор

они неслись со свистом орд

коней безумьем заражая

и кони судоржно заржали

срывая свитые стреноги

и гибель сея урожаю

неслись без цели и дороги

〈Август-сентябрь 1965〉

30. 988 год

31. АТЕЛЬЕ БЛУЗ

〈1965?〉

32

Ясень высохший имён

будет мною разветвлён.

Безымянное утрачу,

окрестив его иначе,

обзову живое разно

и умру никак не назван,

словно рыба или зверь,

и войду в природы дверь:

Епаф и Ло                  Улеса и Вымь

дитя их: Ирий         дитя их: Офа

Офа и Ирий              Ю и Уста:

дитя их: Ю               дитя их: Ыйк

Ыйк и Ю

дитя их: Йна и Гда

Яса и Улей

дитя их: Ирда

〈1965?〉

33. Мадригал

Глаза твои, красавица, являли

не церкви осени, не церкви, но печаль их.

Какие-то старинные деревья

мне были креслом, ты — моей свирелью.

Я птиц кормил, я видел каждый волос

тех длинных лилий, что сплетал твой голос.

Я рисовал его на вязкой глине полдня,

потом стирал, чтоб завтра утром вспомнить.

〈Осень〉 1965

34. Посвящение

Теперь уже сойдёмся на погосте —

Швейгольц, и вы здесь! Заходите в гости,

сыграем в кости, раз уже сошлись.

О, на погосте осень — крупный лист.

Большая осень. Листья у виска.

И подо всё подстелена тоска.

Я знал, что нас сведёт ещё Господь:

не вечно же Ему наш сад полоть.

О брат Альтшулер, нынче без мозгов

ты всё такой, как был: угрюм, здоров.

Теперь не надо вшивых процедур:

не терпит череп длинных шевелюр.

Здесь каждый лыс, каким бы ни был там,

и нет волос, поверь мне, и у дам.

Зато есть крыша, каждому своя,

и в головах у каждого хвоя.

А мы пеклись, куда бы на июль,

теперь лежи веками — и ауль.

Теперь мы все — изысканный поп-арт,

но каждый лёг сюда, как Бонапарт,

сложив крест-накрест руки на груди,

все вместе мы и всё-таки одни.

Вот и лежим, поглядывая вверх,

а наверху большой осенний сквер,

стрижёт траву кузнечиков семья,

плодятся Эрли, чтобы заменять,

чтобы заткнуть не всё равно ли чем

от нас от всех оставленную щель.

А в осени воздушных столько ям,

над каждой жопы виснут по краям,

и хорошо, что мне до фонаря

и не придётся больше повторять…

1965

35

Эрлю

Там, где лицо на дне тарелки

читалось: иероглиф сада,

душа коня во мне добрела,

как если б я взлетал и падал;

скачки качелей были осень

для vis-а-vis стоявших сосен,

и я смотрел в ночные окна

лица единого для тел,

когда по комнате летел

красивый конь, как ЫЙ, изогнут.

Тогда в нечаянной тоске,

дожди чьи стройны и высоки,

я синей лодкой на песке

улёгся в трёх озёр осоке.

Декабрь 1965

36

Там, где булыжник тряс повозкой

большие осени церквей,

в прибрежной путаясь траве,

мелькали девьих лент полоски,

и, развалившись в кресле дельты,

повсюду живший поневоле,

я умер, реками удвоен,

чтоб к утру, может быть, воскреснуть.

〈Начало〉 1966

37

Я выгнув мысль висеть подковой

живое всё одену словом

и дав учить вам наизусть

сам в кресле дельты развалюсь

〈Начало〉 1966

38. Лебедь

Вокруг меня сидела дева,

и к ней лицом, и к ней спиной

стоял я, опершись о древо,

и плыл карась на водопой.

Плыл карась, макет заката,

майский жук болотных вод,

и зелёною заплатой

лист кувшинки запер вход.

Лебедь был сосудом утра,

родич белым был цветам,

он качался тут и там.

Будто тетивою, круто

изгибалась грудь на нём:

он был не трелей соловьём!

〈Март〉 1966

39. Вступление к поэме «Лебедь»

Благословен ночей исход

в балеты пушкинских стихов,

где свет, спрессованный во льды

широкой северной воды,

ещё не мысля, как извиться?

блистает тенью белой птицы,

и голос птицы той, звуча,

внушает мне её печаль.

Там я лечу, объятый розой,

в покой украшенную позу,

где дева, ждущая греха,

лежит натурщицей стиха.

Дыханье озвучив свирелью,

над ней дитя рисует трелью

глубокий бор и в нём следы

обутой в беса след беды.

С тоской, обычной для лагуны,

взирает дева на рисунок

и видит справа, там, где дверь

в природу обозначил зверь,

чья морда в мух гудящей свите

длинна, как череп Нефертити,

и разветвляются рога,

как остов древнего цветка,

там ПТИЦА — ПЛОТЬ МОЕЙ ПЕЧАЛИ

то острова небес качает,

то к водам голову склоня,

в них видит белого коня.

〈1966〉

40. Лебедь

Всплыло перистое облако.

По лесной воды затонам

царской лилии — Офелии —

лебедь плавает бутоном.

Будто слитой со свечи

УТРА КУКОЛКОЙ в ночи.

И целует, выгнув шею,

чьей-то мысли отраженье.

Так плывёт, как будто не с кем…

не плывёт — скользит по льду

продолженье снов чудесных,

света чистого сосуд.

5 октября 1966

41

Люблю смотреть, когда моя тоска

идёт, приняв обличие быка,

или усмешка вёрткою лисой

петляет в кочках просеки лесной,

а конь — не конь, но плоть моей любви,

стоит под небом, мысль остановив,

в лосиной морде вижу я вопрос:

«Откуда, Боже, всё это взялось?»

〈1966〉

42

Борзая, продолжая зайца,

была протяжнее «ау!»

и рог одним трубил: «Спасайся!»,

другим — свирепое «ату!»

Красивый бег лесной погони

меня вытягивал в догон,

но как бы видя резвый сон,

я молчалив был и спокоен.

〈1966〉

43

Когда ужаленный пчелою

С лиловой шишкою на лбу

Понёсся спущенной стрелою

И слыша хохот и пальбу

Герой сего стихотворенья

Подобный адскому виденью

Не замечая что вокруг

Сады, холмы, река и луг

Из края в край и сверху вниз

В один зелёный круг слились

〈Лето 1966〉

44. Мадригал

Рите

Как летом хорошо — кругом весна!

То в головах поставлена сосна,

то до конца не прочитать никак

китайский текст ночного тростника,

то яростней горошины свистка

шмель виснет над пионами цветка,

то, делая мой слог велеречив,

гудит над вами, тонко вас сравнив.

〈Лето〉 1966

45

Рите

Я и природу разлюбил:

озёра, тёмные лесами,

зады прекрасные кобыл,

на кои я смотрел часами.

Печаль, и та мне тяжела,

пейзаж, украшенный Данаей,

иль в полдень тучная пчела,

в поля летящая за данью, —

всё это, мысль не веселя,

лишь раздражает, опостылев,

и не касаются меня

сады, от августа густые.

〈Лето〉 1966

46. Утро

Каждый лёгок и мал, кто взошёл на вершину холма.

Как и лёгок и мал он, венчая вершину лесного холма!

Чей там взмах, чья душа или это молитва сама?

Нас в детей обращает вершина лесного холма!

Листья дальних деревьев, как мелкая рыба в сетях,

и вершину холма украшает нагое дитя!

Если это дитя, кто вознёс его так высоко?

Детской кровью испачканы стебли песчаных осок.

Собирая цветы, называй их: вот мальва! вот мак!

Это память о рае венчает вершину холма!

Не младенец, но ангел венчает вершину холма,

то не кровь на осоке, а в травах разросшийся мак!

Кто бы ни был, дитя или ангел, холмов этих пленник,

нас вершина холма заставляет упасть на колени,

на вершине холма опускаешься вдруг на колени!

Не дитя там — душа, заключённая в детскую плоть,

не младенец, но знак, знак о том, что здесь рядом Господь!

Листья дальних деревьев, как мелкая рыба в сетях,

посмотри на вершины: на каждой играет дитя!

Собирая цветы, называй их: вот мальва! вот мак!

Это память о Боге венчает вершину холма!

1966

47

Где листья мертвенны и, тихо шевелясь,

колеблют надо мной подъятый воздух,

жеманны бабочки, стрекозы грациозны,

заполнен день гудением шмеля,

и ящерка, припавшая к песку,

ещё на миг нацелена в пространство,

тяжёлый жук, раздвоивший свой панцирь,

воспламенясь, озвучивает куст.

В объёме осени парадный сей костёл,

сей ровный свет, сей отражённый морем

огромный свет, и мысль моя растёт,

и рядом жизнь, и нет её со мною.

Здесь светлый день, шоссе, сгоревший лес,

меж листьев — лес, куда ни глянешь — листья,

лежи в траве, пока избыток мыслей

сведёт с ума иль просто надоест.

О, как просторна осень в светлый день

в осиннике, в высоком листопаде,

так вот итог! так что же ты утратил

и что обрёл, кусты рукой задев?

Какой-то день, какой-то тихий час,

ручей меж листьев и меж листьев небо,

лежи в траве и ничего не требуй,

к иной душе, к покою причастясь.

Вот светлый холм, подъемлющий тебя,

вот облака, спешащие так быстро,

что тени нет. Но всё-таки ты выслан,

но всё-таки, как осенью объят

весь этот лес, так ты объят иным,

не этих мест привычным запустеньем,

не здесь твой сад, не здесь твои ступени

и весь твой путь, чтоб возвратиться к ним.

〈1966〉

48

Холодный парк, и осень целый день.

И сохнут сети, но не видно где.

И осень — в небеса моё окно.

Смотрю в него. Любуюсь чьим-то сном:

то над водою утра вижу пар,

почти до боли вытянутый парк,

то меж деревьев вижу особняк

и в каждом из око́н его — себя.

6 октября 1966

49

1.

День с короткими дождями.

Мокрый сад под фонарями.

За его прямой оградой

в жёлтых листьях беспорядок.

Возвращённой тишины

окна вечера полны.

Поздно. Августа конец.

Ветви сада на стене.

Только ты светла, как будто

за окном июль и утро,

что увидел я, проснувшись

от громо́в, дождя и моря…

2.

Наш сад от ветра пострадал.

Ещё дождей ночных вода

с листа на лист, с листа на землю

спадает и пои́т песок,

но уже подняли лицо

цветов разогнутые стебли,

и утра влажного туман

уже поднялся над ветвями.

Как хорошо, любуясь Вами,

смотреть на мир, доступный нам!

3.

В нашей быстрой разговорной речи

трудно процитировать стихи.

Для стихов — условленные встречи,

свечи, сцены, тишина — для них.

Но в любой беседе, речь стреножа,

не пуская прочие слова,

на моих губах одно и то же:

полстроки — «Печаль моя светла!»

〈1966〉

50

Не только ветреным свиданьем,

не только профилем медальным,

не только потому, что Вакх

со мной делился южной данью,

родив во мне восторга «ах!»

Вы отворили парк осенний,

внутри которого как будто

забытое светлело утро,

когда я свадебным оленем

спешил к Вам, с тихой ланью спутав!

〈19 декабря〉 1966

51–54. АЗ ЗА!

Сууууслову В. А.

О Хлебникове

Гром — герб, брег — морг.

Я ем змея.

Веер Велимира долог как голод, а Рим — ил евреев.

Рим и лев — Велимир,

вол слов, вол слов,

лов слов!

Гот речи и чертог:

«То ломя лад, дал я молот,

долом иду: язя уди, молод!»

Рем умер —

горя рог.

Ужель я — Ромул?.. У моря лежу.

Рай

Сел. Лес.

Я или лилия?

Рад Еве я и я Еве дар.

Кон Евы — венок,

а кон от меня — я нем; тон ока —

озера цвета, а те в царе зоо.

Я лев, веля, веля я лев!

Восторгу жив: вижу грот сов.

Мак. Дол. Я мёртв — он. Нов трём я лодкам:

покоя, алгебры, духа. Ах! у дыр беглая окоп —

уведу деву!

Ужель лежу

и нет тени?

Художник

Город дорог.

Искать такси.

Дом мод.

Возле леди сидел, ел зов

баб,

пил вино — он и влип.

Тут, тут и тут.

Мастер трет сам.

Ясен кобылу улыбок неся.

Отцу пел, инвалиду, удил, а в Ниле пусто:

«Кабы рад да рыбак!» или «А то к ужину унижу кота».

Боль. Лоб.

Театр ос — срам! шок!

Толпа — плот.

SOS!..

Кошмар ссор тает:

улетел: ууууу….

Зоосад

Мясо лосям!

Тюлень не лют,

сыт.

Тыссс!

Во, зверь! — рев, зов!

У ямы — «Мяу!»

Ишак у каши.

Акт. Еда. Час уток. Кот усач, а детка.

〈22–23? декабря 1966〉

55. Маленькая дань Баркову

Я бес, —  —

Меня — убей! — я нем.

Херов орех.

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

28 декабря 1966

56

Не сю, иную тишину,

как конь, подпрыгивая к Богу,

хочу во всю её длину

озвучить думами и слогом,

хочу я рано умереть

в надежде: может быть, воскресну,

не целиком, хотя б на треть,

хотя б на день, о день чудесный:

лесбийская струя воды

вращает мельницы пропеллер,

и деве чьи-то сны видны,

когда их медленно пропели,

о тело: солнце, сон, ручей!

соборы осени высоки,

когда я 〈в〉 трёх озёр осоке

лежу я Бога и ничей.

〈1966?〉

57

В пустых домах, в которых всё тревожно,

в которых из-за страха невозможно —

я именно в таких живу домах,

где что ни дверь, то новая фоби́я,

я в них любил и в них меня любили,

и потерять любовь был тоже страх.

Любое из чудовищ Нотр-Дама

пустяк в сравненье ну хотя бы с дамой,

что кем-то из времён средневековья

написана была на полотне,

затем сфотографирована мне,

как знак того, что мир живёт любовью.

Не говорю уже об утвари другой,

но каждая могла бы быть тоской,

которой нет соперниц на примете:

любая вещь имеет столько лиц,

что перед каждой об пол надо, ниц;

ни в чём нет меры, всё вокруг в секрете.

Не смею доверяться пустоте,

её исконной, лживой простоте,

в ней столько душ, не видимых для глаза,

но стоит только в сторону взглянуть,

как несколько из них или одну

увидишь через время или сразу.

И если даже глаз не различит

(увы, плохое зрение — не щит),

то явный страх на души те укажет.

И нету сил перешагнуть черту,

что делит мир на свет и темноту,

и даже свет, и тот плохая стража.

Не смерть страшна: я жить бы не хотел —

так что меня пугает в темноте?

Ужели инфантильную тревогу

мой возраст до сих пор не победил

и страшно мне и то, что впереди,

и то, что сзади вышло на дорогу?

〈1966 или 1967〉

58. Треугольник

Юноша

О чём-то, но о чём не знаю,

я вспоминаю, вспоминаю.

Смотрю в пейзаж на небеса,

и вся печаль моя полна их,

и нет печали той конца.

Ангел

О чём бы ты теперь ни думал,

ты будешь дряхлым и угрюмым.

Десницу палкой удлинив,

уже ступай к воротам рая

и, может быть, не умирая,

дойдёшь когда-нибудь до них.

Жена

Тоски отточенный рубанок

из дуба родственной души,

я вижу, вьёт руно обманов,

колечки дыма анаши.

Носить хотела бы я шубу

из завитушек этих дуба.

Юноша

И для твоей красивой плоти

из дуба кое-что сколотят,

но это разговор печальный:

мне голос был — велел идти:

отныне горницей и спальней

природа будет мне в пути.

Юноша уходит, желая взорами жука узреть глубокий мир цветка.

Ангел

Дитёй за пухлым мотыльком

иди, втыкаясь костылём

в листву пожухлую, где осень

таит внутри себя икону,

туда, где раненым лососем

дождь рвётся из сетей зелёных.

Жена

Такой красивый слышу голос,

что я хочу раздеться голой,

и, от желания устав,

разлиться по цветам лагуной:

куда ни ткни, на теле юном

везде соски, везде уста!

Ангел

Внезапный друг, я так и думал,

но пуст был дум красивых невод!

Иди ко мне под ясень дуба,

в себе опять увидев Еву!

〈Январь 1967〉

59

Е. М.-В.

В осенний час внутри простого лета

металась бабочка цитатой из балета,

сохатый жук сидел на длинной шее

цветка, и лес служил Вам отраженьем,

когда, подъяв на пальце стрекозу,

за ней, виляя, Вы летел в лесу,

и лик сохатого, ольхой украсив губы,

являл Вам мысль: «Ну что ему Гекуба?»

13 января 1967

60

Ты лежишь под «Бадусаном»

одинока и нага,

твой туман стоит над ванной

и блистают берега.

Я дышу твоим туманом

и любуюсь без стыда.

Вниз стоит, бежит из крана

бесконечная вода.

Говорят, что ты из пены,

стань же пеною опять,

чтобы мог я без измены

сам с собою полежать.

Мне одно осталось дело:

на копейку, на стишок —

всыпать в собственное тело

ядовитый порошок.

〈1967〉

61

Обмякший снег на крыше,

и небо чуть серей,

и небо чуть повыше,

чем утром в январе.

Природу для того я,

как видно, описал,

чтоб ты могла с тоскою

смотреть на небеса.

Тоска твоя нужна мне

как некая среда,

в которой снег продавлен

следами на чердак.

Там лампочка без света

и нет любовных уз,

и вдруг из пистолета

пробить червовый туз.

〈1967〉

62

Была за окнами весна.

За ней — другое время года.

На всей земле была погода

(по сути всё-таки одна).

И мне хотелось вон, наружу,

под дождь, под ласточек, под иву,

где рак беременный, натужась,

рожает нужное для пива.

Но окружённый чьим-то чувством,

лежал я медленно и грустно,

лежал я задом наперёд,

и ко всему, что в мире было,

я обращён был, как кобыла

к тому, кого она везёт.

〈Февраль〉 1967

63

Не отрывай руки спешащей

от звуков сладких и молитв!

В природу выбросив свой щит,

беги страданий и харит,

отказ от них да будет слаще

мирского блага и обид.

〈1967?〉

64

Гуляя в утреннем пейзаже,

я был заметно одинок,

и с криком: «Маменьки, как страшен!»

пустились дети наутёк.

Но видя всё: и пруд, и древо,

пустой гуляющими сад —

из-под воды смотрела Ева,

смотря обратно в небеса…

Весна 1967

65

В поле полем я дышу.

Вдруг тоскливо. Речка. Берег.

Не своей тоски ли шум

я услышал в крыльях зверя?

Пролетел… Стою один.

Ничего уже не вижу.

Только небо впереди.

Воздух чёрен и недвижим.

Там, где девочкой нагой

я стоял в каком-то детстве,

что там, дерево ли, конь

или вовсе неизвестный?

〈1967?〉

66. Сонет в Игарку

Ал. Ал.

У вас белее наши ночи,

а значит, белый свет белей:

белей породы лебедей

и облака, и шеи дочек.

Природа, что она? подстрочник

с язѕков неба? и Орфей

не сочинитель, не Орфей,

а Гнедич, Кашкин, переводчик?

И право, где же в ней сонет?

Увы, его в природе нет.

В ней есть леса, но нету древа:

оно — в садах небытия:

Орфей тот, Эвридике льстя,

не Эвридику пел, но Еву!

〈Июнь〉 1967

67–68

I

На небе молодые небеса,

и небом полон пруд, и куст склонился к небу,

как счастливо опять спуститься в сад,

доселе никогда в котором не был.

Напротив звёзд, лицом к небытию,

обняв себя, я медленно стою…

II

И снова я взглянул на небеса.

Печальные мои глаза лица

увидели безоблачное небо

и в небе молодые небеса.

От тех небес не отрывая глаз,

любуясь ими, я смотрел на вас…

Лето 1967

69–72. Календарь августа (венок сонетов)

〈1〉

С балкона я смотрел на небеса.

Во тьме неразличимые собаки

небесного облаивали Пса,

но я-то знал, что не дойдёт до драки!

Под утро, что ни ночь, была гроза.

Крестя старух, распугивая браки,

она сверкала взорами атаки,

садам безумным руки развязав.

Случалось, Феб промчится мимо нас,

его лицо мелькнёт на день, на час,

и снова дождь, и снова запах сада.

Затем закат. Безветрие. Покой.

Пророча тьму, зацикают цикады…

Была б река, мы б жили за рекой.

14 августа

〈2〉

С балкона я смотрел на небеса

с возлюбленной женою Маргаритой.

Всё небо было звёздами забито,

и нам слышны их были голоса.

Весь день прошёл в каких-то полчаса:

из-за дождя утроив аппетиты,

мы были сном безудержным убиты —

сны ж мимолётны! спать бы до конца!

Словно петлица с розаном цветка,

закат побыл и скрылся в облака.

И снова Рыбы, Лебеди и Раки,

Львы, Скорпионы, Овены, Тельцы.

Почуяв зверя, загалдели псы,

во тьме неразличимые собаки.

15 августа

〈3〉

Во тьме неразличимые собаки

пятнадцатого лаяли опять,

и до того, как начало светать,

все семь небес из труб нассали в баки.

Легко покинув праздную кровать,

я вышел в сад, пустой, дрожащий, мягкий.

День был уныл, но ежели соврать,

то весь сиял и трепетали маки.

В такую пору впору бы в тепле

весь день с тобой цитировать Рабле,

но, укрепив опорою десницу,

уехал я, сонет не дописав.

Что было после? — Церберы провинций

небесного облаивали Пса.

16 августа

〈4〉

Небесного облаивали Пса

земные псы, высказывая смелость.

Жить, умереть — всё в эту ночь хотелось,

но ночь прошла, и с ней её краса.

Очнулся я. На мне была слеза.

Подёнка у плечей моих уселась.

Поёживаясь, в пруд ступила Эос

и лилиями встретила отца.

День наступил и был бы без конца,

когда бы солнце вдруг остановилось,

но времени покорное светило

в урочный час покинуло глаза.

Псы рвались в небо, голося во мраке,

но я-то знал, что не дойдёт до драки.

〈16–17 августа 1967; 1969〉

73

Напротив низкого заката,

дубовым деревом запрятан,

глаза ладонями закрыв,

нарушил я покой совы,

что, эту тьму приняв за ночь,

пугая мышь, метнулась прочь.

Тогда, открыв глаза лица,

я вновь увидел небеса:

клубясь, клубились облака,

светлела звёздная река,

и, не петляя между звёзд,

чью душу ангел этот нёс,

младенца, девы ли, отца?

Глазами я догнал гонца,

но, чрез крыло кивнув мне ликом,

он скрылся в тёмном и великом.

〈Сентябрь?〉 1967

74

К природе дачного участка

прибиты лёгкие качели:

с высоты паря в ущелье,

вьются дети, закачавшись

в узкой щели между сосен,

для которых взлёт их — осень…

1967

75. Беседа

Где кончаются заводы,

начинаются природы.

Всюду бабочки лесные —

неба лёгкие кусочки —

так трепещут эти дочки,

что обычная тоска

неприлична и низка.

Стадо божиих коровок

в многи тысячи головок

украшает огород

и само себя пасёт.

Обернувшись к миру задом

по привычке трудовой,

ходит лошадь красным садом,

шею кончив головой.

Две коровы сходом будд

там лежат и там и тут.

Оля:

На груди моей тоски

зреют радости соски,

присосись ты к ним навеки,

чтоб из них полились реки!

чтоб из рек тех тростники

и цветы в мошке и осах

я б срывала на венки

для себя длинноволосой.

Альтшулер:

Чересчур, увы, печальный,

я и в радости угрюм,

и в природе зрю не спальню,

а пейзаж для чистых дум.

К виду дачного участка

приноровлены качели,

станем весело качаться,

чем грешить на самом деле.

Оля:

Где я сама к себе нежна,

лежу всему вокруг жена,

телом мягким, как ручей,

обойму тебя всего я,

и тоску твоих речей

растворю в своём покое.

Альтшулер:

О, как ты весело красива

и как красиво весела,

и многорукая, как Шива,

какой венок бы ты сплела!

Оля:

Я полна цветов и речек,

на лугу сожжём мы свечек,

соберём большие стаи,

посидим и полетаем.

Альтшулер:

Хоть ты заманчива для многих

и как никто теперь нага,

но не могу другим, убогим,

я наставлять с тобой рога,

они ужасно огорчатся,

застав меня в твоей постели,

к природе дачного участка

прибиты длинные качели…

Летят вдоль неба стаи птичьи,

в глубь болот идёт охотник,

и пейзаж какой-то нищий

старым дождиком приподнят,

но по каинской привычке

прёт охотник через терни,

чтоб какой-нибудь приличный

отыскать пленэр для смерти.

Оля:

Я полна цветов и речек.

На лугу зажжём мы свечек.

Соберём большие стаи.

В тихом небе полетаем.

1967

76

Финляндия. Всё время забегают

вперёд меня озёра тишины.

И нравится ходить мне берегами,

где только сосны, мох и валуны.

Или ногой, изогнутой в колене,

стоять красиво на разбухшем пне

и, обратясь глазами к тишине,

цитировать «Пиры» и «Запустенье».

Тропою заплутавшего ручья

мне нравится в чащобу возвращаться

и там всё с тем же озером встречаться,

и так смотреть, как смотрят при свечах.

Воздушных ям открытая вода

имеет привкус осени и неба,

и нравится мне — будто я тут не был —

не находить ни сле́да, ни следа́.

〈1967?〉

77

Чтоб себя не разбудить,

на носках хожу, ступая.

Прячет ночь, на свет скупая,

одиночечества стыд.

Чем не я хандрою стойкий

мокрый сад под фонарём?

Глядя в утреннюю Мойку,

все когда-нибудь умрём.

Чьи мою обгонят души,

Богом взятые к себе?

С винной чашей встав снаружи,

пью я полночи небес.

Пью ночей осенних горечь,

их горячую струю,

море лжи, печали море,

запрокинув очи, пью,

иль, трескучею свечою

отделясь от тьмы, пишу:

«Мокрый сад и пуст и чёрен,

но откуда листьев шум?»

〈23 ноября 1967〉

78

Стали зримыми миры

те, что раньше были скрыты.

Мы стоим, разинув рты,

и идём иконы свитой.

Нам художник проявил

на доске такое чудо,

что мы, полные любви,

вопрошаем: взял откуда?

Всё, что мы трудом творим,

было создано до нас,

но густой незнанья дым

это всё скрывал от глаз.

Всё есть гений божества:

звуки, краски и слова,

сочетанья их и темы,

но как из тёмного окна

пред ним картина не видна,

так без участия богемы,

что грязь смывает с тёмных стёкол,

ничего не видит око.

〈1967?〉

79–80. Слава

〈1〉

Глухой тоски тяжёлый мёд

в стихов оформился кристаллы,

но и прижизненной её

мне, видно, снова недостало.

Но не она — причина мук,

а как пример противоречья

стремится дух к засмертной, вечной,

какая вовсе ни к чему.

〈2〉

Давно уж никому неведом

живу угрюмым домоседом

и, уподобив стих свищу,

лениво к рифме мысль ищу:

смотрю, как гноя жидкий мёд,

наружу ход пробив, течёт.

Так поневоле, не хотя

живу, как в матери дитя.

Всё б ничего: и лень, и гной —

была бы смерть не запятой…

〈1967?〉

81

Уже в спокойном умиленье

смотрю на то, что я живу.

Пред каждой тварью на колени

я встану в мокрую траву.

Я эту ночь продлю стихами,

что врут, как ночью соловей.

Есть благость в музыке, в дыханье,

в печали, в милости Твоей.

Мне все доступны наслажденья,

коль всё, что есть вокруг, — они.

Высоким бессловесным пеньем

приходят, возвращаясь, дни.

〈1967 или 1968〉

82

Хорошо на смертном ложе:

запах роз, других укропов,

весь лежишь, весьма ухожен,

не забит и не закопан.

Но одно меня тревожит,

что в дубовом этом древе

не найдётся места деве,

когда весь я так уложен.

〈1967 или 1968〉

83

Погода — дождь. Взираю на свечу,

которой нет. Не знаю состоянья,

в котором оказаться я хочу,

но и скончаться нет во мне желанья.

Сплошное «нет». Как будто бы к врачу

пришёл я показать своё страданье

и вместо ааааааа я неееееет ему мычу,

и нету сил мне оборвать мычанье.

Но мы способны смастерить сонет:

сбить доски строчек гвоздиками рифмы.

На этот труд два полчаса убив, мы

не просчитались: гроб есть и скелет.

Убитый час мы помещаем в гроб

и, прежде чем закрыть, целуем в лоб.

〈1968?〉

84. А. С. Пушкин

Поле снега. Солнце снег.

Бесконечный след телеги.

Пушкин скачет на коне

на пленэр своих элегий.

Яркий снег глубок и пышен,

и сияет, и волнист.

Конь и Пушкин паром дышат,

только стека слышен свист.

Ветра не было б в помине,

не звенела бы река,

если б Пушкин по равнине

на коне б не проскакал.

〈20 января〉 1968

85. 〈Видение Аронзона〉. Начало поэмы

На небесах безлюдье и мороз.

На глубину ушло число бессмертных.

Но караульный ангел стужу терпит,

невысоко петляя между звёзд.

А в комнате в роскошных волосах

лицо жены моей белеет на постели,

лицо жены, а в нём её глаза,

и чудных две груди растут на теле.

Лицо целую в темя головы.

Мороз такой, что слёзы не удержишь.

Всё меньше мне друзей среди живых.

Всё более друзей среди умерших.

Снег освещает лиц твоих красу,

твоей души пространство освещает,

и каждым поцелуем я прощаюсь…

Горит свеча, которую несу

на верх холма. Заснеженный бугор.

Взгляд в небеса. Луна ещё желтела,

холм разделив на тёмный склон и белый.

По левой стороне тянулся бор.

На чёрствый наст ложился новый снег.

То тут, то там топорщилась осока.

Неразличим, на тёмной стороне

был тот же бор. Луна светила сбоку.

Пример сомнамбулических причуд,

я поднимался, поднимая тени.

Поставленный вершиной на колени,

я в пышный снег легко воткнул свечу.

〈Январь〉 1968

86

Светло в Таврическом саду,

как если б он стоял во льду,

светло на небе там, где птицы

уже летают просто так,

просторной вечера больницы

мансарда светом залита.

И оттого, где б ни был ныне,

стою я на балконе дня

и жду не первого дождя,

но миг, как Геба опрокинет

нам кубок божьего питья…

〈Весна 1968〉

87

Душа не занимает места,

ибо бытует бестелесно.

Скопленье душ не нарушает пустоты.

О ты,

моя душа, к которой обращенье

я начинаю с «О!»,

О, О,

которое само

есть лёгкой пустоты сгущенье!

вы мне напоминаете самих себя,

когда хочу я быть растенье.

Когда, душа, я буду только ты,

летая над высокой ночью,

довольно будет пустоты?

Боюсь, не стала бы короче!

Когда незрима (столь тонка)

тень наша ляжет на века

и мне в лицо посмертной маски

все вдруг затыкают указкой,

и будут вколоты в петлицы

мои серебряные лица, —

с участием Ален Делона

пойдёт кино про Аронзона,

где будут все его друзья

(которым так обязан я):

Михнов, что худо ль, хорошо

живёт как будто после смерти,

стал раньше времени душой,

и навещают душу черти.

Засмертный друг мой, мой святой,

непосещаемая Мекка,

благодарю судьбу за то,

что мы не разминулись веком.

Вперёд меня не умирай:

к Всевышнему найду я руку,

и будут ждать тебя не мука,

всё тот же ад, но только рай.

Швейгольц, к которому в тиши

мне обращаться, видно, поздно:

мир праху, друг, твоей души!

Альтшулер мой, зачем ты создан,

зачем не червь, а человек?

Плодись один за нас за всех.

My wife, двоюродный супруг,

Ю. Шмерлинг, неизбывный друг

(через плечо плюю три раза,

боясь убийственного сглаза).

Партнёр по бриджу, гашишу,

имев не ду́шу, а душу́

[ты всё ж меж нас, а не гвардейцев]

〈Март 1968〉

88

Натощак курю гашиш.

О иога анаши!

Какой простор для всяких дум!

Сам счастлив, для других — угрюм.

От великих мыслей спасу

нету лексики запасу.

Миномёты этих мыслей

внутрь себя глотают выстрел.

Очарован тот картиной,

кто не знает с миром встреч:

одиночества плотиной

я свою стреножу речь.

Кто стоит перед плотиной,

тот стоит с прекрасной миной:

рои брызг и быстрых радуг

извергают водопады.

Я курю, курю и стражду:

анаша — источник жажды,

жажда — признак: где-то боль.

Я бы крови человека

выпил жуткую аптеку,

в остальных напитках — соль.

Потому с вопросом, где бы?

я хожу, хожу по небу,

но уж много, много лет

в Петербурге неба нет.

Самый сладкий грех, о Ата,

внутрь себя себя запрятать

и, как некогда Зевес

утопил своих атлантов,

погубить свои таланты

пригублением небес.

Но, увы, тот грех — конфета

исключается, увы,

в Петербурге неба нету:

надо ехать до Москвы.

Что покажет в небо лот?

Где у неба мост и брод?

Нету лота для печали

и для счастья моего.

Мне легко, легко, легко,

будто в самом я начале.

[В час счастливых вдохновений,

когда прыгнул с корабля,

я горжусь за общий гений,

но ни разу — за себя.]

〈Март 1968〉

89

Что явит лот, который брошен в небо?

Я пла́чу, думая об этом.

Произведением хвалебным

в природе возникает лето.

Поток свирепый водопада

висит, висит в сияньи радуг.

Повсюду расцвели ромашки.

Я их срываю, проходя.

Там девочки в ночных рубашках

резвятся около дождя.

Себя в траве лежать оставив,

смотрю, как падает вода:

я у цветов и речек в славе,

я им читаю иногда.

Река, приподнята плотиной,

красиво в воздухе висит,

где я, стреноженный картиной,

смотреньем на неё красив.

На холм воды почти садится

из ночи вырванная птица,

и пахнет небом и вином

моя беседа с тростником.

〈Март〉 1968

90

В часы бессонницы люблю я в кресле спать

и видеть сон, не отличимый

от тех картин, что наяву мной зримы,

и, просыпаясь, видеть сон опять:

старинное бюро, свеча, кровать,

тяжёлый стол, и двери, и за ними

в пустом гробу лежит старуха вини —

я к ней иду, чтоб в лоб поцеловать.

Однако ночь творит полураспад:

в углу валяется забытый кем-то сад,

томя сознанье, падает паук,

свет из окна приобретает шорох,

лицо жены моей повёрнуто на юг,

и всё — в печали, нет уже которой.

〈Март? 1968〉

91

Хорошо гулять по небу,

что за небо! что за ним?

Никогда я прежде не был

так красив и так маним!

Тело ходит без опоры,

всюду голая Юнона,

и музѕка, нет которой,

и сонет несочинённый!

Хорошо гулять по небу.

Босиком. Для моциона.

Хорошо гулять по небу,

вслух читая Аронзона!

Весна, утро

〈1968〉

92

Как стихотворец я неплох

всё оттого, что, слава Богу,

хоть мало я пишу стихов,

но среди них прекрасных много!

1968

93

Ал. Ал.

Горацио, Пилад, Альтшулер, брат,

сестра моя, Офелия, Джульетта,

что столько лет играя в маскарад

в угрюмого Альтшулера одета.

О, о Альтшулер мой, надеюсь, что при этом

и я Горацио, Альтшулер твой, Пилад,

и я — сестра твоя, одетая в наряд

слагателя столь длинного сонета.

Взгляни сюда — здесь нету ничего!

Мой друг, Офелий мой, смешить тобой легко!

Горацио моё, ты — всем живая лесть,

но не смущайся: не шучу тобою —

где нету ничего, там есть любое,

святое ничего там неубывно есть.

〈Май 1968〉

94. Стихотворение, написанное в ожидании пробуждения

Резвится фауна во флоре,

топча её и поедая,

а на холме сидит Даная,

и оттого вуаль во взоре,

и оттого тоска кругом,

что эта дева молодая

прелюбодействует с холмом!

Май, утро

〈1968〉

95. 1×10

Обливаясь изверженьем

своего же сладострастья,

холм припадок наслажденья

оборвать уже не властен:

благовонной вязкой лавой

вниз текут цветы и травы,

мчатся вниз потоки роз:

маков, клеверов, ромашек, —

испаряя рой букашек:

слепней, бабочек, стрекоз.

〈Май 1968〉

96

Широкой лавою цветов, своим пахучим изверженьем

холм обливается, прервать уже не в силах наслажденье:

из каждой поры бьют ключи, ключи цветов и Божьей славы;

и образ бабочки летит как испаренье этой лавы.

〈Май 1968〉

97. Забытый сонет

Весь день бессонница. Бессонница с утра.

До вечера бессонница. Гуляю

по кругу комнат. Все они, как спальни,

везде бессонница, а мне уснуть пора.

Когда бы умер я ещё вчера,

сегодня был бы счастлив и печален,

но не жалел бы, что я жил вначале.

Однако жив я: плоть не умерла.

Ещё шесть строк, ещё которых нет,

я из добытия перетащу в сонет,

не ведая, увы, зачем нам эта мука,

зачем из трупов душ букетами цветут

такие мысли и такие буквы?

Но я извлёк их — так пускай живут!

Май, день

〈1968〉

98. Сонет душе и трупу Н. Заболоцкого

Есть лёгкий дар, как будто во второй

счастливый раз он повторяет опыт.

(Легки и гибки образные тропы

высоких рек, что подняты горой!)

Однако мне отпущен дар другой:

подчас стихи — изнеможенья шёпот,

и нету сил зарифмовать Европу,

не говоря уже, чтоб справиться с игрой.

Увы, всегда постыден будет труд,

где, хорошея, ро́заны цветут,

где, озвучи́в дыханием свирели

своих кларнетов, барабанов, труб,

все музицируют — растения и звери,

корнями душ разваливая труп!

Май, вечер

〈1968〉

99

Вторая, третия печаль…

Благоуханный дождь с громами

прошёл, по-древнему звуча, —

деревья сделались садами!

Какою флейтою зачат

твой голос, дева молодая?

Внутри тебя, моя Даная,

как весело горит свеча!

Люблю тебя, мою жену,

Лауру, Хлою, Маргариту,

вмещённых в женщину одну.

Поедем, женщина, в Тавриду:

хоть я люблю Зеленогорск,

но ты к лицу пейзажу гор.

〈Июнь? 1968〉

100

Вспыхнул жук, самосожженьем

кончив в собственном луче.

Длинной мысли продолженьем

разгибается ручей.

Пахнет девочка сиренью

и летает за собой,

полетав среди деревьев,

обе стали голубой.

Кто расскажет, как он умер?

Дева спит не голубой.

В небесах стоит Альтшулер

в виде ангела с трубой!

〈Лето〉 1968

101

Альтшулер, мой голубчик голубой,

ты надо мной поплачь, я над тобой.

Спаси меня, и я тогда спасу

твои печали и твою красу.

Я в городе в чужом, в чужом дожде.

Я в нём ищу тебя, хоть нет тебя нигде,

нет оттого, что как-то за трубой

ты слился с небом, столь ты голубой…

Москва, 1968

102

Кто слышит ля-ля-ля-ля?

Я слышу ля-ля-ля-ля.

Ты слышишь ля-ля-ля-ля?

Я слышу ля-ля-ля-ля.

Мы слышим ля-ля-ля-ля?

Мы слышим ля-ля-ля-ля.

Кто слышит ля-ля-ля-ля,

тот слышит ля-ля-ля-ля:

я слышу ля-ля-ля-ля,

ты слышишь ля-ля-ля-ля,

он слышит ля-ля-ля-ля,

мы слышим ля-ля-ля-ля.

Кто слышит ля-ля-ля-ля,

тот счастлив ля-ля-ля-ля.

Я слышу ля-ля-ля-ля,

я счастлив ля-ля-ля-ля.

Ты слышишь ля-ля-ля-ля,

ты счастлив ля-ля-ля-ля.

Он слышит ля-ля-ля-ля,

он счастлив ля-ля-ля-ля.

Мы слышим ля-ля-ля-ля,

мы счастлив ля-ля-ля-ля!

〈Сентябрь 1968〉

103

Рите

Хандра ли, радость — всё одно:

кругом красивая погода!

Пейзаж ли, улица, окно,

младенчество ли, зрелость года, —

мой дом не пуст, когда ты в нём

была хоть час, хоть мимоходом:

благословляю всю природу

за то, что ты вошла в мой дом!

〈Сентябрь?〉 1968

104

Я жил, пока не умер,

подкуривал гашиш,

что со стихами в сумме

был праздником души.

О, сколько было бабы

в той бабе, что со мной

жила и сердцем слабым

и печенью больной!

Навечно послан на …

(таков уже удел!)

сидел я падишахом,

когда я с ней сидел.

Стихи, гашиш да баба,

да баба, да гашиш —

вся жизнь моя, мой табор

и больше — ни души!

〈Сентябрь〉 1968

105

Я в Крым хочу, к ногам хочу твоим,

где всё вокруг напоминает Крым,

где тёплый дворик, с небом и джудой,

где тот же дворик, тесный от растений,

от частых звёзд и ночи молодой

и как-то не по-нашему осенней

высокой спальней с Овном и Тельцом

служил нам в этом мире золотом.

[То наяву, то в дрёме, то во сне

лежали мы в Тавриде на спине.

Когда спускались с неба облака,

я ожидал за ними пастуха.

Слегка темней, чем ночи тишина,

метались мыши, может быть, одна.

Мне нравилось любить тебя в Крыму.

Мне хочется любить тебя в Крыму.]

〈Сентябрь〉 1968

106. Осень 1968 года

Прислонившийся к дубу дверей,

вижу медь духового оркестра,

тёмный лак и карет и коней,

от мундиров, шелков и ливрей

здесь в саду и тревожно и тесно.

Только нет ни того, ни того,

только шум тишины листопада,

ну, да Боже мой, что ещё надо,

ведь иначе и быть не могло!

〈1968〉

107

Вода в садах, сады — в воде.

Вдоль них спокойные прогулки,

пустые замки Петербурга

и небо при одной звезде.

Красиво всё, печаль везде.

Внутри построенной природы

брожу, как юноша безродный

или как Пушкин в бороде.

〈1968〉

108

Дурна осенняя погода:

кругом тоска и непогода.

Понур октябрь в октябре,

и в скуке не отыщешь брода.

Одно спасение — колода.

Или, колоды не беря,

сесть перечитывать себя.

〈1968〉

109

Приближаются ночью друг к другу мосты.

И садов и церквей блёкнет лучшее золото.

Сквозь пейзажи в постель ты идёшь, это ты

к моей жизни, как бабочка, насмерть приколота.

〈1968〉

110

Есть между всем молчание. Одно.

Молчание одно, другое, третье.

Полно молчаний, каждое оно —

есть матерьял для стихотворной сети.

А слово — нить. Его в иглу проденьте

и словонитью сделайте окно —

молчание теперь обрамлено,

оно — ячейка невода в сонете.

Чем более ячейка, тем крупней

размер души, запутавшейся в ней.

Любой улов обильный будет мельче,

чем у ловца, посмеющего сметь

гигантскую связать такую сеть,

в которой бы была одна ячейка!

〈1968?〉

111

О, как осення осень! Как

уходит вспять свою река!

Здесь он стоял. Ему коня

подводят. Он в коня садится

и скачет, тело удлиня…

Во всех садах осталось листьев

ещё на два таких же дня.

Потом уснул. Но и во сне,

небес и вод не разбирая,

скакал то сам, то на коне,

из края в край, один, по краю

ночного берега Невы —

она не шла из головы!

Однако мрак и непогода,

его встречавшие тогда,

и ныне здесь. Тоска и воды —

всё так, как было до труда.

〈Конец 1968 или начало 1969〉

112

Из облаков, из неба в облаках

спускаюсь на тебя на парашюте —

рекламный этот щит, цветной плакат

нас отражает вдруг по самой сути!

а ласточки? а листья в сентябре?

〈1969〉

113

Когда наступает утро, тогда наступает утро.

Дерево — это ДЕРЕВО.

И я в состоянии САДА В САДУ.

Ветер Моцарта (или: вот ветер Моцарта стаю ангелов вспугнул!)

Тебе тихо?

Вот улицы с морями на конце.

Вот боль распускающегося бутона.

Вот я — навсегда я,

я навсегда устал,

МНЕ — ТИХО.

Я вернулся из рая в рай.

Вернулся ЗАДУМЧИВО ТАНЦЕВАТЬ,

ЗАДУМЧИВО ПИТЬ,

ЗАДУМЧИВО ЦЕЛОВАТЬ,

ЗАДУМЧИВО ВЕРИТЬ,

я вернулся ЗАДУМЧИВО.

В ДВУХ ШАГАХ ОТ ДВУХ ШАГОВ

УВИДЕЛ Я ДВОЙНИКА БОГА —

это был мой тройник:

БЫК — ДЕВОЧКА,

БЫК — БАБОЧКА,

и мы пригубили друг друга.

Мы ПРИГУБЛЯЛИ ДРУГ ДРУГА,

мы ТАНЦЕВАЛИ ДРУГ ДРУГА,

мы ПИЛИ ДРУГ ДРУГА,

пока я говорил:

— ГОСПОДИ,

ТЫ СВЕТИШЬ ТАКИМ СВЕТОМ,

ЧТО Я НЕ ВИЖУ ТЕБЯ!

1969

114

Проснулся я: ещё не умер!

Кто это пляшет под луной

в холмистых зим архитектуре

ко мне повёрнутый спиной?

Мы все чудовищно устали:

всё скверно, ежели не пить,

мой двойничок, бедняжка, Алик,

но ты по-прежнему пиитъ.

Я говорю: «Покойной ночи!»

России, дереву, жуку.

Уютные читают очи

в постели Пушкина строку.

〈1969?〉

115

Моё веселье — вдохновенье:

в стихах ли, с девой — всё равно,

но если морфием по вене,

то и веселье не нужнo!

Однако если сведено

и то, и то в одно теченье,

то, Бог мой, что за наслажденье

мне за стихи мои дано!

И что за небо за рекой!

Послушны музыке какой

танцуют кони у дороги

с роскошной девой при луне —

вот так меня читают боги

в своей высокой тишине!

〈1969〉

116–117. Два одинаковых сонета

1

Любовь моя, спи, золотко моё,

вся кожею атласною одета.

Мне кажется, что мы встречались где-то:

мне так знаком сосок твой и бельё.

О, как к лицу! о, как тебе! о, как идёт!

весь этот день, весь этот Бах, всё тело это!

и этот день, и этот Бах, и самолёт,

летящий там, летящий здесь, летящий где-то!

И в этот сад, и в этот Бах, и в этот миг

усни, любовь моя, усни, не укрываясь:

и лик и зад, и зад и пах, и пах и лик —

пусть всё уснёт, пусть всё уснёт, моя живая!

Не приближаясь ни на йоту, ни на шаг,

отдайся мне во всех садах и падежах!

2

Любовь моя, спи, золотко моё,

вся кожею атласною одета.

Мне кажется, что мы встречались где-то:

мне так знаком сосок твой и бельё.

О, как к лицу! о, как тебе! о, как идёт!

весь этот день, весь этот Бах, всё тело это!

и этот день, и этот Бах, и самолёт,

летящий там, летящий здесь, летящий где-то!

И в этот сад, и в этот Бах, и в этот миг

усни, любовь моя, усни, не укрываясь:

и лик и зад, и зад и пах, и пах и лик —

пусть всё уснёт, пусть всё уснёт, моя живая!

Не приближаясь ни на йоту, ни на шаг,

отдайся мне во всех садах и падежах!

〈1969〉

118. Пустой сонет

Кто вас любил восторженней, чем я? Храни вас Бог, храни вас Бог, храни вас Боже. Стоят сады, стоят сады, стоят в ночах, и вы в садах, и вы в садах стоите тоже. Хотел бы я, хотел бы я свою печаль вам так внушить, вам так внушить, не потревожив ваш вид травы ночной, ваш вид её ручья, чтоб та печаль, чтоб та трава нам стала ложем. Проникнуть в ночь, проникнуть в сад, проникнуть в вас, поднять глаза, поднять глаза, чтоб с небесами сравнить и ночь в саду, и сад в ночи, и сад, что полон вашими ночными голосами. Иду на них. Лицо полно глазами… Чтоб вы стояли в них, сады стоят.

1969

119

Вокруг лежащая природа

метафорической была.

Стояло дерево — урода,

в нём птица, Господи, жила.

Когда же птица умерла,

собралась уйма тут народа:

«Пошли летать вкруг огорода!»

Пошли летать вкруг огорода,

летали, прыгали, а что?

На то и вечер благородный,

сирень и бабочки на то!

Лето 1969

120

Г.

Неушто кто-то смеет вас обнять? —

Ночь и река в ночи не столь красивы!

О, как прекрасной столь решиться быть смогли вы,

что, жизнь прожив, я жить хочу опять!

Я цезарь сам. Но вы такая знать,

что я в толпе, глазеющей учтиво:

вон ваша грудь! вон ноги ей под стать!

и если лик таков, так что же пах за диво!

Когда б вы были бабочкой ночной,

я б стал свечой, летающей пред вами!

Блистает ночь рекой и небесами.

Смотрю на вас — так тихо предо мной!

Хотел бы я коснуться вас рукой,

чтоб долгое иметь воспоминанье.

〈Май — июль 1969〉

121

Нас всех по пальцам перечесть,

но по перстам! Друзья, откуда

мне выпала такая честь

быть среди вас? Но долго ль буду?

На всякий случай: будь здоров

любой из вас! На всякий случай,

из перепавших мне даров,

друзья мои, вы — наилучший!

Прощайте, милые. Своя

на всё печаль во мне. Вечерний

сижу один. Не с вами я.

Дай Бог вам длинных виночерпий!

〈Лето〉 1969

122. Дуплеты

1

Красиво брошенным цветком

лежу средь Божьих насеком!

2

Хорошо, что мне знакомы

все журчанья насекомых!

3

На груди моей тоски

зреют радости соски!

4

Кто-то, видя это утро,

себя с берёзой перепутал!

5

Как прекрасны были вы

с розой вместо головы!

6

Здесь душисто, как в лимоне.

От жары струятся кони!

7

Вдохновляя на рулады,

ходит женщина по саду!

8

Изменяясь каждый миг,

я всему вокруг двойник!

9

Заржавевший водопой

ветер трогает собой!

10

В очень светлую погоду

смотрит Троица на воду!

11

Весь из бархатных пелёнок

сшит закат. А я ребёнок!

12

Увидав другое тело,

дева страсти захотела!

13

Но увы, у старичка

вовсе не было смычка!

14

Урожай моей судьбы —

дым выходит из трубы!

15

И слабее дыма серого

я лежу. Лежу и верую.

16

Амфоры моей души

полны спелой анаши!

17

Что за чудные пленэры

на тебе, моя Венера!

18

Как бы ты была мила,

когда б имела два крыла!

19

Но в один прекрасный миг

всё слилось в единый лик!

〈1969〉

123

гли-ала, но не ала-гли

ААУ      ААА      ААУ

АУУ      УУУ      АУУ

АУА      ЦЦЦ      АУА

ГЛИ + АЛА → ГЛИ — АЛА

ГЛИ + АЛА → ГЛИ — АЛА

ГЛИ + АЛА → ГЛИ — АЛА

ГЛИ — АЛА + ТИР → ГЛИ — АЛА — ТИР

〈1969〉

124

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЦВЕТОК — ГРУДНАЯ ЛУЖА

↓

КОЖИЦА ВОДЫ

〈1969〉

125

Мой мир такой же, что и ваш, не знавших анаши:

тоска — тоска, любовь — любовь, и так же снег пушист,

окно — в окне, в окне — ландшафт,

но только мир души.

〈1969〉

126

Вода течёт, а кирха неподвижна,

но и вода стоит, а не течёт.

На грудь мою садится самолёт,

но свет такой, что ничего не видно.

〈Вторая половина 1969〉

127

На стене полно теней

от деревьев. (Многоточье)

Я проснулся среди ночи:

жизнь дана, что делать с ней?

В рай допущенный заочно,

я летал в него во сне,

но проснулся среди ночи:

жизнь дана, что делать с ней?

Хоть и ночи всё длинней,

сутки те же, не короче.

Я проснулся среди ночи:

жизнь дана, что делать с ней?

Жизнь дана, что делать с ней?

Я проснулся среди ночи.

О жена моя, воочью

ты прекрасна, как во сне!

〈1969〉

128

Увы, живу. Мертвецки мёртв.

Слова заполнились молчаньем.

Природы дарственный ковёр

в рулон скатал я изначальный.

Пред всеми, что ни есть, ночами

лежу, смотря на них в упор.

Глен Гульд — судьбы моей тапёр

играет с нотными значками.

Вот утешение в печали,

но от него ещё страшней.

Роятся мысли, не встречаясь.

Цветок воздушный, без корней,

вот бабочка моя ручная.

Вот жизнь дана, что делать с ней?

Ноябрь 1969

129

Несчастно как-то в Петербурге.

Посмотришь в небо — где оно?

Лишь лета нежилой каркас

гостит в пустом моём лорнете.

Полулежу. Полулечу.

Кто там полулетит навстречу?

Друг другу в приоткрытый рот,

кивком раскланявшись, влетаем.

Нет, даже ангела пером

нельзя писать в такую пору:

«Деревья заперты на ключ,

но листьев, листьев шум откуда?»

〈Ноябрь — декабрь?〉 1969

130

И мне случалось видеть блеск —

сиянье Божьих глаз:

я знаю, мы внутри небес,

но те же неба в нас.

Как будто нету наказанья

тем, кто не веруя живёт,

но нет, наказан каждый тот

незнаньем Божьего сиянья.

Не доказать Тебя примером:

перед Тобой и миром щит.

Ты доказуем только верой:

кто верит, тот Тебя узрит.

Не надо мне Твоих утех:

ни эту жизнь и ни другую —

прости мне, Господи, мой грех,

что я в миру Твоём тоскую.

[Мы — люди, мы — Твои мишени,

не избежать Твоих ударов.

Страшусь одной небесной кары,

что Ты принудишь к воскрешенью.]

Столь одиноко думать что,

смотря в окно с тоской,

— Там тоже Ты. В чужом пальто.

Совсем-совсем другой.

〈1969〉

131

Всё лицо: лицо — лицо,

пыль — лицо, слова — лицо,

всё — лицо. Его. Творца.

Только сам Он без лица.

1969

132

Благодарю Тебя за снег,

за солнце на Твоём снегу,

за то, что весь мне данный век

благодарить Тебя могу.

Передо мной не куст, а храм,

храм Твоего КУСТА В СНЕГУ,

и в нём, припав к Твоим ногам,

я быть счастливей не могу.

〈1969〉

133

Не ты ли, спятивший на нежном,

с неутомимостью верблюжьей

прошёл всё море побережьем,

ночными мыслями навьюжен?

И не к тебе ли без одежды

спускался ангел безоружный

и с утопической надеждой

на упоительную дружбу?

Так неужели моря ум

был только ветер, только шум?

Я видел: ангел твой не прячась

в раздумье медленном летел

в свою пустыню, в свой надел,

твоим отступничеством мрачный.

〈1969 или 1970〉

134

Здесь ли я? Но Бог мой рядом,

и мне сказать ему легко:

— О, как красива неоглядность

и одиночество всего!

Куда бы время ни текло —

мне всё равно. Я вижу радость,

но в том, что мне её 〈не〉 надо:

мне даже сниться тяжело.

Однако только рассвело,

люблю поднять я веко, око,

чтобы на Вас, мой друг, на Бога,

смотреть и думать оттого:

— Кто мне наступит на крыло,

когда я под Твоей опёкой.

〈1969 или 1970〉

135

Отражая в Иордане

непонятный людям танец,

душа летает мертвеца.

Теперь покойник — иностранец:

кусок спины, кусок лица.

Душа цела. Душа бойца

нас вопрошает: «Изральтяне,

кто отомстит меня, юнца?»

«Я, — отвечаем мы, — за нами,

за нами — мы. Нам нет конца,

на сыновьях лицо отца,

и впереди нас только знамя

с небес смотрящего Творца,

и знамя это — небеса!»

〈1969 или 1970〉

136

Пойдёмте: снег упал на землю.

〈1969 или 1970〉

137

Страх!

трах!

рах!

ах!

х!

Трёмсмерть

Смерть

мерть

ерть

рть

ть

ь

〈1969 или 1970〉

138

Сквозь форточку — мороз и ночь.

Смотрю туда, в нору.

А ты, моя жена и дочь,

сидишь, не пряча грудь.

Сидишь в счастливой красоте,

сидишь, как в те века,

когда свободная от тел

была твоя тоска.

Вне всякой плоти, без оков

была твоя печаль,

и ей не надо было слов —

была сплошная даль.

И в этой утренней дали,

как некий чудный сад,

уже маячили земли

хребты и небеса.

И ты была растворена

в пространстве мировом,

ещё не пенилась волна,

и ты была кругом.

[Крылатый зверь тобой дышал]

и [пил тебя в реке],

и ты была так хороша,

когда была никем!

И, видно, с тех ещё времён,

ещё с печали той,

в тебе остался некий стон

и тело с красотой.

И потому закрыв нору,

иду на свой диван,

где ты сидишь, не пряча грудь

и весь другой дурман.

〈1969 или 1970〉

139

Как бы скоро я ни умер,

всё ж умру я с опозданьем.

Я прикован к этой думе

зря текущими годами.

Я прикован к этой думе.

Все другие — свита знати.

Целый день лежу в кровати,

чтобы стать одной из мумий.

〈1969 или 1970〉

140

Глупец, ты в дом мой не вошёл,

где всё изысканно и умно.

Здесь иногда под сводами висят холсты, картоны, графика Михнова, приличная Флоренции и Лувру,

по вечерам Глен Гульд или Казальс играют Баха,

можно угадать и угодить на читку вслух стихов,

из авторов тут популярен Данте, кроме него: из Библии стихи, сегодня, например, был Хлебников у власти;

хозяин дома тоже стихотворец.

Теперь ты видишь, сколь ты глуп, дурак.

Глупец, ты не знаком с моей женой, а если и знаком, то глуп тем паче, что познакомясь, с ней не переспал: Семирамида или Клеопатра — все рядом с ней вокзальные кокотки, не смыслящие в небе и грехах!

1970

141

Красавица, богиня, ангел мой,

исток и устье всех моих раздумий,

ты летом мне ручей, ты мне огонь зимой,

я счастлив оттого, что я не умер

до той весны, когда моим глазам

предстала ты внезапной красотою.

Я знал тебя блудницей и святою,

любя всё то, что я в тебе узнал.

Я б жить хотел не завтра, а вчера,

чтоб время то, что нам с тобой осталось,

жизнь пятилась до нашего начала,

а хватит лет, ещё б свернула раз.

Но раз мы дальше будем жить вперёд,

а будущее — дикая пустыня,

ты в ней оазис, что меня спасёт,

красавица моя, моя богиня.

〈Начало 1970〉

142. Картинка

Из моря вырос просто так

величины огромной мак.

В начале и конце его

шумит и пенится стекло.

В нём вязнут тысячи живых

едва ли видимых скотинок, —

их золотистый рой пылинок

трясётся возле головы.

〈1970〉

143

Боже мой, как всё красиво!

Всякий раз, как никогда.

Нет в прекрасном перерыва.

Отвернуться б, но куда?

Оттого, что он речной,

ветер трепетный прохладен.

Никакого мира сзади:

что ни есть — передо мной.

〈Весна? 1970〉

144

То потрепещет, то ничуть…

Смерть бабочки? Свечное пламя?

Горячий воск бежит ручьями

по всей руке и по плечу.

Подняв над памятью свечу,

лечу, лечу верхом на даме.

(Какая бабочка вы сами!)

Чтобы увидеть смерть лечу.

Потом она летит на мне,

а я дорогу освещаю.

Какая грудь на ней большая!

Как тихо в тёмной тишине.

А всюду так же, как в душе:

ещё не август, но уже.

〈Апрель 1970〉

145. Бездарные стишки, написанные от изнеможения

Свили ласточки гнездо

над моим печальным ухом.

Это длится так давно,

что хочу лишиться слуха.

Так смертельно я устал,

что хочу лишиться тела,

даже неба красота

мне насквозь осточертела.

Мне б понравилось одно:

лечь с тобой как можно туже,

только так, чтобы женой

был бы я, а ты бы мужем.

20 ч. 13 м. — 20 ч. 18 м.

1 июля 〈1970〉

146. Держась за ствол фонтана

О, я смешной и странный, о, я смешной и странный,

о, я смешной и странный,

о, я, о, я, о, я!

Июль 1970

147

В двух шагах за тобою рассвет.

Ты стоишь вдоль прекрасного сада.

Я смотрю — но прекрасного нет,

только тихо и радостно рядом.

Только осень разбросила сеть,

ловит души для райской альковни.

Дай нам Бог в этот миг умереть

и, дай Бог, ничего не запомнив.

〈Лето 1970〉

148

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

Мы тут одни, нам люди не чета.

О, что за благо выпивать в тумане!

Мы тут одни, нам люди не чета.

О, что за благо выпивать в тумане!

Запомни путь слетевшего листа

и мысль о том, что мы идём за нами.

Запомни путь слетевшего листа

и мысль о том, что мы идём за нами.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Чтоб застрелиться тут, не надо ни черта:

ни тяготы в душе, ни пороха в нагане.

Ни самого нагана. Видит Бог,

чтоб застрелиться тут, не надо ничего.

〈Сентябрь 1970〉

149

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

лесных деревьев, поднятых холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота

лесных деревьев, поднятых холмами, —

как хорошо в покинутых местах,

покинутых людьми, но не богами!

〈Сентябрь 1970〉

150

О, Азии презенты — анаша,

оазис для ума, любви оазис,

и ты, узбечка, столь ты хороша,

что пред тобой и ангел безобразен.

Так говорю, хоть я богобоязнен.

Я быстро жил, так быстро, что душа

бессмертная рассыпалась в проказе

и сникла плоть, которою грешат.

Но светлый день в средине октября,

на два щипка пыльцы марихуаны,

но нежности твоей благодаря

я воскресаю ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

О, если бы я мог, о, если бы я мог

старательно ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧,

то жил бы я не зря.

〈Сентябрь или октябрь 1970〉

AVE

Зимний урожай 1969 года

151

Трилистник, нет дня, чтобы я

не думал о тебе!

152

здания трепетания

народ — урод

шуты красоты

пряха страха

прозрачная новобрачная

СИЯЛО СИЯЛО!

153

О Сапфо, жизнь проходит.

А я до сих пор не встретил тебя!

154

дед

латал

баб

а

баб

латал

дед

155–157. Из Бальмонта

*

Вербую цветы — скоро праздник свободы.

Всё равно мне,

что достойно, что бесчестно:

живу среди беззакония.

Если грустно тебе,

ты мне говоришь:

«Мы брошены в сказочный мир».

Аккорды.

*

На разных языках: поздно!

Млечный путь — сонет.

Я знаю людей:

вечер.

Волны.

Нарцисс и Эхо.

Я не знаю.

Мудрость сердца —

утренний цветок…

Сразу белый цветок.

Белый цветок, ты здесь?

Черёмуха[49].

Прозрачность.

Три цвета:

серенада, крестоносец, сонет.

*

Русалку я ласкал,

колдунью влюблённую,

играющую в игры любовные.

Нереида.

Я больше не люблю её:

весёлый дождь

у ног твоих!

158

Что за чудные пленэры:

и озёра, и луга,

и холмы, и берега —

на тебе, моя Венера,

когда ты лежишь нага!

159

я жив        я жив

я щив        я чив

я чив        я щив

я шив        я шив

160

один   я

два   я

три   я

четыре   я

пять   я

шесть   я

семь   я

шесть   я

пять   я

четыре   я

три   я

два   я

один   я

первое               слово

второе               слово

третье                слово

четвёртое         слово

пятое                 слово

шестое              слово

седьмое            слово

шестое              слово

пятое                 слово

четвёртое         слово

третье                слово

второе               слово

первое               слово

первое               небо

второе               небо

третье                небо

четвёртое         небо

пятое                 небо

шестое              небо

седьмое            небо

шестое              небо

пятое                 небо

четвёртое         небо

третье                небо

второе               небо

первое               небо

одна мать меня рожала

две матери меня рожали

три матери меня рожали

четыре матери меня рожали

пять матерей меня рожали

шесть матерей меня рожали

семь матерей меня рожали

шесть матерей меня рожали

пять матерей меня рожали

четыре матери меня рожали

три матери меня рожали

две матери меня рожали

одна мать меня рожала

сидятламыиграютгаммы

161

что за чудные пленэры:

и озёра, и луга,

и холмы, и берега —

на тебе, моя Венера,

когда ты лежишь нага!

162. Мадригал Ritе

Нет, только ангела пером

тебе бы я писать решился

163

я жив!

я шив

я щив

я чив

я жив

я шив

164

Ещё в утренних туманах

твои губы молодые.

Твоя плоть богоуханна,

как сады и как плоды их.

Я стою перед тобою,

как лежал бы на вершине

той горы, где голубое

долго делается синим.

Что счастливее, чем садом

быть в саду? И утром — утром?

И какая это радость

день и вечность перепутать!

165

Я жив

Я чив

Я щив

Я шив

166

за пустотою пустота

за высотою высота

за листотою листота

за велистою велиста

за суетою суета

за пристотою пристота

за блестотою блестота

за светотою светота

за прастотою прастота

за вистотою вистота

за густотою густота

за пламястою пламяста

за чустотою чустота

за пестотою пестота

за шестотою шестота

за консистою консиста

за горлистою горлиста

за лысотою лысота

за красотою красота

за осотою осота

167. ОтЬывкj (Made in небеса)

Это неизвестно даже Мне, Богу

р. За нами — мы

объявление даю уроки духа

о. Мсье мужик

о. Волосатый квадрат

о. Патефон (фон Пате)

о. Соити

капля «Скакал с коня на коня»

мыс Аронзон I-й

созвездие «Баба-будда»

горизонт «Большое thing you very much»

горизонт «Раннее творчество Бога» (диссертация)

туча «Я знал человека, который умер в Индии, Монголии и Европе»

р. Приятного одурения!

тихоговоритель

ост. Густоглазие

выпуклость «Полетел на дуроплане»

о. Суетян

океан «Майн кайф»

канал «Жалко Бога»

о. Автососиска

вода чистой воды

мыс «Потенциальный ангел»

полточки

место под названием «Мы — отражение нашего отражения»

in vino veritas в вине!

океан «Мы — воды»

изгиб «Такова c’est la vie»

не ешь натощак!

залив «Один говорил неслышно, другой ещё тише»

труба «Мужчина не видела»

Сизиф Танталович

мыс Михнов I-й

Афина Зевсовна гора «Махнёмся гробами»

впадина «Живые стихов не пишут»

168

«Старался Екклесiастъ прiискивать изящныя изрѢченiя, и слова́ истины написаны имъ вѢрно.

Слова́ мудрыхъ — какъ иглы и какъ вбитые гвозди, и составители ихъ — отъ единаго пастыря.

А что́ сверхъ всего этого, сынъ мой, того берегись: составлять много книгъ — конца не будетъ, и много читать — утомительно для тѢла.

Выслушаемъ сущность всего: бойся Бога и заповѣди Его соблюдай, потомучто въ этомъ все для человѣка:

ибо всякое дѣло Богъ приведетъ на судъ, и все тайное хорошо ли оно, или худо».

Запись бесед

169–174

I

Чем не я этот мокрый сад под фонарём, брошенный кем-то возле чёрной ограды?

Мне ли забыть, что земля внутри неба, а небо — внутри нас?

И кто подползёт под черту, проведённую как приманка?

И кто не спрячется за самого себя, увидев ближнего своего?

Я, — ОТВЕЧАЕМ МЫ.

Ведь велико желание помешаться.

Запертый изнутри в одиночку, возвожу себя в сан Бога, чтобы взять интервью у Господа.

Больно смотреть на жену: просто Офелия, когда она достаёт из прошлого века арфу, пытаясь исполнить то, чего не может быть. Или вырыть дыру в небе.

На белые костры церквей садятся птицы, вырванные из ночи.

Или в двуречье одиночества и одиночества, закрыв ладонями глаза, нарушить сон сов, что,

эту тьму приняв за ночь,

пугая мышь, метнутся прочь.

На лугу пасутся девочки, позвякивая нашейными звонками.

Где нищий пейзаж осени приподнят старым дождиком, там я ищу пленэр для смерти.

И ем озёрную воду, чтобы вкусить неба.

Свистнув реки по имени, я увожу их вместе с пейзажами.

И ем озёрную воду, чтобы вкусить неба.

Но как уберечь твою красоту от одиночества?

Очарован тот картиной,

кто не знает с миром встреч.

Одиночества плотиной

я свою стреножу речь.

Кто стоит перед плотиной,

тот стоит с прекрасной миной:

рои брызг и быстрых радуг

низвергают водопады.

На другом берегу листвы, — нет! на другом берегу реки, в её листве, я заметил ящерицу: что это была за встреча! —

Софья Мелвилл

Софья Rita

Софья Михнов

Софья Галецкий

Софья Данте

Софья Господь Бог!

Пустые озёра весов взвешивали миры и были в равновесии.

II

(партита № 6

партита № 6

номер шесть

номершесть номершесть

номершестьномершестьномершесть)

или вырыть дыру в небе.

Многократное и упорное: не то, не то, не то, не то

Многократное и упорное: то, то, то, то, то, то, то, то

Смолчал: ужели я — не он?

Ужаснулся:

суров рождения закон:

и он не я, и я не он!

Лицо на нём такое, будто он пьёт им самую первую воду.

Его рукой —

немногие красавицы могли бы сравниться с ней! —

я гладил всё, как дворецкий, выкрикивая имя каждого:

гладил по голове: сердце чьей-то дочери, своё старое,

засушенное между страниц стихотворение —

голову приятеля, голову приятеля, голову приятеля.

Буквально надо всем можно было разрыдаться.

Сегодня я целый день проходил мимо одного слова.

Сегодня я целый день проходил мимо одного слова.

Уже не говорили — передавали друг другу одни и те же цветы,

иногда брали маски с той или иной гримасой или просто

указывали на ту или другую, чтобы не затруднять себя

мимикой.

Но вырвать из цветка цветок

кто из беседующих мог?

И я понял, что нельзя при дереве читать стихи

и дерево при стихах,

и дерево при стихах,

и дерево при стихах.

III

В. Хлебникову

Если б не был он, то где бы

был его счастливый разум?

Но возможно, он и не был —

просто умер он не сразу.

И если был он где, то возле

своего сидел кургана,

где пучеглазые стрекозы

ему читали из Корана.

И где помешанный на нежном

он шёл туда, ломая сучья,

где был беседой длинной между

живую кровь любивших чукчей.

И там, где маской Арлекина

заря являлася в тумане,

он там, где не был, — всё покинул.

И умер сам, к чему рыданья?

И умер сам, к чему рыданья?

В его костях змеятся змеи

и потому никто не смеет

его почтить засмертной данью.

IV

Меч о меч — звук.

Дерево о дерево — звук.

Молчание о молчание — звук.

Вот двое юношей бородоносцев.

Вот двое юношей думоносцев.

Вот юмор Господа Бога — закись азота!

И я восхитился Ему стихотворением:

— Не куст передо мной, а храм КУСТА В СНЕГУ!

и пошёл по улице, как канатоходец по канату,

и забыл, чтŏ я забы́л,

и забыл, что́ я забы˘л.

Два фаллические стража

по бокам большой залупы —

то Мечети пёстрый купол

в дымке длинного пейзажа.

Чёрный воин в медном шлеме —

так мне виден Исаакий,

и повсюду вздохи, шелест,

будто рядом где-то маки.

Вот стрекоза звуколетит.

И всё летящее летит,

и всё звучащее звучит.

V

Бабочка

(трактат)

ВСЮДУ           бабочка        летит

Неба                бабочка        летит

Славы             бабочка        летит

Михнова        бабочка        летит

Мыслью         бабочки        летит

Звуком           бабочки        летит

В виде            бабочки        летит

Верхом на     бабочке        летит

На фоне         бабочки        летит

На крыльях   бабочки        летит

НА НЕБЕ        БАБОЧКА     СИДИТ

VI

А я становился то тем, то этим, то тем, то этим,

чтобы меня заметили,

но кто увидит чужой сон?

Я вышел на снег и узнал то, что люди узнают только после их смерти, и улыбнулся улыбкой внутри другой:

КАКОЕ НЕБО! СВЕТ КАКОЙ!

1969

Стихотворения

1956–1963

175

Тебе любви моей мало,

созданной цельными мазками,

думаешь, картина слабее стала

из-за грубой резьбы на раме?

Нет, она хуже не станет.

Рамы меняются, краски б не блекли.

Кустарщина в золоте тоже манит,

только она на век ли?

Июль 1956

176

Звонок в дверь —

нищий:

— Помогите, сколько можете.

Помог.

И вдруг с ужасом подумал,

что я — не он.

1956 〈?〉

177

Сереет небо. Мёртвые, остыв,

хоронятся в траве, как будто струсив,

расхлябанные тянутся возы,

стенают оси, сиплые как гуси.

Созвездия за тучами плывут,

колёса расползаются по глине,

урча, из жил стекают на траву

ночные, в кровь расчёсанные ливни.

Смешав с тенями сумерки, сплетя

останки брани, ночь угомонилась,

тряслись огни за вёрстами дождя,

спала земля, затягивались жилы.

〈1956?〉

178. Идиот

Тихо, тихо, моргом тихо

улыбается портрет,

пухлый ворон в жадном крике

клювом бьётся о скелет.

Тихо, тихо, тихо, тихо

кто-то улицей прошёл,

быстрый, нервный и безликий,

и, как спадший лист, тяжёл.

На стене застыли тени,

ворон в лысый глаз клюёт,

над усопшей, над усопшей

тихо плачет идиот.

Дико стонут петли в сенях,

хохот ветра под золой,

о разбитые ступени

бьётся ужас головой.

Всё недвижно, паралично,

на плече мурлычет кот,

над усопшей, над усопшей

тихо плачет идиот.

1957

179

За гряду гористых облаков —

беспредельность крохотной деревни,

тёплые ладони у висков

слушают, как пульсы чутко дремлют.

Руки зарубцованы землёй,

ночи в путах Млечного пути,

ветер отсыревшею петлёй

рвётся по тоске полей вести.

Одинокий блик в росу косит,

лампа фонаря в сырой грязи,

золотая осень у окон.

Дождик в сено скучно моросит,

родина сквозная, и осин

красно-бурый, сонный перезвон.

1958

180

Клянчили платформы: оставайся!

Поезда захлёбывались в такте,

и слова, и поручни, и пальцы,

как театр вечером в антракте.

Твоя нежность (ты проходишь лугом),

твоя лёгкость — словно ты с балета,

свои плечи, волосы и губы

ты дарила ликованью лета.

Рассыпались по стеклу дождины,

наливаясь, ночь текла за город,

тени липли, корчась, на заборах,

и фонарь, как будто что-то кинул,

узловатый, медленный и длинный,

всё следил в маслящееся море.

1958

181

Плафон второго этажа

среди подробных сучьев

один — на сад весь — не дрожал:

сад мучился падучей.

Тоску ночных госпиталей

или дворов четвёртых

январь сводил с лица калек,

а кое-где и с мёртвых.

Но тем был явственней разрыв

меж ним и тем, что помнил:

осока, стрёкот стрекозы,

жуки, валежник, полдень,

то ли вдали большой гарем

петлял сосновым бором,

но, может быть, что вместе с тем

в стволах белело взморье.

Но как бы ни было, пейзаж

разрывов, снов и пауз

писался с Вас, но был не Ваш,

но мной с тобою связан.

Здесь было что-то от платформ,

от рухляди и пота,

был взвешен за окном плафон,

своей лишённый плоти.

Стекло делило бытиё,

деля, таило третье

пустой намёк — ан, вдруг убьёт?

почти подобный смерти.

Но ты была отделена,

как зеркалом подобье.

Пейзаж окна. Плафон. Стена.

И ты, как сад, подробна.

1960

182

Рике

Сохрани эту ночь у себя на груди,

в зимней комнате ёжась, ступая, как в воду,

ты вся шелест реки,

вся — шуршание льдин,

вся — мой сдавленный возглас и воздух.

Зимний воздух и ветер. Стучат фонари,

как по стёклам замёрзшие пальцы,

это всё — наизусть,

это всё — зазубри

и безграмотной снова останься.

Снова тени в реке. Слабый шелест реки,

где у кромки ломаются льдины,

ты — рождение льдин,

ты — некрикнутый крик,

о река, как полёт лебединый!

Сохрани эту ночь, этот север и лёд,

ударяя в ладони, как в танце,

ты вся — выкрик реки,

голубой разворот

среди белого чуда пространства.

〈1961?〉

183

Развязки нет, один — конец,

а жизнь всё тычется в азы,

мой стих ворочая во мне,

как перекусанный язык.

И плащ срывается в полёт,

и, отражаясь в мостовых,

вся жизнь меж пальцами течёт,

а на ладони бьётся стих.

Да, стих, как выкрикнутый крик,

когда река скользит в дожди,

мой стих — не я, не мой двойник,

не тень, но всё-таки сродни.

Так вот мой стих — не я, рывок

в конец любви, в конец реки,

как слабый звон колоколов

от ветром тронутой руки.

Так отделись, мой стих, как звон,

как эхо, выкатись на крик,

чтоб губы, став подобьем волн,

меня учили говорить.

〈1961?〉

184

В пустых строениях апреля

мне воздух повторит тебя

одной тоской оцепененья,

которой север весь объят.

Как дым, берёзовые рощи —

собранье птиц, и гнёзд, и снег,

и поезда, виясь, как росчерк,

в полях распишутся за всех,

которым этой ранью сонной,

снег пережив, платить тоской

за свет обугленных газонов

над тёмно-пасмурной рекой.

Я среди них. Деревья сада

заполнил воздух. Птицы спят.

И куст мерещится засадой,

и звёзд кусты, и снова — сад.

И снова за толпой теряясь,

как пробиваясь сквозь кусты,

нездешней горечью окраин

пугают сёстры-близнецы.

И сад под куполом апреля,

тебя в деревьях повторив,

гнетёт покоем запустенья

и душной ночью нелюбви.

〈1961?〉

185

Да, ночь пространна

за изгибом веток,

изгиб дорог, изгиб моей судьбы,

о тишина путей,

ночей, ветвей,

мне ведом

тот путь путей

коснувшийся стопы.

Ночь как туннель.

И в мире какофоний

ночных дорог,

где оживает страх,

стоят спокойно царственные кони

в зелёном сгустке

сумеречных трав.

Ночь — воскресенье душ.

И чёткость очертаний

я каждым шагом вынужден терять,

и смутность мира

за чертою знанья,

как дикое пространство

бытия.

Там круговерть ветвей!

Стопа, коснись дороги,

где круговерть судьбы

роняет след,

не бойся звёзд,

идущие, как боги,

как в день творенья,

выйдем на рассвет.

〈1961?〉

186

Вся эта ночь, как водоём

зрачка под сонным веком,

как пахнут волосы дождём,

так руки пахнут снегом,

иди, вот ночь, и в ней разгул

таинственный, как окрик,

где тени чертят на снегу

неверный иероглиф.

В твоём прощенье горечь есть,

как туфелька на память,

когда открытая, как весть,

ты кружишься ночами

по переулкам, где и снег

к утру — банкрот и скряга,

где остаётся только след:

растоптанная влага.

Но ты иди туда, где свет

дрожит, как будто плачет,

а снег казну свою на нет

изводит, о растратчик!

о расточитель! но иди,

взрывай ногой сугробы

и, как Снегурочка, рядись

в серебряную обувь.

Так и живи, мотай казну,

глотай судьбу, как сплетни,

я на плече твоём усну,

на жёрдочке последней.

〈1961?〉

187

Каким теперь порадуешь парадом,

в какую даль потянется стопа,

проговорись, какой ещё утратой

ошеломишь, весёлая судьба?

Скажи, каким расподобленьем истин

заполнится мой промысел ночной,

когда уже стоят у букинистов

мои слова, не сказанные мной?

Гони меня, свидетеля разлада

реальности и вымыслов легенд,

покорного служителя распада,

на мужество и ясный сантимент,

и надели сомнением пророчеств,

гони за славой, отданной другим,

сведи меня с толпою одиночеств

и поделись пророчеством моим.

〈1961?〉

188

По городу пойду весёлым гидом

и одарю цыганку за цветок,

последний снег, капелями изрытый,

уже не снег, а завтрашний поток.

Развесь, весна, над улицами ливни,

где тихая шевелится река,

где, отражаясь в сломанные льдины,

под облаками мчатся облака.

Лепи, весна, душа моя, планеты,

пока сады твои ещё мертвы,

гони меня, как прожитые беды,

по жёлтому асфальту мостовых.

Храни мои нелепые потери

и, когда мысль последняя умрёт,

остановись, душа, роняя перья,

но вдруг опомнись и начни полёт.

Войди в других, под рёбра, как под своды,

и кто-то, проходя по мостовым,

вдруг осенясь весеннею погодой,

чуть слышно вскрикнет голосом моим.

〈1961?〉

189

По над-берегу, по мосту, по

всей душе, излинованной ливнем,

пробивается ветер в упор

к одичавшему за ночь заливу.

И под тучами мчат облака,

за высокие шпили цепляясь,

и открытая настежь река

шевелит, как шаманит, цепями.

По мостам, вдоль перил, о душа,

цепеней под дурной непогодой

и, как ведьма, во мне замешай

эту ночь, этот север и воду.

В этих выплесках женственность та,

что ещё доведёт до убийства

и в печальном граале балтийском

вдруг откроется, как пустота.

〈1961?〉

190

Бродскому

Серебряный фонарик, о цветок,

запри меня в неслышном переулке,

и расколись, серебряный, у ног

на лампочки, на звёздочки, на лунки.

Как колокольчик, вздрагивает мост,

стучат трамваи, и друзья уходят,

я подниму серебряную горсть

и кину вслед их маленькой свободе,

и в комнате оставленной, один,

прочту стихи зеркальному знакомцу

и вновь забьюсь у осени в груди

осколками, отбитыми от солнца.

Так соберём весёлую кудель,

как забывают горечь и обиду,

и сядем на железную ступень,

на го́рода истоптанные плиты,

а фонари неслышные мои

прошелестят ресницами в тумане,

и ночь по переулку прозвенит,

раскачиваясь маленьким трамваем.

Так соберём, друзья мои, кудель,

как запирают праздничные платья,

так расколись на стёклышки в беде,

зеркальный мой сосед и почитатель.

Фонарик мой серебряный, свети,

а родине ещё напишут марши

и поднесут на праздники к столу,

а мне, мой Бог, и весело, и страшно,

как лампочке, подвешенной к столбу.

〈1961?〉

191

Лицо — реке, о набережных плеск!

вся эта ночь, как памятник, бессонна,

и осень, обнажённая, как крест,

срывается на мокрые газоны,

а я — изгой, река моя во мне,

скользит по рёбрам, ударяя в душу,

и мост уже не мост, не переезд,

а обморока длинный промежуток.

Срывая плащ, подрагивает мост,

и фонари предутренние ранни,

я подниму лицо своё, как тост

за самое высокое изгнанье

в поэзию. А тучи в облаках

к над-берегу сбиваются и тонут,

и тихая шевелится река,

и мост над ней, как колокол, изогнут.

Звени, о мост, мой колокол, мой щит,

соломинка моя, моя утрата,

когда кричу я, осенью распятый,

как страшно мне и горестно не жить…

1961

192

Когда безденежный и пеший

бегу по улицам один,

осенней площадью помешан,

осенним холодом гоним,

и всадник мечется по следу

на чудно вылитом коне,

стихи случайные, как беды,

они всего верней во мне.

Но так недолог я над миром,

когда с утра скользит река,

когда последнее мерило —

к лицу прижатая рука,

когда стою, и мир развёрнут,

скользит река, и под мостом

плыву, раскачиваясь, мёртвый,

на воду сорванным листом,

но счастье всё-таки страшнее

среди друзей, в тени жены.

Беги тех радостей, Евгений,

мы перебьёмся до весны!

1961

193

Когда мостами разведён,

тенями падая на окна,

дымит под белым фонарём,

газоном каменным изогнут,

любви полуночный ковчег, —

уже не веря в переезды,

как призрак, кажущийся век

рукою тянется железной,

и хрупко горло площадей

у Стрелки, выгнутой подковой,

чудак в распахнутом плаще

к изгибу невскому прикован.

Так быт семейственный нелеп,

как наши ранние потери,

и неделимый славы хлеб

лежит за пазухами, греясь.

В ветру гудят колокола,

скользят вдоль вод велосипеды,

старухой пушкинской бела

вся ночь, и петербуржец бедный

в сыром плаще, удвоив шаг,

как звон, отторгнутый от меди,

спешит и, скоростью дыша,

дичится площади и бредит.

〈1961?〉

194. Разъезд

О, как непросто отказаться

от возвращенья к суете

на перепутье между станций

на восьмитысячной версте,

где ночь, раскрытая, как крылья,

и ближе прошлого — конец,

где если жизнь — то летаргия,

а если станция — разъезд.

Разъезд… И поздние составы

стучат, как сорванная цепь,

когда вне города и славы

я — степь и дождь, летящий в степь,

а тучи заняты погоней,

и в синем сумраке плывут

лениво-царственные кони,

губами пробуя траву,

и вся река моя в разливе,

и память требует улик,

но в этом сумраке и ливне

не Бог я — только ученик.

〈1961?〉

195. Зоосад

Я сад люблю, где чёрные деревья

сближеньем веток, дальностью стволов

меня приемлют и в залог доверья

моё благословляют ремесло.

Но сад другой, уже с другой судьбою,

без тишины стволов и воздуха ветвей,

меня зовёт своей животной болью

печальный сад, собрание зверей.

Салют вам, звери: птицы и верблюды,

зачем вам бег, паденье и полёт,

когда мой человеческий рассудок

вам верное спокойствие даёт?

Грызите мясо скучное и бейте

железо вертикальное клетей,

когда на вас внимательные дети

глядят глазами завтрашних людей,

и вы тревожьте их воображенье

тоской степей и холодом высот,

а мозг детей — весёлое броженье

их в странствия, волнуясь, поведёт,

а город будет гнать автомобили

и замыкать просторы площадей,

и ваши лапы, туловища, крылья

встревожат память дальнюю людей,

среди домов, сужающих высоты,

как разумом придуманный балласт,

животные, лишённые свободы,

вы — лучшая символика пространств,

и нас уже зовёт шестое чувство,

как вас гнетёт привычная печаль,

салют вам, звери, мудрое кощунство

нам дарит мира вырванную даль.

〈1961?〉

196

Слабый голос травы.

Слабый голос реки, о, как скользит река!

Сорванные тени кружатся у головы,

там, за деревьями, кружатся облака,

что ты твердишь на мосту?

Где-то птицы кричат, а ты,

о, как долго ты смотришь вниз!

и блестит река, и летит к листу,

закрывая полмира, лист.

О осенние тяготы, видишь, судьба к судьбе,

словно ворохи листьев. Смотри, как скользит река!

Как ты долго глядишь, что несёт эта влага тебе,

как ты долго глядишь в облака!

Где-то птицы кричат. Это голос деревьев и зов.

Это листья слетают с открывшихся настежь мостов.

Так беги. Вот трамвай проезжает, визжа,

и секутся дождины под слабые выстуки рельс.

Помешай себе,

о помешай!

Поднимается мост, поднимается прель,

и скользит река под мостом.

1961

197

Лесничество барских прудов.

Две девочки школы Тургенева,

то с книгой, то просто под деревом

лежат без особых удобств,

то, бросив меня среди августа,

бегут, окликают, то просят

от Вертера всё пересказывать,

то в рощу врываются: осень!

смятенье, рябина, боярышник,

потёмки елового леса!

а я — репетитор при барышнях,

бегу, кувыркаюсь; им лестно

общенье на «ты», обезличивать

неравенство нашего возраста.

Рой бабочек в зеркале воздуха!

Пруды, духота, о лесничество!

1961, Барвиха

198

По взморью Рижскому, по отмелям

ступал по топкому песку,

у берегов качался с лодками,

пустыми лодками искусств.

А после шёл, сандали прыгали,

на пояс вдетые цепочкой,

когда мы встретились под Ригою,

как будто бы на ставке очной,

без объяснения любовников,

оцепенения при встрече.

Сарая ветошная кровля

дождём играла: чёт и нечет.

И мы слонялись по сараю,

гадая: знаешь или нет,

и наша жизнь уже вторая

казалась лишнею вдвойне.

А море волны не докатывало,

и был фонарь похож на куст,

и наша жизнь была лишь платою

за эту комнату искусств.

〈1961?〉

199. Август

Рите

Всё осознай: и ночь, и смерть, и август.

В них твой портрет, портрет осенних окон,

ты вправлена в дожди, ты тёмный дождь, ты влага

ночных полей, где только одиноко

маячит столб вдали.

О ангел, слышишь —

вот исповедь земли,

вот повесть страха,

вот воздух осени, которым дышишь,

сырой травы величие и запах.

Здесь твой ночлег и мой неслышный шаг,

так оглянись назад перед полётом,

лети, ликуй и, осенью дыша,

гаси крылом крутые повороты

созвездий августа, пытаясь обогнать

саму себя печалью непомерной.

Вот тени птиц над озером люцерны,

и вот всю ночь уходят облака,

всю эту ночь уходят, оставляя

луну пустую, длинную луну,

и только столб, и только птичья стая,

и только ты,

и тянутся ко сну

цветы ночные.

Замирает сад

цветов и трав.

Я узнаю начало: ты — тёмный сад,

ты — дождь, ты — листопад,

лети, ликуй, кружись, моя случайность!

Всё осознай: послезакатный сумрак, и тень его

как стыд печальных лет,

пока не заперт

в памяти сумбурной

засмертный день, мой старый пистолет.

1961; 〈1968?〉

200. Август

Жене

О не забудь налёты летние

на сонных птиц в пределах сада,

где, вырисовывая петли,

кленовый лист и плыл, и падал.

Храни в гербариях мишурных,

читая летопись созвездий,

тот сад и лист, тех птиц и сумрак,

о август, месяц мой последний!

Там, осенён печалью осени,

следил стрекоз в полёте призрачном,

а сад кишел шальными осами,

дрожал и плакал, и насильничал.

Тебя я принял веткой выгнутой,

я понял — женщина таится

в густом дожде, ах, эти выдумки!

метаморфозы: клён и птица!

Не сон ли сад? Но помни, к осени

вдали от сумрачной столицы

кленовый лист, по миру посланный,

летит, а вдруг не лист, а птица?

1961

201. Павловск

Уже сумерки, как дожди.

Мокрый Павловск, осенний Павловск

облетает, слетает, дрожит,

как свеча оплывает.

О август,

схоронишь ли меня, как трава

сохраняет опавшие листья,

или мягкая лисья тропа

приведёт меня снова в столицу?

В этой осени желчь фонарей,

и плывут, окунаясь, плафоны,

так явись, моя смерть, в октябре

на размытых, как лица, платформах,

а не здесь, где деревья — цари,

где царит умирание прели,

где последняя птица парит

и сползает, как лист, по ступеням,

и ложится полуночный свет

там, где дуб, как неузнанный сверстник,

каждой веткою бьётся вослед,

оставаясь, как прежде, в бессмертье.

Здесь я царствую, здесь я один,

посему — разыгравшийся в лицах —

распускаю себя, как дожди,

и к земле прижимаюсь, как листья,

и дворцовая ночь среди гнёзд

расточает медлительный август

бесконечным падением звёзд

на открытый и сумрачный Павловск.

〈1961〉

202

На листьях свет, как плёнка, и зелёный,

и облетают листья, и вослед,

как с головами падают короны,

с паденьем листьев исчезает свет.

Меня росой обрызгали растенья,

я их срывал, я рассыпал росу

и по корням всходил, как по ступеням,

на вскрытую паденьем высоту.

Жила волна кочующая в камне,

цвёл жёлтый мох, и, венчики склонив,

цветы роняли собранные капли,

и длинный лес изламывался в них.

〈1961?〉

203

Замолкни, лес, и тишину

заполни памятным молчаньем,

чтоб этим озером блеснуть,

как опрокинутой печалью

деревьев с листиками их,

согнувшими сырые ветки,

травы, качающей несметных

стрекоз и бабочек ночных.

Замолкни, лес, и облака

разбей, как тонкие стаканы,

на лунки слабого стекла

озёр, увенчанных туманом.

Сквозные окна колоколен,

собор под солнцем осиян.

Деревья, как на богомолье,

вздымают сучья, и в туман

слились резные ветки сада.

Оплыв на солнце, тих собор,

и где-то пасмурное стадо

лежит и бродит у озёр.

〈1961?〉

204. Псковское шоссе

Белые церкви над родиной там, где один я.

Где-то река, где тоска, затянув перешеек…

Чёрные птицы снуют над своим отраженьем.

Кони плывут и плывут, огибая селенья.

Вот и шоссе. Резкий запах осеннего дыма.

Листья слетели, остались открытыми гнёзда.

Рваный октябрь, и рощи проносятся мимо.

Вот и река, где тоска, что осталось за ними?

Я проживу, прокричу, словно осени птица.

В грязном дожде всё на веру приму, кроме смерти,

около смерти, как где-то река возле листьев,

возле любви и не так далеко от столицы.

Вот и деревья. В лесу им не страшно ли ночью?

Длинные фары пугают столбы, и за ними

ветки стучат и кидаются тени на рощи.

Мокрый асфальт отражается в коже любимой.

Всё остаётся. Так здравствуй, моя запоздалость!

Я не найду, потеряю, но что-то случится.

Возле меня, да и после кому-то осталась

рваная осень, как сбитая осенью птица.

Белые церкви и бедные наши забавы!

Всё остаётся, осталось и, вытянув шеи,

кони плывут и плывут, окунаются в травы,

чёрные птицы снуют над своим отраженьем.

1961

205. Возвращение

Так оглянись: и ты увидишь осень,

где улицы роняют полусвет,

где голый дождь, раскалываясь оземь,

как лёгкое вино на торжестве

подрагивает. Серые дома, как звери серые,

и дождь течёт меж складок.

Так гладь их, гладь, сведи себя с ума

оранжевой картиной листопадов.

О звери серые, не опуская век,

смотрите в ночь, где красные трамваи,

визжа, визжа вдоль улицы съезжают,

и тёмный сад свою подъемлет ветвь.

Так оглянись: здесь тень и жизнь вторая,

вне времени, вне памяти, и свет

ложится вслед, и улица сырая

блестит и спит, —

и ты увидишь — смерть.

И этот сад.

Так опрокинь его!

Весь этот сад — раскиданный гербарий,

о, опрокинь, и он тебя одарит

глухим паденьем вывернутых гнёзд.

Так оглянись: и ты увидишь след,

где мокрый лист, летя по тротуарам,

накроет след, и ты услышишь смех,

и гулкие, как косточки, удары.

Как ровен дождь! Как медленно паденье

дождей и листьев. Оглянись назад:

и вздрогнет сад, и сорванные тени

к тебе на плечи медленно слетят.

1961

206

Россия, родина, язык,

природы сумрак отдалённый,

земля открытая, вагоны,

я эту родину постиг,

где по привычке до любви

мне близки травы и деревья,

Россия, в крепости твои —

одноэтажные деревни —

бежал стремглав от городов

в сезон разведок и путины

и спал, свалившись у дорог,

как лист на сетке паутинной.

И был союз души с землёй,

лишь эта связь, как ливни, ливни,

и не колебля сумрак дивный

взлетали птицы надо мной.

Была душа, как проводник

над этим сумраком и миром.

О жёлтый свет, как ты проник

в плафоны улиц и квартиры.

О свет отчаянья, опять

над веком страх перед утратой,

и век приходит набирать

своих ровесников в солдаты.

И бьётся слабый человек,

роняя маленькие перья,

двадцатый век, последний век,

венок безумного творенья.

〈1961?〉

207

Я повествую о своём сиротстве

М. Цветаева

Принимаю тебя, сиротство,

как разлуку, разрыв, обиду,

как таскают уроды де Костера

на высоком горбу — планиду.

Принимаю, как сбор от сборищ,

а дороги легли распятьем,

где утраты одни да горечь,

там высокая в мире паперть,

там высокие в мире души

расточают себя, как данью,

принимая свой хлеб насущный

наравне с вековечной рванью.

Плащ поэта, подобье рубища,

о стихи, о моё подобье,

для нетленного мира любящих

одарю себя нелюбовью,

как дорогой, крестом и папертью,

как потерей того, с чем сросся,

предаю себя, как анафеме,

неприкаянному сиротству.

20 ноября 1961

208. Отрывок

Два месяца, как две беды.

Пасутся голуби, не прячась,

и утром сизые, как дым,

над сонной улицей судачат

и бьются в потное стекло,

пугаясь редкого трамвая,

где осень машет над стволом

уже пустыми рукавами.

О утро осени! в окне,

как в зеркале, — моя пустыня,

и тени стынут на стене,

как недописанное имя.

В потусторонности зеркал

я вижу свой засмертный образ,

а вещи тянутся к углам

и замирают в сонных позах.

Но утро всё-таки не бред,

и, упираясь в стол локтями,

ребро ломая на ребре,

допросом мучает октябрь,

и голос дерева, как зов,

с пустынной улицы срываясь,

летит в открытое лицо,

взмахнув пустыми рукавами.

Всё в октябре. Другие дни

крест-накрест кроются, и даты

идут в последние дожди,

как обречённые солдаты,

и вслед им, поднимая лик,

глядит мой сумерок несветлый,

о, если б захлебнуться ветром,

не отрываясь от земли.

〈1961〉

209

Облака, осыпаясь, висят,

и, молчание ночи нарушив,

надо мной раскрывается сад

невесомостию парашюта.

И прозрачней руки над огнём,

фарисействуя, кружится детство,

и последняя память о нём

лапой сада ложится на сердце,

мнёт его, словно комья письма,

и отказывает в исцеленье,

о, как копья, в безумье ломать

пред тобой, моё детство, колени.

Вечно вспять, вечно не наяву

гнать себя по проспектам пустынным,

я тебя, моя память, порву,

словно ветка, слетев, паутину,

и останусь, где царствует шум

сонных рек, облаков и поветрий,

и качаются, как парашют,

надо мной невесомые ветки.

〈1961 или 1962〉

210

Ты приняла своё распятие,

как грех стыда осатанелого,

не угрожая мне расплатами,

но восклицая: что я делаю?

Вот только комната, не озеро

(там лилия была, Офелия,

цветок корон), но не вопросами

измучила меня — несмелостью.

И только стыд, как след, преследуя,

останется, чтоб, память мучая,

водить любить, смущать пленэрами

и обнажённых тел могуществом.

Но жён мы не забыли, празднуя

измены, вечным ритуалом

мы проклинать себя опаздывали,

но, впрочем, что нам оставалось.

Мы жён любили, как любовники,

им изменяли, как любовницам,

а ты была лишь слабой кровлею,

но если больше — это вспомнится.

Так помни след стыда, не сетуя

на роль вторую, из статистов

мы начинали путь, поэтому

прости меня за то неистовство.

〈1961 или 1962〉

211. Февраль

В себе — по пояс, как в снегу — по пояс.

Скрипят шаги, незапертые двери,

скрипят суками мёрзлые деревья,

как только что начавшаяся повесть.

Февраль, февраль,

ложатся на шоссе

от облаков медлительные тени,

и кружится, как лист на колесе,

всех лиц твоих мгновенное виденье.

Лжеликая, как страшно мне с тобой,

наедине, в любви, в единоборстве,

в покорности твоей, в твоём упорстве,

когда февраль, как пламя, голубой.

Когда февраль… как сладко ты лгала,

теперь один, теперь тебя зову я,

вдоль всех деревьев тень твоя легла,

твоим движеньям робко повинуясь.

Качается, качается фонарь,

прерывисто, как будто затихая,

кончается стремительный февраль

над тихими и горькими стихами,

над горькими, как ветки тополей,

февральские печальные длинноты,

вплетённые в ночные повороты,

как в капле затуманенных полей.

Теперь один, как дерево в снегу,

зову тебя, вытягивая ветви,

и пуст мой день, и что ни ночь, в ответ мне

лишь побережья бесконечный гул.

〈Начало 1962〉

212

Зов быка, трубный голод гона,

по дорогам всплывают деревья, как мёртвые птицы,

снова грязь и тоска, и апрельская прель по газонам,

снова запах травы и сверкание серой столицы.

Каждый хочет дожить до весны, до любви, до рассвета,

каждый хочет дожить до раскрывшихся почек и веток.

Вот приходит весна, одиноко стуча каблуками,

и плывут по реке в облаках прошлогодние листья,

полстолицы в тени, полстолицы холодного камня,

и висит, как в петле, тишина полутёмной больницы.

Вот плывут по реке,

вот текут по реке, исчезая,

мимо длинных дворцов, под мосты, никуда, ниоткуда,

так зачем я смотрю и теряю, и вновь провожаю,

словно что-то найду и уже никогда не забуду.

Возвратись, моя осень, моя золотая корона,

мой пустынный полёт и надорванный край небосклона.

Вот приходит весна, и качается сумрачный воздух,

я сейчас провожаю уже умиравшие листья,

а осенняя прель окунается в новую воду,

и глядят на меня из воды отражённые лица.

〈Начало 1962?〉

213. Возвращение

Петербург, я ещё не хочу умирать

М —

Возвращается осень в апреле на те же мосты,

дымный воздух звенит над мостами тугой тетивой,

гонит ветер меня вдоль каналов и улиц пустых,

гонит утренний пар освещённую рябь мостовой.

Я один на один, никого в полутёмной игре,

никого на мосту, никого за щитами реклам,

запах первых цветов мне приносит балтийский борей,

ускользая, шумит вдоль газонов слепая река.

Вьётся праздничный сор, всюду след голубых кораблей,

я вернулся сюда, я вернулся — вот родина вся:

угасающий город и медленный свет фонарей,

вдоль туманных газонов я к вам возвращаюсь, друзья!

Я вернулся сюда, в тридевятую даль от себя,

я вернулся, как листья навеки прошедших дождей,

я вернулся один, от последнего дня отступя

на десятки мостов, переездов, реклам, площадей.

Исчезающих жизней ловлю молодые следы.

Вот уж скоро дома́, я сложу их в сыром тупике,

мной утраченный день ускользает за рябью воды,

словно нищий кораблик по пасмурно-сонной реке.

Ближе стены домов, ближе дымная горечь утрат,

оголяет весна прошлогодней травы перегной,

тянут ветви сады за железные пики оград,

город тихо стоит, как открытое настежь окно.

Кто-то гасит огни, вслед за ранним трамваем — покой,

между стен — пустота, как безудержный птицы полёт,

между впадин дворов, за карниз зацепившись рукой,

повисает тоска, как вернувшейся осени плод.

Я вернулся, друзья, по невсплывшему городу к вам,

вслед за ранним трамваем, стекавшим, как капля с окна,

так прислушайтесь все к перерезанным страхом звонкам,

так прислушайтесь все к колокольному звону звонка!

〈1962?〉

214

Где улицей прохожего — весна,

твоё лицо: вдруг за домами — поле,

а даль уже в туман оттеснена,

когда в снегу купает зверя полдень,

когда, глотая яблоки колен,

как мускулистым голодом питона,

стерильного покоя гладкий лен

следит по насту вплоть до горизонта.

Как надышаться воздухом таким,

о, как угнаться именем по насту,

безлюдием, бездомностью гоним

окраиной ли, площадью Сенатской?

И в коридоре запертом дуэли,

на очной ставке ночью: вы и я —

вдруг опознать, что где-то вас встречал.

Какая мука умирать отдельно!

Когда поднимут веки: так ли всё?

пустые пальцы нищего участья,

открытым полем (кверху дном) — сетчатка,

и рваный куст в углу её расцвёл.

1962

215

За апрелем, как за разговором,

просидим, не напомнив себе,

что за окнами движется город,

отраженьем прилипнув к стопе

пешехода. О мёртвый булыжник

спотыкаясь, как ночь о следы,

вся любовь моя ближе и ближе

проступает сквозь утренний дым.

Входит свет под чужие подъезды,

заклинаю тебя: подожди!

слава Богу, что я не один.

Даже странствия душ, переезды

никуда не заставят идти

через вёрсты цепочки железной.

〈1962〉

216

Баюкайте под сердцем вашу дочь,

придумывайте царственное имя,

пока во мне, как очередью, ночь

всё тянется каналами глухими.

Мне вас любить, искать вас наугад

и новую приветствовать утрату,

на каждый след ваш листья прилетят

и припадут к пустому отпечатку.

И будет ночь — бряцание садов;

душа, устав от шёпота и версий,

легко уснёт, ворочаясь под сердцем,

и буду я к предутрию готов

опять любить, искать вас наугад,

ложась, как ветвь на острие оград.

〈1962〉

217

Море ли за редколесьем,

мокрый ли утренний свет? —

как над пролётами лестниц,

смотришь в недвижимый лес.

Там, где, юродствуя, корни

щупальца пыжат в узлах,

бор, разрежаемый взморьем,

тих, как торжественный зал.

В небо уставивши локоть,

лёг возле лунки плеча.

Облако. Зной. Одиноко

так, что нет силы кричать.

Остов спалённого бора.

Вереск. Валежник. Песок.

Берег, скребущий по борту

лодки, над самым лицом.

Как уберечься от августа:

морем ли за редколесьем,

мокрым ли утренним Павловском,

садом сбегающим с лестниц?

1962

218

Деревни деревянные, как шаток

настил мостков, где лёгкая стопа,

в пыли оставив слабый отпечаток,

ведёт меня, как смертника, к столбам.

И кажется: вот родина — ладонь,

собрание растительного царства,

где сходятся деревья, словно старцы,

на пиршество, на жертвенный огонь.

И медленен, как колокол, покой,

распластанный по выгнутым озёрам,

но, не достав до родины рукой,

я прижимаюсь к мёртвому простору

ночных полей. Как брошенный сосуд,

гудят поля далёкими пирами,

и нища речь, и бык, застывший в камень,

лежит в траве, уставившись в росу.

Густою пеной застлан небосклон,

дрожат мостки, и воздух этот древний

с открытых настежь четырёх сторон

срывает шум с качнувшихся деревьев.

Скрипят, скрипят полночные стволы,

и крики птиц медлительней и реже,

всё исчезает в запахе смолы,

и чудится мне близость побережья.

〈1962〉

219

Домой, а дале — юг платанный,

волны рассыпавшейся стук,

вот так омытыми плодами

слова слетают в темноту.

Вот так и явственней и ближе

и шум воды, и моря шум,

как будто выбрался и выжил,

как будто сызнова дышу.

В личинки скручиваясь, волны

белы подобьем наших вьюг,

когда по набережным сонным

слова поспешные ловлю.

Так волнам суетно и тесно,

так неразборчивы слова,

но после долгих переездов

себя так просто узнавать.

Так просто собранное править,

покуда некуда спешить,

и слышать сонные удары

полночных волн и шум вершин.

10 сентября 1962

220

Ты — всем сестра, ты — милосердья

сестра,

и вот, когда

слова засмертные

придут и лягут под сердца,

всё тот же город встретишь ты,

как листья, осенью объятый,

и за ночь выправят фасады

слова все наши и черты,

и будет дождь на лицах так

стучать, и бить, и гнуть, и комкать,

что липы, ветви разметав,

дождь утаят и всё о том,

как

осенний вечер полусна,

застав в пробелах строф и сосен,

его оставили для нас

тайком пропущенные гости.

Такой разлёт ещё в стихах,

как выгиб набережных сонных,

на чёрных лестницах, впотьмах,

так просто пишется о соснах,

так в плиты плещется залив,

как рыба, собранная сетью,

как будто не было любви

между рождением и смертью.

13 сентября 1962

221

Всё ломать о слова заострённые манией копья,

в каждой зависти чёрной есть нетленная жажда подобья,

в каждой вещи и сне есть разврат, не сравнимый ни с чем.

Вот на листьях ручей. Так давай говорить о ручье.

Вот на листьях ручей. Это ранняя влага и свет.

Я смотрю на тебя, отражённого в дикой траве.

Просыпаться. Зачем? Ты во сне наклонишься к ручью,

я тебя ничему так до смерти и не научу,

о забейся, как лист, и, схватившись за ветвь, наклонись,

всё скользи по траве и цепляясь, и падая вниз.

О язык отраженья, о вырванный с мясом язык,

повторяешь с трудом зазубрённые кем-то азы.

Вот на листьях ручей. Ты к нему наклонись, не дыша.

Безглагольный зародыш под сердцем, всё та же душа.

Вот на листьях ручей. А над ним облака, облака.

Это снова скользит по траве, обессилев, рука.

Будут кони бродить и, к ручью наклоняясь, смотреть,

так заройся в ладони и вслушайся: вот твоя смерть.

19 сентября 1962

222

Рике

Всё стоять на пути одиноко, как столб,

только видеть одно — голубиный костёл,

в полинялых садах, в узких щелях лощин

голубые расправив, как крылья, плащи,

промелькнут стаи рыб в новолуние бед,

осветив облака, словно мысль о тебе.

За холмами дорог, где изгиб крутолоб,

мимо сгорбленных изб появляется Бог.

Разрастается ночь, над тобой высоко

поднимается свет из прибрежных осок.

Каждый лист, словно рыбка, дрожит золотой,

это крыльями жизнь поднялась за тобой.

Между разных костров — всё одна темнота,

о, как тянет крыло, но не смей улетать!

Обгоняя себя, ты, как платье с плеча,

соскользнёшь по траве, продолжая кричать.

Так не смей улетать в новолуние бед,

слышишь, сосны шумят, словно мысль о тебе.

〈1962?〉

223. Предутрие

Сквозь ворох белого тумана

всходило медленное солнце,

и было пасмурно и рано,

и было горестно и сонно.

Блестела, словно поцелуи,

на почках утренняя влага,

и облака, как дым от улиц,

текли и медленно, и плавно.

Вороны ранние кричали,

как будто раненые птицы,

река туманными плечами

качала горестные лица.

Бродили пасмурные кони

и тёрлись тёплыми боками,

фонтан из мрака преисподней,

врываясь, рушился на камни.

Метались крохотные тени,

и, восходя до полногласья,

всё утро было единеньем,

не разрываемым на части.

Теряли ранние причуды

свою намеренную лёгкость,

фонтан был холоден и чуток,

как ветром тронутые локти.

Шёл холод каменный от чаши

полузаполненной и светлой,

и было весело и страшно

ловить прерывистость поветрий,

как будто майская прохлада,

фонтан и пасмурные кони

в зелёном облаке распада

казались родины исконней.

〈1962?〉

224

Как предлоги СКВОЗЬ и ЧЕРЕЗ

лёд извилистых ручьёв,

зимний воздух у деревьев

на синюшность обречён.

Словно выводы стеноза

и бессонницы мешки —

по сплетениям венозным

кровь чернильная спешит.

Будто натуго наложен

жгут, чтоб вовсе онеметь,

и за докторскою ложью —

проступающая смерть.

И длиннее, чем полозья,

за деревьями, в крови

лик полдневного мороза

иссечён, как черновик.

〈1962?〉

225. Несостоявшаяся поэма

Вступление

Един над нами Бог и потолок,

метаморфозы года и природы,

я отыщу смиренный уголок

в своей душе для крохотной свободы,

скворешник свой. По-зимнему один

я проживу, как будто в карантине,

как зверь на отрывающейся льдине,

твердя себе, что мир для всех един.

Канатоходец, ветреник, летун,

мимо органной жести водостока,

скользя по гололедице, найду

твоё окно, и выброшу из окон

вослед тебе толпу таких же лиц:

канатоходцев, юношей, девиц.

Убью твою любовницу. Вот нож.

О страшный сон Иеронима Босха!

О запах разрывающихся кож,

твоей любви, цветов твоих и воска.

А фонари, как чьи-то души, рябь

моей реки тревожат и пугают,

я не найду, но нечего терять,

река моя, пустынница нагая,

пророет ход подземный и уйдёт

к другой реке, холодной и пустынной,

и устья бесконечный поворот

для каждого покажется единым.

〈1962?〉

226–230. Сонеты к несостоявшейся поэме

За голосом твоим, по следу твоему,

за голосом, как за предназначеньем,

вдоль фонарей — там улица в дыму

холодного и тихого свеченья.

Вот лестница! Укройся здесь. В словах.

Ступая на разорванные плиты,

ты — узница, ты требуешь защиты,

но ты — мертва, и тень твоя — мертва.

Тянулась ночь. Так тянут за собой

куда-нибудь. Так вытянуты ливни.

Как хороша ты, Господи, как дивна!

Вот дым качает месяц голубой.

Изломан март, и тянется трава,

где улица, как тень твоя, мертва.

* * *

Троллейбусы уходят в темноту,

дрожат дворцы, опущенные в воду,

и прирастают крыльями ко льду

по-птичьему раскинутые своды.

Опять ты здесь, безумец и летун,

опять за ночь ты платишь чистоганом,

и, словно мышь, накрытая стаканом,

ты мечешься на каменном мосту.

Всё — лжелюбовь: мгновенности реки,

твои глаза, закрытые ладонью,

и всплеск твоей опущенной руки.

Нас всё равно когда-нибудь догонят.

Нас приведут и спросят в темноту:

зачем в ту ночь стояли на мосту?

* * *

Ещё зима. Припомнить, так меня

в поэты посвящали не потери:

ночных теней неслышная возня,

от улицы протянутая к двери.

Полно теней. Так бело за окном,

как обморок от самоисступленья,

твои шаги, прибитые к ступеням,

твою печаль отпразднуем вином.

Так душен снег. Уходят облака

одно в другом, за дикие ограды.

О эта ночь сплошного снегопада!

Так оторвись от тихого стекла!

Троллейбусы уходят дребезжа.

Вот комната, а вдруг она — душа?

Литературоведческие сонеты

1

И Мышкин по бульвару семенит,

сечётся дождик, будто не к добру.

Я — отщепенец, выкидыш семьи,

тащусь за ним в какой-то Петербург.

Стекают капли вниз по позвонкам,

я подсмотрю за ним, как я умру.

Скажите, князь, к какому часу зван

ваш милый дар, куда вы поутру?

Ваш милый дар, похожий на шлепок.

О, как каналы трутся вам о бок,

когда один на улочках кривых

вы тащите щемящий узелок,

а после пишете с наклоном головы,

как подобает вам: «Иду на вы!»

2

Зима. Снежинки всё снуют.

Бог с ними, с этой канителью!

Ах, как же, князь, я узнаю…

но, князь, вы ранее в шинели

изволили. Как почерк ваш?

всё тот, что был и не украден,

ваш узелок, ваш саквояж,

комочек боли, Христа ради!?

Но лучше прочь от этих мест,

от этой тени Петербурга!

Куда вы тащите свой крест

один по страшным переулкам,

как от удара, наклонясь?

Куда спешить? Ограбят, князь!

〈1962?〉

231–234. Невтиснутое

Когда, соседствуя с заливом,

ты входишь в бор и видишь осень,

и, вся вытягиваясь ливнем,

таишься выслеженной гостьей,

всё тот же сад гнездится в августе

и расточает вечной данью

паденьем звёзд на листья Павловска

витые жилы мирозданья.

* * *

Детство, и Блок, и изглоданный

сад посреди разговора,

там, где у пристани лодочной

собственной тенью — озёра.

Как уберечься от августа! —

морем ли за редколесьем,

мокрым ли утренним Павловском,

садом сбегающим с лестниц?

* * *

Когда вдруг оголятся гнёзда

в деревьях, скрюченных, как ведьмы,

и, расстояньем сблизив звёзды,

умолкнут длинные деревни,

когда, не зная, как признаться,

весь сад перед тобою рухнет,

на Петербург от полустанций

пахнёт благоуханьем фруктов.

* * *

Дождь падал, отягчённый пылью,

сбивая листья, иглы сосен,

и август мучил изобильем

плодов, утрат — и там, где осень

извечной расточала данью

собранье звёзд над сельской глушью,

ты, на звезду свою гадая,

смущала разум мой и душу.

〈1962?〉

235. Элегия

Рике моей

Здесь нет тепла, в зимующем дому

ты проживёшь со мной ещё недолго,

и этот дождь, пока я не умру,

останется, как с кисточки, на стёкла

рассыпанный. Под черепом шумит

всё тот же дождь, и улицы безлюдны,

так научи на севере прожить

в какой-нибудь квартире неуютной.

Да, ты уйдёшь, но в старых зеркалах

твоё лицо останется, и с ночи

всё тот же дождь, стекая со стекла,

в моём дому, на лестницах непрочных

его размножит в каплях сентября,

и, медленно раскручивая сутки,

как будто бы здесь не было тебя,

всё так же будут улицы безлюдны.

Всё так же под намокшие плащи

мы спрячемся, себя же провожая,

как будто бы нас смогут защитить,

покачиваясь, сонные трамваи,

идущие к домам другим, за дождь,

где тёплый свет шевелится лениво,

где плещется фонарь, и ты идёшь

среди зеркал, вытягиваясь с ливнем.

〈1962 или 1963〉

236

Роскошный снег и дряхлые кусты

смородины, и скрученные листья,

и хлопья слабые стряхнувший выстрел

озвучил бор, и комнаты пусты,

утоптана тропа в полдневный сад,

ведущая вдоль игл оледенелых.

Закрытый пруд. Пощёлкиванье белок.

Слезами увлажнённые глаза.

Увязнувший в снегу, чернеет сруб,

поросший мхом. Подпрыгивает птица.

Мосток, перила, чтоб не оступиться,

сухие стебли заметённых клумб.

Крест-накрест перечёркнутые ставни.

Дом заколочен. Полдень. Ветошь. Пыль.

Потёртый угол мягкого дивана,

пустой балкон с навесом деревянным.

Дырявый снег, как книга для слепых.

С балкона вид: среди подробных сучьев

пространство крыш, за ним два-три холма,

облезлый пёс, неубранный гамак,

крыльцо с резьбой, как знак благополучья,

дощатый столик, доски в штабелях

и целый ворох твёрдого белья.

Да и к тому — неясная за снегом

белела церковь над одним холмом.

Деревня пахла обжитым ночлегом.

Шёл редкий снег. И ни души кругом.

Казалось, дом измучился молчаньем,

однообразным ходом облаков, —

бумага под потухшими свечами

шуршала сонно. Убранный альков

хранил покой извечности, и сонно

сквозь щели в глубь процеживалось солнце.

〈1962 или 1963〉

237. Из XIX века

Блеснёт ли дальняя зарница

во мраке северных лесов

иль на разрезанных страницах

услышу я величья зов —

всё чудно мне. В глухой пустыне

веду следы свои в песке:

всё чуждо мне — любовь и имя,

и свет небесный вдалеке…

1963

238

Когда я собранное правил,

бубнил, оглядывая пустошь,

и мысль, забитая словами,

рябила главами из Пруста,

внезапны были откровенья,

и дух не мерился величьем

с дождём, с тоской его паденья,

озвученной смятеньем птичьим.

1963

239

Когда вдруг схлынули метели,

февраль дошёл до середины,

фасадов стены потемнели,

и понемногу стало видно,

что истощавшей кошки игры

с ребёнком, занятым игрою,

февраль, как будто бы за ширмой,

скрывал за длинною пургою.

1963

240

Когда зимы морозный полдень

лежит натурщицей на льду,

я тем же светом переполнен,

что и державный Петербург.

Как будто нам не в расстоянье

меж зданий вытянутый век…

вдоль льдов онегинские сани

скользят тенями по Неве.

〈1963?〉

241

Мой дом — черепашечий панцирь,

но сбитый тоской площадей,

я с ночи притянут к пространству,

как выстрелом птица — мишень,

и вот одинокий, как остров,

сад мечется, свечи задув,

и осень — вся быстрый набросок

натурщицы, спящей в саду.

〈1963?〉

242

По вестибюльной скуке города

передвечернего, по скуке

к дождю приподнятого ворота

я узнаю о Петербурге

подробности, и с ними к саду

иду и мыслю беспрестанно,

пока слагается в осадок

рассказ о буднях арестанта.

〈1963?〉

243

Неизлечимо гибнут числа,

пока бессилие моё

живёт с возлюбленной семьёй,

ночами одержимо мысля.

Как госпитальный коридор,

в потёмках тянутся предместья,

сродни которым ужас лестниц,

как взморьем разрежённый бор.

Я под свечой пишу, читаю,

покуда пухлый мотылёк

свечи изглоданный цветок

по кругу рваному мотает.

Кто пишет в полночь Рождества?

Пружинящий по скату лыжник?

Слепец, стучащий о булыжник?

Беглец, не помнящий родства?

〈1963?〉

244

По вертикали симметричный

вокруг озёр не мучил лес

среди камней и криков птичьих

любовью к перемене мест.

Туманом тихих испарений

глуша прибрежный разговор,

лес представлял союз деревьев,

удвоенный водой озёр.

И гнилью пах, и возле лодок,

скопивших дождь, — пока не жаль:

осеменял тростник и воду

избытком праздным и дрожал.

Одетый мохом, финский камень

взирал и вслушивался в бег

и в паузы подробных капель,

как старший в голоса коллег.

Был полдень. Скрюченные сучья

цедили свет. Сей край камней,

сей лес Финляндии дремучей

жил равнодушием ко мне.

Не вожделяясь расстояньем

с холма, подъемлющего бор,

как бы в беспамятстве, стоял я

один в лесничестве озёр.

〈1963?〉

245

По стенам вдоль палат

подсвеченный луной

теней бесшумный сад

раскрылся предо мной.

Безлистый сад теней,

потусторонний сад,

с окна госпиталей

который был отснят.

Когда погас там свет,

тогда во тьме палат

на матовой стене

стал проявляться сад.

Сад проступал, как пот,

по белизне стены,

похожий на погост,

на длинный свет луны.

Без гнёзд, без птиц, один

на глубину палат,

как слабый негатив,

впотьмах качался сад.

Знобил кусты апрель,

и в паузах меж снов

от окон до дверей

сад длился, как панно.

И различал сквозь сны,

как, отделясь от них,

за кирпичом стены

гудел живой двойник.

Один на всех калек,

один — на тьму палат,

размноженный, как след,

потусторонний сад.

1 апреля 1963

246–248. Пантера

Вступление

По ночам, когда высока луна —

во мне оживает волк, смотрит на неё, неподвижную,

и воет, встав передними лапами мне на рёбра.

По ночам, когда высока луна, во мне просыпаются птицы,

их голосов эхо

докатывается до тёмных

уголков души, где ютятся звёзды,

где в глубоких колодцах юродствует небо,

посылая берегу поцелуи.

И ещё — когда высока луна,

я слышу, как сзывает вода оленьи стаи,

как они ступают

по слабым травам

и пьют, запрокидывая лица, — воду,

заполненную лунным светом

и мерцанием рыбы.

Время луны — это время волка,

воющего в пустыню, время умолкших птиц

и прогулок шакала, время утоления жажды

и время тропы оленьей.

Время луны совпадает с часом,

когда озеро посылает берегу поцелуи.

〈Песня первая〉

Что им нужно, идущим по следам моей победы,

туда, где сходят с ума птицы,

как только я поднимаюсь на своём ложе?

Уютные гнёзда совьёт мой танец в середине ночи,

танец, подобный гнезду моей смерти,

танец туловища и тени!

Легче луча я скольжу меж стволов, освещённых луною,

мягкою поступью я оглушаю травы,

и каждая тварь следит за моим движеньем!

О, куда мне укрыться от тысячи глаз, от зрачков этой ночи,

зрячие камни, зрячие тени, зрячие души!

Всё не одна — я танцую — смотрите — свой танец,

танец, подобный сумасшествию птицы!

Кто-то следит, кто-то прячется там, за стволами,

ширятся гнёзда кругами танца.

Вместе со мною танцуют деревья и травы.

В сердцевине танца — костёр силы.

Тысячи глаз провожают пантеру к смерти.

〈Вторая песня〉

Время любви — я слышу,

как торопится сок в глубине деревьев,

как распускается запах наступающей ночи.

Вот на листьях ручей.

Лихорадка листьев

передаётся пантере на закате солнца,

и пантера покорна.

Каждое прикосновение — её ранит.

Распрямляются травы на моём ложе.

Нападая на след, я царапаю землю,

пока из царапин

не выступят капельки крови,

полные светом, отражённым от листьев.

Я сама открываюсь, как запахи ночи,

и тело моё покорно, как тело убитой жертвы.

Я погружаюсь в запах ночных соцветий,

всё любя только телом, одна

я боюсь своей тени.

Одиноко, как озеро, тихо собравшее ливни,

я лежу у травы, возле самой любви,

в шевелении листьев.

На спокойной воде чуть дрожат силуэты деревьев,

моё тело открыто, как озеро.

Низкие ветки,

наклонясь надо мною,

пугают ленивую воду.

Моё тело дышит наподобие рыбы,

раздувая бока, дышит так беспокойно,

что деревья и травы подчиняются этому ритму.

Тревогой пространств открытых

отзывается эхо леса,

и только озеро, лишённое тени,

спокойно дышит, перебирая надо мною ручей листьев.

〈1963?〉

249

В лесничестве озёр припадком доброты

является тайком случайность простоты

и возникает одинокий остров,

и тычется в его потёмках лес

небоевой попыткой донкихотства

с тенями лёгкими наперевес.

Озёра тусклы, редколесье вдруг.

И всё возобновляется к утру.

1963

250–255. Лесничество. Шесть стихотворений

О Господи, помилуй мя

на переулках безымянных,

где ливни глухо семенят

по тротуарам деревянным,

где по булыжным мостовым,

по их мозаике, по лужам,

моей касаясь головы,

стремительные тени кружат.

И в отраженьях бытия —

потусторонняя реальность,

и этой ночи театральность

превыше, Господи, меня.

1961

Вот озеро лесное, я стою

над одинокой замкнутой водою,

и дерево, раскрывшись надо мною,

мне дарит тень: прохладу и приют.

О озеро, я в сумраке твоём,

но ты меня не сохранишь, я знаю,

и листья жухлые на рябь твою слетают,

и долгое молчание кругом.

1961

Качайся, слабая трава!

Качай несметных насекомых!

О, праздник тела, невесомость!

Стрекоз касанье!

Я сорвал,

губами вытянул

осоки

скользящий липкий стебелёк,

и надо мной, как призрак лёгкий,

взметнулся слабый мотылёк.

И откровение, и леность

в союзе явственном текли,

и птиц мелькающие тени

не отрывались от земли.

1961

Ты слышишь, шлёпает вода

по днищу и по борту вдоль,

когда те двое, передав

себя покачиванью волн,

лежат, как мёртвые, лицо

к покою неба обратив,

и дышит утренний песок,

уткнувшись лодками в тростник.

Когда я, милый твой, умру, —

пренебрегая торжеством,

оставь лежать меня в бору

с таким, как у озёр, лицом.

1963

Я блаженный, я неустанно

собираю лесные цветы.

Я иду за разбредшимся стадом,

за каждой коровой отдельно,

в лучезарнейшем нимбе святых.

Рядом белые бабочки вьются

возле девственных дюн

и над каждым растеньицем утлым,

где гудит солнцепёком июнь.

Знойный день. Ледниковые камни.

Бык понурый. Жуки и слепни.

Можжевельника чёрные капли.

Вид с обрыва. И Ева в тени.

1963

Как бой часов, размерена жара,

заломленная локтем за затылок,

в ней всякое движенье притаилось,

мысль каждая, свернувшись, умерла.

Горелый лес, и, крыльями шурша,

слетает жук, на солнце оплывая,

и с вертикали стрелка часовая

не сходит вниз к стрекозам камыша.

1962

256. Лесничество

Не вожделяясь расстояньем

с холма, подъемлющего бор,

как бы в беспамятстве стоял я

один в лесничестве озёр.

Июль. Воздухоплаванье. Объём

обугленного бора. Редколесье.

Его просветы, как пролёты лестниц.

Олений мох и стебли надо лбом.

Кусты малины. Папоротник, змей

пристанище. Синюшные стрекозы.

Колодезная тишь. Свернувшиеся розы.

Сырые пни. И разъярённый шмель.

Таков надел, сторожка лесника.

Я в ней пишу, я под двумя свечами

мараю, чиркаю, к предутрию сличаю

с недвижным лесом, чтоб любовь снискать

у можжевельника, у мелкого ручья,

у бабочек, малинника, у ягод,

у гусениц, валежника, оврага,

безумных птиц, что крыльями стучат.

В сырой избе меж столбиками свеч,

прислушиваясь к треску стеарина,

я вспоминаю стрёкот стрекозиный

и вой жука, и ящерицы речь.

В углу икона Троицы, и стол

углами почерневшими натянут,

на нём кухонный нож, бутыль, стаканы,

пузатый чайник, пепельница, соль.

Кружат у свеч два пухлых мотылька.

Подсвечник, как фонтан оледенелый.

Хозяин спит, мне нужно что-то сделать,

подняться, опрокинуть, растолкать

хозяина, всю утварь, полумрак,

там, за спиной скрипящие деревья,

по пояс в землю врытые деревни,

сырой малинник, изгородь, овраг,

безумных птиц, всё скопище озёр,

сгоревший лес, шеренги километров…

Так вот вся жизнь, её итог засмертный:

два мотылька, малинник, свечи, бор.

19 августа 1963

257. Хокку

СОБОР НА СОЛНЦЕ (слышишь, в борт

струят удары сны озёр.

Сирень где украшает шум

жуков — и там я однодум)

КРУГОМ ЖЕ ТЕНЬ (забитый дом

на берегу и сём, и том.

Я рядом лёг, ушёл в песок.

По мне летает мотылёк)

И САД ОТКРЫТ (о лень на лоне

в июле северной природы!

Паслись, оглядываясь, кони.

Воды укатанные воды

извилистой имели рамой

леса прибрежные села.

Возившийся в цветке пчела

подобен был объёму храма.

И словно новая Афина,

вся перепачкана пыльцой,

она взлетала там, где вина

бродили в погребке лесном)

1963

258. Одесский базар

Собрание плодов! Вот полные корзины

женоподобных груш! И будто бы с мороза,

вот яблоки! Усатые грузины

встают над ними в царственные позы

подобием обобранных деревьев —

всё раздражает северное зренье!

Ворсисты персики, похожи на цыплят,

пробивших скорлупу, а рядом — виноград,

как капля, гол, разбит на ромбы пор,

макет дождя, прозрачный и зелёный,

вот апельсин, оплывший, как костёр,

в полдневный зной без пользы разожжённый.

На пол-лица погружена в арбуз,

толпа гудит, как муха под стаканом,

отдельной вишни пузырёк стеклянный

на пальцах мнёт, свой вожделяя вкус.

Возок округлых дынь трясётся вдоль рядов,

где каждая из дынь — центральное ядро.

Вот, созревавший для хрустальных ваз,

лежит томат в соседстве с баклажаном,

и плотью горожан и горожанок

потеет рынок, испаряя квас,

где небо августа заключено в гранат,

в котором зёрна: каждое — в карат!

И бородавчатый всплывает огурец

на гладь раствора, сдобренного лавром.

Благословен сей день, твой переезд

от Петербурга к южному базару,

когда корзины, полные плодов,

приносит осень знойных городов.

1963

259

Не тёмен, а сер полусумрак,

и комната наша пуста.

Под сумерки от Петербурга

разит, как у пьяниц из рта.

По затхлому духу подвалов

я знаю его назубок:

каналы, заливы, канавки

темнеют и трутся о бок.

Какой Петербург! захолустье,

облупленный ветром фасад,

когда, отвернувшись от устья,

Нева гонит волны назад,

мостами связуя столицу,

небесную горечь вобрав,

всплывают, как самоубийцы,

над тёмной водой острова,

как ткань, расползается эхо

буксиров и мучает слух,

итак, никуда не уехав,

давай соберём по узлу,

давай распрощаемся. Годы

прощаний оставлены нам:

безлюдный и пасмурный город,

булыжник, залив и канал.

〈1963?〉

260

Желудок наш к тому же и брегет, предупреждая музыкой обед

Вращается Земля и так, и сяк,

ей свойственно такое вот вращенье,

когда бы солнца луч для нас иссяк,

то мы б утратили и то, и это время.

В пустыню времени тогда б ступил верблюд,

лишилась смысла б Болдинская осень

и, кроме оной — кропотливый труд

кормящихся от времени ремёсел.

Так. Пустовало б наверху стекло,

песок минут скопился б в нижней части,

и многое утратил бы глагол,

а раз глагол, то следом и причастье.

Земля без времени, без цветовых часов:

ни светотени, ни игры рассвета,

когда уже не вырезать лицо

из кожи времени хотя бы силуэтом.

Но кроме смены лет и смены тьмы и света

есть время тела: голод, нужды, сон,

и век земной от чрева до скелета,

и дальше рая устричный сезон.

К тому же многое зависит от субъекта,

что для одних — мгновенье, третьим — век,

век вoрона — года, но в то же время клетка

бытует век свой в миг, как судит человек.

〈1963?〉

261

Лист разлинованный. Покой.

Объём зеркал в бору осеннем,

и мне, как облаку, легко

меняться в поисках спасенья,

когда, уставив в точку взгляд,

впотьмах беседуя со мной,

ты спросишь, свечкой отделясь,

не это ли есть шар земной?

〈1963?〉

262

Что мучит: музыка ли, Углич,

когда к булыжной мостовой

самоубийцы в щелях пауз

висят, как ноты, головой?

Но, может быть, их всех ретивей

дождь рвётся с нотного листа,

пока, соседств любых противник,

прошу всех тотчас перестать!

〈Ноябрь 1963〉

263

Не подарок краса мне твоя, а, скорей, наказанье

и скорее проклятье, чем лето, осинник, озёра,

что плодят те ручьи, те ручьи, что безумно и скоро

пишут имя твоё, чтоб читал его вслух и глазами,

но и скорописью не угнаться за мёртвыми — где там!

Камышовым болотцем, удушьем, оврагами, летом

пробивается имя твоё, образуя ландшафты.

〈Ноябрь〉 1963

264

Ещё я свежею печалью

пишу, живу. Ещё, наверно,

дано увидеть над плечами

в снегу Владимирскую церковь

и по зауженным проулкам,

должно быть, выпадет до смерти

шагать бессменным караулом

ненужной памяти вечерней.

И славу Богу!

1963

265

Я, как спора, просплю до весеннего льда,

до ментоловой свежести марта,

когда выгонит в степь, чтобы дальше удрать,

время — лист непросохших помарок.

Когда солнца квадраты, ложась на паркет,

пыль поднимут, как стадо по шляху,

я останусь один там, где царственный кедр,

что ни пень — стародавняя плаха.

И, заткнув топорище за красный кушак,

дровосек, в первородности дятел,

я прикинусь собой и с серьгою в ушах

приценюсь к себе: важно ли спятил?

Там купается соболь в полдневном снегу,

вьются лисы, подобные дыму,

ну а если и впредь я уйти не смогу,

на глаза пятаки положи мне.

Декабрь 1963

266. Охта

Заборы захолустья, за́мки фабрик,

дневной их свет и белые ручьи

сегодня только выпавшего снега

на склоны тихих набережных Охты.

Один я прохожу огромный мост,

всё большее пространство оставляя

там, за собой, где тянутся плоты

запорошённых первым снегом брёвен.

Возможно, что когда-нибудь под старость

я поселюсь на правом берегу,

чтоб видеть баржи в утро ледостава,

расплывшийся под солнцем Петербург.

Декабрь 1963

267

И скорописью не угнаться

за мёртвыми. Свыкаясь, жди.

Виденью лыжника сродни,

петляй по ледяному насту,

где вид застывшего ручья

в себе таит витое имя.

Ночь бденья. Снег идёт. Свеча.

И белым воздухом стоим мы

в открытом зеркале, где час

назад

юродством сада

являлись: Мысль. Письмо. Свеча.

Потёмки перед снегопадом.

Широкой шторою окна

укрывшись, ждало отраженье.

И зимней форточки свежее

была печаль моя слышна.

И силы не было продлить

письма живого начертанья.

Распад. Свеча. Полжизни. Странник.

Окно. И гласная петли.

〈1963?〉

Другие редакции и варианты

(22)

Где лодка врезана в песок

кормой об озеро стуча,

по складню в маленький лесок

журча струилася моча.

Там я надев очки слепца

смотрю на синие картины

и размышляю о скопца

такой бессмысленной кончине.

(26). Подражание

Жене, нежен, посвящаю

Вега рек на гривах свей,

пряжи пчёл лесных — Онега,

нега утренних церквей

возле кром пустынных брега…

И колеблющимся зноем,

утопив стопы в песок,

Вы стояли ланью бега

там, где Вас бог рек стерёг.

(29)

от неподвижного в камнях

в воде плескалось отраженье

лицо червонного коня

казалось пламенем огня —

за ним смещался оружейник

и жук, виляя шлейфом гуда

летел туда широкой грудью

где над водою стрёкот спиц

на крыльях трепеща повис,

и гор костёр, окаменев,

пилою врезался в сон дев,

когда булыжник тряс повозкой

большие осени церквей

и разноцветных лент полоски

порхали в утренней траве,

и колесо озвучив рань

тянуло след свой в Ленкорань,

за ним ступали два быка

качая сонные бока,

и луг печали разных бед

пас думы вечера скелет

ещё не дрогнули ворота,

чтоб устремились в эту щель

жужжанья шерстяных шмелей,

как стража выкрикнула: «Вот он!»

И там, где в маске Арлекина

над током вод склоняясь длинным

туман зари смотрел щадя

в глаза высокие вождя,

тот быстро мысля: ыть — не ыть,

всем как пятак швырнул «Отыдь!»

«Отыдь!» — он рек семье набега

ладонью облепив копьё,

когда увидел сам, как пьёт

конь лик свой, вздрагивая негой

«Я защищаю свой кумыс!» —

сказал он камень поднимая,

и сотни камнем скрытых крыс

рванулись воскресив Мамая,

из переходов хладных нор

они неслись со свистом орд

коней безумьем заражая

и кони трепетно заржали,

срывая свитые стреноги

и гибель сея урожаю

неслись без цели и дороги,

и встретив за узду коня

он целовал лицо огня,

рисуя скачкой очертанья

макета горного хребта

и повторяя тот же танец

набег рванулся по пятам,

небыстрые теряя тени,

там, где в траве звенели деньги

украсив звонов[50] троп бока

〈Август-сентябрь 1965〉

(29)

Они явились, смерды сами,

красивы белыми конями,

и пищей яростных слепней

стояли, спешившись с коней.

Я не успел озвучить мысль,

для битвы камень подымая,

как сотни камнем скрытых крыс

рванулись, воскресив Мамая.

Из переходов тёмных нор

они неслись со свистом орд,

коней безумьем заражая,

и кони с ужасом заржали,

срывая гордости стреноги,

и гибель сея урожаю,

неслись без цели и дороги!

〈Август-сентябрь 1965〉

(40). Лебедь

По лесной воды затонам

Царской лилии — Офелии —

Лебедь плавает бутоном…

Будто слитой со свечи

Утра куколкой в ночи…

〈1966?〉

(46). Утро

каждый лёгок и мал, кто взошёл на вершину холма,

как и лёгок и мал он, венчая вершину лесного холма,

чей там взмах, чья душа или это молитва сама?

нас в детей обращает вершина лесного холма…

— листья дальних деревьев, как мелкая рыба в сетях,

и вершину холма украшает нагое дитя

— если это дитя, кто вознёс его так высоко?

— детской кровью испачканы стебли песчаных осок

собирая цветы, называй их: вот мальва, вот мак,

это память о рае венчает вершину холма

— не младенец, но ангел венчает вершину холма,

то не кровь на осоке, а в травах разросшийся мак

— кто бы ни был: дитя или ангел — холмов этих пленник

на вершине холма опускаешься вдруг на колени

нас вершина холма заставляет упасть на колени

— о, с высокой вершины земля — благодатная пойма

и большие озёра с вершины плоски и спокойны

— отражённая жизнь в зеркалах или снах, на картине

это память о рае, и ангел стоит на вершине

— да, с вершины холма ты увидишь селения рая,

на вершине холма ты лесными цветами играешь[51]

— что бы ни было здесь, отражённому миру — хвала!

свет исходит оттуда, а здесь освещённая тьма

— тишина по утрам — тишина высоты и в картине,

мир покрыт тишиной, когда ты на высокой вершине

— не дитя там, но знак: отражённая плоть — уж не плоть,

не младенец, но знак, знак о том, что здесь рядом Господь

— листья дальних деревьев, как мелкая рыба в сетях,

посмотри на вершины — на каждой играет дитя

— собирая цветы, называй их: вот мальва, вот мак,

это память о Боге венчает вершину холма

1966 год

(53). Мастер

Мастер трет сам.

Ясен кобылу улыбок неся.

Боль. Лоб.

Искать такси!

Дом мод.

Возле леди сидел, ел зов.

Пил вино он. И влип:

отцу пел, инвалиду: «Кабы рад да рыбак» или «А то к ужину унижу кота» 〈или «Кабы рад да рыбак» —〉, удил, а в Ниле пусто!

Потоп. Поплыв, выл поп: «Потоп!»

Толпа — плот.

SOS!

Театр ос — срам! шок! … Кошмар ссор тает: улетел: ууууууууууууууу.

Дал небу бубен, лад,

дуге — гуд,

клопу — полк.

28 декабря 1966

(54). Зоосад

Лев ел.

Во зверь: рев, зов!

А

тюлень не лют,

нежен,

а сила! Ты сыта, лиса?

У ямы — «мяу!»

То не енот,

то кот.

Ишак у каши

тут как тут:

он ест сено.

Не лезь — зелен.

Тужа села рысь: сыра леса жуть.

Не женат, а нежен

около молоко

лакал

ам, ам! мама!

Ворона, а норов.

Мясо лосям,

но и царю рацион.

〈20–22? декабря 1966〉

(58). Сельская драма

Старик сидел на завалинке и чинил дрова,

вокруг него располагались разные слова,

он ждал, что явится неназванное,

и он его наречёт иначе,

так как он сидел и мыслью связывал

то, что Господь от глаза прячет.

Но тут пришла его старушка,

дабы настричь овечной стружки.

От бабы пахло некрасиво

говном, навозом и дерьмом,

о чём старик, слегка грассируя,

подумал, видно, не о том.

Меж тем от речки дуло баней,

из бора веяло грибами,

кого-то светлая душа

паслась, во плоть коня одета,

летела птица смертью лета,

и жабы прятались в ужа…

ангел

О чём бы ты, старик, не думал,

ты будешь дряхлым и угрюмым.

Десницу палкой удлинив,

ступай, старик, к воротам рая

и, может быть, не умирая,

когда-нибудь дойдёшь до них.

старуха

Смотри, старик, как твой рубанок

вьёт из бревна руно баранов,

а я хочу овечью шубу

носить из завитушек дуба.

старик отвечает:

Мы для твоей, супруга, плоти

из дуба кое-что сколотим.

Но это разговор банальный:

мне голос был, велел идти,

отныне горницей и спальней

природа будет мне в пути.

ангел

Дитёй за пухлым мотыльком

иди, втыкаясь костылём

в листву пожухшую, где осень

таит внутри себя икону,

туда, где раненым лососем

дождь рвётся из сетей зелёных.

старуха

Мон шер ами, меня ты бросить

решил, хотя повсюду осень.

Одна, с коровой на руках,

вслед за тобой идти не смея,

останусь я в недоуменьи

зачем я буду жить и как?

〈Ноябрь 1966〉

(67–68)

На небе — молодые небеса,

и небом полон пруд, и куст склонился к небу.

Какое счастье ночью выйти в сад,

с младенчества в котором не был!

Сколь счастливо, что ты в моём саду

свободна так, как будто перед нами

печали общие, одни воспоминанья

и те же розы, что тогда, цветут.

Как этот сад: и ночь его и день —

идёт тебе, высокий, словно ода,

объединяя землю и Эдем

примерно так, как небеса и воды.

Напротив звёзд, лицом к небытию

сколь счастливо лежать в саду глубоком!

Мы здесь вдвоём, и вдвое одиноко,

и вдвое сладок трав ночных уют.

Под куполом небес, накрыты им

со всей землёй и звёздами над нею

от жалости к себе, к тому, что зрим,

к друг другу мы и ближе и нежнее.

Усни, умри до завтрашнего дня,

с тобою, мёртвой, никуда не глядя,

я пролежу всю ночь, пока [не отзвенят

в росе холодной многие цикады.][52]

〈1967〉

(75)

Парк длиною в беседу о русской поэзии,

где я смотрю на себя из окна двухэтажного особняка.

На лугу пасутся девочки, подрагивая нашейными звонками.

Я сижу никак.

Я сижу быстро.

Я сижу сидя.

Я сижу стоя.

Я сижу лёжа.

Я сижу стараясь прямо.

Жена достаёт из прошлого века арфу.

Жалко смотреть на неё: просто Офелия.

Девочки целуют друг друга, увёртываясь.

Все встают, взрослея.

Между тем и этим светлое место для кеглей

и одно отражение на двоих.

Всё это в тени времени,

в тени печали,

в тени большого озера,

запертого на амбарный замок.

Коитус качелей, прибитых к природе дачного участка.

В отдалённом парке разучивают гаммы.

Входит Д.

«Я мрачных дум пригнал отару

с горы усадебных качелей,

прими частично весь подарок,

спросив изящно: „неужели?“

Хочу на грудь я пистолетом

большую розу подарить,

когда цитатой из балета

мелькают бабочки зари…»

Леди К.

На груди моей тоски

светлой радости соски.

Красивый слог красивей лэди,

когда он к месту приложим:

давай куда-нибудь уедем,

мой друг, зову я: «убежим!»

Барон Д.

К природе дачного участка

прибиты милые качели,

на них оставлена перчатка

изящней линий Боттичелли.

Она была бы вам к лицу,

я вас бы в ней повёл к венцу.

〈1967〉

(85)

Обратный путь лежал через поля.

Шёл крупный снег. Уже луна желтела,

деля холмы на тёмный склон и белый,

и мелкий след в кустарнике петлял.

На чёрствый наст ложился новый снег,

то там, то тут топорщилась осока,

и с каждым шагом отставал ночлег,

луна всё время оставалась сбоку.

И потому как ветер дул сильней

— а путь лежал от дома к побережью —

случайный бор всё становился реже,

но вместе с тем росло число камней.

Финляндии полуночный ландшафт

купал в снегу резвящегося зверя,

напоминая диалог о вере,

где каждый думал, что противник прав:

— Бог триедин для слабого ума.

Бог неделённый труден для общенья.

— Поставь свечу на самый верх холма,

огонь даст свет, а там, где свет, там — тени.

— Снег освещает ровно. Бог — покой,

Он вне борьбы, где суета, там — люди,

Христос бы сам на поцелуй к Иуде,

явился бы с открытою тоской.

— Всего владелец, свет создав и тьму,

Господь разбил надел на половины,

одну дал дьяволу, другую Богу-Сыну,

не указав дотошно, что кому.

〈1966〉

(101–102). А. Б. Альтшулеру

〈Москва, до 27 сентября 1968〉

Альтшулер, мой голубчик голубой, ты надо мной поплачь, я над тобой. Спаси меня и я тогда спасу и мысль твою и славу и красу[53]. Твоя краса[54] мне искренне мила, когда за ней два ангельских крыла и чёрный дождь до блеска голубой.

Подуем вместе в дрявый наш гобой[55].

Я в городе в чужом, в чужом дожде, я в нём ищу, хоть нет тебя нигде. Сквозь рубище сентябрьской листвы мне ни тебя не видно, ни Невы[56]. На край земли уедем голубой, чтобы столкнуть друг друга за собой[57]. Друг друга похороним где-нибудь и по сосне посадим в нашу грудь[58]. Деревьями устроенную щель[59] мы облюбуем тотчас под качель для дочек твоих, телом голубых, чтоб видели то звёзды, то гробы. Но уже поздно, милый! за трубой ты слился с небом, столь ты голубой.

Больше, ещё больше служи: и деньги за это платят и нет времени, чтобы пошептать себе на ухо. Могу предложить мизерную халтурку. Кто слышит ля-ля-ля-ля, тот слышит ля-ля-ля-ля, кто слышит ля-ля-ля-ля, тот счастлив ля-ля-ля-ля. Я слышу ля-ля-ля-ля, я счастлив ля-ля-ля-ля, ты слышишь ля-ля-ля-ля, ты счастлив ля-ля-ля-ля, мы слышим ля-ля-ля-ля, мы счастлив ля-ля-ля-ля.

(109)

Приближаются ночью друг к другу мосты.

Блёкнет лучшее золото куполов и садов.

Сквозь пейзажи в постель ты идёшь, это ты

так дрожишь, словно я — птицелов.

Если ты ещё здесь, что же нежен я так?

Так привязан к нагому теплу?

И с одеждой спадает с тебя красота,

и чулок твой блестит на полу.

Я к тебе наклоняюсь, уж ближе нельзя,

но я всё же пытаюсь во сне,

чтобы как-нибудь днём, обнимая себя,

видеть небо, лежать на спине.

〈1968?〉

(115)

〈1〉

Моё веселье — вдохновенье.

Несётся дерева река —

вот так меня читают Боги

в своей высокой тишине.

И долго я смотрел на это,

не зная, как мне хорошо.

Меня туда торопят уши,

где и молчанье не живёт.

〈Лето 1969〉

〈2〉

Моё веселье — вдохновенье.

Играют лошади в Луне, —

вот так меня читают Боги

в своей высокой тишине.

Я думал выйти к океану

и обойти его кругом,

чтоб после жизни восхищаться

его нешутошным умом.

Но дождь, запутавшийся в листьях,

меня отвлёк от тех идей.

Уснув, не перестал я слушать

шумящих лиственных дождей.

〈1969; весна (?) 1970〉

(116–117)

Любовь моя, спи, золотко моё,

вся кожей преатласною одета.

Мы, кажется, уже встречались где-то?

К моим ногам Вы скинули бельё.

Две точки бабочек ночных, украсив ё,

покоя не дают моим сонетам.

Я из небытия в небытиё

Тридцатое проныриваю лето.

А за окном весенних луж лужайки,

и воробей, дворов весенних чайка,

большую лужу невпопад клюёт.

(Хоть повторять нельзя в сонете рифмы,

но я, пленённый Эхо[м] (это нимфа),

я сызнова опять рифмую ё.)

〈Лето 1967〉

(123)

глю-глю

глю-глю-глю,

глю-глю-глю-глю    и

глю-глю-глю-глю-гал:

а также:

гал-гал,

гал-гал-гал    и

глю-гал-гал.

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

глю-гал-глю,

гал-глю-гал,

гал-глю-гал-глю и т. д.

〈1969?〉

(141)

Был каждый день — засмертный день восьмой,

но вот любовь — мне знак, что я не умер.

Красавица, богиня, ангел мой,

исток и устье всех моих раздумий.

Однако, столь привык я к жизни мумий,

так прочно сросся с будущею тьмой!

В тебя влюблён слепец глухонемой:

что толку в радуге и что за радость в шуме?

Но как влюблён! Как ангел мой красив!

Роскошен как оазис губ твоих!

Вид на тебя с небес моей печали,

когда лежишь ты столь обнажена,

что вожделеет

〈Начало 1970〉

(148–149)

〈I〉

Лист 1

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинных рощ, приподнятых холмами.

О, что за благо выпивать в тумане!

Почти такое ж благо как летать.

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

О, что за благо выпивать в тумане,

вот дождь идёт, и мокнет красота

деревьев лиственных, что подняты холмами

Бутыль пуста, зато душа полна

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинных рощ, что подняты холмами.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Лист 2

Не надо ветра — сами шелестят

деревья рослые

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

осенней рощи, поднятой холмами.

И дождь идёт, 〈и〉 мокне〈т〉

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

её деревьев, поднятых холмами.

И дождь идёт, и мокнет красоты,

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота,

и от вина и от холмов в тумане

пить на пейзаже да ещё в тумане

быть может даже лучше чем летать

напротив

О, что за благо пить в таком тумане

О, что за благо выпивать в тумане

напротив облетевшего куста!

Лист 3

Не надо ветра — сами шелестят

дубы и клёны этих мест старинных.

Тут застрелиться можно безоружным.

А выпивать здесь хорошо и нужно

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

Ты видишь нас, идущих вслед за нами?

И дождь идёт, и мокнет красота,

и видим мы, как мы идём за нами.

О, что за благо выпивать в тумане

И дождь идёт, и мокнет красота,

и что за благо выпивать в тумане!

Взгляни назад: там мы идём за нами

Друг, оглянись

Лист 4

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

дубрав и рощ, приподнятых холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота,

и что за благо выпивать в тумане

напротив дятла, неба и куста

мокрых птиц

и крылья мокрых птиц блестят

О, что за благо выпивать в тумане

напротив дятла, чья печаль проста!

И дождь идёт и мокнет красота

дубрав и рощ, приподнятых холмами.

О что за благо выпивать в тумане

напротив одряхлевшего куста

Лист 5

Бутыль пустеет, но

Бутыль пустеет — полнится душа

Деревья тут без ветра шелестят.

Тут застрелиться можно безоружным.

А выпивать здесь хорошо и нужно.

О, лучший друг мой, оглянись назад,

чтобы увидеть пьяными глазами

как по холмам идём идём мы вслед за нами

Бутылка и душа подчинены закону

сосудов сообщающихся

Бутыль пустеет — наполняется душа

В бутылке больше нет вина,

но посмотри на душу — она полна

В бутылке больше нет вина,

зато душа теперь полна

Лист 6

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

Мы тут одни, нам люди — не〈че〉та.

О, что за благо выпивать в тумане!

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Запомни путь слетевшего листа

К осенним небесам подняв лицо

грузинское вино «Ракацетели»

из горлышка мы пьём «Ракацетели»

Запомнив путь слет

Запомни путь слетевшего листа.

Запомни грусть

Лист 7

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота,

и что за благо выпивать в тумане!

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

Кто наградил нас, друг, такими снами!?

Или себя мы наградили сами?

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота

осенней рощи, поднятой холмами.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Мы тут одни, мы людям — не чета.

Лист 8

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами!

Мы тут одни, нам люди не чета.

О, что за благо выпивать в тумане.

Мы тут одни, нам люди не чета.

О, что за благо выпивать в тумане.

Запомни путь слетевшего листа.

А вот и мы, идущие за нами.

Запомни путь, слетевшего листа.

А вот и мы, идущие за нами.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Запомни путь слетевшего листа.

А вот и мы, идущие за нами.

А выпивать здесь то же что летать.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

А выпивать здесь то же что летать.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Чтоб застрелиться тут не надо ни черта

ни тяготы в душе, ни пороха в нагане.

Ни самого нагана. Видит бог,

чтоб застрелиться тут не надо ничего

Лист 9

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

осенней рощи, поднятой холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

Мы тут одни, нам люди — не чета.

О, что за благо выпивать в тумане!

Запомним путь слетевшего листа.

Чтоб застрелиться тут не надо ни черта:

ни тяготы в душе, ни пороха в нагане.

Ни самого нагана. Видит бог,

чтоб застрелиться тут не надо ничего.

Далее — окончательный текст № 148.

〈II〉

Лист 10

Ю. Галецкому

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

лесных деревьев, поднятых холмами.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Пить на пейзаже — что за

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Пить на пейзаже — то же что летать!

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Вписалась бы сюда надгробная плита

Пить на пейзаже

в какой сосуд уместится вино

—

Пить на пейзаже — то же что летать.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Взгляни назад: там мы идём за нами

Чтоб застрелиться тут, не надо ничего:

ни пороха, ни смелости, ни пули.

Лист 10 об. («вверх ногами»)

что выпивать здесь хорошо и нужно,

а застрелиться можно безоружным

Деревья тут без ветра шелестят.

А если ты оглянешься назад,

увидишь, друг, как мы идём за нами.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами

Я умереть хотел не так

Лист 11

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, а

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

лесных деревьев, поднятых холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота

лесных деревьев, поднятых холмами, —

как хорошо в покинутых местах,

покинутых людьми, но не богами!

Чтоб застрелиться тут, не надо и стрелять.

А выпивать здесь — то же, что летать.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Ни ветерка, а клёны шелестят

Деревья тут без ветра шелестят,

а если ты оглянешься назад

увидишь, друг, как мы идём за нами.

Как хорошо в покинутых местах!

Деревья дышат небом и туманом.

Чтоб застрелиться тут, не надо и нагана.

А выпивать здесь — то же что летать.

Деревья на холмах чернеют из тумана.

Скажи, мой друг, кому такими снами

обязаны, мой друг,

Кто наградил нас, друг, такими снами?

в том случае, если мы не придумали их сами

но может быть себя мы наградили сами

Или себя мы наградили сами?

(152)

〈1〉

шуты красоты

пряха страха

прозрачная новобрачная

здания трепетания

Notre Dame создам

рабочий ночи

народ — урод

сны вольны

ревёт пешеход

табуны весны

Сияло сияло

〈2〉

побед нет

музей дней

взыск〈уй〉 поцелуй

все в колесе

страны — балаганы

пиво красиво

вежды надежды

мгла зла

чист лист

щель шмель

〈3〉

повсюду буду

гвоздика лика

сыта нищета

упрямые храмы

чуткими проститутками

столетий сети

блаженная вселенная

беспечность вечности

«свободу небосводу!»

отрава славы

〈4〉

струй приказание

сила лобзания

прозрачная новобрачная

лучи молчания

здания трепетаний

мечта слепоты

утёс слёз

здания страдания

убранства христианства

ловец сердец

иди впереди

миры снов

крика миг

бессилье пыли

тишина вышины

века тоски

до свиданья, страданья!

узоры гор

красота темноты ночной

ночное дерево и тяжесть листьев

гений сновидений

пряха страха

шуты красоты

ряды Христов

весна жены

совершенство блаженства

дробя себя

пройти пути

братья по проклятью

познание изгнания

борьба в гробу

задача плача

(155–157). 〈Из Бальмонта〉

〈1〉

Я с каждым могу говорить,

я не знаю, что такое презрение,

я не могу понять, как можно ненавидеть.

Заглянул в душу —

жемчужные тона картин венецианских:

терцины от полюса до полюса,

от полюса до полюса — слепец.

〈2〉

Неразлучные два трупа над болотом.

Над болотом — ведьма.

Хорошо ли тебе в пожаре, девица?

Сумерки.

Успокоение.

Вербы цветок.

〈3〉

Сумерки.

Успокоение.

Вербы цветок.

Нереида,

я больше не люблю её:

весёлый дождь

у ног твоих!

〈4〉

Камень скал — воля.

Воздушный храм новолуния.

Прерывистый шелест дождя.

Эхо рассвета — закат.

Нереида,

я больше не люблю её.

〈5〉

Чёрный и белый вечерний час.

Стихи мои.

Изгнанные в города молчания:

о Сапфо, хоть раз…

Маятник жизни — память:

тумммм

тумммм

тумммм

тумммм

(164)

Она удалялась в сторону неба.

Её становилось всё меньше и меньше.

Её становилось всё меньше и меньше.

Но когда и вовсе не стало,

она была всё так же [восхитительна].

Она была:

деводеревом

девооблаком

девоюношей

девоангелом

девоночью

девоутром.

Я сочинил песню из вот каких слов:

плоть, сад, плоды, великолепный, прекрасный, счастливый, синий, голубой, губы, Таити, я, лето, быть, гора, вершина, тихо, делать, юг, богоухать, они, лежать, стоять, ты, рядом и несколько предлогов.

Получилось так:

«В поцелуях неустанны[60]

твои губы молодые.

Твоя плоть богоуханна,

как сады и как плоды их.

Я стою перед тобою,

как лежал бы на вершине

той горы, где голубое

тихо делается синим.

Что счастливее, чем садом

быть в саду? И летом — летом?

Если даже просто рядом

всякий раз великолепно!»

Великорадостная великомученица

великомучимая великорадостница

великовеликая!

(169–174). 〈Запись бесед (первая редакция)〉

— 1 —

Чем не я этот мокрый сад под фонарём, брошенный кем-то возле чёрной ограды?

Мне ли забыть, что земля внутри неба? А небо — внутри нас?

И как излечиться от небезумия? Где путь из него?

И кто подползёт под черту, проведённую как приманка?

И кто не спрячется за самого себя, увидев ближнего своего?

Я, — ОТВЕЧАЕМ МЫ.

Ведь велико желание помешаться.

Запертый изнутри, в одиночку

возвожу себя в сан Господа, чтобы взять интервью у Бога.

Больно смотреть на жену: просто Офелия, когда она достаёт из прошлого века арфу, пытаясь исполнить то, чего не может быть.

Или вырыть дыру в небе.

На белые костры церквей садятся птицы, вырванные из ночи.

Или в двуречье одиночества и одиночества, закрыв ладонями глаза, нарушить сон сов

что эту тьму приняв за ночь

пугая мышь, метнутся прочь.

На лугу пасутся девочки, позвякивая нашейными звонками.

Где нищий пейзаж осени приподнят старым дождиком, там я ищу пленэр для смерти.

И ем озёрную воду, чтобы вкусить неба.

Свистнув реки по имени, я увожу их вместе с пейзажами.

И ем озёрную воду, чтобы вкусить неба.

Все мы подобны земле: червивы снаружи, но внутри нас чистый огонь и свет.

И как уберечь твою красоту от одиночества?

Они явились, смерды сами,

красивы белыми конями,

и пищей яростных слепней

стояли, спешившись с коней.

Я не успел озвучить мысль,

для битвы камень подымая,

как сотни камнем скрытых крыс

рванулись, воскресив Мамая.

Из переходов тёмных нор

они неслись со свистом орд

коней безумьем заражая

и кони с ужасом заржали

срывая гордости стреноги

и гибель сея урожаю

неслись без цели и дороги.

— 2 —

(партита № 6

партита № 6

номер шесть

номершесть номершесть

номершестьномершестьномершестьномершесть

номершестьномершесть)

Или вырыть дыру в небе.

Многократное и упорное: не то, не то, не то, не то

Многократное и упорное: то, то, то, то, то, то

Смолчал: нет ничего вкуснее своего тела.

Ужаснулся:

суров рождения закон

и он не я, и я не он

Лицо на нём такое, будто он пьёт им самую первую воду.

Его рукой —

немногие красавицы могли бы соперничать с ней —

я гладил всё,

как дворецкий, выкрикивая имя каждого:

— собирая цветы, называй их: вот мальва! вот мак!

Гладил по голове: сердце чьей-то дочери,

своё старое засушенное между страниц стихотворение,

голову приятеля, голову приятеля, голову приятеля.

Буквально надо всем можно было разрыдаться.

Сегодня я целый час проходил мимо одного слова.

Сегодня я целый час проходил мимо одного слова.

Уже не говорили — передавали друг другу одни и те же цветы.

Иногда брали маски с той или иной гримасой или просто указывали на ту или другую, чтобы не затруднять себя мимикой.

Но вырвать из цветка цветок

кто из беседующих мог?

И я понял, что нельзя при дереве читать стихи.

И дерево при стихах.

И дерево при стихах.

И дерево при стихах.

— 3 —

Увеличив глазом бэби

мир обыденного глаза

он, возможно, здесь и не был:

просто умер он не сразу.

И если был он где, то возле

своего сидел кургана,

где пучеглазые стрекозы

ему читали из «Корана»,

и где помешанный на нежном

он шёл туда, ломая сучья,

где был беседой длинной между

живую кровь любивших чукчей,

и там, где маской Арлекина

заря являлася в тумане,

как тучный ворон на кургане,

он там, где не был — всё покинул.

И умер сам. К чему рыданья?

В его костях змеятся змеи

и потому никто не смеет

его почтить засмертной данью.

— 4 —

ВСАДНИКИ.

Всадники на девушках.

Всадники на жуках.

Всадники на крыльях.

Всадники качелей.

Всадники на самих себе.

Всадники джаза.

Кунстман.

Шумел, создавая вокруг себя тишину.

Шумел, чтобы создать тишину.

И пил из саксофона.

И пил из саксофона.

И пил из саксофона, поддерживая флейту

скрипками.

Кунстман.

Миномёты мыслей обстреливали мою лексику.

Очарован тот картиной,

кто не знает с миром встреч:

одиночества плотиной

я свою стреножу речь.

Кто стоит перед плотиной,

тот стоит с прекрасной миной:

рои брызг и быстрых радуг

низвергают водопады.

На другом берегу листвы — нет, на другом берегу реки,

в его листве я заметил ящерицу — что это была за встреча!

Софья Кунстман.

Софья Мелвилл.

Софья Рита.

Софья Михнов.

Полусофья Швейгольц.

Полусофья Альтшулер.

Софья Галецкий.

Софья Пушкин.

Софья Господь Бог.

Пустые озёра весов взвешивали миры и были в равновесии.

— 5 —

Дерево о дерево — звук. Меч о меч — звук.

Молчание о молчание — звук.

Вот двое юношей бородоносцев.

Вот двое юношей думоносцев.

Вот юмор Господа Бога: закись азота!

И я восхитился Ему стихотворением:

— Не куст передо мной, а храм куста в снегу

и пошёл по улице, как канатоходец по канату,

и забыл, что я забЫл,

и забыл, чтО я забыл.

Два фаллические стража

по бокам большой залупы:

то Мечети главный купол

в дымке длинного пейзажа.

Чёрный воин в медном шлеме —

так мне виден Исаакий,

и повсюду вздохи, шелест,

будто рядом где-то маки.

Вот стрекоза звуколетит.

И всё летящее летит.

И всё звучащее звучит.

— 6 —

трактат

Чья-то           бабочка        летит

Всюду             бабочка        летит

Неба               бабочка        летит

Михнова        бабочка        летит

С небом         бабочка        летит

Славы            бабочка        летит

Верхом на     бабочке        летит

В виде            бабочки        летит

Возле              бабочки        летит

На крыльях   бабочки        летит

Звуком           бабочки       летит

Мыслью          бабочки       летит

На фоне          бабочки       сидит

На небе           бабочка        сидит

ВСЕ БАБОЧКИ ВЫЛЕТАЮТ,

ВСЕ БАБОЧКИ УМИРАЮТ!

— 7 —

А я становился то тем, то этим, то тем, то этим,

чтобы меня заметили,

но кто увидит чужой сон?

Я вышел на снег и обмер:

— Какое небо! Свет какой!

Рядом была мастерская цветов.

И я узнал то, что люди узнают только после их смерти.

И улыбнулся улыбкой внутри другой.

И улыбнулся улыбкой внутри другой:

— Какое небо! Свет какой!

Рядом была мастерская по ремонту цветов.

А ведь это я стоял тем словодувом, что стоял

по колено в небе, выдувая большие объёмные слова

в виде пустых шаров и сосудов,

и любил горе моей жены, оплакивающей мою смерть:

Дыханье озвучив свирелью

над ней дитя летает трелью,

и рядом бор, где ей видны

и утро, и цветы воды,

и листья, дум её друзья,

и звери с мордами лося,

чьи разветвляются рога,

как остов древнего цветка.

Там лебедь, плоть её печали,

то острова небес качает,

то к водам голову склоня,

в них видит белого коня.

— 8 —

Индивидуальный язык, какой он?

И больно ли бутону, когда он открывается?

А когда закрывается?

А когда открывается?

А когда закрывается?

А когда открывается?

Все мы в одном хороводе, но у каждого свои па.

Танцуя в Летний сад войдём,

где час до нас, себя купая

в закате, дева молодая

собой купала водоём.

Мера — ведро.

Эпитет — прекрасный.

Когда наступает утро, тогда наступает утро.

Из своих тридцати лет тысячу я ничего не видел.

сонет

Есть между всем молчание. Одно.

Молчание одно, другое, третье.

Полно молчаний. Каждое оно

есть матерьял для стихотворной сети.

А слово — нить. Его в иглу проденьте

и словонитью сделайте окно:

молчание теперь обрамлено,

оно — ячейка невода в сонете.

Чем более ячейка, тем крупней

размер души, запутавшейся в ней.

Любой улов богатый будет мельче,

чем у ловца, сумеющего сметь

гигантскую связать такую сеть,

в которой бы была одна ячейка.

(173)

Трактат № 1

Чья-то           бабочка        летит

Всюду             бабочка        летит

Рядом             бабочка        летит

С небом         бабочка        летит

Неба               бабочка        летит

С неба            бабочка        летит

В небе            бабочка        летит

Славы            бабочка        летит

В виде            бабочки        летит

На фоне         бабочки        лежит

С неба            бабочка       глядит

На небе          бабочка        сидит

ВСЕ БАБОЧКИ ВЫЛЕТАЮТ

ВСЕ БАБОЧКИ УМИРАЮТ!

(257). Хокку

СОБОР НА СОЛНЦЕ (слышишь,

в борт струят удары сны озёр,

сирень, где украшает шум

жуков, — и там я однодум)

КРУГОМ ЖЕ ТЕНЬ (забитый дом,

усадьба, особняк, кругом,

я — не хочу, ушёл в песок,

контрасты: нем и солнцепёк)

И САД ОТКРЫТ (заклад погони,

я настигал убежищ отдых:

паслись, оглядываясь, кони,

озёр укатанные воды

являли карточною дамой

леса прибрежные села.

Возившийся цветка пчела

подобен был объёму храма

и, словно новая Афина,

вся перепачкана пыльцой,

она взлетала там, где вина

бродили в погребке лесном)

〈1963; 1966?〉

(266)

Вдоль ветряной воды туманной,

у нежилых дворцов, заборов захолустья,

низкий кустарник вдоль каналов узких,

чёрные деревья зимним утром, ранним —

предрасполагают к следующим, примерно, мыслям:

мучительно приближаться к истине и картине,

к женщине и так далее,

мучительно приближаться

ко всему, что суще.

И ещё короче: мучительно приближаться.

Вот засыпают люди, каждый в своём жилище,

если шире — в своей округе,

и, продолжая дальше,

в стране своей, в части света, в галактике, во вселенной.

Отсюда вывод: все мы, как и было издревле,

спим мы одним стадом, ничем не прикрыты,

одиноки в пространстве, где-то на окраине мира,

посреди болотных туманов, низкого кустарника,

у морских заливов,

без стен и крыши.

Даже в больших городах, в часы дедовского полдня

просматривается эта картина мира.

Вот, примерно, то, о чём я подумал,

стоя над ветряной водой туманной,

у нежилых дворцов, заборов захолустья.

1962

Примечания

От составителей

До 1978 года архив Леонида Аронзона хранился у его вдовы, Р. М. Пуришинской. В 1972 году Вл. Эрль предложил свою помощь в разборе бумаг и занимался ими вплоть до отправки их за рубеж. — Рита Пуришинская планировала уехать за границу на излечение и, воспользовавшись частными каналами, отправила вначале архив. От плана отъезда впоследствии пришлось отказаться. — В результате полностью скопированный архив, кроме некоторых личных бумаг (в 1978 году помощь в копировании оказывали С. Сигей и Б. Ванталов), оказался в собрании Эрля. Параллельно обнаружился ряд машинописей и подборок в частных собраниях. С 1978 по 1992 год хранительницей архива Аронзона была подруга Риты Пуришинской Ирэна Ясногородская (Орлова), которая в 1992 году передала его брату поэта В. Л. Аронзону, к этому времени эмигрировавшему в США. Все свои материалы В. Л. Аронзон любезно предоставил составителям настоящего издания. При этом выяснилось, что в результате перевозок по нескольким континентам архив понес значительные потери (к счастью, восстановимые благодаря копиям Эрля). В 2005 году архив был передан В. Л. Аронзоном в дар известному своей уникальной коллекцией самиздата историческому архиву Forschungsstelle Osteuropa при Бременском университете и образовал в его составе фонд 180.

Наследие Аронзона насчитывает около шестисот произведений разных жанров. Многие из ранних (до 1964 года) стихотворений сам поэт признавал незрелыми и неудачными: часто на полях машинописей мы встречаем пометки «в черновики», «не надо» или даже «в дрянь». Однако при этом Аронзон их сохранил (см. описание машинописных подборок в приложении к примечаниям, т. 2, с. 293 настоящего издания). Ряд произведений не окончен, многие носят, так сказать, служебный характер (черновики, материалы «на будущее»), есть и откровенная «халтура» (киносценарии, некоторые стихотворения для детей или написанные в расчете на публикацию, — к счастью, неосуществившуюся). Последней авторской волей Аронзона приходится считать список стихотворений, составленный поэтом в сентябре 1970 года (см.т. 2, с. 302 настоящего издания).

Аронзон опубликовал в официальной печати всего лишь пять стихотворений: «Кран» (№ 301) в газете «Комсомолец Узбекистана» и четыре стихотворения для детей в альманахах «Дружба» (1967; 1969). Предполагаемая публикация в альманахе «Молодой Ленинград» не состоялась. Намного больше было опубликовано в машинописных изданиях — четыре стихотворения в московском журнале «Сирена» (1962) и двенадцать в рукописном альманахе «Fioretti» (1965).

Все остальные публикации были уже посмертными. Сначала появились стихотворения для детей («Литературная Россия», 5 марта 1971), а в 1976 году и «взрослые», одновременно за рубежом и в СССР (в журналах «Время и мы» и «Студенческий меридиан»). Однако творчество Аронзона оставалось в первую очередь достоянием самиздата. К сожалению, источниками большинства публикаций (в частности, и первой книги Аронзона, выпущенной в 1979 году Еленой Шварц в качестве приложения к журналу «Часы»), были позднейшие, не всегда аккуратные копии. Снабженный подробными примечаниями Вл. Эрля и обширной вступительной статьей А. Степанова сборник, также вышедший приложением к журналу «Часы» в 1985 году, в силу своего самиздатского происхождения широкому читателю остался недоступен. Неизвестной долгое время оставалась и судьба архива поэта.

Настоящее собрание произведений — наиболее полное и первое научно подготовленное издание Аронзона. Основной его задачей было введение в научный и читательский оборот максимально полного свода сочинений поэта в подлинных, критически выверенных авторских редакциях.

При составлении собрания мы, разделяя уже сложившуюся точку зрения, сочли возможным нарушить принятый в научных изданиях сквозной жанровохронологический принцип и поместить раздел стихотворений 1956–1963 вслед за стихотворениями 1964–1970 годов, книгами «AVE» и «Запись бесед», представляющими собой особые авторские жанры. Завершают основное собрание поэмы, пьесы и проза. В приложения нами помещены стихотворения шуточные, «в альбом» и «на случай», а также написанные в соавторстве; пять писем и богатый автореминисценциями неоконченный киносценарий. Более ста произведений печатаются впервые.

За рамками собрания остались письма сугубо личного и/или делового характера и записные книжки Аронзона (вкупе с содержащимися в них текстами), публикация которых, в силу их жанрового своеобразия и необходимости обширнейшего комментария — дело отдельного издания. Неизданными остаются также около двухсот произведений, не представляющих интереса для широкого читателя: во-первых — неоконченные произведения и наброски, во-вторых, — часть ранних стихотворений и прозы, стихотворения для детей и сочинения «на заказ». Так, за пределы настоящей публикации вынесены несколько машинописных книжек 1959–1960 годов, озаглавленных «Рассказы Леонида Аронзона», а также рукописная книжка двадцати двух стихотворений, озаглавленная «Аронзон Леонид (Мартин Рудонег). Избранные стихи. Фантазии на тему тоски. Самоиздат 〈sic!〉, 1956». Ныне эти материалы опубликованы И. С. Кукуем в двух выпусках парижского альманаха «Библиограф» (вып. 31, 2005 и 42, 2006).

Источником всех публикуемых произведений (кроме стихотворения «Кран», № 301, рукописи которого не сохранилось) служит исключительно собрание В. Л. Аронзона и дополняющие его собрания В. И. Эрля и Ф. И. Якубсона; эти источники специально не оговариваются. При подготовке собрания была проведена тотальная сверка и учет всех имеющихся вариантов и копий из частных собраний. Впервые в настоящем издании предпринята попытка описания наследия Аронзона с учетом всех имеющихся вариантов и редакций. Основной проблемой, стоявшей перед нами, было определение окончательного текста произведений. В силу отсутствия прижизненных публикаций и внезапной трагической кончины автора за окончательный текст принималась последняя авторизованная машинопись (чаще всего Аронзон писал прямо на пишущей машинке) либо перебеленные рукописи (как, например, в блокнотах 3, 4 и 5). В связи со спецификой творческого процесса Аронзона мы считаем нужным ввести термин «машинописный автограф» (маш. авт.) — в отличие от просто черновика или наброска на машинке, зачастую это единственный источник того или иного текста, «в реальном времени» отображающий историю его создания, — см. стихотворения «Боже мой, как всё красиво!..» (№ 143), «То потрепещет, то ничуть…» (№ 144) и «Как хорошо в покинутых местах!..» (№ 148). В подобных случаях окончательный текст — предмет текстологической реконструкции. Поскольку наследие поэта в известной степени представляет собой work in progress (Аронзон часто возвращался к тому или иному тексту, переделывая его при перепечатке или составлении подборки), практически все расхождения представлены в примечаниях; особо важные варианты произведений выделены в раздел «Другие редакции и варианты» (ДРиВ). Для удобства читателей пронумерованы строки стихотворений, насчитывающих 25 и более строк.

Ошибки и неточности в первых (и дальнейших) публикациях в примечаниях не указываются. Зачеркнутый автором текст приводится в квадратных скобках; редакторские конъектуры даются в угловых скобках. Подстрочные ссылки в тексте, не оговоренные как редакторские, принадлежат Аронзону. Орфография и пунктуация произведений, в том числе и употребление заглавных и строчных букв, приведены к современным нормам. Сохранены и никак не оговариваются отдельные авторские написания (например, «по над-берегу», «неушто»). Многочисленные пунктуационные расхождения отдельных редакций учитывались, но в примечаниях не описывались; явные ошибки, описки и опечатки исправлены безоговорочно. В отличие от основного корпуса, в разделе ДРиВ и в разночтениях, приводимых в примечаниях, воспроизводятся авторские орфография и пунктуация.

В ряде случаев проблематичной оказывалась датировка. Аронзону было свойственно указывать более ранние даты (своеобразная характеристика собственных произведений как «давнишних»). Зачастую правильную датировку удавалось установить по авторским подборкам или текстам, размещенным на том же листе или его обороте. Также отнести машинописи к тому или иному периоду времени позволяет бумага: во второй половине 1963 года предпочиталась плотная бумага «половинного» формата, а в конце 1966 или начале 1967 года Аронзон подготавливал ряд стихотворений для перепечатки, распечатав их «в подбор» на тонированной бумаге. В июле 1969 года Аронзон поменял шрифт своей пишущей машинки на более крупный; тем самым машинописи с крупным шрифтом определялись как наиболее поздние. К позднейшему времени относятся и тщательные (полупечатными буквами) автографы тушью. Ценнейшими источниками датировок были также дневник Риты Пуришинской и записные книжки самого автора. В 1983 году А. Б. Альтшулер, просматривая собрание Вл. Эрля, сообщил многие ранее неизвестные даты. В случае отсутствия объективных критериев мы руководствовались в датировке тематической или «поэтологической» схожестью стихотворений. В тех случаях, когда дату написания текста, отсутствующую или намеренно искаженную, удавалось установить хоть и предположительно, но достаточно точно, она дается в угловых скобках; сомнительные датировки даются также в угловых скобках, но сопровождены вопросительным знаком. В случае значительной поздней переработки текста (см. «Август», № 199) нами дается двойная датировка.

Примечания к каждому произведению открываются указанием на первую публикацию[61], а затем — через точку и тире — указывается источник, по которому произведение печатается. Ниже под римскими цифрами перечисляются все известные ныне рукописные материалы и приводятся их разночтения; примечания к произведениям, представленным в разделе ДРиВ, отмечены астериском (*) рядом с их порядковым номером.

Завершают примечания необходимые историко-литературные комментарии, в которых даются краткие биографические сведения о лицах из круга Аронзона (зачастую являвшихся персонажами его произведений), раскрываются источники цитат и аллюзий. При комментировании нами учтены и цитируются как опубликованные разыскания и отдельные наблюдения, так и устные воспоминания и свидетельства. Различные выделения (курсивы, подчеркнутое, разрядки и т. д.) в приведенных цитатах унифицируются и даются разрядкой. Поскольку уровень автоцитирования у Аронзона необыкновенно высок, указываются лишь буквальные повторения на уровне строк — выявление пересечений сюжетов или художественного плана текстов остается за рамками настоящего издания. Мифологические, библейские и исторические имена и события, сведения о которых нетрудно найти в общедоступных энциклопедических изданиях, в большинстве случаев не комментируются.

* * *

В заключение считаем своим приятным долгом высказать глубочайшую признательность за бескорыстное предоставление материалов своего собрания и ценные советы при подготовке настоящего издания старшему брату поэта В. Л. Аронзону; за сохранение и предоставление материалов поэта — о. Алексию (Д. Б. Макринову), А. Б. Альтшулеру, А. С. Антонову, В. Я. Бытенскому, А. В. Гайворонскому, Ю. В. Гблецкому, А. Давыдову, А. С. Заблоцкой, И. А. Орловой, Б. Ю. Понизовскому, К. Я. Пулавской, Э. С. Сорокину и Ф. И. Якубсону, а также Историческому архиву Forschungsstelle Osteuropa при Бременском университете в лице Г. Г. Суперфина.

Сердечно благодарим за советы, замечания и непосредственную помощь в работе на всех ее этапах В. Н. Аземшу, А. А. Артамонову, А. Б. Альтшулера, М. Е. Аронзон, А. И. Бабушкина, Р. В. Белоусова, А. Г. Волохонского, Л. А. Доронину, Е. А. Звягина, Л. В. Зубову, О. Э. Карпееву, О. А. Киреева, К. К. Кузьминского, Э. Н. Липпа, Б. Е. Лихтенфельда, В. Н. Маринина, И. А. Мельца, Н. И. и С. И. Николаевых, Т. Л. Никольскую, Г. А. Орлова, В. О. Петрунина, И. Л. Полотовскую, Р. М. Пуришинскую, А. Б. Ровнера, О. А. Седакову, Н. В. Скворцову, А. К. Славинскую, Э. С. Сорокина, А. И. Степанова, Г. Г. Суперфина, Т. А. Суслову, Е. Н. Фанайлову, Л. П. Хайкину, А. Л. Хвостенко, Ю. М. Шмерлинга, Ф. И. и М. Ф. Якубсонов.

Список сокращений

АА

Александр Борисович Альтшулер (р. 1938) — поэт, один из ближайших друзей ЛА.

авт. маш.

авторизованная (правленая) машинопись

АГ

Антология Гнозиса: Современная русская и американская проза, поэзия, живопись, графика и фотография. В 2 т. — Т. 2. Нью-Йорк, 1982.

Ап-77

Аполлонъ-77. Париж, 1977. — Historisches Archiv der Forschungsstelle Osteuropa (Bremen, Deutschland).

Б-92

Архив М. С. Сергиенко (фонд 92), — машинописи (авт. копии) ст-ний ЛА. Минна Стефановна Сергиенко (Попенкова, р. 1937) — библиограф, активная участница неофициальной московской литературной жизни 1950–1960-х гг. ЛА познакомился с М. С. Сергиенко летом 1961 г., а свои ст-ния, вероятно, подарил или оставил ей, будучи в Москве в 1968 г.

ВА

Виталий Львович Аронзон (р. 1935), старший брат ЛА.

вар.

вариант

ВЕК

ВЕК (Вестник еврейской культуры). Рига, 1991, № 5(8).

ВИ

Виктория Леонидовна Иерихонова (1934–1988), подруга РП, профессиональная машинистка; в 1960-е годы жена театрального режиссера Б. Ю. Понизовского, с 1973 г. жила в Иерусалиме.

ВиМ

Время и мы: Журнал литературы и общественных проблем. № 5. Иерусалим, 1976 (март).

вм.

вместо

ВЭ

Владимир Эрль (р. 1947) — поэт, текстолог; в 1965–1967 гг. друг и постоянный посетитель ЛА.

Главы

Степанов А. Леонид Аронзон: Главы о поэтике // *Митин журнал. № 4. Л., 1985, июль — авг. С. 110–200. Уточненный вариант см.: http://www.alestep.narod.ru/critique/index.htm

Гн-79

Gnosis/Гнозис. № V/VI. NY, 1979.

Гн-96

Gnosis/Гнозис. № XI. NY; M.,1996.

Голос

Голос. Л., 1978, вып. 1 (январь). — Здесь и далее машинописные издания отмечены звездочкой.

ДиМ

*ДиМ: Девочкам и мальчикам. № 4. [Л., 1986].

Евр.

*Евреи в СССР: Сборник материалов по истории, культуре и проблемам евреев Советского Союза. № 16. М., 1977 (декабрь).

загл.

заглавие

Избр-79

*Аронзон Л. Избранное / [Сост. Е. Шварц]. Л., 1979. (Лит. приложение к журн. «Часы»). 58 + 3 с.

Избр-85

Аронзон Л. Избранное / [Сост. Е. Шварц и И. Орловой]. Иерусалим: Малер, 1985. 67 с.

Избр-94

Аронзон Л. Избранное. [Изд. 3-е, расширенное и пересмотренное] / Сост. и послесл. Е. Шварц. СПб.; Франкфурт-наМайне: Камера хранения, MCMXCIV. 105 с.

ИЛЧ

*Историко-литературные чтения на 1980–1981 годы: Н. С. Гумилев. [Л., 1982].

Л

— *Лепта: [Антология. Л., 1975].

л.

лист (листы)

ЛА

Л. Аронзон

Лепрозорий

*Кузьминский К. [сост.]. Лепрозорий-23: Опыт современной прозы. СПб., 197[5].

Литератор

Литератор: Газета писателей СанктПетербурга. 1991. № 40(94), октябрь.

маг.

магнитофонная запись чтения произведений, сделанная самим ЛА.

маш.

машинопись (машинописный)

маш. авт.

«машинописный автограф»

маш. АД

машинописи и автографы, подаренные автором Анатолию Давыдову, с которым ЛА познакомился в 1968 г. Позже А. Давыдов эмигрировал (оставшись в Японии, где попросил политическое убежище), возвратив перед отъездом рукописи РП.

назв.

название

недат.

недатированный

НС

Эрль Вл. Несколько слов о Леониде Аронзоне // *ИЛЧ. С. 304–317. То же: Вестник новой литературы. № 3. Л., 1991. С. 214–226.

ОК

*Обводный канал: Литературнокритический журнал. № 3. Л., 1982.

Острова

*Острова: Антология ленинградской неофициальной поэзии. Л., 1982.

печ.

печатается

ПЛА

*Памяти Леонида Аронзона: 1939–1970–1985. Л., 1985, октябрь. (Лит. приложение к журн. «Часы»).

посв.

посвящение

публ.

публикация (публикуется)

ред.

редакция

РП

Рита Моисеевна Пуришинская (26.XI.1935–20.VII.1983).

СБ

Аронзон Л. Смерть бабочки. С параллельными переводами на английский язык Ричарда МакКейна / [Сост. В. Андреева и А. Ровнер]. [М.]: Gnosis Press & Diamond Press, [1998]. 172 с.

Сирена

*Сирена. № 2. Москва; Рига; Одесса; Питер; Таллин, 1962 (июль). — Без пагинации.

СМ

Студенческий меридиан. М., 1976. № 4.

Смена

Смена. Л., 1991. № 125, 1 июня. — Машинописная брошюра (двенадцать сложенных вдвое листов, т. е. 24 листа; обороты пустые). Заглавие (л. 1): «Сонеты» (1969).

Ст-90

Аронзон Л. Стихотворения / Сост. и подг. текста Вл. Эрля. Л.: Ленинградский комитет литераторов, 1990. 80 с.

ст.

стих (строка ст-ния)

ст-ние

стихотворение

Топос

Аронзон Л. Стихи / Сост. и подг. текста И. Кукуя // Топос: Литературнофилософский журнал. 11.03.2004. — http://www.topos.ru/cgi-bin/article.pl?id=2132

Транс.

— *Транспонанс. [Ейск], № 21 (1984. № 2, февраль — март).

«37»

*Тридцать семь. № 12. 1977, осень.

«1958–1968»

Машинописная книжка в матерчатом переплете (на листах половинного формата); 36 ненумерованных листов. Изготовлена РП в качестве подарка к десятилетию со дня свадьбы. Несколько текстов правлены автором. Титул (л. 1): «Леонид Аронзон. 1958–1968. Ленинград, ноябрь 1968». В наст. время местонахождение неизвестно.

«1961»

Сброшюрованные (сшитые скрепками по левому полю) авторские машинописи; несколько ст-ний с рукописной правкой. 35 ненумерованных листов на разной бумаге. Рукописная обложка: «Аронзон Л. 1961 г.».

«1961» (АЗ)

Машинописи — чистовые копии (не авторская перепечатка, не первый экземпляр). 32 нумерованных листа; страницы 24 и 29 отсутствуют. Титул (на машинке автора): «Л. Аронзон. 1961 год». Сборник, очевидно, составлен автором: по составу практически идентичен «1961», хотя ст-ния расположены в ином порядке. Сборник был подарен А. С. Заблоцкой; в наст. время находится в ее собрании (Санкт-Петербург). На обороте титула дарственная надпись: «Милой, премилой девочке. Л. Аронзон март 1962 г.».

«1963» (АЗ)

Машинописи — чистовые копии. 44 ненумерованных листа на плотной бумаге половинного формата. Принадлежат& А. С. Заблоцкой. Порядок ст-ний, вероятно, был перепутан владелицей; например, ст-ние «Лесничество» («Июль, воздухоплаванье, объём…») разделено на два: начало ст-ния (две первые строфы) находится на л. 1, а окончание — на л. 33.

УГЛ

Кузьминский К. К. и Ковалев Г. Л. [сост.]. У Голубой Лагуны: Антология новейшей русской поэзии. Т. 4 А. Ньютонвилл, Мэсс., 1983.

ФЯ

Феликс Израилевич Якубсон (р. 1941) — кинорежиссер, второй муж РП.

Ч-77

— *Часы. № 7. Л., 1977.

Ч-85

*То же. № 56. 1985 (июль — август).

Chemiakin

M. Chemiakin. St. Petersbourg. Paris, 1976. — Каталог выставки (февр. — апр.).

Fioretti

*Fioretti: Литературный альманах. СПб.: Народное просвещение, 1965. — Без пагинации.

R

Reflect… Куадусешщт [Reflection], № 17 (24). Chicago, 2004.

Комментарии

«Материалом моей литературы…»

ПЛА, с. 158. — Автограф в дневнике РП (собр. ФЯ).

Первоначально этот блокнот-ежедневник на 1966 год использовался ЛА как рабочая тетрадь, затем стал гостевым альбомом: в течение апреля в него вписали свои ст-ния АА, Анри Волохонский, Роман Белоусов, сам ЛА (№ 36), РП, ВЭ и Дмитрий Макринов. К октябрю блокнот поступил в безраздельное распоряжение РП. Публикуемая запись сделана на странице, датированной 8 апреля 1966 года.

Стихотворения, 1964–1970

1. «Есть в осени присутствие зеркал…»

ВиМ, с. 97; СМ, с. 29. — Авт. маш.

Ст-нию предшествуют зачеркнутые загл. «Зеркала» и вступит. ремарка: «Нарцисс-покойник наставлял нас: „Впредь остерегайтесь в зеркала смотреть!“»

13:

а) [Кусок Невы, осколок наводненья]

б) [река больная давним наводненьем.]

в) [Нева больная давним наводненьем.]

Ср. со ст-нием Ф. И. Тютчева «Есть в осени первоначальной…». Объём их мнимый в воздухе осеннем. — См. примеч. к № 47, 256 и 261. Охта — отдаленный от центра район Санкт-Петербурга, названный так по одноименной реке. Описанию Охты посвящено ст-ние № 266.

2. Комарово

ОК, с. 287. — Маш.

I. Маш. без загл. и посв.

II. Идентичная маш. без посв., загл. вписано РП.

III. Наиболее ранний недат. маш. список без загл., с посв. Ст-ние разбито на пять строф.

5–8:

и возле дома, там, где воздух сквозь

рисунок птиц синюшнее бессонниц,

венознее, чем крылья у стрекоз,

стоите Вы, глаза закрыв ладонью,

10: всего квартал какой-нибудь до центра,

18: листок свечи, журнал, ничто не гонит,

13: террасы, бор и окна широки,

17: где всё, что есть там, вам передалось,

IV. Маш. с загл., без посв.

Комарово — поселок на побережье Финского залива, где у А. А. Ахматовой была дача от Литфонда (знаменитая «Будка»). См. также № 220 и примеч. Фонтан во льду, как утренний подсвечник. — Ср.: «Подсвечник, как фонтан оледенелый» (№ 256). Глаза закрыв ладонью… — См. № 73 и примеч. Стоит в снегу Владимирская церковь… — См. также № 264, 273. В то же время ЛА упоминает церковь, вероятно, и в связи со ст-нием Ахматовой «Россия Достоевского. Луна…» (Первая Северная элегия. Предыстория). Владимирская церковь — собор во имя Владимирской иконы Божьей Матери на Владимирском проспекте. Почти напротив нее (Владимирский пр., д. 11/20) до лета 1967 г. жил ЛА. И зеркало оставит всё как есть. — См. № 13. Мотив зеркал и отражений в поэзии ЛА, помимо классической традиции, возможно, подсказан некоторыми ст-ниями И. Бродского («Стихи о зеркале, висящем над кухонной раковиной»; «Сонет к зеркалу»), а также С. Красовицкого. Ср. у последнего: «Чтоб ваш двойник не вышел из стены» («Вы умерли. А мы не умирали?..»).

3. Ночь в Юкках

СБ, с. 82. — Авт. маш. с датой карандашом.

Юкки — поселок в Ленинградской области, излюбленное место лыжных прогулок; ныне в черте Санкт-Петербурга. Лыжников — снег освещает — виденья… — См. примеч. к № 352. На вершине холма, на коленях… — См. примеч. к № 85. Имя твоё полупетлями путает слалом… — Ср.: «О, как угнаться именем по насту» (№ 214); «И по насту не угнаться именем» (№ 285). См. также примеч. к № 6. Ты глядишь в зеркала, отделённый пространством их мнимым… — Ср.: «Есть в осени присутствие зеркал, объём их мнимый в воздухе осеннем» (№ 1). Дикой скорописью… — Слово «скоропись» и производное от него «скорописал» встречается в № 263, 267, 285. Лесничество всё ~ на ладони. — Ср.: «На вершине холма всё лесничество как на ладони» (№ 276). О лесничестве см. примеч. к № 250–255.

4. «Есть светлый полдень и раздолье льда…»

Fioretti; ПЛА, с. 241. — Маш. АД с датой: 1962. См. о заниженных ЛА датах в преамбуле к примечаниям.

I. Две маш. (без даты и с датой: 1962).

II. Маш. с датой: 1964.

6: Румянцевский орёл всей грудью освещает.

Есть светлый полдень и раздолье льда… — Сходные образы см. в неопубл. ст-нии:

Возле печки сядем говорить:

нужно чьи-то души повторить.

Из угля мы выдуем огонь!

Как солдатский, без лычков, погон,

пуст рассказ о том, как ловок свет,

сколько лет, который нынче век?

Отбывая жизнь свою, учти —

только белый флаг у нас в чести,

белый флаг, любовь потолковать,

остаются после нас слова,

кем-то обронённые, когда

светлый полдень и раздолье льда.

I. 64

Румянцевский орёл — навершие обелиска в честь побед графа П. А. Румянцева-Задунайского, установленного в Санкт-Петербурге в сквере близ Академии художеств на углу 1-й линии Васильевского острова и Университетской набережной.

5. «Вроде игры на арфе чистое утро апреля…»

Fioretti; Избр-79, с. 15. — Маш. АД. Восстанавливаем точную дату по тексту первой публ. (в альм. «Fioretti»).

Четыре маш. (одна с датой: 1864).

Словно старцы-евреи ~ в каждом сквере деревья… — Ср. схожий образ в № 203, 218. Спокойны шлемы церквей, оплывая… — Ср.: «Оплыв на солнце, тих собор» (№ 203).

6. Послание в лечебницу

Fioretti; Л, с. 9; Ч-77, с. 121. — Маш. АД.

I. Fioretti (под загл. «Послание в сумасшедший дом»)

9–10 один стих

вм. 19–21:

Ровный свет надо всем, твой портрет вижу в раме окна,

вижу кто-то гоним, кто-то должен до ужина день свой прошедший догнать,

и пройти в зеркала кто-то должен, иначе зачем

22: моё имя, как ты, мелколесьем петляя, ~ случайный, небыстрый ручей,

24–25 один стих

II: Две маш.

24–25 один стих

III. Маш.

8: ты идёшь вдоль воды ~

IV. Авт. маш. с датой: 1964.

вм. 19–21 — как в I.

24–25 один стих

V. Б-92, с датой карандашом от руки: 1964.

24–25 один стих

31: ты идёшь вдоль воды ~

VI. Фрагмент маш. (вторая страница, ст. 29–33).

VII. Маг. (1969?)

20: будто там, вдалеке, из осеннего неба построен высокий

и светлый и чистый собор,

И доживи до лета, чтобы сплетать венки, которые унесёт ручей. — Возможная аллюзия на смерть Офелии (ср. примеч. к № 10). Тогда ст-ние является обращением лирического героя (Гамлета) к сошедшей с ума Офелии (см. первоначальное загл. ст-ния). Упоминание Офелии см. в № 40, 93, 169–174 и др. Ручей пишет имя моё, образуя ландшафты… — Ср.: «Ручьи ~ пишут имя твоё ~ образуя ландшафты» (№ 263); «Вид застывшего ручья в себе таит витое имя» (№ 267); «Скорописал бы ваше имя ручьём, разбросанным в траве» (№ 285). См. также примеч. к № 3. Я, пришитый к земле… — См. № 352 и примеч. Лесничество тусклых озёр нашей жизни итог. — См. примеч. к № 47. Самолёт, тихий плёс… — См. № 352 и примеч. Пространство души — См. примеч. к № 85. Из осеннего неба построен высокий и светлый собор… — Возможная аллюзия на ст-ние А. Ахматовой «Небывалая осень построила купол высокий…» (1922). См. также № 44 и 56.

7. «Был лес весь ландышем обжит…»

СБ, с. 74. — Маш. с датой: 1963.

Маш. копия ВЭ. с загл. «Перед грозой».

4: как Лермонтов — автограф.

после 4 пробел.

8: развЕтвленных, как нервы.

Кроме упоминания имени Пастернака (ст. 4), в этом ст-нии прослеживается ряд ритмических и интертекстуальных связей с его поэзией. Ср.: Был лес весь ландышем обжит… («Сырой овраг сухим дождем Росистых ландышей унизан» — «Ландыши»); вымоину лога («За поворотом, в глубине Лесного лога, Готово будущее мне Верней залога» — «За поворотом»); беснуясь, чиркали стрижи («Стрижи»).

8. Полдень

Евр., с. 155. — Маш. Возможно, писалось одновременно с № 304.

Две недат. маш.

В Сахаре сохнул авиатор — возможно, отсылка к «Планете людей» А. де Сент-Экзюпери. В пробел деревьев, в собранье неподвижных тел… — См. примеч. к № 15.

9. «Дюны в июне, в июле…»

СБ, с. 84. — Недат. маш.

I. Идентичная авт. маш. с датой: 1960.

II. Маш. с недоработанной правкой (1966?).

3: Полдень [и улей]

3–4: [полдень линует

О долгое, облако, око,]

III. Маг. (1969?); ст. 8–13 отсутствуют.

Мотив дюн см. также в № 13, 16, 254. Плывёт дитя ~ многообилье гласных. — См. № 12 и примеч. Церковь поднята холмом… — См. примеч. к № 46.

10. Гобелен

Евр., с. 146. — Авт. маш. Дата тушью, исправлена на: 〈19〉65.

12: гигант-кузнечик, сверстник [лучших] гор.

Ст-ние построено как аллюзия на разговор Гамлета с Полонием (В. Шекспир. «Гамлет», II, 2).

Чем заняты, милорд? — См. № 285 и примеч. Сгребаю паузы. — См. № 11–14; о паузах как «оформленном молчании» см. также № 110, 172, 285 и примеч. Осенний день велеречивей оды. — Ср.: «Высокий полдень, наподобье старой оды» (№ 279). Просторна осень, как стеклянный холл… — См. примеч. к № 47. Медальный девы лик течением воды… — Ср. описание Гертрудой смерти Офелии («Гамлет», IV, 7). См. также № 50 и примеч.

11. Паузы

Транс., с. 75. — Маш. копия ВЭ.

См. вар. ст-ния в примеч. к № 12.

12. Подношение невесте

Печ. впервые. — Авт. маш. (два листа). Над текстом помета: «В черновики». Ст. 7–9 помечены на полях скобкой.

после 17:

[но неуместность этой муки

невеста обратила в смех,

изобразив лицом супруги

чертёж каких-то цифр и схем.]

21:

стоял [изысканный] Тургенев.

после 21:

[И рек, как тело бы упало:

— Прими собранье разных пауз!

Паузы

×× ×

×××××××× ××× ××

××

29:

забор был только что [за]крашен,

после 35:

[И рек: «Я праздную измену

со свадьбой за одним столом,

чтоб эта мука вдохновенна

циновкой выстелила дно,

чтоб праздная пчела ошибкой

прилипла к краске молодой,

я свадебный еврей со скрипкой

я пахну бытом и бедой».]

Инна Львовна Полотовская (р. 1941) — в то время студентка Ленинградского университета, знакомая ЛА и АА. Строй тела молодого. — См. № 13, 14, 24. Ночьбденья — обнаруженная ЛА опечатка, которая, по воспоминаниям ВЭ, автору очень понравилась. Ср.: «красива бденьяночь свечи» (№ 20). Стоял я на отшибе сада… — См. примеч. к № 270. Грациозней полдня стрекоз ступала эта дева… — См. № 47 и примеч. Как будто классной дамой подле стоял взыскательный Тургенев. — Ср.: «Две девочки школы Тургенева» (№ 197). Этюд заляпан, вереск сох. — Автоцитата из № 9. Плыло дитя светло и ясно. — Видоизмененная автоцитата из № 9. Верша — «рыболовный снаряд из прутьев, в виде бутыли, воронки» (Даль).

13. «Оставил Вам. Но что?..»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой: 1963.

Строй тела молодого юн. — См. № 12, 14, 24. И в зеркалах моё же отраженье, не вышедшее следом. — Ср.: «И зеркало оставит всё как есть» (№ 2); «В старых зеркалах твоё лицо останется» (№ 235). В наброске ещё вижу полусад… — Ср.: «сад — наброски позы» (№ 12).

14. «Дщерь пауз осени, строй тела…»

ПЛА, с. 158. — Авт. маш. с датой: 1966, исправленной от руки на 1964.

Дщерь пауз осени. — См. № 10 и примеч. Строй тела… — Ср. № 12, 13, 24. Ужель, как всё иное, тленны твоих всех прелестей часы? — Ср.: «И вас, красавица, и вас коснется тленье» (Ш. Бодлер. «Падаль». Пер. В. Левика). Аллюзии на Бодлера см. также в № 18.

15. «Боренье крылось в падежах…»

Печ. впервые. — Авт. маш. Вторая строфа справа на полях отмечена фигурной скобкой.

Гонимый без погони… — Реминисценция ст-ния В. Хлебникова «Гонимый — кем, почем я знаю?». Ср. ст. 9–12 поэмы «Демон» (№ 268). В кресле дельты… — См. примеч. к № 19. И потому — моя свирель ты. — Отсылка к мифу о Сиринге, превращенной в тростник, из которого Пан сделал себе свирель. Ср. также: «Ты — моей свирелью…» (№ 33). Белело взморье в редколесье, являя тела строй в просветах… — Ср.: «В пробел деревьев, в собранье неподвижных тел» (№ 8); «В стволах белело взморье» (№ 181); «Море ли за редколесьем…» (№ 217); «Меж стволами белело взморье» (№ 274). Но там, где обрывалось 10… — Схожий прием см.: «8 — зеркало, из которого я пью» («стою на отшибе…», примеч. к № 270). Когда б коснулся Вас едва я… — См. № 120 и примеч. Мне и печаль была б легка… — Ср.: «И здесь красива ты была, как стих „печаль моя светла“» (№ 271); см. также № 49.

16. «Про птиц, но когда…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой: 1960.

Датируется по аналогичным приемам в прозе этого времени — ср. № 285 и 286.

По свели виясь… — Свель, вероятно, то же, что свиль (от свивать) — «в стекле, ласы, полосы, струи» (Даль). Также, может быть, новообразование ЛА от «свивать».

17. «там где на отшибе…»

Fioretti; СБ, с. 89. — Недат. маш. 1966 (?).

I. Автограф с первонач. вар. на об. маш. № 304:

там, где

тонких

гласных

озеро

с

в

е     Й

я           птиц

II. Маш. (на об. — ст-ние «стою на отшибе…», см. примеч. к № 270) с датой 〈19〉64; дата — рукой ВЭ со слов автора.

III. Маш. (первое ст-ние в маш. брошюре «Валаам», собр. Д. Б. Макринова, Санкт-Петербург) с датой: 〈19〉65.

IV. Автограф в зап. кн. № 3 (л. 11 об.) и № 5 (л. 8 — весь текст зачеркнут!). Вм. «свея» — «птиц» (вертикальная строка).

Первая строка в первой публ. и машинописях: «на отшибе там, где».

Остальные разночтения носят в основном графический характер.

На отшибе — См. примеч. к № 270. Свея (свей) — Вероятно, еще одно новообразование от «свивать»; также ЛА было известно, что свеи — др. — русск. назв. шведов (собирательное — свея).

18. Сонет

СБ, с. 42. — Маш. с датой: 1960.

Отметим многочисленные аллюзии на ст-ния Ш. Бодлера (например, «Падаль», «Романтический закат»). См. примеч. к № 14.

19. Движение

Печ. впервые. — Маш. с опиской в дате: 20.2.1955.

Недат. маш., принадлежавшая В. Я. Бытенскому, с загл.: «Сонет». На этой же стороне черновые записи к № 21; на об. листа — № 20 и 22.

5: и каждое [движение] последним

И только поза в мягком кресле… — Ср.: «сидел ослабнув в кресле дельты» (№ 15); «Какие-то старинные деревья мне были креслом» (№ 33); «развалившись в кресле дельты» (№ 36); «сам в кресле дельты развалюсь» (№ 37); «В часы бессонницы люблю я в кресле спать» (№ 90); «Люблю сидеть я в кресле дельты» (№ 268); «Кресло, подменившее ему дельту, облегло его» (№ 287). Образ восходит к строке «Ты скажешь, развалясь на кресле…» из ст-ния В. Хлебникова «И черный рак на белом блюде…», особо ценимого ЛА. Кресло было одним из любимых предметов мебели ЛА.

20. «Се аз на Зеях стог времён…»

Fioretti (под загл. «Валаам № 2»). — Маш. 1966 (?) с датой: 1960.

I. Недат. маш. (второе ст-ние в маш. брошюре «Валаам», собр. Д. Б. Макринова) без знаков препинания.

6: и тело лодкою звучит

II. Авт. маш. (на об. листа с маш. № 13) с датой: 〈19〉64.

5: Смотрю, где этот вид нескор

вм. 9–13:

На свеях вытигды[62] и Ладог

недолго праздное затишье.

Из мешковины выйдя, лягут

монахи, вслух читая книжки[63].

III. Неоконч. вар. в маш. В. Я. Бытенского (см. примеч. к № 19).

5: Где времени пейзаж нескор

после 10:

сидит Офелия с котом

и похотлива и невинна.

13: [стоял в лесничестве.]

IV. Недат. маш. (отдельный лист).

Зея — река в Амурской области, где ЛА в 1960 г. был в геологической экспедиции. Множественное число подчеркивает «родовой» характер словоупотребления (на Зеях = на реках). В урусах… — Урус — возможно, производное от «утес». См. также № 277. Бденьяночь — См. примеч. к № 12. Стоял в лесничестве один я. — Ср.: «Как бы в беспамятстве, стоял я один в лесничестве озёр» (№ 244); «В лесничестве озёр в припадке доброты» (№ 249). См. также № 250–255 и примеч.

21. «Гор костёр окаменевший…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой: 〈19〉64.

Первонач. вар. в маш. В. Я. Бытенского (см. примеч. к № 19):

Во вселенной злой и страшной

день мой медленен и жуток,

я хотел бы быть букашкой,

что живёт не больше суток.

Что за прелесть шмакодявкой!

пресловутым мотылёчком!

Может быть, покойный Кафка

на меня б потратил точку,

Я хотел бы быть букашкой… — возможно, аллюзия на строки ст-ния Г. Р. Державина «Шуточное желание», взятые за основу в песне Томского из оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама»: «Я желал бы быть сучочком, Чтобы тысячам девочкам На моих сидеть ветвях» (об источнике ст-ния Державина см.: И. С. Барков. Полное собрание стихотворений. СПб., 2004. С. 389, 580–581). Об использовании ЛА либретто оперы Чайковского см. примеч. к № 141.

*22–23. Валаам

I. «Где лодка врезана в песок…»

Fioretti (под загл. «Валаам № 3»); ОК, с. 287. — Маш.

I. Маш. (восьмистишие — см. ДРиВ).

II. Автограф первой ред.

вм. 9–12:

[И в том, что лик его безумен

Читаю я отказа прозу

Вокруг меня снуют стрекозы[64]

Как будто я вчера здесь умер.]

III–VII. Недат. маш. (третье ст-ние в маш. брошюре «Валаам», собр. Д. Б. Макринова) без знаков препинания; недат. маш. (отдельный лист), без знаков препинания; маш. двух ст-ний (второе — № 23) с общим колонтитулом: «ВАЛААМ два стихотворения»; Б-92 (недат. маш.); маш. АД (под загл. «Валаам» и подзаголовком: I); маш. копия ВИ (два ст-ния; второе — № 23).

II. «Где бледный швед, устав от качки…»

Fioretti (под загл. «Валаам № 1»); ОК, с. 288. — Маш.

I. Недат. маш. (четвертое ст-ние в маш. брошюре «Валаам», собр. Д. Б. Макринова), без знаков препинания.

II. Маш. в собр. Р. В. Белоусова (Санкт-Петербург).

3: где гладкий ветер нёс волну,

III. Маш. двух ст-ний (первое — № 22) с общим колонтитулом: «ВАЛААМ два стихотворения».

9: и там [где], расправляя лик твой,

IV. Маш. копия ВИ (два ст-ния; первое — № 22).

Где мог бы чащи этой лось… — Лось — один из частых персонажей поэзии ЛА (см. НС, с. 219). Как будто я вчера здесь умер. — См. примеч. к № 139. Ср. ст-ние С. Красовицкого «Отражаясь в собственном ботинке…»:

Но как странно —

Там, где я всё меньше,

Где тускнеет черная слюда,

Видеть самого себя умершим

В собственном ботинке иногда.

(Феникс. № 1. М. 1961. [Цит. по: Грани. № 52. Франкфурт-на-Майне, 1962. С. 116])

Стоял великий, чело украсивший гордыней. — Ср.: «И кто-то бледный и высокий Стоит, с дубровой одинаков» (В. Хлебников. «Точит деревья и тихо течет…»).

24. «Нежней иглы, прямой и голой…»

СБ, с. 97. — Недат. маш.

Датируем по ныне утраченной маш., принадлежавшей Д. Б. Макринову.

Ст-ние посвящено поэту Александру Миронову, частому гостю ЛА в 1965 и 1966 гг.

Нежней иглы ~ ты входишь в сонные глаголы. — Ср.: «Ты в душу мне слетел с вершины, чтоб я твой слышала глагол, и он вошёл в меня иглою» (№ 268). Суда́рь — см. № 28. Узкобёдрый тела строй. — См. № 12–14.

25. «Как лодка, чьи устали вёсла…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой, измененной на 1964.

14: [чуть видно]

16: Т[о] под диктовку старых дум

17: [старею] предан и угрюм.

Рисунком тростника… — См. примеч. к № 89. На крыльях стрекозы читаю я письмо Востока… — См. № 171 и примеч. Твоё церковное лицо проступит водяными знаками… — См. № 33 и 56. Дряхлею, предан и угрюм. — См. № 58.

*26. «Вега рек на гривах свей…»

ОК, с. 288. — Авт. маш. с датой: 1960.

I. Маш. первой ред. с датой: 19.7.65.

5: И колеблющимся зноем,

7–8: ты стояла тенью бега

возле рек, что я стерёг…

II. Автограф второй ред. (см. ДРиВ).

III. Авт. маш. 1966 (?).

7: а) ты стояла [тенью бега]

б) Вы стояли предо мною,

8: а) [чтобы я вас подстерёг]

б) [там, где я и подстерёг]

в) [протянув ко мне лицо]

Вега рек. — Возможно, от латинской буквы V как обозначения слияния рек. Грива — «поток воды, поднимающийся гребнем» (Словарь русских говоров Карелии и сопредельных областей. Вып. 1. СПб., 1994. С. 398). Свеи. — См. примеч. к № 17. Ср. также «на свеях Вытегры и Ладог» (№ 277). Нега утренних церквей… — См. примеч. к № 46. Ты стояла предо мною, глядя Господу в лицо. — См. № 68.

27. Бабочки

ВиМ, с. 97. — Маш.

Восемь маш. (одна из них — Б-92); «1958–1968». Автограф (вклеен в коллаж).

В двух ранних маш. есть подзаголовок «(Буколики)» и посв. «Р.» (т. е. Рите). В одной из них — сноска (автограф) к загл.: «Эпитафия, списанная с надгробья застрелившей себя женщины».

4: а) мелькали тысячи обрезков,

б) метались тысячи обрезков,

6: их трепыханьем был озвучен,

Девичьей ленты ~ тысячи обрезков. — См. № 36 и примеч.

28. «Мы — сударИ, и, нас гоня…»

Ч-77, с. 122. — Авт. маш.

3: [где горы] нам запечатлеют

Маш.

5: и на песок озёрных плёсов

Прекрасноликий станет конь… — Ср. ст-ние Н. А. Заболоцкого «Лицо коня».

*29. «царуй сияльный государь…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой: 1965. На обороте — черновики к поэме «Лесное лето» (№ 270).

Исходные вар. — ст-ния «От неподвижного в камнях…» и «Они явились, смерды сами…» (см. ДРиВ).

См. набросок (маш. на об. отрывка «Пьеса» — см. примеч. к «Сельской драме», ДРиВ):

Чтоб злобно выкрикнуть: «Отыдь!»

стоял, топча свои следы.

Они явились, смерды сами

30. 988 год

Печ. впервые. — Автограф.

988 год — год крещения Киевской Руси.

31. АТЕЛЬЕ БЛУЗ

Печ. впервые. — Маш.

32. «Ясень высохший имён…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой: 1960.

Обзову живое разно… — См. № 37. И войду в природы дверь… — См. № 39. Епаф и Ло ~ дитя их: Ирда — Образец вкрапления элементов заумного языка.

33. Мадригал («Глаза твои, красавица, являли…»)

Голос, с. 60. — Недат. авт. маш.

Автограф ранней ред. без загл. в зап. кн. № 2. Предположительная датировка по местоположению в зап. кн.

I (автограф).

1–2 а): На ветке голоса [слова] твои качались,

не церкви [зимние цвели в них], но печаль их

б): На ветке голоса глаза твои качались,

не церкви осени являя, но печаль их

6: тех длинных лилий, что [являл] твой голос.

II (маш.).

1–2: Глаза твои, [как пенье со свечами,]

не церкви осени [являли], но печаль их.

Глаза твои, красавица, являли не церкви осени… — Ср.: «Твоё церковное лицо проступит водяными знаками» (№ 25). См. также № 56 и примеч. Какие

то старинные деревья мне были креслом… — См. примеч. к № 37.

34. Посвящение

Евр., с. 160 (фрагмент); УГЛ, с. 103; ПЛА, с. 423. — Маш. копия ВИ.

Швейгольц Владимир Наумович (1939–1994) — прозаик, друг ЛА. Послужил одним из прототипов героя повести Б. Иванова «Подонок» (1968; см.: Коллекция: Петербургская проза (ленинградский период). 1960-е. СПб., 2002). См. также примеч. к № 294 и 352. И в головах у каждого хвоя. — См. № 44. Каждый лёг сюда, как Бонапарт, сложив крестнакрест руки на груди. — Ср.: «Лежит покойник, словно Бонапарт, сухие руки на груди сложив» (№ 269); «Мёртвый будет рад, скрестивши руки, словно Бонапарт» (№ 278). Плодятся Эрли, чтобы заменять… — Отзвук литературного «спора поколений», остро переживавшегося ЛА. А в осени воздушных столько ям… — Ср.: «С чего в бору воздушных столько ям?» (№ 278).

35. «Там, где лицо на дне тарелки…»

УГЛ, с. 103. — Маш.

Исправляем явную опечатку в ст. 4: «взлетел».

Для vis-á-vis стоявших сосен. — См. № 276. Улёгся в трёх озёр осоке. — См. № 56.

36. «Там, где булыжник тряс повозкой…»

Печ. впервые. — Маш. цикла «Рецидивные стихи» (второе ст-ние).

Первое ст-ние цикла — № 240, третье — № 37 (ранняя ред.). Общая дата цикла — рукой ВЭ (со слов автора).

Большие осени церквей… — См. № 56 и примеч. Мелькали девьих лент полоски. — Ср.: «девичьей ленты разноцветной порхали тысячи обрезков» (№ 27). Развалившись в кресле дельты… — См. примеч. к № 19. Чтоб к утру, может быть, воскреснуть. — См. № 56 и 139.

37. «Я выгнув мысль висеть подковой…»

Ч-77, с. 123. — Поздняя маш. с датой: 1965.

Ранняя ред. (в цикле «Рецидивные стихи»):

Я, выгнув мысль висеть подковой,

живое всё одену в слово,

украшу я чужую речь

косноязычием убогим,

а счастьем будут чьи-то ноги,

чтоб возле них осесть и лечь…

Живое всё одену словом… — Ср.: «Обзову живое разно» (№ 32). Сам в кресле дельты развалюсь. — См. примеч. к № 19.

38. Лебедь («Вокруг меня сидела дева…»)

«37», с. 8. — Недат. маш.

Сонеты; семь маш. (одна — Б-92). В одной из них зачеркнутая помета к загл. «(к поэме)» и подзаголовок «сонет»; в другой вписано посв. Рите. Автограф в блокноте-ежедневнике РП, записан на странице, датированной 30 марта (вероятно, дата записи ст-ния).

Автограф с загл. «Сонет».

10: белым родич был цветам,

13–14: Изогнулась грудь на нём —

Он был не трели соловьём.

Во всех источниках ст. 3 «стоял я, опершись на древо», однако в маш. Б-92 и в маг. (1969?) — «…о древо»; принимаем этот позднейший вар. как окончательное чтение.

Вокруг меня сидела дева. — Строка, вызвавшая всеобщее неодобрение 9 ноября 1966 г. на чтении в ЛИТО в Доме писателей. Лебедь был сосудом утра… — Ср.: «УТРА КУКОЛКОЙ в ночи», «света чистого сосуд» (№ 40).

39. Вступление к поэме «Лебедь»

Л, с. 22; Ч-77, с. 122. — Недат. маш.

Три идентичных маш.; маш. с вар. (текст зачеркнут). Маг. 1969?

загл.: Лебедь [То же в маг.]

между 8 и 9 пробел

9–10 отсутствуют

11: А дева ~ [То же в маг.]

между 12 и 13 пробел

25 без выделения

Ст-ние было написано не позже 5 октября 1966 г. Поэма написана не была. По авторскому замыслу, к «Вступлению» должны были быть присоединены два ст-ния — № 38 и 40). О дальнейшем отношении ЛА к «циклу» см. примеч. к № 48.

Черн. наброски середины ст-ния, частично использованные позднее в ст-нии «Беседа» (№ 75):

Дыханье озвучив свирелью

над ней дитя летает трелью.

Смотрю туда, и мне видны

и утро, и цветы воды,

и ночь, вино её, друзья

и звери с мордою лося,

чьи разветвляются рога

как остов древнего цветка

И там, где юная жена

Лежит всему вокруг жена

И там, где юная жена

Лежит ленива и нежна,

дыханье озвучив свирелью

над ней дитя летает трелью

а рядом бор и ей видны

и утро и цветы воды

Во второй половине 1969 г. ЛА возвращался к ст-нию (сохранились наброски его переработки); ст-ние цитируется в «Записи бесед» (см. ДРиВ). Тогда же ЛА записал и парафраз первых двух ст.:

Благословен ночей исход

в тоску тоски, в стихи стихов

(записано на полях маш. «Испытание Мамоной», № 297).

Благословен ночей исход. — Ср. с предсмертной элегией Ленского из романа в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: «Благословен и день забот, Благословен и тьмы приход» (гл. 6, XXI). Там я лечу, объятый розой… — Аллюзия на понравившееся ЛА четверостишие А. Е. Анаевского (1788–1866):

Полетела роза,

На зердутовых крылах,

Взявши вертуоза, —

С ним летит в его руках.

(А. Е. Анаевский. Экзалтацион и 9 муз. Вологда, 1862. С. 78). Цитируется ЛА в № 295.

Дыханье озвучив свирелью… — Ср. № 98. И видит справа, там, где дверь в природу обозначил зверь… — Ср.: «и войду в природы дверь» (№ 32). Там ПТИЦА — ПЛОТЬ МОЕЙ ПЕЧАЛИ… — Ср. № 41.

*40. Лебедь («Всплыло перистое облако…»)

СБ, с. 109. — Авт. маш. с датой «1966» и зачеркнутым пояснением: «(к поэме)».

I. Маш. (ранний вар.) с датой: «5 октября 1966» и дарственной надписью: «Виталию Аронзону от брата его в день написания».

5–6 отдельная строфа

6 без выделения

8: чьих-то мыслей отраженье

11: продолженье нот чудесных

II. Маш., вар. в пять строк (см. ДРиВ).

Царской лилии — Офелии… — См. примеч. к № 6. Света чистого сосуд. — См. примеч. к № 38.

41. «Люблю смотреть, когда моя тоска…»

СБ, с. 100. — Черн. маш. на одном листе со ст-нием для детей «Хлынул дождик спозаранку…». На этом же листе три первоначальных вар.

I. 1: Люблю смотреть, как божия тоска

5: а конь — не конь, а плоть его любви

II. Ступает в пыль тяжёлая тоска,

приняв обличье сельского быка,

чей красный глаз, как старый граф Безухов,

пытается подняться силой духа,

гекзаметр, одетый в бычью плоть,

читаю я, на посох опираясь…

III. 1: Люблю смотреть, как тучная тоска

Ср. запись: «Идёт бык — это тоска. Лиса — это усмешка» (зап. кн. № 3, л. 23).

Конь — не конь, но плоть моей любви… — Ср.: «птица — плоть моей печали» (№ 39).

42. «Борзая, продолжая зайца…»

Евр., с. 144. — Маш. с датой: 1965.

I. Маш. копия с посв.: Бытенскому.

II. Маш.

6: меня вытягивал в кольцо,

8: я молчалив был и покоен[65].

III. Авт. маш. с датой: 1966.

6: меня вытягивал в [лассо],

IV–V. Б-92; маш. АД, без деления на строфы и с датой: 1965.

Борзая ~ была протяжнее «ау!» — Ср.: «родив во мне восторга „ах!“» (№ 50). Употребление междометия в качестве существительного восходит к пушкинскому «Далече грянуло ура» («Полтава»).

43. «Когда ужаленный пчелою…»

Транс., с. 74. — Автограф (собр. ФЯ) в виде расходящихся лучей солнца. Ст-ние нужно было читать, поворачивая лист по часовой стрелке (см. ст. 9–10). Воспроизводим факсимиле первой публикации.

44. Мадригал («Как летом хорошо — кругом весна!..»)

Л, с. 11; «37», с. 18. — «1958–1968», с. 16.

I. Маш. с посв.: Р.

6: шмель виснет над вместилищем цветка[66],

II. Авт. маш. без посв. и с датой: 1966.

7: иль, делая мой слог велеречив,

III. Авт. маш. без посв.

6: шмель виснет над [вместилищем] цветка[67],

IV. Маш. с датой: 1967, без посв. Загл. вписано позднее.

V. Маш. АД.

VI. Маш. копия ВИ. с посв.: Р., жене

Как летом хорошо — кругом весна! — Возможно, восходит к А. Ахматовой: «И весенняя осень так жадно ласкалась к нему…» («Небывалая осень построила купол высокий…», 1922); ср. также у М. Кузмина цикл «Осенний май». То до конца не прочитать никак китайский текст ночного тростника. — См. примеч. к № 89.

45. «Я и природу разлюбил…»

Ап-77, с. 120. — Маш.

Фотокопия маш. без посв. и даты.

Датировка по записи РП в дневнике (15. XI. 1966): «…Я и природу разлюбил. Это летний стих».

Я и природу разлюбил. — Вероятно, восходит к Е. А. Боратынскому: «…остываю Я и к гармонии стихов» («Бывало, отрок, звонким кликом…») и к поэзии Н. А. Заболоцкого после «Столбцов» («Я не ищу гармонии в природе…»). Ср. также позднейшее: «Природа и искусство мне остопиздели» (№ 299). Пейзаж, украшенный Данаей. — См. № 94, 99. Пчела, в поля летящая за данью. — Аллюзия на строки из романа в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (гл. 7, I): «Пчела за данью полевой Летит из кельи восковой» (Отмечено А. Степановым, Главы).

*46. Утро

Л, с. 14; Ч-77, с. 125. — Маш.

Маш. ранней ред. в собр. Д. Б. Макринова (см. ДРиВ).

Недат. маш. с расхождениями в пунктуации, переставленными ст. 14 и 15 и делением на диалогические строфы аналогично первонач. ред.; то же — Б-92.

Вероятные источники — ветхозаветный сюжет об Аврааме и Исааке, возможно, преломленный через поэму «Исаак и Авраам» И. Бродского (1963), а также ст-ние Г. Р. Державина «Утро. 1800».

Своеобразным комментарием к ст-нию служат рассуждения персонажа повести Евг. Звягина «Задвижка» (1992): «Не обращали ли вы внимания на повторяемость темы холмов в народных песнях различных стран? 〈…〉 Тут, понимаете, изрезанность, складчатость пространства воспринимается как аналог пути народа во времени. С холма, как бы, видна даль, и не только пространств — и времен! А они идут и идут. Анализируя это дело, я вдруг вспомнил об иудеях. У них в подходе наблюдается некоторая типологическая разница. 〈…〉 Понимаете, „холмы“ для древних евреев были понятием сугубо отрицательным. В Библии, в книге, если не ошибаюсь, „Паралипоменон“, а может быть, „Царств“, есть чисто хроникальные строки, звучащие так, приблизительно: „Год такой-то. Холмы продолжались“. „Год такой-то. Холмы продолжались“. Заметьте, в сугубо отрицательном контексте. Речь здесь идет о языческих идолах, различного рода ваалах, воздвигаемых заблуждавшимися иудеями на высотах — для поклонения. Изживая язычество, изживали они в себе и „холмы“. А, изжив, стали в чем-то отличаться психологически от тех, кто „холмы“ еще как-то атавистически почитает. Вот чем Господь отличил их, заречных…» (Родник. Рига, 1994. № 1. С. 4–5)

Нас вершина холма заставляет упасть на колени… — Ср. № 85. Память о Боге венчает вершину холма! — Ср. «Церковь поднята холмом» (№ 9); «Нега утренних церквей на холмах ночного брега» (№ 26).

47. «Где листья мертвенны и, тихо шевелясь…»

Л, с. 12; Ч-77, с. 127. — Маш. Датировка предложена РП.

I. Неоконч. маш. (ст. 27–32 вписаны).

19: так вот итог! [так вот 〈что〉] ты утратил

31: не здесь твой [путь], не здесь твои ступени

II. Черн. наброски ст. 5–8 на обороте маш. со ст-нием «Роскошный снег и дряхлые кусты…» (№ 236):

И ящерка, припав к скале,

нацелена в мишень пространства,

где жук, раздвоивший свой панцирь,

как фосфор, вспыхнул и сгорел[68]

Где листья мертвенны и, тихо шевелясь… — Ср. с выпиской из записных книжек Блока: «Где листья надо мною шевелясь» [69]; ср. также у Е. А. Боратынского: «И листья мертвые, волнуяся, шумели» («Запустение»). Жеманны бабочки, стрекозы грациозны… — Ср.: «Грациозней полдня стрекоз ступала эта дева» (№ 12). В объёме осени парадный сей костёл. — Ср.: «объём их мнимый в воздухе осеннем» (№ 1); «Объём обугленного бора» (№ 256); «Объём зеркал в бору осеннем» (№ 261). В связи с «осенними церквями» см. также примеч. к № 6. Здесь светлый день, шоссе, сгоревший лес. — Ср.: «Вот и шоссе, резкий запах осеннего дыма» (№ 204). Так вот итог! — Ср.: «Так вот вся жизнь, её итог засмертный» (№ 256); «Смотри, в лесничестве итог всей нашей жизни» (№ 274). Ты объят иным, не этих мест привычным запустеньем… — Аллюзия на уже упоминавшееся «Запустенье» Е. А. Боратынского. См. также № 76.

48. «Холодный парк, и осень целый день…»

ВиМ, с. 98. — Две идентичные поздние маш.

I. Автограф (первые три ст. и начало 4-й) в зап. кн. № 3, л. 3 об.

II. Две маш. (одна — маш. АД) с датой: 6 октября 1966; идентичная маш. с датой: окт. 1966.

5–8: то вижу шлейф за бычьей головой, то мысль о славе, а за ней — конвой,

то, в парк спустившись, вижу на воде

свои стихи — уснувших лебедей…

III. Авт. маш. (время переработки ст-ния не известно; предположительно — 1967 г.)

5–8:

а) то вижу шлейф ~ уснувших лебедей…

б) ~ то, в парк спустившись, вижу меж дерев пасущихся, позвякивая, дев…

в) ст. зачеркнуты и вписаны ниже с вар.:

5:

то вижу над травою утра пар

то меж деревьев красный особняк

7–8:

и в каждом из окон его себя.

Осень целый день. И сохнут сети, но не видно где. — См. № 147. И осень — в небеса моё окно… — См. примеч. к № 169. Любуюсь чьимто сном… — Ср.: «и деве чьи-то сны видны» (№ 56). Мотив, возможно, восходит к ст-нию М. Ю. Лермонтова «Сон» (1841). Свои стихи — уснувших лебедей… — Ср. запись в дневнике РП от 21 ноября: «Л. прочел Вознесенского и говорит, что его стошнило от собственных стихов. От чересчур красивых стихов. От лебедей. Когда, говорит, есть Пикассо и Дали. Я его разнесла по кочкам. Я сказала, что ташизм это те же лебеди. А он говорит, это лебеди сикось-накось. Говорит, что еще напишет, как нужно». И 22 ноября: «Л. чертыхается на свои стихи. Говорит, что его лебедей нужно задушить». Пасущихся, позвякивая, дев… — См. № 169.

49. «День с короткими дождями…»

Печ. впервые. — Авт. маш.

10–12: [до сих пор в тебе то утро,]

что, проснувшись, я увидел,

[слыша шум] дождя и моря…

15: с листа на лист, с [листвы] на землю

В ст-нии используются «завИршенные», по выражению ЛА, строки из записных книжек и дневников А. Блока, опубликованных в двухтомнике поэта: Сочинения в 2-х т. Т. II: Очерки, статьи и речи. Из дневников и записных книжек. Письма. М., 1955. Этот двухтомник с пометками ЛА сохранился в собр. ФЯ.

Запись в дневнике РП 11 ноября: «Читает письма Блока». Вероятно, в это время ЛА сделал несколько страниц выписок из записных книжек Блока, то сравнительно точно, то «редактируя». Ср.:

День с короткими дождями. — «Сегодняшний день (и вчерашний) — весь с короткими дождями» (с. 409).

Мокрый сад под фонарями. — «Мигают фонари» (с. 403) или: «Я помню хлещущий осенний ливень, мокрую ночь. Огромная комната — угловая с фонарем 〈…〉 и убегают фонари Каменноостровского цепью в мокрую даль. 〈…〉 на фоне мокрой дали с цепочкой фонарей» (с. 330 и 331). — В отличие от остальных, вторая цитата не из зап. книжек, а из статьи «Памяти Леонида Андреева».

В жёлтых листьях беспорядок. — «…с беспорядком в листьях» (с. 409).

Возвращённой тишины… — «…и какой-то давней вернувшейся тишины» (с. 404).

Что увидел я, проснувшись от громов, дождя и моря… — «Проснувшись среди ночи под шум ветра и моря» (с. 404).

Наш сад от ветра пострадал. — «Наш сад пострадал от ветра еще мало» (с. 408).

В нашей быстрой разговорной речи трудно процитировать стихи. — «Заметили ли вы, что в нашей быстрой разговорной речи трудно процитировать стихи?» (с. 394).

Аналогично, также с использованием цитат из Блока, написано ст-ние «Проснулся я: ещё не умер!..» (№ 114 и примеч.).

Мокрый сад под фонарями. — См. № 169. Ветви сада на стене. — См. примеч. к № 128. Как хорошо, любуясь Вами, смотреть на мир… — См. № 68. «Печаль моя светла!» — Цитата из ст-ния А. С. Пушкина «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» (1829).

50. «Не только ветреным свиданьем…»

СБ, с. 107. — Маш. («1958–1968», с. 17).

Уточняем дату по записи в дневнике РП от 19 декабря: «Он сделал новый вариант „свадебного оленя“. И еще написал старика 〈имеется в виду ст-ние „Треугольник“ (№ 58)〉, по-новому». Первоначальный вар. ст-ния не известен.

Профилем медальным… — Ср.: «Медальный девы лик» (№ 10). Спешил к Вам, с тихой ланью спутав! — Возможно, использован эпитет «ее олений вырез глаз» (из ст-ния ВЭ «Неоконченный мадригал для Р. П.»), ЛА понравившийся. См. также примеч. к № 169–174.

*51–54. АЗ ЗА!

Печ. впервые. — Авт. маш., три листа; листы 2 и 3 (листы 1 и 2 об. — заготовки перевертней).

Датируется по записям 1966 г. в дневнике РП: «Л. целый день мучается перевертышами. Напридумывал много хороших» (20 декабря); «Он всё горит перевертышами. — Искать такси — перевертыш» (21 декабря); «Он всё строчит перевертыши: Уведи деву. Тюлень не лют» (22 декабря); «Л. всё вертелся возле перевертышей. 〈…〉 посвятил перевертышевую поэму Суслову. Называется „АЗ ЗА“» (23 декабря).

Возможный источник инспирации — палиндромы В. Хлебникова, в частности ст-ние «Перевертень» и поэма «Разин» (см. № 51).

Суслов Валерий Александрович (1930–2004) — в первой половине 1960-х гг. главный редактор студии «Леннаучфильм», частый гость в доме РП и ЛА. Давал работу многим представителям неофициальной литературы — помимо ЛА, И. Бродскому и Е. Рейну. См. обращенные к нему № 322 и 351 (письмо).

Рай

После 1: [Плес слеп.]

Художник

11: первоначально две строки; «или» вписано.

Вар. под загл. «Мастер» см.: ДРиВ.

Зоосад

Другой вар. под загл. «Зоосквер (детям)». Весь текст зачеркнут.

После 8: Кит — юла, лютик!

Первоначальный вар. см.: ДРиВ.

55. Маленькая дань Баркову

Печ. впервые. — Авт. маш.

Выше на том же листе — ст-ния «Мастер» (ДРиВ) и «Зоосквер (детям)» (см. примеч. к № 54). Под текстом общая дата (от руки): «28. XII. 66 г.» и подпись: «Л. А.».

В ст. 1 и 2 вписаны замененные многоточиями слова.

Барков Иван Семенович (1732–1768) — поэт, переводчик, автор ряда скандально известных скабрезных произведений. ЛА, впрочем, принимал за произведение Баркова поэму «Лука Мудищев»; одно четверостишие из нее (очевидно, позднейшего происхождения, — ср.: Под именем Баркова: Эротическая поэзия XVIII — начала XIX века. М., 1998. С. 249–260 и 369–374) цитируется в коллективном № 341 и, возможно, служит аллюзией в заключительных ст. поэмы № 272.

56. «Не сю, иную тишину…»

Евр., с. 152. — Недат. поздняя маш. (крупный шрифт).

Авт. маш. 1966 (?) с датой: 1963.

4: озвучить мыслями и слогом,

Ст. 1 записан в зап. кн. № 3 (1966).

Озвучить думами и слогом. — См. № 30 и примеч. Хочу я рано умереть… — Ср.: «Хочу я завтра умереть» (А. С. Пушкин. «Мое завещание. Друзьям»). В надежде: может быть, воскресну… — Ср.: «чтоб к утру, может быть, воскреснуть» (№ 36). См. также примеч. к № 139. И деве чьито сны видны… — См. № 171 и примеч. к № 48. О тело: солнце, сон, ручей! — По сообщению АА, стих принадлежит ему. Соборы осени высоки… — Ср.: «Из осеннего неба построен высокий и светлый собор…» (№ 6); «Не церкви осени, не церкви, но печаль их» (№ 33); «большие осени церквей» (№ 36). 〈В〉 трёх озёр осоке. — Ср.: «улёгся в трёх озёр осоке» (№ 35).

57. «В пустых домах, в которых всё тревожно…»

Избр-85, с. 55. — Недат. авт. маш. Датировка предложена АА.

5: [где] я любил и в них меня любили,

после 31: [душа скушна в объёме наших тел,

а плоть не стоит моего кивка,]

Знак того, что мир живёт любовью. — Возможный источник — строка из ст-ния О. Мандельштама: «И море, и Гомер — всё движется любовью» («Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»), вторая часть которой в свою очередь является реминисценцией из Данте. И нету сил перешагнуть черту, что делит мир на свет и темноту… — См. № 85 и примеч.

*58. Треугольник

Евр., с. 156. — Маш. с датой: 1965.

I. Б-92 (маш. копия?) с датой: 1967 и заменой «юноши» на «мужчину».

Ремарка «(Мужчина уходит ~ мир цветка)» — после 29

28: где раненым лососем

II. Ранняя ред. под загл. «Сельская драма» (ДРиВ).

Ты будешь дряхлым и угрюмым. — Ср.: «дряхлею, предан и угрюм» (№ 25). Десницу палкой удлинив. — См. примеч. к № 73. Отныне горницей и спальней природа будет мне в пути. — См. № 75 и примеч. Мне голос был — велел идти. — Видоизмененная цитата из А. Ахматовой «Мне голос был. Он звал утешно…». Где осень таит внутри себя икону ~ рвётся из сетей зелёных. — См. примеч. к № 279.

59. «В осенний час внутри простого лета…»

Евр., с. 151. — Маш.

Вар. ст-ния — эпиграф к № 294.

Е. М. В. — Евгений Григорьевич Михнов-Войтенко (1932–1988), выдающийся художник и график. С конца 1966 — один из ближайших друзей ЛА. См. также № 295, 312, 334, 337, а также № 140 и примеч. к № 101. Металась бабочка цитатой из балета. — Ср.: «Когда цитатой из балета мелькают бабочки зари» (№ 75, ДРиВ). За ней, виляя, Вы летел в лесу. — Ср.: «Возившийся цветка пчела» (№ 257). «Ну что ему Гекуба?» — Перифраз реплики Гамлета «Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?» («Гамлет». II, 2). Гекуба — жена троянского царя Приама, во время Троянской войны пережившая смерть мужа, плен и гибель детей. В мировой литературе — олицетворение скорби и отчаяния.

60. «Ты лежишь под „Бадусаном“…»

Печ. впервые. — Маш. на одном листе со ст-нием «Обмякший снег на крыше…» (№ 61).

«Бадусан» — пена для ванной (пр-во ГДР). Ты из пены, стань же пеною опять… — Ср.: «Останься пеной, Афродита…» (О. Мандельштам. «Silentium»).

61. «Обмякший снег на крыше…»

Печ. впервые. — Недат. авт. маш. На том же листе ст-ние «Ты лежишь под „Бадусаном“» (№ 60). Датировка РП.

И вдруг из пистолета пробить червовый туз. — Тот же скрытый мотив самоубийства (червовый туз = сердце) см. в ст-нии «Парк длиною в беседу о русской поэзии» (ДРиВ, № 75 и примеч.): «Хочу на грудь я пистолетом большую розу подарить». См. также ст-ние С. Красовицкого «Там, где в пыли московской…»:

Хорошо, револьвер имея,

Развернув локтевой костыль,

Застрелиться в пустой аллее,

Потому что всё это пыль

(ПЛА, с. 254–255)

62. «Была за окнами весна…»

СБ, с. 99. — Недат. маш.

I. Маш.

4: у нас красива и грязна,

5: а мне хотелось вон, наружу,

7: туда, где рак готовит ужин,

8:рожая нужное для пива,

II. Авт. маш. с датой: 1965.

4: а) у нас красива и грязна

б) [и, в общем,] всё-таки одна

в) по сути, всё-таки одна

7: а) [туда], где рак в [озёрной луже]

б) [туда], где рак беремен тужась

в) где рак беременный, натужась

III. Маш. копия ВИ на одном листе со ст-нием «Хандра ли, радость — всё одно…» (№ 103).

4: Передо мной была стена.

7: туда, где рак готовит ужин,

8: рождая нужное для пива.

Датируется по записи в дневнике РП (13 февраля 1967): «Вечером писал стихи. „Нам с лета рак готовит ужин, Рожая нужное для пива“. И еще плохие стихи. Его, бедного, ломает».

См. также черн. отрывки (отдельный лист):

Три женщины: Нюра и Катя

сидели в махровом халате.

Была за окнами весна.

Геликон души Бориса

Борис! Борис!

Была за окнами весна. За ней — другое время года. — Возможно, восходит к выписке из А. Блока (см. примеч. к № 49 и 114): «Смотря из окон на погоду» (у Блока — «смотря на погоду из окна»). И мне хотелось вон, наружу. — Ср.: «Мне хочется домой, в огромность…» (Б. Пастернак, «Волны»). Лежал я задом наперёд… — См. примеч. к № 350.

63. «Не отрывай руки спешащей…»

Печ. впервые. — Недат. авт. маш.

6: мирск[их] [страданий] и обид.

От звуков сладких и молитв! — Аллюзия на пушкинское «Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв» («Поэт и толпа»). В природу выбросив свой щит. — Ср.: «Я петлял внутри природы, вглубь её свой щит забросив» (№ 279). Беги страданий и харит. — Ср.: «Беги тех радостей, Евгений, мы перебьёмся до весны!» (№ 192).

64. «Гуляя в утреннем пейзаже…»

ПЛА, с. 161. — Маш. АД с датой: 1967 (ныне — Б-92).

Недат. маш.; фотокопия маш. (без деления на строфы).

Зачин ст-ния повторяет первую строфу ст-ния В. Хлебникова «Смугол, темен и изящен…» (1908):

Смугол, темен и изящен,

Не от тебя ли, незнакомец, вчера

С криком «Маменьки! Он страшен!»

Разбежалась детвора?

Из-под воды смотрела Ева. — Ср. у Хлебникова в указ. соч.: «И вскоре дно морское Уста целовало красотке». Ср. также противопоставление Евы «подземной» Эвридике в № 66.

65. «В поле полем я дышу…»

ПЛА, с. 164. — Авт. маш.

Там, где девочкой нагой… — Ср.: «И девочка в речке играет нагая» (Н. А. Заболоцкий, «Утро»). См. воспоминания В. Каверина о реакции Заболоцкого на критику «Столбцов»:

«Н. А. рассказывал:

— Нашелся какой-то критик-кретин, который обвинил меня в нимфомании. Кстати, вы не знаете, что это такое? За это судят?» (Каверин В. Счастье таланта // Заболоцкий Н. «Огонь, мерцающий в сосуде…»: Стихотворения и поэмы. Переводы. Письма и статьи. Жизнеописание. Воспоминания современников. Анализ творчества. М., 1995. С. 111).

66. Сонет в Игарку

Л, с. 15; Ч-77, с. 129. — Сонеты, л. 16.

I. Автограф на одном листе с ранней ред. четверостишия «Когда б я был Гаврилой зван…» (№ 312 и примеч.) и наброском киносценария.

загл.: Альтшулеру, Игарка,

год 1967 июнь.

8: а Кашкин, Гнедич, переводчик?

14: не Эвридику пел, а Еву.

II. Маш.

14: не Эвридику пел, а Еву.

III. Маш. копия ВИ и посв.: «А. А.»

У вас белее наши ночи… — Ср.: «волны белы подобьем наших вьюг» (№ 219). Татьяна Григорьевна Гнедич (1907–1976) — поэт, переводчик; потомок Н. И. Гнедича (1784–1833), прославившегося своим переводом «Илиады» Гомера. После войны была арестована по подозрению в шпионаже в пользу союзников, в одиночной камере перевела по памяти поэму Д. Байрона «Дон Жуан» (см. № 325). Этот перевод в 1962 г. в ленинградском Театре комедии послужил основой постановки Н. П. Акимова, который в 1950-е гг. был учителем Е. Михнова. Т. Г. Гнедич упоминается также в № 326 и 350. Иван Александрович Кашкин (1899–1963) — переводчик англоязычной литературы ХХ века[70]. И право, где же в ней сонет? Увы, его в природе нет. — Ср.: «идти туда, где нет погоды, где только Я передо мной, внутри поэзии самой открыть гармонию природы…» (№ 279).

*67–68. «На небе молодые небеса…»; «И снова я взглянул на небеса…»

Л, с. 23; Ч-77, с. 128. — Поздняя маш. Ст-ния разделены арабскими цифрами.

Маш.; две маш. копии ВИ с датами: июль 1967 и август 1967.

Б-92 с датой: 1967.

Ранняя ред. (см. ДРиВ).

Наброски второго ст-ния на об. маш. со ст-нием «Бонжур, мосье. Мерси, мосье. Вино…» (№ 317):

〈1〉 И снова я взглянул на небеса

(всё небо было в них) клубясь, неслись тучнея

〈2〉 И снова я взглянул на небеса

(всё небо было в них, им не было кон〈ца〉

〈3〉 И снова я взглянул на небеса

(всё небо было в них). Глаза лица

Наброски и оконч. текст использованы в неоконченном венке сонетов «Календарь августа» (№ 69–72).

Напротив звёзд… — Ср.: «Напротив низкого заката» (№ 73). От тех небес не отрывая глаз, любуясь ими, я смотрел на вас. — Ср.: «Ты стояла предо мною, глядя Господу в лицо» (№ 26); «Как хорошо, любуясь Вами, смотреть на мир» (№ 49).

69–72. Календарь августа

Л, с. 17–21; Ч-77, с. 131–132. — Сонеты, л. 2 (титул), 3–5 и вложенный лист (четвертый сонет, новая редакция).

I. Наброски к незавершенному венку сонетов:

〈1〉 С балкона я смотрел на небеса.

Пятнадцатого августа. Собак〈и〉

〈2〉 С балкона я смотрел на небеса

15 августа. Собаки

небесного облаивали Пса,

но я-то знал, что не дойдёт до драки.

Перед рассветом началась гроза,

крестя

〈3〉 Небесного облаивали Пса

17 августа, за полночь,

как ночь и две и три тому назад:

от августа всё небо было полно

созвездий чистых, духов без лица,

и ангелов, и демонов, и бесов…

Поёживаясь, в пруд ступила Эос,

II. Две черн. ред. к первому сонету (магистралу) на об. листа с набросками.

〈1〉

5: Под утро, ночью, что ни день — гроза,

7: захлёбывалась радостью атаки,

а) после 8:

Потом, как живописец, отступя,

откинувшись метателем копья,

смотрела на этюд большого сада.

б) 5–8 (второй вар.):

7: гремя, сверкала взорами атаки,

9–14 отсутствуют.

〈2〉

1: Бывало, я смотрел на небеса.

5: Бывало, что ни ночь, была гроза,

8: безумным рощам руки развязав.

13: Тьму обогнав, зацикают цикады.

III. Маш. второго и третьего сонетов (на одном отдельном листе).

На об. листа вар. загл.:

Дневник погоды

венок сонетов

〈2〉. «С балкона я смотрел на небеса…»

7–8: мы были сном безудержным убиты,

сны ж мимолётны. Спать бы до конца.

12: Львы, Скорпионы, Овены, Тельцы…

〈3〉. «Во тьме неразличимые собаки…»

7: День был как день, но ежели соврать,

13: Что было ночью? — Церберы провинций

IV. Авт. маш. четвертого сонета (Сонеты, л. 6).

4: но ночь прошла, и [я открыл глаза.]

5: Очнулся я, [смотрящим в небеса][71].

6: Подёнка на плечо моё уселась.

9–14:

а) [День наступил, и был бы без дождя,

не попадись мне жаба, на которой

я подскользнулся, увлечённый спором

с Альтшиллером[72] о славе, о блядях.

Спор был блестящ, как молния во мраке,

но я-то знал, что не дойдёт до драки!]

б) День наступил и [длился б] без конца

когда бы солнце вдруг остановилось,

но [Господу] покорное светило

в урочный час покинуло глаза.

Земля и небо ссорились во мраке

но[73]

4: но ночь прошла, и я от〈крыл〉[74]

16 авг.

V. Вар. вложенного в Сонеты листа:

К форме венка сонетов ЛА обратился, вероятно, под влиянием бесед с Анри Волохонским, который в это же время тоже начал (и тоже не окончил) венок сонетов.

Укрепив опорою десницу… — См. примеч. к № 73. Подёнка — бабочка.

73. «Напротив низкого заката…»

Л, с. 16; Ч-77, с. 128. — Маш. АД.

I. Шесть маш. (одна с датой от руки: 1968); Б-92.

II. Маш.

между ст. 6–7 пробела нет

15: но над крылом кивнув мне ликом,

III. Маш. копия ВИ с датой: 1968.

В ст-нии использован набросок начала 1966 г.:

Пред веткой лиственного шума,

той, что, родив, венчает душу,

десницу укрепив кнутом[75],

следил я за своим скотом.

Был сад от августа густой,

и мысль её же красотой,

как тень свечою удлиня,

я пас не видящих меня…

В полдневный зной глаза закрыв,

я нарушал режим совы,

что эту тьму приняв за ночь,

пугая мышь, летела прочь,

а муз пчела, печаль по деве,

собой украсила деревья,

и розы пухли от жары,

где мысли у жука черны…

я ждал толпу, топча следы

свои, чтоб бросить ей: «Отыдь!»

Первоначальные наброски также в зап. кн. № 5, л. 4 и 5 (лето 1967):

Напротив узкого заката

Сосновым деревом запрятан

Между печалью и рекой

Стоял я, осенью объятый,

Десницу удлинив клюкой.

Глаза ладонями закрыв,

Нарушил я покой совы.

Что, эту тьму приняв за ночь,

Пугая мышь, метнулась прочь.

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

И снова я взглянул на небеса

(Всё небо было в них)

Клубясь, клубились

Глаза лица

Тучнея надвигались облака

Луна неслась в них, изредка являясь,

Всё наше небо ночь заволокла.

Напротив низкого заката. — Ср.: «Напротив звёзд, лицом к небытию, обняв себя, я медленно стою» (№ 67). Глаза ладонями закрыв… — Ср.: «стоите вы, глаза закрыв ладонью» (№ 2), а также № 169 и примеч. Чью душу ангел этот нёс. — Ср.: «Он душу младую в объятиях нес» (М. Ю. Лермонтов. «Ангел»).

74. «К природе дачного участка…»

ПЛА, с. 401. — Авт. маш.

13: [о!] с высоты паря в ущелье

Возможные источники — ст-ния А. Фета «На качелях» и Ф. Сологуба «Чертовы качели». См. запись в «Моём дневнике» (№ 295) ЛА от 31 марта 1968: «Евг. Григ. [Михнов] сказал, что я нынешний Фет. Я взял Фета читать — и, правда, есть подобие, так что даже удивительно».

К природе дачного участка прибиты лёгкие качели. — Ср.: «К виду дачного участка приноровлены качели» (№ 75); «Качели 〈…〉 возносили меня и до высочайшей радости и роняли до предельного отчаяния. Иногда каждый такой мах растягивался на месяцы, иногда хватало секунды, но всякий раз крайнее состояние казалось мне окончательным» (№ 299).

*75. Беседа

Л, с. 5; Ч-77, с. 123. — Маш. копия.

I. Посмертная маш. копия.

43: какой венок себе сплела!

45: на лугу сожжём мы свечек,

II. Б-92 с датой «1939–1968 г.» и заменой «Альтшулер» на «Алик».

12: Повернувшись к миру задом

29: лоно чистое для дум.

45: на лугу зажжём мы свечек,

65 — как в 45

III. Маш., предоставленная РП для официальной публ. с заменами «Альтшулер» и «Оля» на «Он» и «Она».

Первоначальный вар. — «Парк длиною в беседу о русской поэзии…» (см. ДРиВ).

По поводу ст-ния ЛА пишет в ноябре 1967 г.: «Как только написал стихи, где Оля говорит с Альтшулером (а об этих отношениях уж никто не помнил), как позвонила Оля с просьбой свести её с Альтшулером: она выходит замуж и перед этим хочет спросить его: не сбежит ли он к ней. Я как в воду глядел: диалог будет такой же. До встречи, какая будет, не виделись они более двух лет, а я вспомнил от нечего делать». (Зап. книжка № 6, л. 2 об. — 3).

Где кончаются заводы, начинаются природы. — Ср.: «Где кончаются ромашки, Начинаются замашки» (А. Кушнер. «В защиту сентиментализма» // Грани. № 58. Франкфурт-на-Майне, 1965. С. 181). Стадо божиих коровок ~ само себя пасёт. — Ср.: «А я б хотел своей верёвкой пасти лишь божии коровки» (№ 272). В природе зрю не спальню, а пейзаж для чистых дум. — Ср.: «Отныне горницей и спальней природа будет мне в пути» (№ 58). К виду дачного участка приноровлены качели… — См. одноименную поэму (№ 279), а также прозаический текст «Ночью пришло письмо от дяди…» (№ 299). И пейзаж какой-то нищий старым дождиком приподнят… — Автоцитата (ср. № 279). Пленэр для смерти. — См. № 169 и примеч.

76. «Финляндия. Всё время забегают…»

ПЛА, с. 163. — Недат. маш.

Датируется по ст-нию «Чтоб себя не разбудить» (на том же листе).

«Пиры» и «Запустенье» — соответственно, поэма и элегия «Я посетил тебя, пленительная сень» «певца Финляндии» Е. А. Боратынского (1800–1844). Ср. также ст-ние Боратынского «Финляндия». Воздушных ям открытая вода имеет привкус осени и неба. — См. примеч. к № 169.

77. «Чтоб себя не разбудить…»

ПЛА, с. 162. — Маш. Датировка по зап. кн. № 6: «Я сознательно стал писать стихи хуже и плотские для того, чтобы нашёлся читатель и обсуждатель. Первый такой стих — хуже написан 23 ноября 67 года: „Чтоб себя не разбудить…“».

Чем не я хандрою стойкий мокрый сад под фонарём? — См. примеч. к 169. Чьи мою обгонят души, Богом взятые к себе? — См. примеч. к № 85. Трескучею свечою отделясь от тьмы… — Ср.: «впотьмах беседуя со мной, ты спросишь, свечкой отделясь, не это ли есть шар земной?» (№ 261). «Мокрый сад и пуст и чёрен, но откуда листьев шум?». — См. примеч. к № 129.

78. «Стали зримыми миры…»

ПЛА, с. 391. — Недат. маш.

Мы ~ идём иконы свитой. — Ср.: «и незримым крестным ходом 〈…〉 Там, внутри, несли икону» (№ 279 и примеч.).

79–80. Слава

СБ, с. 41 (№ 79); Евр., с. 152 (№ 80). — Недат. маш. обоих ст-ний на одном листе.

〈〈1〉〉 («Глухой тоски тяжёлый мёд…»).

Недат. маш. под загл. «Слава 1»; авт. маш. 1966? с датой: 1960.

81. «Уже в спокойном умиленье…»

«37», с. 20. — Авт. маш. (на об. страницы сценария).

11: [В высоком бессловесном пеньи]

12: приходят [и уходят] дни.

82. «Хорошо на смертном ложе…»

Главы, с. 187. — Недат. маш.

Другая маш.

8: когда весь я так ухожен. 〈Возможно, опечатка?〉.

83. «Погода — дождь. Взираю на свечу…»

Избр-79, с. 34. — Недат. маш.

Взираю на свечу, которой нет. — Ср.: «И всё — в печали, нет уже которой» (№ 90). Но мы способны смастерить сонет ~ и, прежде чем закрыть, целуем в лоб. — См. примеч. к № 97.

84. А. С. Пушкин

ПЛА, с. 168. — Недат. маш. Датировка по записи в дневнике РП от 20 января 1968: «Когда все ушли, Л. вдруг, в 5 минут написал

Поле снега. Солнцеснег

Бесконечный след телеги

Пушкин скачет на коне

на пленэр моих 〈sic!〉 элегий.

и т. д.»

См. также № 321.

Бесконечный след телеги ~ на пленэр своих элегий. — Ср.: «Так сочинилась мной элегия о том, как ехал на телеге я» — эпиграф к «Элегии» А. Введенского. ЛА знал «Элегию» по ее первой публ. (1967).

*85. 〈〈Видение Аронзона〉〉. Начало поэмы

Л, с. 28; Ч-77, с. 134. — Недат. маш. в «1958–1968» (с. 22–23) под загл. «Начало поэмы» [76]. В источнике отсутствуют почти все точки на концах строк.

I. Источником ст-ния послужила начатая в октябре 1966 г. поэма «Обратный путь лежал через поля…» (см. ДРиВ).

II. Маш. наброски ст-ния (отдельный лист):

〈1〉

Печальней нету одному на кухне

сидеть вдвоём, красиво в снах опухнув,

покуда день ещё не начался,

темно окно, гремят часы ручные,

ночные кошки уж давно отныли,

и до ворот осталось с полчаса.

А в комнате в роскошных волосах

лицо жены на скомканной постели,

лицо жены и в нём её глаза,

и чудных две груди растут на теле.

Но всё тут нехотя, всё как-то еле-еле,

играет радио на всех виолончелях,

и в небесах полно, должно быть, звёзд,

их свет игольчатый[77] проскальзывает в щели,

но нету сил подняться во весь рост.

На небесах безлюдье и мороз.

Ушли в глубины ангелы и черти,

и только караульный ангел терпит,

глаза украсив бриллиантом слёз.

〈2〉

Печальней нет, чем одному на кухне

сидеть вдвоём, невесело опухнув,

покуда день ещё не начался,

и окна тёмны, и из-за спины их

мне не увидеть небеса ночные,

а 〈до〉 ворот не более

〈3〉

Печальней нету одному на кухне

сидеть вдвоём, невесело опухнув,

покуда день ещё не начался,

темно окно

〈4〉

Печальней нету одному на кухне

сидеть вдвоём невесело опухнув,

покуда день ещё не начался,

и окна тёмны, и из-за спины их

мне не увидеть небеса ночные,

и до ворот чуть больше полчаса.

А в комнате в роскошных волосах

лицо жены белеет на постели,

лицо жены и в нём её глаза,

и чудных две груди растут на теле.

На небесах безлюдье и мороз.

Ушёл в глубины легион засмертных,

и только караульный ангел терпит,

собой петляя между низких звёзд.

〈5〉

На небесах безлюдье и мороз.

Ушёл в глубины легион бессмертных,

и только караульный ангел терпит,

собой петляя между диких звёзд.

А

III. Два вар. ранней ред. (авт. маш.).

〈1〉

Загл. оторвано.

Посв. [Вадиму Бытенскому]

5: А в комнатах в роскошных волосах

7: лицо жены и в нём её глаза,

9–12 вычеркнуты

после 12: [С ушедшим есть о чём поговорить,

хотя б о том, что не о чем с живыми,

хотя б о том, о чём великий гид

рассказывал, бродя в засмертном Риме.]

14: моей души пространство освещает,

23: И на другой, на тёмной стороне

после 24: [Чтобы подняться на ландшафта горб,

я руку удлинил обрубком ветки.

Гигантский раня палкою сугроб,

я нёс свечу. Огонь мотало ветром.]

после 28: Лесничества полуночный ландшафт

соперничал покоем с небесами,

и часового ангела догнав,

как для молитв, подъятыми глазами,

я прошептал: «О Господи!» От звёзд

шёл снег в лицо. Луна была и стужа.

И было видно, как летящий нёс,

укрыв крылом, отторженную душу.

Мимо луны в холодной, чистой мгле

дозорный ангел пролетел над ночью.

Ещё на холм и взгляд с него короче

так стала жизнь на утреннем холме.

〈2〉 (под загл. «Начало поэмы» и без посв.)

5: А в комнат[е] в роскошных волосах

после 12:

[С ушедшим есть о чём поговорить,

хотя б о том, что не о чем с живыми,

хотя б о том, о чём великий гид

рассказывал, бродя в засмертном Риме[78].

Хотя б о том, что вот уж два вчера,

два зимних дня пяти четверостиший,

два дня, как не хочу я умирать,

хотя б о том, что снег и пышен.]

14: моей души печальность освещает,

16: Чадит свеча, которую несу

24: лес чуть шумел. Луна светила сбоку.

после 24: [Чтобы подняться на ландшафта горб,

я руку удлинил обрубком ветки.

Гигантский раня палкою сугроб,

я нёс свечу. Огонь мотало ветром[79].]

после 28: [Лесничества полуночный ландшафт

соперничал покоем с небесами,

и часового ангела догнав,

как для молитв, подъятыми глазами,]

IV. Набросок продолжения (отдельный лист. На обороте первые две строки ст-ния «Хорошо на смертном ложе…», № 82):

Продолжение начала

Обратный путь лежал через поля.

В каких-то полчаса до горизонта

из темноты темнел кустарник плотный,

и мелкий снег в снегу его петлял.

Нетронутый продавливая наст,

подчас спиной — подчас

Над текстом:

Мимо луны в холодной ясной мгле

дозорный ангел пролетел над ночью.

Ещё на холм и взгляд с него короче

так стала жизнь на утреннем холме.

V. Возможно, к «Началу поэмы» имеют отношение и следующие два не поддающиеся датировке наброска (отдельный лист):

<1>

Среди ночей, которым нет конца,

как и пейзажу твоего лица,

я шёл, как спят средь макового поля.

На небе не было ни деревца.

Я бы заплакал, были бы глаза,

но вместо глаз

<2>

Весной я болен… Я болею тоже.

Сплю целый день. Встаю, чтобы поссать.

Поссу и снова падаю в кровать.

Но и во сне зеваю

Весной я болен… — Цитата из ст-ния А. С. Пушкина «Осень (Отрывок)».

См. записи в дневнике РП от 20 января 1968 г.: «Лёник прочел „Вступление к поэме“. А в комнате в роскошных волосах лицо жены белеет на постели. Лицо жены, а в нём её глаза, и чудных две груди растут на теле»; и от 21 января: «Л. стал писать продолжение Начала поэмы. Про сомнамбул. Я ему сказала, что должно быть интересно, когда стихи такие длинные, или уж ворожба, как в Пасмурном парке 〈№ 6〉. Хотя про стихи[80] плохого слова не скажешь, наоборот — хорошее».

Всё меньше мне друзей среди живых. — Парафраз строк из «Евгения Онегина»: «Иных уж нет, а те далече»; ср. также строки Е. А. Боратынского: «Далече странствуют иные, И в мире нет уже других» («Судьбой наложенные цепи…»), П. А. Вяземского: «Как много сверстников не стало» («Смерть жатву жизни косит, косит…»). Ср.: «Чьи мою обгонят души, Богом взятые к себе?» (№ 77); см. № 121 и примеч. Твоей души пространство… — Ср.: «пространство души» (№ 6); «душа равна пространству» (№ 274); «пейзаж души» (№ 269, 273, 274). Горит свеча, которую несу на верх холма. — См. примеч. к № 46. Луна ещё желтела, холм разделив на тёмный склон и белый. — Ср.: «И нету сил перешагнуть черту, что делит мир на свет и темноту» (№ 57). Поставленный вершиной на колени. — Ср.: «На вершине холма опускаешься вдруг на колени!» (№ 276); «На вершине холма, на коленях» (№ 3); «нас вершина холма заставляет упасть на колени» (№ 46).

86. «Светло в Таврическом саду…»

СБ, с. 121. — Недат. авт. маш.

5: [в] просторной вечера больниц[е]

Ст-ние датируется по записям в зап. кн. № 8 (с. 6 и 7):

Светло на небе, там, где птицы

Светло в Таврическом саду,

А отчего — не знаю, жду

Таврический сад — пейзажный парк, разбитый вокруг Таврического дворца в Санкт-Петербурге; с весны 1967 года ЛА с женой жили неподалеку. Геба опрокинет нам кубок божьего питья… — Аллюзия на ст-ние Ф. И. Тютчева «Весенняя гроза».

87. «Душа не занимает места…»

Транспонанс. [Ейск], 1979. № 3, с. 51 (фрагмент в статье С. Сигея «Путешествие провинциала в Ленинград…»); полностью — ПЛА, с. 169–170. — Недат. авт. маш. На об. листа: «Кто любит всех, тот любит и себя» (возможно, заключительная строка ст-ния?).

Датировка по записи в дневнике РП от 12 марта 1968 г.: «Л. пишет стихи:

С участием Ален Делона

Идёт кино про Аронзона.

Это вчера».

Михнов. — См. «Вместо предисловия» и примеч. к № 59. Благодарю судьбу за то, что мы не разминулись веком. — Ср.: «жалея всякий раз, что как-то разминулись веком» (№ 307). Вперёд меня не умирай ~ всё тот же ад, но только рай. — Ст. повторяются в № 337. О Швейгольце см. примеч. к № 34, 294, 352 и вступ. статью. Альтшулер мой ~ Плодись один за нас за всех. — АА стал в 1968 году первым отцом среди друзей ЛА, что вызвало множество шуток, например: «Я слышал, ты уж стал беремен, супругу верную щадя» (№ 310). Юрий Моисеевич Шмерлинг (р. 1937) — друг ЛА с первых студенческих лет. Партнёр по бриджу, гашишу… — Имеется в виду Игорь Абрамович Мельц (р. 1937) — знакомый ЛА с начала 1960-х гг. См. посвященный ему сонет (№ 330), а также письмо к В. Н. Швейгольцу (№ 352). ЛА написал маслом его портрет (см. Список иллюстраций).

88. «Натощак курю гашиш…»

СБ, с. 142. — Недат. авт. маш.

16: «[в самом сердце] водопад[а]»

Последнее четверостишие зачеркнуто, но на полях рукой РП написано «Нужно!»

Гашиш — «смолистое вещество, добываемое из индийской конопли и употребляемое как одуряющее средство» (Словарь иностранных слов, вошедших в русский язык. М., 1933. Стб. 259). Иога (йога) — «индийская религиозно-философская система иога; путем самосозерцания, самоуглубления и самоистязаний последователи этой системы якобы овладевают чудесными силами, освобождая свой дух от власти материи» (Там же, стб. 470). Очарован тот картиной ~ извергают водопады. — См. «Запись бесед», I (№ 169). Я хожу, хожу по небу… — Ср.: «Хорошо гулять по небу» (№ 91). В Петербурге неба нет. — См. № 129 и примеч. Ата (Ате), греч., — олицетворение мгновенного безумия, затуманивающего рассудок человека и богов; дочь Зевса. Что покажет в небо лот? — Ср. № 89.

89. «Что явит лот, который брошен в небо?..»

Л, с. 31; Ч-77, с. 134. — Недат. маш., тщательно вырезанная по границам текста.

Датируется по записи в «Моём дневнике» (№ 295; 28 марта 1968):

«Недавно я написал очень хорошие стихи:

Что явит лот, который брошен в небо?

Я плачу, думая об этом… и т. д., но не т. п.»

I. Авт. маш.

21: Над словом «который» вписан и зачеркнут вар.: «что».

27: [На небе] расцвели ромашки,

21: и [начинается кругом]

дата: 1684 г.–1968 г.

II. Маш. АД (ныне — Б-92).

27: На небе расцвели ромашки,

21: и начинается кругом

дата: 1693–1968 г.

III. Маш., тщательно вырезанная по границам текста.

21: Что явит лот, что брошен в небо?

IV. Маш., тщательно вырезанная по границам текста.

21: К слову «лот» — знак сноски (однако сам текст сноски отрезан). 27: На небе расцвели ромашки,

V. Маш. копия ВИ.

VI. Маш. копия из собр. Б. Ю. Понизовского (ныне — собр. Ю. В. Гблецкого, Санкт-Петербург; не путать с Ю. И. Галйцким (см. примеч. к № 294)).

22: Я часто думаю об этом.

Я плачу, думая об этом. — НС, с. 315; Главы, с. 127. Строка записана в конце 1969 года как однострочие (блокнот № 5, л. 52 об.). В слове «плачу» расставлены знаки ударного («а») и безударного («у») слогов. Там девочки в ночных рубашках резвятся около дождя. — Ср. у Н. А. Заболоцкого: «Танцуют девочки с зарею У голубого ручейка» («Футбол»). См. также примеч. к № 65. Я у цветов и речек в славе, я им читаю иногда… — Ср.: «Тоской и рифмами томим, Бродя над озером моим, Пугаю стадо диких уток» (А. С. Пушкин. «Евгений Онегин», 4, XXXV). Река, приподнята плотиной… — См. № 169 и примеч. Из ночи вырванная птица. — См. № 169 и примеч. Моя беседа с тростником. — Ср.: «уравновесь меня, письмо, с ~ рисунком тростника» (№ 25); «то до конца не прочитать никак китайский текст ночного тростника» (№ 44).

90. «В часы бессонницы люблю я в кресле спать…»

Ап-77, с. 120. — Сонеты, л. 8. Ст-ние написано после переезда на Шпалерную ул.

I. Две идентичные маш. с датой: 1965.

6: два кресла продавившихся, за ними

14: и всё молчит торжественно и скоро.

II. Маш. с датой: 1966.

14: [и всё молчит торжественно и скоро][81].

III. Маг. (1969?)

15: дубовый стол, две двери, и за ними

Старуха вини — Пиковая дама из одноименной повести А. С. Пушкина (НС, с. 225). Ночь творит полураспад. — Ср. финал любимого ЛА ст-ния С. Красовицкого «Астры»: «И мы в тиши полураспада На стульях маленьких сидим» (ПЛА, с. 267). В углу валяется забытый кемто сад. — Ср. в «Моём дневнике»: «В углу нашей комнаты сад» (№ 295; 29–30 марта). Этот же образ см. в ст-нии «Романс» того же времени:

Ляг со мной, вдоль меня, побеседуй.

Сном удвоив бессонную ночь,

я хочу до утра быть несведущ

в том, что мне невозможно помочь.

Кем-то сад позабытый в углу.

В тень вбегая его листопада,

ты прекраснее больше, чем надо,

если нет, я про то же солгу!

Даже если свечей не зажжём,

так ко мне повернись, хорошея,

чтоб рукой, удлинённой ножом,

я бы смог дотянуться до шеи.

(ПЛА, с. 402. — Недат. маш.)

И всё — в печали, нет уже которой… — См. примеч. к № 83, 91.

91. «Хорошо гулять по небу…»

ОК, с. 289. — Две недат. маш.

I. Маш.; Б-92.

II. Маш. АД[82] (на об. ст-ние «Напротив низкого заката…», — № 73).

III. Маш.

3: Никогда я в жизни не был

Первоначальная запись — в зап. кн. № 8, с. 79: «Хорошо на берегу неба».

И музы́ка, нет которой, и сонет несочинённый! — Ср.: «И всё — в печали, нет уже которой» (№ 90). Вслух читая Аронзона! — См. примеч. к № 115.

92. «Как стихотворец я неплох…»

Избр-79, с. 11. — Маш.

То же в «Моём дневнике» (№ 295; 28 марта).

93. «Горацио, Пилад, Альтшулер, брат…»

Ч-77, с. 129. — Сонеты, л.10.

I. Недат. маш. ранней ред. на почтовой открытке (см. запись в дневнике РП от 10 мая 1968 г.: «Вчера ночью Лёник написал вдруг сонет Альтшулеру и послал его ему по почте»).

1: О мой Горацио, Пилад, Альтшулер, брат,

4: что столько лет играя в маскерад

6: и я Горацио, Альтшулер твой, Пилат

9: Скорей смотри сюда: здесь нету ничего!

10–14: заключены в скобки.

12–14: но не пугайся — не смешу тобою:

где нету ничего, там лучшее до боли

живое НИЧЕГО, собой красуясь, есть!

II. Недат. маш.

III. Маг. (1969?)

10–14: святое ничего там неизбывно есть.

Горацио, Пилад — герои трагедий, соответственно Шекспира («Гамлет») и Эсхила («Орестея»); их имена стали символами верной дружбы.

94. Стихотворение, написанное в ожидании пробуждения.

Л, с. 26; Гн-79, с. 158–159. — Две маш. без разночтений.

Две недат. маш. без загл.

Маш. АД без загл. и с датой: 1968; то же — Б-92.

Резвится фауна во флоре, топча её и поедая… — Своеобразная реминисценция на Н. А. Заболоцкого: «Жук ел траву, жука клевала птица, хорек пил мозг из птичьей головы» («Лодейников в саду»). См. также набросок ЛА того же времени[83]:

Змей — фауна, а древо — флора

Адама с Евой разговора.

И фауна, свисая с древа:

— Хочу шепнуть тебе, о Ева[84],

что ты не просто тварь, а дева!

Сорви с прекрасной флоры фрукт,

фрукт и познанья и раздора! —

Страной небес наполнив взоры,

Адам согнул тяжёлый сук.

На холме сидит Даная. — См. № 45, 46, 99 и примеч.

95. 1 × 10 («Обливаясь изверженьем…»)

Евр., с. 150. — Недат. маш. с ошибочно пропущенными ст. 5–6.

Маш. с вступительным обращением к Р. Белоусову:

«Роман, вот 10 строчек, вдруг пришедших мне на ум, чтобы я их вспомнил для тебя, а может не стоит?

Ответы: куда деть и что? Какое стоит и почём?»

96. «Широкой лавою цветов, своим пахучим изверженьем…»

Голос, с. 58. — Недат. маш.

Ср. № 95.

97. Забытый сонет

Избр-79, с. 26. — Две идентичные маш. (одной закладки).

Сонеты, л. 18, без загл.

5: Случись мне умереть ещё вчера,

12: зачем из трупов душ букетами растут

14: Но я извлёк их — значит, быть им тут!

См. запись в зап. кн. № 6, л. 31 (возможно, законченное двустишие):

Забытый сонет

Уже второй день

не хочу умирать

Весь день бессонница. Бессонница с утра. — Ср.: «В часы бессонницы люблю я в кресле спать…» (№ 90). Когда бы умер я ещё вчера… — См. примеч. к № 139. Ещё шесть строк ~ я из добытия перетащу в сонет… — О сонете как самой совершенной форме см. № 66, 83, 110 и примеч. к ним, а также раннюю ред. сонета «Любовь моя, спи, золотко моё…» (№ 116–117, ДРиВ) и «Бутон тяжёлый — голова…» (примеч. к № 128). Зачем из трупов душ букетами цветут. — Ср.: «Все музицируют — растения и звери, корнями душ разваливая труп!» (№ 98).

98. Сонет душе и трупу Н. Заболоцкого

Л, с. 27 и Ч-77, с. 133. — Авт. маш.

Сонеты, л. 11.

1 5: Но мне, увы, отпущен дар другой

10: Где, тяжелея, розаны цветут.

Озвучив дыханием свирели ~ все музицируют ~ разваливая труп…–

Соединение образов ст-ний № 39 («Дыханье озвучив свирелью…») и № 97 («…из трупов душ букетами цветут…»). Увы, всегда постыден будет труд. — Ответ на мотивы труда в поздних ст-ниях Н. А. Заболоцкого — ср.: «Всего печальней нам утрата Незавершенного труда» («На закате», 1958); «Душа обязана трудиться И день и ночь, и день и ночь!» («Не позволяй душе лениться…», 1958). Корнями душ разваливая труп. — См. ст-ние Н. А. Заболоцкого «Когда бы я недвижным трупом…» (1957).

99. «Вторая, третия печаль…»

Л, с. 24; Ч-77, с. 139. — Сонеты, л. 15.

I. Недат. маш.

вм. 9–13:

О дева-бог, твой внешний вид,

его движенья, тени, груди

боготворю, но он — прелюдье,

к тому, что в нём душа таит[85].

II. Автограф (зап. кн. № 7, л. 44 об. — 45).

1–4: Вторая, третия печаль,

поодиночке и стадами

проходят, медленно мыча,

говно из жопы выпада〈ет〉.

5–6: Какою ласточкой зачат

твой профиль, дева молодая,

11: Уедем на июль в Тавриду

III. «1958–1968», с. 21 с датой «1968» и незамеченной опечаткой («Какою ласточкой звучат»).

IV. Маг. (1969?).

7: вокруг тебя, моя Даная,

Вторая, третия печаль… — Ср.: «Молчание одно, другое, третье» (№ 110). Лаура — муза и возлюбленная Петрарки. Хлоя — нимфа, возлюбленная пастуха Дафниса, персонаж романа Лонга «Дафнис и Хлоя»; имя возлюбленной из арсенала поэзии и прозы поздней античности, а также элегий Парни и Батюшкова. Маргарита — контаминация имен жены поэта и возлюбленной Фауста. Таврида — античное назв. Крыма (см. неоконч. ст-ние Пушкина «Таврида», 1822). См. также примеч. к № 105.

100. «Вспыхнул жук, самосожженьем…»

«37», с. 19. — Маш. АД.

I. Набросок второй строфы в зап. кн. № 7 (л. 20 об. и 21 об.):

а) Промелькнув в стихотвореньи

обе стали голубой[86].

б) (Приколи на мочки деньги

и концы укрась губой)

II. Маш. на обороте листа со ст-нием «Змей — фауна, а древо — флора…» (см. примеч. к № 94).

7: Попорхав среди деревьев

III. Недат. маш.

4: изгибается ручей.

IV. Две недат. маш. (одна под загл. «3 Ч 4», одна без деления на строфы).

V. Неоконч. поздняя маш. (без деления на строфы).

Вм. 7–12:

(Полетав среди деревьев,

обе стали голубой)

Трубой дыхание озвучив,

Летает фавн. Тучнеют тучи.

Ниже, на этом же листе, наброски (ср. № 351):

1 Как пушкинавы ночью вечера!

В садах дожди. Сирени сиренеют.

Тучнеют тучи, и сирень тучнеет

2 Всё в тени, кроме куста жасмина,

но и он в тени наполовину

3 Всё в тени, кроме куста жасмина,

но и куст в тени наполовину.

Как прабабка, бабушка стара

4 Бабушка моя (на вид прабабка) —

дама в кресле кисти В. Серова

5 Всё в тени, кроме куста жасмина,

но и куст в тени наполовину.

Бабушка моя (на вид уже прабабка)

в двух платках и утеплённых тапках

6 тучнее тучи сиренее сирени

тишина в картине

На полях приписки тушью: «Строка не знает младшую сестру» и «Лучше бы ты говорил на языке, которого я не знаю».

Пахнет девочка сиренью… — Ср.: «Там, где девочкой нагой я стоял в каком-то детстве» (№ 65), «Там девочки в ночных рубашках резвятся около дождя» (№ 89). О девочках у ЛА и Заболоцкого см. примеч. к № 65. И летает за собой. — См. примеч. к № 129. Обе стали голубой. — См. примеч. к № 101. Кто расскажет, как он умер? — См. № 171 и примеч. В небесах стоит Альтшулер в виде ангела с трубой! — Ср.: «как-то за трубой ты слился с небом, столь ты голубой» (№ 101); в это время АА учился играть на трубе.

*101. «Альтшулер, мой голубчик голубой…»

ПЛА, с. 171. — Автограф в недат. письме к РП.

Посмертная маш. копия.

Первонач. вар. — письмо (открытка) к АА (см. ДРиВ).

Беловая маш., отдельный лист.

посв.: Михнову Евгению Войтенко

1: Евгений, мой голубчик голубой,

См. замечание К. Кузьминского: «По сю спор идет, кому это стихотворение? Михнов мне читает: „Евгений, мой голубчик голубой…“, и в перепечатанном им сборнике я так видел, а в других рукописях, от Ритки — „Альтшулер, мой голубчик голубой…“ Но Женя так же претендует и на „Тихого карлика из дупла“ у Горбовского. Но кому бы ни были они посвящены — какие прекрасные стихи!» (УГЛ, с. 82).

Мой голубчик голубой, ~ столь ты голубой… — Здесь голубой для ЛА — цвет и символ чистоты. Ср. также № 100 и 280 («О, столь ты, Моцарт, голубой, что слился с небом за трубой!»).

*102. «Кто слышит ля-ля-ля-ля?..»

СБ, с. 114. — Недат. маш.

На об. запись карандашом (записка к РП?): «Ей звонят по делу, по которому я ей хотел позвонить».

Первоначальный краткий вар. — письмо (открытка) к АА (ДРиВ, см. примеч. к № 101).

См. также запись в зап. кн. № 9, л. 1 об.: «кто слышит ляляля».

103. «Хандра ли, радость — всё одно…»

ВиМ, с. 98. — «1958–1968», с. 18.

I. Недат. маш. ранней ред. с загл. «В альбом» и посв. «Р.».

1: Весна ли, осень — всё одно:

II. Недат. маш. АД.

III. Неоконч. маш. (первые две строки с посв. «Р.») на об. листа с № 99.

IV. Недат. маш. копия ВИ без назв. и посв. на одном листе с № 62.

3: Пейзаж ли, комната, окно,

Хандра ли, радость — всё одно… — См. № 115 и примеч. Благословляю всю природу за то, что ты вошла в мой дом! — Возможно, аллюзия на последние строки ст-ния Н. А. Некрасова «Когда из мрака заблужденья…»: «И в дом мой смело и свободно Хозяйкой новою войди!»

104. «Я жил, пока не умер…»

СБ, с. 132. — «1958–1968», с. 19.

I. Недат. маш. АД.

II. Недат. маш.

13: Я сам, стихи, да баба,

И сердцем слабым… — У РП был врожденный комбинированный порок сердца.

105. «Я в Крым хочу, к ногам хочу твоим…»

СБ, с. 118. — «1958–1968», с. 20 (авт. маш.).

6–7: и [вовсе] не по-нашему осенний

высокой спальней с [Рыбой и Крестом]

См. также запись в зап. кн. № 9, л. 1: «Крымский дворик, заросший лозой. Тот же дворик с луной и тенями…». Ср.: «Поедем, женщина, в Тавриду» (№ 99); см. также письмо к В. А. Суслову (№ 351).

Джуда (или джида) — лох серебристый (дикая маслина), эфирно-масличное дерево высотой до трех метров.

106. Осень 1968 года

Л, с. 30; Ч-77, с. 139. — Маш. АД.

Маш. с припиской после текста: «Женский дурак».

Шум тишины листопада. — См. примеч. к № 129.

107. «Вода в садах, сады — в воде…»

Гн-79, с. 158. — Маш. на одном листе с № 106.

Пустые замки Петербурга. — Ср.: «Заборы захолустья, замки фабрик» (№ 266). Брожу ~ как Пушкин в бороде. — В конце 1967 г. ЛА отпустил бороду.

108. «Дурна осенняя погода…»

ПЛА, с. 172. — Недат. авт. маш. АД.

Недат маш. (автокопия).

3: Понура осень в октябре,

Октябрь в октябре… — См. № 111 и примеч. Сесть перечитывать себя. — См. примеч. к № 115.

*109. «Приближаются ночью друг к другу мосты…»

«37», с. 25. — «1958–1968», с. 30 (последнее ст-ние книжки).

Первонач. вар. — ДРиВ.

*110. «Есть между всем молчание. Одно…»

Л, с. 25; Ч-77, с. 133. — Сонеты, л. 17.

Включено в первую ред. «Записи бесед» (см. ДРиВ).

Есть между всем молчание. — Возможно, ст-ние связано с записью А. Блока (см. примеч. к № 49): «Всякое стихотворение — покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся, как звезды. Из-за них существует стихотворение. Тем оно темнее, чем отдаленнее эти слова от текста. В самом темном стихотворении не блещут эти отдельные слова, оно питается не ими, а темной музыкой пропитано и пресыщено. Хорошо писать и звездные и беззвездные стихи, где только могут вспыхнуть звезды или можно самому их зажечь» (Сочинения в 2 т. Т. II. С. 379–380). Аналогичное замечание сделано АА в выступлении на вечере памяти ЛА 18 окт. 1975: «По-моему — всё дело не в словах, всё дело в том, что находится не просто между слов и не просто молчание между этих слов… б…с Лёнина поэзия и Лёнина жизнь, она прошла не просто в словах, она прошла в каком-то состоянии, для которого слова оказались малы, — эти слова натягивались» (ПЛА, с. 236–237). В русской поэзии XIX в. молчание начинает осваиваться романтиками, Тютчевым («Silentium!»), Фетом («Я тебе ничего не скажу…» и «Тяжело в ночной тиши…» [87]) и в XX в. становится одним из основных концептов искусства — от Василиска Гнедова («Поэма конца», 1913) до А. Введенского («Они молчанием и умолчанием и отсутствием звука внушали и нам и вам и ему». — «Где. Когда», 1941).

Есть между всем молчание. ~ Полно молчаний. — Ср. «слова во всём подобные молчанью» («Бутон тяжёлый — голова…», № 128, примеч.). Молчание одно, другое, третье. — См. примеч. к № 99. Слово — нить. — Ср. «слововей» (№ 113 и примеч.). Чем более ячейка ~ души, запутавшейся в ней. — Ср. новозаветный образ «ловцов человеков» (Мф. 4, 19 и др.).

111. «О, как осення осень! Как…»

ОК, с. 290. — Недат. автограф (блокнот № 4, л. 22).

Запись в зап. кн. № 9, л. 7: «А как осень осення». Ср. также: «Весны весней», «Весней весны» (там же, л. 29 об. и 30).

I. Маш. неоконч. ранней ред. На этом же листе первонач. ред. ст-ния «Ещё в утренних туманах…» и др. наброски (см. примеч. к № 164).

1: А как осення осень! Как

вм. 8–17:

(И хлопанье пленённой птицы,

и волн, и мыслей толчея)

И с этой яростной рекой

скача, он мерился тоской!

Погоду осенью не хают:

все знают, что она плохая

доски через тоску

II. Недат. авт. маш. с подписью «L. Ar». На этом же листе № 112 и ст-ние АА «В синем небе воздух вынул…».

III. Недат. авт. маш. с подписью «L. Ar»; ст. 11–17 дописаны от руки.

16: и ныне здесь: тоска и воды —

IV. Недат. автограф (маш. АД).

между 5 и 6 пробел

11: из края в край и всё по краю

V. Недат. авт. маш. с подписью «L. Ar».

4 а): подводят. Он в [коня] садится

б): подводят. Он в него садится

8: Потом уснул, но и во сне,

11: из края в край [и всё] по краю

Как осення осень! — Ср.: «октябрь в октябре» (№ 108). Ему коня подводят. — Цитата из поэмы Пушкина «Полтава». Само ст-ние является аллюзией как на «Полтаву», так и на «Медного Всадника». Тоска и воды — всё так, как было до труда. — Несомненная аллюзия на знаменитое четверостишие Тютчева «Последний катаклизм». Ср. также № 84.

112. «Из облаков, из неба в облаках…»

Печ. впервые. — Недат. маш. На этом же листе № 111 и ст-ние АА «В синем небе воздух вынул…».

113. «Когда наступает утро, тогда наступает утро…»

ПЛА, с. 175–176. — Недат. автограф (блокнот 4, л. 5–6).

I. Недат. автограф (маш. АД).

II. Правленый автограф (тушью) с дарственной надписью: «My great dear beautiful friend it is the present. L. Aronson» (вероятно, Е. Михнову), без выделения слов и строк. Посв. и дата вписаны позже.

посв.: Посв. 17.00. пасмурно.

после 3: Тебе тихо?

4: Ветер Хлебникова

(или, — «вот ветер Хлебникова стаю ангелов вспугнул!»)

7: Вот боль раскрывающегося бутона.

после 7: Вот тщастье.

Вот я — слововей!

[Словодырь] — я подозреваю себя.

[Умнолей] — я обхожу себя.

8 отсутствует

после 10: Не свет я вижу, а свет света, а свет света — свет.

17–19: В трёх шагах от трёх шагов я увидел двойника Бога. —

Это был мой [тройник]:

26–29: Пока я говорил: Господи, Ты светишь таким светом,

что я не вижу Тебя! —

дата: с 1939 г. — по 1969 г.

III. Маг. (1969?).

4: Ветер Каина (или: вот ветер Каина стаю ангелов вспугнул!) 24–25: мы ПИЛИ ДРУГ ДРУГА,

мы ТАНЦЕВАЛИ ДРУГ ДРУГА,

Многие строки «заимствованы» ЛА из прежних записей (зап. кн. № 9): «Пригубим друг друга» (л. 10 об.), «ветер Хлебник〈ова〉» (л. 11), «Когда наступает утро, тогда наступает утро» (л. 13 об.), «Бог. Светит нам в глаза таким светом, что мы его не видим» (л. 16), «Боль раскрывающегося бутона» (л. 21), «Будь в состоянии сада в саду» (л. 22 об.), «умнолей» (л. 25), «Тебе тихо? — Нет, мне светло» (л. 27 об.), «Бык — бабочка. Слон — бабочка» (л. 38 об.), «тщастье» (л. 41 об.), «В 3-х шагах от трёх шагов» (л. 50 об.); ср. также: «Стаю ангелов вспугнул» (зап. кн. № 11, л. 39 об.), «Мой тройник / Со мной Бог» (зап. кн. № 12, вырванный лист).

И я в состоянии САДА В САДУ. — См. примеч. к № 164. Ветер Моцарта (Хлебникова, Каина). — Ср. записанный ЛА разговор с АА: «Есть ветер у каждой личности. Это же некрасиво, потому что очень заметно. 〈…〉 Видишь ли, всякая заметность, она некрасива» (слова АА). Ср. также набросок[88]:

дул ветер из морга

качался сад и в нём

фонарь качался,

будто в том году

на небесах — закат. Оттуда

река казалась неживой

и шляпу вместе с головой

вдруг ветер Х-ва сдунул

Хлебников. — О нем в связи с ЛА см. примеч. к № 15, 37, 51–54, 64, 169–174, 352. Здесь у ЛА возможны аллюзии на строки Хлебникова «Ветер — пение…» и «Меня свободы ветер двигал» («Одинокий лицедей»). Вернулся ЗАДУМЧИВО ТАНЦЕВАТЬ. — Ср. маш. наброски (все на одном листе):

Словодум

словодув

словоточив

словослов

оглупление

ЧЕРЕСЧУР

КРАСИВО

Пейзажем утра я любуюсь

как мною созданной картиной:

толпа двух женщин и мужчины

идёт, задумчиво танцуя.

— ГОСПОДИ, ТЫ СВЕТИШЬ… — Строки «Господи, Ты светишь таким светом» и многократно каллиграфически повторенное «Господи» — на отдельном листе (возможно, неоконченное визуальное ст-ние?).

114. «Проснулся я: ещё не умер!..»

ПЛА, с. 174. — Маш.

На этом же листе, ниже — неоконченный вар.:

Проснулся я: ещё не умер!

кто это пляшет под луной

в холмистых зим архитектуре

ко мне повёрнутый спиной?

Пока я спал, вы сговорились

Аналогично, также с использованием «завИршенных» цитат из Блока, написано ст-ние «День с короткими дождями…» (см. примеч. к № 49).

Проснулся я: ещё не умер! Кто это пляшет под луной. — Ср.: «Дед (просыпаясь): А я все еще не умер! Все еще не умер. Кто это пляшет передо мною?» и далее: «Ну, детки, пока я спал, вы, я вижу, сговорились». (Блок А. Сочинения: В 2 т. М., 1955. Том 2. С. 384). Мы все чудовищно устали… — Ср..: «Устали мы, чудовищно устали» (Там же. С. 386). Всё скверно, ежели не пить… — Ср.: «например: всё скверно — так давай же мистический анархизм» (Там же. С. 388). Мой двойничок, бедняжка, Алик… — Ср.: «…гордый вид, голову поднял, усы вверх. Бедняжка. Двойничок» (Там же. С. 388). Я говорю: «Покойной ночи!» — Ср.: «Чтобы это не было моим последним сегодня записанным словом, говорю: Покойной ночи» (Там же. С. 384). Уютные читают очи в постели Пушкина строку. — Ср.: «А на ночь в постели опять уютно буду читать Андерсена» (Там же. С. 384).

Алик — А. Альтшулер. См. также двустишие (автограф, 1970) на маш. со ст-нием «Как тихо в амнопонной тишине» (см. примеч. к № 299):

Ты устоял[89]. Ты больше не смешон.

Лети, Альтшулер. Умер Аронзон.

*115. «Моё веселье — вдохновенье…»

ПЛА, с. 366. — Маш.

Маш. без разночтений.

Вар. (восьмистишие и двенадцатистишие) см. в ДРиВ.

В стихах ли, с девой — всё равно. — Ср.: «Хандра ли, радость — всё одно…»(№ 103). Но если морфием по вене, то и веселье не нужно! — Парафраз известных ЛА строк А. К. Толстого «Словно морфия полграмма Бродит в жилах у тебя» (пер. М. А. Фромана написанного по-немецки ст-ния «〈Л. Гартману〉» («Sich, ich fьhl’ mich frisch und munter…») // А. К. Толстой. Полн. собр. ст-ний. Л., 1937 (Б-ка поэта). С. 714). Танцуют кони у дороги. — В наблюдениях А. Степанова (Главы) указывается параллель — ст-ние С. Красовицкого «Снег то мельче, а то глубже…»:

А деревья в стороне

Выступают на ладони,

Тихо пляшут при луне

И целуются, как кони

(ПЛА, с. 259).

Меня читают боги в своей высокой тишине! — Ср.: «Хорошо гулять по небу, вслух читая Аронзона» (№ 91); «сесть перечитывать себя» (№ 108). Ср. также: «И бог заплачет над моею книжкой! Не слова — судороги, слипшиеся комом; и побежит по небу с моими стихами под мышкой и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым» (В. Маяковский. «А всё-таки»).

*116–117. Два одинаковых сонета

«37», с. 24. — Сонеты, л. 12–13.

Вопреки текстологической традиции, вносим исправление по маг. (как мы считаем, последней по времени авторской ред.): вм. «на том диване» — «моя живая» (ст. 12 и 26).

I. Автограф (отдельный лист, без загл.)[90].

II. Блокнот 4, л. 7–8.

14: мне так знаком твой прыщик и бельё!

16: весь этот Бах, весь этот день, всё это тело!

18: летящий здесь, летящий там, летящий где-то!

III. Недат. маш.

12: пусть всё уснёт, пусть всё уснёт, на том диване.

14: отдайся мне во всех садах, во всех садах!

IV. Авт. маш. АД (только один сонет без загл.).

16: и этот день, и этот Бах, и тело это!

V. Неоконч. маш. без загл. (ст. 1–6).

VI. Маш. копия Э. С. Сорокина (только один сонет, без загл.).

12: пусть всё уснёт, пусть всё уснёт, на том диване.

13: Не приближаясь ни [на миг и] ни на шаг,

Два автографа ранней ред. — см. ДРиВ.

Весь этот день, весь этот Бах, всё тело это! — Ср. ранний (1967?) набросок (автограф; записан наискосок в левом углу листа):

Не оттого столь нежен я к другим.

Не оттого, что столь я нежен к ним.

Но оттого, что вы меня любили

какой〈-то〉 день, какой〈-то〉 сад, какой〈-то〉 стих:

в тот миг я чувствовал такое изобилье

нежнейшей нежност〈и〉, что встретил ей других

И этот день, и этот Бах, и самолёт, летящий там, летящий здесь, летящий где-то! — (ср.: «Проникнуть в ночь, проникнуть в сад, проникнуть в вас», № 118, а также № 67–68, ДРиВ). — См. пародию И. Бродского на эти строки:

Когда снимаю я колготок

пред зеркалом в вечерний час,

я с грустью думаю — кого ты

сейчас, мой друг, кого сейчас,

кого, сейчас, кого, мой друг ты,

увы, мои сухие фрукты

тебя не радуют уже…

(Цит. по изд.: История ленинградской неподцензурной литературы: 1950–1980е годы. СПб., 2000. С. 90.)

118. Пустой сонет

Л, с. 33; Ч-77, с. 139. В подлинном виде — ИЛЧ, с. 323; Главы, с. 146. — Автограф (Сонеты, л. 7).

I. Автограф (отдельный лист).

II. Автограф (блокнот 4, л. 19).

III. Маш. АД (автограф; текст дан прозой).

IV. Маш. (три четверостишия и двустишие; четные строки со сдвигом вправо); дата: 1969.

V. Маш. (два четверостишия и два трехстишия) с исправл. загл. «[Пустой] сонет».

Возможный источник — визуальный текст Ю. И. Галецкого 1967 (?) года: два четырехугольника, состоящих из повторяющихся слов «пусто» — один большой, с вырезом в середине, и один маленький (на обороте), соответствующий вырезу в большом. См.: УГЛ, с. 279–280.

Проникнуть в ночь, проникнуть в сад, проникнуть в вас… — См. примеч. к № 116–117.

119. «Вокруг лежащая природа…»

Л, с. 35; Ч-77, с. 140. — Автограф, украшенный размывками.

Два недат. автографа (блокнот 3, л. 8; блокнот 4, л. 24). Пять маш. (все недат., кроме одной с датой: «Лето 1969 г.» и зачеркнутым примечанием к слову «урода»: «Урода по-польски красавица»[91].

120. «Неушто кто-то смеет вас обнять?..»

Л, с. 32; Ап-77, с. 120. — Сонеты, л. 14.

I. Неоконч. (8 строк) недат. маш. без посв. (вероятно, май 1969).

16: что я — в толпе, глазеющей на диво:

17: вон ваша грудь, вон вы, вон ваша стать,

Далее следует набросок, возможно связанный с сонетом:

И я воздвиг, и я себе воздвиг

и не один, и все нерукотворны

но голос мой, но длань мою, но лик

я накопил но не для черни чёрной

II. Неоконч. недат. маш. без посв.

III. Недат. автограф (блокнот 4, л. 23), без посв. и с иной разбивкой на строфы: два четверостишия и три двустишия.

12: Смотрю на вас — как тихо предо мной!

Это ст-ние вспоминал Э. С. Сорокин в своем выступлении на вечере памяти ЛА (18 октября 1975 г.): «Лёня был просто человек, человек, которому было дано счастье восхищаться женской красотой. Я помню 〈…〉 даже тот конкретный случай и ту девушку, восхитившись которой Лёня написал стихотворение, читая которое уже много раз мне хочется стать девушкой» (ПЛА, с. 234–235).

Я цезарь сам. Но вы такая знать, что я в толпе, глазеющей учтиво. — Сравнение героини с Клеопатрой. См. № 140 и примеч. Я б стал свечой, «Когда б коснулся Вас едва я» (№ 15). Чтоб долгое иметь воспоминанье. — См. примеч. к № 147. летающей пред вами! — См. примеч. к № 129. Смотрю на вас — так тихо предо мной! — См. № 147 и примеч. Хотел бы я коснуться вас рукой… — Ср.:

121. «Нас всех по пальцам перечесть…»

Избр-79, с. 30. — Авт. маш. с испр. датой (было: 19[70]) и зачеркнутой четвертой строфой:

Мы все — кто в тюрьмах, кто в крови,

кто в славе, кто ещё не в славе,

кто в головах с пучком хвои —

но каждый дорог мне как Авель.

I. Авт. маш. (сдвоенный лист).

после 8: Спешу заочное: прощай!

11: отдельный всем, не с вами я.

после 12:

а): Взгляните, вы уже — в крови,

в бедламах, в тюрьмах или в славе,

и благовоние хвои

уже знакомо нам

б): обезглавленному в головах пучок хвои

в): Из тех, кто в тюрьмах, кто в крови

г): Кто в тюрьмах, в тюрьмах и в крови,

д): Смотрите, вы уже в крови,

вы 〈в〉 тюрьмах, славе и в неславе,

е): Смотрите, вы уже — в крови,

в бедламах, тюрьмах, в отраженьях

II. Недат. маш. копия Э. С. Сорокина.

после 8: Мы все ~ мне как Авель.

11: отдельный всем не с вами я.

III. Ст-ние (16 строк) было начитано Л. А. на «звуковое письмо» летом 1969 г. и послано друзьям из Гурзуфа. Ныне местонахождение записи неизвестно.

По наблюдению А. Степанова (Главы), ст-ние воскрешает в памяти стихи Пушкина к лицейской годовщине, но одновременно демонстрирует черты авангардной поэтики.

122. Дуплеты

АГ, с. 31–32. — Поздняя сводная маш.

Автограф (блокнот № 4, л. 20–21); три маш. Все без нумерации двустиший и дат.

Вар. (иной порядок и количество «дуплетов»).

I. Автограф: 14, 15, 1, 2, 7, 4, 5, 8, 9, 6, 11, 19.

II. Маш.: 14, 1, 2, 8, 4, 9, 6, 5, 11, 19.

III. Маш.: 14, 2, 1, 8, 4, 7, 9, 6, 10, 5, 11, 3, 17, 19.

IV. Маш., украшенная размывками: 1, 2, 3, 7, 9, 6, 8, 10, 4, 5.

1–2. — Ср.: «О как красиво брошенным цветком Уснуть среди журчанья насекомых» (из ст-ния АА «Когда в кругу небес…» в его рабочей тетради 1968 г.). К слову «насекомых» приписка ЛА: «(насеком)».

16. — Вар. «дуплета» записаны в той же рабочей тетради АА:

Амфоры моей души

полны комочка анаши.

Амфоры моей души

полны полночной анаши.

целебной

Амфоры моей души

полны амфор анаши.

Вот пейзаж моей души —

весь пейзаж из анаши.

19. — Возможно, восходит к переписанным и «завИршенным» ЛА строкам из записных книжек Блока: «Лики брошенных, казненных Обездоленных, клейменных Все — слились в единый лик» (у Блока — «Всё те же лики — с еще новыми: лики обиженных, казненных, обездоленных…» — Сочинения в 2 т. М., 1955. Т. II. С. 408). См. примеч. к № 49, 114, 324.

Как прекрасны были вы с розой вместо головы! — См. примеч. к № 128.

Изменяясь каждый миг, я всему вокруг двойник! — Ср.: «Всему, что вижу я, двойник» (№ 280).

В очень светлую погоду смотрит Троица на воду! — Ср. со ст-нием Ф. И. Тютчева «Последний катаклизм». См. также № 84, 111 и примеч.

Что за чудные пленэры на тебе, моя Венера! — См. № 158 и примеч.

*123. «гли-ала, но не ала-гли…»

Печ. впервые. — Автограф (блокнот 4, л. 28).

В том же блокноте вар. (см. ДРиВ).

124. «человеческий цветок — грудная лужа…»

Транс., с. 79. — Автограф (блокнот 4, л. 29).

125. «Мой мир такой же, что и ваш, не знавших анаши…»

НС, с. 308; Главы, с. 132. — Недат. маш. На этом же листе четверостишие:

Как сочетать в себе и дьявола и Бога?

Любовь к жене и радости порока?

Смотрю в окно. Пред небом ветка липы.

Хотел бы я скончаться раньше срока.

Окно — в окне, в окне — ландшафт… — Ср.: «пейзаж окна» (№ 181).

126. «Вода течёт, а кирха неподвижна…»

ПЛА, с. 388. — Автограф.

Вар. — в зап. кн. № 12, л. 12 об.:

Вода течёт, а церковь неподвижна

но и вода стоит, а не течёт

неслышный пролетает самолёт

так высоко, что мне его не видно

Но свет такой, что ничего не видно. — См. № 283 и примеч.

127. «На стене полно теней…»

Евр., с. 148. — Маш.

На стене полно теней от деревьев. — См. примеч. к № 128. Я проснулся среди ночи: жизнь дана, что делать с ней? — Несомненная отсылка к «Стихам, сочиненным ночью во время бессонницы» А. С. Пушкина и, возможно, ст-нию О. Мандельштама «Дано мне тело — что мне делать с ним…».

128. «Увы, живу. Мертвецки мёртв…»

Л, с. 36; Острова, с. 6. — Недат. маш.

I. Первонач. набросок (неоконч. сонет):

Бутон тяжёлый — голова[92]

вдруг распускается ночами

и появляются слова

во всём подобные молчанью.

Когда бы жизнь — не трын-трава,

когда б не принцип одичанья —

я смог бы их упаковать

в один сонет полупечальный

〈1968 или 1969〉[93]

II. Набросок (отдельный лист, автограф):

Тапёр забыл о музыке, но продолжал качаться.

Слова рассыпались на буквы, не успев собраться.

Мысли мелькали не встречаясь.

Глен Гульд — тапёр моей судьбы играл перед свечами.

Слова обросли молчаньем.

Природы дарственный ковёр

в рулон скатал я изначальный.

III. Правленый автограф (блокнот 3, л. 1) с датой «XI. 69 г.».

1: Увы, живу. Ни жив, ни мёртв[94].

5: Пред всеми Божьими ночами

вм. 9–10:

Какие есть ещё печали? —

Томлюсь бессонницей во cне,

вм. 12:

Вот тени сада на стене,

Глен Гульд (1932–1982) — канадский пианист и композитор, знаменитый своими интерпретациями И.-С. Баха. См. также № 140 и 170. Вот жизнь дана, что делать с ней? — См. примеч. к № 127. Томлюсь бессонницей во сне. — Ср.: «В часы бессонницы люблю я в кресле спать» (№ 90). Вот тени сада на стене. — Ср.: «Ветви сада на стене» (№ 49); «На стене полно теней от деревьев» (№ 127); «Тени стынут на стене» (№ 208); «Сад, по стене вытягиваясь, шарил» (№ 269); «Сад теней на стене» (№ 276).

129. «Несчастно как-то в Петербурге…»

Л, с. 34; Chemiakin, p. 50. — Недат. маш.

Автографы: блокнот 4 (л. 25), блокнот 3 (л. 3[95] и 9) и отдельный лист[96].

Две маш.; маш. копия Э. С. Сорокина.

Ст-ние датируется по местоположению в блокноте 3.

Вар. первой строки:

а): Печально как-то в Петербурге.

(Блокноты; маш.; копия Э. С. Сорокина) (Блокнот 3, л. 9) (Маш.) (Отд. лист)

б): [Печально] как-то в Петербурге.

б): Сурово как-то в Петербурге:

в): Тревожно как-то в Петербурге:

Несчастно както в Петербурге. Посмотришь в небо — где оно? — Ср.:

«В Петербурге неба нет» (№ 88). Кто там полулетит навстречу? ~ влетаем. — Ср.: «И летает за собой» (№ 100); «Я б стал свечой, летающей пред вами!» (№ 120).

«Деревья заперты на ключ, но листьев, листьев шум откуда?» — Ср.: «Шум тишины листопада» (№ 106). См. также статью А. Степанова в наст. изд. (т. 1, с. 26–27). Нет, даже ангела пером нельзя писать в такую пору. — См. № 162 и примеч.

130. «И мне случалось видеть блеск…»

Евр., с. 153. — Маш.; лист разорван.

На оторванной нижней части листа набросок:

Я больше, чем я был дитя.

Увижу женщину — в любую

хочу залезть, её хотя

и чем-то внутренним любуясь.

Хочу вернуться я назад

в её горячую утробу

и, избежав тем самым гроба,

вновь раствориться в небесах.

См. примеч. к № 131.

Я знаю, мы внутри небес… — См. примеч. к № 169.

131. «Всё лицо: лицо — лицо…»

«37», с. 16. — Маш. АД.

Недат. маш.

Ср.: «Столь одиноко думать, что ~ там тоже Ты. ~ Совсем-совсем другой» (№ 130). См. также в «Уединенном» у В. В. Розанова: «Так что же Он такое для меня? 〈…〉 Это Кто-то. Это — Лицо. Бог для меня всегда „он“. Или „ты“; — всегда близок» (В. В. Розанов. Уединенное. М.: Политиздат, 1990. С. 48).

132. «Благодарю Тебя за снег…»

ВиМ, с. 98. — Маш. (два экземпляра одной закладки).

Датируется по соответствию с текстом «Запись бесед», IV: «Не куст передо мной, а храм КУСТА В СНЕГУ» (№ 172).

Храм Твоего КУСТА В СНЕГУ — Неопалимая Купина (Исх 3, 2 и сл.).

133. «Не ты ли, спятивший на нежном…»

ПЛА, с. 179. — Маш.

Авт. маш.; на об. № 115 (двенадцатистишия, ДРиВ).

I (первые 8 строк).

3–4: летел пустынею безбрежной

ночными душами навьюжен?

5–6: К нам Бог выходит без одежды,

почти святой и безоружный

II.

5–6: К нам Бог выходит без одежды,

почти святой и безоружный,

11–12 а): Я видел Бог летел обратно

твоим отступничеством мрачный

б): Я видел: ангел твой не пряча

лица угрюмого, летел

По свидетельству АА, ст-ние обращено к нему и написано в связи с одним из разговоров с ЛА (возможно, тем, который начинается фразой АА «Есть ветер у каждой личности», — см. примеч. к № 113).

134. «Здесь ли я? Но Бог мой рядом…»

Ч-77, с. 141. — Недат. автограф.

135. «Отражая в Иордане…»

ЛЕА: Ленинградский еврейский альманах[97]. Вып. 3. 1984, март. С. 66. — Два листа недат. авт. маш.

Черновые вар.:

〈1〉 — Я, — отвечаем мы.

За нами, за нами — мы.

Нам нет конца.

На сыновьях лицо отца

〈2〉 «Я» — отвечаем мы. — «За нами,

за нами — мы. Нам нет конца».

На сыновьях лицо отца,

и впереди нас только знамя

с небес смотрящего Творца,

и знамя это — небеса

〈3〉 Душа летает мертвеца.

Мертвец лежит. Мертвец — овца

〈4〉 Душа летает мертвеца

и, отражаясь в Иордане,

〈5〉 Душа летает мертвеца

и, отражая в Иордане

свой непонятный людям танец,

летит к нам в образе птенца

〈6〉 Душа летает мертвеца,

душа убитого бойца

и отражает в Иордане

свой непонятный людям танец.

Возможно, в ст-нии отразилась рефлексия ЛА на развитие арабо-израильского конфликта после «шестидневной войны» в июне 1967 г. 23 июня 1969 г. Египтом была объявлена Израилю так наз. «война на истощение», продолжавшаяся более года. В этой войне Советский Союз оказывал Египту существенную поддержку военной техникой и живой силой (военные советники ПВО и летчики ВВС).

За нами — мы. Нам нет конца. — См. примеч. к № 169.

136. «Пойдёмте: снег упал на землю.»

Главы, с. 137. — Автограф в блокноте рисунков Ю. И. Гале́цкого. Местонахождение блокнота ныне неизвестно.

Имеется в виду народная примета — выйти на первый выпавший снег и загадать желание.

137. «Страх!..»

Главы, с. 127. — Автограф зеленым карандашом на обороте маш. № 298. Ст-ние, вероятно, записано одновременно с правкой № 298.

138. «Сквозь форточку — мороз и ночь…»

Избр-79, с. 24. — Авт. маш.

27: когда свободная от [тел][98]

25: [Но], видно, с тех ещё времён,

28: [неслышной] красотой.

I. Наброски на полях переработки ст. 5–8:

[Сидишь, как будто

и

Сидишь, собою осветясь,

ка〈к〉

Сидишь, собою осветясь,

как вспомнив те века

тебя

Сидишь,]

II. Маш. первых четырех строф на обороте листа.

15: В такой счастливой красоте

14: не радуя глаза,

139. «Как бы скоро я ни умер…»

Избр-94, с. 83. — Недат. маш.

Недат. черн. маш. с попытками переработки ст. 7–8:

Стать бы мне одной из мумий

Я люблю величье мумий,

запах

Стать бы мне одной из мумий

Я живу подобьем мумий,

не вставая из кровати

Как бы скоро я ни умер… — См. мотив переживания собственной смерти (в том числе как уже произошедшей): «как будто я вчера здесь умер» (№ 22); «я умер ~ чтоб к утру, может быть, воскреснуть» (№ 36); «В надежде: может быть, воскресну» (№ 56); «Когда бы умер я ещё вчера» (№ 97). Я прикован к этой думе. Все другие — свита знати. — Ср.: «Я весь прикован к этой думе, все остальные — свита знати» (№ 280).

140. «Глупец, ты в дом мой не вошёл…»

СБ, с. 151. — Недат. авт. маш. Над текстом — «Глупец, кто в дом мой не вошёл» (вар. 1-й ст.); «кокотки» вписано вм. зачеркнутого «рахитки».

Маш. копия Э. С. Сорокина без абзацных отступов и иной разбивкой на строки.

Михнов — Е. Г. Михнов-Войтенко (см. примеч. к № 59). О Глене Гульде см. примеч. к № 128. Упоминающаяся в «Записи бесед» (II, № 170) Партита № 6 И.-С. Баха в исполнении Г. Гульда была в коллекции грампластинок ЛА. Пабло Казальс (1876–1973) — испанский виолончелист, также знаменитый интерпретатор И. С. Баха. Семирамида — ниневийская царица; по преданиям — основательница Вавилона. Клеопатра — последняя царица египетской династии Птолемеев (69–30 до н. э.), жена Птолемея XIII, любовница римских императоров Юлия Цезаря и Марка Антония, одна из самых знаменитых femme fatale античности (см. «Египетские ночи» А. С. Пушкина).

*141. «Красавица, богиня, ангел мой…»

Избр-79, с. 32. — Автограф (блокнот 4, л. 55). АА датирует ст-ние февралем (а скорее, мартом) 1970 года.

Первоначальный вар. ст-ния см. в ДРиВ.

Автографы черновиков ст-ния (блокнот 4, л. 61 об., 64 об., 65 об. и 60)[99].

[л. 65 об. — На этом текст обрывается] 5: до нашей встречи

вм. 10–11

а): чтоб время пятилось и снова возвращалось,

[л. 60]

[〈нрзб.〉 эту шалость]

б): чтоб время пятилось и снова возвращалось, и столько лет, что нам с тобой осталось [л. 60. — На этом текст обрывается] 12: а будущее — дикая пустыня;

[ты мой оазис, ангел мой, моя богиня] [л. 55]

[л. 55]

16: Красавица, мой ангел и богиня.

Красавица, богиня, ангел… — Цитата из либретто к опере П. И. Чайковского «Пиковая дама» (действие III, картина 3). Исток и устье — См. № 299.

142. Картинка

Печ. впервые. — Автограф (блокнот 5, л. 42 об.). Датируется по местоположению в блокноте.

143. «Боже мой, как всё красиво!..»

СМ, с. 29. — Авт. маш., пять листов. Окончательный текст выделен (обведен карандашом).

Приводим полностью все вар. кроме повторов строк с опечатками.

I. Два листа плотной (ватман) бумаги.

Лист 1-й:

Мгновения стали много короче прежних. Стало некуда выбираться из молчаливости. Вот я прислушиваюсь к тому, о чём говорят без меня. Два тумана: один поднимается с травы, другой — опускается с небес. Магнит небес. Одно верно: боже мой, как всё красиво!

Лист 2-й:

Мгновения стали много короче прежних — принцип чортова колеса. Одновременно стало некуда выбираться из молчаливости: прислушайтесь к тому, о чём говорят без вас. Обратите внимание на два тумана: один поднимается с травы, другой — опускается с небес. Магнит небес, другие времена, манеры, стиль другой. Верно только, что в прекрасном нет перерыва, но этот наркоз, как и магнит небес, уже по хуя, уже не для меня.

Друг друга чудными губами

целуют девочки себя.

Но что за бабочка мы сами,

вино такое пригубя[100].

Но боже мой, как всё красиво!

Как всякий раз, как никогда!

Тут нет в прекрасно〈м〉 перерыва,

О, Боже мой, как всё красиво!

О, Всякий раз, как никогда.

О, Нет в прекрасном перерыва.

О, Отвернуться б, но куда?[101]

Боже мой, как всё красиво!

Всякий раз, как никогда.

Нет в прекрасном перерыва.

Отвернутцаб, но куда? 〈sic!〉

Лист 2-й, об.:

Боже мой, ~! Отвернутцаб, но куда?[102]

Еду, еду в чистом поле,

колокольчик: дзинь-дзинь-дзинь.

Что-то скучно поневоле

средь заснеженных равнин.

Боже мой, как всё красиво.

Всякий раз, как никогда.

Нет в прекрасном перерыва.

Отвернуться б, но куда?

Освещая небо свечкой,

Пустоту витой свечою

освещая на лету

Освещая на лету

небеса и пустоту,

пролетает чей-то ангел

II (отдельный лист).

Друг друга чудными губами

целуют девочки себя.

Какая бабочка мы сами,

Вино такое пригубя!

Какая бабочка мы сами

III (отдельный лист).

Боже мой, как всё красиво!

Всякий раз как никогда.

Нет в прекрасном перерыва.

Отвернуться, но куда?

Я целую руки Шивы

Целуют чудными губами,

друг другом девочки себя

Друг друга нежными губами

целуют девочки себя.

Какая бабочка мы сами! —

друг друга нежно пригубя

IV (сложенный вдвое лист удвоенного формата).

Страница 1-я:

Вот и женщина идёт.

Что за тело у

Ну да так ли хороша

Только так ли хороша

плоть, зовущаяся девой?

Я иду, как спят в горах,

Страница 4я (об. второй половины):

Боже мой, как всё красиво!

Всякий раз как никогда.

Нет в прекрасном перерыва.

Отвернуться б, но куда?

Оттого, что он речной

тёплый ветер так прохладен,

Оттого, что он речной

ветер мягок и прохладен.

Где закат? Закат мой сзади.

Летний сад передо мной.

Оттого, что он речной

ветер мягок и прохладен.

Никакого мира сзади,

всё что есть, — передо мной!

Далее окончательный текст, после которого:

Что за женщина идёт!

Что за тело у прекрасной!

Еду, еду в чистом поле ~ средь заснеженных равнин. — Парафраз пушкинских «Бесов»; ср.: «Еду, еду в чистом поле; Колокольчик дин-дин-дин… Страшно, страшно поневоле Средь неведомых равнин».

144. «То потрепещет, то ничуть…»

Ч-77, с. 14. — Авт. маш., два листа. На обороте второго листа правка зеленым карандашом 3-й строфы (окончательный вар.). Датируется по началу докладной записки с датой 17 апреля 1970 г. директору киностудии «Леннаучфильм» В. А. Потаповичу: «31 марта 1970 года Вы заключили со мной договор на написание сценария „Солнечная вспышка. День второй“, тема которого была одобрена Комитетом по кинематографии при СМ СССР» (ср. ниже, л. 2 об.).

Приводим полностью все вар. кроме повторов строк с опечатками.

Лист 1

Довольно тихо в тишине.

А всюду так же, как в душе:

ещё не август, но уже.

охота на бабочек

в её руках мой длинный, твёрдый

пустоту освещая свечою

бёдра

То потрепещет, то ничуть.

Смерть бабочки? Свечное пламя?

Горячий воск бежит ручьями

по всей руке и по плечу.

Подняв над памятью свечу,

лечу, лечу верхом на даме.

Чтобы увидеть смерть, лечу.

Какая бабочка мы сами!

Теперь она летит на мне.

Огонь от пламя отрываясь,

Довольно тихо в тишине.

А всюду так же, как в душе:

ещё не август, но уже.

Теперь она летит на мне,

а 〈я〉 слежу по нашей тени

Теперь она летит на мне,

Лист 1 об.

Горячий воск бежит ручьями

по всей руке и по плечу.

Какая бабочка мы сами!

То потрепещет, то ничуть.

Смерть бабочки? Свечное пламя?

Подняв над памятью свечу

лечу, лечу верхом на даме.

Горячий воск бежит ручьями

по всей руке и по плечу.

Чтобы увидеть смерть, лечу.

Какая бабочка мы сами

Лист 2

То потрепещет, то ни чуть…

Смерть бабочки? Свечное пламя?

Горячий воск бежит ручьями

по всей руке и по плечу.

Далее вар. первых двух строк с многочисленными опечатками.

Лист 2 об.

31 марта 1970 года вы зак〈лючили договор〉

То потрепещет, то ни чуть…

Смерть бабочки? Свечное пламя?

Горячий воск бежит ручьями

по всей руке и по плечу.

Подняв над памятью свечу,

лечу, лечу верхом на даме.

(Какая бабочка вы сами!)

Чтобы увидеть смерть лечу.

Теперь она летит на мне.

Совсем бы девочка, но груди,

но этот жар, который чуден!

как

Потом она летит на мне[103],

А я дорогу освещаю[104].

Какая грудь на ней большая!

Как тихо в тёмной тишине[105]

А всюду так же, как в душе:

ещё[106] не август, но уже.

А между звёзд луна большая

Теперь уже она на мне

летит

Теперь она летит на мне.

Запись в зап. кн. № 12, л. 33: «То потрепещет, то не потрепещет». Ср. также блокнот 7, л. 25:

Бабочка то потрепещет, то не потрепещет.

Смотрю на этот ветер, лёжа на высоком гамаке.

А что сейчас делается на реке?

Дама, я тебя люблю.

Всякий раз люблю впервые.

В лик целую, нежу выю,

Глажу Персию твою.

Какая бабочка вы сами! — Ср.: «Какая бабочка мы сами» (№ 143 и примеч.).

Как тихо в тёмной тишине. — Ср.: «Как тихо в амнопонной тишине» (см. примеч. к № 299).

Ещё не август, но уже. — Фраза повторена в № 299.

145. Бездарные стишки, написанные от изнеможения

Главы, с. 163. — Автограф.

Список рукой РП.

Это длится так давно, что хочу лишиться слуха. — Ср.: «бульварный вопрос, что мне приятнее, тишина или музыка, решился в пользу тишины»

(№ 299 и примеч.). Даже неба красота мне насквозь осточертела. — Ср.: «Природа и искусство мне остопиздели» (там же). Чтобы женой был бы я, а ты бы мужем. — Ср.: «Не перепутайте друг друга: супруг — есть ты, она ж — супруга» (№ 349).

146. Держась за ствол фонтана

Главы, с. 128. — Маш.

147. «В двух шагах за тобою рассвет…»

ИЛЧ, с. 324; ОК, с. 291. — Недат. автограф.

Маш. АД.

Первонач. набросок (?) коричневым карандашом на об. листа с маш. № 322:

В двух шагах за тобою рассвет.

Ты стоишь перед утренним садом

Я смотрю. Но прекрасного нет:

Только тихо и радостно рядом.

Я смотрю — но прекрасного нет, только тихо и радостно рядом. — Ср.: «Смотрю на вас — так тихо предо мной!» (№ 120). Только осень разбросила сеть… — Ср.: «Осень целый день. И сохнут сети, но не видно где» (№ 48). Дай нам Бог в этот миг умереть, и, дай Бог, ничего не запомнив. — Ср. у Данте:

«Тот страждет высшей мукой, Кто радостные помнит времена В несчастии…» (пятая песнь «Ада», слова Франчески; пер. М. Л. Лозинского). Растворение в природе противопоставляется любовному чувству — ср.: «Хотел бы я коснуться вас рукой, чтоб долгое иметь воспоминанье» (№ 120).

*148. «Как хорошо в покинутых местах!..»

Л, с. 37; ВиМ, с. 99. — Авт. маш., одиннадцать листов. Окончательный текст на л. 9. Подробнее см. примеч. (ДРиВ).

И мысль о том, что мы идём за нами. — См. примеч. к № 169.

*149. «Как хорошо в покинутых местах!..»

ИЛЧ, с. 324; ОК, с. 291. — Там же, л. 11. Подробнее см. примеч. (ДРиВ).

По свидетельству РП, ЛА читал ей это ст-ние именно в виде восьмистишия как самостоятельный законченный текст.

150. «О, Азии презенты — анаша…»

Печ. впервые по следующим источникам:

1. Беловой автограф с замененной отточиями ст. 3–4, 11–13 и слов «анаша» и «марихуаны» в ст. 1 и 10.

2. Список рукой РП с восстановленными ст. 3–4.

3. Маг. с полустертыми ст. 3–4 и 7–15. С большим трудом удалось реконструировать ст. 11 и частично ст. 12–13. По рассказу АА, ЛА читал ему это ст-ние во время их совместной поездки на северо-восток Узбекистана и просил его запомнить. Но АА смог вспомнить только одно слово «минареты», которого в этом ст-нии, однако, нет. Можно предположить, что слово «минареты» запомнилось АА или из сопутствующего разговора, или из последнего, оставшегося незаписанным и утраченным ст-ния. Бульшая часть входящих в книгу «AVE» произведений публиковалась ранее (см. ниже). Полностью книга печ. впервые; факсимильное воспроизведение также публ. впервые. По свидетельству РП, ЛА работал над книгой в январе-марте 1969 г., но дополнял ее и позже. Произведения книги были написаны между поздней осенью 1968 г. (№ 155–157) и концом весны 1969 г. (№ 164). Листы книги не нумерованы и не сшиты. С большой долей вероятности предлагаем свой порядок расположения. Однако вполне возможно, что автором заведомо не был установлен порядок листов (кроме титульного), т. е. книга должна была тасоваться читателями. AVE — лат. приветствие и славословие («здравствуй», «радуйся!» — ср. «Ave Caesar!»). Источник — семитский корень chawah (жить; ивр. chajah). От этого же корня имя Ева[107] (анаграмма AVE) — ивр. «мать живущих» (ср. Быт. 3,

По рассказу АА, ЛА читал ему это ст-ние во время их совместной поездки на северо-восток Узбекистана и просил его запомнить. Но АА смог вспомнить только одно слово «минареты», которого в этом ст-нии, однако, нет. Можно предположить, что слово «минареты» запомнилось АА или из сопутствующего разговора, или из последнего, оставшегося незаписанным и утраченным ст-ния.

AVE

Зимний урожай 1969 года

Бульшая часть входящих в книгу «AVE» произведений публиковалась ранее (см. ниже). Полностью книга печ. впервые; факсимильное воспроизведение также публ. впервые.

По свидетельству РП, ЛА работал над книгой в январе-марте 1969 г., но дополнял ее и позже. Произведения книги были написаны между поздней осенью 1968 г. (№ 155–157) и концом весны 1969 г. (№ 164).

Листы книги не нумерованы и не сшиты. С большой долей вероятности предлагаем свой порядок расположения. Однако вполне возможно, что автором заведомо не был установлен порядок листов (кроме титульного), т. е. книга должна была тасоваться читателями.

AVE — лат. приветствие и славословие («здравствуй», «радуйся!» — ср. «Ave Caesar!»). Источник — семитский корень chawah (жить; ивр. chajah). От этого же корня имя Ева[108] (анаграмма AVE) — ивр. «мать живущих» (ср. Быт. 3, 20). В европейской традиции обращено прежде всего к Богоматери (ср. «Ave Maria!»), в широком смысле — к воплощению Вечной женственности (см. А. Блок, «Рыцарь-монах»).

151. «Трилистник, нет дня, чтобы я…»

СБ, с. 170[109]. — Автограф 〈л. 3〉.

Автограф (блокнот 2, л. 10).

См. примеч. к № 155–157.

*152. «здания трепетания…»

СБ, с. 169. — Автограф, 〈л. 4〉.

Четыре вар. — в ДРиВ.

Ср. также две строки (блокнот 3, л. 15):

Будь навозом для моей розы

Волнение — помеха вдохновению

153. «О Сапфо, жизнь проходит…»

СБ, с. 170. — Автограф, 〈л. 5〉.

Автограф (блокнот 2, л. 10 об).

См. примеч. к № 155–157.

154. «дед…»

Главы, с. 159. — Автограф, 〈л. 6〉.

В ст-нии использованы строки набросков перевертней (зап. кн. № 4, л. 22):

латал дед шалаш

латал дед баб

*155–157. Из Бальмонта

СБ, с. 168 (№ 155 и 156); СБ, с. 170 (№ 157). — Автограф, 〈л. 7〉.

№ 155.

Автограф — первое ст-ние в цикле без назв. Второе ст-ние — № 156, третье — «Я с каждым могу говорить…» (ДРиВ, 〈1〉).

Первонач. набросок — маш. (следом ст-ние «струй приказание…», — см. ДРиВ):

Вербую цветы

на праздник свободы

в домах — мстительные соперники

№ 156.

Автограф, — второе ст-ние цикла без назв.

7 отсутствует

после 9: Я не знаю.

Шиповник.

№ 157.

Недат. автограф без загл. на отдельном листе.

Вар. цикла — см. ДРиВ, 〈2–5〉.

Из Бальмонта. — Ст-ния № 155–157 и их вар., а также № 151 и 153 составлены из загл. и первых строк ст-ний книги К. Д. Бальмонта «Будем как Солнце».

158. «Что за чудные пленэры…»

ПЛА, с. 173. — Автограф, 〈л. 8〉. — Ср. № 161.

I. Недат. маш. (аккуратно вырезанный текст).

II. Недат. маш. АД.

2: что за рощи и луга,

Первонач. вар. — запись на библиотечной карточке, вложенной в зап. кн. № 7 (1968 г.): «Здесь всё красное голубое — это дети — пятна на берегу травы Летнего Сада и отображение их в воде. Возникла необходимость это завиршить: На груди (холмах) моей Венеры,

что за чудные пленэры

что за чудные места»

Ср. ст-ние с восьмистишием С. Красовицкого:

Отчего — ты думаешь —

Сердце так болит

И к одной лишь женщине

Тянет нас магнит,

А разденешь сборочки

И узришь на ней

Милые пригорочки

Родины моей.

(ПЛА, с. 262)

Что за чудные пленэры. — Ср.: «Что за чудные пленэры!» (№ 321), «Что за чудные пленэры на тебе, моя Венера!» (№ 122).

159. «я жив я жив…»

Главы, с. 150. — Автограф, 〈л. 9〉. — Ср. № 163 и 165.

Первонач. вар. в зап. кн. № 9 (3 с. обложки):

Я жив

Я шив

Я щив

160. Сидятламыиграютгаммы

Главы, с. 159 (3-я и 4-я гаммы), Ст-90, с. 7 и 63 (факсимиле 1-й и 2-й гамм). — Автограф, 〈л. 10〉.

Два автографа (только 1-я гамма), один под загл. «Сидят ламы — играют гаммы» (см. вклейку).

161. «что за чудные пленэры…»

ПЛА, с. 173. — Автограф, 〈л. 11〉.

См. примеч. к № 158.

162. Мадригал Ritе

ИЛЧ, с. 327; Ч-85, с. 181. — Автограф, 〈л. 12〉.

Автограф (отдельный лист с аналогичными рисунками):

Мадригал

Нет, только ангела пером

писать бы я тебе решился!

L. Ar.

Вероятно, первонач. набросок (отдельный лист):

Крылом от бабочки ночной

Нет, только ангела пером тебе бы я писать решился. — Ср.: «Нет, даже ангела пером нельзя писать в такую пору» (№ 129).

163. «я жив!..»

Главы, с. 150. — Автограф, 〈л. 13〉.

См. примеч. к № 159.

*164. «Ещё в утренних туманах…»

ОК, с. 290. — Автограф, 〈л. 14〉.

См. запись в зап. кн. № 9, л. 46 об.:

Губы южнее, чем у Таитянки.

Богоухание.

Умопускание.

I. Авт. маш.:

1: Губ южнее таитянок

8: тихо делается синим.

10: быть в саду? и утром — утром?

11–12: [если даже просто рядом

так прекрасно и как будто!][110]

На об. вар. — «Она удалялась в сторону неба…» (см. ДРиВ).

II. Маш., украшенная размывками (СБ, с. 143):

1: Губ южнее таитянок

10: быть в саду и утром — утром

На вершине той горы. — См. примеч. к № 46.

Что счастливее, чем садом быть в саду? — Ср.: «Чем не я хандрою стойкий

мокрый сад под фонарём?» (№ 77); «И я в состоянии САДА В САДУ» (№ 113). См. также примеч. к № 49.

165. «Я жив…»

Главы, с. 150. — Автограф, 〈л. 15〉.

См. примеч. к № 159.

166. «за пустотою пустота…»

СБ, с. 169. — Автограф, 〈л. 16〉.

Автограф на одном листе с «шуты красоты…» (см. примеч. к № 152, ДРиВ).

167. Отbывкj (Made in небеса)

СБ, с. 169 (загл. и ст. «Это неизвестно даже мне, Богу»); полностью печ. впервые. — Автограф, 〈л. 17〉.

Почти все «отbывкj» извлечены из зап. кн. В 1969–1970 гг. ЛА составил несколько подборок своих записей; некоторые озаглавлены, — например, «Уйма» и «Стихачество».

Большое thing you very much. — каламбур ЛА от англ. thank you very much —

«большое спасибо» и thing — «вещь». Ср. № 328.

168. 〈〈Екклесиаст 12, 10–14〉〉.

Автограф, 〈л. 18〉.

Точное воспроизведение текста из Ветхого Завета с непоследовательным использованием ЛА старой орфографии. Вносим исправления по каноническому библейскому тексту.

Запись бесед

*169–174. Запись бесед

Л, с. 38–44; Ап-77, с. 118–121. — Недат. автограф (блокнот 4, л. 9–18) с пропуском третьей части[111]. Маш. (части 1–6). — Текст печ. по автографу с восстановлением третьей части по бел. маш.

I. Первонач. наброски цикла (маш., отдельный лист):

Юноша — бородоносец

Всё из музыки, любой предмет и непредмет

Длина гекзаметра передаёт страсти как отражённые в зеркале: покой.

Длинно кричать, стонать невозможно. Мудрый размер.

〈…〉

Какое небо! Кайф какой!

Какой в душе моей покой!

Какая смертная тревога!

и заслонив глаза рукой

смотрю на плачущего Бога.

Тонкая, но бесконечная… Я был неловок и безумен…

По бокам большой залупы

два фаллические стражи,

то Мечети главный купол

сбоку мутного пейзажа,

мавром в шлеме золотом

виден издали Исакий…

то-то,

то-то

то-то

—

итог — Бог

Йога Бога

во дворце не спали:

в нём никого не было

ремонт цветов

весь пойманный улов меньше непойманного

исток — Бог,

итог — Бог

II. Недат. авт. маш. первой ред. (см. ДРиВ).

III. Неоконч. маш. без загл. (часть I, ст. 1–19).

11: Или в двуречье Одиночества и Одиночества, ~

11–12: ~ нарушить сон сов,

что эту тьму приняв за ночь,

IV. Неоконч. маш. без загл. (часть I, ст. 1–30). На об. авт. маш. первых строк:

Чем не я

этот мокрый сад под фонарём

брошенный кем-то возле чёрной ограды?

Мне ли не знать

что земля внутри неба

а небо

внутри нас?

И

1 2: Мне ли не знать, что земля внутри неба, а небо внутри нас? 17–18 отсутствуют

19: Но как уберечь свою красоту от одиночества?

после 23 пробела нет

28–29 один стих

V. Маш. без загл. и номера первой части.

〈I〉

5: Я! — ОТВЕЧАЕМ МЫ.

11–12: ~ нарушить сон сов,

что эту тьму приняв за ночь,

17–18 отсутствуют

после 23 пробела нет

31: Софья Рита

II

вм. 5: номершестьномершестьномершесть

номершестьномершесть)

10–12 одна строка

16–17: я гладил всё,

как дворецкий, выкрикивая имя каждого.

Гладил по голове: сердце чьей-то дочери,

своё старое, засушенное между страниц стихотворение, 20 и 21: Сегодня я целый час проходил ~

24: кто из беседующих мог?!

26, 27, 28: И дерево при стихах.

IV

1 и 2 в обратном порядке

13–15: по бокам большой скорлУпы —

то Мечети старый купол

сбоку мутного пейзажа.

V

загл.: трактат

7 и 8 в обратном порядке

9 и 10 в обратном порядке

11 без выделения

VI

6 без отступа и выделения:

— Какое небо! Свет какой!

VI. Маг. (части III и IV).

III

вм. 15–16:

как конь, сидящий на кургане,

он там, где не был, всё покинул.

IV

14–15: то Мечети главный купол

сбоку мутного пейзажа.

VII. Маш. пятой части в виде самостоятельного произведения «Трактат № 1» (см. ДРиВ).

В последнем списке ст-ний (1970) «Запись бесед» названа дважды: «20. Хлебникову (Увеличив глазом бэби)» и «44. Запись бесед (7 частей)».

Запись бесед. — Ср.: «Птицы пели над дубравой — ночных свидетели бесед» (Н. А. Заболоцкий. «Торжество земледелия»). Одна из ранних ред. поэмы Заболоцкого называлась «Ночные беседы» (см.: Заболоцкий Н. Ночные беседы / Публ., подг. текста и вступ. заметка С. Лурье // Звезда, 2003. № 5. С. 58–63).

I (169)

Чем не я этот мокрый сад под фонарём, брошенный кемто возле чёрной

ограды? — Ср.: «Мокрый сад под фонарями» (№ 49); «Чем не я хандрою стойа небо — внутри нас? — Возможно, строкой „Мне ли забыть…“ предполагалось начать „Запись бесед“. См. начатую маш.:

кий мокрый сад под фонарём» (№ 77). Мне ли забыть, что земля внутри неба,

I

Мне ли забыть, что земля внутри неба? А то — внутри нас?

(весь текст). На том же листе еще один набросок (см. первонач. ред. «Записи бесед» — ДРиВ, примеч.):

Вот ворвань для пучин ума — вера.

Вот стрекоза звуколесит.

И всё летящее летит.

И всё звучащее звучит.

Другая неоконч. маш.:

〈~ садятся птицы, вырванные[112] из ночи.

Мне ли забыть, что земля внутри неба! а небо внутри нас?

Мне ли забыть, ~ небо — внутри нас? — Ср.: «я знаю, мы внутри небес, но те же неба в нас» (№ 130). Я, — ОТВЕЧАЕМ МЫ. — Ср.: «Я, — отвечаем мы, — за нами, за нами — мы» (№ 135); «И мысль о том, что мы идём за нами» (№ 148).

Запертый изнутри в одиночку, ~ интервью у Господа. — Вар. ст. (маш., только одна строка): «Взывая к себе, запертый изнутри, в одиночку, я возвожу в чин Бога». Больно смотреть на жену ~ достаёт из прошлого века арфу. — Ср. понравившееся ЛА «прошедшим веком успокоясь» (в ст-нии ВЭ «Неоконченный мадригал для Р. П.»); см. также примеч. к № 50. Или вырыть дыру в небе. — Ср.: «И осень — в небеса моё окно» (№ 48). Ср. у В. Хлебникова в 〈Автобиографической заметке〉 (1914): «…через законы быта люда прорубил окно в звезды»). Также ср. ст-ние Р. Мандельштама «Скоро в небесные раны алая хлынет заря…». На белые костры церквей садятся птицы, вырванные из ночи. — Ср.: «На холм воды почти садится из ночи вырванная птица» (№ 89). Закрыв ладонями глаза ~ пугая мышь, метнутся прочь. — Ср.: «глаза ладонями закрыв, нарушил я покой совы, что, эту тьму приняв за ночь, пугая мышь, метнулась прочь» (№ 73 и примеч.). См. недораб. ст-ние (авт. маш., не позже 1968 г.):

Не отводя ладоней от лица

иду пейзажем твоего лица:

холмы воды!

пейзажем нашей встречи

тем самым полустанком бесконечным,

где, двигая костями, паровоз

высокой фарой освещал мороз.

Повсюду ночь, как мягкая стена,

а кто-то третий думает о нас.

Куда бы я ни шёл, за мною псы:

змеятся реки девочек босых[113],

снимаются с насестов облака

на лица натыкается рука,

и, забегая нарочно вперёд,

лесных озёр тускнеет небосвод.

Удвоим ночь ту слепотою сна,

какой-то третий думает о нас.

На белые костры нагих церквей

садятся птицы, — мрака соловей,

но умерев, мы все куда-то шли,

и разговор наш виден был вдали.

Лежат озёра в глиняных тазах,

я воду ем, с водою — небеса,

когда бы мог я, как озёра, лечь,

но нет калитки из пейзажа встреч,

ни из пейзажа слова и лица.

Пока он жив, открой ему глаза.

Во две ладони погрузив лицо,

я пробуждаю отговевших сов…

На лугу пасутся девочки, позвякивая нашейными звонками. — Ср.: «пасущихся, позвякивая, дев» (№ 48). Там я ищу пленэр для смерти. — Ср.: «чтоб какой-нибудь приличный отыскать пленэр для смерти» (№ 75). И ем озёрную воду, чтобы вкусить неба. — Ср.: «я воду ем, с водою — небеса» («Не отводя ладоней от лица…», см. выше); «Воздушных ям открытая вода имеет привкус

осени и неба» (№ 76). Очарован тот картиной ~ низвергают водопады. — Ср.:

«Поток свирепый водопада висит, висит в сияньи радуг» и «Река приподнята плотиной красиво в воздухе висит, где я, стреноженный картиной, смотреньем на неё красив» (№ 89). Софья — София Премудрость Божия. Герман Мелвилл (1819–1891) — автор одной из любимейших книг ЛА, романа «Моби Дик, или Белый Кит»[114] (НС, с. 217).

II (170)

Партита № 6. — См. примеч. к № 140. Здесь возможна аллюзия на «Палату № 6» А. П. Чехова («Ведь велико желание помешаться»). Смолчал: ужели я — не он? — Ср: «С ужасом подумал, что я — не он» (№ 176).

III (171)

Велимир Хлебников был одним из любимых поэтов ЛА. Многие современники несправедливо упрекали ЛА в подражании Хлебникову. Вероятно, во избежание подобных упреков ЛА изменил «ветер Хлебникова» в № 113 на «ветер Моцарта» (вар. — Каина), а переписывая начисто «Запись бесед» в блокнот, третью часть пропустил. Возле своего сидел кургана. — Возможно, отсылка к биографии Хлебникова (см. его «<Автобиографическую заметку>» 1920 г.) и его произведениям «Курган», «Выход из кургана умершего сына», «Бурлюк». Ср. также совместное с АА ст-ние «Конь сидящий на кургане…» (№ 340). Где пучеглазые стрекозы ему читали из Корана. — Ср.: «На крыльях стрекозы читаю я письмо Востока» (№ 25). И умер сам, к чему рыданья? — Ср.: «Убит!.. к чему теперь рыданья» (М. Ю. Лермонтов. «Смерть Поэта»). В его костях змеятся змеи. — См. запись на обложке папки для бумаг:

Змеятся змеи

и потому никто не смеет

ему польстить засмертной данью

Ср. также сюжет «Песни о вещем Олеге» А. С. Пушкина.

IV (172)

Закись азота — N_2O_2 («веселящий газ»), употреблявшийся для анестезии и общего наркоза. И я восхитился Ему стихотворением. — Ср.: «Восхищаюсь Господу стихотворением» (запись на об. обложки папки для бумаг). — Не куст передо мной, а храм КУСТА В СНЕГУ! — Ср.: «храм Твоего КУСТА В СНЕГУ» (№ 132 и примеч.). Два фаллические стража. — См. первонач. наброски (в начале примеч. к циклу).

V (173)

Ср. «Трактат № 1» (ДРиВ).

VI (174)

Но кто увидит чужой сон? — Ср.: «и деве чьи-то сны видны» (№ 56 и примеч.).

КАКОЕ НЕБО! СВЕТ КАКОЙ! — Ср. «Какое небо! Кайф какой!..» (См. первонач. наброски, — в начале примеч. к циклу).

Стихотворения, 1956–1963

К большинству своих ранних ст-ний сам ЛА позднее относился иронически, числя в «творческом активе» всего лишь около двадцати из них: см. маш. АД, список ст-ний (сентябрь 1970 г.). Тем не менее, несмотря на явную вторичность некоторых текстов и легко узнаваемых их источников, даже в самых откровенных стилизациях (см., напр., «пастернаковские» № 198, 200, 210 и др.) уже слышна авторская интонация, органично вбирающая в себя «чужое» слово. Именно в этот период складывается уникальный творческий метод ЛА, чуждый — при всей внешней схожести — позднейшему постмодернизму: новые тексты рождаются как палимпсест из «уже сказанного» — как другими авторами, так и самим ЛА (автоцитаты). При этом из ряда поэтов-современников ЛА уже на раннем этапе выделяют отмеченные В. Андреевой «легкость дыхания» и «опыт переживания полноты времени»: его поэзия, «включавшая в себя доминанту индивидуального противостояния и ведущая свои счеты с вечностью, 〈…〉 устанавливала отношения с традицией и потому порождала свою традицию»[115].

Особо следует отметить творческие взаимовлияния ЛА и Иосифа Бродского. Несмотря на обилие кажущихся заимствований из Бродского в ст-ниях ЛА того времени и несомненную значимость для него таких произведений, как «Три главы», «Гость», «Петербургский роман», «Шествие», «Рождественский романс», «Зофья» (а позднее «Ты поскачешь во мраке…», «Холмы», перевод из К. И. Галчинского «В лесничестве» и др.), отношения и развитие двух молодых поэтов до их принципиального расхождения к 1962 году складывались на основе диалога и взаимообогащения[116]. Так, следы ст-ния ЛА «Серебряный фонарик, о цветок…» (№ 190) и других его текстов 1961 года видны в некоторых более поздних ст-ниях Бродского («От окраины к центру…», «Письмо к А. Д.» и др.).

175. «Тебе любви моей мало…»

Печ. впервые. — Автограф на одном л. со ст-нием «Вздёрнуться, что ли? Не то всё надоело до смерти…» (см. «Вместо предисловия»).

176. «Звонок в дверь…»

Печ. впервые. — Маш. с вызывающей сомнение датой «1956 г.»

С ужасом подумал, что я — не он. — См. № 170 и примеч.

177. «Сереет небо. Мёртвые, остыв…»

Печ. впервые. — Авт. маш.

15: Созвездия за тучами [снуют]

178. Идиот

Печ. впервые. — Маш.; дата (в верхнем правом углу) исправлена от руки на 1957.

18: на [спине] мурлычет кот,

Пухлый ворон в жадном крике клювом бьётся о скелет… — Ср.: «„Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!“ Каркнул Ворон: „Никогда“» (Э. А. По. «Ворон». Пер. К. Д. Бальмонта). См. также примеч. к № 294.

179. «За гряду гористых облаков…»

Печ. впервые. — Авт. маш.; дата в верхнем правом углу.

11: золотая осень [из] окон.

Маш. (архив ЛИТО ЛГПИ) под загл. «Осеннее».

6: Ноги в путах млечного пути.

11: золотая осень с дна окон.

между 11 и 12 пробела нет

Осин ~ сонный перезвон. — Ср. назв. книги Н. Клюева «Сосен перезвон» (1911).

180. «Клянчили платформы: оставайся!..»

СБ, с. 29. — «1958–1968», с. 2.

I. Недат. автограф.

1: Скручивались розы, вяли в вальсе,

вм. 3–8:

И взахлёст и до касанья пальцев

целовались под пластом галактик.

С нежности замолкнув, как от страха,

как от счастья, как всегда на старте

ты ласкала мои мысли, запах

в немоте обой, в бездонном царстве.

10: наполняя сумерки в миноре

12: И фонарь, как будто что-то кинул,

13: узловатый, долгий и невинный

II. Недат. маш. (архив ЛИТО ЛГПИ) под загл. «Фонарь».

вм. 3–7 — как в I.

8: в немоте обой, в теснине суток.

12: А фонарь, как будто что-то [крикнул],

13 — как в I.

III. «1961», л. 12; «1961» (АЗ), с. 4.

5: Твоя нежность — словно ты с испуга,

IV. Недат. маш. с посв.: «Рике»

15 — как в III.

13 — как в I.

181. «Плафон второго этажа…»

СБ, с. 37. — Маш.

Среди подробных сучьев… — См. № 236 и примеч. Сад мучился падучей. —

Ср.: «У сада пахнет Из усыхающего рта» (Б. Пастернак. «Сады тошнит от верст затишья…»). В стволах белело взморье. — См. примеч. к № 15. Пейзаж разрывов, снов и пауз… — Ср.: «Строй тела молодого юн собранием осенних пауз» (№ 12 и примеч.). Пейзаж окна. — См. № 125 и примеч.

182. «Сохрани эту ночь у себя на груди…»

Гн-96, с. 88. — Недат. маш.

I. «1961», л. 13; «1961» (АЗ), с. 14.

посв. нет

между 5–6, 10–11 и 15–16 пробелов нет

18–19: ты — вся выкрик реки, ледяной разворот

II. Недат. маш.

между 15–16 пробела нет

18–19 один стих

III. «1963» (АЗ), л. 44.

Ты вся 〈…〉 — мой сдавленный возглас и воздух. — Ср.: «Ты вся как горла перехват» (Б. Пастернак, «Ева»). См. также примеч. к № 199.

183. «Развязки нет, один — конец…»

СБ, с. 50. — Недат. маш.

I. «1961», л. 30; «1961» (АЗ), с. 23.

6: где, отражаясь в мостовых,

15–16: как чуткий звон колоколов

от ветра, но не от руки,

вм. 17–20:

но есть неравенство конца,

когда река наискосок,

как дождь, срывается с листа

и разбивается у ног.

II. «1963» (АЗ), л. 7.

1: Развязки — нет, один конец,

10: пока река скользит в дожди,

18: как эхо, выкатись на зов,

20: белея, корчились от слов.

Развязки нет, один — конец… — Ср.: «Хвала развязке. Занавес. Конец. Конец. Разъезд…» (И. Бродский, «Приходит март. Я сызнова служу…», 1961).

Мой стих — не я, не мой двойник, не тень, но всётаки сродни. — См. № 207 и примеч.

184. «В пустых строениях апреля…»

СБ, с. 60. — Недат. маш.

«1963» (АЗ), л. 28.

6–7: потом — пустырь, чернеет снег,

где поезда, виясь, как росчерк,

вм. 21–24:

И сторонясь широких улиц,

и площадей дневных дичась,

как от удара в пах, ссутулясь

скольжу — и нечего начать.

185. «Да, ночь пространна…»

СБ, с. 29. — Маш. с датой от руки «58 г.» и исправленной опечаткой в ст. 20 («з[в]анья»).

I. «1961», л. 27.

посв. (вписано): Сорокину[117]

1–2: Да, ночь пространна!

За изгибом веток

3 (два стиха):

изгиб дорог,

изгиб моей судьбы,

12: [поборот] страх,

13 (два стиха):

стоят спокойно

царственные кони

II. «1961» (АЗ), с. 30.

посв.: Сорокину

III. Недат. маш. с незамеченной опечаткой в ст. 20.

посв.: [Сорокину]

1–3 — как в I.

13 — как в I.

Стоят спокойно царственные кони в зелёном сгустке сумеречных трав. — См. № 194 и примеч.

186. «Вся эта ночь, как водоём…»

Печ. впервые. — «1961», л. 33.

187. «Каким теперь порадуешь парадом…»

Печ. впервые. — Авт. маш с датой: 〈19〉60.

«1961», л. 34; «1961» (АЗ), с. 32; недат. маш.

Когда уже стоят у букинистов мои слова, не сказанные мной? — Ср.: «Разбросанным в пыли по магазинам» (М. Цветаева. «Моим стихам, написанным так рано…»). — Отмечено А. Степановым (Главы).

188. «По городу пойду весёлым гидом…»

СБ, с. 34. — Авт. маш. с датой: 〈19〉60.

I. «1961», л. 15; весь текст перечеркнут.

6–7: и, окликая птиц издалека,

гуди рекой, где, отражаясь в льдинах,

вм. 10–12:

пока ещё так явственно близка,

из на ладони брошенного света[118]

и солнцами прожжённого песка,

20: [неслышно] вскрикнет голосом моим.

II. «1961» (АЗ), с. 15.

6–7 — как в I.

вм. 10–12 — как в I.

III. Недат. маш.

189. «По над-берегу, по мосту, по…»

Смена, с. 2. — Маш. с датой: 〈19〉60.

I. «1961», л. 24; «1961» (АЗ), с. 22

9: Вдоль перил, по мостам, о душа,

после 16: Так швырни меня на парапет,

словно шрам, изуродовав будни,

о душа, в этой тихой игре,

ты уже не душа, а колдунья.

II. Недат. авт. маш.

5: А под тучами мчат облака,

после 16: [Так швырни ~ не душа — а колдунья.]

III. «1963» (АЗ), л. 27.

IV. Недат. маш.

По надберегу, по мосту… — См. № 191 и примеч.

Грааль — по преданию, чудесный сосуд, в который Иосиф Арифамейский собрал кровь распятого Иисуса Христа. Согласно другим версиям, первоначально эта чаша служила Христу и апостолам во время Тайной вечери. С Граалем связаны средневековые романы о короле Артуре.

190. «Серебряный фонарик, о цветок…»

Сирена (под загл. «Фонарик»); Северная почта: Журн. стихов и критики[119]. № 6. Л., 1980, с. 11. — «1961», л. 6 (посв. вписано от руки[120]); «1961» (АЗ), с. 6.

Я подниму серебряную горсть… — См. № 225 и примеч. Фонарик мой серебряный, свети… — Ср.: «Свети на горестный посев, фонарь сегодняшней печали» (И. Бродский. «Приходит время сожалений»; 1961). Фонарь — один из центральных образов поэмы Бродского «Шествие» (1961). Кудель — кроме значения «вычесанный и перевязанный пучек льну, пеньки, изготовленный для пряжи» также и «арх. куделя м. мотишка, гуляка, пьянчуга. | Кутить, гулять, пьянствовать» (Даль).

191. «Лицо — реке, о набережных плеск!..»

Ч-77, с. 120. — «1961» (АЗ), с. 10.

Две маш., одна без даты. Недат. маш. (сложенный вдвое «книжечкой» лист; на первой половине № 250 и 252).

I. Недат. маш.

посв.: Швейгольцу

14: на водопой сбиваются и тонут,

II. Недат. маш. без посв.

14 — как в I.

III. «1961», л. 2.

7: и мост уже не мост, а[121] переезд,

14: к над-берегу сбиваются и тонут,

17: Звени, о мост, [как] колокол, мой щит,

Звени, о мост, мой колокол, мой щит. — Ср.: «Свисти, река! Звони, звони по мне, мой Петербург, мой колокол пожарный» (И. Бродский, «Бессмертия у смерти не прошу», 1961?). Соломинка моя, моя утрата. — См. ст-ние О. Мандельштама «Соломинка». К надберегу… — Ср.: «По над-берегу, по мосту, по…» (№ 189).

192. «Когда безденежный и пеший…»

ПЛА, с. 240. — Маш.

I. «1961», л. 11; «1961» (АЗ), с. 2; недат. маш. (№ 204, 196 и 192 на двух листах); две недат. маш.

6: на чудновылитом коне,

II. Недат. маш. и маш. копия ВИ.

57 Машинописное издание.

58 Верх листа с посв. отогнут (так же, как в № 185).

59 Исправлено от руки.

III. Авт. маш. с датой и пометой карандашом на полях к ст. 2: «бреду?».

И всадник мечется по следу на чудно вылитом коне 〈…〉 Евгений. — См.

поэму А. С. Пушкина «Медный Всадник». Осенним холодом гоним 〈…〉 Евгений… — Ср.: «Гоним столетьями гонений, от смерти всюду в двух шагах, теперь здороваюсь, Евгений, с тобой на этих берегах» (И. Бродский, «Петербургский роман» (Поэма в трех частях), 1961). Ср. также № 63 и 214.

193. «Когда мостами разведён…»

Печ. впервые. — «1963» (АЗ), л. 29.

Недат. маш. под загл. «Жалоба».

вм. 17–24:

Скользит ночной велосипед

речным и тихим разговором,

так отражается в стопе

рекламой высвеченный город[122],

и под плащами непогод,

как звон, отторгнутый от меди,

толпой пожизненных сирот

мы с каждым часом сиротее.

Когда мостами разведён 〈…〉 любви полуночный ковчег… — Квартиры родителей ЛА (2-я Советская ул.) и РП (Зверинская ул.) находились по разные стороны Невы. В ст-нии отражена сложная жилищная ситуация семьи того времени («Так быт семейственный нелеп»).

194. Разъезд

Печ. впервые. — «1961», л. 33 (с авт. правкой).

7: [и] если жизнь — то летаргия,

12: [всё] — степь и дождь, летящий в степь,

19: но в этом [месиве под ливнем]

20: не Бог, [а] только ученик[123].

«1961» (АЗ), с. 21.

Ленивоцарственные кони. — Ср.: «Стоят спокойно царственные кони в зелёном сгустке сумеречных трав» (№ 185). И вся река моя в разливе… — Ср.: «Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе…» (Б. Пастернак).

195. Зоосад («Я сад люблю, где чёрные деревья…»)

СБ, с. 33. — Недат. маш.

«1961», л. 26; «1961» (АЗ), с. 28.

Я сад люблю… — Ср.: «О Сад, Сад!..» (В. Хлебников. «Зверинец»).

196. «Слабый голос травы…»

УГЛ, с. 97. — Позднейшая маш. с правкой и датой «1961 г.».

15: что ты [стоишь] на мосту?

I. «1961», л. 9; «1961» (АЗ), с. 1–2.

15: что ты стоишь на мосту?

16: Где-то птицы стучат, а ты,

14: Где-то птицы стучат, это голос деревьев и зов,

II. Недат. маш. (№ 204, 196 и 192 на двух листах).

5–6 — как в I.

14 — как в I.

21: и блестит река под мостом…

III. Недат. маш.

12 два стиха

15 — как в I.

14 — как в I.

IV. Недат. маш., посланная Карине Варман, школьной подруге ЛА, в приложении к письму (декабрь 1961).

16 — как в I.

14 — как в I.

21 — как в II.

V. Три недат. маш.; одна с дарственной надписью на об. А. С. Заблоцкой и ее мужу: «Дарю Анечке и Жене ЛА»

5–6 — как в I.

11 два стиха

VI. Недат. маш.

15 — как в I.

11 два стиха

18–19 один стих

VII. Две недат. маш.

15 — как в I.

Слабый голос травы. — Возможно, аллюзия (и стилевая ориентация всего ст-ния) на сборник У. Уитмена «Листья травы».

197. «Лесничество барских прудов…»

СБ, с. 74. — Авт. маш. АД.

11: [и] я — репетитор при барышнях,

I. Авт. маш.

7 а): [от Вертера] всё пересказывать,

б): без отдыха всё пересказывать,

11: и я — репетитор при барышнях,

II. Маш.

11 — как в I.

III. Авт. маш. (1967?) с датой: 1960.

10–12: [потёмки елового царства,

рой бабочек, вспыхнувший панцирь,

а я — репетитор при барышнях]

11 — как в I.

Две девочки школы Тургенева. — Ср.: «Детство, и Блок, и изглоданный сад посреди разговора…» (№ 232). Две девочки — двоюродная сестра поэта Рита Геллер (в замужестве Курлатник) и ее подруга Татьяна Россошенко. По сообщению ВА, «девочкам было по 14 лет, обе были образованны и начитанны, учились прекрасно (Рита окончила школу с золотой медалью), любили литературу 〈…〉. Лёне было с ними интересно. Таня была в него влюблена и не гнушалась выходить на улицу и стрелять для него папиросы, когда он останавливался у дяди, бывая в Москве». Ср. также № 12. Барвиха — поселок под Москвой, где ЛА отдыхал на даче у дяди, И. Е. Геллера.

198. «По взморью Рижскому, по отмелям…»

СБ, с. 30. — «1958–1968», с. 3 с датой: 1960.

I. Недат. маш.; «1961», л. 31; «1961» (АЗ), с. 20; «1963» (АЗ), л. 25.

II. Недат. маш.

9: без изумления любовников,

И наша жизнь уже вторая. — См. № 205 и примеч.

199. Август («Всё осознай: и ночь, и смерть, и август…»)

ПЛА, с. 149–150. — «1958–1968», с. 5–7 (правленый текст).

I. «1961», л. 4 (с правкой); «1961» (АЗ), с. 8; две недат. маш.

посв. нет

2: Здесь твой портрет, портрет вагонных окон,

4 стих лесенкой

6: О птица, слышишь

7 (два стиха):

ту исповедь земли,

ту повесть страха,

9: тот воздух осени, которым дышишь,

10: [ночной] травы величие и запах.

14: гаси крылом крутые повороты

15 (с лесенкой):

созвездий августа,

и снова обогнать

16–17: спеши мой день прошедший, мой неверный,

вот тени птиц над полем, словно мерный

18 (с лесенкой):

полёт колоколов,

и облака,

19 (с лесенкой):

как бы с войны

уходят, оставляя

21–23: и только столб, возвысившись, роняет

свой час, как тень, и тянутся ко сну

27–28 один стих

31–33: и, уходя, оставь,

тот стыд, как след,

и в память брось, как в урну,

II. Маш.

посв. вписано

Разночтения те же; лесенок нет.

III. Авт. маш. без посв.

2: Здесь твой портрет, портрет осенних окон,

7: вот исповедь земли, вот повесть страха,

14: гаси крылом [пустые] повороты

17: [спеши, спеши прочь из незримых терний!]

18 а): [Всю эту ночь, уходят облака,]

б): Вот [стаи птиц],

в): Вот озеро. [Вот ночи] облака

г): Вот озеро, а выше облака

д): [Всю эту ночь, уходят облака,]

21–22: [Вот тени птиц над полем кружат] стаей.

[Вот] столб [стоит].

25: Засыпает сад

30–31: Всё осознай: послезакатный сумрак,

и тень его и навсегда оставь тот сад, тот след

Ты — тёмный сад, ты — дождь, ты — листопад. — Ср.: «ты вся шелест реки,

вся — шуршание льдин, вся — мой сдавленный возглас и воздух», «ты — рождение льдин, ты — некрикнутый крик», «ты вся — выкрик реки» (№ 182). См. также примеч. к № 351.

200. Август («О, не забудь налёты летние…»)

СБ, с. 52. — «1958–1968», с. 8–9 (правленый текст)[124].

5: Храни в гербариях, [как в урне],

19–20: [какой-то дух над миром носится,

летит, заглядывая в лица.]

I. «1961», л. 7; «1961» (АЗ), с. 5; недат. маш.

загл. нет

посв.: Рике

5: храни в гербариях, как в урне,

после 16: что, крылья выставив, как вывихи,

как плечи женщины в палате,

вдруг надо мной застыла вызовом,

раскинув крылья, как распятья.

20: летит и падает, как птица.

II. Недат. авт. маш. без загл.

посв.: Рике

5: храни в гербариях, [как в урне],

после 16: [что, крылья выставив, ~ как распятья.]

19–20

а): [какой-то дух над миром носится,

летит, заглядывая в лица.]

б): какой-то дух над миром носится,

в мои заглядывая лица

III. Маш. без загл.

посв.: Рите

после 8 пробела нет

19–20: какой-то дух над миром носится,

летит, заглядывая в лица.

IV. Авт. маш.

посв.: жене

5 — как в I.

после 16: [что, крылья выставив, ~ как распятья.]

20: летит [и падает, как птица.]

Первые четыре ст. записаны в зап. книжке № 3 (л. 25 об.).

201. Павловск

Сирена; ВиМ, с. 96. — Две недат. авт. маш.

23: [я кричу, как отставшая птица,]

«1961», л. 10; «1961» (АЗ), с. 3.

23: я кричу, как отставшая птица,

Мокрый Павловск… — См. № 232 и примеч. Здесь я царствую, здесь я один. — Ср.: «Ты царь: живи один» (А. С. Пушкин, «Поэту»). Расточает медлительный август ~ сумрачный Павловск. — См. № 231 и примеч.

202. «На листьях свет, как плёнка, и зелёный…»

СБ, с. 70. — Недат. авт. маш. (1963? г.) с датой от руки «59 г.».

после 8:

[Земля спала, и скользкие, как рыбы,

покатые, овальные, как лбы,

веками стыли каменные глыбы,

и по векам в росу секлись и пыль.]

I. «1961», л. 16.

после 8:

[И падал там, где море кочевало,

и волны восходящие несли

рождений откровенную случайность

к случайной неподвижности земли.]

Земля спала ~ в росу секлись и пыль.

10–12: и, поднимаясь медленно со дна,

выкатывалась, падая на дамбу

ещё неотвердевшая волна.

II. «1961» (АЗ), с. 16.

после 8: Земля спала ~ в росу секлись и пыль.

9–12 зачеркнуты

III. «1963» (АЗ), л. 24; недат. маш.

после 8 — как в II.

IV. Недат. маш. в цикле из двух ст-ний «К пейзажам» (№ 202 и 203).

после 8 — как в II.

203. «Замолкни, лес, и тишину…»

СБ, с. 70. — «1963» (АЗ), л. 30.

I. «1961», л. 19 в цикле из двух ст-ний «Пейзажи» (№ 251 и 203); «1961» (АЗ), с. 19; недат. маш. в цикле из двух ст-ний «К пейзажам» (№ 202 и 203).

11: на лунки тихого стекла

13–20 отсутствуют

III. Недат. авт. маш. (1963? г.).

5–6: деревьев [с листиками] их,

согнувшими сырые вет[к]и,

17: слились резные вет[к]и сада.

Деревья, как на богомолье… — См. примеч. к № 5. Оплыв на солнце, тих собор… — Там же.

204. Псковское шоссе

Сирена; Fioretti; ИЛЧ, с. 318; Ч-85, с. 172. — Маш. (1969 г.) с датой «60 г».

I. «1961», л. 8; «1961» (АЗ), с. 1.

3: чёрные птицы снуют надо мной, как мишени,

6: листья слетели, остались последние гнёзда,

9: Я проживу, прокричу, как отставшая птица,

10: низко кружась, всё на веру приму, кроме смерти,

24: чёрные птицы кружат надо мной, как мишени.

II. Две недат. авт. маш.; Б-92.

3, 6, 10, 24 — как в I.

9: Я проживу, прокричу, [как отставшая] птица,

III. Две маш. с датой «1961 г.» (одна с дарств. надписью: «My brother that is the present from the great Russian poet Leon Aronson»).

3, 6, 10, 24 — как в I.

9: Я проживу, прокричу, словно осени птица,

205. Возвращение («Так оглянись: и ты увидишь осень…»)

СБ, с. 64. — Авт. маш. (1963?) с датой: 〈19〉61.

I. «1961», л. 5; «1961» (АЗ), с. 6

3: и голый дождь, раскалываясь оземь,

9: О звери серые, не поднимая век,

11: жужжа, жужжа вдоль улицы съезжают,

21 (два стиха):

так опрокинь,

и он тебя одарит

26: и лёгкие, как косточки, удары.

II. Недат. маш.

4–6: как лёгкое вино на торжестве

подрагивает.

Серые дома,

как звери серые, и дождь течёт меж складок.

Красные трамваи. — Ср. ст-ние Р. Мандельштама «Алый трамвай» (1955).

И тёмный сад свою подъемлет ветвь. — См. примеч. к № 351. Жизнь вторая. —

Ср.: «И наша жизнь уже вторая казалась лишнею вдвойне» (№ 198).

206. «Россия, родина, язык…»

СБ, с. 68. — «1961», л. 28; «1961» (АЗ), с. 27.

Недат. маш.

между 18 и 19 пробел

Бежал стремглав от городов в сезон разведок и путины. — Т. е. в геоло-

гические партии. Ср.: «По сопкам сызнова, по сопкам, и радиометр трещит…» (И. Бродский, «Петербургский роман»). И век приходит набирать своих ровесников в солдаты ~ И бьётся слабый человек… — Ср.: «И, как всегда в двадцатом веке, звучит далекая стрельба, и где-то ловит человека его безумная судьба» (Там же).

207. «Принимаю тебя, сиротство…»

СБ, с. 38. — «1963» (АЗ), л. 12.

Недат. маш.; маш. с датой от руки «60 г.».

I. «1961», л. 20; «1961» (АЗ), с. 19.

эпиграфа нет

17: как дорогой, горбом и папертью,

II. Маш. (из собр. В. Я. Бытенского) с датой «20/XI-61 г.».

эпиграфа нет

17 — как в I.

III. Недат. маш.

эпиграф: Как бедный шут о злом своем уродстве,

я повествую о своем сиротстве.

М. Цветаева

17 — как в I.

Эпиграф — неточная цитата из ст-ния М. Цветаевой «Роландов рог». Шарль де Костер — автор знаменитого романа «Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке, их приключениях отважных, забавных и достославных во Фландрии и иных странах» (1867). ЛА читал первое послевоенное издание: М., 1955 (пер. А. Г. Горнфельда). О стихи, о моё подобье. — Ср.: «мой стих — не я, не мой двойник, не тень, но всё-таки сродни» (№ 183).

208. Отрывок

Печ. впервые. — «1961», л. 17; «1961» (АЗ), с. 17.

Ст-ние — переработанные заключительные строфы первой главы неоконч. и неопубл. поэмы «Набор строф». См. также № 274.

Тени стынут на стене… — См. примеч. к № 128. В потусторонности зеркал. — См. примеч. к № 250.

209. «Облака, осыпаясь, висят…»

СБ, с. 63. — Недат. маш. (1963?).

I. «1961», л. 18; «1961» (АЗ), с. 17–18.

II. Недат. маш.

17: [я] останусь, где царствует шум

20: надо мной невесомые ветви.

О, как копья, в безумье ломать… — См. № 221 и примеч.

210. «Ты приняла своё распятие…»

Смена, с. 1. — Поздняя недат. маш.

I. «1961», л. 29; «1961» (АЗ), с. 25.

16: а впрочем, что нам оставалось?

20: а если больше — это вспомнится.

II. Две недат. маш.; «1958–1968», с. 12 с датой «1962 г.».

16, 20 — как в I.

Но восклицая: чту я делаю? — Возможная аллюзия на рефрен в ст-нии М. Цветаевой «Вчера еще в глаза глядел»: «Мой милый, чту тебе я сделала?»

211. Февраль

ВиМ, с. 95. — «1958–1968», с. 10–11. Добавляем ошибочно пропущенный пробел после с. 4.

I. Маш., два листа половинного формата с датой 〈19〉62 (собр. А. С. Заблоцкой).

после 4 пробел

5: Февраль, февраль!

14: Когда февраль, как сладко ты лгала,

вм. 27–29:

улавливаю шорохи поветрий,

а февраля протянутые ветви,

как тень твоя качаются и лгут.

II. Недат. маш.

после 4 пробел

5 — как в I.

после 9 пробела нет

14: Когда февраль, как долго ты лгала!

вм. 28–29:

улавливаю шорохи поветрий

и февраля предсумеречный гул.

III. Недат. маш.

после 4 пробел

5 — как в I.

14 — как в II.

вм. 28–29 — как в II.

IV. Недат. маш. АД без деления на строфы.

212. «Зов быка, трубный голод гона…»

ПЛА, с. 152. — Маш., два листа половинного формата с датой: 〈19〉62 (собр. А. С. Заблоцкой).

213. Возвращение («Возвращается осень в апреле на те же мосты…»)

СБ, с. 64. — Авт. маш. с датой: 〈19〉59 и припиской над заголовком «в дрянь».

1, 3 подчеркнуты 5–9 перечеркнуты тонкой линией 9, 11, 23–25 подчеркнуты (в ст. 11 подчеркнуты только слова «медленный свет фонарей»). 28: повисают [шаги], как вернувшейся осени плод.

Маш. (возможно, копия).

Эпиграф — из ст-ния О. Мандельштама «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…» (1930). Тянут ветви сады за железные пики оград. — Ср.: «опять любить, искать вас наугад, ложась, как ветвь на острие оград» (№ 216); «лежат деревья сквера на оградах» (№ 273). Я вернулся, друзья, по невсплывшему городу к вам. — Ср.: «Я вернулся в мой город, знакомый до слез» (О. Мандельштам, цит. ст-ние). Невсплывший город — сравнение Петербурга с градом Китежем. Ср. также у Бродского: «Воротишься на родину. Ну что ж. Гляди вокруг, кому еще ты нужен, кому теперь в друзья ты попадешь?» («Воротишься на родину. Ну что ж…», 1961). К перерезанным страхом звонкам. — Ср.: «Я на лестнице черной живу и в висок Ударяет мне вырванный с мясом звонок» (О. Мандельштам, цит. ст-ние).

214. «Где улицей прохожего — весна…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой: 〈19〉62.

3: а [степь] уже в туман оттеснена,

12: окраиной ли, площадью Сенат[а]?

14: на очной ставке ночью: [речь] и Я

Когда в снегу купает зверя полдень. — См. № 265 и примеч. О, как угнаться именем по насту… — См. примеч. к № 3, 6. Гоним окраиной ли, площадью Сенатской? — Ср.: «осенней площадью помешан, осенним холодом гоним» (№ 192).

215. «За апрелем, как за разговором…»

СБ, с. 50. — Недат. маш.

I. Недат. маш.

7: вся любовь твоя ближе и ближе

10–11: прижимаясь к стене, как груди,

наступают растленные дни.

13: никуда не заставят уйти

II. Авт. маш. с датой: 〈19〉62; недат. маш.

7 — как в I.

III. «1963» (АЗ), л. 31.

За окнами движется город, отраженьем прилипнув к стопе пешехода. — Ср.: «Так отражается в стопе рекламой высвеченный город» (примеч. к № 193). Через вёрсты цепочки железной. — Ср. у О. Мандельштама: «Шевеля кандалами цепочек дверных» («Я вернулся в мой город, знакомый до слез…»).

216. «Баюкайте под сердцем вашу дочь…»

СБ, с. 41. — Недат. маш.; маш. с датой от руки «62».

I. Недат. маш.

посв.: Э. Н.

9: И станет ночь бряцанием садов.

после 11 пробел

12: Но буду я, как ранее, готов

II. Недат. маш.; «1963» (АЗ), л. 10.

посв. нет

Э. Н. — Эра Борисовна Коробова, бывшая в то время замужем за А. Г. Найманом.

217. «Море ли за редколесьем…»

Печ. впервые. — «1963» (АЗ), л. 6.

I. Недат. авт. маш.

17–20 а): зачеркнуты

19–20 б): утра ли раннею паузой,

или пролётами лестниц?

II. Авт. маш. с датой от руки «62»

18–20 зачеркнуты, после 16 многоточие.

Море ли за редколесьем. — См. примеч. к № 15. Там, где, юродствуя, корни… — См. примеч. к № 269. Облако. Зной. Одиноко… — Ср. у Б. Пастернака: «Облако. Звезды. И сбоку…» («Вариации», 4). Мокрым ли утренним Павловском… — См. № 231–232 и примеч.

218. «Деревни деревянные, как шаток…»

ВЕК, с. 4 (фрагмент); СБ, с. 61. — Авт. маш. (1966?) с датой: 〈19〉60.

после 8: [Пока я здесь, пока я в немоте

вытягиваюсь тенью по дорогам,

звенит во мне, как горсточка монет,

окраины неясная тревога,

по пустырям, по горло, по воде,

раскачивая сонные растенья,

восходит память, словно по ступеням,

в открывшееся настежь бытие.][125]

I. Недат. маш.

после 8: Пока я здесь ~ настежь бытие.

15–16: и нища речь, и эхо умиранья

торопится в иную пустоту.

17: Летящей пеной застлан небосклон,

II. Недат. авт. маш. с исправл. опечаткой[126]; «1963» (АЗ), л. 20–21.

3: в пыли оставив лёгкий отпечаток,

после 8: Пока я здесь ~ настежь бытие.

Деревья, словно старцы… — См. примеч. к № 5.

219. «Домой, а дале — юг платанный…»

СБ, с. 62. — Недат. маш.; «1963» (АЗ), л. 32.

Маш. с датой «10 сент. 62 г.».

6: и шум вершин и моря шум,

8: как будто заново дышу.

18: когда уж некуда спешить,

Белы подобьем наших вьюг. — См. № 66 и примеч. Когда по набережным сонным… — См. № 220 и примеч., а также «круженье набережных сонных» (И. Бродский, «Петербургский роман»). Так просто собранное править… — См. № 238 и примеч.

220. «Ты — всем сестра, ты — милосердья…»

ПЛА, с. 345. — Маш.

Ст-ние обращено к А. А. Ахматовой. Залив, сосны — пейзаж Комарово (см. № 2 и примеч.). См. также ст-ние И. Бродского «Утренняя почта для А. А. Ахматовой из города Сестрорецка» (1962). Выгиб набережных сонных… — Ср.: «Когда по набережным сонным» (№ 219 и примеч.).

221. «Всё ломать о слова заострённые манией копья…»

«37», с. 9. — Недат. маш.

I. Маш. с датой «19 сент. 62 г.».

5: Это поздняя влага, это ранняя влага и свет.

после 10: Так из опыта лепят слова, но не легче дышать:

безглагольный зародыш под сердцем — всё та же душа. 13: Видишь в листьях ручей и над ним не дыша после 18: Отражается ночь, отраженье стирая в ручье.

Словно птица на ветке, усни на высоком плече.

II. Авт. маш. с датой: 1959.

2: Ко всему испытать ненасытную жажду подобья!

7 — первонач. в два стиха

10 — в два стиха

11–14 отсутствуют

18: так запрячься в ладони и вслушайся: вот твоя смерть!

III. «1963» (АЗ), л. 11.

18 — как в III

Ср. № 6. По сообщению АА, ст-ние написано ЛА в больнице, когда он лежал в гипсе.

Заострённые манией копья… — Ср.: «о, как копья, в безумье ломать пред тобой, моё детство, колени» (№ 209). Вот на листьях ручей. Так давай говорить о ручье … — См. № 248 и примеч.

222. «Всё стоять на пути одиноко, как столб…»

Избр-79, с. 4. — Две недат. маш.

I. «1963» (АЗ), л. 43.

II. «1958–1968», с. 4.

загл.: Синёво[127], 1960

посв. нет

Текст разбит на три строфы: 1–4, 5–8, 9–18.

РП вспомнила две строки несохранившегося ст-ния, одновременного с комментируемым:

Отражает водоём горсти лодок

Приезжай скучать вдвоём на природу

(Запись РП в собр. ВЭ).

223. Предутрие

ВЕК, с. 4; Литератор, с. 4. — «1963» (АЗ), л. 8–9.

Недат. маш.

13: и мерно вздрагивали кони

20: неразделяемым на части.

31: в летучем облаке распада

Вороны ранние кричали, как будто раненые птицы. — Впервые появляющийся образец того, что сам ЛА позднее называл «юмором стиля».

224. «Как предлоги СКВОЗЬ и ЧЕРЕЗ…»

СБ, с. 62. — Авт. маш. с датой: 〈19〉62.

Стеноз — врожденное или приобретенное (например, при пороках сердца) стойкое сужение какого-либо полого органа (пищевода, гортани, кишечника, кровеносного сосуда).

225. Несостоявшаяся поэма. Вступление

Топос. — Недат. маш.; «1963» (АЗ), л. 20.

Един над нами Бог и потолок… — Адресатом поэмы был, вероятно, Иосиф Бродский. Я отыщу смиренный уголок в своей душе для крохотной свободы. — Ср.: «я подниму серебряную горсть и кину вслед их маленькой свободе» (№ 190). Позимнему один я проживу ~ мимо органной жести водостока… — Ср.: «Гоним, но все-таки не изгнан, один — сквозь тарахтящий век вдоль водостоков и карнизов живой и мертвый человек» (И. Бродский. «Петербургский роман»). Иероним Босх (наст. имя Hieronymus van Aeken, 1450–1516) — голландский живописец, автор знаменитых аллегорических картин, своими эсхатологическими мотивами и мрачной фантастикой предваривших в т. ч. эстетику сюрреализма.

226–230. Сонеты к несостоявшейся поэме

СБ (сонеты вне цикла); Топос (цикл полностью).

〈〈1〉〉. «За голосом твоим, по следу твоему…»

СБ, с. 32. — «1958–1968», с. 13 с датой «1962».

I. Недат. маш. цикла.

II. Недат. маш. цикла под общим загл. «Сонеты».

III. Маш. под загл. «Сонет № 1» (зачеркнуто) с датой от руки «1962» (исправлено из «1958 г.»).

IV. Поздняя недат. маш. без загл.

〈〈2〉〉. «Троллейбусы уходят в темноту…»

СБ, с. 31. — Недат. маш. цикла.

I. Недат. маш. цикла под общим загл. «Сонеты».

II. Недат. маш. без загл.; недат. маш. под загл. «Сонет № 2».

〈〈3〉〉. «Ещё зима. Припомнить, так меня…»

СБ, с. 39. — Авт. маш. с загл. «Сонет» и датой от руки «1960 г.».

4: от улицы [вытягивалась] к двери.

I. Недат. маш. цикла.

1–5: Ещё зима. Как в рыцари, меня

в поэты посвящали лишь потери:

когда теней неслышная возня

от улицы вытягивалась к двери.

Панно теней. Так бело за окном,

9–14 с иной разбивкой на строфы: 9–11 и 12–14

II. Недат. маш. цикла под общим загл. «Сонеты».

1 и 2 — как в I.

3: пока теней неслышная возня

4 — как в I.

III. Недат. маш. без загл.

1–4 — как в II.

IV. Поздняя недат. авт. маш. под загл. «Сонет № 3»; ст. 1–4 (как в I) исправлены на вар. источника.

Вот комната, а вдруг она — душа? — См. поэму И. Бродского «Зофья» (особенно гл. 2).

〈〈4–5〉〉. Литературоведческие сонеты

СБ, с. 36–37. — Недат. авт. маш.

〈4〉, 13: [иль] пишете с наклоном головы,

I. Недат. маш. цикла с загл. «Литературоведческий сонет» и «Литературоведческий сонет № 2». В обоих сонетах «Ваш», «Вы».

13: И пишете с наклоном головы,

〈5〉

4: но, князь, вы ранее в шинельке

10: Бегите, князь, от Петербурга!

14: Храни вас Бог! Ограбят, князь!

II. Маш. цикла под общим загл. «Сонеты».

13 — как в I.

4 — как в I.

9–10: Но лучше прочь из этих мест,

от этой стужи Петербурга!

III. Две недат. маш. под общим загл. «Литературоведческий сонет» с подзаголовками «№ 1» и «№ 2»; «Ваш» и «Вы» с заглавных букв.

13 — как в I.

4, 9, 10 — как в II.

IV. «1963» (АЗ), л. 13 и 14. Загл. — как в III.

9, 10 — как в II.

V. Недат. маш. двух сонетов без загл. на отдельных листах.

10 — как в II.

Оба сонета отсылают читателей к роману Ф. М. Достоевского «Идиот». Ср. реалии романа:

Я — отщепенец, выкидыш семьи… — Ср.: «И у всего свой путь, и всё знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш» (Ч. 3, гл. VII). О, как каналы трутся вам о бок… — Ср. № 278, ДРиВ и примеч. Вы тащите щемящий узелок. — Ср.: «Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее. В руках его болтался тощий узелок из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, всё его дорожное достояние» (Ч. I, гл. I). Вы ранее в шинели изволили… — Ср.: «Но профессор был сам шарлатан порядочный; испугавшись наконец безденежья, а пуще всего аппетита своего двадцатипятилетнего тунеядца, он обул его в свои старые штиблетишки, подарил ему свою истрепанную шинель и отправил его из милости, в третьем классе, nach Russland, — с плеч долой из Швейцарии» (Ч. 2, гл. VIII). Как почерк ваш? — Ср.: «— Ого! — вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем, — да ведь это пропись! Да и пропись-то редкая! Посмотри-ка, Ганя, каков талант!» (Ч. I, гл. III) И Мышкин по бульвару семенит. — Ср. в поэме И. Бродского «Шествие»: «Вот ковыляет Мышкин-идиот» (гл. 2). Куда вы ~ как от удара, наклонясь? Куда спешить? Ограбят, князь! — Ср. там же: «в накидке над панелью наклонясь. — Как поживаете теперь, любезный князь». Ср. также № 278, ДРиВ и примеч. См. также ст. 19–20 № 178.

231–234. Невтиснутое

СБ, с. 89–90. — Авт. маш. на обеих сторонах листа с оторванной нижней частью под общим загл. «№ 1 — Невтиснутое» и датой (рукой ВЭ со слов автора): «58–59 (?)». Нижняя часть листа оторвана.

Вероятно, подборка восьмистиший, как и № 226–230, должна была войти в несостоявшуюся поэму (№ 225).

〈2〉. «Детство, и Блок, и изглоданный…»

3: там, где [за пристанью] лодочной

〈3〉. «Когда вдруг оголятся гнёзда…»

5: когда, не зная, как [назваться],

7: на [Питер-град] от полустанций

〈4〉. «Дождь падал, отягчённый пылью…»

7: ты, [как загадка мирозданья][128],

вм. 7–8:

Вар. — недат. маш.

Вы, слившись с ночью, пропадали,

смущая разум мой и душу.

После ст-ния 〈4〉 начало пятого:

Когда я — отразивший лица

каналом, втёршимся в булыжник,

смотрю на скомканные листья,

〈…〉[129]

Всё тот же сад ~ витые жилы мирозданья. — Ср.: «и дворцовая ночь среди гнёзд расточает медлительный август бесконечным падением звёзд на открытый и сумрачный Павловск» (№ 201).

Морем ли за редколесьем. — См. примеч. к № 15. Мокрым ли утренним Павловском. — Автоцитата из № 217. Ср. также: «Мокрый Павловск, осенний Павловск» (№ 201).

235. Элегия

ВЕК, с. 5; Смена, с. 3. — Недат. авт. маш.; посв. вписано.

I. Маш. без загл. и посв. (сложенный вдвое лист — четыре нумерованные страницы).

1:

Здесь нет тепла, в пустующем дому

вм. 9–24:

Уже не дождь, а хлопья на стекле,

и будто жизнь размазана движеньем,

всё исчезает в сонной полумгле,

в тени мостов, за ветвями деревьев,

и ранний снег летит через Неву,

слепя стекло последнего трамвая,

как будто только здесь я 〈про〉живу,

на чью-то жизнь за сутки отставая.

Двудужьем губ, двужильностью тоски

к тебе я весь притянут изнача〈льно.〉[130]

На этом же листе (с. 4-я) набросок:

Какая нынче белизна!

Сырыми хлопьями кружима!

Являет к сумеркам она

нам тени слабые любимых!

И возникаю〈т〉 голоса,

звонки последнего трамвая,

〈на чтью-〉то жизнь за полчаса[131],

На с. 1-й приписка чернилами: «Слабая, как карточный домик».

II. «1963» (АЗ), л. 22; недат. маш. копия.

посв. отсутствует

1 — как в I.

11: всё тот же дождь, сползая со стекла,

17–24 отсутствуют

В старых зеркалах твоё лицо останется… — См. примеч. к № 13.

236. «Роскошный снег и дряхлые кусты…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой: 〈19〉62; весь текст только заглавными буквами.

Два четверостишия обведены, еще шесть строк помечены на полях фигурными скобками, а большинство остальных строк — прочерками. Возможно, ст-ние сокращалось, давая в итоге сонет:

Роскошный снег и дряхлые кусты

смородины и скрученные листья,

и хлопья слабые стряхнувший выстрел

озвучил бор, и комнаты пусты.

Увязнувший в снегу, чернеет сруб,

поросший мхом. Подпрыгивает птица.

Мосток, перила, чтоб не оступиться,

сухие стебли заметённых клумб.

Крест-накрест перечёркнутые ставни.

Пустой балкон с навесом деревянным.

Да и к тому — неясная за снегом

белела церковь над одним холмом.

Деревня пахла обжитым ночлегом.

Шёл редкий снег. И ни души кругом.

На об. листа наброски:

научи меня горьким словам[132],

крикам ополоумевшей птицы,

гнёту осени, рвущейся к вам

И ящерка, припав к скале,

нацелена в мишень пространства,

где жук, раздвоивший свой панцирь,

как фосфор вспыхнувший, сгорел[133].

По мнению АА, ст-ние связано с поэмой «Вещи» (№ 274).

Среди подробных сучьев. — Ср.: «Плафон второго этажа среди подробных сучьев» (№ 181).

237. Из XIX века

Гн-96, с. 87. — Авт. маш. с датой: 1960. Заглавие вписано карандашом.

5–5: всё чудно мне. В [своей] пустыне

Маш. с датой рукой ВЭ (со слов автора): 〈19〉63. На об. № 238.

после 4 пробел

5–6: всё чудно мне. Как в карантине,

пекусь о маленькой тоске,

Блеснёт ли дальняя зарница. — Возможно, аллюзия на строку из элегии Ленского «Блеснет заутра луч денницы» («Евгений Онегин», гл. 6, XXII). См. также сочинение Ф. Н. Глинки «Карелия, или Заточение Марфы Иоановны Романовой», частично воспроизведенное в рецензии на него А. С. Пушкина.

238. «Когда я собранное правил…»

Печ. впервые. — Маш. с датой рукой ВЭ (со слов автора): 〈19〉63. На об. № 237.

И дух не мерился величьем. — См. примеч. к № 244. Главами из Пруста. —

Т. е. обширными главами «В поисках утраченного времени», семитомной эпопеи Марселя Пруста. В СССР в 1934–1938 гг. были изданы первые четыре тома в пер. А. А. Франковского и А. В. Федорова.

239. «Когда вдруг схлынули метели…»

Печ. впервые. — Авт. маш.

7: февраль, [изношенный до дырок][134]

240. «Когда зимы морозный полдень…»

СБ, с. 41. — Недат. маш., на том же листе № 241 и 242 (нач. ст-ния)[135].

I. Авт. маш., — первое ст-ние цикла «Рецидивные стихи» (см. примеч. к № 36).

1 а): Когда зимы [морозный] полдень

б): Когда зимы [внезапн〈ый〉] полдень

б): Когда зимы [покойный] полдень

2 — ст. зачеркнута

4: что и [морозный] Петербург.

II. Маш. 1966 (?)

Вдоль льдов онегинские сани скользят тенями по Неве. — Ср.: «Двойные окны, камелек Он ясным утром оставляет, Несется вдоль Невы в санях. На синих, иссеченных льдах Играет солнце…» («Евгений Онегин», гл. 8, XXXIX).

241. «Мой дом — черепашечий панцирь…»

Печ. впервые. — Маш. с датой: 1960; на том же листе № 240 и 242 (нач. ст-ния).

I. Две недат. маш.; «1963» (АЗ), л. 17.

II. Маш. 1966 (?).

242. «По вестибюльной скуке города…»

СБ, с. 38. — Недат. маш.

I. Маш. (первые пять строк), на одном листе с № 240 и 241.

II. Авт. маш. 1966 (?) с датой: 1960.

243. «Неизлечимо гибнут числа…»

Топос. — Авт. маш. с датой: 〈19〉62.

9–16 — одна строфа; ст. 12 и 13 отделены прочерком.

15: Слепец, [обстукавший] булыжник?

I. Недат. неоконч. маш. (ст. 1–10). Над текстом — первая строка № 242.

1 8: и взморьем разрежённый бор.

10: влетевший пухлый мотылёк

II. «1963» (АЗ), л. 3. Текст без учета правки.

Я под свечой пишу, читаю… — Ср.: «Пишу, читаю без лампады» (А. С. Пушкин. «Медный Всадник»). Ср. также № 256. Пухлый мотылёк. — См. № 256 и примеч.

244. «По вертикали симметричный…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой: 〈19〉60.

5: [В тумане злачных] испарений,

13: [Как глаз циклопа,] финский камень

19: сей лес Финляндии [беззвучной][136]

после 24: [И Дух не мерился величьем

с пространством сумрачной глуши,

озвученным смятеньем птичьим

и шумом сближенных вершин.][137]

«1963» (АЗ), л. 4–5. Текст без учета правки.

Как бы в беспамятстве, стоял я один в лесничестве озёр. — Ср. примеч. к № 20. Финский камень ~ сей лес Финляндии — См. № 76 и примеч.

245. «По стенам вдоль палат…»

Гн-79, с. 154–155. — Недат. маш.

I. Недат. авт. маш.; «1963» (АЗ), л. 18–19 (без учета правки).

9: Когда погас[нул] свет,

II. Маш. с датой: 1 апреля 1963 года.

17: Без гнёзд и птиц один

Потусторонний сад… — См. примеч. к № 250.

246–248. Пантера

(246). Вступление

Печ. впервые. — Недат. авт. маш.

3: и воет, встав передними лапами на рёбра;

после 3: [после, мягко ступая, кружит[138]

один в камышах озёрных,

где душа засыпает под всплески вёсел,

посылая берегу поцелуи.]

4: [Когда] высока луна, во мне [замолкают] птицы,

9: [когда душа посылает] берегу поцелуи.

после 9: [В час[139], когда высока луна —

из своих убежищ выходят шакалы[140],

и поедают падаль, оставшуюся от победы,

на берегу озера, которое шлёт поцелуи,

в час, когда замолкают птицы.]

(247). 〈〈Песня первая〉〉

СБ, с. 44. — Маш. с загл. «Пантера» и датой: 1960.

I. Недат. маш., с загл. «Песня первая».

1: Что им надо, идущим по следам моей победы,

после 3 и 13 (со сдвигом вправо):

Доброй охоты, доброй охоты,

идущие вдоль победы!

после 6 и 9 (со сдвигом вправо):

Доброй охоты, доброй охоты,

скользящие вдоль победы!

7 (два стиха):

Легче луча я скольжу меж деревьев,

освещённых луною,

10 (два стиха):

О, куда мне укрыться от тысячи глаз,

от зрачков этой ночи,

после 15 (со сдвигом вправо):

Доброй встречи, долгой охоты

и лёгкой смерти!

16 отсутствует

17: В середине танца — костёр силы!

после 18 (со сдвигом вправо):

Доброй охоты, скользящие вдоль победы!

II. Недат. маш. (возможно, копия), принадлежавшая В. Я. Бытенскому.

после 3, 6 и 9 — как в I.

7 и 10 — как в I.

после 13 — как в I.

после 15 (со сдвигом вправо):

доброй охоты, доброй встречи и лёгкой смерти,

16 отсутствует

(248). 〈〈Вторая песня〉〉

СБ, с. 44–46. — Недат. маш., загл. зачеркнуто.

Недат. маш. (может быть, копия?), принадлежавшая В. Я. Бытенскому.

вм. загл.: 2 —

3 (два стиха):

как распускается запах

наступающей ночи.

14: Я сама распускаюсь, как запахи ночи,

17–18: всё любя только телом,

одна я боюсь своей тени.

20: я лежу у воды, возле самой любви,

23–32 отсутствуют; вм. них (после пробела) — «〈Песня первая〉».

Вот на листьях ручей. — Ср.: «Вот на листьях ручей. Так давай говорить о ручье» (№ 221).

249. «В лесничестве озёр припадком доброты…»

СБ, с. 48. — Маш. с датой: 1961.

I. Недат. маш.; авт. маш. с датой: 1960; «1963» (АЗ), л. 2; маш. с датой: 〈19〉63 на листе с колонтитулом «ЛЕСНИЧЕСТВО. 6 стихотворений».

1: В лесничестве озёр в припадке доброты

7–8: Озёра тусклы. Редколесье вдруг.

Но всё возобновляется к утру.

II. Недат. маш.

7–8 — как в I.

В лесничестве озёр припадком доброты… — См. примеч. к № 20.

250–255. Лесничество. Шесть стихотворений

Все стихотворения цикла публиковались ранее (см. ниже, примеч. к ст-ниям) как отдельные произведения. Цикл публ. впервые.

Первоначально три ст-ния 1961 года — № 250, 252 и 251 — были объединены в неозаглавленный цикл [«1961»]. Чуть позже триптих получил назв. «Пейзажи».

В 1963 г. цикл приобрел назв. «Лесничество» и почти окончательный вид: № 250, 252, 251, 254, 253 и 255 [«1963» (АЗ)].

Составляя летом (?) 1966 года план небольшой книги стихотворений (зап. кн. № 3, лл. 18–19), ЛА добавил в «Лесничество» еще одно ст-ние (248), и цикл приобрел следующий вид: № 250, 251, 249, 252, 254, 253, 255.

Но весной 1967 года ЛА закрепил окончательные состав и порядок расположения ст-ний в маг., после чего к циклу больше не возвращался.

Лесничество. — Возможно, от перевода И. Бродским ст-ния К. И. Галчинского «В лесничестве» (опубл. в 1971). ЛА высоко ценил этот перевод; маш. перевода была у него уже в 1965 г.

(250). «О Господи, помилуй мя…»

Сирена; Fioretti; Избр-79, с. 3. — Маш. с датой «1961 год». Над текстом колонтитул цикла: «ЛЕСНИЧЕСТВО. 6 стихотворений» (ср. примеч. к № 249).

I. Недат. маш., сложенный вдвое лист; на первой половине № 250 и 252, на второй — № 191.

II. Недат. маш. (в цикле «Пейзажи»).

III. Недат. маш.; «1961», л. 3; «1961» (АЗ), с. 9; «1963» (АЗ), л. 37.

IV. Две маш.; маш. АД.

11: и в этой ночи театральность

V. Поздняя маш. с датой: 1961 без деления на строфы.

Потусторонняя реальность… — Ср.: «В потусторонности зеркал» (№ 208); «потусторонний сад» (№ 245).

(251). «Вот озеро лесное, я стою…»

Fioretti; ПЛА, с. 151. — Три маш. без разночтений.

I. «1961», л. 3; там же, л. 19 (в цикле «Пейзажи»: № 251 и 203).

II. Недат. маш.; «1961» (АЗ), с. 9; «1963» (АЗ), л. 39.

III. Маш. копия ВИ.

13: и дерево, склонившись надо мною,

IV. Список рукой РП (собр. ВЭ).

18: и тихое молчание кругом.

(252). «Качайся, слабая трава!..»

Fioretti; СБ, с. 39. — Маш. 1966 (?) г.; позднейшая маш. с датой: 1960.

I. Недат. маш., сложенный вдвое лист; на первой половине № 250 и 252, на второй — № 191.

II. Недат. маш.; недат. маш. (в цикле «Пейзажи»: см. выше); «1961», л. 3; «1963» (АЗ), л. 38.

III. «1961» (АЗ), с. 9.

6–7 один стих

IV. Маш. с датой: 1961.

V. Список рукой РП (собр. ВЭ). — Двенадцатистишие без деления на строфы.

Качайся, слабая трава! — Ср. № 196.

(253). «Ты слышишь, шлёпает вода…»

Fioretti; Ч-77, с. 120. — Маш. АД.

I. Недат. маш.

после 12 (попытка продолжения?) еще две строфы:

Лежал я, к небу обратясь,

прищуром меря расстоянье,

и сонный зной и облака,

как бы в беспамятстве стояли.

И вереск, росший на песках,

был, как и бор сосновый, выжжен,

и два махровых лепестка

сновали в воздухе недвижном.

II. Две недат. маш.; «1963» (АЗ), л. 41; Б-92; маш. с датой: 1963.

III. Две позднейшие маш. с датой: 1963 и с загл.: «Песня».

5: лежат, счастливое лицо

IV. Маш. копия ВИ.

5 — как в III.

(254). «Я блаженный, я неустанно…»

СБ, с. 75. — Маш.

I. Недат. маш., на том же листе № 255.

II. Две недат. маш.; «1963» (АЗ), л. 40.

III. Б-92 с датой: 1962.

(255). «Как бой часов, размерена жара…»

СМ, с. 29. — Недат. маш. АД.

I. Недат. маш., на том же листе № 254; «1963» (АЗ), л. 42.

7–8: и медленно, почти не узнавая,

к живому возвращается душа.

II. Две недат. авт. маш.

7–8: [и медленно, ~ возвращается душа.]

III. Четыре маш.

256. Лесничество («Июль. Воздухоплаванье. Объём…»)

Смена, с. 2. — Маш. с датой: 1960.

I. Две маш.; «1963» (АЗ), лл. 1 (ст. 1–16) и 33 (ст. 17–36).

подзаголовок: Глава первая

под эпиграфом:

Л. Аронзон

19–20: я жалуюсь, и стрёкот стрекозиный

заполнил череп, как чужая речь.

22: натянутый углами, вглубь протянут,

29–30: весь этот дом, хозяина, сей мрак,

подобный погребу, скрипящие деревья,

после 32 пробел

после 34 пробела нет

дата: 19 августа 1963 года

II. Авт. маш. с датой: 1960. Подзаголовка и эпиграфа нет

19–20: [я жалуюсь, и] стрёкот стрекозиный

[заполнил череп] и [стреножил] речь.

22 — как в I.

29–30: [весь этот дом], хозяина, [сей мрак],

[подобный погребу], скрипящие деревья,

после 32 пробел

после 34 пробела нет

II. Авт. маш. с датой: 1960. Подзаголовка и эпиграфа нет

17–36 отсутствуют

Эпиграф. — См. № 244. Объём обугленного бора. — См. примеч. к № 47.

Я под двумя свечами мараю, чиркаю, к предутрию сличаю… — Ср.: «Я под свечой пишу, читаю» (№ 243 и примеч.). Предутрие — часто встречающийся у ЛА неологизм (см. № 223). Кружат у свеч два пухлых мотылька. — Ср.: «пухлый мотылёк свечи изглоданный цветок по кругу рваному мотает» (№ 243).

Подсвечник, как фонтан оледенелый. — См. № 2 и примеч. Так вот вся жизнь,

её итог засмертный… — См. примеч. к № 47.

*257. Хокку

СБ, с. 78. — Маш.

Незавершенная (?) переработанная поздняя маш. (см. ДРиВ).

Хокку — поэтическая форма классической японской поэзии, — трехстишие из семнадцати (5–7–5) слогов. Строгим требованиям жанра предложенное ЛА хокку (СОБОР НА СОЛНЦЕ — КРУГОМ ЖЕ ТЕНЬ — И САД ОТКРЫТ) не отвечает. Возившийся в цветке пчела… — См. № 59 и примеч.

258. Одесский базар

СБ, с. 72. — Маш. АД.

27–28 изменены

а): Благословен сей день, сей пышный съезд [плодов] земли на улицы базара, б): Благословен сей день, сей пышный съезд даров земли на улицы базара, в): затем изменения были отменены (впечатаны после даты)

I. Недат. маш.; «1963» (АЗ), л. 34–35 под загл. «Одесский рынок»

17: Возок округлых дынь трясётся у рядов,

21: и плотью горожан, приезжих и служанок

26: на гладь рассола, сдобренного лавром.

II. Авт. маш. с зачеркнутой датой

21: и плотью горожан, [приезжих и служанок]

27–28:

а): [Благословен сей день, сей пышный съезд

даров земли на улицы базара,]

б): Благословен сей день, твой переезд

от Петербурга[141] к южному базару,

III. Недат. маш.

14: толпа гудит, как муха над стаканом,

27–28: Благословен сей день, сей пышный съезд

даров земли на улицы базара,

Ср. неоконч. маш. набросок, возможно, того же времени (печ. впервые):

Почему сегодня пир?

Звенит вино, блистает жир?

Салата полные посуды,

клубник рубиновые груды,

телёнка части не мыча

из лыаток испаряют чад,

без ног, без рук, чуть-чуть мертва

лоснится щучья голова,

труп остальной её размолот

на фаршированную рыбу,

и холодец пахуч и зыбок

Ср. ст-ния Н. А. Заболоцкого «На рынке» и «Рыбная лавка».

Благословен сей день, твой переезд… — Ср. незавершенное ст-ние

в письме к РП в Ереван (октябрь или ноябрь 1963; печ. впервые):

Благословен сей день, твой переезд,

всё уезжай куда-нибудь, всё легче,

в соседней комнате всегда лежит мертвец[142],

обняв себя за худенькие плечи,

всегда за стенкой шарканье туфлей,

перебирая в гардеробе платья,

кого ты ищешь, кто тебе велел

здесь рыться по ночам и плакать, плакать?

259. «Не тёмен, а сер полусумрак…»

СБ, с. 54. — Маш. 1966 (?) с датой: 1960.

I. Две недат. маш.; «1963» (АЗ), л. 15–16.

18: как мальчики, трутся о бок.

9–12 после 13–16

II. Недат. маш.

8 — как в I.

9–12 после 13–16

13: Рекой отделясь от столицы,

III. Недат. маш.

8 — как в I.

9–12 отсутствуют

13: Так много воды у столицы!

Одна из маш. I, вероятно, побывала в какой-то редакции, поскольку имеет явно редакторские карандашные пометки:

— «от Петербурга» (ст. 3) подчеркнуто и помечено на полях вертикальной чертой;

— после текста приписка:

Холодно о «холодном».

Блок не так писал

Пушкин — тем более

«Город строгий, город бледный»

От Петербурга разит, как у пьяниц из рта. — Ср.: «У сада пахнет Из усыхающего рта» (Б. Пастернак. «Сады тошнит от верст затишья…»).

260. «Вращается Земля и так, и сяк…»

СБ, с. 46. — Недат. маш. на об. листа с № 316.

Эпиграф — аллюзия на стихи А. С. Пушкина из «Евгения Онегина»: «Пока недремлющий Брегет Не прозвонит ему обед» (гл. 1, XV). Болдинская осень — один из плодотворнейших периодов в творчестве Пушкина (1830 г.), когда был дописан «Евгений Онегин», созданы «Повести Белкина», «Маленькие трагедии» и ряд важнейших ст-ний.

261. «Лист разлинованный. Покой…»

ПЛА, с. 155. — Недат. маш. 1966 (?).

Маш. на одном листе с № 242 и 262 (см. примеч. к № 240).

Объём зеркал в бору осеннем. — См. примеч. к № 47. Ты спросишь, свечкой отделясь… — См. № 77 и примеч.

262. «Что мучит: музыка ли, Углич…»

ПЛА, с. 153. — Маш. в письме к РП (ноябрь 1963).

Авт. маш. с датой: 1963 (исправленной из 196[0]) на одном листе с № 242 и 261 (см. примеч. к № 240).

263. «Не подарок краса мне твоя, а, скорей, наказанье…»

ПЛА, с. 353. — «1958–1968», с. 14.

Ручьи ~ пишут имя твоё. — См. примеч. к № 6. Скорописью не угнаться. — См. примеч. к № 3. Пробивается имя твоё, образуя ландшафты. — См. № 6

и примеч.

264. «Ещё я свежею печалью…»

СБ, с. 72. — Авт. маш. с датой: 〈19〉63.

В снегу Владимирскую церковь. — См. № 2 и примеч.

265. «Я, как спора, просплю до весеннего льда…»

СБ, с. 78. — Маш. с датой: XII 63. Ст-ние перечеркнуто.

До ментоловой свежести марта и Там купается соболь в полдневном снегу. — Строки повторены в зап. книжке № 5, л. 43 (лето — осень 1967). Ср. также: «Когда в снегу купает зверя полдень» (№ 214).

*266. Охта

ПЛА, с. 154. — Авт. маш. с датой: XII 63. На обороте — № 265 и «Возле печки сядем говорить…» (см. примеч. к № 4).

Загл. вписано.

6: всё бол[ее] пространств[а] оставляя

1–4: С моста пленэр: заборы захолустья,

замки фабрик, дневной их свет,

и белые ручьи сегодня только

выпавшего снега.

10: я поселюсь на этом берегу,

12: окраинный, как тундра, Петербург.

I. Первоисточник — «Вдоль ветряной воды туманной…» (см. ДРиВ).

II. Недат. маш.[143]

III. Маш. 1966 (?) без загл. и даты.

Охта — см. примеч. к № 1 и «Вместо предисловия», а также «От окраины к центру» И. Бродского. Заборы захолустья, замки фабрик… — См. № 107 и примеч.

267. «И скорописью не угнаться…»

СБ, с. 71. — Авт. маш. 1966 (?) с датой: 〈19〉63.

16: была печаль[, как зал,] слышна.

20: [Паром]. И гласная петли.

И скорописью не угнаться за мёртвыми. — Автоцитата из № 263 (см. так- же примеч. к № 3). Виденью лыжника. — См. примеч. к № 352. Вид застывшего ручья в себе таит витое имя. — См. примеч. к № 6. Ночь бденья. — Ср. № 12. Юродством сада… — См. примеч. к № 269.

Другие редакции и варианты

Практически все произведения этого раздела печ. впервые, что далее не оговаривается; указываются только немногие первые публикации.

(22). «Где лодка врезана в песок…»

Маш. на одном листе с № 20 и черновиками ст-ния «Во вселенной злой и страшной…» (см. примеч. к № 21).

(26). Подражание

Недат. автограф.

Возле кром — от «кромка, рубежная полоса» (Даль).

(29). «от неподвижного в камнях…»

Недат. маш. на оборотах драматической поэмы «Суд» (№ 278).

(29). «Они явились, смерды сами…»

ПЛА, с. 368. — Недат. маш.

После текста — «2» (вторая часть не была написана).

(40). Лебедь («По лесной воды затонам…»)

Недат. маш.

(46). Утро

Авт. маш. (собр. Д. Б. Макринова).

(53). Мастер

Маш. (см. примеч. к № 55).

(54). Зоосад («Лев ел…»)

Маш. (весь текст заглавными буквами).

На этом же листе наброски перевертней и материалы к ним.

Датируется по записи в дневнике РП: «Он всё строчит перевертыши 〈…〉. Тюлень не лют» (22 декабря).

(58). Сельская драма

Маш. Датируется по записям в дневнике РП: «Л. говорит: „Старик сидел на завалинке и чинил дрова“» (22 ноября 1966);

〈…〉 Писал стихи про старика.

Старик, прикрикнув речке: «Мга»,

Запрягся в коромысло,

И речка следом потекла,

Виясь и бескорыстно (26 ноября);

«Лёник пописал старика» (4 декабря); «〈…〉 еще написал старика, по-новому, много, смешно и хорошо» (19 декабря); «После школы Л. пишет „Старика“, произведение выдающееся, а планы его всё разрастаются» (26 декабря); «Л. писал старика. Прочел мне несколько очень удачных и смешных строчек» (3 января 1967); «Вечером Л. писал „Старика“» (8 января); «Сейчас Л. пишет „Старика“» (9 января).

Ср. набросок «Пьеса» (недат. маш. авт.):

Старик сидит на завалинке, чинит дрова. Вокруг него располагаются и разные слова. Он ждёт, что явится неназванное, и он его наречёт иначе, так он сидит и мыслью связывает то, что Господь от глаза прячет. Меж тем от речки дует баней, из бора чёрного — грибами, погода всюду хороша, и жабы прячутся в ужа…

(67–68). «На небе — молодые небеса…»

Недат. маш.

(75). «Парк длиною в беседу о русской поэзии…»

ПЛА, с. 400–401. — Недат. маш. На об. листа вар.:

Барон К.

Я мрачных дум пригнал отару

с горы полуденных качелей,

прими частично весь подарок,

воскликнув нежно «неужели?»

Хочу на грудь я подарить

тебе

Барон К.

Тебе на грудь я подарить

Барон К.

Тебе на грудь из пистолета

хочу я розу подарить,

там, где цитатой из балета

мелькают бабочки зари.

Я мрачных дум пригнал отару

с вершины утренних качелей,

прими частично весь подарок,

воскликнув нежно: «неужели?»

Леди Д.

На груди моей тоски

краснеют радости соски,

припади губою потной

к теплоте моей живой,

мы с тобой сойдёмся плотно,

погрузившись с головой.

Барон К.

К природе дачного участка

прибиты милые качели:

поимитируем зачатье,

чем согрешить на самом деле.

На той доске лежит перчатка,

она ужасно вам к лицу,

я приглашаю вас к венцу,

тех лет исправив опечатку.

Леди Д.

Красивый слог красивей лэди

когда он к месту приложим,

скорей, мой маленький, уедем,

в такси на лодке убежим.

На лугу пасутся девочки, подрагивая нашейными звонками. — См. черновики к ст-нию «Боже мой, как всё красиво!..» (№ 143), а также № 169 и примеч.

Между тем и этим ~ в тени времени… — Ср. у Я. С. Друскина: «Я искал место, где был я. Это и то — места, где был я. Между этим и тем также мое место. Может быть, это последнее место, но там ничего нет. В этом есть небольшая погрешность. Это и то не соединены. В этом есть какое-то разделение. Время бесконечно. Ты скажешь: оно бесконечно, так как всегда было и не имеет конца. Нет, оно бесконечно между двумя мгновениями» (Признаки вечности // «…Сборище друзей, оставленных судьбою»: «Чинари» в текстах, документах и исследованиях. В 2 т. — Т. 1. [М., 1998]. С. 822). См. также произведения Друскина «Разговоры вестников», «Это и то», «Классификация точек» и трактаты Д. Хармса «〈О существовании, о времени, о пространстве〉», «О существовании», «О кресте», «НЕтеперь» и др. Пересечения поэтики ЛА с воззрениями Друскина и Хармса в этом и других текстах носят случайный характер — философские труды круга чинарей поэту не были известны.

Жена достаёт из прошлого века арфу. Жалко смотреть на неё: просто

Офелия. — Реминисценция из ст-ния ВЭ «Неоконченный мадригал для Р. П.» (см. примеч. к № 50); ср.: «Больно смотреть на жену: просто Офелия, когда она достаёт из прошлого века арфу» (№ 169).

Хочу на грудь я пистолетом большую розу подарить. — Ср.: «И вдруг из

пистолета пробить червовый туз» (№ 61 и примеч.). Ср. также заключительные ст. ст-ния С. Красовицкого «О весна!..»:

«…Но я слышу железный звук —

вырос черный цветок пистолета.

И когда подойдет мне срок,

как любимой не всякий любовник,

замечательный красный шиповник

приколю я себе на висок».

(Феникс. № 1. М. 1961. [Цит. по: Грани. № 52. Франкфурт-на-Майне, 1962. С. 116])

(85). «Обратный путь лежал через поля…»

ПЛА, с. 141–142. — Недат. маш. Ст. 24 исправлен из: «[пошёл] бы [сам] с открытою тоской».

См. запись в дневнике РП от 27 октября 1966:

«〈…〉 Лёник начал поэму „Обратный путь лежал через поля“. Этой строчке год. Я её обнаружила в сочинении его ученика. А он ее обожествил.

Получается очень хорошо и сразу почти без балласта.

Бенвенуто Челлини».

Диалог о вере, возможно, навеян беседами с братьями С. и В. Танчиками и друзьями-«малосадовцами» — Макриновым, Мироновым (?) и др.

(101–102). А. Б. Альтшулеру

ПЛА, с. 362. — Автограф: письмо (открытка) к АА. Датируется по почтовому штемпелю получения: «27–9 68–12».

Поверх текста начато: «Альтшулер,». К нескольким строчкам приписки на полях (приводим их в виде сносок). На лицевой стороне открытки слева от адреса еще раз записан окончательный вар. ст-ния (прозой).

(109). «Приближаются ночью друг к другу мосты…»

Авт. маш.

1: Приближаются ночью друг к другу [сады].

В блокноте № 3 (1969 года), л. 12, записан набросок, относящийся, возможно, к этому ст-нию:

И когда ты снимаешь с себя пеньюар

И с высоких чулков золотые подвязки

Повернувшись глазами[144] вперёд, сквозь тоски перегар[145],

Через стены и ночь смотрят люди Аляски.

По мнению РП и АА, это, возможно, попытки восстановить по памяти неизвестное нам ст-ние С. Красовицкого.

(115). «Моё веселье — вдохновенье…»

〈1〉

ПЛА, с. 366. — Автограф (записан в блокнот АА, лето 1969 г.)

Маш.

8: туда, где и молчанья нет.

Меня туда торопят уши. — Ср. неоконч. ст-ние (маш.) этого же времени:

Меня к тебе торопят уши

услышать звуки скрипки Маши.

Боками весело маши,

легко, божественно раскрашен!

Я снова вспомню, что я жив,

как только все десницы наши

со звоном выронят ножи,

освободясь от звона чашей,

но чаши тоже упадут,

когда их сменим на уду.

Махая длинною удой,

мы переловим всю природу,

и каждый каждому ладонь

подставит под подподбородок

〈2〉

ПЛА, с. 178. — Маш., на одном листе с черновой ред. № 133.

Выше — первонач. набросок первой строфы:

Моё веселье — вдохновенье.

Я веселюся и во сне.

Зато меня читают Боги

в своей высокой тишине

Другой вар. строфы (автограф; блокнот 4, л. 44):

Моё веселье — вдохновенье.

[Я беспрестанно веселюсь]

Чтобы меня читали Боги

В своей Высокой тишине.

(116–117). «Любовь моя, спи, золотко моё…»

Автограф (зап. кн. № 5, л. 15 об. NB: квадратные скобки — авторские.

Черновой автограф (Там же, л. 16 об.).

17: [Из] 〈небытия〉

18: [нырнул]

12: [и хоть сонет ведёт]

13: [но я пленённый, как Нарциссом нимфы]

14: [О〈пять〉]

Первые три строки сонета записаны летом (?) 1968 г. в зап. книжке № 8, с. 71, с вар.:

2: вся кожей преатласною [обви〈та〉],

3: Мне, кажется, что я вас видел где-то?

(123). «глю-глю…»

Транс., с. 77. — Автограф (блокнот 4, л. 27). Практически идентичный вар. там же (л. 26).

(141). «Был каждый день — засмертный день восьмой…»

Недат. маш. авт.

9: Но как влюблён! Оазис губ твоих

9–10: Но как влюблён! Мой боже, как красив

вид на тебя с небес воображенья[146]

11 а): Вид на тебя, лежащей обнажённо,

б): Вид на тебя с распущенной печали

в): вид на тебя с моей печали[147]

(148–149). «Как хорошо в покинутых местах!..»

Воспроизводим черновики целиком (за вычетом полных повторов и опечаток).

Первая часть черновиков (лл. 1–9) была смята и оставлена в корзине для бумаг, но, в отличие от ряда других рукописей, уничтожена не была. Вторая часть (лл. 10–11) напечатана на машинке с другим шрифтом и не была смята. Предположительно, ЛА, доведя текст до двадцатидвухстрочного вар. (ставшего широко известным), решил его переработать (см. примеч. к № 149).

(152). «шуты красоты…»

〈1〉. — Автограф. На этом же листе — № 166, однострочие «Бог шутил, когда лепил» и др. записи.

〈2〉. — Автограф на одном листе с неоконч. сонетом «Бутон тяжёлый — голова…» (см. примеч. к № 128). В ст. 3 явная описка: «взыскать поцелуй». 〈3〉. — Автограф на об. листа с предыдущим ст-нием. Над текстом запись:

Знаменосец Бога

«−−−−−» Бытия

〈4〉. — Маш. Ст. 7–8 — одна строка.

(155–157). 〈〈Из Бальмонта〉〉

〈1〉. СБ, с. 168.

〈2–5〉. Автограф. На об. листа:

Господи,

Ты светишь

таким светом

Заключ. строки (четырехкратное «тумммм») с постепенно уменьшающимися «м» (затихающий звук маятника).

(164). «Она удалялась в сторону неба…»

Авт. маш. Следом набросок:

Там человек телосвалился.

Там человек телоразбился.

Там человек телолишился.

Ниже «дул ветер из морга…» (см. примеч. к № 113) и ранн. ред. № 111.

(169–174). 〈〈Запись бесед〉〉

ПЛА, с. 368–371 (фрагменты). Недат. авт. маш. без загл.

Варианты.

— пытаясь исполнить то, чего не может быть. // ~ пытаясь исполнить то,

чего [нету].

После Где нищий пейзаж осени ~ чтобы вкусить неба:

[но нищ, увы, хвалы оброк,

где гениальности урок]

После Свистнув реки по имени, ~ чтобы вкусить неба:

[Там переменчивый пейзаж

таит под листьями ужа

и кто-то видя это утро

себя с берёзой перепутал.]

Вот стрекоза звуколетит. //

[Вот ворвань для пучин ума — вера.

Вот чаша — она из музыки.

Вот человек — и он из нас.

Всё — сгущение музыки.]

Вот стрекоза звуколетит.

собой купала водоём. // [качала круглый] водоём.

Они явились, смерды сами ~ неслись без цели и дороги. — Ср. № 29.

Всадники джаза. ~ Кунстман. — Роман Шаевич Кунсман (1941–2002) — джазовый саксофонист и флейтист, руководитель одного из первых квартетов современного джаза в Ленинграде. ЛА посещал концерты с его участием и очень высоко ценил его игру — см. записанную РП в дневник беседу с АА (2 января 1969 г.), в которой ЛА говорит: «Помнишь, 29 апреля 〈1968 г.〉 мы ходили на Кунсмана. Записано. Вера в Бога — это дар, как талант».

Я вышел на снег и обмер ~ И улыбнулся улыбкой внутри другой. — Этими

ст. заканчивается предпоследняя страница маш.; след. страница начинается вар. (сознательный повтор?): «И улыбнулся улыбкой внутри другой ~ мастерская по ремонту цветов».

Дыханье озвучив свирелью ~ в них видит белого коня. — См. № 39 и примеч.

И больно ли бутону, когда он открывается? — Ср.: «Вот боль распускающегося бутона» (№ 113); см. ниже: «Когда наступает утро, тогда наступает утро».

Сонет («Есть между всем молчание. Одно…»). — См. № 110.

(173). Трактат № 1

Недат. маш.

(257). Хокку

Авт. маш. 1966 (?) года. Загл. и дата: «1960» вписаны от руки.

6: усадьба, особняк, [бидон],

15: Возивш[ейся в] цветк[е] пчела[148]

(266). «Вдоль ветряной воды туманной…»

Авт. маш. с датой от руки: 〈19〉62. На об. листа № 56 (окончание), 257 и 20 (начало).

6–8 — один стих

после 20: [И, если разобраться,

вокруг нас тишина, и мы плаваем в ней, как труп

в формалиновой ванне.]

после 22: [подобная отражению в зеркале.]

Мучительно приближаться. — См. № 285, 294 и примеч.

Перечень иллюстраций

2 с. обложки Л. Аронзон. Середина 1960-х годов

С. 4

Леонид Аронзон. Автопортрет. Холст, масло. 1966

С. 87

«Бабочки». Автограф с коллажем. 1965

С. 99

«Лебедь». Автограф (блокнот 8). 1966

С. 105

«когда ужаленный пчелою…». Факсимиле первой публикации

С. 177

«Когда наступает утро — тогда наступает утро…». Первая страница автографа (ранний вариант)

С. 183

«Пустой сонет». Автограф (Сонеты, л. 7)

С. 185

«Вокруг лежащая природа…». Автограф с «размывками»

С. 195

«Вода течёт, а кирха неподвижна…». Автограф с рисунком

С. 198 и 199

«Несчастно как-то в Петербурге…». Автографы с рисунками

С. 205

«Здесь ли я? Но Бог мой рядом…». Автограф

С. 220

«AVE. Зимний урожай 1969 года». Л. 1 (титул)

С. 222

«AVE. Зимний урожай 1969 года». Л. 2 (второй титул)

С. 234

«Запись бесед». Титульный лист (блокнот 4, л. 9)

С. 404

Л. Аронзон. Портрет Леонида Ентина. Холст, масло. 1966

Вклейка

«AVE. Зимний урожай 1969 года». Листы 3–18

Примечания

1

См.: Авалиани Д. О Леониде Аронзоне // Новое литературное обозрение. № 14. 1996. С. 252–253; [Альтварг Н.]. «Здесь я царствую, здесь я один»: Поэзия Леонида Аронзона // Время и мы. № 5. 1976, март. С. 94; Альтшулер А. Комментарии внутри стихов // Митин журнал. № 26. 1989. С. 278–290; Альтшулер А. Заметки о творчестве Л. Аронзона // Митин журнал. № 27. 1989. С. 267–281; Андреева В. В «малом круге» поэзии // Аполлонъ-77. Paris, 1977. С. 95–96; Андреева В. Сброшенный с неба // Аронзон Л.;Смерть бабочки. С параллельными переводами на английский язык Ричарда Маккейна / [Сост. В. Андреева и А. Ровнер]. [М..]: Gnosis Press & Diamond Press, [1998]. С. 11; Казарновский П., Кукуй И. «В рай допущенный заочно…»: К 65-летию Леонида Аронзона // Топос. Литературно-философский журнал. 11 марта 2004. (http://www.topos.ru/article/2133); Кривулин В. Леонид Аронзон — соперник Иосифа Бродского // Кривулин В. Охота на Мамонта. СПб., 1998. С. 152–158. Кузьминский К. Аронзон. Аронзон-2. Аронзон-3 // Кузьминский К., Ковалев Г. [сост.]. У Голубой Лагуны: Антология новейшей русской поэзии. Ньютонвилл, Мэсс., 1983. Т. 4А. С. 77–82; Кулаков В. В рай допущенный заочно // Кулаков В. Поэзия как факт. М., 1999. С. 198–204; Миллер Л. «А жизнь всё тычется в азы» // Вестник. № 6 (343), 17 марта 2004 (http://www.vestnik.com/issues/2004/0317/win/miller.htm); Никитин В. Леонид Аронзон: Поэзия транса и прыжок в трансцендентное (наброски к статье) // Часы. № 58. 1985. С. 223–230; Памяти Леонида Аронзона: 1939–1970–1985 / Сост. А. Степанов и Вл. Эрль. Л., 1985, октябрь. (Литературное приложение к журналу «Часы»); Р. Топчиев. Леонид Аронзон: Память о рае. Выступление на вечере памяти поэта 18 окт. 1980 г. — Не издано; Шварц Е. Статья об Аронзоне в одном действии // Шварц Е. Видимая сторона жизни. СПб., 2003. С. 227–232; Шубинский В. Леонид Аронзон // История ленинградской неподцензурной литературы: 1950–1980-е годы. СПб., 2000. С. 85–92; Эрль Вл. Несколько слов о Леониде Аронзоне (1939–1970) // Вестник новой литературы. № 3. Л., 1991. С. 214–226.

2

Подробную информацию о публикациях произведений поэта см. в подготовленной Вл. Эрлем библиографии Аронзона на сайте А. Степанова (http://www.alestep.narod.ru/guests/bibliograf.htm).

3

См. стихотворение «Кран» (т. 2, с. 128 наст. изд.).

4

В прояснении деталей биографии Аронзона ценнейшую помощь оказали воспоминания его брата, Виталия Львовича Аронзона, а также друзей поэта А. Альтшулера, Л. Хайкиной и Ю. Шмерлинга, которым составители выражают сердечную благодарность.

5

Исаак Ефимович (Исаак Хаимович) Геллер (1905–1980) — физик-теоретик, преподаватель Ленинградского университета. В 1930-е годы репрессирован, отбывал срок в Воркуте. На его даче в Барвихе под Москвой Леонид отдыхал в начале 1960-х (см. стихотворение «В лесничестве барских прудов…»).

Михаил Ефимович (Моисей Хаимович) Геллер (1904–2001) — геодезист, перед войной аспирант Института теоретической астрономии Академии Наук СССР. Во время войны попал в окружение и немецкий плен. Бежал, воевал в составе партизанского отряда в лесах под Лугой. 8 августа 1945 года приговорен по статье 58–1б УК РСФСР («Измена Родине») к 10 годам лагерей и 5 годам поражения в правах. Освобожден в 1954 году, возвращается к семье в Ленинград, проживает на 2-й Советской. Реабилитирован в 1959 году. Возможно, беседы с дядей послужили позднее для племянника толчком к созданию текста «Ночью пришло письмо от дяди…».

6

167-ю среднюю школу Виталий закончил в 1953 году, Леонид — в 1957-м.

7

Не опубл. О принципах отбора текстов для настоящего издания см.т. 1, с. 407–409. Образцы раннего творчества Аронзона представлены в сб.: «Фантазии на тему тоски»: первый сборник Леонида Аронзона / Публ. И. Кукуя. — Париж, 2005.

8

Кузьминский К. Аронзон… С. 79.

9

Шварц Е. От составителя // Аронзон Л. Избранное. СПб., 1994. С. 97.

10

См.: Самиздат Ленинграда. 1950-е –1980-е. Литературная энциклопедия. М., 2003. С. 395–396.

11

См.: Авалиани Д. О Леониде Аронзоне; Кривулин В. Леонид Аронзон — соперник Иосифа Бродского; Шубинский В. Леонид Аронзон; и др. См. также статью А. Степанова в наст. изд.

12

〈Послание〉 Дионисия Ареопагита, епископа Афинского, к Тимофею, епископу Ефесскому, «О мистическом богословии» // Дионисий Ареопагит. О Божественных именах. О мистическом богословии. СПб., 1995. С. 357.

13

См. неоконченный сценарий документального фильма «Первая граница. Кожа»: «Есть мир, который — вне нас. Есть мир, который — в нас. И есть граница этих двух миров — кожа».

14

Характерным представляется разнонаправленность движения персонажей в «Холмах» Бродского («…В тот вечер они спускались по разным склонам холма») и в «Утре» Аронзона («Каждый лёгок и мал, кто взошёл на вершину холма»).

15

Подробнее об участии Аронзона в экспедиции см.: Кузьминский К. Аронзон… С. 77–78.

16

Отсюда «охтинские» реалии у Аронзона в 1963–1964 годы (см. стихотворения «Есть в осени присутствие зеркал…» и «Охта»).

17

До 1964 года — Пролетарский, с 1964 по 1991 год — переулок Марии Ульяновой.

18

Аронзон В. Далеко и близко // Reflect… Куадусешщт [Reflection]. Chicago, 2004. № 17 (24). С. 114 (сетевая версия: http://polutona.ru/?show=reflect&number=17&id=104).

19

Подробную летопись событий того времени см.: Самиздат Ленинграда. С. 471–534.

20

Вечерний Ленинград, 29.11.1963.

21

О поэтах Малой Садовой см.: Гайворонский А. Сладкая музыка вечных стихов. Малая Садовая: Воспоминания. Стихотворения. СПб., 2004; Савицкий С.; Хеленукты в театре повседневности. Ленинград. Вторая половина 60-х годов // Новое литературное обозрение. № 30 (1998. № 2). С. 210–259; Самиздат Ленинграда. С. 424–425; и др.

22

См.: Самиздат Ленинграда. С. 467–468.

23

Вадим Яковлевич Бытенский (род. 1939) — знакомый Аронзона со школьных лет, автор книги воспоминаний (с несколькими упоминаниями Аронзона) «Путешествие из Петербурга» (М., 2000).

24

См. т. 2, с. 190–199 наст. изд.

25

Приводим свидетельство К. Кузьминского: «…Евгений Михнов-Войтенко. Этот мой друг, мучитель и монстр, зачитывал меня до посинения — одним Аронзоном, из переплетённых в холст его книжечек. Рисовал работы, посвященные ему. Выставлялся если — то только у Ритки, на Воинова — в аккурат напротив Большого дома! Мои стихи, будучи другом, он и слушать не желал. Но однажды расколол я его. „А Лёня, говорю, тебе стихи читал?“ — „Не, говорит, боялся“. Значит, нужно было умереть, чтобы дойти до Михнова. 〈…〉 Алик Альтшулер. Этого я встречал уже у Михнова только. Напоминал он мне жертву Освенцима, как и Саша Шевелёв (но у того ещё была печать Каина на лбу, треугольником белым, шрам). Алик Альтшулер за 10 с ним встреч — и двух слов со мной не проронил. Не знаю, может, он говорил с Михновым. Хотя с пьяным Михновым — какой разговор? Какой-то бледный, тихий, заморенный — молчит и молчит. Ну зато я не молчал. И он тоже безумно любил Аронзона. А Аронзон — всех их» (Кузьминский К. Аронзон… С. 82).

26

«Мы забрели, прогуливаясь, в Дом писателя и застали там следующую сцену: сгрудившись вокруг заставленного чашечками из-под кофе стола, группа молодых поэтов, подняв к потолку горящие глаза, хором читала: „Свеча горела на столе, Свеча горела…“ Чувствовалось, что они предаются этому не первый раз. Аронзон скривился и выскочил за дверь. Там он долго бился в корчах — топал ногами, плевался, хохотал…» (Эрль Вл. Несколько слов о Леониде Аронзоне. С. 216–217).

27

В 1991 году улице возвращено историческое название — Шпалерная.

28

Заголовок «Стенарии» мы находим на обложке одной из папок для бумаг.

29

См.: «Условия страны лишали меня оплаты за то, чем я удовлетворял свою потребность трудиться, и вынуждали заниматься промыслом, который был мне отвратителен» («Сегодня был такой день…»).

30

См. отражение этих событий в примыкающем к «Школьной антологии» стихотворении И. Бродского «Здесь жил Швейгольц…»; Швейгольц послужил одним из прототипов Шведова, героя повести Б. Иванова «Подонок» (1968).

31

Считаем нужным привести мнение Анри Волохонского, записанное по нашей просьбе:

Миф о поэте

Поэт в России — создание чрезвычайное. При жизни он, разумеется, гениален, дружит с цветами и ангелами и при этом скорбит. Смерть же поэта должна быть трагическая. Таким и был Леонид Аронзон в глазах его ближайшего окружения.

Эта картина не вызывает возражений с моей стороны за исключением одной малой подробности. Я не думаю, что его жизнь была прервана самоубийством. Выстрелить себе дробью в печень — что может быть нелепее? Нет, то была неосторожность, ее правильно было бы назвать «несчастный случай». Разумеется, такое предположение портит картину, которую рисуют близкие. Но мне дорог не портрет Леонида, выписанный по правилам местной мифологии, для меня важнее его истинная судьба.

В последний раз мы встретились в Петербурге на улице, недалеко от Владимирского собора летом 1970 года. Это было незадолго до его отъезда в Среднюю Азию. Поговорили, посидели на скамейке. Лицо Леонида странно светилось, а когда солнце скрылось за тучами, вдруг засияла его золотая борода и над ней голубые глаза, почему-то огромные. Ничего значительного мы тогда, естественно, друг другу не сказали.

17.07.1997

32

См.с. 217 и 218 наст. изд.

33

Имя Е. Шварц, проживавшей в СССР, в книге во избежание неприятностей не было указано.

34

Статья является сокращенной и переработанной для наст. изд. работой, опубликованной в 1985 году в сборнике «Памяти Леонида Аронзона», с. 8–97.

35

Спустя три десятилетия один из современников поэта вспоминал: «Сейчас многим кажется, будто в 1960–1970-е годы у Иосифа Бродского не было достойных соперников. На самом деле в Ленинграде той поры существовало несколько центров притяжения поклонников поэзии, и круг „бродскианцев“ не был самым влиятельным, а лидерство будущего нобелевского лауреата не без успеха оспаривалось несколькими поэтами, принадлежавшими к тому же литературному поколению и воспитанными в той же ситуации противостояния официальной советской культуре, что и Иосиф Бродский. Пожалуй, наиболее радикальной альтернативой „ахматовским сиротам“ был Леонид Аронзон. Его считали бесспорно гениальным, его ненавидели, перед ним преклонялись». (Кривулин В. Леонид Аронзон — соперник Иосифа Бродского. С. 152–153).

36

Можно сказать, что до середины 1960-х годов кругом общения во многом определялись и эстетические пристрастия Аронзона: в годы учебы он знакомится с поэтами Александром Альтшулером (ставшим его ближайшим другом), Иосифом Бродским, Анри Волохонским, Леонидом Ентиным, Анатолием Найманом, Евгением Рейном, Алексеем Хвостенко, прозаиком Владимиром Швейгольцем. Позднее Аронзон сближается с Андреем Гайворонским, Виктором Кривулиным, Дмитрием Макриновым, Александром Мироновым, Виктором Ширали, Владимиром Эрлем; возникает дружба с художником Евгением Михновым-Войтенко. Многие из названных имен вынесены в посвящения стихов Аронзона, упоминаются в его записных книжках (см. примеч. 4) и дневниках Риты Пуришинской.

37

По меньшей мере с 1964 года Аронзон ведет записные книжки, являющиеся своеобразным творческим дневником поэта (их перечень см.: т. 2, с. 293 наст. изд.). В настоящее время записные книжки готовятся к публикации. Примеч. сост.

38

См. стихотворения «Поле снега. Солнцеснег…», «Вода в садах, сады — в воде…», «Проснулся я: ещё не умер…», пьесу «Действующие лица» и др. Пушкинские аллюзии очевидны в строках «Есть лёгкий дар, как будто во второй счастливый раз он повторяет опыт» («Сонет душе и трупу Н. Заболоцкого») или в строке «Случалось, Феб промчится мимо нас» (магистрал неоконченного венка сонетов «Календарь августа»). Ср. также образ «пчела, в поля летящая за данью» в стихотворении Аронзона «Я и природу разлюбил…» с пушкинским «пчела за данью полевой».

39

См.: Эрль Вл. Несколько слов о Леониде Аронзоне. С. 214–226.

40

См. также зап. кн. № 6 (1967 год): «Пушкин влиял на Державина, Ломоносова и пр.».

41

Ср.: «Однако, — сказал дядя, — если Бог явит себя, то я не знал большего счастья, чем любить его, потому что здесь не угадаешь, что реальность, что фантазия» («Ночью пришло письмо от дяди…»).

42

См.: Альтшулер А. Заметки и записи об Аронзоне; Андреева В. В «малом круге» поэзии; Топчиев Р. Леонид Аронзон: Память о рае; Шварц Е. Статья об Аронзоне в одном действии; Эрль Вл. Несколько слов о Леониде Аронзоне, и др.

43

Эрль Вл. Несколько слов о Леониде Аронзоне. С. 222.

44

Вечер памяти Леонида Аронзона: К пятилетию со дня смерти. 18 окт. 1975. [Стенограмма] // Журнал 37. № 12. Л., 1977. С. 43–45.

45

Вечер памяти Леонида Аронзона. С. 49.

46

Например: «Всюду голая Юнона» («Хорошо гулять по небу…»); «где дева, ждущая греха, лежит натурщицей стиха» («Вступление к поэме „Лебедь“»); «с до ломоты набухнувших яичек перевожу я Данте без труда» («Развратом развращён, кишечником страдая…») и мн. др.

47

Причем каждая из строчек означенных стихотворений по сути названа «нотой», ибо несколько «возвратно-семеричных» текстов, помещенных на одной странице, объединены общей «подрисуночной» подписью: «сидят ламы играют гаммы».

48

Шварц Е. Статья об Аронзоне в одном действии. С. 230.

49

У ЛА — «Черемаха» (примеч. сост.).

50

Вероятно, опечатка — надо «звоном» (примеч. сост.).

51

Первоначально эта строфа была предпоследней (примеч. сост.).

52

Вместо зачеркнутых строк начато: меня (примеч. сост.).

53

плохое перечислен〈ие〉 (Здесь и ниже пометы ЛА на полях)

54

плохо

55

неважно

56

повтор не нужн〈ый?〉

57

плохо

58

плохо, перебор

59

ужасно!

60

Вписано на полях вместо зачеркнутого «Губ южнее таитянок» (примеч. сост.).

61

В отдельных случаях первой названы одновременно две (и даже три!) публикации. Так, некоторые машинописные (самиздатские) издания сохранились лишь в единичных экземплярах; «официальные» издания появлялись практически одновременно, и установить их приоритет не представляется возможным.

62

Описка (вм. Вытегры)?

63

«вслух читая книжки» дописано от руки.

64

На обороте листа запись: «Шмель».

65

В маг. (1967?): «свободен был я и спокоен».

66

То же в маг.

67

Новый вариант строки записан в записной книжке № 5, л. 6 (сентябрь 1967).

68

Вариант: как фосфор вспыхнувший, сгорел.

69

О выписках из Блока см. примеч. к № 49 и 114.

70

В 1966 году в московском издательстве «Художественная литература» вышла книга И. А. Кашкина «Эрнест Хемингуэй». О влиянии Хемингуэя на творчество ЛА см.: Кукуй И. «Мне нужен только талант»: заметки о ранней прозе Л. Аронзона // Ранняя проза Леонида Аронзона. Париж, 2006.

71

Возможно, исправлено на «На мне была слеза», но точному прочтению не поддается (поверх правки — клякса туши).

72

Sic! Строка представляет собой вольный парафраз первой строки ст-ния А. Блока «О доблестях, о подвигах, о славе…».

73

Не дописано.

74

На этом текст обрывается.

75

Десницу укрепив кнутом. — Ср.: «Десницу палкой удлинив» (№ 58); «но, укрепив опорою десницу, уехал я, сонет не дописав» (№ 71). Ср. также: «стоял профессор Л-ский, опираясь на указательный палец» (№ 290).

76

В последнем (сент. 1970) списке ст-ний значится как «Видение Аронзона (начало поэмы)».

77

Слово подчеркнуто.

78

Строфа помечена справа на полях вертикальной волнистой линией (возможно, потому, что была использована в ст-нии «Нас всех по пальцам перечесть…», № 121).

79

Было: «я нёс [огонь, что трепетал от ветра]».

80

Выше приписано пояснение: «эти — Начало поэмы».

81

Строка заключена в скобки, под ней вариант: «и всё в печали — нет уже которой».

82

В левом верхнем углу дарственная надпись тушью: 〈Sic!〉 My dear the friend it is the present L. Ar.

83

СБ, с. 124. Маш. На этом же листе ст-ние для детей «У Мышки вспотели подмышки…». Датируется по вар. на об. ст-ний «Вспыхнул жук, самосожженьем..» (№ 100) и «Под листвой густого лета…» (см. примеч. к № 169).

84

Варианты. 3–4: Сказала Фауна, свисая с древа: — Хочу шииипнуть теб〈е〉, о Ева, После 9: И на ковёр пленэра лето они легли его смотреть. Пикник вдвоём, а змея треть

85

См. № 327.

86

Исправлено из: обе [скрылись].

87

Это ст-ние ЛА цитирует в «Моём дневнике» (№ 295).

88

ПЛА, с. 365. Маш. на одном листе со ст-нием «Она удалялась в сторону неба…» (см. примеч. к № 164, ДРиВ).

89

Над этой строкой зачеркнутое «[Ты победил]».

90

Второй сонет снизу «вверх ногами».

91

В СССР был очень популярен польский журнал для женщин «Uroda» («Красота»).

92

Ср.: «Как прекрасны были вы с розой вместо головы!» (№ 122, 4).

93

Печ. впервые. Отдельный лист, автограф. На этом же листе «побед нет…» и «повсюду буду…» (см. примеч. к № 152, ДРиВ) и приписка по диагонали листа: «Сон приведён в исполнение». Наброски первой строфы на одном листе с маш. текстом сонета № 128 с вар. ст. 1: «Бутон прекрасный — голова».

94

Над строкой исправление: «мертвецки мёртв».

95

Текст вписан в изображающий жука рисунок.

96

Автограф помещен в рисунок, изображающий интерьер комнаты с висящей над диваном картиной (текст вклеен в раму картины). Ныне местонахождение рисунка неизвестно.

97

Машинописное издание.

98

Зачеркнутое слово автором восстановлено.

99

На л. 61 об. и 64 об. — только первые две строки.

100

Строка вписана вместо [десницы Шивы пригубя!]

101

Четыре вступительные «О,» вписаны.

102

Повторяется предыдущая строфа.

103

Исправлено зеленым карандашом. Было: «[Теперь] она летит на мне,»

104

Исправлено зеленым карандашом. Было: «[Свечою небо] освеща[я].»

105

Строка записана на полях справа, первоначальный вариант «Довольно тихо в тишине» не зачеркнут.

106

Исправлено. Было «[уже]».

107

См. № 64 и примеч.

108

См. № 64 и примеч.

109

В СБ фрагменты книги напечатаны вперемежку с фрагментами «Размышлений от десятой ночи сентября» (№ 300) и как произведения вне книги.

110

Исправлено из: [мне] прекрасно [не на шутку.]

111

Части IV–VI обозначены соответственно как III–V.

112

Начало оторвано.

113

На этом же листе, ниже — вариант: И стоит мне окликнуть их, — как псы за мной змеятся реки

114

ЛА читал роман в рус. переводе И. Бернштейна — М.: Географгиз, 1961.

115

СБ, с. 14, 17, 20.

116

См. воспоминания К. Кузьминского, в 1960 году работавшего с ЛА в одной геологической партии: «Стихи он мне свои читал в Невере 〈…〉, но меня тогда акмеизм не интересовал. Да и Лёня был постарше, года на два. Бродского я тогда больше ценил. Но кто из них на кого влиял — мне до сих пор непонятно» (УГЛ, с. 78).

117

Верх листа с посв. отогнут (аналогично в № 190). О Ю. Сорокине (1938–1999) см. вступ. статью.

118

Исправлено из: «из [ветрами окутанного света]».

119

Машинописное издание.

120

Верх листа с посв. отогнут (так же, как в № 185).

121

Исправлено от руки.

122

Ср. № 215.

123

В «1961» (АЗ) ст. 20 остался в первоначальном чтении.

124

Ст. 18–20 перечеркнуты.

125

На полях помета: «Не надо».

126

Пока я здесь, пока я в темноте.

127

Синёво — посёлок в Ленинградской области, южнее Приозерска.

128

На полях пометка для машинистки: «Два экземпляра»; под ст-нием повторено исправление: «на звезду свою гадая».

129

Далее оторвано.

130

Далее оторвано. Прочитывается первая буква следующей строки: 〈Т ……… 〉.

131

Далее оторвано. Предлог «на» (в начале ст. 7) читается предположительно.

132

Первый вариант (одна строка): научи меня горести слов,

133

Первоначально: как фосфор, вспыхнул и сгорел

134

На полях записана предполагаемая рифма ст. 5: «ширма».

135

Сохранилась позднейшая (посмертная) копия маш. на двух листах; на л. 2 окончание № 242 и № 261 и 262. — Возможно, подборка является продолжением «Невтиснутого» (№ 231–234).

136

Исправление отмечено на полях знаком вопроса.

137

Строфа помечена на полях: «Не надо».

138

Первоначально: после [по кругу], мягко ступая, [бродит]

139

Исправлено из: В [тот]час,

140

Первоначально: из своих убежищ выходят шакалы, [тоскливо лая,]

141

К слову «Петербурга» сделана автоцензурная сноска: «Ленинграда».

142

См. примеч. к № 278.

143

Печатается впервые. Этот вариант АА считал основным текстом.

144

Слово вписано.

145

На полях вариант: Нагар.

146

После варианта ст. 9–10: экс-секс-чемпион.

147

Последний вариант записан после ст. 11–13.

148

К исправленному варианту помета на полях: «(Всё правильно)».

Content

Леонид Аронзон
Собрание произведений
Том I
Издание 3-е

Вместо предисловия

«Живое всё одену словом» Заметки о поэтике Леонида Аронзона

~

Стихотворения 1964–1970

(венок сонетов)

AVE Зимний урожай 1969 года

Запись бесед

Стихотворения 1956–1963

Другие редакции и варианты

(22)

(26). Подражание

(29)

(29)

(40). Лебедь

(46). Утро

(53). Мастер

(54). Зоосад

(58). Сельская драма

(67–68)

(75)

(85)

(101–102). А. Б. Альтшулеру

(109)

(115)

(116–117)

(123)

(141)

(148–149)

(152)

(155–157). 〈Из Бальмонта〉

(164)

(169–174). 〈Запись бесед (первая редакция)〉

(173)

(257). Хокку

(266)

Примечания От составителей

Список сокращений

Комментарии

Стихотворения, 1964–1970

AVE Зимний урожай 1969 года

Запись бесед

Стихотворения, 1956–1963

Другие редакции и варианты

Перечень иллюстраций

Примечания